Владимир Першанин

Бронекатера Сталинграда. Волга в огне

Глава 1

Ночные переправы

Небольшой буксир, напрягая все свои лошадиные силы, с усилием сдвинул огромную по сравнению с ним деревянную баржу, набитую красноармейцами. Возле причала царила суета: подходил для погрузки пароход, толкались мелкие сейнеры и мотоботы.

Бронекатер «Верный», уже загруженный людьми, на малом ходу выбрался из причального столпотворения, но не торопился развивать ход. Ему предстояло сопровождать баржу, «прикрывать ее», как выразился полковой комиссар, который вместе с флотскими начальниками распоряжался на левобережной пристани поселка Красная Слобода, напротив Сталинграда.

Сентябрьская ночь была безлунной и безветренной, но тихой назвать ее было нельзя. Из продолжавшего гореть во многих местах города били немецкие орудия, установленные на склонах высот, спускавшихся к Волге. Далекие вспышки сверкали непрерывно, поодиночке и залпами. Снаряды, с жутким на излете воем, проносились над бронекатером, и спустя секунды раздавался очередной взрыв.

Сюда, откуда начиналась переправа, немцы не сыпали мелочовку. Чаще всего прилетали 105-миллиметровые снаряды. Весившие около пуда, они поднимали высокие столбы воды и песка, а когда попадали в причал или какое-то судно, все вокруг озарялось клубком пламени.

Тяжелые шестидюймовые и 173-миллиметровые орудия вели более редкий огонь, но их фугасы и осколочные снаряды рвались с оглушительным грохотом, который не спутаешь с другим калибром. Попадая в причалы, они разносили в щепки массивные дубовые бревна и плахи, а из воды выкидывали вверх огромные бугорчатые фонтаны, где смешивались песок, ил, густая мутная жижа и всевозможные обломки со дна.

Для деревянных судов, даже большого водоизмещения, эти снаряды были смертельно опасны. Они порой разламывали баржу или пароход, и те тонули за считаные минуты. Но активность немецких артиллеристов сдерживали наши тяжелые батареи, ведущие огонь из пойменного леса на левом берегу.

Очередной фонтан поднялся метрах в семидесяти. Командир бронекатера «Верный» мичман Николай Морозов наблюдал из рубки, как буксир выводит баржу, умело действуя парой тросов.

«Верный», как и его собратья, хоть и назывался бронекатером, но броня на нем была противопульная, и любой снаряд, который посылали сюда немцы, мог при удачном попадании вывести небольшой корабль из строя. Главная защита бронекатера – быстрота и маневренность. А сейчас, загруженный красноармейцами и боеприпасами, уменьшив ход до минимума, он топтался на месте, превращаясь в мишень.

Защитить от массированного артиллерийского огня баржу, которая шла со скоростью четыре узла (около восьми километров в час), «Верный» с его двумя 76-миллиметровыми горными пушками, установленными в башнях легких танков, все равно бы не смог. Открывать огонь по дальним ночным целям бессмысленно, только выдашь катер вспышками и вызовешь огонь на себя.

Снова грохнуло неподалеку. По броне рубки звякнули осколки, калибр вражеского снаряда был не слишком велик. Впереди взлетела и повисла на парашюте осветительная ракета. Такие ракеты фрицы запускали из минометов. Кроме того, над Волгой медленно кружил самолет-разведчик «Фокке-Вульф-189», прозванный за двойной фюзеляж «рамой».

Самолет сбрасывал «фонари», довольно яркие ракеты, тоже на парашютах. Они медленно опускались, раскачиваясь на ветру, освещая реку призрачным неживым светом, и позволяли немецким артиллеристам вести прицельный огонь. По «раме» иногда били зенитки, но достать не могли – самолет находился слишком высоко и был хорошо бронирован.

Это была первая ночная переправа, в которой участвовал «Верный». В трюм, кубрик, на палубу загрузили сто сорок бойцов с вооружением, вещмешками, ящиками патронов. Катер заметно осел, груз был велик. Спасибо, что удалось отбрыкаться еще от одного взвода.

– Перевернемся к черту, – наотрез отказался продолжать погрузку Морозов. – Ватерлиния уже под водой.

Он рассчитывал на более-менее приличной скорости преодолеть эти два километра, но полковой комиссар навязал еще и сопровождение. Проявил заботу о барже, где толпились человек семьсот красноармейцев и стояло штук шесть противотанковых «сорокапяток». Да разве можно в этот гроб столько людей напихивать! Для деревянной баржи с ее черепашьей скоростью дойти до правого берега будет большой проблемой.

Но комиссар с четырьмя шпалами, молодой для своей высокой должности, мало что понимал во флотских делах. Переправа с наступлением ночи шла сплошным потоком. 62-я армия генерала Василия Чуйкова, вцепившись в кромку берега, держала оборону на фронте протяженностью более двадцати километров.

Потери оборонявшихся были огромными, требовалось постоянное пополнение людьми, подвоз боеприпасов, продовольствия, медикаментов, множество других вещей, без которых армия не может воевать. А под высоким правым берегом ждали ночи раненые, которых предстояло вывозить на левый берег.

Старшина второй статьи Костя Ступников командовал спаренной зенитной установкой крупнокалиберных пулеметов ДШК. Несмотря на запрет, он открыл люк и наблюдал за происходящим. Вражеские самолеты в районе причалов пока не появлялись – опасались огня зенитных батарей. Возможно, и не было большой необходимости – дальнобойная артиллерия с холмов вела непрерывный плотный огонь. Ночные бомбардировщики действовали ближе к правому берегу и над линией обороны.

На нижнем сиденье пулеметной башни, где почти все пространство занимал поворотный механизм пулеметов и запасные коробки с патронами с лентами, сидел второй номер установки, Федор Агеев. Он тоже старался протиснуться наверх – сидеть в тесном закутке и ждать каждую минуту очередного взрыва было тяжко.

Но места в башне для двоих не хватало, и Федя сумел лишь высунуть голову. Картина ночной переправы, столбы взрывов и мертвенно-бледный свет ракет вызывали страх и желание бежать подальше отсюда.

Суда шли без единого огня, виднелись лишь плоские тени. Когда вспыхивала очередная ракета, угадывался тип корабля. Впрочем, кораблей, особенно боевых, было мало. Грузы перевозили гражданские суда, чаще буксиры с баржами, сейнеры, катера, реже – небольшие пароходы. Мимо «Верного» прошла четырехвесельная смоленая лодка, загруженная ящиками и мешками. Двое моряков равномерно опускали и поднимали массивные весла, третий сидел на руле.

– Федя, ты глянь, – удивился Костя. – Даже наш буксир с баржей обогнали. Шуруют, как на моторе.

– Жить захочешь, тоже так попрешь.

Моряки на веслах, словно по команде, сгибали и разгибали туловища, мощными толчками разгоняя перегруженную лодку. По сторонам они не смотрели.

Снаряды падали довольно густо, но капитан буксира умело работал сдвоенным тросом, по-морскому, «брагой». Нехитрое приспособление в опытных руках помогало четко вести огромную баржу, уходя от песчаных кос, и одновременно маневрировать, опережая прицел вражеских артиллеристов.

На стрежне капитан ослабил тросы, и течение, мгновенно подхватив баржу, понесло вниз. Тяжелый снаряд, который был направлен по курсу массивного неуклюжего судна, взорвался выше по течению. Фонтан воды окатил баржу. Пучок крупных осколков выбил верхний край борта, расщепил и продырявил несколько досок.

Капитан буксира перехитрил врага, хотя наверняка осколки кого-то убили и ранили. Но основная масса красноармейцев продолжала стоять, цепляясь друг за друга и переборные стойки. При матовом свете очередной ракеты Ступников разглядел сотни колышущихся касок, пилоток и светлые пятна лиц под ними. В одном месте торчало десятка три длинных стволов противотанковых ружей. Из-за большой скученности расчеты держали свои двухметровые ружья в руках.

На носу баржи размещалась батарея легких «сорокапяток», принайтованных к палубе. Их расчеты лежали или сидели, тесно прижавшись друг к другу. Если бы снаряд угодил в баржу, то погибли бы многие.

– Мясорубка бы получилась, – машинально проговорил Ступников. – Молодец капитан.

Еще один тяжелый снаряд, безнадежно упуская цель, поднял фонтан воды далеко от баржи, ближе к бронекатеру. На этот раз осколки не звякали, как в первый раз, а врубились в корпус и башни, как мощное зубило.

Вскрикнул и с шумом провалился вниз Федя Агеев, а Костя ощутил всем телом удар в башню. Катер швырнуло на волне, завалило на бок, но устойчивый кораблик снова встал на свое плоское днище, а чей-то голос истошно выкрикивал:

– За борт трое свалились!

– Тонут! Люди тонут!

Красноармейцы на палубе суетливо куда-то бежали. Их остановил боцман Ковальчук и кто-то из моряков:

– Сидеть всем на месте!

Бойца с винтовкой в руке, ошалевшего и рвущегося непонятно куда, отшвырнули назад. Егор Ковальчук, моряк с многолетним опытом, знал, как прекращать панику. Прижав тяжелым ботинком извивающегося парня, матом разогнал еще двух-трех паникеров.

– Никто не тонет. Сидеть смирно, иначе опрокинемся в бога-мать.

– Упали двое, – настойчиво повторял чей-то голос. – Тонут.

– Матросне на нас наплевать! Лишь бы самим уцелеть. Даже круг спасательный не бросили! – надрывался другой голос.

Однако в темной воде никого не было видно. Здесь, на стрежне, живых и мертвых уносило течением мгновенно.

– Заткнись, пока сам за борт не загремел, – оборвал истошный крик боцман.

Старший лейтенант, командир роты, вместе со взводными, тоже не церемонясь, наводили порядок. Где-то в стороне полыхало небольшое судно, его сносило течение. Из пробитой цистерны вытекла солярка и горела, окружая судно широким разливом чадного пламени. Возможно, кто-то успел спрыгнуть и спастись. Но не у каждого хватило решимости прыгать в холодную черную воду, сводящую судорогой мышцы.

Те, кто не рискнул покинуть судно в первые минуты, были обречены сгореть заживо, и помочь пробиться им сквозь огромное, расплывающееся на воде пятно пламени никто бы не смог – сгорел бы сам.

– Господи, – скрипел зубами боцман Ковальчук. – Какие муки люди принимают…

Ближе к правому берегу с высот ударили минометы, полевые и автоматические пушки. Снаряд «семидесятипятки» вскрыл кормовую палубу баржи, взрыв подбросил человеческое тело, обломки досок. Но утопить массивную посудину этому калибру было не под силу, хотя осколки натворили дел. Крики раненых доносились сквозь гул двигателя и взрывы небольших снарядов, густо падавших вокруг.

Когда же берег?! Мичману Морозову, далеко не новичку на войне, ни разу не приходилось попадать под такой плотный огонь. Казалось, что Волга шириной не два, а все двадцать километров. Он стоял рядом с рулевым Михаилом Лысенко и не смог скрыть нервозности, подправляя курс:

– Резко влево. Еще левее!

Николай Морозов побывал в переделках, участвовал в зимнем десанте на Черном море, отбивал у немцев Керчь. Там тоже пришлось туго, но под Сталинградом, пожалуй, достается покрепче.

Мичман имел чутье, доступное не каждому командиру, и вовремя услышал звук падающих мин. Успел среагировать мгновенно – крутой поворот влево спас бронекатер от целой серии взрывов. Теперь правее и замедлить ход. Мина рванула перед носом – Морозов снова перехитрил немецких артиллеристов.

Горящее судно, окруженное кольцом пламени, где кричали от боли и бросались прямо в огонь полусгоревшие люди, настиг тяжелый снаряд. Оно разлетелось от удара фонтаном огненных обломков, взрыв добил еще живых людей, но, по крайней мере, прекратил их страдания. На палубе кто-то перекрестился:

– Отмучались, бедолаги.

– Лучше уж сразу смерть, чем такие страдания испытывать.

Страшное зрелище словно парализовало бойцов, которые сидели и лежали на палубе «Верного». Каждый думал, что им пока везет. А что будет дальше – лучше не загадывать. Но хорошего никто не ждал. Здесь, пожалуй, пострашнее, чем в окопах на переднем крае.

Совсем рядом прошла очередь 37-миллиметровой пушки. Один из снарядов отрикошетил от борта и взорвался над катером. Кого-то ранило мелкими осколками, но люди на палубе продолжали лежать неподвижно. Лишь чертыхались, зажимая раны и надрывая зубами индивидуальные пакеты.

Зато внизу, наглухо запертые в трюме и кубрике, красноармейцы при каждом близком взрыве, ударах осколков о корпус, частью контуженные и почти все оглушенные, барабанили в люки и кричали:

– Выпускай!

– На дно пустить хотите!

– Заткните глотки! – приник к люку боцман. – Уже подходим… сейчас выпустим. Навоюетесь вдоволь.

Обрыв правого берега возник, словно огромная стена. Бронекатер, имевший малую осадку, ткнулся в песок. Выгрузка шла быстро. Кто-то командовал, стоя у трапа, и бойцы торопливо бежали друг за другом.

Те, кто сидел в трюме, ошалевшие от ударов, качки и томительного ожидания, едва вырвавшись на палубу, не выдерживая, прыгали за борт. Ступников, следуя инструкциям, развернул спаренную установку и взял на прицел край обрыва. Ему казалось, что там в любой момент могут показаться враги. Сейчас, когда двигатель работал на малых оборотах, были хорошо слышны вверху на берегу пулеметные очереди и выстрелы метрах в трехстах, а может, и ближе.

Капитан буксира довел баржу до причала. Казалось чудом, что он сумел пройти этот путь с неуклюжей посудиной длиной метров пятьдесят на скорости четыре узла и довести ее почти невредимой, если не считать пролома в верхней части борта и мелких пробоин.

На отмели под обрывом царила такая же суета, как на пристани Красной Слободы, но во всех действиях угадывалась жесткая рука комендантской службы. Красноармейцы на барже, пережившие больше всех страха, хлынули было толпой к широкому трапу, но их сдерживала цепь охраны. Вначале сгрузили «сорокапятки», затем торопливо бежали и строились ближе к обрыву взводы и роты прибывшего на барже полка.

Обстрел не прекращался. На этот раз летели мины. Немцы пускали их наугад, не видя цели под обрывом, но то одна, то другая находила свои жертвы. Одна рванула на мелководье, осыпав «Верный» осколками, другая взорвалась возле трапа у баржи. Перекосила его и сбросила на причал сразу несколько человек.

– Ступников, закрой люк! – стукнул кулаком по башне пробегавший мимо боцман.

Но сидеть и ничего не видеть было страшнее, чем получить случайную мину. Костя промолчал. Он считался уже бывалым моряком, не зря присвоили звание старшины второй статьи и поставили командовать зенитной установкой.

– Молодец все же капитан буксира, – подал голос помощник Федя Агеев. – Такую калошу сумел протащить. Назад, наверное, раненых повезут.

– Наверное, – рассеянно отозвался Костя.

Он продолжал внимательно следить за кромкой обрыва. Непонятный гул заставил его вцепиться в рукоятки и поднять стволы ДШК повыше. Этот звук он слышал уже не раз, но сейчас его глушили взрывы мин, громкие команды на берегу, какая-то шумная возня на палубе.

Крестообразные тени возникли из темноты, они шли бесшумно, а гул словно тянулся следом. И ракеты вспыхивали, как назло, где-то далеко, почти не освещая их участок. Это были самолеты. Но чьи – наши или немецкие? Какие-то секунды Костя колебался. Его подстегнул дружный крик, прокатившийся по берегу:

– Воздух!

– Фрицы летят!

Он нажал на гашетки, и трассы короткой очереди прошли с опозданием, тройка самолетов уходила прочь. Ступников уже разглядел торчавшие из-под корпусов шасси и угадал характерные силуэты «Юнкерсов-87» с изогнутыми, как у чаек, крыльями.

Быстро развернув башню, он пустил вслед длинную очередь. Цель исчезла. Костя, матерясь сквозь зубы, снова открыл огонь и увидел в свете ракеты блеснувший борт одного из «юнкерсов». До него было не так далеко, и Ступников не прекращал огня.

– Что там? Что? – кричал из-под ног помощник. – Я запасные ленты приготовил.

– Щас, – успел пробормотать Ступников, продолжая давить на гашетки.

Где-то поблизости шарахнуло так, что Костя выпустил рукоятки и, отброшенный ударом, стукнулся затылком о металл. Его спасла шапка, которую он надевал вместо каски. Но приложило крепко. Сиденье стояло боком, катер сильно накренился на правый борт, вверху что-то с треском лопнуло, но «Верный» уже выравнивался, шлепнувшись плоским днищем о воду.

В ушах гудело, где-то надсадно завывала сирена, вопили люди. За ногу дергал и пытался вылезти Агеев. Отпихнув его, Костя высунулся из люка. «Юнкерсы» сделали свое дело. Бомба разнесла кормовую часть баржи. Веером, словно десятки разведенных пальцев, торчали толстые доски обшивки. Баржа медленно погружалась в воду. Бойцы, не успевшие высадиться, лезли густой рыже-серой массой к носу, звали на помощь раненые, барахтавшиеся в воде. Причал раскололо другой бомбой, и там что-то чадно горело.

Немецкие минометчики почуяли добычу и сосредоточили огонь сразу целой батареи на том месте, где тонула баржа и карабкались по обломкам причала красноармейцы. Теперь мины находили цели чаще. Рвануло в затопленном трюме, глуша и добивая раненых, еще одна мина взорвалась посреди копошащейся массы, подбрасывая исковерканные тела.

В ответ ударила носовая орудийная башня «Верного». Ствол «трехдюймовки» был задран до предела, и снаряды летели в сторону немецких позиций, проходя над кромкой обрыва, едва ее не задевая. Затем пушка умолкла. На борт грузили раненых, а с левого берега равномерно ухали гаубицы, ведя огонь по вспышкам немецких орудий.

На обратном пути снова шли рядом с буксиром, тоже забитым ранеными.

– Крепко нас трепанули, – обозленно ругался один из красноармейцев, привалившийся к рубке, на которой была установлена пулеметная башня. – Первый снаряд, который борт проломил, человек семь уложил. И не осколками, а в основном обломками досок. И покалечило раза в два больше. Мне повезло: доска, как пропеллер, в трех метрах пролетела – только шлепки да хруст. Одному голову в лепешку сплющило, другим руки, ребра переломало. А у берега вообще думал конец придет. Бомба словно с небес свалилась. На корме раненые в основном оставались и саперы с грузом. Тоже, считай, с полсотни накрылось, не меньше. Меня башкой о борт приложило, думал, конец. Очухался в воде, левая рука в крови, переломана.

Боец говорил быстро и громко, стараясь перекричать гул двигателей.

– Закурить бы. Одной рукой цигарку не свернешь.

– Давай помогу, – откликнулся чей-то голос.

– Махорка подмокла.

– Что ты за солдат, если махру сохранить не можешь! Ладно, поделюсь.

Закурить бойцу дал один из гражданских матросов потопленной баржи. Не спеша объяснил, что сегодня потери так себе. Капитан опытный, умело маневрировал, а если бы врезали из «шестидюймовки» прямиком в цель да на стремнине, то мало бы кто уцелел.

– Как скотину в корыто битком напихали, – не мог отойти от пережитого страха красноармеец. – И плыви под снарядами.

– Плывет говно, – отпарировал матрос. – А посудина у нас крепкая была, царствие ей небесное. Благодари бога и нас, моряков, что туда и обратно прогулялся, а теперь на пару месяцев в госпиталь заляжешь.

– Да уж, залягу, – несмотря на боль в сломанной руке, широко улыбался красноармеец. – Винтовку и патроны сдал, на законном основании лечиться буду. А там, глядишь, вся эта свистопляска уляжется. Сюда во второй раз торопиться не буду.

– В общем, без тебя довоюют, – не слишком дружелюбно поддел его кто-то из матросов.

– Завидуешь, что ли?

– Да пошел ты куда подальше! Насмотрелся я на таких. Будешь со своей рукой носиться до весны да врачам плакаться.

Одинокий снаряд разорвался позади, сверху посыпались осколки. Все примолкли.

– Чего цапаться, – рассудительно заметил один из пожилых раненых с перевязанными руками. – До левого берега еще доплыть надо.

Ступников, чертыхаясь, выбивал раздувшийся патрон, застрявший в казеннике правого ствола. Пострелял неплохо, выпустил почти целиком две коробки по пятьдесят патронов, хотя вряд ли попал в цель. А мог бы, если б на правом берегу не зевнул. Но уж слишком внезапно вынырнули из-за обрыва «юнкерсы», да и непрерывные взрывы мин заглушали все звуки. Вот и зевнул, не среагировал вовремя.

Федя Агеев, выбравшийся на крышу рубки, осмотрел башню, стволы, затем поковырялся ножом и сообщил Ступникову:

– Гля, осколок почти насквозь броню пробил, – и протянул Косте изогнутый кусок металла. – С палец толщиной, аж зазубрины сплющились.

– Дай гляну, – подбросил на ладони увесистый осколок сигнальщик Валентин Нетреба, рослый, белокурый, из бывалых моряков. – Такой может запросто броню продырявить. Повезло тебе, Федька.

– А чего мне? Я внизу сижу, ленты подаю. Осколок прямиком в Костю шел.

– Ну и чего ты радуешься? Товарища бы покалечило или убило, а ты невредимый. Хорошо, да?

– Я не то имел в виду, – сконфузился помощник Ступникова, способный ляпнуть по простоте что надо и что не надо. – Я ж за Костю переживаю.

– Ну-ну. Отдай железяку ему на память, а когда ремонтники придут, не забудь напомнить, чтобы трещину заварили.

Из дверей рубки высунулся мичман Морозов:

– Агеев, ты чего там топчешься? Осмотрел стволы и лезь на место. Ступников, пулеметы в порядке?

– Да вот гильзу раздуло, сейчас выбью. Все нормально, Николай Прокофьевич.

– Длинными очередями не стреляй, – буркнул подошедший боцман. – Не маленький вроде, а засадил в белый свет почти всю ленту.

– Может, в кого и попали, – предположил Агеев.

– Пальцем в задницу. А ты, боец, – сделал он замечание раненому красноармейцу, – в рукав кури, а лучше гаси свою цигарку. Ночью она за два километра видна.

– Щас, докуриваю…

За ночь «Верный» сделал еще пять рейсов. Ночь, казалось, никогда не кончалась. Причаливали, загружали людей, ящики, мешки, вслушивались в звук летящих снарядов, и, наверное, каждый думал, неужели так и застрянут на этих ночных переправах. Сколько тут можно продержаться? Пару ночей… в лучшем случае неделю.

Третий рейс запомнился тем, что снаряд поджег древний остроносый пароход с огромными колесами по бокам. Он шел впереди, пыхтя, как паровоз, шлепая плицами, из высокой трубы снопом летели искры.

– Раскочегарился! – бурчал боцман Ковальчук. – Надо было на левом берегу больше пара нагонять, а он шурует на прямой видимости.

– Нервы, – коротко отозвался мичман Морозов. – Торопится, гонит, а про маскировку не думает.

Наверное, капитан неизвестного парохода хорошо знал и о маскировке, и о том, что надо заранее нагонять пар. Но суда совершали рейсы в такой спешке, под крики и команды многочисленных начальников, что не хватало времени поднять как следует пар или что-то починить, продуть.

– От вас судьба Сталинграда зависит, – высокопарно произнес комиссар с четырьмя «шпалами», когда один из пожилых капитанов попросил отложить один рейс и хотя бы кое-как подлатать поврежденный двигатель. – Утром ремонтироваться будете. Чего ждете? Вперед!

Капитан, сутулясь, пошел к своему судну. С такими людьми, как этот комиссар, говорить по делу бесполезно. Ему наплевать, что двигатель посреди реки заглохнет. Так думал Морозов, наблюдая за погрузкой.

– Все, хватит! Перегруз, – решительно скомандовал мичман. – Отчаливаем. Малый ход!

Их проводил взрыв тяжелого снаряда, разорвавшегося на отмели, где в окопах, за прибрежными тополями, находились саперы, следившие за исправностью причалов. Взлетели куски сломанного посредине дерева, песок, заготовленные для ремонта бревна, человеческое тело.

Ближе к середине реки вспыхнул от зажигательного снаряда пароход. Команда пыталась тушить огонь, но пламя превратило старое деревянное судно в хорошую мишень. Снаряды разного калибра поднимали фонтаны воды. Капитан резко сбавил ход, затем прибавил. Судно шло зигзагам, но уйти от многочисленных залпов не удалось.

До парохода было метров триста. Ступников отчетливо разглядел, как вспышка вспучила палубу на носу, через минуту рвануло где-то возле рубки. Пока это были снаряды небольшого калибра, наверное, «семидесятипятки», но они клевали пароход, как осы.

Завалилась труба. Столб огня бил изнутри, раскаляя докрасна и сжигая покосившуюся трубу. Поврежденный пароход, охваченный пламенем, был виден как на ладони. Торопились не упустить добычу немецкие 105-миллиметровки. Труба, кувыркаясь, взлетела в воздух, разнесло кожух гребного колеса. Пароход крутанулся вокруг оси. Возможно, капитан принял решение возвращаться, но очередной снаряд взорвался под бортом, и в огромную пробоину хлынула вода.

Многочисленные головы торчали в освещенной огнем черной воде. Люди кричали, махали руками, но кто мог им помочь? Суда шли в обоих направлениях, загруженные под завязку. Опрокинувшийся на борт пароход уносило течением. Горел корпус, горела вылившаяся солярка. Одно колесо, дергаясь, сделало несколько рывков, затем судно стало быстро уходить под воду. Над ним стремительно вращалась воронка, унося на дно людей и мелкие обломки.

Морозов сделал попытку свернуть к месту гибели парохода, чтобы подобрать людей, которые сумели выплыть из водоворота и миновать горящее озерцо солярки. Но перегруженный бронекатер захлестнуло на повороте волной, окатившей палубу, а впереди мины и снаряды добивали людей. Лезть в гущу взрывов со своим собственным грузом в сто пятьдесят бойцов и сваленными как попало ящиками с боеприпасами было бесполезно.

И последний, шестой по счету, рейс запомнился не меньше. Отчаливали от Красной Слободы, когда за лесом начали меркнуть звезды. Приближался рассвет, и немцы словно ошалели, торопясь выполнить свой ночной план. Снаряд ударил прямо по ходу бронекатера.

По характерному звуку рвущегося металла Николай Морозов понял, что пробило борт и осколок не маленький. Оттолкнув рулевого, мичман резко закрутил штурвал, уходя в сторону. Угадал. Еще два снаряда, скорее всего «семидесятипятки», подняли бурлящие фонтаны воды и дыма правее по курсу.

Если бы не свернул, пожалуй, словили бы немецкий подарок в корпус. Пока отделались ударом взрывной волны и несколькими осколками, звякнувшими о рубку, башни и доставшими кого-то из красноармейцев.

– Миша! – не отрываясь от штурвала, окликнул Морозов рулевого. – Сбегай, глянь, крепко нас уделало? Пусть ребята в трюме все хорошенько проверят, нет ли течи.

Высокий сутулый Миша Лысенко с готовностью козырнул, но в дверь рубки вбежал боцман Ковальчук и сообщил:

– Дырка так себе, с ладонь. Уже заделывают. Там бойцов осколками побило и перегородку смяло.

– Под ватерлинией пробоин нет?

– Пока бог миловал, но в нескольких местах клепки расшатались, вода потихоньку сочится. Но эти мелочи мы на берегу устраним.

Поблизости рвануло раза три подряд. Капитан и боцман поняли, что на этот раз немецкие артиллеристы охотятся именно за их бронекатером. Отдавать штурвал кому-то другому Морозов не стал, хотя и боцман, и долговязый Лысенко были опытными моряками.

– Егор, – приказал он боцману, – дуй в машинное отделение: если потеряем ход, нам труба.

– Есть!

Судя по всему, бронекатер ловили в прицел три 75-миллиметровые полевые пушки. Хорошо, что хоть не «стопятки»! Снаряд провыл над рубкой, снова взрыв, а затем звон разбитого прожектора.

– Самый полный! – передал Морозов в машинное отделение, хотя какой, к черту, «полный», если катер снова забит людьми и грузом сверх всякой нормы.

Метров через двести взрывы прекратились. По крайней мере, направленные в бронекатер. Возможно, помогли огнем наши орудия с левого берега, а скорее всего, «Верный» миновал зону огня этой настырной батареи. На палубе шумели, спорили, кто-то вскрикивал от боли.

– Миша, бери штурвал. Пойду разберусь, что за шум.

– Машинное работает нормально, – доложил скороговоркой вернувшийся Ковальчук. – А на палубе это мы с командиром роты о пустом спорили. Прикажите ему тела погибших за борт опустить.

Морозов передал штурвал Лысенко, вышел из рубки и увидел три трупа: младший лейтенант с разорванным, кое-как перемотанным бинтами животом и двое красноармейцев в окровавленных гимнастерках.

– Я с Женькой одно училище заканчивал! – кричал лейтенант, командир роты, с портупеей и кобурой на боку. – Это моя рота. Погибших хоронят как следует, а не выбрасывают где попало.

– Корабль перегружен, – не вступая в споры, коротко объяснил Морозов и снял фуражку. – На берегу хоронить будет некогда, да и негде. Хороните в воде.

Лейтенант тоже снял каску, с минуту раздумывал. Звенела, набирая высоту, мина – значит, берег уже недалеко. Взрыв, за ним другой подбросили «Верный». Волна, как выстрел, резко хлопнула о плоское днище.

– Ладно, пусть ребята на дне Волги лежат. Не самое плохое место.

Три трупа по очереди сбросили в воду. Раненых было человек семь, некоторые тяжело.

– В трюмы силком загоняли, – с досадой выругался боцман Ковальчук. – Боимся, утонем! Вот и результат – троих наповал осколками и остальные семь – кто выживет, а кто и нет.

– Сам в свой гроб лезь! – обозленно выкрикнули из толпы красноармейцев. – Вон в борту дырки. Неизвестно, сколько там мертвяков.

Ненужный спор прекратила пулеметная очередь с берега. Катер уже подходил к обрыву и был недосягаем для прямого огня немецких орудий. Мины хлопали наугад, а два пулемета из верхних окон полуразрушенной пятиэтажки сыпали частыми сериями трассеров. Большинство пуль, попавших в катер, рикошетили от брони. Но страх, из-за которого многие красноармейцы ни в какую не хотели лезть в трюм и кубрик, снова сыграл свою роковую роль.

Одна из очередей прошла вдоль судна, послышались шлепки пуль о человеческие тела. Раненный в ногу красноармеец пытался отползти под защиту рубки, но гимнастерку на спине рвануло, а вокруг разлохмаченного отверстия быстро расплывалось черное в полутьме пятно.

Еще двое бойцов тяжело ворочались у стойки лееров, кто-то пытался встать, но снова валился на палубу. Толпа кинулась с одного борта на другой. Ковальчук, широкоплечий сигнальщик Валентин Нетреба и еще несколько моряков теснили толпу напуганных бойцов, в основном мальчишек лет восемнадцати.

– А ну сидеть!

– Не двигаться, иначе перевернемся.

– Дергач, огонь осколочными по пулеметам! – скомандовал Морозов. – Достанешь?

– Достану, – отозвался командир носовой орудийной башни Вася Дергач. – Щас я им устрою.

«Трехдюймовка» открыла огонь. Толстые стены здания снаряды пробить не могли. Взрывы крошили кирпич, оставляя вмятины. Разнесло обгоревшую оконную раму. Пулемет, стоявший на треноге, раскидало вместе с расчетом. Два других усилили огонь, хлопали винтовочные выстрелы, но «Верный» уже ушел под защиту обрыва.

Когда рота выгружалась, Ковальчук, не выдержав, обругал лейтенанта, показывая на раненых, которых предстояло увозить обратным рейсом.

– Распустил слюни, людей в трюм загнать не сумел. Считай, полвзвода накрылось, в бой не вступая.

Лейтенант замахал руками, заикаясь, что-то крикнул в ответ, но неподалеку уже взрывались мины, которыми немцы встречали прибывающие суда.

– Иди, воюй, – подтолкнул его боцман. – Если ума наберешься, может, выживешь и людей беречь научишься.

А на берегу уже ждала толпа раненых. Сначала загружали тяжелых.

– Черепно-мозговые, с ранениями живота и грудной полости, – грамотно распоряжался капитан с медицинскими эмблемами.

Он стоял на кромке воды. Мелкая волна облизывала его шевровые сапоги. Различая все эти детали, Костя Ступников вдруг понял, что уже рассвело и назад предстоит добираться на виду немецкой артиллерии.

Василий Дергач, в танкистском шлеме, сидел на краю люка и лузгал добытые где-то семечки. Костя невольно сглотнул слюну, а рыжий Дергач протянул пригоршню:

– Бери, погрызешь.

– Спускаться далеко, – отозвался Костя.

– Ну, я сам тебе принесу.

Небольшого роста кривоногий артиллерист поднялся по скобам рубки и щедро отсыпал две пригоршни семечек.

– По светлому пойдем, – озабоченно проговорил Федя Агеев.

– А-а, без разницы, – равнодушно отозвался Дергач. – Ночью сплошные ракеты, все равно видимость как на ладони.

– Самолеты, того и гляди, появятся. Вон, «рама» уже цели высматривает.

Высоко над рекой медленно шел немецкий наблюдатель «Фокке-Вульф-189». Примета верная – значит, скоро пожалуют и штурмовики.

– Ковальчук, ты скоро погрузку закончишь? – окликнул боцмана Морозов.

– Я что, виноват? Несут и несут раненых. Уже сто сорок семь человек загрузили плюс восемь наших, которых по пути ранило.

– Все, хватит, – сказал мичман, обращаясь к врачу-капитану.

– Помрут люди за сутки, – отозвался тот. – Некоторые по трое суток лежат, того и гляди, гангрена начнется.

– Ночью и больше бы взяли, но сейчас слишком опасно. Пойдем по-светлому, на скорости, а если загрузимся под завязку, то поплетемся, как корова. Утопят всех, до середины реки не дойдем.

Трап наконец убрали, и катер медленно отошел от пристани. В самый последний момент боец в гимнастерке с перевязанными руками вдруг растолкал всех и прыгнул с причала. Повис на леерах, болтая ногами. Его рывком втащили на палубу.

На повязках, покрытых засохшими бурыми пятнами, выступили новые разводы крови. Все молча потеснились, а боец, оправдываясь и скрипя зубами от боли, объяснял:

– Сутки наверху пробыл, до берега добраться невозможно. Я пулеметчиком был, мина рядом шарахнула. Штук десять осколков словил. И на берегу трое суток пролежал. Руки опухли, бинты в тело врезаются. Отдерите кто-нибудь.

С берега снова открыли огонь. Но смертельно уставший за ночь экипаж «Верного» равнодушно наблюдал за столбами разрывов. Прошли мимо косы, где лежал на боку разбитый баркас. Двое уцелевших моряков махали руками, прося о помощи, но рисковать перегруженным катером Морозов не мог и прошел мимо.

Тем временем с раненого срезали, отодрали старые бинты. На опухшие багрово-фиолетовые руки было жутко смотреть. Пока накладывали новые повязки, раздались два шлепка. Облегчая перегруженный катер, боцман приказал сбросить в воду двоих умерших от ран бойцов. А может, их погрузили уже мертвыми, потому что некоторые были без сознания – не поймешь, мертвый или живой.

Сгрузив уже при свете остальных раненых, «Верный» взял курс к своей стоянке на Ахтубе, притоку Волги, где имелось много затонов и мест для укрытия. Провожая их, на берегу тяжело ахнул снаряд, подняв тучу песка и ломаного кустарника.

– Привет от фрицев. Может, последний на сегодня, – сворачивая самокрутку, проговорил Федя Агеев.

Руки у него тряслись.

Глава 2

Путь на Сталинград

Три бронекатера на среднем ходу шли вслед за тральщиком. Начиная с июля немцы основательно засыпали русло Волги минами. Их вылавливали тралами, взрывали глубинными бомбами, но каждую ночь то в одном, то в другом месте ночной бомбардировщик, снизившись над рекой, сбрасывал очередной смертельно опасный шар.

Равнинная и сравнительно мелководная Волга имела глубину русла, как правило, не более десяти метров. Мины ложились на дно и терпеливо ждали своей добычи. Поэтому не торопился тральщик и не лезли вперед все три бронекатера. Два из них были типа БК-1124, каждый с двумя орудиями в танковых башнях и спаренным крупнокалиберным пулеметом на рубке, тоже в закрытой башне.

Третий, немного поменьше, с единственной орудийной башней, спаренной зенитной установкой и кормовым пулеметом – все три обычного винтовочного калибра, мало эффективного против немецких самолетов. Трехдюймовые пушки на всех катерах имели низкий угол вертикальной наводки и не годились для ведения огня по вражеской авиации.

Но если два катера могли рассчитывать на спаренные, довольно мощные крупнокалиберные пулеметы ДШК, то меньший из катеров, «Каспиец», был способен лишь отпугнуть вражеский самолет трескотней своих пулеметов и не подпустить его слишком близко.

Несмотря на небольшие различия, все три катера походили друг на друга – бронированные корабли длиной двадцать пять метров с минимумом надстроек, приличной для реки скоростью двадцать узлов (около сорока километров в час) и одновременно устойчивые, с малой осадкой.

Как правило, бронекатера не имели официальных наименований и числились под номерами. Но каждый командир и каждый моряк, уважая свой катер, старались дать им имена. Говорят, у любого корабля есть душа, значит, должно быть имя. И пусть в отчетах и ведомостях бронекатера значились под безликими номерами, в жизни они имели собственные имена: «Смелый», «Верный» и «Каспиец», который иногда снисходительно называли «Малыш».

«Смелый» возглавлял группу, которой командовал лейтенант Зайцев, шустрый, порой суетливый, но умевший быстро принять правильное решение.

Степан Георгиевич Зайцев не раз проходил этим путем, но с прежним любопытством рассматривал берега, затоны, часто задирал голову, вглядываясь в голубое, еще по-летнему теплое сентябрьское небо.

Неподалеку от села Ступино, раскинувшегося на высоком обрыве, лоцман, сопровождавший катера, показал деревянный обелиск на склоне берега с прибитым к нему небольшим корабельным якорем:

– Вот тут «двадцать второй» с адмиралом накрылся.

Все знали эту историю. Первого августа здесь проходили два бронекатера. На головном находился командир бригады контр-адмирал Хорохшин. Словно чувствуя опасность, перед перекатом адмирал приказал катерам увеличить дистанцию между ними со ста пятидесяти до трехсот метров и развить полный ход.

Взрыв мины был настолько мощный, что БК-22 просто исчез среди взметнувшегося вала мутной, смешанной с илом и песком воды. Когда волны успокоились и развеялся кислый дух взрывчатки, на поверхности не осталось ничего, что напоминало бы о БК-22.

Начинка мины составляет восемьсот килограммов взрывчатки, а порой и тонну. Этого хватит, чтобы разорвать и уничтожить со всем экипажем куда большее судно – монитор или канонерскую лодку.

Видимо, катер просто разнесло на части, а стремительный перекат унес то немногое, что оставалось на поверхности. Позже здесь работали водолазы, но глубина, большой слой ила и подводное течение сыграли свою роль. Не нашли ни малейшего следа катера и тел адмирала и пятнадцати человек экипажа.

В этой трагедии, не оставившей после себя никаких следов, многие моряки видели что-то загадочное и непонятное. Начиная с июля, когда немцы заминировали низовья Волги от Камышина и почти до Астрахани, суда взрывались часто. Гибли порой десятки человек, но большинству все же удавалось спастись, да и обломки кораблей ясно показывали причину их гибели. А в этом месте словно нечистая сила унесла бронированный катер, да еще с адмиралом и всем экипажем. Может, уцелевших моряков немецкие диверсанты в плен взяли?

Чего удивительного? Разведгруппы на легких бронемашинах и мотоциклах шныряли в здешних местах все лето. Наглели до того, что пара мотоциклистов могла залечь на обрыве, понаблюдать, а затем, не жалея пуль, открыть огонь по приглянувшемуся гражданскому катеру или пароходу.

Вооружение на речных судах стали устанавливать позже, а тогда круто разворачивались к левому берегу и побыстрее уходили, отстреливаясь из немногих карабинов и даже наганов. Тушили под пулями горевшие надстройки и увозили тела убитых и раненых.

Сейчас такой номер не пройдет, и нет фрицам необходимости прятаться по берегам. Фарватер узкий, извилистый, постоянно минируется, а у немецких пилотов имеются подробные карты. Находили не раз в немногих сбитых самолетах – откуда только взяли, сволочи!

Артиллеристы и зенитчики всех трех катеров сидели на своих местах. В любой момент могли появиться «юнкерсы» или «мессершмитты». Костя Ступников, не отрываясь, наблюдал за небом, оба пулемета были наготове, из казенников торчали маслянисто отблескивающие ленты с разноцветными головками крупных пуль: бронебойными, разрывными, зажигательными.

Костя был родом из Камышина. Закончил семилетку и даже один курс техникума. Работал перед войной на заводе. Призвали осенью сорок первого, отучился в Астраханском учебном отряде и месяцев пять нес береговую службу в качестве командира пулеметного расчета.

Затем направили в отряд бронекатеров и после недолгой проверки назначили командиром башенной зенитной установки. Башнер, хоть на орудийных, хоть на пулеметных установках, должность престижная. Если капитан катера собирает совещание, то в числе приглашенных, кроме боцмана, старшего механика, обязательно присутствуют командиры башен.

И боцман Ковальчук, который молодых без дела и на час не оставит, влезает порой на рубку покурить, поболтать о том о сем с Костей Ступниковым. Тяжелые пулеметы ДШК вызывают уважение. На кораблях их мало, в основном устанавливаются «максимы» или «дегтяревы», слабоватые против самолетов. А ДШК своей увесистой пулей на полкилометра прошибает броню с палец толщиной, если под нужным углом попасть.

Волга к середине сентября обмелела еще больше, повсюду желтеют песчаные косы и многочисленные, едва заметные, мели. До Сталинграда полторы сотни километров, по-хорошему, часов пять ходу, но тральщик во главе маленького каравана не торопится. Там ребята опытные, и обязанности в группе у них самые важные – не пропустить донную или якорную мину. Знают, что ошибиться им суждено всего раз. Прозевают – либо сами всем экипажем погибнут, либо один из катеров накроется.

Капитану «Верного» Николаю Прокофьевичу Морозову – тридцать два года, старик по сравнению с большинством экипажа. Успел повоевать, участвовал зимой сорок первого в боях за Керченский полуостров. Был ранен, а после выздоровления переведен в Каспийскую флотилию, в отряд недавно принятых на вооружение бронекатеров – приземистых, быстрых, с необычными для речных кораблей танковыми орудийными башнями.

Учитывая опыт, мичмана Морозова назначили командиром бронекатера. И не ошиблись. В новое дело вник быстро, «Верный» был хорошо подготовлен к боям и показывал на учениях едва не лучшие результаты в отряде. Только недолго длилась подготовка. Война шла уже на Волге.

Непонятно, что происходит в Сталинграде. В сводках сообщается, что идут ожесточенные бои, немецкие войска несут большие потери. Перечисляется количество уничтоженных танков, самолетов, убитых фашистов, которые расшибают лбы о стойкое сопротивление наших отважных бойцов. И обязательно одна-другая героические статьи, в которые верится с трудом.

То отделение бронебойщиков своими непревзойденными ружьями расстреливают и поджигают целую танковую роту, а закончив это дело, берутся за автоматы и прибавляют к горящим танкам еще и пехотную роту. Ну и дают!

Не отстают и другие. То саперы что-то очень ценное взорвут, а разведчики забрасывают гранатами штаб и волокут упирающихся пузатых «языков». Ценные сведения добыли – всем по медали!

Маленький караван принял свой первый бой еще вчера в низовьях, едва покинув стоянку. Разведчик «Фокке-Вульф-189» спустился с высоты, откуда наблюдал за рекой. Наверное, хотел получше рассмотреть пока еще редкие бронекатера: что там русские придумали?

По фрицу открыли огонь все семь пулеметов и две «сорокапятки» с тральщика. Чья-то очередь даже чиркнула по массивному корпусу, высекая искры. Но «рама» лишь встряхнулась, сбросила две бомбы и пошла с ревом набирать высоту, унося от греха подальше три свои тонны и три драгоценные арийские жизни.

– Боевая ничья, – важно подвел итог кривоногий артиллерист носовой башни Вася Дергач, провожая мощную, но довольно тихоходную машину. – Мы стволы закоптили, а фрицы рыбы наглушили. Гля, какой сомина плывет, пуда на два!

– Помирать фашист полетел, – провожая раскрашенную в пятнистый гадючий цвет машину, ухмыльнулся Ковальчук. – Метко стреляем, ничего не скажешь.

– Что ж, у ней броня толще танковой? – наивно удивлялся помощник Ступникова Федя Агеев. – Кто-то ведь попал.

– Снова пальцем в одно место! Знаешь слово «рикошет»? – резвился Вася Дергач. – Да и угодили всего парой-тройкой пуль, а такую броню под прямым углом бить надо. И пушкари с тральщика тоже ушами хлопали. Уж ихним-то снарядом завалить фрица можно было.

Старшина первой статьи Дергач разболтался так потому, что его пушка с малым углом возвышения в бою не участвовала, а то бы он показал.

– Егор Кузьмич, может, сома подцепим? – не унимался бывший танкист. – На жареху всей команде хватит.

– Мину мы скорее подцепим, – буркнул Ковальчук. – До тебя не доходит, что идем строго по курсу?

– Куда уж ясней. Шаг влево, шаг вправо – стреляют без предупреждения. А я сомятину люблю. Жирная, без костей.

– Язык у тебя без костей.

– Ну, люблю поговорить. А что, лучше молчать, как на похоронах?

Потом стало не до сомятины. Мимо проплыл облепленный мазутом труп. Течение колыхало его, и плыл он как-то странно – на спине. Ноги в коленях были подогнуты, руки в локтях вздернуты, а черный рот на мазутном лице был широко раскрыт, словно мертвец чему-то удивлялся.

– Рот открыт, а вода не набирается, – прошептал наивный Федя Агеев. – Не тонет…

– Мазут нутро спалил, некуда воде попадать, – объяснил грамотный помощник механика Донцов Тимоха, по прозвищу Ушан.

Не слишком почетное прозвище ему присвоили по двум причинам. Донцов закончил техническое училище, неплохо разбирался в механизмах, чем любил похвастаться, и смотрел на остальных матросов несколько свысока.

Кроме того, Тимоха имел большие оттопыренные уши (которые прятал под замасленную инженерную фуражку) и прыщи на щеках. Он смазывал их машинным маслом, чтобы быстрее сошли, но это не помогало. Лишь получал замечания от боцмана:

– Опять морду не мыл.

– Он прыщи лечит, – встревали артиллеристы из кормовой башни, расположенной над моторным отсеком, оба смешливые и круглолицые, как близнецы. – Вот соберется с духом, переспит с бабой, и прыщи сразу исчезнут.

– Я уже переспал. И не раз, – соврал Тимоха.

Близнецы переглянулись и заржали. Вообще-то, артиллеристы Серега и Антон из кормовой башни не были братьями и даже родственниками, правда, жили в соседних селах. В учебке глянули друг на друга и удивились сходству – оба небольшого роста, широкоплечие, с круглыми лобастыми головами. Прямо Чук и Гек из знаменитого рассказа Аркадия Гайдара.

Серега и Антон читали мало, про Чука и Гека не слышали, но держались всегда вместе, были смешливые, но орудийную установку освоили неплохо и стреляли метко. Себя они называли так:

– Мы братовья. Кто не по делу полезет, сразу с двумя дело иметь будет.

Но это в них играли еще деревенские задиристые привычки. Команды катеров были небольшие, все жили дружно, а без подначек как обойтись? Скучно.

– Где же ты девку себе нашел? – подмигнув остальным, спросил близнец Серега, старший расчета.

– Где и все, – попытался отмахнуться Тимоха. – Трудно, что ли, бабу найти?

– Мне вот не везет с девками, а тебе раз плюнуть. Расскажи, интересно ведь. Наверное, в увольнении?

– Ну да, в увольнении, – тужился соврать поскладнее помощник механика. – На танцах познакомился.

– Небось пришел туда в своей командирской фуражке? На такую любая клюнет.

– Зачем в фуражке? Она для работы. В бескозырке.

– Жаль. Фуражка хоть и зачуханная, но солидно выглядит. Сразу видно, что командир.

Слово «зачуханная» Тимофею не понравилось. Он недовольно засопел, наладился было нырнуть в машинное отделение, но Серега и Антон в один голос заявили, что фуражка у него нормальная, а бескозырка еще лучше.

– Что дальше было? Любопытно ведь – у нас такого не случалось. В кусты, наверное, ее повел?

– А че, в кустах плохо, что ли? – насторожился Тимоха.

– Хорошо. Лучше некуда. Рассказывай дальше. Трусы она сама сымала или ты помог?

– Ну я, – начал было нескладно объяснять помощник. – А она…

Даже снял инженерскую фуражку, почесывая грязными пальцами затылок, но из трюма его позвал механик дядя Гриша Зотов, самый старший в команде по возрасту, имевший двух взрослых дочерей и не любивший всякие похабные разговоры.

– Тимоха, хватит прохлаждаться, лезь вниз. Я свежим воздухом дыхну.

Воздух и правда был свежий, слегка пахнущий водорослями и неповторимым речным духом. Вода отражала голубое небо с редкими облаками, а за песчаной отмелью ярко переливалась желтыми и оранжевыми цветами гряда осин.

– Красота… – потянулся механик Зотов Григорий Пантелеевич, серьезный и очень уважаемый человек на катере. – На таких отмелях судаки хорошо ловятся. Да и грибов в лесу сейчас, наверное, полно.

Очень многое зависело от его опыта и умения. Того и другого у Зотова хватало, и команда считала, что с механиком ей повезло.

Перекусывали на ходу. Ломоть хлеба, банка каспийской кильки на двоих и кружка горячего сладкого чая. Затеваться с кашей или щами коку запретил капитан. Сейчас пока спокойно, а предыдущий караван раздолбили «юнкерсы». Некогда разъедаться и греметь мисками. Дело к вечеру, ночевка предусмотрена у Светлого Яра, там на берегу можно сварить что-то посущественнее. Например, суп с бараниной. Половинка, присыпанная солью, лежит на льду с опилками в трюме.

Покурили после еды, кое-кто попытался даже вздремнуть. Но почему-то не отпускало напряжение, и для этого имелись причины. Хоть и далеко еще было до Сталинграда, но вокруг как-то все изменилось. И вода стала другая, темная и неприветливая, хотя всего-навсего солнце зашло за облако.

Федя Агеев, снова выбравшийся в открытый башенный люк и убедивший Костю немного вздремнуть, вдруг поднял указательный палец и торжественно объявил:

– Гремит… Слышите?

Может, что-то и гремело впереди, но гул двигателя заглушал звуки. Зато все разглядели, что небо на юго-западе темнее, чем положено, и висит, расплываясь на половину горизонта, пелена, похожая на дым.

– Сталинград горит…

Проплыл обломок то ли большой лодки, то ли баркаса. Смоленые доски были обуглены, а смола застыла мелкими и крупными пузырями. Течением проносило уже вспухшую, глушенную рыбу, покачивался на волне спасательный круг. Надпись разобрать не удалось, брезентовая обшивка порвалась, торчали комки пробки.

– Еще кто-то накрылся, – вздохнул кок, стоявший с ведром возле рубки.

Плыли мазутные радужные пятна, что-то горелое. Пронесло еще один труп в задранной до подмышек гимнастерке и колыхающейся нательной рубахе.

Мужичок на рыбачьей лодке с женщиной, стоявшей на носу, собирали что-то с воды. Увлекшись своим занятием, прозевали корабли. Женщина стряхнула с багра какую-то тряпку, а рыбачок, быстро загребая, поплыл к берегу. Тряпка оказалась обмоткой, которые пехота носила вместе с ботинками.

– Знает, сучка, что за кражу военного имущества может под суд попасть, – проговорил артиллерист Дергач, которому до всего было дело.

Рыбачок работал веслами вовсю, кто-то на тральщике засвистел. Напуганную парочку провожали смехом. Вроде ерунда, солдатская обмотка, а подобрал в воде – считается, что присвоил воинское имущество. А из пары обмоток хорошая юбка получится, да еще детишкам на штаны останется.

Догнали плашкоут, деревянную баржу с цистерной тонн на двенадцать и бочками, судя по всему, с солидолом и машинным маслом. Плашкоут тянул на буксире древний колесный пароход с острой кормой и шпилем на таком же заостренном носу. Высоко торчала мачта с красным флагом, а позади рубки, окрашенной в белый цвет, густо дымила массивная труба. На кожухе колеса виднелось название парохода – «Кубань».

– Угольщик, – определил боцман Ковальчук. – Лет семьдесят старичку, а от парусов одна мачта осталась.

– Он что, с Кубани к нам приплыл? – спросил Федя Агеев.

Строгий насчет морской терминологии, Ковальчук напомнил салажонку, что плавает только дерьмо, а корабли ходят.

– С Астрахани наливник тащит. И без сопровождения, – добавил Ковальчук.

Когда суда поравнялись, с «Кубани» начали сигналить. Просили взять оба судна под охрану. Тральщик и все три бронекатера замедлили ход. Дело в том, что на «Смелом» в качестве пассажиров находился полковник инженерной службы, еще какие-то чины помельче, откомандированные из Астрахани в штаб Сталинградского фронта.

Командир группы бронекатеров Зайцев был всего лишь лейтенантом. Полковник не нравился ему своей чванливостью. Вот и сейчас, не дожидаясь ответа командира группы, он заявил:

– Что, караваном потащимся? Меня в штабе командующий ждет, а эти калоши плывут втрое медленнее. Вы, товарищ лейтенант, под немецкие самолеты хотите нас загнать?

– Не плывут, а идут, – тоже не удержался от машинального замечания лейтенант, который хоть и носил заячью фамилию, но в переделках побывал, воевал еще в Финскую и твердо знал, что старший здесь он, а не какие-то временные пассажиры, хоть и с полковничьими шпалами.

– А это вы видели, – тряс какой-то бумажкой полковник. – Срочное предписание штаба флотилии. Ваш адмирал для вас не указ?

Степан Герасимович Зайцев мельком глянул на бумагу с печатью и размашистой подписью флотского начальства и вдруг цыкнул на адъютанта полковника, отглаженного старлея, значительно поглаживающего кобуру.

– Ты чего тут на палубе толчешься? Всем посторонним в кубрик. – И, приставив рупор, спросил у капитана «Кубани»: – Почему без охраны идете? Сами загружены и танкер с горючим тащите.

– Была охрана – катерный тральщик. Утопил его «Юнкерс», да и нам досталось, троих раненых везем. Помоги, браток. Машина у меня исправная и зенитка имеется.

– Зенитка… – задумчиво проговорил лейтенант. – Вот она вас спасет! Ладно, до Светлого Яра сопроводим. Увеличивайте ход до полного, а мы далеко вперед уходить не будем.

Сигнальщик Валентин Нетреба, в отутюженной форменке и бескозырке с развевающимися на ветру лентами, встав на крышу рубки рядом с пулеметной башней, энергично замахал флажками. Принял ответ и, аккуратно складывая флажки в чехол, с особым шиком козырнул лейтенанту:

– Сигнал принят, ответ получен!

Но уже била рында, небольшой судовой колокол, и выла сирена, которую подхватили все корабли.

– Тревога! Фрицы в воздухе!

– Занять боевые посты! – рявкнул Зайцев и хищно оглядел адъютанта: – Ты еще не в кубрике? Всем пассажирам вниз.

Старшему лейтенанту темный провал люка представлялся едва не гробом, откуда не будет выхода. Он замялся, но лейтенант Зайцев уже шагнул в рубку. Следом за ним, стараясь не уронить достоинство, поспешил инженерный полковник, считавший, что в силу своего высокого звания он имеет право оставаться наверху.

– Приказ командира корабля надо выполнять. Бегом в люк, – небрежно махнул он своему адъютанту.

Адъютант зажмурил глаза, как перед прыжком в воду, и шагнул первым на крутые ступени. За ним спустились и остальные командиры из свиты полковника.

Вражеские самолеты приближались с тыла, со стороны Черного Яра, видимо, сделав круг. Хлопали крышки башен, разворачивались стволы пулеметов и пушек. Корабли были готовы к бою.

Немецких самолетов было пять. Три пикирующих бомбардировщика «Юнкерс-87» и два истребителя «Мессершмитт-109». «Мессеры» пока не встревали, зато заходили в пике один за другим одномоторные «юнкерсы» с торчавшими, как шпоры, шасси. Держа дистанцию, бомбардировщики сваливались один за другим круто на крыло. Пронзительно выли сирены. Их звук заполнял пространство прерывистым, бьющим по мозгам завыванием. Разбегайтесь, мы идем!

Первой ударила старая «трехдюймовка» «Кубани». Зенитку обслуживал разношерстный, но успевший сработаться расчет, который возглавлял старший сержант.

– Выстрел!

– Есть выстрел.

Зенитка рявкнула, посылая снаряд в головной бомбардировщик. Массивный ствол откатился назад, выбросив дымящуюся гильзу. Заряжающий торопливо забросил в казенник следующий снаряд.

«Трехдюймовка» вела огонь довольно интенсивно, на палубе дымилось уже несколько отстрелянных гильз. Но пилоты «юнкерсов», не обращая внимания на допотопное орудие, продолжали атаку.

Головной из них сбросил несколько бомб на пароход. Это был бомбардировщик Ю-87Д, одна из последних моделей печально известных «юнкерсов». Он мог нести полторы тонны бомб и имел четыре пулемета. Полный боевой запас в дальние рейсы эти самолеты, как правило, не брали. На выполнение поставленных задач хватало и тонны.

Старшина второй статьи Ступников открыл огонь, хотя знал, что достать «юнкерс» в стремительном пикировании почти невозможно. Но «Верный» был ближе всех к древнему пароходу-угольщику, да еще тащившему на буксире массивный плашкоут с цистерной и множеством бочек, которыми были заставлена палуба и верхняя часть цистерны. Скорость не больше четырех узлов, почти стоячая мишень – «юнкерс» не промахнется.

Костя хорошо это понимал. Надеялся, что раскрашенный в серо-коричневый камуфляж пикировщик зависнет на нижней точке для набора высоты, и тогда в малоподвижный самолет он всадит трассу тоже без промаха.

Но пилот был слишком уверен в себе. Низко не спускался, и пике было пологим, из которого он выходил не круто вверх, а лишь слегка приподнимая нос и обходя бронекатера стороной, на расстоянии метров семисот, не меньше.

Далековато для ДШК, но Ступников открыл огонь, тщательно целясь, ровными очередями по 8—10 патронов на ствол. Может, и зацепил одной-другой пулей, но бомбардировщик ушел из-под огня. Двумя пулями, даже крупнокалиберными, «юнкерс» не собьешь, если не зацепишь что-то очень уязвимое в его механизмах.

А угольщик «Кубань», ходивший десятки лет вверх и вниз по Волге и всем ее притокам, кажется, завершал свою долгую жизнь. Стокилограммовая бомба врезалась в носовую часть, пробила ее и остальные переборки и рванула где-то внизу у днища.

На воздух взлетела едва не половина парохода. Кувыркались куски палубы и бортовой обшивки. Ладно пригнанные старыми мастерами дубовые доски, рассыпаясь и ломаясь, как спички, кувыркались в дыму и пламени мощного взрыва. Мачта взлетела вертикально вверх и разломилась на несколько частей.

Вторая бомба прошла рядом и взорвалась, видимо, на неглубоком дне, проломив борт. Когда опал фонтан воды, Костя успел разглядеть вмятину метра три в диаметре со сквозной трещиной, которая расползлась вдоль и поперек лопнувших досок.

Хлынувшая вода мгновенно расширила трещину. В огромный провал устремился поток воды. Старый пароход тонул, все больше задирая корму и одновременно заваливаясь набок.

С бортов прыгали люди, торопясь отплыть подальше от тонувшего парохода. На плашкоуте рубили тросы. Два других «юнкерса», понимая, что тяжело груженный плашкоут, лишенный хода, никуда от них не денется, спикировали на корабли. Один – на тральщик, второй – на головной бронекатер «Смелый», где, кроме командира катера, находились старший группы Зайцев и полковник со своей свитой.

Здесь им пришлось сложнее. «Юнкерсов» встречала не допотопная зенитка «Кубани», а две скорострельные «сорокапятки» тральщика и целая батарея пулеметов, в том числе четыре крупнокалиберных.

Ю-87, целивший в бронекатер «Смелый», не рискнул пикировать слишком низко. Четыре «стокилограммовки» взорвались с недолетом или в стороне от катера. «Смелый» подбросило валом бурлящей илистой воды, но плоскодонное суденышко, заваливаясь на один и другой борт, держалось, как ванька-встанька.

Одна из пулеметных трасс пробила фюзеляж и широкий киль самолета с черной свастикой среди разводов камуфляжа. Замыкающий «Юнкерс» вильнул и прибавил скорость. Вслед ему ударила пушка из танковой башни бронекатера. Угол вертикальной наводки у этих «трехдюймовок» был низковат для воздушных целей. Стреляли сгоряча, не слишком надеясь попасть, зато добавили грохоту в разгоревшийся бой.

Костя Ступников расстрелял обе ленты и торопливо перезаряжал пулеметы. «Мессершмитты» снизились над плашкоутом, сбросили несколько мелких бомб и обстреляли дощатое судно из пушек и пулеметов. Бомба снесла рубку, наверное, убив капитана и тех, кто там находился, а 20-миллиметровые пушечные снаряды зажгли что-то на палубе. Воспламенить цистерну немцам не удалось.

Над «Верным» истребители пронеслись с такой скоростью, что Ступников не успел поймать их в прицел. Снаряды и пули обрушились сверху на «Каспиец», который встретил их огнем трех своих пулеметов. Кормовой «максим», в открытой башне, дал одну очередь и захлебнулся. Командир расчета был убит пулей в голову. Пулеметы «Каспийца», все три винтовочного калибра, не причинили «мессершмиттам» вреда.

Зато «мессер», идущий в паре вторым, попал под огонь спаренного ДШК бронекатера «Смелый». Несколько пуль пробили крыло, вырвали клок обшивки, истребитель нырнул и крутанутся вдоль оси. Кое-как выровняв полет, «мессершмитт» прибавил скорость и унесся прочь. Обе пушки и пулеметы молчали, пилоту было не до стрельбы.

Вокруг затонувшего парохода плавали, цепляясь за обломки и спасательные круги, матросы из команды, красноармейцы. Плашкоут, на котором тушили пожар, медленно несло течением. На месте рубки торчали обломки, из-под которых вытаскивали тела убитых и раненых.

Немецким летчикам нельзя было отказать в смелости. Все три «юнкерса», описав круг, снова пошли в пике на корабли, огрызающиеся непрерывным огнем. «Сорокапятка» тральщика достала головной самолет, когда тот, оглушительно ревя двигателем, выходил из пике.

Снаряд разорвался, проделав дыру в серебристом, как у судака, брюхе бомбардировщика. Брызнули обломки и куски обшивки, вынесло стекло в кормовой части кабины. Спаренный пулемет задрало стволами вверх, голова стрелка исчезла. Поврежденный Ю-87 стремился набрать высоту. Усиленная броня не давала ему развалиться, но мотор работал с перебоями. Перебитые тяги мешали держать курс, тяжелый «юнкерс» то нырял, то рывком поднимался на десяток метров вверх.

Если бы он сумел обойти идущие следом «Смелый» и «Каспиец», возможно, дотянул бы до берега. Но оба бронекатера не собирались упускать фрица. Спаренная трасса прошила мотор. «Каспиец» добавил не меньше десятка пуль в основание крыла – уязвимое место любого самолета. «Юнкерс» встряхнуло, крыло подогнулось. От сильного рывка в дыру провалилось тело мертвого стрелка, вернее, его ноги до колен, а из разбитой кабины повалил дым. Жуткое и необычное зрелище – болтающиеся между шасси ноги в темных штанах и ботинках, бьющийся в тряске самолет и медленно скручивающееся крыло, в котором строчка пулевых отверстий превратилась в трещину – металл лопался, не выдерживая нагрузки.

Пилот, командир звена, выжимал из мотора все что мог, чтобы дотянуть до берега, но скорость на форсаже делалась его главным врагом, доламывая крыло.

«Верный», получивший по рации команду взять на буксир плашкоут, оказался ближе всех к поврежденному «юнкерсу». Ступников бил прицельными очередями, целясь в двигатель. Из капота выбился один, другой язык пламени, потянулся шлейф дыма.

Матросы на палубе «Верного» свистели и топали ногами вслед подбитому «юнкерсу». Сигнальщик Валентин Нетреба, стоя во весь рост на рубке, стрелял вслед немцу из карабина, быстро передергивая затвор и досылая очередной патрон.

Звонко ударило кормовое орудие. Близнецы надеялись прикончить низко летящий бомбардировщик, но снаряд прошел мимо и взорвался, врезавшись в край глинистого яра, подняв красно-коричневое облако комьев и пыли.

Туда же, спустя секунды, врезался обреченный Ю-87 с его усиленной броней, полуотвалившимся крылом и торчавшими ногами стрелка. Мощный взрыв обрушил один из уступов. Вниз покатился огненный шар, увлекая за собой лавину глины. Узкую полоску песчаного берега завалило глинистой горой с торчавшими обломками «юнкерса», по воде стелилась пелена дыма и пыли, в заливчике горел вытекший из баков остаток бензина.

– И могилы не надо! – выкрикнул один из близнецов, высовываясь из башни.

– Здорово мы его уделали, – суетился Федя Агеев, подавая коробки с лентами.

– Весь отряд палил, – отозвался Ступников. – Чему радоваться? Вчетвером одного фрица завалили.

– Ну хоть одного. Попробуй завали «лаптежника»! Он весь бронированный. А мы сумели!

– Помолчи, Федя, – попросил старшина второй статьи Ступников и вздохнул, заряжая новые ленты.

Радоваться было действительно нечему. Пароход «Кубань» утонул, спаслось не больше десятка человек. Избитый плашкоут воткнуло в песчаную косу. Судно дымило, палуба была завалена обломками, и жертв там наверняка имелось немало. Два «юнкерса» шли на тральщик. Они понимали, что остальные корабли без него станут беззащитными против донных мин. Кроме того, сыграло желание отомстить. Ведь это пушка с тральщика нанесла смертельное повреждение их собрату.

Зайцев уже не раз сталкивался со злым упорством немецких летчиков, которые, не считаясь с риском, мстили за гибель своих камрадов. Будучи ближе других к тральщику, лейтенант дал команду вести огонь из всех стволов, даже из орудийных башен.

– Накроют они его, сволочи! – бормотал лейтенант и одновременно дал по рации команду капитану «Верного» Николаю Морозову: – Прокофьич, попробуй сдернуть плашкоут с мели. Он там как клоп на потолке. Всадят пару очередей – вспыхнет сразу. Удивительно, как до сих пор не подожгли.

Ответ мичмана Зайцев не расслышал. «Юнкерсы», включив сирены, пикировали на тральщик, не обращая внимания на встречный огонь. Бомба разнесла в клочья трал, две других легли в стороне. Зато точно в цель ударил второй Ю-87.

Тральщик, переоборудованный из буксира, уже два месяца чистил русло от мин, сопровождал караваны и был их надежным спутником. На скорости восемь узлов он умудрялся маневрировать, уходить от самолетов и даже огрызался своими мелкими «сорокапятками». Но сейчас «юнкерс» шел на небольшой высоте, не уклоняясь с боевого курса. Командир тральщика понял, что вряд ли сумеет уйти, хотя обе «сорокапятки» стреляли непрерывно, как автоматы, а «максим», установленный на баке, выпускал третью или четвертую по счету ленту.

– Лево руля! Самый малый ход!

Винты, бурля, погасили скорость, но это спасло лишь от первой бомбы. Бомбы были осколочными, взрывались, едва касаясь воды. Заостренные, как лезвия, осколки, скрученные куски оболочки бомб, способных проломить дыру диаметром с метр, сотни мелких, не менее смертоносных, кусочков рваного металла разлетались в разные стороны.

Весь этот шквал обрушился в основном на надстройки тральщика, снося и дырявя все подряд. В рубке с выбитой дверью и стеклами остались только мертвые: капитан, лоцман, рулевой. Труба, перебитая большим осколком, медленно заваливалась набок, половину мачты срезало, и она висела на проводах.

Одну из «сорокапяток» вышибло из креплений, рядом лежал расчет. В нескольких местах начался пожар, но машина упорно толкала никем не управляемый корабль, все больше оседающий на нос.

Досталось шедшему следом «Смелому». Взрыв за кормой встряхнул бронекатер с такой силой, что заглох двигатель, лопнули соединения топливных труб, несколько человек контузило. Осколки лязгнули об орудийную башню, один врезался в стену рубки, пробил не слишком толстую броню и застрял в обшивке.

Оба «юнкерса» миновали стороной «Каспийца» и на выходе из пике ударили из спаренных кормовых пулеметов по «Верному» и плашкоуту. Косте показалось, что по катеру словно прошлись гигантским отбойным молотком. Стучало и гремело повсюду, башню трясло.

Он не успел открыть огонь, так как менял ленты. Сумел зарядить лишь один ствол и, не тратя времени на второй, ударил, хоть и с запозданием, в хвост «юнкерса». Наверное, промахнулся, а очереди сверху хлестали по застывшей на мели деревянной посудине.

Тральщик, описывая циркуляцию, все глубже погружался в воду. С палубы махали руками, кричали:

– Спасите раненых! Судно тонет!

– Командира убили!

«Смелый» шел на выручку. Механики запустили машину, но она работала с перебоями, бронекатер трясло всем корпусом. Казалось, еще минута, от вибрации лопнет какая-нибудь железяка и судно начнет разваливаться. Из трюма выскочил адъютант полковника, рукав гимнастерки был испачкан кровью. Испуганно закричал:

– Майор Одинцов погиб! Снаряд палубу насквозь пробил и прямо под горло ему врезался. Меня осколками ранило.

Зайцев кивнул фельдшеру Репникову:

– Перевяжите старшего лейтенанта.

Но адъютант, потеряв голову от пережитого страха, продолжал выкрикивать, вытянув вперед раненую руку:

– Голову почти напрочь… нижнюю челюсть оторвало, и язык висит.

Из люка высовывался кто-то из помощников полковника:

– Тонем, да?

Что странно, в голосе не звучал страх и человек не рвался выбраться наружу. Видимо, он был контужен и находился в шоке.

Люк с силой захлопнули. Фельдшер Матвей Репников, обстоятельный мужик, работал когда-то ветеринаром. Потом из-за нехватки медиков отучился на фельдшерских курсах и с начала тридцатых годов обслуживал с десяток деревень в саратовской глуши. Выносливый и работящий, он дело свое знал. Перевязал адъютанта, сходил, глянул на майора, которому действительно оторвало нижнюю челюсть и убило наповал.

Потом принесли раненного осколками матроса, и он занялся им, не обращая внимания на самолеты и стрельбу. Напуганный адъютант привязывался к фельдшеру:

– Руку не отрежут? Мяса целый кусок вырвало. Посмотрите хорошенько, кровью истеку…

– Мясо не кости. Зарастет, – переворачивая тяжело раненного моряка на бок, бормотал Матвей Репников, имевший пятерых детей, двоих из которых недавно призвали на фронт.

Инженерный полковник не мог найти себе место. На палубе опасно, но и в рубке не лучше. Фашисты-сволочи в нее и целят, чтобы одним махом перебить всех командиров. К известию о гибели майора, своего помощника, он отнесся безучастно, каждую минуту ожидая, что бомба ударит в бронекатер. Безопасных мест здесь нет – хоть в воду прыгай.

– Товарищ полковник, – пытался о чем-то спросить его адъютант, но тот не слышал, напряженно уставившись в небо.

Там перестраивались и готовились к новой атаке четыре вражеских самолета. Тем временем бронекатер подошел к борту тонущего тральщика. Оттуда осторожно передали тело погибшего командира, еще несколько убитых, перетаскивали раненых.

Один из них был перемотан бинтами, словно кокон, от щиколоток и до живота. Бинты насквозь пропитались кровью, а человек-кокон лежал без сознания с белым как мел лицом. Еще один, с примотанным к туловищу обрубком руки, сам перелез через леера и без сил опустился на палубу.

Почти все раненые были тяжелыми, осколки бомб калечили людей, нанося рваные раны. Полковник оглядел лежавшего без сознания моряка с тральщика, тяжело и быстро выдыхавшего воздух вместе с розоватой пеной, – вдыхал он тяжело, с булькающим хрипом.

– Не жилец, – сочувственно обронил кто-то. – Грудину насквозь просадило.

Репников на минуту оторвался от перевязки, глянул на хрипящего моряка, приподнял край бушлата, которым он был накрыт.

– Безнадежный, – подтвердил он. – Осколок с ладонь размером насквозь прошел. Все ребра справа перебиты и легкое наружу.

Адъютант, боявшийся за свою руку, с ужасом наблюдал, как в груди умирающего моряка вздымается и снова проваливается розовый ком, а заостренные края перебитых ребер торчат наружу. Неужели и его, отличника, одного из лучших выпускников Ленинградского училища, может настигнуть такая судьба? У него мама, известный в городе врач, красивая молодая жена, которая любит и ждет.

Полковник, застыв, продолжал стоять, задрав голову вверх. Немецкие самолеты разделились на две группы. Два «юнкерса» разворачивались в сторону «Смелого», стоявшего неподвижно борт о борт с полузатонувшим тральщиком. Оттуда продолжали передавать тела убитых или раненых, какие-то толстые журналы. Боцман с помощником тащили в охапках карабины и связки подсумков. Они что, с ума посходили? Какие сейчас журналы и кому нужны карабины?

– Лейтенант, – стараясь придать голосу власть, очнулся от шока полковник. – Немедленно прикажите дать полный ход. Нас сейчас разнесут. Вы меня слышите?

Он вцепился в плечо Зайцева, но тот оттолкнул его:

– Марш в рубку… или к черту. Не мешайте.

С затопленного по самый борт тральщика спрыгнул последний из экипажа, штурман с ворохом карт под мышкой и массивным компасом. Обернулся, прощаясь с гибнущим судном, и снял фуражку.

– Огонь! – не владея собой, выкрикивал полковник. – Дождались. Вот они… вот. Глядите!

Поглядеть было на что. Пара «юнкерсов» шла боевым курсом на все еще неподвижный бронекатер, стоявший борт о борт с тральщиком. Двигатель уже запустили. Моряки отталкивали баграми затонувший до палубы тральщик. «Мессершмитты стремительно неслись в сторону «Верного», наводившего буксирные тросы на застрявший среди мели плашкоут.

«Бомбы. Если у них остались бомбы, они не промахнутся», – сжимаясь в комок у рубки, думал полковник из штаба. Назначение в Сталинград не было для него неожиданностью, но штаб фронта находился на левом пойменном берегу, густо заросшим лесом. Наверняка там оборудованы надежные укрытия и созданы нормальные условия для работы. Риск, конечно, есть, бомбежки не прекращаются, а с холмов ведут огонь многочисленные немецкие орудия.

Но по крайней мере это не Сталинград, где бои идут круглые сутки и передаются шепотом слухи, что город немцы фактически взяли, а 62-я и 64-я армии обороняют лишь узкую полосу на правом берегу.

Но оказалось, что Сталинград пока еще не самое страшное. Кто-то додумался послать руководящих работников на мелких катерах в путь за пятьсот километров по насквозь простреливаемой и заминированной реке!

Господи, пронеси! «Юнкерсы» пикировали, снова включив свои жуткие сирены. От головного самолета отделилась увесистая массивная бомба и, кувыркаясь, понеслась прямо на бронекатер. Одновременно открыли огонь носовые пулеметы.

Трассы с резким, как удары кнута, звуком взбивали фонтанчики воды, затем пули прошли по корпусу «Смелого», щелкая, плющась, взрываясь роем разноцветных искр. Закутанного, как кокон, моряка с тральщика подбросило несколькими попаданиями. Вскрикнул и бессильно распластался на палубе кто-то еще.

Главным оружием пикировщиков Ю-87 были бомбы, но их уже израсходовали, оставалось по два носовых и по два кормовых пулемета. Оба «юнкерса» пронеслись, как показалось полковнику, едва не над головой, но пилоты опасались встречного огня крупнокалиберной установки ДШК и не рискнули спуститься ниже четырехсот метров.

Но падала еще бомба. Все, конец – от нее не спасешься. Бомба, не долетев до «Смелого», который успел отойти на десяток метров, ударилась со странным гулким звуком о полузатопленную деревянную палубу тральщика. Не выдержав напряжения, тревожно ахнули десятки голосов.

Это была не бомба, а сброшенный запасной бак. Он громко шлепнулся, со скрежетом раскрывшись, как консервная банка, и пошел на дно вместе с тральщиком. Выходя из пике, оба «юнкерса» обстреляли, не жалея патронов из кормовых пулеметов, «Смелый», а заодно и «Каспиец». Было непонятно, зачем пилоты «юнкерсов» рисковали кидаться с пулеметами винтовочного калибра на катера. Броня катеров была им явно не по зубам. Наверное, решили показать арийскую решительность. Они даже отомстили за уничтоженного собрата, добив плотным огнем несколько раненых на палубе «Смелого», которых не успели перенести вниз. Только спуститься ниже не рискнули из-за встречного огня крупнокалиберных ДШК.

И не стали спускаться низко оба «мессершмитта». Наверное, у них было задание добить, зажечь уже изрядно потрепанный плашкоут. Они могли неплохо врезать из своих 20-миллиметровок и «Верному», также стоящему на месте и пытавшемуся сдернуть баржу с мели.

Костя Ступников видел оба истребителя отчетливо. Успел спокойно, не слишком нервничая, дать несколько очередей. Один из «мессеров» качнуло, но пятьсот-шестьсот метров было далековато и для точного огня ДШК, и для пушек обоих истребителей.

Они пронеслись стремительно, сумели попасть несколькими снарядами в плашкоут. Упрямая калоша, загруженная сверху бочками, не загоралась. Истребители уходили, набирая высоту, причем задний явно отставал, вытягивая за собой тонкую струйку дыма.

– Ушли, сволочи! – Костя в сердцах стукнул кулаком по казеннику.

– Зацепили мы его, – снова лез наверх Федя Агеев. – Все равно шлепнется.

Раскачав, кое-как сдернули с мели баржу. Оказалось, спасли ее принайтованные на палубе и на крыше цистерны бочки с маслом и солидолом. Некоторые были разорваны крупными осколками, в других виднелись крупные и мелкие пробоины. Но масло и солидол поджечь не просто, и бочки сыграли роль защиты.

Кое-как дошлепали до затона под Райгородом. Срочно послали двух матросов за транспортом, чтобы вывезти раненых. Снизу в лучах заходящего солнца сверкал ярко-желтый купол церкви.

– Большой город? – спросил кто-то из новичков.

– Село это. Даже не райцентр, – пренебрежительно отмахнулся артиллерист Вася Дергач. – Одно название, что Райгород. Здесь до Светлого Яра недалеко, там и больница есть, помогут нашим.

Тела погибших отнесли в сторону, накрыли шинелями и брезентом.

– Семнадцать душ, – подсчитал один из моряков. – А сколько еще утонуло…

– У нас на тральщике тридцать два человека экипаж был, – затягивался цигаркой минер. – Осталось тринадцать, считая раненых. Трое вместе с остальными лежат, завтра хоронить будем. Как раз половина экипажа, а где остальная половина, один бог знает.

– На дне, где же еще?

– И на «Кубани» не меньше двадцати человек погибло…

– Вот тебе и война. Сбили одного «лаптежника» и хвалимся. А у нас два корабля ко дну пошли, и мертвых никак не сосчитаем. С полсотни, наверное, наберется, да сколько еще раненых выживет, непонятно.

Уже затемно приехали несколько подвод, забрали раненых. Ужинали все без аппетита, хотя Зайцев приказал налить по сто граммов с «прицепом». Катера замаскировали. Камуфляжных сетей не хватало, натыкали веток, молодых срубленных деревьев.

Полковник, шумевший больше всех, хорошо хлебнул и расхаживал по берегу вместе со своим раненым адъютантом. Настроение его изменилось. Лейтенанта Зайцева, командиров катеров он хвалил, обещал представить к наградам:

– Молодцы! Крепко фрицам врезали. «Юнкерс» в клочья разнесли и «мессера» хорошо подковали. Видели, как дымил? Свалился и сгорел где-нибудь в степи, гадина фашистская.

– Точно, – поддакивал адъютант, выставив оцарапанную осколком руку. – И остальным гадам досталось, едва ноги унесли.

Морозову стало противно. Он шепнул Зайцеву:

– Уведи ты их, Степан. Чего они тут чушь несут? Такие потери понесли, а оба хвалятся, дурь показывают.

А полковник переключился на другую тему:

– Майора Одинцова убили. Героя! Отдельно похороним, памятник поставим. Лично к ордену его представлю.

На этот раз Зайцев не выдержал:

– Хоронить всех вместе будем. Знаете, что такое братская могила? Там все равны: и майоры, и рядовые. А вы идите спать в мою каюту, товарищ полковник. Намаялись сегодня, понервничали под обстрелом.

Последние слова прозвучали с явной насмешкой, но полковник ее не уловил и согласился:

– Да, повоевали крепко. Ладно, пойдешь, проводишь до каюты.

Небольшая команда плашкоута занималась ремонтом. Забивали колышки в пулевые отверстия, ставили пластыри. Наскоро сколотили новую рубку, восстановили руль.

Костя Ступников сидел, откинувшись в кресле, глядя в небо. Ночи в сентябре обычно звездные. Но пелена, затянувшая северный край горизонта, погасила большинство звезд на этой половине небосвода.

Взрывы доносились хоть и приглушенно, но вполне отчетливо. Вспыхивали зарницы, и совсем рядом ворочался, ухал огромный фронт. Что будет завтра?

Глава 3

Огненная река

на совещании командования вермахта 12 сентября 1942 года Гитлер поставил задачу перед 6-й армией Паулюса: как можно быстрее взять Сталинград и полностью очистить берега Волги от обороняющихся советских частей.

Для многих немецких генералов штаба вермахта складывалась непонятная ситуация. 23 августа 14-й танковый корпус немцев, в котором насчитывалось 250 танков, полторы сотни бронемашин, артиллерия, пехотные части, сделал мощный рывок. Преодолев за день шестьдесят километров, почти не встречая сопротивления, он вышел к Волге на северной окраине Сталинграда.

Город к тому времени бомбили сотни самолетов. К вечеру он превратился в горящие развалины. Волга была перекрыта. Огромный поток нефтепродуктов, следовавший по реке в промышленные центры России, прервался, и это был тяжелый удар для советской оборонной промышленности.

В тот день немцы надеялись вступить в город. Советское командование прозевало мощный бросок, войска оказались не готовы к отпору. С запозданием объявили воздушную тревогу. Зениток хватало, но дезорганизованность привела к тому, что лишь за один воскресный день 23 августа от бомбежки в Сталинграде погибло 30–40 тысяч мирных жителей.

Секретарь обкома Василий Чуянов, получив известие о том, что немецкие танки стоят у города, кинулся обзванивать штабы, где толком ничего не знали даже генералы. Более того, они не нашли ничего более разумного, как попросить совсем не военного человека, секретаря обкома:

– Сделайте, что возможно, для отражения немецкого удара до подхода наших войск.

Чуянов сделал. В бой против бронетанкового корпуса бросили рабочих-ополченцев, бойцов 10-й дивизии НКВД, курсантов и несколько зенитных батарей, расчеты которых состояли из девушек-зенитчиц.

Никто из них практически не имел опыта борьбы с танками. Эти разрозненные части, в том числе восемнадцатилетние зенитчицы, погибли почти целиком. Но выполнили свой долг и не дали немцам с ходу ворваться в город. К ночи подошли регулярные части и вступили в бой.

Бои на окраинах шли три недели, и лишь 15 сентября немцы сумели ворваться в разрушенный, горевший Сталинград. Во главе 62-й армии, оборонявшей город, уже стоял новый командарм, молодой, энергичный генерал Василий Иванович Чуйков. Бои приняли ожесточенный характер. Несмотря на упорное сопротивление наших войск, вскоре был взят центральный вокзал. Очевидцы вспоминали, что на город хлынула масса моторизованной пехоты, танки, шла непрерывная бомбежка позиций советских войск.

Немцы не считались с потерями, что было для них не характерно. Слишком категоричную позицию занял Гитлер. Вскоре штурмовые части вышли на берег Волги возле центральной переправы, захватили большую часть берега от устья реки Царица вниз по Волге.

Все эти дни горел не только город, но и Волга. Многочисленные бензохранилища, баки с нефтью, танкеры были взорваны, и в Волгу стекали целые потоки солярки, нефти, бензина. Пароходы, катера, вывозившие беженцев, буквально прорывались сквозь огонь горящей реки. Лишь бы не подвел двигатель, иначе конец! А сверху вели непрерывную бомбежку и обстрел судов немецкие самолеты 4-го воздушного флота генерала фон Рихтгофена.

Во второй половине сентября сформировалась линия фронта, занимавшая узкую полосу на обрывистом берегу Волги. Тылом считалась отмель под обрывом, где возводились причалы, размещались склады, медсанбаты, штабные службы.

Моряки, прибывшие на бронекатерах, не знали, что 62-я и 64-я армии, защищавшие город, отрезаны друг от друга. Фронт 62-й армии имеет в глубину 200–300 метров, и сражается она практически в окружении, получая подкрепление только водным путем ночами через Волгу под непрерывным огнем противника. Учитывая обстановку, корабли Волжской военной флотилии были подчинены Сталинградскому фронту.

Волга стала, по существу, второй линией фронта, и потери на воде были огромными. Кто бывал в Сталинграде, знает, что правый берег представляет собой цепь холмов (самый крупный – Мамаев курган), на которых были расположены десятки немецких артиллерийских батарей.

Река была как на ладони, а ночная темнота помогала переправе лишь отчасти. Над Волгой, и без того освещенной пламенем пожаров, непрерывно взлетали осветительные ракеты. И не только из ракетниц, но и яркие «люстры» на парашютах, выпущенные из минометов и сброшенные самолетами.

Крепко помогала наша артиллерия, укрытая в пойменном левобережном лесу, но огонь ее был недостаточно эффективен. Он велся с расстояния 3–5 километров до цели, снаряды шли с большим рассеиванием, и немцы на протяжении всего сражения держали переправы под прицелом.

Что касается военных кораблей, то это были в основном катера и небольшие тральщики. Они делали что могли, гибли и воевали до самого ледостава, когда в декабре Волга окончательно встала.

Такова была обстановка, когда под селом Райгород остановились для ремонта три бронекатера. Еще несколько прибыли в Сталинград ранее и уже принимали активное участие в боях за город.

Костя Ступников до войны жил в рабочем поселке на окраине Камышина. За оврагом возвышались новые здания, несколько заводов, порт, а поселок, разбросанный по склонам оврага, больше напоминал деревню. Мелкие дома-мазанки, слепленные в основном из глины, укрепленные бревенчатым каркасом и дранками. Огород, где сажали картошку, овощи, тыквы, несколько фруктовых деревьев. Еще загончик для двух коз и курятник с десятком кур. Вот и все хозяйство.

По вечерам поселок погружался в темноту, электричество дойдет сюда еще не скоро. Тускло светились в наглухо замазанных окошках керосиновые лампы, да и то зажигали ненадолго – керосин был дефицитом.

Семья Ступниковых жила бедно, как и большинство семей поселка. Четверо детей, дед с бабкой, а работал в основном только отец. Поэтому братья и сестры уже лет с тринадцати начинали подрабатывать, где удастся: нанимались к бахчевникам, пасли скот, а Костя несколько сезонов отработал в рыбацкой бригаде.

Несмотря на все трудности, тянулся к учению, любил книги и единственный из парней на их улице закончил семилетку (ходил за три километра в город), а затем даже поступил в техникум, где успел отучиться один год.

Перед войной едва не женился, но невеста вовремя прикинула, что ничего хорошего ее не ждет. Костя парень крепкий, рослый. Поговорить (да и пообниматься) с ним приятно, но ютится семья в убогом тесном доме, где, кроме отца с матерью, младших братишек и сестры, доживают свой век дед с бабкой. Молодым и приткнуться негде, разве что в отдельном углу, едва не на виду у всех.

– Знаешь что, Костя, – не выдержала невеста. – Ищи-ка ты себе другую, а в твоей халупе и без меня развернуться негде.

– Ты чего, Натаха? – не понял ее жених. – Пристройку сделаем.

– Из коровьего навоза…

В этом невеста была права. Заволжье ниже Саратова – сплошная степь. Леса мало, тем более строительного. Рубленный из сосны дом считался признаком большого достатка. В основном тесные дома лепили из самана, а камышовые и соломенные крыши трепал, разлохмачивал постоянный степной ветер.

– Подожди, Наташка. Я и деньги уже начал откладывать. В техникуме учусь, мастером стану.

– Не скоро ты им станешь, да еще в армию заберут. Мне уже девятнадцать, чего еще ждать? Скоро пальцами в спину тыкать начнут. Все ровесницы замужем, а эта, видно, совсем никудышная – никто не берет.

Если прямо сказать, то до красавицы Наташке было далеко. Обычная девчонка с конопатым, по-своему приятным лицом и рано созревшими округлыми формами. Но кроме Кости, заглядывались на нее и другие парни. Хозяйство у Наташкиного отца крепкое, сама не дура, и подержаться есть за что.

Вот так и закончилось неначавшееся сватовство. Наталья вышла замуж за сына кожзаготовителя, зажиточного, по меркам нищего поселка, мужика, имевшего просторный дом, лошадь, домашнюю скотину и построившего молодым отдельный флигель. Теперь, встречаясь на улице, Костя старался обойти бывшую невесту стороной, а та вообще в его сторону не смотрела. Хорошо одетая, в сумке покупки – денег в новой семье хватало.

Но вскоре началась война, и все это несуразное сватовство стало казаться ерундой по сравнению с огромным несчастьем, свалившимся на всех. До конца путины военкомат рыбаков не трогал. Бригада без выходных, с утра до ночи, плавала с сетями, и каждый день увозили на пристань корзины с рыбой, переложенной льдом.

Забрали на фронт отца, двоюродных братьев, почти всех молодых парней в поселке. И как в воду канули. Молчание, редкие письма, сплошь замазанные цензурой. Что в них секретного или откровенного, понять было невозможно. Разглядывали листки на свет, пытаясь прочесть, но краска у цензоров была качественная.

К осени пошли похоронки, а больше всего сообщений «пропал без вести». Иногда складывалось так, что вообще ничего не поймешь. Приходила похоронка, следом известие, что пропал без вести, а потом затертое, невесть когда отправленное письмо от сына или мужа, что, мол, жив-здоров, воюет. Неразбериха была полная, как и сообщения по радио с фронтов.

То бубнят, что отбросили немецкие войска от какого-то крупного города, расколошматили дивизию и кучу танков, а спустя неделю новое сообщение – бои идут уже восточнее. Значит, взяли фрицы этот город.

Костина тетка бегала, как полоумная, выла, ходила в военкомат – у нее пропали без вести оба сына, а муж как в воду канул – ни писем, ни сообщений. Сытый военком объяснял: муж и сыновья воюют, не до писем. Когда тетка ему окончательно надоела своими причитаниями, приказал часовому вообще не пускать ее в военкомат.

– От дел только отрывает!

На этом безрадостном фоне по-дурацки хвастливыми выглядели письма соседа по улице Женьки Сиротина, который попал в летную школу, хвалился, что уже летает, а фашистов-гадов наши соколы били и бить будут. Мол, вы обо мне еще в газетах прочитаете. Бабы, уже потерявшие своих сыновей, только головами качали, а мать Женьки оправдывалась:

– Он у меня с детства дурачок был. Кто же его в летчики определил? Пропадет он там.

И начала плакать вместе с остальными соседками. А Костю призвали в середине декабря. Тогда не умолкал репродуктор, сообщая о мощном наступлении наших войск под Москвой.

Так получилось, что попал он в одну команду с Наташкиным мужем. Отец сумел какое-то время, пользуясь связями, продержать того в тылу, но в декабре добирали подчистую. Ходили слухи, что погибли и попали в плен многие тысячи. Слово «миллионы» и произносить боялись, хотя потери, как много позже выяснилось, исчислялись к концу года именно миллионами.

Бывший соперник, а теперь Наташкин муж был грузный, хорошо откормленный, но фронта боялся не на шутку и пытался держаться ближе к Косте Ступникову.

– Мы ж навроде родственников…

– Пошел бы ты подальше, – презирая заискивающего здоровяка, гнал его прочь Костя. – Ищи другое место, не трись возле меня.

Хотя в чем тот был виноват? Ну, выбрала Наташка его, и пусть живут. Просто разозлило, что сытый «родственник» в поселке здоровался через раз, а здесь в друзья полез. Куда его распределили, Костя не знал, а сам прошел под Астраханью пятимесячную учебу во флотском экипаже.

Хотя занимались больше рытьем укреплений, строительством и склады охраняли, но закончил учебу успешно, получив звание старшины третьей статьи. Если по-армейски считать, то младший сержант. Ходил на сторожевике, а летом был направлен на прибывший во флотилию дивизион бронекатеров.

За хорошие показатели Ступникова повысили в звании и назначили командиром зенитно-пулеметной установки. Крупнокалиберных пулеметов на флоте тогда имелось совсем мало. Против пикирующих и низко летящих самолетов использовались в основном «максимы» и «дегтяревы», от которых толку почти не было. Слабый против немецкой авиации калибр.

А тут доверили спаренную установку ДШК калибра 12,7 миллиметра. Пули толщиной с палец и по техническим данным достигают цель на высоте двух с половиной километров, а на пятьсот метров бронемашину подбить могут. Почти пушка. Пробьет или нет, пока не ясно, но пулемет Костя освоил старательно и на учебных стрельбах разносил мишени в клочья.

Командир катера «Верный» Костю хвалил и не раз выносил благодарность за успехи в боевой подготовке. Старшина второй статьи Ступников бросал ладонь резким жестом к бескозырке и четко отвечал по уставу:

– Служу трудовому народу!

– Покажем гадам! – хвалился не хуже соседа Женьки Сиротина второй номер установки Федя Агеев.

Старательный парень, хоть и суетной и всего пять классов закончил. Экипаж бронекатера Ступникову нравился. Ребята дружные, веселые. Кроме Феди Агеева, скорешился с артиллеристом Васей Дергачом, уже успевшим повоевать на танке, едва не сгоревшим и переведенным на укрепление в отряд бронекатеров.

Подружились с сигнальщиком Валентином Нетребой. Среди экипажа катера он выделялся не только физической силой, но и рассудительностью, умением принять правильное решение в сложной обстановке. Место сигнальщика – в рубке возле капитана. Сигнальный прожектор установлен рядом с пулеметной установкой на крыше рубки, откуда Валентин сигналит либо флажками, либо светом прожектора.

Считай – соседи. Часто присаживается рядом с башней, перекуривают, ведут разговоры о жизни. Валентину двадцать шесть лет, отслужил во флоте срочную службу еще до войны. После демобилизации женился, успели родить с женой двух дочерей, но в сорок первом его снова призвали во флот.

Валентин считается одним из наиболее опытных специалистов, а в экипаже пользуется авторитетом, является как бы вожаком. Если случаются изредка конфликты, то решаются они обычно без командира или боцмана. Валентин умеет расставить все по своим местам. А еще он хороший баянист. Сидеть на рубке с баяном, конечно, глупо, но Нетреба часто напевает разные песни своим негромким сильным голосом.

Дорого обошелся бой с немецкими самолетами. Кто-то произнес слово «стычка», но Валентин отрицательно покачал головой:

– Нет, ребята, это не стычка, а самый настоящий бой. Кто не нюхал пороху, теперь знает, как все происходит. Не на картинках или по радио, а на самом деле. За полчаса полсотни человек и два корабля потеряли.

Долго рыли могилу, меняясь по четыре человека. Высохшая за лето земля поддавалась с трудом. В сентябре дождей тоже почти не было. К семнадцати погибшим прибавились трое умерших от ран и ожогов. Их и в госпиталь ночью не повезли – бесполезно. Обгорелые, как головешки, и сквозные осколочные ранения.

Инженерный полковник начал было суету насчет своего убитого помощника – майора. Отошел от вчерашнего страха и снова почувствовал себя начальником, требовал похоронить майора обязательно в гробу и отдельно.

– Заслуженный командир был! В штабе его уважали, в любых чертежах разбирался.

Зайцев разозлился – если говорить о командирах, то ни словом не упомянул полковник погибшего командира тральщика в звании капитан-лейтенанта. Тот в чертежах, может, и не сильно разбирался, но караваны под бомбами водил и погиб, оставаясь до последнего на своем посту. Полковник было смутился, но Зайцев только рукой махнул:

– Ладно, делитесь в своих штабах, кого как хоронить, а моряки все вместе лежать будут. Идите в село, ищите председателя сельсовета. Может, выделит плотников, а мне некогда.

Катера сумели избежать прямых попаданий, но потрепало их крепко. Погиб один матрос на «Смелом» и пулеметчик на «Каспийце». Увезли четверых раненых, в том числе помощника механика «Смелого».

Головному катеру Зайцева досталось больше всех. Одних вмятин и пробоин насчитали штук семьдесят, а двигатель и остальное в машинном отделении, которое попало под удар взрывной волны, требовало немедленного ремонта. Там собрали с пяток специалистов, пилили и заново нарезали резьбу на лопнувших трубах, перебирали двигатель.

«Верный» и «Каспиец» тоже пострадали от близких взрывов, шипела сварка, заваривая мелкие пробоины, меняли клепки, сквозь которые сочилась вода.

Полковник сам в село не пошел, послал адъютанта. Но едва тот добрался до околицы, появилась пара немецких самолетов, сбросили несколько бомб и долго обстреливали какую-то цель. Адъютант хоть и боялся, но дошел до сельсовета и ужаснулся.

Вдоль улицы чернело несколько воронок, горел дом, сухая трава, а вокруг были разбросаны тела красноармейцев. Оказывается, под обстрел попала маршевая рота. Бойцы лежали кучками и поодиночке. Некоторые в новой зеленой форме и со скатками шинелей, другие в гражданской одежде – не успели переодеть.

Набежали жители, помогали относить раненых под тополя, где их перевязывали, поили молоком. Пожилой дядька в полувоенном картузе отчитывал старшего лейтенанта, командира маршевой роты:

– У вас голова на плечах есть? До линии фронта двадцать километров, а вы как на прогулку людей вывели.

Женщины, ходившие между телами убитых, в выражениях не стеснялись. Новобранцы годились им в сыновья, и каждая представляла, что под началом такого раззявы мог оказаться ее сын или муж.

– Чего моргаешь, рожа немытая!

– Наган нацепил, воевать собрался, бляденыш. Ну, какой ты командир? Лучше бы сам подох, а детей спас.

Адъютант, тоже старший лейтенант, попятился назад, затем ускорил шаг. Услышал, как оправдывается командир маршевой роты:

– Мы два дня без отдыха шли. У меня приказ сегодня в Сталинграде быть.

– Ну, вот и будешь сам воевать.

Адъютант вернулся и рассказал о случившемся полковнику. Тот качал головой и повторял:

– Какое головотяпство! Безобразие!

– Ну, что, вашего героического майора вместе со всеми ложить будем? – перебил его Зайцев. – Или отдельно могилу выкопаете?

– Со всеми, – сделал скорбное лицо полковник. – В земле все равны.

Быстро закидали лопатами братскую могилу, дали три залпа из карабинов и продолжили ремонт катеров. Моряки со спасенного плашкоута расщедрились и разрешили дозаправить бронекатера. Хвалили экипажи:

– Молодцы ребята! Одного гада все же сковырнули. Жаль, что пушки ваши по самолетам стрелять не могут.

– Они на это не рассчитаны. Угол возвышения малый, – объяснял бывший танкист Вася Дергач. – Вот если против вражеской артиллерии или танков… Тогда мы им покажем.

– Тебя немецкие танки скорее на воде достанут, чем ты их на берегу, – подъязвил кто-то из экипажа плашкоута. – Если бы пушки по уму установили, может, и фрицы бы так не наглели.

– На войне не все учтешь, – важно объяснил Дергач. – Вас-то дотянули, спасли.

– А капитана и еще двоих закопали.

День прошел в суете. Ремонтировали катера. Боцман Ковальчук с двумя матросами сходили в поселок, принесли мешок картошки, арбузов и несколько корзин помидоров. Все трое были навеселе, но в меру. Ковальчук подтвердил, что немцы совсем близко. Вчера появились мотоциклисты, сбили из пулемета красный флаг над сельсоветом, поймали кого-то из местных жителей, допросили и укатили к себе.

По плану ночью следовало миновать южные пригороды, пройти мимо города по дальнему руслу реки, так называемой Старой Волге, и соединиться с остальными катерами дивизиона. Самое сложное заключалось в том, что никто толком не знал обстановку в городе. Ложь и громкие напыщенные фразы о героической обороне города скрывали истинное положение дел.

Ни штабной полковник, приумеривший свое высокомерие, ни командир группы Зайцев не знали, что немцы захватили устье реки Царицы и могут встретить их огнем, едва катера выйдут из-под защиты острова Голодный. Да и путь по Старой Волге был далеко не безопасен.

Кроме немецкой авиации, которая хозяйничала в небе с июля, опасность представляла старая часть города, захваченная немцами, и в том числе элеватор. Здание было сорок метров высоты. С его верхних площадок простреливались оба русла Волги, остров Голодный и левый берег.

Зенитчики и артиллеристы на катерах не покидали свои посты целый день. Время от времени появлялись немецкие самолеты, как правило, небольшими группами. Бомбили какие-то объекты, на бреющем полете проносились над Волгой, совершенно пустынной в дневное время. Огромные тополя, раскидистые ивы в пойме под Райгородом неплохо скрывали катера, но немцам пока было не до них.

Видимо, бомбили линию обороны, следили за передвижением войск на левом берегу. Наши самолеты в воздухе не появлялись. Основные бои шли над центральной и северной заводской частями города.

Костя Ступников сидел на своем месте и вяло перебрасывался односложными фразами с Федей Агеевым. Тот пожаловался, что третий месяц нет писем от невесты.

– Какая невеста? – удивился Костя. – Ты жениться, что ли, собрался?

– А че? Мне девятнадцать в январе стукнет.

Федя был тоже из местных, из небольшого села под Ахтубинском. Старший брат воевал под Воронежем. С весны не пришло ни одного письма.

– Вот ты за него и тревожься. А девка твоя никуда не денется, разве что огуляют, пока ты ленты заряжаешь.

– Как это огуляют? – возмутился Федя, поднимая испачканное смазкой лицо. – Мы и в клуб вместе ходили, целовались. Я ей на память одеколон хороший подарил, в Ахтубинске за восемь рублей купил.

– Ну что теперь, она тебе за этот стакан одеколона верность должна всю жизнь хранить? – влез в разговор артиллерист Васька Дергач, которому до всего было дело.

– Не стакан, а флакон красивый. Называется «В полет». Самолеты там на картинке, и запах обалденный.

– Ну, вот и будет брызгаться перед танцами. Лицо, подмышки, чтобы лучше пахло.

– Не переживай, Федя, – с серьезным лицом утешил его Валентин Нетреба. – За такой подарок всю войну ждать будет. Ты ведь у нас парень видный. – Сигнальщик, и в разговоре следивший внимательно за небом, показал на тройку самолетов вдалеке: – Летят, гады.

Сообщил об этом капитану, раздался сигнал тревоги. Дергач уже спешил к своему орудию. Костя, подкрутив ручки наводки, снял пулеметы с предохранителя и приготовился открыть огонь.

– Много их? – тревожно спросил Агеев.

– Много. Аж три штуки. Не бойся, они вдоль левого берега идут.

Немецкие самолеты появлялись до вечера еще несколько раз. Чувствовалось, что в небе они хозяева. Бомбили переправу у Светлого Яра, километрах в двенадцати выше затона, где укрывались катера. Высоко в небе кружила «рама», двухмоторный разведчик-наблюдатель «Фокке-Вульф-189».

Что-то высмотрел. На закате появилась шестерка «юнкерсов» в сопровождении двух «мессершмиттов». Сыпали бомбы на какую-то цель за Райгородом. Впервые за последние дни увидели наши истребители. Тройка И-16, «ишачки», как их называли, короткие и массивные, словно бочонки, не раздумывая, бросились на фрицев.

Их главной целью были бомбардировщики. Несмотря на свой неказистый вид и не слишком высокую скорость, верткие истребители сумели прорваться вплотную к «юнкерсам» и с ходу открыли огонь. «Ишачки» были вооружены в основном скорострельными пулеметами ШКАС (1800 выстрелов в минуту), их характерный треск отчетливо слышался в вечернем небе. Замедленно отстукивали короткие очереди авиапушки. Но их было не больше двух, и стремительная атака на бронированные Ю-87 принесла слабые результаты.

Один из бомбардировщиков задымил, клюнул носом, но выровнял полет, остальные «юнкерсы», отстреливаясь из носовых и кормовых пулеметов, шарахнулись в разные стороны.

– А, зассали! – кричал, потрясая кулаком, один из моряков.

Пулеметные башни бронекатеров были развернуты в сторону боя, но Зайцев огонь открывать запретил – велико расстояние. Кроме того, лейтенант не хотел подставлять под удар приведенные в порядок и готовые к ночному походу корабли.

– Врежьте им как следует, – бормотал Федя Агеев, вылезший по своей привычке наверх и мешавший Косте развернуть в случае необходимости пулеметы.

– Да сядь ты на место, – пихнул его Ступников. – Без тебя разберутся.

Лоцман, присланный на головной бронекатер, уже наблюдал такие схватки не первый раз. Его усатое морщинистое лицо ничего не выражало. Хорошего от исхода боя он не ждал. Слабое вооружение наших истребителей не позволяло нанести крепкий удар по «юнкерсам». Пули уходили рикошетом, высокая скорострельность пулеметов не слишком помогала, а 20-миллиметровые пушки имелись только на одном И-16.

Оба «мессершмитта», на скорости пятьсот пятьдесят километров, догнали наши истребители. Пушечные трассы дотянулись до одного из самолетов, и тот, вспыхнув, стал разваливаться в воздухе. Вниз летели горящие обломки корпуса, обтянутые перкалем, отвалившееся крыло, еще какие-то куски.

Пара И-16, хоть и потеряла командира звена, сумела на крутом вираже вырваться из-под огня и снова броситься в упрямую атаку. Успели обстрелять двух бомбардировщиков, излохматить крыло одному из них, другому всадить очередь в фюзеляж, но стрелки «юнкерсов», скрестив огонь на головном И-16, подожгли его.

Подоспевшие «мессершмитты» обрушились на единственный уцелевший русский истребитель. Веер снарядов и пуль прошил корпус, кабину, ранил летчика, успевшего огрызнуться остатком патронной ленты. Но судьба И-16, как и двух его друзей, была решена. Пилот пытался набрать высоту, выжимая из двигателя все возможное, но повреждения были слишком тяжелые.

«Мессершмитт», пристроившись в хвост, ударил снизу вверх. Угодил снова в корпус и кабину. Зрелище было тягостное. Горела обшивка, виднелся перебитый каркас, каким-то чудом не развалившийся. Раненый пилот, израсходовав боезапас, продолжал тянуть обреченную машину в сторону степи.

– Прыгай, чего медлишь! – кричали с берега моряки и размахивали руками.

Развязка наступила быстро. Часть корпуса вместе с килем отвалилась и полетела вниз. Уже ничто не могло остановить беспорядочное падение исковерканной машины. Войдя в штопор, истребитель вращался и падал с такой быстротой, что у летчика не осталось шансов покинуть кабину и воспользоваться парашютом. Взрыв – и облако дыма поднялось над обрывом.

– Троих… троих за минуту, – молотил кулаком по люку башни один из артиллеристов-близнецов. Казалось, что он сейчас заплачет, но его втянул внутрь второй близнец:

– Успокойся, Антон. Слышь, успокойся.

Во время боев в Испании, когда немцы впервые столкнулись со стремительными И-16, они окрестили их «крысами». По-немецки это слово выражает цепкую хватку, быстроту и смелость. Тогда наши И-16, или «курносые», как называли их испанцы, превосходили первые варианты «мессершмиттов» по скорости и вооружению. А смелости «сталинским соколам» было не занимать.

Но многое изменилось с 1936 года. Почти на сто километров увеличилась скорость «мессершмиттов» новых модификаций, они несли, кроме пулеметов, по 2–3 пушки, цельнометаллический корпус был не сравним с деревянным, как ты его ни расхваливай.

Тройка устаревших И-16 приняла, по сути, безнадежный бой с восемью вражескими самолетами. Сумели даже нанести какие-то повреждения двум «юнкерсам». Но самое главное – доказали, что русские не сдаются и будут воевать до последнего.

Наверное, экипажи немецких самолетов, переговариваясь по рации, смеялись, хвалили друг друга, как лихо расправились с тремя русскими истребителями. Но вряд ли этот смех был очень веселый. Слишком яростными и отчаянно смелыми были атаки русских. Пули били по немецким самолетам, оставили несколько дырок в корпусах и кабинах. Кому-то из летчиков просто повезло, но вряд ли это везение будет длиться долго.

Город разбомбили месяц назад. Тогда же стояли у стен Сталинграда танки, судьба города должна была решиться в считаные дни, до наступления осени. Но проходили недели, стала холодной и темной вода в Волге, опадали листья и подступали холода, предвестники русской зимы. Город продолжал держаться. И завтра, пусть послезавтра, появятся другие русские самолеты. Может, те же деревянные И-16, а может, что-то новое, более мощное. И драться они будут с не меньшей злостью.

А на катерах повисло тягостное молчание. Изредка кто-то матерился. Все курили, наблюдая за тающими столбами дыма на месте падения наших истребителей.

– Вот такая война, – задумчиво проговорил лоцман. – Счет три-ноль, если не считать поврежденных немецких самолетов. Но они домой доберутся.

Полковник, которому предстояло плыть на катерах до Красной Слободы, успел снова выпить и бодро проговорил, обращаясь к лоцману:

– Ничего, батя. Сталинград мы им не отдадим. Подавятся, сволочи!

Лоцман, куривший трубку, набитую пахучим самосадом, оглядел полковника, странно усмехнулся:

– Считаете, все нормально? Германцы в небе как хотят рыскают, маршевую роту раскатали. Яму для погибших полдня рыли. Появились наши истребители, а их за десяток минут в землю вогнали.

– Только не надо паники! – выкрикнул полковник. – На войне всякое бывает.

– Всякое, – согласился лоцман. – Ну, да вам все ничего. Роту постреляли, три самолета сбили, пароход и тральщик по дороге потеряли. Для вас, я погляжу, это мелочи жизни. Умелые у нас командиры, заботливые.

Лоцмана одернул Зайцев:

– Хватит… и без того тошно.

Небольшой плашкоут с соляркой и солидолом на ход поставить не удалось. Слишком большое количество пробоин и расшатанный дощатый корпус не давали возможности держаться на поверхности. Судно погрузилось до половины корпуса в воду. Из него спешно выкачивали и вычерпывали солярку. Увозили представители частей и снабженцы с других судов на телегах, автомашинах. Даже пригнали две огромные двухколесные арбы, запряженные верблюдами.

Зайцев наконец связался с командиром дивизиона Кращенко. Три бронекатера и небольшой ремонтный буксир ждали их на стоянке в одном из затонов Ахтубы. Разговор состоялся короткий, немцы пеленговали радиосвязь, довольно точно определяли местонахождение раций. Увлекшись разговором, можно было нарваться на внезапный авианалет.

Кращенко был явно раздражен:

– Сколько вас еще ждать? Отдыхаете, не торопитесь на войну.

– Пробоины заделываем да мертвых хороним, – резко отозвался Зайцев.

– Тоже пороху понюхали? – смягчился командир дивизиона. – Но кота за хвост не тяните, поторапливайтесь. До ночи управитесь с ремонтом?

– Так точно. Как стемнеет, выйдем.

– Лоцман у вас опытный, все ходы знает. И учтите, мы тут, считай, в осаде, снабжение слабое. Берите все, что сумеете: махорку, медикаменты, боеприпасы. Горючее загружайте во все емкости. Солидол, машинное масло, особенно спирт. Ясно?

– Так точно.

Несколько бочек солидола предусмотрительные боцманы сумели потихоньку прикатить на катера. Чтобы взять побольше солярки, опустошили емкости с водой, привезли из поселка пожарную бочку на пятьсот литров и два десятка бидонов разного размера.

Когда стемнело, стали снимать маскировку и на малом ходу выбрались из затона на Волгу.

Чем ближе подходили к Сталинграду, тем светлее становилось вокруг. В райцентре Светлый Яр, расположенном за поймой на высоком берегу, что-то горело. Здесь проходила переправа, сосредотачивались войска, находились тыловые подразделения. Немцы непрерывно освещали Волгу ракетами и вели обстрел. Затем появился ночной бомбардировщик, двухмоторный «Юнкерс-88», и сделал несколько кругов, сбрасывая бомбы.

Вспыхнуло какое-то деревянное судно. Течение несло плавучий костер вниз по течению, освещая паром, который тащил на правый берег буксир. «Юнкерс» начал было снижение, чтобы точнее ударить в паром, набитый красноармейцами. Но сбросить бомбы на цель ему помешали зенитные батареи, расположенные на обоих берегах.

«Трехдюймовки» окружили бомбардировщик кольцом разрывов, похожих на мелкие пушистые комки. 37-миллиметровые автоматы, выпуская снаряд за снарядом, сближали свои трассы с силуэтом «юнкерса», имеющего двадцатиметровый размах крыльев.

Зенитчики упорно оттесняли «юнкерс» в сторону. Один из малокалиберных снарядов (скорее всего, бронебойный) высек сноп искр, врезавшись в фюзеляж. В опасной близости прошло еще несколько снарядов. Сброшенные в спешке оставшиеся бомбы прошли мимо, не задев паром.

Ступников знал, что ночными бомбардировщиками (не слишком многочисленными) командуют наиболее опытные пилоты Люфтваффе, умеющие рисковать. Командир экипажа вывел «юнкерс» из-под огня зениток, но спустя короткое время снова вынырнул из темноты и обстрелял паром из всех шести своих пулеметов.

Бронекатера, получившие от Кращенко жесткий приказ идти на базу и ни во что не вмешиваться (хватит геройствовать – у вас свое задание!), уже миновали участок переправы. Но моряки «Верного», который опять шел в походном ордере замыкающим, услышали, как десятки пуль врезаются в воду, с треском прошивают борта, глухими шлепками бьют в тела людей.

Костя отчетливо представлял, что творится сейчас на открытом пароме, где нет никакой защиты, кроме узких деревянных перекрытий, которые не спасут людей от пулеметного огня. Авиационные скорострельные пулеметы прошили густую массу бойцов на пароме смертоносной гребенкой бронебойных, разрывных, зажигательных пуль.

Рулоны брезента, высушенные на солнце, полыхнули, ввинчивая в небо штопор яркого пламени. «Юнкерс», завывая моторами, каждый по полторы тысячи лошадиных сил, сделал разворот, готовясь повторить атаку. Пламя освещало его серый, разрисованный змеиными узорами фюзеляж и пятиметровые двигатели.

Командир немецкого экипажа не рискнул бы соваться со своими пулеметами на военный корабль. Истратив бомбы на более мелкие цели (он заметил паром с опозданием) и промахнувшись с высоты оставшимися двумя-тремя «полусотками», он имел возможность огнем своих пулеметов не только уничтожать красноармейцев, но издырявить, пустить паром ко дну. На этих деревянных корытах отсутствует зенитное вооружение, можно нападать смело, лишь бы обойти береговые зенитки.

Но батальонами, втиснутыми, казалось бы, в беспомощный паром, руководил решительный командир. Заранее подготовленные, открыли огонь десятка полтора ручных пулеметов, хлопали винтовочные выстрелы. Полкилометра – большое расстояние для стрелков, но часть пуль находила цель. Одни рикошетили от бронированного брюха и моторов, другие ударили кучно в незащищенный хвост.

Мощный бомбардировщик полностью своей цели не добился. Уходя от пулеметного огня русских, увеличил скорость и стал спешно набирать высоту, опасаясь получить очередь в более уязвимое место. Свои жизни все немцы, в том числе и летчики, очень ценили.

У поселка Мачтозавод, расположенного на южной окраине Сталинграда, свернули в узкое русло Старой Волги. С палубы было видно, как горят дома вокруг Судостроительного завода. С пожарами на заводе местная команда справлялась быстро. Но тесно застроенный поселок, мазанки, слепленные из глины, древесных отходов и покрытые камышом, загорались друг от друга.

Огонь змеился по сухой траве, камышу, кустарнику. В затоне, выбрасывая клубы черного дыма, горел речной танкер. Окраины, с их большими и мелкими заводами, тоже постоянно бомбили.

Бомба разметала многотонный резервуар с горючим, которое огненными ручьями стекало в Волгу, превращаясь на течении в горящий поток. Языки пламени колыхались вроде лениво, не поднимаясь высоко вверх, но судно, попавшее в эту ловушку, имело немного шансов уцелеть. Основная часть речного флота, даже крупные пароходы, были деревянные, не говоря о баржах, паромах и более мелких судах. Просмоленные доски вспыхивали, истекая пузырящейся смолой. Захлебывались от недостатка кислорода двигатели, и задыхались от ядовитого дыма люди.

Костя видел, как сумел вырваться из огненной ловушки моторный баркас, горевший от кормы до носа. С него прыгали обожженные, теряющие сознание люди. Им казалось, что холодная речная вода снимет невыносимую боль. Почти все они тонули, не имея сил держаться на поверхности.

Несколько весельных лодок подбирали уцелевших, звали тех, кто не решался прыгать с баркаса. Громоздкий двигатель, горевший в трюме, среди лужи полыхающего мазута, проломил днище и пошел ко дну. Баркас подпрыгнул от толчка. Поднялась корма, избавившись от тяжести двигателя. В днище виднелся обугленный проем, куда потоком хлынула вода.

Баркас завалился набок, подмяв корпусом упавших с палубы моряков, эвакуированных женщин с детьми. За считаные минуты, приняв тонны воды, баркас затонул, втягивая в крутящуюся воронку немногих еще живых людей.

Николаю Морозову, капитану «Верного», исполнилось тридцать два года. Призванный в девятнадцать лет во флот, он остался на сверхсрочную службу. Четыре года ходил на канонерской лодке по Каспию в составе пограничного отряда, затем был переведен с повышением на сторожевой корабль на Черное море, под Феодосию.

Большая семья Морозовых жила в крохотном рыбацком поселке Сычевка в глубине Астраханской поймы. Мужики знали здесь две профессии: либо рыбак, либо матрос. В местных поселках жили поколениями. Чужие сюда переезжали редко.

Мало кого приманивали бесчисленные протоки, вода да камыш вокруг, хотя до Астрахани всего ничего. Только добраться до города – проблема. Дороги ухабистые, топкие. По протокам на веслах или под парусом много не пройдешь, а моторные лодки до войны имелись только в рыбхозе да у редких зажиточных рыбаков.

Отслужив несколько лет на сверхсрочке, Николай Морозов решил вернуться в родные края. Но семейная жизнь не сложилась. Молодая жена, с которой добирались сутки от Астрахани до Сычевки, присела на чемоданы с нарядами и, приходя в себя от усталости, растерянно оглядывалась вокруг.

Село – не село, скорее какой-то табор. Приземистые домишки, камышовые летние кухни-сарайчики, огромные котлы под навесом, коптилки. В домах все самодельное, неистребимый запах рыбы и вонь от отбросов. Вороны и чайки, ковыряющиеся в рыбьих остатках, собаки – лайки с закрученными хвостами, кое-где разлохмаченные плетни. Деревьев, кроме ивняка, не видно. Куда ни глянешь – вода да шуршащее под ветром бесконечное море камыша.

И в домах, как в юртах, никаких перегородок – дерево в здешних местах огромный дефицит. Все необходимое делали из камыша: половики-циновки, корзины, даже сортиры без крыш и те камышовые с широкими щелями.

– Спят все вместе, что ли? – покраснев, смущенно спросила молодая жена. – Я имею в виду, в одной комнате?

Бабка Морозова, доброжелательно улыбаясь, показала единственный уцелевший спереди зуб и успокоила ее:

– Не переживай. В темноте все равно ничего не видно. А живем мы неплохо, не смотри, что дома невзрачные. Для вас белье новое приготовили, одеяла шерстяные, да и не голодаем здесь, как в городе.

Стол действительно накрыли, по городским меркам, богатый. Жена Николая у себя в Саратове отродясь таких деликатесов не видела. Черная икра в мисках, балык из белорыбицы, котлеты из белуги, что-то еще копченое, истекающее жиром. Крупно порезанные огромные помидоры, маринованные баклажаны и прочее.

За столом все хорошо подпили, хвалили жену, спрашивали, когда ждут ребенка. А насчет будущей работы пусть не беспокоится. Учителка в начальной школе года через два на пенсию уйдет, вот и место найдется. А пока на огороде да на разделке рыбы поработает, дело простое.

Жена побродила дня три по острову, наведалась в начальную школу, где учительница приняла ее как соперницу и заявила, что никуда уходить не собирается ни через два, ни через пять лет.

Вечером зудели комары, невольно загоняя людей в дом, где слабо светилась керосинка. На ласки не тянуло. Любопытная родня только делала вид, что спит, а сама ждала, когда молодые затеют любовь. В общем, через пару недель отпросилась под каким-то предлогом в Астрахань и дунула к себе в Саратов.

По горло была сыта островной жизнью, затхлым духом застоявшейся воды в затонах, тучами комаров и супружеской постелью в трех шагах от топчана беззубой бабки. Аккуратным почерком написала записку: «Коля, была любовь, но я так не могу. Ради бога, не ищи меня и оставь в покое. Не вернусь и тебя видеть больше не могу. Прости».

– Местную надо было брать, – укоряли Николая. – Уборная не понравилась, что без двери. Так она к воде повернута, кому за твоей женой подглядывать?

– Нашел себе барыньку, – вторила беззубая бабка. – Отдельную спальню со шкапом ей подавай.

Только отец промолчал. Значит, считал, что сын не подумал, прежде чем тащить молодую женщину в такую глушь.

Морозов от тоски запил, а затем снова вернулся на флот, куда его приняли охотно, как хорошего специалиста. До осени сорок первого года служил на Каспии, затем снова попал на Черное море, где в декабре участвовал в знаменитой Керченско-Феодосийской операции.

После долгого отступления и сдачи многих городов Красная Армия нанесла зимой крепкий удар немцам под Москвой, освободила внезапным броском Ростов, разбила группировку врага под Тихвином. Многие военачальники рассчитывали, что 1942 год станет годом победы над Германией.

Удары наносились и на севере, и на юге. Даешь Крым! В конце декабря высадили десант на захваченный немцами Керченский полуостров. Морозов служил тогда на сторожевом корабле, командовал расчетом 100-миллиметрового орудия, главного калибра на судне. В бой шел, не испытывая особого страха, но десант угодил в восьмибалльный шторм, какие бывают только на малых морях и мелководных заливах.

Видел, как переворачивало и топило в круговерти огромных волн катера и рыбацкие суда с десантом, а люди исчезали в кипящей пене за считаные минуты. А когда слегка стих шторм, корабли столкнулись с немецкой авиацией.

Главстаршина Морозов не ожидал такой войны. В операции участвовали крупные корабли: эсминцы, канонерские лодки, мониторы, вооруженные дальнобойными тяжелыми орудиями. Да и его сторожевик был способен разносить пудовыми снарядами своих 100-миллиметровок доты, блиндажи, бетонные капониры, где пряталась артиллерия врага.

Но нередко главные калибры оказывались бесполезными. Немцы делали упор на авиацию. Появлялись в небе крошечные точки и, быстро увеличиваясь в размерах, превращались в пикирующие «Юнкерсы-87», с бомбами весом до пятисот килограммов. Впрочем, для большинства судов хватало и «стокилограммовок».

На идущего в кильватере второго сторожевика «Юнкерс-87» высыпал сразу штук пять бомб. В цель попала одна, проломив палубу, переборки и взорвавшись у днища. Корабль длиной шестьдесят метров, имевший на борту не менее батальона десанта, исчез под водой спустя десяток минут. Не было у команды и десанта шансов спастись среди шторма в ледяной декабрьской воде. Никто не считал утонувших, ушедших на дно вместе с кораблем – не до того было в этой мясорубке.

Бедой стало отсутствие наших самолетов и слабая зенитная защита судов. Перед войной больше рассчитывали на схватки с вражескими кораблями, а смерть несли стремительно пикирующие бомбардировщики своими мощными и точными бомбовыми ударами.

Сторожевик, на котором шел в Феодосию Николай Морозов, имел два тяжелых орудия, четыре «сорокапятки» и четыре пулемета винтовочного калибра. Пулеметы оказались бессильными против брони «юнкерсов», «сорокапятки» не обладали достаточной скорострельностью и подвижностью. Вот и становились быстроходные сильные корабли жертвами немецких пикировщиков, прошедших хорошую школу в войне с Англией, в боях с кораблями в морях и фиордах.

С большими потерями освободили Феодосию, Керченский полуостров и продвинулись на сто с лишним километров, но не рассчитали силы, и операция в конце концов закончилась поражением.

Ладно, все это было давно, пережито, переболело в душе. Сейчас другая боль. Немцы дошли до Волги, и что будет дальше, никому непонятно. Можно бесконечно повторять громкие фразы о стойкости, приносить клятвы, которые так любят политработники, но слишком далеко продвинулась немецкая армия.

– Здесь осторожнее, – оторвал Морозова от ненужных мыслей голос лоцмана. – Сплошные мели.

Он стоял рядом с рулевым, иногда подправляя курс. Лысенко Михаил, которого бессменно ставили за руль в самых сложных местах, чутко ловил команды. Лоцманов было два: на головном катере «Смелый» и на замыкающем «Верном».

Три боевых, хоть и не слишком больших корабля, – ощутимая помощь Сталинграду. Поэтому приказано было идти максимально осторожно. Осадка у катеров меньше метра, но все три хорошо загружены боеприпасами, да еще по случаю разжились соляркой и смазочными маслами в бочках.

Бронекатера созданы для боя стремительных десантов, а не для перевозок многотонных грузов. Но набралось и пассажиров: полковник со своей свитой, команда радистов, груды ящиков с медикаментами. И боезапас для себя и трех других катеров дивизиона весит столько, что волны на поворотах едва не захлестывают палубу.

Здесь пока тихое место. Русло идет мимо лесистого острова, напротив трубы Сталгрэс, скоро будет Бекетовка, до которой немцы не дошли. Река становилась шире, превращаясь в основное русло. Через полчаса отряд выйдет на участок напротив старой части города, где укрепились немцы.

– Фрицы с элеватора огонь ведут, – сообщил лоцман. – Скоро увидите.

– Век бы его не видеть, – пробурчал Лысенко.

Прижаться бы ближе к одному из берегов, но лоцман ведет катера едва не посреди Волги. Словно оправдываясь, объясняет Морозову:

– Сильно вы загрузились. Влетим на мель – песок, он хоть и ласковый на вид, а затягивает цепко. Тросами вытаскивать придется. Такой рев на высоких оборотах моторы дадут, что вся осторожность к черту.

Морозов кивал, соглашаясь с опытным лоцманом. Рулевой Миша Лысенко, с его кошачьим зрением и чутьем, тоже хорошо знавший реку, взмок от напряжения. Знал, что незамеченными мимо элеватора не пройдут и обстрела не миновать. Лишь бы не врюхаться в подводную песчаную косу обмелевшей к осени Волги.

Ступникову нестерпимо хотелось курить, Федя Агеев что-то по привычке бормотал или рассказывал.

– Тише ты, – шикнул на него Костя.

Вот он и элеватор. Метров сорок высоты, и хотя до него километра три, отчетливо видны за лесом верхушки колонн. Дальность стрельбы немецких минометов – как раз три километра. Но, по слухам, они втащили на верхушку несколько захваченных при наступлении наших 82-миллиметровых минометов с более прочными стволами.

Усиливают вышибной заряд, и мины летят метров на пятьсот-семьсот дальше. И еще крупнокалиберные пулеметы. Дистанция для них предельная, но черт их знает, фрицев, что они придумали еще.

Опасность пришла с другой стороны. Немцы, все же разглядев крадущиеся малым ходом катера, не стали сыпать бесполезные на таком расстоянии фугасные или осколочные мины. Запустили сразу тройку осветительных ракет на парашютах, следом еще и еще. Наверное, готовились к артиллерийскому обстрелу.

Никогда не видел Костя такого зловещего света. Все три бронекатера оказались словно внутри огромного круга. Белесая неживая вода рассекалась форштевнями катеров, резко увеличивших ход. Освещенный участок реки казался вязким, тяжелым и смыкался со зловещей темнотой. Меркнувший свет от догорающих ракет вспыхивал с новой силой – это летели очередные мины-люстры. К шелесту парашютов прибавился воющий звук снарядов. Столбы воды поднимались то ближе, то дальше.

Немецкие наблюдатели корректировали огонь с верхних площадок элеватора, а навесной огонь вели гаубицы, укрытые среди развалин. Снаряды летели часто, но расстояние рассеивало их. Рвануло на косе, комья мокрого песка тяжело шлепнулись на палубу «Верного».

– Пробьет башню? – спросил Федя Агеев, задирая голову.

– Если только прямым попаданием, – отозвался Костя. – Но это маловероятно.

– Вероятно… невероятно, – бубнил помощник. – А снаряды летят хорошего калибра. Миллиметров сто пять, не меньше. Если врежет в катер, конец нам.

– Не нагоняй тоску. Помолчи…

Снаряд провыл так близко, что оба невольно сжались в комок. И сразу ударил взрыв. По броне загремели осколки.

– В вилку берут, – поделился своими познаниями Агеев.

– В ложку…

Снаряды уже падали где-то позади. Неужели проскочили? Оказывается, самое опасное их ждало впереди. Показался город. Он напоминал догорающий костер. Пламя виднелось лишь местами, но тлеющие участки рассыпались, словно уголья. Наверное, дотлевал кустарник, что-то догорало в глубине домов. И снова взлетали ракеты, а на холмах вспышками давали знать о себе немецкие орудия. Иногда там тоже что-то взрывалось, по реке тянуло кислым запахом взрывчатки.

– Наши гаубицы с левого берега бьют. Дают германцу прикурить, – явно нервничая, быстро говорил лоцман. – Сейчас остров закончится, пойдем без прикрытия.

Костя ощущал, как дрожит от напряженного гула двигателя весь корпус бронекатера. Пересекли путь небольшому пароходу, громко шлепающему плицами. Он шел медленно, заполненный людьми. При свете ракет блестели каски и металл оружия. Пароход, выжимая пять-шесть узлов, двигался навстречу вспышкам.

Добрался он до правого берега или нет, неизвестно. Но шедший неподалеку баркас подбросило и положило на борт сильным взрывом. Там что-то вспыхнуло, но поврежденное судно погружалось в воду так быстро, что огонь исчез, выпустив клубы дыма и пара.

Разнокалиберные суда: буксиры с баржами, сейнеры, баркасы, моторные катера, бывшие прогулочные пароходы и даже весельные лодки – шли навстречу друг другу с берега на берег. Одни уже доставили пополнение, боеприпасы и остальной груз в сражающийся город и, забрав раненых, спешили к левому берегу. Навстречу им шли суда с маршевыми ротами и грузами.

Где-то в высоте послышался знакомый воющий звук немецких пикировщиков, захлопали зенитки. На берегу у причалов рвануло особенно сильно – или бомба, или тяжелый снаряд.

А при вспышках ракет виднелась шевелящаяся колонна (скорее, толпа), быстро двигавшаяся к причалам. Мясорубка! Ведь взрыв ударил где-то среди этой живой массы, и в считаные секунды оборвались жизни десятков людей. Перед рассветом все три бронекатера вошли в невидимый со стороны Волги затон и вскоре оказались в Ахтубе, где высадили у пристани полковника и его свиту.

– Ну вот, дошлепали, – потирал руки Вася Дергач, высунувшись из люка орудийной башни. – Отдохнем, выспимся.

Его веселье никто не разделял. Пройдя по реке через весь город, моряки отчетливо представляли, что их ждет. Опасным и тяжелым казался путь сюда. Но это мелочь по сравнению с тем, что происходит в Сталинграде.

Какие-то люди быстро определили места стоянки катеров, а вместо отдыха два часа, уже на рассвете, тщательно маскировали суда. Когда позвали завтракать, многие отказались. У Кости от напряжения ломило в затылке и тошнило.

– Спать… хотя бы часок.

– Зенитчикам и артиллеристам оставаться на местах, – доносился сквозь гул в ушах голос Морозова.

Ступников отказался от каши, жадно выпил кружку холодной воды и заснул прямо в башне, положив голову на кожух пулемета.

Три других катера дивизиона стояли неподалеку. Зайцев вместе с Морозовым и командиром «Каспийца» пошел на доклад к капитан-лейтенанту Кращенко. Высокий грузный комдив казался невыспавшимся и встретил обоих с плохо скрытым раздражением. Выслушал доклад, зачем-то посмотрел на часы:

– Вы опоздали на двое суток? Где отсиживались?

Сделав быструю карьеру на флоте, Анатолий Олегович Кращенко, сам того не замечая, привык к такой манере разговора. Три головных катера уже вторую неделю воевали, а три других мало того что затянули ремонт, но и где-то еще околачивались.

– Что, лоцмана потеряли? Или горючее кончилось?

Лейтенант объяснил причины задержки: вступили в бой с немецкими самолетами, получили повреждения, более суток простояли в Райгороде, проводя ремонт и эвакуируя раненых.

– Бой идет здесь, в Сталинграде, – значительно произнес Кращенко, тыкая потухшей трубкой в сторону города. – Судьба страны решается. А то, что вы по «мессерам» патроны жгли, это имитация героической деятельности. Катера, по крайней мере, в порядке?

Он не спросил о потерях, и Зайцев доложил:

– Погибли два человека личного состава, еще двоих раненых эвакуировали. Имеются контуженные, в том числе помощник механика бронекатера «Верный», но они остались в строю. На «Смелом» поврежден двигатель.

– Что, клапана пережгли, пока от немцев убегали?

– Двигатель поврежден от близкого разрыва снаряда, – тем же ровным голосом докладывал Зайцев. – На «Каспийце» погнуло погон орудийной башни, ограничен угол поворота. На всех трех катерах наблюдается небольшая течь. Взрывами ослаблены крепления клепок, это мы быстро устраним.

– Ну, продолжай, продолжай…

– Нечего продолжать. Остальное в порядке.

– Это ты называешь порядком? – фыркнул Кращенко. – Один катер с нерабочим двигателем, у другого единственное орудие неисправно. Воевать за троих один «Верный» будет?

– Мне что, оправдываться за повреждения в бою? – вскинулся Зайцев.

– Зачем оправдываться? Можете хвалиться. Вы из боев не вылезали, пока мы здесь хреном груши околачивали. Пойдемте, глянете, товарищ лейтенант.

Командир дивизиона повел Зайцева и Морозова вдоль берега. На ходу ткнул погасшей трубкой в сторону деревянных пирамидок со звездами и якорями – небольшое кладбище моряков.

– У вас двое, а у нас уже восемь человек в земле лежат. В том числе командир «Шахтера» мичман Реутов.

Подошли к вытащенному на берег бронекатеру «Шахтер». Судно побило крепко. Ремонтники возились вокруг рубки, вырезая смятые куски брони. Башня со спаренными ДШК отсутствовала. На борту имелись заваренные пробоины. Кормовая орудийная башня была снята с погона, там тоже работали ремонтники. Погнутый зубчатый поворотник лежал в стороне.

– Вот как в Сталинграде воюют! – торжественно, словно на митинге, выкрикивал Кращенко. – Снаряд – в рубку, три – в борт. Мичман Реутов – герой, погиб на посту. Пулеметную башню взрывом за борт выбросило, расчет погиб. Артиллеристы до последнего огонь вели, пока погон не смяло и обоих не контузило.

В голосе капитан-лейтенанта, которому недавно исполнилось тридцать пять лет, звучали истерические нотки. Комиссар дивизиона Малкин, смуглый, небольшого роста, осторожно положил ладонь на плечо комдива:

– Не рвите душу, Анатолий Олегович. За погибших товарищей будем мстить. Плохо, что катера неисправные привели. Вы, товарищ Зайцев, наверное, не понимаете ситуации и забыли, чье имя город носит. Опоздали, ремонтировались… не те слова произносите. Я правильно говорю?

– Вам виднее, – хрипло отозвался Зайцев, хороший и знающий командир, несправедливо поставленный в унизительное положение.

– Ладно, идите к себе, – отмахнулся Кращенко. – К вечеру привести катера в порядок. Работать всем. Снимайте свои кителя с медалями-орденами, красоваться некогда. Налаживайте двигатель, ремонтируйте орудийную башню.

Степан Зайцев, получивший орден Красной Звезды еще в Финскую войну, а Николай Морозов медаль «За боевые заслуги» за Керченский десант, козырнули и пошли к месту стоянки своих катеров.

– Зайцев! – окликнул лейтенанта в спину Кращенко. – Я по два командира на одном катере держать не могу. Слишком большая роскошь. Закончишь ремонт катеров и завтра примешь «Шахтера».

– Есть, принять «Шахтера», – козырнул лейтенант.

– А мы уж как-нибудь с товарищем комиссаром управимся без твоего умелого руководства.

Зампотех дивизиона старший лейтенант Сочка, в замасленном комбинезоне, догнал обоих командиров, угостил папиросами, расспросил о повреждениях и заявил:

– «Каспиец» ко мне перегоняйте. Там наверняка сварка потребуется.

Бывший механик колхозной паромной переправы дело свое знал и заверил обоих:

– Пушку в порядок быстро приведем. Насчет двигателя, если что, обращайтесь тоже. А вообще, вы молодцы – почти от самой Астрахани до Сталинграда все три катера привели. Сейчас на этом участке ни одного судна не увидишь, немцы даже за рыбацкими лодками гоняются.

Высокий, костлявый в плечах, Михаил Тихонович Сочка был доброжелательным, всегда готовым помочь человеком. В дивизионе его уважали.

Если капитан-лейтенант Кращенко встретил прибывших прохладно, то моряки катеров, расставшиеся всего две недели назад, обнимались и радовались встрече, как будто не виделись полгода. Костя Ступников не имел права покидать свой пост надолго из-за опасности авианалетов. Поздоровавшись с ребятами, снова вернулся к своим пулеметам.

Вечером, когда стемнело, ему помахал с берега старый приятель Яша Лученок, земляк, тоже из Камышина. Жили в разных концах города, познакомились и подружились в учебном отряде в Астрахани. Получилось так, что направили в один дивизион, только на разные катера. Костя, оставив вместо себя Агеева, спрыгнул на пожелтевшую хрусткую траву и обнял земляка.

– Живой, Яшка?

– Живой. Чего мне будет? Писем из дома не привезли? А то мы здесь как на необитаемом острове живем.

– Привезли кому-то, но тебе нет. Да сейчас от писем радости немного. Чуть не в каждом письме слезы: один погиб, другой без вести пропал. У меня от отца сколько месяцев ни одной весточки. Сгинул батя, чую. Ладно, рассказывай, как вы здесь живете.

– Подожди, выпьем сначала, – Яша отстегнул с пояса фляжку, побултыхал возле уха. – Яблочное вино. В местном колхозе берем. Яблок завались, на закуску тоже яблоки. А с харчами туго.

Отпили по несколько глотков кисловатого, но заметно шибающего в голову вина, загрызли яблоками.

– Мы теперь как травоядные, – смеялся худой, но жилистый Яша. – Капуста на завтрак, рыбные щи на обед, помидоры с яблоками на ужин. Хлебом, правда, снабжают нормально. Иногда каша с бараниной – считай, праздник.

– С «Шахтером» что случилось?

– Обычное дело, поймали снаряд в борт. Повезло, что калибр так себе, наверное, 75 миллиметров. Полевая пушка. Двигатель от удара заглох, нас течением на косу вынесло. В кубрике и трюмах пехоты, как селедки, набито, ящики с боеприпасами, харчами.

Курили самокрутки, а Яша рассказывал, как по неподвижному катеру лупила целая батарея. Положение спас капитан катера мичман Реутов. Поставил дымовую завесу, послал боцмана к машинистам. На помощь еще специалистов нашел. Пока машину запускали, в башню и в борт пару снарядов словили. Когда начали с мели сниматься, прямо в рубку, в верхнюю часть, еще один фугас закатили. – Мичмана Реутова, нашего командира, помнишь?

– Конечно. Чернявый, на хохла похож.

– Был похож. Веришь, на куски его вместе с рулевым разнесло. Никогда такого не видел, чтобы головы да руки-ноги по всей рубке разбросаны и кровищей все забрызгано. Со мной рядом парень был, так ему дурно сделалось. Фельдшер нашатырь под нос совал, чтобы в себя привести.

Косте показалось, что Яшу Лученка трясет от тех воспоминаний.

– Ладно, давай еще выпьем, – перебил Костя приятеля. – Я сейчас тушенки банку принесу. Хлеба, правда, нет. Ну, ничего, так съедим.

Съели тушенку, выпили вина, а Яша все никак не мог успокоиться.

– Башню с пулеметами вместе с расчетом в воду сбросило, – продолжал Лученок. – Первый номер утонул, а помощнику ноги оторвало, тоже умер. Назад идем, думал, не доберемся до берега. Повезло. Обломком штурвала боцман управлял, ну, а снаряды мимо летели. Только корпус подбрасывало. Возле берега двигатель сдох, на буксире до стоянки добрались.

Костя хотел сказать что-то свое, но опьяневший или сильно возбужденный Яша продолжал торопливо рассказывать, как по кускам баграми, лопатами выгребали из трюма останки красноармейцев после прямого попадания туда снаряда.

– Кровь, как смола, к ботинкам липнет, а на трапе внутренности висят. Ты меня понимаешь? В рубке хоть двое было, а в трюме целый взвод. Хорошо, если половина уцелела.

– Яшка, успокойся, – разозлился Костя. – Я тоже кое-что повидал, но истерику не устраиваю. И не хлебай больше.

– Нет, я выпью. Тут немного осталось. И успокоюсь, честное слово.

Через десяток минут, покурив, Яша пришел в себя. На него порой накатывали такие заходы, что его в Астрахани водили к врачу-психиатру, подумывали даже о том, чтобы списать с катера.

К осени сорок второго уже в большинстве семей кто-то погиб или пропал без вести. Но семью Яши Лученка война ударила особенно крепко. Уже в первую военную осень пришли из военкомата сообщения, что пропали без вести отец и старший брат. Судьба их так и осталась неизвестной.

Нынешним летом Камышин сильно бомбили. От зажигалки вспыхнул их домишко. Мать и старшая сестра Аня кинулись вытаскивать малышей, забившихся под кровать. Кое-как выпихнули на улицу, но рухнувшая крыша насмерть задавила мать, а сестра Аня получила сильные ожоги. Пальцы и часть ладони на левой руке ампутировали.

Поселились в сарае. Семнадцатилетняя Аня и малышня: двое восьмилетних мальчишек-близнецов и совсем маленькая сестренка. Предлагали забрать всех четверых в детский дом, но Аня отказалась. Устроилась курьером на фабрику и заявила, что младших прокормит сама. Каково ей сейчас приходилось, Яша мог только представить.

– Анька не столько за пальцы переживает, сколько за ожоги на лице. Вся в шрамах, пишет мне, вместо уха – нашлепок. Ее парень, как увидел лицо, стороной обходить стал. Плачет сеструха, кому я такая нужна буду.

– Все устроится, поверь мне, Яша, – пытался успокоить друга Костя. – Шрамы зарастут, и Аня нормального парня найдет.

– Найдет, жди! – с горечью мотал головой Яша. – Калека, да еще с сожженным лицом.

Лученок поклялся отомстить немцам за отца с братом и сестру. Просил назначить его в пулеметный расчет или помощником в одну из орудийных башен, но покойный командир бронекатера мичман Реутов, видя состояние парня, держал его простым матросом, не доверяя серьезных дел. В начале августа приказал боцману собрать кое-что из барахла: старые тельняшки, брюки, ботинки размером поменьше – и вместе с пакетом муки отправил туго набитый вещмешок с попутным пароходом в Камышин.

Дошел подарок до назначения или нет – неизвестно, тогда уже Волгу вовсю бомбили, а русло минировали. Каждый день гибли пароходы, буксиры с баржами, баркасы.

Засиживаться долго на берегу Костя не мог, да и тяготил его разговор. Попрощался и отправился к себе. В темноте на малом ходу скользнули мимо три бронекатера. Все по своим заданиям. Остались лишь сильно побитый «Шахтер» и «Смелый», на котором все еще продолжали ремонтировать двигатель.

– А нас в резерве пока держат? – спросил у Морозова артиллерист Вася Дергач.

– Вряд ли. Тоже скоро приказ получим.

Оба невольно поглядели в сторону города. Там непрерывно гремело, а осветленный ракетами горизонт полыхал частыми короткими вспышками.

Морозов оказался прав. Спустя полчаса «Верный» получил команду идти к одному из причалов возле Красной Слободы. Как и предсказывал командир дивизиона Кращенко, испытали в первую же ночь, что такое Сталинградские переправы. Когда возвращались утром на стоянку, смертельно уставший Костя Ступников с тоской размышлял, что не дожить ему до ледостава.

Корабли отправляют как на стрельбище, где бьют их на выбор с высот правого берега. А не могут перебить, потому что идут суда сплошным потоком, не оглядываясь на потери. И еще неплохо помогает наша тяжелая артиллерия из пойменного левобережного леса, заставляя замолкнуть то одну, то другую немецкую батарею.

Спустя какое-то время вражеские батареи, сменив позиции, снова открывают огонь. Зачастую в уменьшенном составе – значит, накрыли наши снаряды какое-то орудие. Это спасало многие суда, особенно малоподвижные баржи и паромы.

Прошла неделя. Редкая ночь обходилась без того, чтобы какой-то катер не получил повреждения. Немцы, освещая переправу ракетами, вели непрерывный артиллерийский огонь. Появилось несколько новых могил на небольшом братском кладбище моряков.

«Верному» пока везло, но спустя дней семь в одном из обратных рейсов поймали два снаряда в борт, а третий пробил насквозь рубку. Бессменному, лучшему из всех рулевых, Мише Лысенко оторвало руку вместе с плечом.

Снаряд проделал две дырки в стенах рубки и взорвался, ударившись о воду. Чудом уцелел командир катера Николай Морозов. Снаряд прошел в полуметре от него, отбросив волной спрессованного, превратившегося в какую-то твердую массу воздуха. Морозова оглушило, отбросило в угол рубки. Он лежал, не в силах пошевелиться.

Рядом ворочался смертельно раненный Михаил Лысенко, пытался встать, даже дотянулся одной рукой до штурвала и снова валился на пол. Обычно унылое, длинное лицо Лысенко растерянно улыбалось, а может, просто свело судорогой рот. Как всегда, в нужный момент вбежал в рубку боцман Егор Ковальчук и перехватил забрызганный кровью штурвал. То, что рулевому уже не помочь, он понял сразу. Окликнул Морозова:

– Николай, ты как?

Морозов хотел ответить, но не смог. Боцману тоже повезло. До этого он находился в рубке и лишь на десяток минут отлучился в машинное отделение.

– Эй, кто-нибудь! – высунулся он в открытую дверь. – Окажите помощь раненым.

Пулеметная башня располагалась на крыше рубки. Если Костя Ступников, сидевший повыше, остался невредимым, то его помощника Федю Агеева, чье сиденье находилось практически под крышей рубки, тоже сбросило вниз, разбив лицо.

Обязанности санитара на катере исполнял Максим Скворцов. Рыжеусый, с белесыми глазами навыкате, он прибежал через несколько минут. Сразу кинулся к Морозову. Тот, лязгнув наконец разомкнувшейся челюстью, показал на Михаила Лысенко:

– Я… я…

– Чего, товарищ командир?

– Нормально. Мишку глянь. И Агеев, кажется, ранен.

– Я тоже нормальный, – зажимая разбитый нос, поспешил заверить мичмана Федя. – А Мишане руку, кажись, оторвало.

Несмотря на простоватый лупастый вид и малое образование, Максим Скворцов по-крестьянски обстоятельно отучился на санитарных курсах и со своими обязанностями справлялся неплохо. Быстро осмотрев рулевого, осторожно оттащил его в сторону и доложил:

– Умер Михаил. Кровью истек. – Аккуратно положил рядом с телом оторванную руку, стал было осматривать Морозова.

– Агееву сначала помощь окажи, – оттолкнул его мичман.

Но Феде Агееву, как и Морозову, тоже повезло. Разбило нос, ободрало лицо и ушибло руку – можно сказать, мелочи.

– С Агеевым все в порядке, – доложил Сворцов, усадив Федора у стенки и заткнув куском ваты нос. – Сиди, голову не опускай, чтобы кровь из носа не шла.

– Понял, – невольно скосив взгляд на мертвое тело рулевого, ответил пулеметчик.

– Ну-ка, Николай Прокофьевич, давайте я вас осмотрю.

Над рубкой провыл снаряд и рванул, подняв яркий в свете ракеты фонтан воды. Скворцов, не обращая внимания на обстрел, быстро и умело ощупывал Морозова:

– Кости целы, нутро не отбито. Ушиб тела и контузия. В санбате деньков несколько придется полежать.

– Неделю без потерь ходили, – отозвался от штурвала боцман Ковальчук. – А тут сразу три снаряда. Ты, Максим, к раненым в трюм спустись, им там наверняка досталось.

– Уже иду, – подбирая санитарную сумку, козырнул исполнительный Скворцов.

На берег возле санбата выносили из трюма раненых и погибших от попадания снаряда красноармейцев. Костя поневоле вспомнил Яшку Лученка. Небольшой фугас понаделал дел. Медсестры только ахали, глядя, как складывают исковерканные тела. Но взрыв пришелся на перегородку, большинство раненых уцелели, хоть и получили новые ранения и контузии.

Удивлялись, почему не взорвался 75-миллиметровый снаряд, который насквозь пробил рубку. Бронебойными фрицы по кораблям не бьют – либо фугасными, либо осколочными. Может, бронебойная болванка затесалась?

Бывший танкист Вася Дергач объяснил так:

– Повезло. Снаряд фугасный был, только броня у нас слабая, а взрыватель был рассчитан, чтобы поглубже врезаться и рвануть внутри. Как картонку рубку пробил, а взорвался уже в воде.

– Точно в воде, – подтвердили и другие моряки. – Повезло Прокофьичу, да и Косте с Федькой. На «Шахтере» такой же снаряд в рубке взорвался, башню на крыше снесло и обоих пулеметчиков угробило.

– Да и нам всем повезло, – как всегда, оставил за собой последнее слово шустрый танкист Вася Дергач. – Если бы штурвал и приборы разнесло, мы бы ход потеряли и крутились бы на месте. Тут бы нас и пустили ко дну раков кормить. А они на глубине крупные, схарчили бы весь экипаж без остатка.

Врач, осмотрев контуженного мичмана Морозова, приказал было и его оставить для лечения. Николай наотрез отказался:

– Руки-ноги целые, а я лечиться завалюсь.

– Башка поважнее, чем руки-ноги, – буркнул врач. – Неизвестно, что за сотрясение у тебя. Полежать все равно придется. Недолго, не переживай. Дня три-четыре.

– Доведу катер до стоянки, доложусь командиру и вернусь. Ребята на бричке привезут.

– Смотри, – недоверчиво хмыкнул военврач. – С головой не шутят.

Часом позже получил тяжелое повреждение бронекатер «Прибой». Тяжелый снаряд, взорвавшись рядом, проломил борт и убил наповал матроса из палубной команды. В извилистую трещину хлынула вода. Навели пластырь, насосы работали на полную мощность, но судно все сильнее погружалось в воду. Командиру катера мичману Ивану Батаеву удалось буквально на последнем издыхании довести полузатонувший катер до берега.

Происходило это у Красной Слободы, которую постоянно по ночам обстреливали. Пока укрепляли пластырь, откачивали воду, снаряд взорвался неподалеку и тяжело ранил троих моряков, один из них к утру умер.

Черный день для дивизиона. Вышли из строя сразу два катера, трое моряков из команды погибли, двое получили тяжелые ранения. Сколько раненых погибло в трюме «Верного», подсчитать не успели, но не меньше десятка. «Прибой» вез пополнение, полторы сотни красноармейцев, но им повезло больше. Прямого попадания не случилось, и пострадали от удара лишь несколько человек.

Николай Морозов в санбат ложиться не хотел, но позвонил врач и сообщил Кращенко, что командир бронекатера «Верный» уклоняется от лечения.

– У него контузия. Снаряд едва не впритирку с головой прошел. Везите его срочно к нам. Ведь обещал, но не явился. Ей-богу, как дети!

Кращенко вызвал Морозова и, не задавая вопросов о самочувствии, приказал:

– Отправляйся в санбат.

– Нечего мне там делать, – резко отозвался Морозов.

– Может, и нечего, – усмехнулся командир дивизиона. – Но если врачу на контузию жаловался, то сам с ним и объясняйся. Чтобы не было жалоб, мол, командир черствый, о раненых не заботится.

– Есть отправляться в медсанбат, – козырнул Морозов и, резко повернувшись, шагнул к двери блиндажа.

Его заметно качнуло. Мичман с трудом удержал равновесие и вышел.

– Притворяется, – уверенно отметил Кращенко.

– Похоже на то, – отозвался комиссар дивизиона Малкин. – Ранений или синяков от ушибов не видно. Хоть и храбрится, но страху, видно, натерпелся. Решил в тылу отлежаться.

– Батаев на «Прибое» под шестидюймовый «чемодан» угодил, катер почти надвое перешибло. Люди погибли, а он молодец, хоть ползком, но до базы добрался и ни в какой санбат не просится.

За эту неделю старшина второй статьи Костя Ступников, да и все остальные из прибывшей группы поняли, на какой тонкой нитке висит судьба сражающегося Сталинграда. Нигде в газетах не писали, что город практически занят врагом, а линия обороны проходит по берегу. Тыл, без которого не может сражаться ни одна армия, находится на другом берегу Волги.

И не в каждом месте можно было пересечь широкую гладь реки. Немцы прорвали в нескольких местах оборону и оседлали отдельные участки берега. Теперь они наносили удары по нашим частям с флангов, тесня и сжимая позиции. А по кораблям, подвозившим подкрепление и боеприпасы, вели огонь прямой наводкой, порой из автоматов и винтовок, не говоря о более тяжелом оружии.

Переправы осуществлялись на отдельных, выбранных опытными моряками участках, и долгих осенних ночей не хватало, чтобы обеспечить сражавшуюся армию всем необходимым. Флотилия несла потери. Можно было нередко видеть, как течение несет деревянное горящее судно, а немцы добивают его, ловя в прицел пытающихся выплыть моряков.

Ступников еще неделю назад не мог представить, что защитники города воюют в таких условиях, по существу, в окружении. Катеру не раз приходилось вывозить раненых, которые лежали под обрывом по три-четыре дня и дольше. В первую очередь эвакуировали тяжелых. Но оставленные почти без помощи бойцы, имевшие даже сравнительно легкие ранения, быстро слабели, получали осложнения, у некоторых начиналась гангрена.

И почти каждую ночь вывозили гражданских – в основном женщин и детей. Тех, кто сумел выжить среди горящих развалин, ночуя в подвалах, питаясь неизвестно чем. С наступлением холодов, потеряв надежду, что немцев все же выбьют из города, они пробирались на берег и терпеливо ждали, когда их кто-нибудь подберет и перевезет на левый берег.

На беженцев, особенно детей, было невозможно смотреть без боли. В прожженных пальтишках или фуфайках, с землистыми, обтянутыми кожей впалыми лицами, на которых выделялись лишь огромные глаза, они походили на маленьких стариков. Им бросали куски хлеба. Дети подбирали и торопливо жевали, не говоря спасибо. Наверное, не оставалось сил.

Эвакуацией оставшихся жителей города занималась какая-то другая организация, но где и кого найдешь на забитой людьми и грузами узкой полоске берега под обрывом? Патрули, которые обязаны были не пускать сюда гражданских, отворачивались, давая людям пройти. Моряки брали на борт сколько могли женщин с детьми.

Однажды на «Верный» погрузили сто девяносто человек раненых. На берегу сидели и лежали сотни таких же бедолаг, а у кромки воды топталась кучка женщин с детьми и дед на костылях.

– Возьмем хоть десяток, – предложил боцман Ковальчук. – Для ровного счета.

– Тебе их жалко, а мне нет! – вдруг закричал Морозов. – Нам и снарядов не понадобится, захлеснет волной, все ко дну пойдем.

Все же взяли еще несколько женщин с детьми, которые забились по закуткам, боясь, что командир передумает. Когда преодолели половину реки и вздохнули свободнее, в амбразуру пулеметной башни заглянул чумазый малец лет десяти:

– Дяденька моряк, дай закурить.

– Самим не хватает, – не стал пускаться в воспитательную работу Костя. – Возьми сухарик.

Кто-то сдернул мальца с крыши рубки:

– А ну брысь! Под осколки хочешь попасть?!

– Покурить бы, – продолжал канючить мальчишка.

Ко многому привык Ступников за это время. К внезапной давке в толпе, когда от берега уходил на рассвете последний катер. Многие не надеялись дожить до вечера и брели, хватаясь за борта. Привык и к воющему звуку моторов ночных бомбардировщиков. Они действовали мелкими группами или поодиночке. Погоды эти самолеты не делали, больше давили на нервы, когда в тусклом свете ракет возникал крестообразный силуэт.

Большинство гражданских судов, не говоря о кораблях Волжской военной флотилии, худо-бедно были к концу сентября вооружены пулеметами, реже – старыми пушками. По силуэтам открывали беспорядочный огонь, и тени исчезали в вышине, откуда с воем вылетала одна-другая тяжелая бомба. Швыряли порой полутонные чушки. Мощные взрывы приносили не столько вреда, сколько демонстрировали мощь Люфтваффе.

Но случалось, такая бомба попадала в цель. В мелкую щепу разносила дубовый причал, вырывая с корнями огромные тополя. Однажды такая бомба угодила в баржу, набитую бойцами.

Пробила насквозь и взорвалась где-то в глубине. Огня видно не было, но столб дыма, деревянных обломков, ила, воды, человеческих тел подбросило на десятки метров. Разбитая в щепки баржа исчезла в темной глубине, как будто ее и не было. На буксире перерубили ненужные тросы, успели подобрать из воды сколько-то бойцов и захромали к берегу, надрывно тарахтя глохнувшим двигателем.

По одному из бомбардировщиков Костя сумел удачно приложиться. Увидел его при свете ракет, приготовился и всадил почти две ленты. Пули сверкали огоньками, рассыпались, ударяясь о броню. Возбужденно кричал Федя Агеев, и сам Костя был уверен, что сковырнет гада.

«Юнкерс-87» действительно начал было терять высоту, завалился на крыло, но сумел выровнять полет и пошел к правому берегу.

– Десятка пуль не хватило, – огорчался Костя. – Я бы его пустил ко дну.

– Мы бы пустили, – поддакивал Агеев.

Вот так и прошла неделя, пока не нарвались на точные попадания немецких фугасов и едва приплелись на стоянку.

– Хоть отдохнем малость, – облегченно вздыхал Федя. – Сколько можно шкуру под снаряды подставлять…

Глава 4

Осень, девушки, война…

Ахтуба – своеобразная река. Начало берет из Волги и, пройдя путь в четыреста с лишним верст, снова соединяется у Астрахани с Волгой. Ширина Ахтубы метров пятьдесят, кое-где больше. Множество затонов, заводи, тихое течение, а от Волги она уходит километров на сорок. Здесь между двумя реками расположена знаменитая Волго-Ахтубинская пойма. Лес, множество озер, протоки (по-местному они называются ерики), сады, овощные плантации.

Чудные по своей красоте места. Оазис площадью тысяч двадцать километров среди степей и полупустынь. В войну здесь располагался главный тыл Сталинградской битвы.

Стояли тяжелые батареи, обстреливающие немецкие позиции на правом берегу. Зенитные батареи прикрывали госпиталя, склады, временные военные городки (палатки, землянки, шалаши). Маршевые роты проходили краткую подготовку, получали обмундирование, оружие и двигались непрерывным потоком к причалам, а затем переправлялись на всевозможных судах, от паромов и до весельных баркасов, на правый берег.

Здесь в мелких хуторах, а часто прямо в лесу жили беженцы из Сталинграда. Поток их хлынул сюда после страшной бомбежки 23 августа 1942 года, когда умелые немецкие пилоты за один день угробили тридцать-сорок тысяч жителей (толком до сих пор не подсчитано) и продолжали сыпать бомбы еще много дней.

На стоянке дивизиона остались временно три бронекатера: «Смелый», «Шахтер» и «Быстрый». Три других – «Прибой», «Верный» и «Каспиец» – отогнали в другой затон неподалеку. Там располагалась ремонтная база: причалы, краны, мастерские, которые директор гордо именовал заводом. Там же почти постоянно находился зампотех дивизиона старший лейтенант Сочка.

На «Каспиец», который, кроме орудия в танковой башне, имел лишь пулеметы винтовочного калибра, срочно устанавливали трехдюймовую зенитную пушку. Это было устаревшее орудие образца 1931 года весом тонны три, что очень не нравилось капитану «Каспийца».

– Мы же как беременная корова ползать будем, – хватался он за голову. – Да еще корму перетяжелили.

Зампотех дивизиона и инженер из рембазы во главе рабочей бригады, не обращая внимания на его недовольство, делали свое дело быстро. Убрали кормовой «дегтярев» вместе с защитной площадкой, перекроили что-то еще и устанавливали на массивную тумбу тяжелую пушку. Боцман, обходя ее, потрогал зубчатое колесо вертикальной наводки и озабоченно спросил:

– Не перетяжелим катер? Вон оглобля какая, да еще с колесом, как у трактора.

Инженер в ответ важно разъяснял:

– Благодарить потом будете. Вы же безоружны против авиации. Думаете, ваши пулеметы на что-то пригодны? «Юнкерс» они в упор не пробьют, а танковой башней только ворон пугать.

– Зато твоей оглоблей немца пока достанешь…

– Двадцать выстрелов в минуту, – тыкал пальцем в чертежи инженер. – Бьет, как автомат. Просите хорошего командира и наводчика. Потренируйтесь – из-под облаков «гансов» снимать будете.

Вокруг «Прибоя», которого вытащили лебедкой на берег, копошились сварщики. Ему достался всего один удар, но и этого хватило, чтобы за малым не отправить катер на дно. Правый борт вогнуло внутрь динамическим ударом, сварка на швах лопнула. От двухметровой трещины, едва не переломившей корабль пополам, тянулись узкие полоски треснувшей брони.

Сварщики срезали металл кусками, образовалась овальная дыра. Командир «Прибоя» мичман Иван Батаев, самый молодой среди командиров, тоже был недоволен:

– Зачем такие куски режете? Я что, с заплатой, как бродяга, буду ходить?

Ему объяснял ситуацию другой инженер, лысый и картавый:

– Вы знаете, каким калибром вас приласкали? Самое малое, семидюймовым. Если бы на пару метров ближе, катер бы пополам разломило. Гляньте сюда, товарищ мичман.

Инженер подобрал кусок отрезанной брони и, наступив на один конец башмаком, стал гнуть ее. Едва заметная трещина расширялась, сыпалось металлическое крошево.

– И вы на этом плавать собрались?

– Собгались, – тихо передразнил за спиной еврея-инженера боцман.

– Закрой поддувало, – осадил его Батаев. – Делайте, как положено, товарищ инженер. Может, вам чайку горячего с сухариками?

Командир «Прибоя» знал, что если у моряков кормежка не всегда сытная, то ремонтники порой просто голодают. Слишком много продовольствия требовалось, чтобы прокормить массу людей, участвовавших в защите Сталинграда, а пути подвоза постоянно бомбила немецкая авиация.

– Не откажусь, – вежливо кивнул картавый. – Ну, тогда и рабочих моих угостите.

– Обеспечьте чайник, нашего флотского чая покрепче, сахар и хлеба буханку.

– Будет сделано, – козырнул боцман.

Своего молодого командира экипаж уважал за смелость и находчивость. Благодаря его быстрым действиям был спасен полузатопленный катер.

Экипаж «Верного» был занят своими делами. Сварщики заделали две небольшие круглые пробоины в рубке. Тщательно отмыли стены и пол, забрызганные кровью. Сюда заглянул долговязый зампотех Михаил Сочка. Кряхтя, наклонялся, тщательно осматривал состояние брони. Прочертил мелом полосы вдоль едва заметных лопин, идущих от пробоин в разные стороны. Приказал ремонтникам:

– Вот здесь хорошо проварите, а слесарям каждую клепку осмотреть и простучать.

– Товарищ старший лейтенант, почему же снаряд в рубке не рванул? – снова не удержался от вопроса боцман Егор Ковальчук, исполнявший обязанности командира катера – Морозов лежал в санбате.

Морща лоб, зампотех рассматривал уже заваренные пробоины в стенах рубки.

– Может, антифашисты на заводах снаряды портят, оказывают интернациональную помощь, – с трудом выговаривая длинное слово, предположил артиллерист Вася Дергач. – Я слышал, и бомба одна, начиненная песком, упала.

– Не болтай чушь, – фыркнул зампотех. – Какие антифашисты, когда Германия такие огромные земли делить собралась! Фрицы от жадности с ума посходили. Антифашисты появятся, когда мы немцев бить начнем. А сейчас они тоже возле кормушки толпятся.

И стал грамотно объяснять, что взрыватель штука хоть и простая, но иногда капризничает. Особенно когда на взрыватель надет колпачок, обеспечивающий фугасное действие заряда.

– Вот, гляньте, – жестикулировал зампотех Михаил Тихонович Сочка. – Снаряд шел наискось, прошил стену рубки под углом, и колпачок смялся, зажав взрыватель. То есть снаряд летел как простая болванка. Убил рулевого, прошел через вторую стенку, колпачок, видимо, сплющился и сработал, когда снаряд ударился о воду. Она ведь твердая, если в нее со скоростью метров триста в секунду бьют.

– Зато второй снаряд в трюме рванул как надо, – сказал Ковальчук. – До сих пор куски да кровь из кубрика вычищаем.

– Поторопитесь. Через часок я к вам еще людей пришлю. Борт и переборки заварить надо. А вообще, ваши кораблики на редкость прочные.

– Бронекатеры, – поправил Дергач.

– Один сумел дойти до берега с трещиной поперек корпуса, а вы три 75-миллиметровых снаряда словили и даже своим ходом дошли. А у немцев снаряды сильные.

– У нас тоже не слабые.

Ступников вместе с помощником принес в мастерскую тяжелый пулемет ДШК. Во время атаки «юнкерса» отказал правый ствол. Застрял в казеннике предпоследний патрон в ленте. Мастер-оружейник, едва глянув на ствол пулемета, объявил:

– Дурью вы, ребята, маетесь. Кто старший?

– Ну я, – отозвался Костя.

– Ну – баранки гну. Докладывать как положено надо.

– Старшина второй статьи Ступников!

– По самолету стрелял?

– Так точно.

– Длинными очередями…

– Наверное, – пожал плечами Костя. – Он быстро промелькнул, но я в него попал. Вот помощник подтвердит.

– А может, не очередями, – глядел на него сквозь круглые очки пожилой оружейник. – А одним махом всю ленту выпустил. Ты же ствол мог сжечь, боек перекалить, да и вообще угробить пулемет. Запасной ствол я тебе нигде не найду.

– Н-нет. Я две пристрелочные очереди дал, а затем уже длинными садил.

– Нельзя больше чем по десять-пятнадцать пуль сразу выпускать, – мастер короткими ударами осторожно обстукивал небольшим молотком казенник. – Ствол сильно греется, и пули рассеиваются.

Затем с усилием потянул затвор, снова подстучал и рывками одну за другой выбросил два оставшихся в ленте патрона. Осмотрел донышки гильз.

– Боек испортили, вояки хреновы! Тебе, Ступников, не командиром башни быть, а картошку на камбузе чистить.

Видя, что ребята не только расстроились, но и всерьез испугались, уже мягче объяснил особенности крупнокалиберного ДШК:

– Эти пулеметы большой дефицит, их поштучно выписывают, и только на бронекатера. Да и то не на все. «Каспиец» и «Быстрый» «максимами» и «дегтяревыми» вооружены. На тральщики и то всякое старье ставят, даже «льюисы» допотопные. Весь этот винтовочный калибр против «юнкерсов» – тьфу! Один треск, и ничего больше. А ваш ДШК по мощности авиапушке не уступает, самолетную броню прошивает в любом месте.

– Не всегда, – возразил Костя.

– Выбирайте правильный угол и расстояние. Вслед, да за километр пулять бесполезно. Максимум четыреста-пятьсот метров, а лучше поближе подпускать. Тогда уж наверняка будет.

– Поближе немец сам нас накроет.

– Это война. Тут уж кто кого.

Мастер вставил новый боек и, закрепив ствол на станке, выпустил короткими очередями штук пять патронов в массивный деревянный щит – пулеуловитель, который был прикопан в песке в углу мастерской. Пули с легкостью просадили несколько рядов толстых двухдюймовых досок и вошли глубоко в песок.

– Сила! Бьет как часы. Любой самолет просадит, – удовлетворенно проговорил мастер. – Забирайте свою пушку и второй раз ко мне не приходите.

Пойменный лес, берега Ахтубы, затонов и ериков напоминали смешанный военно-гражданский лагерь. Стоянка бронекатеров охранялась часовыми. Ночью посты удваивались, но буквально в пятистах метрах располагались землянки и шалаши, в которых жили беженцы из Сталинграда. Сновали мальчишки, собирая грибы и дикие груши. К деревьям были привязаны козы, которых сумели переправить на левый берег, ковырялись, разыскивая подножный корм, куры.

– Эх, курочка бы к нам забрела, – пустил как-то слюни Вася Дергач. – Поджарить на вертеле да с самогончиком.

Кормили слабовато: каша, капустный суп с редкими волокнами тушенки. Вечером, перед выходом на задание, кашу готовили понаваристее, давали сало или селедку. Насчет кур Морозов сразу предупредил:

– Кто у беженцев хоть крошку чего утащит, зубы вышибу. – И показал массивную рукоятку ТТ, глядя на Дергача.

– Да я в шутку, – запротестовал шустрый танкист. – Что, не понимаю – люди всего лишились, живут с детьми в таких условиях.

– Заботливый ты, Вася, – как-то нехорошо усмехнулся мичман Морозов. – Ну, смотри у меня.

Дело в том, что несколько дней назад приходили женщины, жаловались, что кто-то украл козу. Подозревали моряков, но шкуру нашли позже на стоянке маршевой роты. У тех дисциплина была слабее. Командиры временные, не до воспитания, лишь бы довести бойцов до места.

Костя вместе с Василием Дергачом как-то ходили на склад получать продукты и махорку. Наткнулись на стоянку маршевиков. Под деревьями сидели, лежали или бесцельно бродили люди, одетые в поношенную красноармейскую форму. Некоторые были выпивши, другие тайком играли в карты. Сержанты с винтовками за плечами сидели по периметру, охраняли не слишком надежных подопечных.

– Махорка есть? – сразу прицепились двое, пытаясь ощупать вещмешки.

– Может, и есть, только не вам выдана, – отрезал Вася Дергач.

Подошли еще несколько человек, один крепко на взводе.

– И спирт небось морячкам выдают?

Начал сдергивать с плеча Кости вещмешок. Дергач отскочил, сорвал с плеча карабин и щелкнул затвором.

– Пошли вон, вояки хреновы. А ты лапу убери или пулю словишь. Мне это недолго.

Маршевики, матерясь, отступили.

– Жмоты. Нас на смерть везут, а им пачки махры жалко.

– Плавают себе, – вторил ему другой. – А для пехоты дорога в Сталинград всего в один конец.

Торопливо шагали прочь. Сержанты в свару не вмешивались, может, боялись. А Вася Дергач долго не мог успокоиться:

– На смерть везут… Они ее еще не нюхали, как я. А уже помирать готовятся.

Тогда же бывший башнер танка Т-26 Василий Дергач немного рассказал о себе, как отступали и столкнулись под Смоленском с немецкой бронетанковой группой.

– Т-26, конечно, хренота против немецких панцеров, броня всего пятнадцать миллиметров. Ты ее из своего пулемета пробьешь. У германских Т-3 немного потолще, но мы ее все равно пробивали. С тяжелыми Т-4 старались в лоб не сталкиваться: броня втрое толще и пушка сильная. Но их немного было.

– А «тридцатьчетверки»? – спрашивал Костя. – Говорят, они сильнее любого фрица.

– Может быть. Но у нас в батальоне ни одной не было, лишь «бэтэшки» и наши Т-26.

– Ты хоть один танк подбил?

– Подбил, – усмехнулся Дергач. – Вдвоем стреляли, гусеницы порвали, а потом подожгли. Ничего, горел справно. Только нас в этот день раскатали так, что из роты всего две машины осталось. У фрицев снаряды сильные, подкалиберные еще в начале войны имелись. Нашу броню насквозь прошибали, экипаж вылезти порой не успевал. Мне повезло, нам снаряд в моторное отделение угодил. Все трое спаслись.

– Неужели бы ты в того маршевика выстрелил? – спросил Костя.

– А ты как думал? Мы харчи ребятам несем, а в ночь переправа под огнем. Мишку Лысенко снарядом разорвало, уже целое кладбище на берегу, а я всякую сволочь щадить буду?

Дергач нервно закурил и после короткого молчания сказал:

– В сгоревших танках от ребят одни головешки оставались. Ведрами собирали и в одну яму сыпали. Такая братская могила. Когда из окружения выходили, я лицом к лицу с немецким патрулем столкнулся. У меня пулемет в руках был. Так я в них весь диск, шестьдесят пуль, выпустил. Двоих сразу наповал, а третьего еще прикладом добивал. У меня злости хватает после того, что в сорок первом насмотрелся.

– Семья у тебя где? – спрашивал Костя, переводя разговор на другую тему.

– Семья-то?.. – задумчиво переспрашивал Дергач. – Живы – нет, не знаю. Отца на фронт призвали, мать с младшими сестрами-братьями в Воронеже осталась. А там война – писем с зимы не получал. В Астрахани с женщиной сошелся, немного меня постарше. Сын у нее три года, и от меня ребенка ждет. В феврале рожать будет.

– Ну вот, не так все плохо.

– Эх, Костя, – грустно отмахнулся обычно веселый танкист.

Хотел что-то сказать, но промолчал. Ступников его понял. Не слишком надеялся Дергач дожить до февраля.

Выше по течению, в затоне, окруженном деревьями, располагалась ремонтная база. Неподалеку жили рабочие вместе с семьями и кое-какой живностью, которую удалось вывезти с собой.

Командир дивизиона Кращенко, хоть и тяжелый по характеру, выпячивающий свое исключительное положение и власть, все же заботился о быте и питании экипажей. Вырыли несколько землянок, построили летнюю кухню с навесом, баньку. Откуда-то притащили огромный котел и вмуровали его в самодельную печь.

Команда дивизиона вместе с береговой службой составляла больше ста человек, всех надо было кормить, чинить одежду, обувь. Экипажи катеров были, как правило, неполные, сказывались потери, а пополнение почти не поступало.

На кухню приняли несколько женщин. Судовыми камбузами старались не пользоваться, чтобы не выдавать дымом место стоянки. С приходом женщин еда стала заметно лучше. Кроме того, они подшивали и чинили порванную, прожженную одежду. Сами моряки это делать просто не успевали. Кроме небольшой платы, женщинам выделяли часть флотского пайка.

По вечерам, несмотря на всю тяжесть обстановки, часто устраивали танцы. Свет или костер Кращенко зажигать запрещал, танцевали, что называется, на ощупь. Впрочем, большинству это нравилось. Под звуки баяна на травянистой площадке топтались пары, шушукались, прижимаясь друг к другу. Иногда приходил Кращенко и командовал:

– Давай что-нибудь повеселее. Обжимаетесь в темноте, как мыши.

Давали веселее. По традиции в каждом экипаже имелся свой музыкальный талант – обычно баянист, но были и гитаристы, а на «Каспийце» выделывал чудеса на балалайке мелкий невзрачный парнишка Толя Кочетов. Казалось, не существовало песни или романса, который бы он не знал. И не было в его легкомысленном, как казалось многим, инструменте того шутовского, балаганного, чего зачастую от него ждали.

– Частушки про девок давай, Толян…

Давал иногда и частушки. Такие, что девчата прикрывали лица платками, изображая смущение, хотя слушать любили, и пересмеивались друг с другом. Но чаще с удивительной тонкостью выводила его обычная балалайка «Тройку», «Вечерний звон» и прочие хорошие вещи. Выжимал у женщин и девушек слезы полный тоски старинный романс «По Муромской дорожке». Тенором, под стать своему худощавому выразительному лицу, выводил Толя знакомые всем слова о неразделенной любви:

По Муромской дорожке

Стояли три сосны,

Прощался со мной милый

До будущей весны.

А когда угасающим голосом тихо пел последние строки, всхлипывала вся женская половина, и даже пускала слезу грубоватая, много чего повидавшая красивая стряпуха Настя.

Пойду я в лес зеленый,

Где реченька течет,

В холодные объятья

Она меня влечет.

Дослушав, Настя сворачивала цигарку и объявляла:

– Не стоят они наших слез, мужики-то… Я их достаточно повидала.

– Это уж точно, – ржал и хлопал себя по колену танкистским шлемом Вася Дергач. – Надоел один, меняй на другого.

– Ну, уж только не на тебя, – пренебрежительно заявляла Настя.

– Это почему ж?

– Мелкий ты и закопченный в своей железной коробке. Солидолом пахнешь, как сапог.

Теперь все дружно ржали над Дергачом. Настя молодец, за словом в карман не полезет. Хоть и смурная на вид, но подход к ней всегда найти можно. Тает быстро, откликается легко на ласковые слова. Если нравится ей кавалер, то в первый же вечер, бывает, начинается у них любовь. Кто ее осудит? Молодая привлекательная женщина – сама себе хозяйка. С кем хочет, с тем и пойдет.

На каждом бронекатере свой талант. На «Верном» – баянист Нетреба. Плечистый, атлетически сложенный, с коротко стриженными светло-русыми волосами. А лет ему двадцать шесть, повоевал, послужил, много чего видел.

На бронекатере старшина первой статьи Нетреба занимает важную должность сигнальщика. Всегда рядом с капитаном, готовый передать или принять в походе любое сообщение, встать за штурвал или заменить пулеметчика в башне, расположенной здесь же, на рубке. Видный красивый мужик. Широкую грудь обтягивает всегда постиранная отглаженная тельняшка и такая же аккуратная форменка. Положенную в походе каску надевает редко. Чаще всего стоит на своем посту в бескозырке с золотыми якорями на лентах.

Женщинам Валентин нравится, но бабником его не назовешь. Случаются романы, но тихо, без лишней болтовни. Хвалиться такими вещами он не любит. В Таганроге ждут его жена и две дочки. Валентин успел отслужить один призыв, демобилизовался, не успел достроить дом, призвали на фронт.

Репертуар у Валентина больше морской, военный. Он первый исполнил новые, только что появившиеся песни: «Землянка», «Темная ночь», а когда хочет поднять дух экипажу, сильным и веселым голосом поет про «одессита-Мишку» или «Андрюшу».

Костя Ступников петь не умеет, любит слушать. Не против и потанцевать, но моряков и зенитчиков с ближайшей батареи больше, чем девушек. Поэтому девки часто капризничают, задирают носы – не к каждой подступишься. Это Валентину только рукой махнуть, любая прибежит, а Костя обычный моряк, ничем особо не выделяющийся. Хоть и семь классов кончил, читать любит, но привлечь девушку чем-то интересным не может. Нет у него в таких делах опыта.

Пригласил одну, с накрученными кудряшками, на танец, нечаянно отдавил ногу ботинком. Смутился, отступил и едва не упал вместе с барышней на истоптанную площадку. А на той голубое нарядное платье, вывозил бы в земле. Вокруг засмеялись, а барышня надула губки:

– Какой вы неуклюжий. Все танцуют, не падают, а вы чуть меня не уронили.

– Извините… а вас как зовут?

Хотел отвлечь от конфузного эпизода, но девица закусила удила, слыша вокруг смешки.

– Если культурно танцевать не умеете, зачем девушек приглашаете? На смех выставили да новое платье чуть не извозили.

– Кавалер ваш привык на деревенских гулянках сапогами кренделя выделывать, а вы с ним танго решили танцевать, да еще в таких красивых туфельках.

Это кто-то из зенитчиков съехидничал, а девица, оттолкнув Костю, ушла, вздернув плечи, недовольно фыркая.

– Ну, и пусть шкандыляет, – возник рядом верный дружок и помощник Федя Агеев. – Накрутила кудряшек, как наш мопс, и выделывается.

Но разозлившийся Костя уже шагал к зенитчикам:

– Ну, и кто здесь такой остроумный?

Повисло недолгое молчание. Остряк, наверное, промолчал, но, сплюнув подсолнечную шелуху, отозвался заводила, рослый, с широченным загривком:

– Те че, мореман, надо?

Уже взыграла взаимная неприязнь «мореманов» и «сапог». Пехота на танцах матросню не любила, может, красивой форме завидовала, ревновала к девкам.

– Язык кто-то не по делу распускает. Могу укоротить.

– Попробуй, – засмеялся здоровяк и задвигал тяжелой челюстью, перемалывая новую порцию семечек.

Костя был не из слабаков. Умел за себя постоять, что не раз доказывал еще дома в уличных потасовках. Но против мордастого артиллериста, который, как жерновами, двигал челюстью, пожалуй, и трех минут не продержится.

– Зассал, – снова выплюнул порцию подсолнечной жвачки здоровяк.

– Ты ее с кожурой, как корова, перемалываешь? – отпустил для затравки Ступников, одновременно прикидывая, куда ловчее уделать противника.

– Хто корова? – сжал огромные кулаки любитель семечек. – Я корова?

– Похож, – заметил Валентин, подходя вместе с Федей Агеевым.

– За оскорбление личности знаешь что бывает?

Валентин даже не снял с плеча баян. Стоял с папиросой во рту, на груди тускло поблескивала медаль «За отвагу». Во всем его виде угадывалась не только физическая сила, но и уверенность побывавшего в переделках моряка, раненного, награжденного и знающего себе цену.

– Ну, и что ты из себя изображаешь? – морально гнул артиллериста Валентин. – Ты хоть раз немца живого видел или в рукопашку с ним схватывался?

– Мы из своих орудий не по мишеням пуляем, а по «юнкерсам» и «мессерам».

– Пульнул, дальше что? Приперся на танцы жвачку перемалывать и с дури свое «якало» показать? Ну, покажи его мне. Гляну, какого оно размера.

Валентин Нетреба был в одном десантном отряде вместе с мичманом Морозовым – только на разных кораблях. Прошел и бомбежку, и обстрел береговых батарей, а затем после гибели своего тральщика месяц сражался под Керчью. Вместо сигнальных флажков привык к «десятизарядке» СВТ. Однажды в штыковой атаке запорол широким отточенным штыком немецкого унтер-офицера, другого фрица свалил выстрелом в упор. Мерз в слякотных, засыпанных снежной кашей окопах, отступал, снова наступал и, получив две пули в ногу, кое-как добрался до сторожевика, вывозившего последних защитников полуострова.

Не слишком проницателен был здоровяк-артиллерист, прибывший сюда месяц назад и толком войны не нюхавший, но угадал верно, что с баянистом лучше не связываться.

– А мы че? Шутим, – с натугой пытался улыбаться зенитчик. – Отдыхаем, чего не пошутить.

– Ну-ну, только не переборщи, – почти примирительно проговорил Валентин, и похожая на судорогу улыбка исказила волевое лицо сигнальщика – след контузии.

Когда уходили, Валентин хлопнул Костю по плечу:

– Молодец, не сдрейфил.

– Если бы не ты…

– А Федька, твой помощник, на что? Он хоть и мелковат, но шустрый. Всегда на помощь придет.

Валентин вернулся на свое место и заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Многие моряки, в отличие от пехотинцев, умели танцевать вальс. Но красивая, ворошащая душу музыка проходила мимо Кости. Валентин внимательно посмотрел на приунывшего товарища, резко закрыл мехи баяна и подмигнул ему:

– Не треба вальс?

– Я плохо танцую, – виновато отозвался Ступников, понимая, что Валентин играет специально для него.

– Ну, тогда «Отцвели уж давно хризантемы в саду», – громко провозгласил Валентин Нетреба. – Дамское танго! Дамы, не теряйтесь.

Дамское танго всегда вызывало оживление. Бойкие, разговорчивые парни в бескозырках, пилотках вдруг прекращали болтовню, смех, кое-кто гасил цигарку, а на женской половине, наоборот, начиналось оживленное шушуканье. И вот уже выходили вперед девушки посмелее, как правило, видные, уверенные в себе.

Прошла мимо Кости его напарница по первому танцу, во время которого он оконфузился. В голубом нарядном платье (то ли шелковом, то ли еще каком), с накрученными кудряшками, и пригласила сержанта-зенитчика, рослого видного парня.

– Вы позволите вас пригласить?

– С удовольствием, – шаркнул сапогом сержант.

Когда проходили в круг танцующих, Костя поймал снисходительный взгляд девицы, а спустя минуту услышал, как она томно объясняла:

– Я так люблю это танго. Оно мне многое напоминает.

Сержант, не слишком расторопный, кивнул, а девица, не дождавшись вопроса о воспоминаниях, продолжала оживленно рассуждать о любви и даже подпевала. И крутилась, как назло, неподалеку от Кости. Он засопел, отошел подальше, полез в карман за папиросами, специально для танцев берег. Почувствовал – кто-то осторожно теребит его за рукав форменки:

– Вы меня не слышите, товарищ моряк?

Костя удивленно оглянулся. Худенькая девушка, робко улыбаясь, проговорила:

– Я вас зову, а вы не слышите. Ведь дамское танго. Вас можно пригласить?

Ступников смял и отбросил дефицитную папиросу. В пяти шагах пыталась расшевелить сержанта словами о чувствах кудрявая девица в голубом платье.

– Не умею я танцевать, – буркнул Костя. – Ногу одной вот отдавил. Чего доброго, и вам отдавлю, а у вас туфельки нарядные.

Но девушка (было ей лет семнадцать, не больше) продолжала растерянно чего-то ждать.

– Идите… вон зенитчиков полно.

– Ха-ха-ха, – чему-то смеялась девица в голубом. Видимо, кавалер поднатужился и выдал остроту.

Но девушка застыла на месте, и Косте показалось, что в ее глазах блеснули слезы.

– Пойду, – послушно согласилась она. – Мне подружки говорили: не подходи к этому моряку, он видный, цену себе знает. Пусть теперь надо мной посмеются.

И повернулась, чтобы уйти. Костя соображал быстрее, чем неповоротливый сержант. Ситуацию просек сразу. Девки в ревности часто бывают жестокими. Обсмеют девчонку: полезла красавица писаная, ну и получила от ворот поворот. Перехватил тонкую руку:

– Подожди, куда спешишь. Пойдем, потанцуем. Хорошее танго, мне эта музыка нравится.

– Чего ждать? Музыка кончается. Да и не надо мне от вас одолжений.

– Ну и пусть кончается, – почти выкрикнул Костя. – Все равно будем танцевать, и на меня не обижайся. Извини. Просто одна тут настроение испортила.

Девушка шмыгнула носом, с трудом сдерживая слезы. Еще не отошла от обиды, но теплая маленькая ладонь послушно лежала в руке Кости. А Валентин Нетреба, закончив мелодию, сразу понял ситуацию и громко провозгласил:

– Дамское танго на бис! По просьбе моего друга, отважного пулеметчика, старшины второй статьи Кости Ступникова и его очаровательной подруги.

Вот так и познакомился Костя с Надей, эвакуированной студенткой техникума, работавшей на ремонтной базе, где приводили в порядок побитые катера и прочие небольшие суда, получившие повреждения.

Не заметили, как прошел вечер. Хороший, теплый, какие бывают в здешних краях бабьим летом. Подошел мичман Морозов и предложил закругляться:

– Давно уже отбой, а вы тут веселитесь.

– Ладно, заканчиваем. Последняя песня, – согласился Валентин.

И запел, глядя на красивую стряпуху Настю:

Очаровательные глазки,

Очаровали вы меня!

В вас много жизни, много ласки,

В вас много страсти и огня…

Настя, которую наперебой приглашали весь вечер офицеры, смотрела блестящими глазами на красивого моряка, и было ясно, что провожать ее пойдет Валентин. А Костя шел по мокрой от росы траве, осторожно держа за руку новую знакомую. Оживленно говорили обо всем подряд. Временами, словно спохватившись, замолкали, и Костя ловил брошенный украдкой взгляд. Прощались у землянки с тускло отсвечивающим окном.

– Ну, вот и пришли, – вздохнула Надя. – В гости приглашать поздно, да нас здесь набито аж две семьи. Вместе с детишками человек десять.

– Ничего, мы вон там постоим.

Целовались оба неумело. Девушка вздрагивала от прикосновения губ и пальцев, гладивших спину.

– Ну, все, пора, – первой отстранилась Надя. – Какой вечер был хороший! Мы еще встретимся?

– Конечно.

– А я переживала, что ты меня уважать не станешь. Не успели познакомиться, я уже целовать себя позволяю.

– Все нормально. Ты мне очень нравишься.

– И ты мне, Костя.

За лесом на Волге, как всегда ночью, гулко отдавались разрывы снарядов. Немцы обстреливали переправы. Над городом висело тусклое зарево, там продолжались пожары. На большой высоте кружил наблюдатель «Фокке-Вульф-189». Сбрасывал на парашютах световые ракеты, или «фонари», как их называли. Они ярко горели и, медленно опускаясь, освещали Волгу и загруженные людьми суда. Этот высотный самолет очень помогал немецким артиллеристам, освещая цели. В него пытались стрелять из зенитных «трехдюймовок», но невидимый в ночном небе наблюдатель продолжал свое кружение.

Через несколько дней на рассвете бомбили зенитную батарею неподалеку от стоянки дивизиона. Батарея, состоящая из шести трехдюймовых орудий, мешала немецким самолетам вести разведку, прикрывала Ахтубу и несколько затонов, не давая приближаться к стоянке катеров и ремонтной базе.

Конечно, катера, а особенно ремонтная база, представляли для авиации более ценную добычу. Но мастерские и катера были хорошо замаскированы, защищены зенитками. Прежде всего требовалось уничтожить батарею.

Орудия стояли в глубоких капонирах, укрыты маскировочными сетями и ветками. Но у немцев имелись данные авиаразведки, а впереди тяжелых, окрашенных змеиными узорами «хейнкелей» пронеслись два «мессершмитта», высыпав на позицию батареи несколько десятков мелких зажигательных бомб.

Немцы рассчитали верно. От зажигалок горит и лес, и кустарник. Но когда фосфорные зажигалки попадают в нужную цель, огонь, охватывая военные объекты, сразу выдает их. Вспыхнула маскировочная сеть на одном из орудий. И хотя сгорела она быстро, с бортов «хейнкелей» отчетливо разглядели пламя. Загорелся навес над полевой кухней, сухие ветки тоже сыграли предательскую роль.

Из землянок выскакивали расчеты, сбрасывали маскировку, вгоняли в казенники тяжелые снаряды. Оба «мессершмитта», уточняя цель, пронеслись на высоте двухсот метров, выстилая пушечные и пулеметные трассы. Плотный огонь свалил подносчика снарядов, сбросил с сидений еще двух зенитчиков. 20-миллиметровые снаряды прошили и зажгли грузовик. Все – цель была обозначена.

Вдогонку «мессершмиттам» били пулеметы со станков, с сетчатыми зенитными прицелами, но скоростные истребители уже исчезли, а «хейнкели» выходили на боевой разворот, натужно ревя мощными моторами, несущими две с половиной тонны бомб в утробе каждого самолета.

В отличие от пикирующих Ю-87, они шли довольно высоко. Казалось, не летели, а плыли, и скорость была не слишком велика – четыреста километров. Головной самолет сбросил серию осколочных бомб весом по двадцать пять килограммов. Вспышки орудий сверху были хорошо видны. Десятки бомб, равных по мощности гаубичному снаряду, накрыли батарею.

Бомбы рвались одна за другой и по несколько штук сразу. Поляна с редкими деревьями и кустарником, где располагалась батарея, покрылась сплошной пеленой вспышек и дыма. Не повезло двум крайним орудиям второго взвода: одно накрыло прямым попаданием, по второй зенитке, как косой, прошелся сноп рваных, смертельно жалящих осколков.

Расчеты раскидало. Большинство артиллеристов, обслуживающих обе «трехдюймовки», были убиты или тяжело ранены. Взрывы, хоть и не с такой точностью, нашли свои жертвы и на других орудиях. Но батарея не прекращала огонь. Каждая «трехдюймовка» из оставшихся четырех посылала по десять-пятнадцать снарядов в минуту.

Даже сплошь избитая осколками зенитка, где остались лишь раненый наводчик и подносчик снарядов, сделала несколько выстрелов. Затем сполз на станину истекающий кровью наводчик, а следом с негромким шипением опустился пробитый откатник. Масло, смешиваясь с кровью, растекалось по вытоптанной площадке.

Второй и третий «хейнкели» сбросили более тяжелые бомбы: «сотки» и несколько штук килограммов по двести пятьдесят. Опрокинуло, сорвало со станины корпус одной из зениток, а обвалившийся капонир и груда земли, поднятая мощным взрывом, завалили исковерканную пушку вместе с расчетом.

Стокилограммовка взорвалась у основания огромного тополя. Дерево, разламываясь на куски, взлетело вверх вместе с фонтаном земли, а половина древесного ствола, в два обхвата толщиной, обрушилась рядом с капониром соседнего орудия. Расчету повезло, на артиллеристов посыпались лишь комья земли и мелкие ветки.

Два «хейнкеля», идущие следом за командиром звена, добились бы куда больше успехов, сбрасывая свои тяжелые бомбы, но пушистые, безобидные на вид разрывы зенитных снарядов встали у них на пути, заставив сменить курс, чтобы не влететь в зону взрывов.

Одному самолету досталось хорошо. Снаряд взорвался под брюхом, разнес застекленную бронированным стеклом нижнюю спаренную пулеметную установку, хлестнул осколками по левому двигателю и крылу. Тройка прибавила ходу. Поврежденный «хейнкель» шел нырками, а вокруг него плясали разрывы снарядов, которые лихорадочно выпускали три оставшиеся зенитки. Потом наступила тишина, самолеты исчезли. Артиллеристы перевязывали раненых, закуривали самокрутки.

Примчались две повозки и «полуторка» из санбата. С катеров прислали на помощь санитаров, нескольких моряков и опытного фельдшера дивизиона Петра Репникова. Накладывали шины, повязки, срочно увозили тяжелораненых в санбат. Пострадавших от бомбежки было много. Единственный врач, два фельдшера и санитары едва справлялись. Федя Агеев помогал Репникову.

Крепкий широкоплечий артиллерист скреб пальцами землю и что-то бессвязно выкрикивал. Брюки до самого паха были изорваны осколками и пропитаны кровью, одна стопа болталась на сухожилиях и обрывках кожи. Петр Репников, фельдшер с многолетним стажем, перетянул ногу жгутом, обычным ножом отделил стопу, разрезал брюки и стал быстро накладывать повязку.

– Федька, чего заснул? – пыхтя, окликнул он Агеева. – Режь вторую штанину, исподнее тоже.

Когда Федя увидел изорванные ноги, клочья кожи, глубокие раны, в которые осколки вбили обрывки белья и брюк, ему стало плохо. Едва удержался на коленях, ткнувшись носом в землю, от которой пахло кислой парной кровью.

– Федька, держись! – рявкнул фельдшер. – Глянь, яйца у парня целые?

– Целые? – приподняв голову, с усилием спросил артиллерист.

Боясь дотронуться до слипшихся от крови волос, Агеев осмотрел раны в паху.

– Осколки ниже прошли. Хозяйство на месте.

– Ну и славно, – заканчивая бинтовать обрубок, взялся за следующую рану Петр Семенович. – Сейчас перевяжем… давай еще бинта… и повезут тебя, парень, прямиком в госпиталь. К зиме дома будешь.

– Калекой, – с усилием выдохнул зенитчик. – Мне всего девятнадцать, а уже без ноги.

– Зато живой. Подумаешь, лодыжку оторвало. Научишься шкандылять лучше прежнего. И вообще, повезло тебе больше, чем вон тем ребятам.

Федя невольно покосился на погибших зенитчиков, которых несли и складывали в ряд. Смерть словно издевалась над людьми, коверкая и разрывая их на части. Лежали половинки бойцов, без ног, с оторванными руками, смятыми телами, словно их переехал трактор.

– Уносите, – бодро скомандовал санитарам Репников и, подмигнув Федору, отхлебнул из фляжки. – Тебе не положено. Только раненым и мне.

Мордастый сержант, с которым сцепились на танцах, приводил в порядок орудие. Этому расчету повезло, и капонир лишь слегка обвалился. Относили в сторону стреляные гильзы, привезли на повозке ящики с остроносыми снарядами.

– Эй, сержант, угости семечками, – окликнул его Федя.

Артиллерист, узнав моряка, невесело усмехнулся:

– Нет семечек. И ребят многих нет. Ваш баянист говорил, что мы войны не нюхали, а в батарее половина расчетов убитыми и ранеными выбыла. Ладно, иди, не мешайся…

Полдня провозились на батарее. Когда вернулись, угодили под артиллерийский обстрел. Несколько орудий с другого берега Волги посылали 105-миллиметровые снаряды. Выстрел, минуты три перерыв, и снова воющий звук снаряда.

Летели в основном фугасы, поднимая высокие столбы дыма, земли и обломков деревьев. С их помощью немцы надеялись нащупать новые цели. Обстрел продолжался и в последующие дни. Больших потерь не было, но время от времени снаряды падали совсем рядом с катерами, хотя место стоянки уже дважды сменили.

Некоторые орудия упорно вели огонь по руслу Ахтубы, затонам. Попадание и пожар на любом из кораблей мог стать ориентиром для мощного артиллерийского обстрела или налета авиации.

Комдив Кращенко приказал обновить маскировку, но укрывать корабли с наступлением холодов становилось труднее. Маскировочных сетей не хватало. Деревья с облетевшими листьями уже не защищали стоянку, как раньше, а укрывать катера голыми ветвями было бесполезно. Рубили бурьян, увядшую траву, пучками прикрывали палубу и надстройки.

Все это занимало много времени, отдыхать почти не приходилось. Ночи стали длинные, катера уходили на задания рано и возвращались с наступлением позднего рассвета. Замаскировав катер, валились без сил спать, порой отказываясь от еды.

– Потом… потом. Сначала поспать.

Усилились артиллерийские обстрелы. Однажды тяжелый снаряд, калибром не меньше шести дюймов, взорвался в русле реки, неподалеку от «Верного». Взрыв был такой мощный, что переломило пополам большую старую иву, подняло огромный бугор воды, ила, водорослей. На какие-то секунды обнажилось дно реки, а бронекатер швырнуло на берег, оборвав якорные цепи.

Спасли прибрежные кусты, смягчившие удар, да и половинка ивы, толщиной метра полтора, ухнула, не дотянувшись до катера. Ударься «Верный» о глинистый откос или рухнуло бы дерево на палубу, катер могло бы переломить или смять броню вместе с людьми. Не обошлось без жертв. Погиб помощник сигнальщика, которого сбросило на берег и раздавило корпусом. Тяжело ранило одного из трюмных матросов, сломав ребра и руки.

Через час прибежала Надя. Увидев Костю живым, если не считать ссадин и синяков, обняла и заплакала, уткнувшись лицом в плечо.

– Ты чего? Ну, успокойся.

– Успокойся… Мне сказали, снаряд прямо в ваш катер попал, многих убило. Матрос, которого в санчасть привезли, помер. Легкие ребрами проткнуло, и все остальное переломано. Знаешь, как я испугалась…

– Иди, – слегка оттолкнул ее Костя. – Ну, чего ты слезы ручьем льешь? Перед ребятами неудобно. Вечером увидимся.

– Ладно, сейчас пойду, – сказала Надя. И пока был виден катер, оглядывалась на Костю каждые несколько шагов.

– Любит тебя Надька, – сказал Федя, когда она ушла. – Я с одной встречался, та лишь нос задирала да ехидничала.

– Если любит, значит, даст, – тут же влез Васька Дергач. – Или у вас все на мази? Распечатал девку?

– Да пошел ты к черту, танкист драный! – огрызнулся Ступников. – Несешь всякую хреноту, что в башку взбредет.

– Ха-ха-ха, – залился было командир орудия, но Костя, спрыгнув на палубу, спросил:

– Хочешь в воде посмеяться? Она сейчас холодная, приятно дурную башку остудить.

И потащил Дергача из люка с такой силой, что тот, вцепившись пальцами в скобы, снизил голос до шепота:

– Ну, че обижаешься? Я же шуткую. И тебя, и Надюху я уважаю. А человек за бортом – это чрезвычайное происшествие. Шлюпочная тревога.

– Словишь ты когда-нибудь за трепотню по харе, – рассудительно заметил заряжающий, который со своим начальником Дергачом тоже не церемонился. – Полезно было бы искупаться.

Дергач закурил и перевел разговор на другую тему. Несмотря на заскоки и болтовню не по делу, был он парень добродушный и нес порой сам не зная что. Сейчас он рассуждал о звездах и предсказывал, что фрицам под Сталинградом скоро вломят как следует.

– Не трепись. Пока нам вламывают, – отозвался из темноты сигнальщик Валентин Нетреба. – Батарею вон разнесли и катер чуть не разбили. Мой помощник погиб. Хороший парень был, душевный. И второй матрос в госпитале умер.

Костя вспомнил, как Василий рассказывал про свою семью. У него ведь подруга в Астрахани ребенка ждет, и Дергач часто ей пишет, получая ответы. Говорит, что после войны обязательно женится, не бросит их.

Ступникову было девятнадцать. Скоро двадцать стукнет, если доживет. В этом возрасте ждут от подруг не только поцелуев. И Костя втайне надеялся на большее. Но девчонка не была искушена в любовных делах. Она по-детски переживала за него, ждала каждый вечер свидания и едва не плакала, когда Ступникова ставили на дежурство. Сидела неподалеку от катера и вздыхала, пока ее не прогонял часовой:

– Иди, иди, Надюха. Тут нельзя посторонним.

– Какая ж я посторонняя? – наивно удивлялась Надя. – Скажете такое!

– Своя, своя, – успокаивал ее часовой. – Все равно иди. Костя у пулеметов дежурит, а ты маячишь тут.

– Ну ладно, тогда я пошла, – помявшись, объявляла Надя. – Косте привет передай.

– Завтра сама передашь.

На следующий день вечером гуляли по лесу и вспоминали довоенную жизнь. Отец Нади, железнодорожный мастер, был призван весной, получили от него два письма, что он командует ротой в ремонтно-строительном батальоне, ну а с августа писем почти никому не приходило.

– Нам повезло, – рассказывала Надя. – Дядька в речпорту работал, мы сумели эвакуироваться. Что в городе творилось, просто ужас. Когда самолеты появились, никто не понял, что это немцы. Они круг сделали и с левого берега налетели. Тревогу каждый день объявляли, никто уже внимания на эти сигналы не обращал. А в тот день, 23 августа, самолетов несколько сотен налетело. Схватили, что смогли, и бегом к Волге. Нас четверо было: мама, я, младшая сестренка и бабушка. Бежим, а вокруг все горит, темно, как поздним вечером. Впереди еще одна семья бежала, вдруг что-то засвистело и сразу взрыв. Мама нас на землю повалила, а на месте тех людей воронка дымится, раскрытый чемодан валяется… и еще оторванная рука.

– Не надо, – обнял ее за плечи Костя. – Главное, вы все живы.

– Не говори со мной, как с ребенком. Такое не забудешь. Возле причалов толпа, тысячи людей. Дети плачут, женщины кричат, на сходни лезут. И тут сверху сбросили бомбу, наверное, с полтонны. Прямиком в толпу. Что там творилось! Какое-то месиво ужасное, и вода красная у берега. А в ней панамки и белые шляпки плавают, помнишь, модные такие?

– Фашистов через Волгу не пропустят. Успокойся…

– Их и разбить за считаные недели в прошлом году обещали. А полстраны уже заняли. В газетах хвалятся, как их бьют, а город они ведь взяли. Осталась полоска, которую не сегодня так завтра прорвут. Мне семнадцать, а кажется, за эти месяцы я вдвое старше стала. Надоела эта ложь, болтовня пустая. Каждый день толпы новобранцев прибывают. Молодые, многим, наверное, и восемнадцати нет. Кто в военной форме, кто в домашнем тряпье, все худые, напуганные, а в небе фашисты носятся. Думаю, ну что они против фрицев сделают? Их сначала подкормить да научить чему-то надо, а всех одной толпой к причалам гонят и в Сталинград. Я и винтовок у многих не видела. Вот они там навоюют!

– Надюха, брось такие разговоры. И себя и мать подведешь.

– Я сейчас ничего не боюсь. За тебя и родных только переживаю. Мы буксиры, баркасы чиним, знаем, что на переправе творится. Ночами напролет на ту сторону этих мальчишек везут. И почти все там остаются.

Косте стоило большого труда успокоить Надю:

– Что с тобой? Ты что, как истеричка, кричишь!

– Я не кричу. Просто вижу лучше, чем другие. Когда ваш катер опрокинуло, я кинулась тебя искать. Сердце схватило, села на траву и двинуться не могу.

Понемногу успокоились. И Надя, опомнившись, видя состояние Кости, стала убеждать его, что все нормально. К зиме фрицев обязательно разобьют. Сели, тесно прижавшись друг к другу.

Вдруг севернее, на нашем левом берегу, послышался грохот и знакомый воющий звук «катюш». Сотни огненных стрел летели через Волгу куда-то в сторону Тракторного завода и за окраину города. Оба прижались еще теснее, а реактивные установки продолжали греметь, заполняя все сплошным гулом. Следом частыми залпами ударили тяжелые орудия. Что это? Наше наступление?

– Так им, гадам! – сжимала маленькие кулачки Надя. – Теперь их прочь погонят.

А Костя, торопливо поцеловав ее в губы, заторопился к своему катеру.

– Что-то заваривается. Бьют гадов, а ты сомневалась. Ну все, я побежал.

Непрерывный артиллерийский огонь продолжался. Мимо проехала колонна «катюш». Через некоторое время – артиллерийский дивизион. Шестерки лошадей тянули тяжелые орудия с колесами, вязнувшими в размочаленной осенней дороге.

Бойцы, облепив тяжело груженные грузовики, с трудом выталкивали их из грязи. По обочине сквозь кусты продолжали движение повозки с лошадьми, пушки разного калибра на конном ходу. Минометчики тащили на плечах увесистые, как поросята, 120-миллиметровые мины.

Такого количества артиллерии Костя еще не видел. Многие предполагали, что в ту октябрьскую ночь Красная Армия начала мощное наступление. Но дело обстояло совсем по-другому.

По указанию командующего Сталинградским фронтом Еременко наша артиллерия и реактивные минометы, собрав все резервы, обрушили огонь, помогая 2-й и 115-й стрелковым бригадам и некоторым другим подразделениям выйти из окружения. О наступлении речи пока не шло. Октябрь был месяцем самых жестоких оборонительных боев за Сталинград.

Глава 5

Тяжелый октябрь

В первой половине октября немецкие войска нанесли ряд наступательных ударов на всем протяжении города. Командование 6-й армии Паулюса и сами немцы, не ожидавшие встретить в Сталинграде такое отчаянное сопротивление, были обозлены огромными потерями, которые они несли в уличных боях. Центральная переправа была перекрыта, немцы оседлали часть берега и вели обстрел судов даже из легкого стрелкового оружия.

Шла непрерывная бомбежка главных узлов обороны. В тот период, стараясь выбить наши части из развалин домов, превращенных в крепости, на город и линию обороны обрушили, кроме обычных авиабомб, сверхтяжелые полуторатонные бомбы.

Двухметровые чушки с утяжеленной носовой частью прошивали сразу несколько этажей, подвальные перекрытия, заваливая обломками гарнизоны этих домов-крепостей. Грохот бетонобойных бомб был слышен далеко за городом. Взрывная волна превращала остатки домов в перепаханные груды кирпича и перекрытий, ставших братскими могилами защитников упорно сражавшегося Сталинграда.

Стремясь расчленить линию обороны, немцы сумели ценой больших потерь еще в сентябре выйти к Волге в районе центральной переправы и захватить большой участок города и берега около десяти километров, начиная от устья речки Царицы в центральной части Сталинграда до южных окраин поселка Купоросный.

Допустить дальнейшего расширения захваченного немцами участка командование фронта позволить не могло. Здесь, южнее Купоросного (как и в остальных частях города), шли ожесточенные бои. На стыке 62-й и 64-й армий наши войска удерживали небольшой участок берега, считай, плацдарм, не давая врагу продвинуться дальше. Доставка боеприпасов была крайне затруднена, патроны раздавали буквально по счету.

Люди гибли в непрерывных боях, но подкрепление поступало, неся большие потери. Русло Волги в этом месте не превышало километра, и по кораблям открывали огонь, едва они появлялись из затонов левого берега.

Раненые по несколько дней оставались практически без медицинской помощи и умирали от потери крови и заражений. Вопросы еды отступали на задний план. Суточную продовольственную норму бойца составляли порой кусок хлеба граммов сто-двести и четвертинка пшенного концентрата. Прессованную пшенку жевали в сухом виде или размачивали в холодной воде.

Глушенную рыбу, которую прибивало к берегу, варить было опасно – немцы обрушивали мины и снаряды на малейший отблеск костра или струйку дыма.

Радиоустановки спокойно и даже доброжелательно объясняли «отважным русским солдатам» их безвыходное положение. «Бросайте оружие, бейте комиссаров и переходите на нашу сторону». И не следует упрощать влияние этой пропаганды, особенно когда ее вели свои же товарищи, попавшие в плен в бою или добровольно перешедшие на сторону врага.

– Ребята, конец вам, – рассудительно объяснял ситуацию голос вчерашнего соседа по землянке или окопу. – Сами видите, что не осилить немца. Подумайте полчаса, а потом сами увидите, что будет, если не сдадитесь.

Полчаса патефон наигрывал берущие за душу русские песни, а затем начиналась мясорубка. Били минометы, орудия. Самолеты, снижаясь, сыпали десятки осколочных бомб и простреливали окопы из всех стволов.

Шрапнель рвалась в воздухе на высоте полусотни метров, и трудно было найти спасение от града металлических шариков даже на дне окопа. Люди лихорадочно рыли норы в стенах траншей, забивались в землянки, но уцелеть было трудно.

На почти голых полях, окружавших поселок Купоросный, сложно было найти строительный материал для надежных укрытий. Разбирали остатки домов, спиливали телеграфные столбы и редкие тополя. Но крыша из двух-трех накатов бревен и метрового слоя земли легко пробивалась даже легким фугасным снарядом, не говоря о гаубичных чушках калибра 105 или 150 миллиметров.

К грохоту орудий присоединялся рев «ишаков» – шестиствольных реактивных минометов, швыряющих по площадям одновременно десятки мин весом тридцать пять килограммов. Казалось, что в этом месте участок берега целиком поднимало на воздух, а пелена дыма застила все вокруг, сползая к реке.

От прямых попаданий в землянках и блиндажах гибли целые отделения и взводы, которые и так насчитывали не более четверти положенного состава. Из укрытий выползали оглушенные, засыпанные землей бойцы, мучительно откашливая ядовитую гарь взрывчатки.

Жизнь научила их во время обстрелов держать оружие рядом с собой, обматывая затворы тряпками. Забитый пылью казенник пулемета или винтовки и последующий отказ оружия были смертельно опасны.

– Нажрались? – интересовались с той стороны. – Теперь готовьтесь. Как там у вас поется? «И как один умрем в борьбе за это…»

И начиналась очередная атака. Стремительные, хорошо подготовленные штурмовые группы наиболее опытных немецких солдат под прикрытием пулеметного огня снова пытались ворваться в русские траншеи, добить остатки оглушенных, контуженных красноармейцев.

Но трудно одолеть врага (чертовых русских!), когда он прижат к воде, нет хода назад, а слова «за Волгой земли для нас нет» стали уже давно не громкой фразой, а реальностью. Русские бойцы несли потери и вдвое, и впятеро больше, чем немцы. Но упрямо стучали выстрелы «трехлинеек», сыпали скупые очереди «дегтяревы», и вчерашние сопливые новобранцы уже постигли науку убивать врага.

Хорошо экипированные и вооруженные, перепоясанные портупеями тела германских солдат устилали берег. Кричали, прося помощи, тяжело раненные, но их безжалостно добивали. Немцев старались подпустить поближе, чтобы ночью подползти, забрать оружие, патроны, снять добротные сапоги и заменить их на свои истоптанные вдрызг ботинки.

Такое происходило на многих участках, но командира дивизиона торпедных катеров Кращенко вызвали в штаб фронта и доходчиво объяснили обстановку на южном фланге у разрушенного, почти целиком занятого немцами поселка Купоросный.

– Гляди сюда, – показывали ему на карту. – Берег, начиная от устья Царицы, немцы уже заняли. Выбьют оборону у Купоросного, считай, Горная Поляна и Бекетовка перед ними как на ладони. Хлынут потоком, и вся южная часть города будет в их руках. Кроме того, мы не афишируем, но линия фронта там проходит на островах. А это ненадежное место, сам понимаешь.

– Ясно, – кивал Кращенко.

– Для наступления сил у нас пока нет, но подкрепление мы подбрасываем каждый день. Стараемся подбрасывать… Баржи и паромы там не пройдут, сплошные мели, да и ширина реки всего километр. Утопят, едва из затонов выйдут. В общем, готовь три катера. Перебросим свежий батальон, боеприпасы, заберем раненых.

– Придется под обстрелом почти двадцать километров идти, – осторожно напомнил Кращенко. – Могут и по дороге на дно пустить, особенно в районе центральной переправы.

– Могут, – коротко согласились с ним. – Но задание не отменяется. Срок сообщим отдельно. Не позже чем через сутки-двое. Батальон полностью сформирован, вооружен, твое дело – доставка. Готовься. И не вздумай на неисправности ссылаться. Отказ техники в наступлении приравнивается к трусости и дезертирству.

Видя, что командир дивизиона нервничает, представитель фронта смягчился:

– Неплохо твои речные эсминцы действуют. И настроение у бойцов поднимают. Броня, орудия в башнях, зенитные пулеметы.

– Какие там эсминцы? – с усилием выдавил улыбку Кращенко. – Длина от носа до кормы двадцать пять метров, а броня – одно название. Любой снаряд ее пробивает, разве что пули держит.

– Ты эти слабости при себе держи, – снова изменил тон представитель штаба фронта. – В нашем флоте слабой брони не бывает, а изредка встречаются слабые командиры. Ну, ты не такой, я думаю, Анатолий Олегович. Корабли поведет кто-то из руководства дивизиона, а лучше ты сам, лично. Задание, сам понимаешь, важное. Ну все, свободен. Удачи!

Кращенко четко козырнул, ответил «есть» и вышел из помещения. Октябрь уже полностью вступил в свои права. Ночью прошел очередной дождь, дул холодный восточный ветер, обычный для здешних краев. Но капитан-лейтенант холода не чувствовал. Вытер взмокшее от пота лицо и кивнул вестовому:

– Пошли, чего ждешь? Орден на грудь?

– Я бы не против, – засмеялся молодой жизнерадостный старшина второй статьи.

– Тут скорее пулю в лоб дождешься…

Вестовой мгновенно замолчал. Сообразил, что разговор был не простой и дивизиону предстоит какое-то опасное задание. Но вопросы задавать не рискнул. Когда понадобится, комдив сам скажет. А Кращенко, качая головой, шел следом за вестовым и едва не вслух возмущался: «Эсминцы… капитана «Шахтера» прямо в рубке снарядом разорвало, да и Морозов на «Верном» чудом уцелел. Снаряд насквозь рубку пробил через обе стенки. Вот тебе и броня!»

В октябре Паулюс еще больше активизировал действия своих войск. Участились авианалеты и артиллерийский обстрел левого берега, причалов, стоянок кораблей. Кращенко разделил дивизион на две группы, чтобы не создавать в дневные часы излишней скученности. Но проблемы это не решало.

Катера и другие военные и гражданские суда толклись на сравнительно небольшом участке. Укрывались в затонах под большими деревьями, среди островов или в узких заливах, из которых с трудом выбирались, царапая дно.

Ремонтная база, без которой невозможно было обеспечить нормальную работу судов, в то же время демаскировала корабли. Постоянное движение судов на ремонт и выход из ремонта, причалы, скопление людей, яркие искры сварки, несмотря на принимаемые меры маскировки, привлекали усиленное внимание немецкой авиационной разведки.

Генерал-полковнику Рихтгофену было указано, что авиация 4-го воздушного флота слишком увлекается бомбежкой развалин города. А так как расстояние между окопами противника и немецких частей порой не превышает ста метров, то бомбы достаются и солдатам вермахта.

Полеты над пустынной в дневное время Волгой мало что дают. Целесообразно больше действовать над левым берегом, откуда ведет огонь русская артиллерия, где сосредоточены корабли, резервные и маршевые части, размещены склады боеприпасов и продовольствия.

Ранним утром над Ахтубой пронеслась пара «мессершмиттов», затем последовал один и второй налет «юнкерсов». В устье реки уже дежурили бронекатера, перегораживая путь авиации.

Кроме пулеметов винтовочного калибра на катерах «Каспиец» и «Быстрый», имевших по одной орудийной башне, были дополнительно установлены зенитные орудия калибра 76 миллиметров (по одной зенитке на катер). Первым отличился на боевом дежурстве «Каспиец».

«Юнкерс-87» буквально нарвался на снаряд «трехдюймовки». Взрыв разметал крыло и примыкающую к нему часть фюзеляжа. Ненавистный «лаптежник», разваливаясь на куски, рухнул в лес. Оба летчика, видимо, были убиты, выкарабкаться и открыть парашют никто не успел.

Второй Ю-87 сбросил скопом несколько стокилограммовок. Прицелиться ему толком не дали. «Трехдюймовка» «Каспийца» посылала снаряд за снарядом, вели огонь все пулеметы. Винтовочный калибр не представлял опасности на высоте пятисот-шестисот метров, но разноцветные трассы добавляли растерянности, тем более внизу огромным костром горели обломки сбитого «юнкерса».

Третий из звена пикировщиков решил все же взять реванш и прорываться к ремонтной базе. Нарушая маскировку, по нему ударил прямо со стоянки «Шахтер», которым командовал пониженный в должности лейтенант Зайцев. А следом, взяв с него пример, приказал открыть огонь из крупнокалиберных пулеметов капитан «Верного» мичман Морозов.

Слишком выгодным был момент, и Костя Ступников, сидевший у готовых к бою ДШК, его не пропустил. Сдвоенная трасса хлестнула по корпусу «юнкерса». И не в брюхо, где была особенно сильная броня, а в борт. Командир «Верного» Николай Морозов имел опыт дай бог каждому, а натренированный им за последние недели расчет понимал командира с полуслова.

«Юнкерс», получив не меньше десятка попаданий, резко пошел вверх, сорвался, завалившись набок, но, взревев всей мощностью двигателя, стал стремительно набирать высоту, разворачиваясь в обратную сторону. Вслед ему вели огонь несколько пулеметов и орудие «Каспийца».

С кораблей отчетливо разглядели, как от близкого разрыва согнуло шасси и выбило колесо, которое звучно шлепнулось в воду. «Каспиец» – герой дня – продолжал вести огонь, пока самолеты не исчезли в туманной дымке над Волгой.

Немецкие самолеты было не просто сбить или даже отогнать от заданной цели, особенно бронированные, хорошо вооруженные Ю-87, с большой точностью метавшие свои бомбы. Сейчас им дали как следует: один самолет догорал, второй – неизвестно, доберется до аэродрома или нет. Лихая атака на рассвете была сорвана, хотя даже сброшенные наспех бомбы разнесли один из причалов, два человека были убиты.

Бомба едва не угодила в блиндаж командира дивизиона Кращенко, вырыв дымящуюся воронку метрах в сорока от входа.

– Кто разрешал? – кричал он, выскочив в нательной рубашке и размахивая пистолетом. – Почему вели огонь остальные суда, кроме дежурного «Каспийца»? Вы что, хотите показать фрицам нашу стоянку? Или Зайцев опять решил прославиться? Ко мне его!

В суматохе из землянки комдива выскочила полуодетая телефонистка и побежала к себе на узел связи. Суматоху усилил молодой часовой, перегородив ей дорогу и выставив штык:

– Кто такая? Пароль.

Девушка, забыв от испуга пароль, переводила взгляд с блестящего штыка в метре от лица на дымящуюся воронку. Из узелка под мышкой выпало что-то из белья. Девушка, покраснев как рак, шарила и никак не могла дотянуться до выпавшего белого комка.

– Пароль, – продолжал требовать мальчишка-часовой, контуженный близким взрывом и растерявшийся от внезапных орудийных выстрелов и пулеметных очередей.

– Ася я… с узла связи, – испуганно шептала девушка, озираясь по сторонам. – Меня товарищ капитан вызывал.

– А почему… – продолжал было допрос часовой, но его перебил начальник караула боцман Ковальчук:

– Опусти винтовку. Ася это, не видишь? Выполняла особое задание комдива. Беги, Ася, к себе.

Часовой во весь рот ухмыльнулся, но Егор Ковальчук прижал палец ко рту:

– Молчать. Ты ничего не видел.

– Так точно!

Тем временем подошли Зайцев и Морозов, козырнули Кращенко.

– Дольше не могли плестись? Вас комдив вызывает, а не Дунька с прачечной. Вы чего стрельбу открыли без команды?

– Отбивали налет вражеских бомбардировщиков, – хмуро отозвался Зайцев. – Один из «юнкерсов» сбит, второй получил значительные повреждения.

– Вы весь дивизион под удар поставили, – продолжал трясти пистолетом капитан-лейтенант. – Через полчаса здесь уже целая эскадрилья «юнкерсов» будет.

– Если появится, примем бой! – огрызнулся Зайцев. – И спрячьте наконец пистолет. Вы по нам или по самолетам стрелять собрались?

Привлеченные шумом, поодаль собрались моряки. Подошел и доложился командир только что вернувшегося «Быстрого». Ждали «Прибоя», который почему-то задерживался.

– Они и так нас обнаружили, – продолжал Зайцев. – И налет уже не первый. Если бы пропустили, то «лапти» прямо бы на ремонтную базу вышли. А там полдесятка судов стоят, в том числе один наш бронекатер и тральщик. Но если отдадите приказ огня не открывать, а вести очень скрытное наблюдение, что ж… выполним. Но оборонять свои корабли предписано уставом.

Слова «очень скрытное наблюдение» вызвали невольный смешок у командиров катеров. Кращенко не пользовался большим авторитетом, проводя почти все свое время в блиндаже, метрах в трехстах от стоянки. Он не участвовал в переправах и прикрытии гражданских судов. Даже когда выбывал из строя кто-то из капитанов, на их место он ставил обычно боцманов.

– Приказ мы хорошо поняли, – подвел итог Морозов, командир «Верного». – Фрицев не тревожить, даже если они ремзавод прилетят бомбить. На зенитной батарее еще две пушки остались, вот пусть они и расхлебываются с «юнкерсами».

– А командный пункт дивизиона с телефонисткой надо подальше в лес перенести, – с трудом сдерживаясь, резко проговорил Морозов. – Там и грибов больше, и самолеты немецкие реже летают.

Капитан «Верного» явно перехватил, нарушая субординацию. Николай Прокофьевич был дважды контужен и ранен. Еще не отошел от последней контузии, когда снаряд насквозь прошил рубку, убил рулевого, а Морозова всем телом ударило о броню перегородки. Неделю отлежал в санбате, потом убедил врача выписать его пораньше, догадываясь, как язвит в его адрес Кращенко и поддакивает комиссар Малкин.

– Снаряд рядом пролетел, а он месяц очухиваться будет. Мимо нас тоже снаряды летают, а мы по госпиталям не отлеживаемся.

– Каждый понимает свой долг по-своему, – морщил высокий, с залысиной, лоб Матвей Борисович Малкин и делал очень задумчивое лицо. – Вы всегда на своем посту, ну а некоторые…

Комиссар лишь развел руками, мол, что с Морозова возьмешь. Согласно приказу о введении в армии и флоте единоначалия, должности комиссаров были упразднены, и Малкин стал замполитом, то есть подчиненным Кращенко. Поэтому и ловил каждое слово своего начальника.

За эти недели бронекатера все долгие осенние ночи работали под артиллерийским огнем на переправах. Каждый рейс, хоть туда, хоть обратно, мог стать последним. И для многих он уже стал – заметно выросло братское кладбище, где к каждой пирамиде был приколочен якорь, сваренный из обрезков металла на ремонтной базе или вырезанный из жести.

Катера получали повреждения, порой тяжелые. Но затонувших и сгоревших пока не было. Везение или опыт бывалых мичманов-командиров бронекатеров? Но все это до поры до времени. Каждый катер уже получил по несколько попаданий снарядов. «Прибой» спасла удача или случайность. Тяжелый снаряд не долетел до цели совсем немного, почти переломил катер пополам, а если бы упал чуть ближе, разнес бы на части со всем экипажем.

Разве отобьешься легкими горными пушками, установленными в башнях старых танков Т-26 или БТ, от тяжелых немецких орудий, укрытых в глубоких капонирах или посылающих гаубичные снаряды из-за холмов?

Башенные пушки могли оказать какую-то помощь, когда приближались к правому берегу и по катерам открывали огонь легкие пушки и пулеметы с верхушек занятых фрицами домов. Да и то старались обойтись без лишней стрельбы, перевозя на борту по сотне-полторы бойцов, боеприпасы или эвакуируя раненых, которых набивалось порой до двухсот человек и больше.

Поэтому с такой злостью, и довольно успешно, отразили катера налет «юнкерсов». А раздраженный выговор Кращенко большинство восприняло верно – боится, бережет себя капитан-лейтенант.

Кращенко, багровея, оглядел командиров катеров. Что, коллективное недовольство? Сговор, во главе которого наверняка стоят хорошо повоевавшие Зайцев и Морозов? Он еще не придумал, что предпринять, когда его позвали к телефону. Вернулся он быстро, коротко объявил:

– Меня снова вызывают в штаб фронта. Командирам «Шахтера», «Верного» и «Каспийца» начать подготовку к ночной операции. Проверить машины, оружие, загрузить полный комплект снарядов и полуторный – патронов к пулеметам. Подробности объясню позже.

И удалился в блиндаж. Побриться, переодеться. Не явишься же в штаб фронта в рубахе и наброшенной поверх куртке. Все обратили внимание, что Кращенко никого не назначил в свое отсутствие старшим. Да и, перечисляя катера, не упомянул ни одной фамилии, явно высказывая недовольство.

– Ну и черт с тобой! – сплюнул Морозов. – Комдив испарился, сами командовать будем. Степан Герасимович! – обратился он к лейтенанту Зайцеву. – Ты старший по званию. Подпиши запрос на склад насчет боеприпасов и горючего.

– Малкин подпишет, – отозвался Зайцев. – Он комиссар, официальное лицо.

– Я теперь замполит, – поправил его Малкин. – Институт комиссаров отменен. Не читали разве?

– Нам только и остается ваши писульки читать. Ночью – на переправе, днем – пробоины латаем. Так что подписывайте, больше некому.

Из штаба фронта Кращенко вернулся озабоченный. Было получено конкретное задание, разговор показался капитан-лейтенанту более жесткий. И само задание предстояло более рискованное и опасное, чем он предполагал.

Ему вручили письменный приказ за подписью заместителя командующего фронтом. Тонкая ниточка надежды, что все обойдется и пошлют кого-то другого, сразу оборвалась. Сообщили, что к вечеру на стоянку прибудет штурмовой батальон, который следовало разместить на трех бронекатерах и доставить к точке, отмеченной на карте у поселка Купоросный. Отплытие в девятнадцать ноль-ноль. По прибытии на место (не позже двадцати трех часов) прикрыть высадку огнем и забрать раненых. Все, конкретней некуда.

Вызывал озабоченность второй пункт приказа. Командиру группы катеров следовало также прикрывать орудийным и пулеметным огнем паром, который доставит с левого берега основную часть десанта. Все это усложняло ситуацию. Одно дело высадить батальон, забрать раненых и побыстрее уносить ноги, а получается, что катерам навязывают долгий бой на берегу, окруженном со всех сторон немцами.

Пока буксир с паромом на скорости три-четыре узла пересекут километровую полосу воды с многочисленными мелями, пока выгрузят несколько сот красноармейцев (возможно, целый полк) с артиллерией, минометами, катера будут находиться под огнем не меньше часа.

Немцы потопят все три катера к чертовой матери! И не поможет обещанная артиллерийская поддержка с левого берега. А левый берег в том месте всего лишь продолжение острова Голодный, на котором вряд ли имеется достаточное количество орудий. Да и то, скорее всего, полевые трехдюймовые пушки. Иначе справились бы своими силами, не срывая с другого участка половину дивизиона бронекатеров. Но говорить об этом означало бы показать свою неуверенность, которую расценят как трусость.

Единственное, что мог себе позволить Кращенко, – это пожаловаться, что у него забирают больше половины дивизиона.

– Три катера на Купоросный с десантом уйдут, «Смелый» в ремонте. У меня всего два корабля на переправе останутся, один из них уменьшенного водоизмещения. Основные силы забираете.

– Почему забираем? – возразил капитан второго ранга, объясняя задание. – Вы сами и поведете… или замполита направьте. Задача особой важности. Деревянные суда для десанта не подойдут, там ширина такая, что их из пулеметов потопят или сожгут. Паром с буксиром стоят наготове, но без вашего прикрытия они тоже не обойдутся. А на пароме почти целый полк повезем. С помощью бронекатеров мы намерены укрепить там участок фронта и в корне изменить ситуацию.

– Понимаю, – кивал Кращенко, закуривая очередную папиросу.

– Вам, конечно, придется нелегко. Вести в течение часа бой с противником, до которого местами три сотни метров, – тяжело. И потери, конечно, будут. Но ситуация там слишком сложная. Если не укрепим участок, немцы просто сомнут остатки наших частей. В ротах по два десятка бойцов, а то и меньше. Патроны по ночам на нейтралке собирают, командиров почти не осталось. А тут свежий батальон, следом полк и боеприпасы. Раненых спасем. Мы ведь последнее время рисковали лишь в тумане посылать весельные лодки или баркасы. Половина доходит… Вот так. Ну, если нет вопросов, то иди, готовь свой флот.

– Десант в тыл врага получается, – мялся Кращенко. – Под огнем весь путь идти. Не уверен, доберутся ли катера до места.

– А ты увереннее будь, моряк все же! – повысил голос капитан второго ранга. – Идите осторожно, но не медлите. Высадка, конечно, по-тихому не получится. Но у вас своя артиллерия, по две пушки на катер, пулеметы крупнокалиберные. Отпор дадите. Тем более тяжелой артиллерии у фрицев там нет.

– У меня броня противопульная. Даже легкие снаряды ее пробивают, – снова напомнил Кращенко.

– Ну и что? – Голос капитана второго ранга повысился еще больше. – Баркас или лодку вообще одной очередью ко дну пустить можно. Иди, а то я подумаю, что ты струсил. Впрочем, подожди.

Капитан второго ранга не хотел провожать на действительно опасное задание командира дивизиона на таких резких тонах. Вышел из-за стола, обнял за плечи.

– Выполните задание, всем командирам и отличившимся морякам – ордена. Тебе особо. Рассчитывай на Красное Знамя. Но чтобы все было вот так! – Капитан второго ранга крепко сжал кулак и потряс им в воздухе. – Выбирай для выполнения задания лучших. Ну, а кто поведет корабли – твое дело. Замполит у тебя крепкий?

– Так точно!

– Ну, пусть будет замполит. Не все же им языками трепать. Полезно и пороха понюхать.

Кращенко не знал, что еще час назад капитан второго ранга хотел вписать в приказ конкретно фамилию командира дивизиона. Но, недолюбливая политработников, заменил формулировку и предоставил свободу выбора Кращенко.

Если командир дивизиона вернулся на базу смурной, погруженный в невеселые мысли о будущем, безнадежном, по его мнению, десанте, то среди моряков царило веселое возбуждение. Про десант и его сложности экипажи еще не знали. Да и вообще война приучила людей жить одним днем, не заглядывая наперед.

А сегодняшний день, можно сказать, выдался удачным. Успешно отбили налет «юнкерсов». И не просто отбили, а ударили с морским шиком, азартом. Весь берег видел, как влепили снаряд точно в «яблочко» и разнесли бомбардировщик на куски. Второй едва ушел, скорее, уполз с развороченным брюхом и шасси. Тоже запишем его на наш счет – до аэродрома он вряд ли дотянет.

Но как и предсказывал раздраженный активностью своих подчиненных капитан-лейтенант Кращенко (накаркала ворона), через час пожаловали сразу две тройки «юнкерсов» под прикрытием истребителей. Над Волгой их перехватили наши «ишачки» и новые остроносые Як-1.

Завязалась схватка, «ястребки» сбили «юнкерса», потеряли в бою с «мессершмиттами» двух «ишачков», но бомбардировщикам прорваться не удалось. Бой ушел куда-то в высоту, над городом, и Федя Агеев божился, что видел, как падал сбитый «мессершмитт». Может, падал, а может, нет – но пулеметчику поверили.

И еще одно радостное событие. Вернулся наконец «Прибой», про которого Кращенко, озабоченный полученным заданием, как-то и не вспомнил. А бронекатер, оказалось, попал перед рассветом в ловушку, из которой сумел выбраться чудом.

Перед рассветом у завода «Красные Баррикады» снаряд развернул кусок палубы и вывел из строя двигатель. Катер кое-как приткнулся к берегу, выгрузил подкрепление, боеприпасы, но остался под обрывом – двигатель требовал ремонта.

Капитан «Прибоя», молодой, энергичный мичман Иван Батаев, который недавно сумел спасти свой катер после разрыва тяжелого снаряда, проломившего борт, не подкачал и на этот раз. Сообщить на стоянку, попросить помощи он не мог – от сильного сотрясения лопнули лампы в рации. Оставалось надеяться только на себя. Батаев собрал на берегу подмогу, буквально на руках, по узкому заливчику, загнал бронекатер вплотную к обрыву. Знал, что на песке их быстро добьют из минометов.

Пришлось разбирать часть двигателя. Вокруг сидели и лежали сотни две раненых, которых собирались эвакуировать на «Прибое». Именно столько мог загрузить под завязку катер и на малом ходу ночью пересечь Волгу. К двум сотням постепенно прибавилось еще несколько десятков.

Кто был в сознании, курили привезенную махорку, тревожно переговаривались, пытались заглянуть в машинное отделение и без конца спрашивали:

– Ну, что, скоро почините, товарищи флотские?

– Сил нет терпеть. По ноге антонов огонь пошел, – стонал кто-то. – Ежели операцию не сделают, помру к вечеру.

– У тебя нога, а мне в живот две пули угодили, – с трудом шевелил губами покрытый испариной боец.

Минами немцы катер достать не смогли, они летели с перелетом. Но сумели взобраться на гребень обрыва и с расстояния метров восьмисот вели непрерывный огонь из двух пулеметов, меняя перегревшиеся затворы и стволы.

Им отвечали из окопов редкими очередями (патронов постоянно не хватало) и пытались взять пулеметчиков на мушку наиболее меткие стрелки. Возможно, попадали в цель, но немцы пополняли расчеты, и два МГ-34 били, как отбойные молотки, по броне «Прибоя».

Больше всех доставалось раненым. Ожидая, что вот-вот починят двигатель, и опасаясь, что катер уйдет без них, они продолжали оставаться возле «Прибоя». Прятались за корпус, вжимались в щели под обрывом, а некоторые лежали в ледяной воде – здесь их защищало русло ручья.

Иван Батаев, вчерашний курсант военно-морского училища, выпущенный вместе со многими другими досрочно, видел, как пули бьют в тела живых и мертвых, добивают раненых. Рядом шевелилась людская масса, слышались стоны, крики, шлепки пуль, вонзающихся в тела. Кровь уже не впитывалась во влажный песок и вытекала из многочисленных ран в ручей, по которому втащили катер.

Прозрачная вода стала бурой, вязкой на вид. Один из раненых, замерзая в протоке, выполз повыше. Его захлестнули фонтанчики песка, выбитые пулями, снова сбросили в воду. Слабо шевельнулась рука, и тело в прожженной на спине шинели медленно покатило течением.

Батаев ничем не мог ответить немецким пулеметчикам. Вся носовая часть бронекатера вместе с орудийной башней на баке была зажата в узкой расщелине. Спаренный крупнокалиберный пулемет на крыше рубки и кормовое орудие тоже не могли вести огонь, мешал глиняный выступ. Не обращая внимания на пули, мичман добежал до кормовой башни.

– Снесите этот выступ к чертовой матери и заткните пулеметчиков. Снарядов хватает – чего их беречь.

Командир орудия, из опытных артиллеристов, отрицательно покачал головой:

– Не получится, Иван Степаныч. Его только бомбой можно развалить. Выйдем на воду, там с гадами и разберемся.

Немцы снова открыли огонь из минометов, переставив их на другую, более удобную позицию. Пока катер по-прежнему был защищен обрывом. Мины взрывались наверху, внизу, на кромке песка. Некоторые, выпущенные умелыми минометчиками, долбили край обрыва, обрушивая каждый раз целые пласты глины. Она сползала в промоину, заваливая переднюю часть катера вязкой массой. Моряки лихорадочно сгребали глину лопатами. Носовую орудийную башню и стволы пулеметов накрыли брезентом.

Очередная мина взорвалась на корме. Палуба выдержала, лишь погнуло леерное заграждение. Но следующая мина досталась раненым. Фонтан песка и дыма подкинул сразу несколько тел. Люди, переползая через мертвых, еще теснее вжимались в обрыв. Но большинство остались лежать неподвижно, терпеливо ожидая своей участи.

– Снять с башни один пулемет, – приказал Батаев. – Установить на обрыве и открыть ответный огонь.

– Не горячись, – успокаивал молодого вспыльчивого капитана боцман. – Ни щита, ни станка нет, снесут ДШК вместе с расчетом. Механики уже ремонт заканчивают.

Когда захлопал пускач, а следом замолотил, захлебываясь, двигатель, на катер кинулись со всех сторон раненые. Раздавались уже не отдельные крики, а повис сплошной рев. Комендантские патрули оттесняли людей. Тех, кто пытался схватиться за леера, безжалостно сбивали прикладами. Толпа, навалившись, вытягивала засыпанный глиной бронекатер на воду. По указанию врача погрузили в трюмы семьдесят самых тяжелых раненых.

– Достаточно, – сказал Батаев. – Отходим.

Словно торопя командира, рядом взорвалась очередная мина.

– Еще бы десятка два. Которые с заражением, – упрашивала врач-лейтенант из полевой санчасти.

– Нельзя, милая. Пойдем при дневном свете, нас только чудо и скорость могут спасти. Перегрузим катер – всем каюк.

Все же уговорила красивая врачиха взять еще людей. Катер облегчали как могли. Выбрасывали через борт все, без чего можно обойтись: запасной якорь, посуду, бачки для воды и горючего. Выволокли из трюма и швырнули на песок решетки массивного деревянного настила. Погрузили еще человек двенадцать.

Рискуя попасть под винт, цеплялся за скобы раненный в ногу и кричал пронзительным, знакомым Батаеву голосом:

– Антонов огонь… помру от гангрены.

Его с руганью втащили на борт, и двигатель, захлебываясь, дал полный ход. Артиллеристы «Прибоя» все же расквитались с немецкими пулеметчиками. Обе башни, особенно кормовая, выпускали снаряд за снарядом. Гребень, с которого расстреливали раненых, покрылся рыжей глинистой завесой. Снарядов не жалели.

– Меньше груза – легче идти! – кричали из кормовой башни, выкидывая через люк очередную стреляную гильзу.

С холмов по катеру били из всех калибров. Но не дав загрузить «Прибой» под завязку, мичман Иван Батаев на скорости пятнадцати узлов (все, что мог выжать двигатель) умело уходил на виражах от разрывов.

Осколки били о броню, близкие взрывы швыряли небольшое судно с борта на борт, погиб дальномерщик, следивший за небом, покалечило несколько раненых. «Прибой» миновал наиболее опасную зону обстрела, благополучно дошел до левого берега и вывез восемьдесят с лишним раненых.

Закуривая папиросу, Иван спросил бойца, обросшего густой щетиной, с опухшей, как бревно, ногой:

– Ты чего так кричал? Один, что ли, тяжелый! Есть такие, кого и до госпиталя не донесут. Вон тот, в живот раненный, кажется, уже не дышит.

– Прости, сынок, – кланялся мужик в заскорузлой от крови шинели. – Детей в семье пятеро, самому старшему двенадцать лет, а младшей дочке всего годик. Пропадут без меня, не вытянет их жена. У нас в Саратовской области то засуха, то саранча. И в хорошее время голодали, а сейчас… Век молиться за тебя, парень, буду.

В дивизионе самого молодого командира бронекатера Ивана Батаева встретили горячо. Качали, подкидывая в воздух, совали фляжки со спиртом, папиросы. Заодно отхлебывали сами.

– Ну, молодец!

– Из пасти у фрицев вырвался. Команду и раненых спас.

– Вот увидите, – предсказывал кто-то, – Ване всего двадцать два, а он еще всеми нами командовать будет.

– А чего? Способный парень.

Комдив Кращенко с раздражением думал: «Все рвутся в начальство. И Зайцев на меня обиженный, и Морозов, да и остальные не лучше». Он сухо, стараясь придать голосу бодрость, объявил благодарность Батаеву и сразу перешел к делу:

– Три катера уходят вечером на задание. «Смелый» на ремонте. Тебе, Иван Степанович, и «Быстрому» переправу сегодня ночью вдвоем придется обеспечивать. Как техническое состояние судна?

Каким бы молодым и не слишком проницательным ни был недоучившийся курсант Ваня Батаев, но ему стало неприятно, что командир дивизиона лишь мельком спросил о потерях. Ни слова не сказал о похоронах погибшего дальномерщика (мол, закапывай сам и не морочь голову), не поинтересовался, как чувствуют себя двое крепко контуженных моряков, которых увезли в санбат. Кращенко интересовала лишь техника.

– Среднее состояние, – ответил не по уставу мичман. – Машину перебрать надо. Ее снарядом хорошо тряхнуло, все соединения текут, да еще нагрузку дал, когда с того берега полным ходом под снарядами шли. Течь кое-где устранять требуется, две мины прямиком в корпус попали. Рацию заменить надо.

– Заменим, на складе есть запасные. Еще что?

Кращенко смотрел на капитана «Прибоя» в упор, и в глазах явно читалось: «Что еще выдумаешь, чтобы пофилонить?»

Батаев не успел добавить, что экипаж лишился трех человек, несколько моряков с контузиями полегче и оглушенные взрывами, отлеживаются в кубрике. Повредило поворотный механизм зенитной установки ДШК, и башня проворачивается с трудом. Возможно, лопнул погон… Но ничего этого самолюбивый мичман, ждавший от командира бригады более теплых слов, не сказал. Ответил коротко, как отрезал:

– Остальное – мелочи. За день устраним. Разрешите идти? – Не выдержав, добавил: – Дальномерщика по-человечески похоронить надо. Хороший парень был.

– Конечно. Но в первую очередь занимайся катером. Я зампотеху позвоню, ремонтников пришлет.

Батаев не догадывался, что командиру дивизиона было не до него. Будущий ночной десант – операция серьезная, будут высаживать полк и отдельный батальон. Начальство предоставило ему свободу действий насчет руководства. Он мог возглавить десант лично, мог послать замполита.

Лезть в эту петлю Кращенко не хотел. За все время он лишь однажды в первые дни прибытия участвовал в ночной переправе. То, с чем Кращенко столкнулся, напугало его и отбило охоту снова повторять путь через Волгу и обратно. Он испытал и увидел то, что другие моряки испытывали каждую ночь. Кращенко слышал доклады, видел пробоины в кораблях, но все это было от него далеко, пока он сам не рискнул выйти из Ахтубы на Волгу.

Первое, что его поразило, – над рекой не опускалась ночь. Ракеты, «фонари», взлетали с земли и опускались с ночных немецких самолетов-наблюдателей. Видимость была, как в ранних сумерках. На всем пути вокруг кораблей поднимались фонтаны разрывов, обстрел преследовал их на пути к правому берегу и обратно.

Он увидел, как горел небольшой пароход, уткнувшийся в песчаную косу, вокруг метались люди. Кто-то пытался добраться до берега вплавь, уцепившись за обломок. На его глазах потопило снарядом сейнер, вокруг плавали люди, звали на помощь. Но тяжелогруженые суда проходили мимо, останавливаться было слишком опасно.

Лишь на минуту свернул к тонущим людям небольшой баркас, груженный ранеными. Подхватил несколько человек и, уворачиваясь от снарядов, дал полный ход. Головы людей из команды потопленного сейнера одна за другой исчезали в темной воде. Их убивала взрывная волна от снарядов, которая особенно сильно действует в воде.

Бронекатеру, на котором находился Кращенко, повезло. Не погибло ни одного человека из команды. Правда, осколки достали несколько раненых пехотинцев, размещенных на палубе, и на берег сгрузили два трупа. В ту ночь капитан-лейтенант ощутил весь ужас ходящей вокруг смерти.

В рубку угодил снаряд небольшого калибра, но шел он под острым углом и взорвался над водой, отрикошетив от брони. Второй рванул едва не под бортом – спасло то, что и этот снаряд был калибра миллиметров пятьдесят. Впрочем, прямое попадание в борт могло разворотить дыру в полметра шириной или вывести из строя двигатель.

А уж неподвижное судно немцы добили бы очень быстро. С той ночи Кращенко в переправах не участвовал, предпочитая руководить кораблями из леса. Изредка появлялся на причале, где его могло увидеть начальство и оценить активность. Но причалы тоже обстреливали, и командир дивизиона торопливо возвращался на своей бричке на базу.

– Ты больше на лошадях ездишь, чем на кораблях ходишь, – поддел его кто-то из капитанов судов.

Но это был не начальник Кращенко, а один из закопченных капитанов какого-то гражданского судна, вроде буксира или баржи. И Кращенко огрызнулся, давая понять разницу между собой и неумным шутником:

– У меня дивизион боевых кораблей (хотя было в те дни всего три катера), а у тебя лоханка. Вот и справляйся с ней, а я уж как-нибудь с дивизионом справлюсь.

– Ну-ну, беги к своим лошадям, – не полез за словом в карман старый волжский капитан. – Кажется, самолеты сюда летят. Бомбежка будет.

Кращенко беспокойно вглядывался в небо. Ночные налеты приносили большие потери, когда с высоты неслись к причалам тяжелые бомбы. Черт его знает, летят или не летят фрицы. Но комдив потихоньку покинул причал и побежал к бричке, запряженной двумя лошадьми. Сено для них косили свободные от вахт моряки.

Вместо себя сопровождать катера он повадился было посылать замполита Малкина (в то время тот занимал должность комиссара). Комиссар совсем не стремился быть героем. Сходил раз-другой, тоже понюхал пороху. На катере, где он поднимал боевой дух команды, снаряд угодил в трюм. Погибло несколько красноармейцев из маршевой роты, и Матвей Борисович Малкин заявил, что плавать взад-вперед ему некогда.

Надо готовить политдонесения. Комиссару уже якобы выговаривали, что он не отражает моральный дух и недостатки в работе личного состава, идет на поводу у командира дивизиона. Это был прямой намек в адрес Кращенко: оставь меня в покое, а я промолчу о твоем моральном духе.

У капитан-лейтенанта мелькнула мысль возглавить десант лично. Ведь если операция сорвется, крайним сделают Кращенко. Могут пришить что угодно, вплоть до трусости. Но комдив сразу же отогнал эту мысль. Потери наверняка будут огромными, и рисковать он очень не хотел, да и не привык. Решение командования бросить в пекло три бронекатера и более тысячи красноармейцев казалось бессмысленным и глупым.

Ну, ликвидируют немцы еще один очаг сопротивления армии. Но это не центр города, где решается судьба Сталинграда. Черт с ним, с Купоросным поселком. Остается полоса от центральной части города и до северной окраины, именно там идут главные бои. Эту полосу и надо держать.

Анатолию Олеговичу Кращенко, бывшему капитану большого волжского парохода, не приходило в голову, что сейчас, в разгар сражения, любой клочок берега, захваченный немцами, ослабляет всю оборону.

Они уже прорвались в нескольких местах к Волге, некоторые дивизии воюют в изоляции. Пробита брешь, и занят большой участок берега от устья Царицы и ниже. Захвачен целый район, теперь немцы расширяют прорыв на южном фланге.

А в том месте, куда направляется десант, линия фронта проходит по островам Голодный и Сарпинский. Ударят разок-другой как следует, сметут островную ненадежную оборону, и вот он, левый берег у них под носом.

Жизнь и карьера Анатолия Кращенко складывались удачно. В тридцать лет – старший помощник капитана двухпалубного современного парохода, еще через год он стал капитаном. Правда, его неприятно задело, когда в начале войны, как обычный курсант проходил учебу на военных курсах в Астрахани. И назначили после курсов не на солидную штабную должность, а поставили командовать дивизионом мелких катеров.

Наверху рассудили, что он хорошо знает Волгу, не раз ходил от устья до верховьев, молодой, энергичный, технически грамотный. Бронекатера – дело новое, перспективное, считай, штурмовая часть речного флота с вооружением не хуже, чем у канонерских лодок, и скоростью двадцать узлов. Не говоря о маневренности и малой осадке, которая позволяет пересекать Волгу вдоль и поперек, высаживать десанты на мелководье.

Со своего парохода Кращенко уходить не хотел: уютная капитанская каюта, отделанная красным деревом, ковровые дорожки и дорогие каюты первого класса, ресторанные деликатесы, где для капитана готовят отдельно, а белужья икра или балык из белорыбицы не считаются такой уж роскошью.

И тихие вечера на мостике, куда постоянно желали попасть ухоженные дамы из кают первого класса, скучающие в одиночестве. Золотые шевроны, остроумный и гостеприимный капитан, умеющий интересно поговорить, выразительно глядя в глаза собеседнице. Изысканный ужин в каюте, бокалы с шампанским искрят в свете хрустальной люстры.

Ну, как покинуть такого кавалера! Хорошая, веселая жизнь, полная красивых романов, семья, дети, где ждут твоего возвращения. Папа всегда привозит подарки. Он такой добрый, его все любят и уважают.

Когда получил в сентябре сорок первого приказ сдать пароход и предписание на учебу, Анатолий Олегович поднял все свои связи. Пытался убедить, что управлять большим речным пароходом не просто. Здесь он принесет больше пользы. Но связи не сработали, слишком жестоко и неумолимо катилась война.

Кращенко намекнули, что водить в войну (пока еще далекую от Волги) пароходы – удел пенсионеров, старых капитанов, призванных из резерва. Он переживал, оставляя свой красавец-пароход, неохотно переселялся в курсантское общежитие, с тесными комнатами на шестерых, железными койками и подъемами затемно по истошной команде дежурного.

Тесные бронированные коробки катеров дышали сыростью и кислой гарью солярки. Новая каюта напоминала узкое железнодорожное купе – кругом металл, переборки, орудийные башни и грубая матросня. Но летом сорок второго угодил под бомбу его бывший пароход. Погибла почти вся команда, много пассажиров и тот старик-капитан, занявший его богатую престижную каюту.

Теперь он не жалел, что ушел с прежней должности. Но с приближением фронта к Сталинграду вступили в боевые действия бронекатера. Взорвался на мине даже катер адмирала Хорохшина, похоронив на илистом дне всех, кто там находился, включая адмирала. Волга была под огнем с июля, но Кращенко пока везло. И вот этот десант. Нервничая, он вызвал замполита Малкина и передал ему приказ возглавить группу из трех катеров и обеспечить проведение операции.

– Но я же не имею военно-морского образования, – растерянно отозвался замполит.

– Зато имеешь звание батальонного комиссара. Руководить операцией будет Зайцев, командир «Шахтера». Твое дело – присутствовать и проследить, чтобы все было в порядке.

У Матвея Борисовича Малкина хватило ума понять важность предстоящей операции. Спорить было бесполезно. Кращенко явно не желал возглавлять десант, а в приказе ясно сказано о личном участии командования дивизиона.

– Может, зампотеха пошлем? – перечитывая приказ, предложил Малкин. – Тоже, считай, руководитель. Неисправность какая или еще что-то. На ходу исправит.

– Иди, готовься, Матвей Борисович, – устало отозвался Кращенко. – Сочувствую тебе, но другого выхода нет.

Глава 6

Ночной десант

Штурмовой батальон, который возглавлял капитан лет двадцати пяти, выглядел по-боевому. Бойцы подобранные, несуетливые, уверенные в себе. Большинство одето вместо длиннополых шинелей в бушлаты, туго перетянутые ремнями с патронными подсумками, гранатами, ножами. Много автоматов, которых в маршевых ротах обычно не было. Вместо ботинок с несуразными обмотками – сапоги.

Сам капитан, крепкий в плечах, улыбчивый, отличался от своих подчиненных лишь «шпалами» на петлицах. Тот же бушлат защитного цвета, шапка, кирзовые сапоги. Правда, ремень командирский, с портупеей, трофейный пистолет в кобуре, подсумок с запасным диском, автомат.

Каски, которые от пуль и осколков почти не защищали, бойцы батальона не носили – большинство были в шапках. Некоторые, бывшие флотские, – в бескозырках. И в катера грузились без толкотни, быстро и четко. «Шахтер» и «Верный» взяли по сто сорок человек. «Каспиец» с его дополнительной зенитной «трехдюймовкой» – шестьдесят пять, два взвода. Загрузка, конечно, немалая, но не сказать, что под завязку. Можно маневрировать и держать скорость узлов двенадцать.

Кращенко инструктировал Зайцева и командиров двух других катеров, изменив свой обычный властный тон. Отдал распоряжение хорошо накормить экипажи. Кроме пшенной каши с тушенкой, стряпуха Настя приготовила крепкий горячий чай на травах, с собой получили сухой паек.

– Ну, а наркомовские – по возвращении, – широко улыбался Кращенко. – Бачок спирта специально для вас приготовлен.

Прямо отец родной! Капитан «Каспийца» тоже улыбался в ответ, но Зайцев и Морозов держались официально. Кращенко пригласил на совещание лоцмана, старого волжского моряка с вислыми, желтыми от табака усами. Вместе обсудили путь, возможные изменения маршрута. К лейтенанту Зайцеву комдив обращался чуть ли не как к своему заместителю. Советовался, шутил.

Получалось, что лейтенант возглавлял все три корабля. Если что случится, его должен был заменить Николай Морозов. Замполит Малкин получался вроде сбоку припека. После долгих колебаний он неуклюже взобрался по трапу на головной катер «Шахтер».

– Хватит места в рубке? – с усилием выжимал улыбку замполит. – Потесню тебя немного, Степан Георгиевич.

– Хватит, – коротко отозвался лейтенант. – Но может, вам лучше внизу с людьми находиться? Моральный дух поднимать. Да и безопасней там. Снаряды чаще в верхнюю часть попадают.

И ядовито усмехнулся. Зайцев хорошо знал, что Малкин боится предстоящего похода. И тем более страшит его перспектива находиться под обстрелом в тесных отсеках под палубой.

– Моральный дух у моряков и красноармейцев нормальный. Тем более, в батальоне свой комиссар имеется, – важно объявил Малкин.

– Ладно, в рубке так в рубке.

Спорить он не желал, хотя народу в тесную рубку набилось достаточно: лоцман, рулевой, командир батальона, сам Зайцев, а тут еще замполит. Даже для сигнальщика места не хватает.

– Ничего, Степан Георгиевич, я наверху возле пулеметной башни посижу, – сказал сигнальщик.

– Продует. Уместимся как-нибудь.

– Ничего, я тепло оделся.

Черный бушлат сигнальщика был туго перепоясан, как у десантников, через плечо висел карабин.

Башня зенитчиков на бронекатере «Верный» была забита коробками с пулеметными лентами. Федя Агеев, стиснутый со всех сторон, как обычно, порывался вылезти повыше.

– Сиди, – цыкнул на него Костя. – Тут и без тебя пулеметы не повернешь.

Надя, узнав о десанте, прибежала проводить Костю. Но близко ее не пустили, и она терпеливо дождалась на берегу отхода катеров, махая Косте рукой.

– Возвращайся! Я тебя люблю.

У Кости не хватило духу ответить: «Я тоже тебя люблю». Отношения с Надей были ему еще не до конца понятны. Она совсем девчонка, а ему в марте двадцать лет стукнет. Зато сразу отреагировал Вася Дергач:

– Девка-то влюбилась. Значит, на все готова. Так что не теряйся, Костян.

Ступников хотел отшить артиллериста, но видел, что, несмотря на обычную трепотню и смешки, Вася Дергач явно нервничает, как и большинство моряков. Дело предстояло нешуточное, люди отчетливо представляли – не все вернутся назад.

Холодная октябрьская ночь была облачной, дул восточный ветер, поднимая волну, но катера шли неплохо. Прямого пути к поселку Купоросный не было. Обошли остров Голодный, с элеватора катер не заметили. Затем по протоке между островами Голодным и Сапинским вышли в затон, где уже стоял наготове паром с буксиром.

Зайцев быстро переговорил с командиром полка. Собственно, все было уже решено. Пока все три бронекатера и буксир с паромом стояли под прикрытием небольшой густо заросшей гряды. Теперь катерам предстоял последний, самый опасный участок длиной с километр.

– Как только достигнете берега, мы выходим следом, – подвел итог короткого совещания командир полка. – С богом!

– К черту, – отозвался Зайцев, надвигая поглубже фуражку. – Малый ход!

Осторожно, на малом ходу, сумели пройти метров триста пятьдесят. Затем взлетело несколько осветительных ракет, и на берегу ударили орудийные выстрелы. Пульсировали пулеметные вспышки, и разноцветные трассы тянулись к катерам. Началось!

Все три бронекатера, усилив ход до полного, шли, рассыпавшись в цепь, чтобы не мешать друг другу маневрировать. Огня пока не открывали, чтобы не обнаруживать себя вспышками. Три серые тени скользили, описывая виражи, мешая немецким артиллеристам взять нужный прицел.

Фонтаны воды поднимались то ближе, то дальше. «Верный» подбросило, накренило близким взрывом, по броне загремели осколки. Ступникову казалось, что главная цель для врага именно их катер, а пулеметные трассы тянутся прямо ему в лицо. Под такой огонь с близкого расстояния попали впервые. На переправах немцы вели огонь за полтора-два километра и дальше. Там защищал высокий обрыв, а здесь берег был более пологим. Первые попадания в цель начались через считаные минуты.

«Каспиец» получил снаряд в носовую часть. На палубе «Шахтера» между носовой орудийной башней и рубкой полыхнула вспышка. Осколки ударили в рубку, разбили сигнальный прожектор и порвали провода. Зайцев отдал по рации короткий приказ командирам:

– Открыть огонь!

Ступников уже выбрал цель и поймал в прицел вспышку на склоне. Дал одну, вторую очередь. Но орудие (скорее всего, полевая «семидесятипятка») продолжало стрелять. Еще очередь, уже подлиннее, но вспышки следовали равномерно, а в перерыве между ними Костя терял цель.

Прямо в лоб «Верному» ударила автоматическая пушка. «Собака» – так называли эту скорострельную 37-миллиметровку. Ее частые выстрелы действительно напоминали быстрый и злой собачий лай. Вспышки пульсировали сплошным клубком, два небольших снаряда калибра 37 миллиметров отрикошетили от борта, третий взорвался у основания рубки, но не пробил ее.

– Костя, бей по «собаке»! – кричал, свешиваясь в широкую пулеметную амбразуру, Валентин Нетреба.

– Понял.

Ступников открыл огонь частыми очередями по десять-пятнадцать выстрелов. Он заранее вместе с Федей Агеевым соединил по две ленты на каждый пулемет. Знали, что в момент приближения к берегу времени на перезарядку не будет. Самый опасный участок для кораблей.

«Собака» сумела всадить в бронекатер еще два снаряда, но очереди крупнокалиберных ДШК достигли цели. Возможно, бронебойные пули, просадив щит, уничтожили расчет или повредили механизм пушки, и она замолчала.

Катера подходили к берегу. Вели огонь все орудия и пулеметы. С острова высадку поддерживали полевые пушки и минометы. Но сильный встречный огонь нанес серьезные повреждения «Каспийцу». «Шахтер» и «Верный» уткнулись в песок и высаживали десант, а малыш «Каспиец», с его торчавшей на корме зенитной пушкой, двигался рывками, оседая на нос.

Носовая орудийная башня и пулеметы подбитого катера вели огонь, зенитная пушка молчала. Ничем не защищенные артиллеристы (орудие было без щита) лежали убитые или раненые. Костя увидел все это, выглянув на секунду из башни. Бойцы штурмового батальона с криком и матом уже бежали в атаку. Из немецких траншей на склоне стреляло несколько пулеметов, виднелись вспышки винтовочных выстрелов.

Ступников выпустил остаток ленты несколькими очередями по гребню траншеи. От попаданий тяжелых пуль там курилась глинистая завеса, замолк один из пулеметов, реже вели огонь винтовки и автоматы. Торопливо перезарядили ленту. Костя ощупал стволы, они раскалились, пахло жженым оружейным маслом. Но, несмотря на предупреждения мастера-оружейника, требовалось продолжать огонь. Десантники и бойцы плацдарма несли потери, атака могла сорваться.

Носовая башня, которой командовал Вася Дергач, выпускала снаряд за снарядом. Бывший танкист свое дело знал. Разбил прямым попаданием «семидесятипятку», взметнулся клубок огня, земли, обломков. Сразу же довернул башню и врезал несколько снарядов в соседний орудийный капонир.

Все это происходило при свете непрерывно взлетающих немецких ракет. Добавляя освещения, медленно опускались на парашютах «долгоиграющие» ракеты, которые выстреливали из миномета. Корабли с берега были видны отчетливо. В свою очередь, специально выделенные Зайцевым моряки стреляли из ракетниц в сторону немецких позиций, давая возможность артиллеристам, пулеметчикам и десанту видеть цели.

Часть немецких орудий замолчала. Их накрыло попаданиями снарядов, выпущенных с острова и башенными «трехдюймовками» катеров. Зато вовсю работали вражеские минометы.

«Верный» расплатился за меткую стрельбу сразу двумя попаданиями мин. Одна взорвалась впритирку с корпусом, встряхнув катер, другая ударила возле носовой башни. Костя вел огонь по пулеметным вспышкам, бьющим из бревенчатого дзота. От бревен возле амбразуры отлетали крупные щепки, вспыхивали и гасли огоньки зажигательных пуль. МГ-42, самый скорострельный из немецких пулеметов, замолк, но вскоре снова открыл стрельбу, прижимая атакующих к земле.

– Да мать твою! – заорал Костя. – Все равно добью сволочь.

Всадив три очереди подряд, заставил МГ замолчать снова, но дзот подожгли из огнемета бойцы штурмового батальона, сблизившиеся с немецкими позициями. Теперь Ступников стрелял короткими очередями по отдаленным вражеским вспышкам. Снизу теребил и дергал его Федя Агеев.

– Чего тебе?

– Возьми мокрую тряпку. Накрой казенники, а то заклинит.

Мокрый кусок брезента, шипя, окутался облаком пара. Молодец Федька, догадался.

– Давай еще тряпки.

Бросили на стволы смоченную водой нательную рубаху, большую холщовую сумку для патронов. Тряпье продолжало шипеть в клубах пара. Массивные ребристые кожухи ДШК вобрали в себя столько жара, что рубашка обуглилась и сразу в нескольких местах пыхнула мелкими огоньками.

Пока возились с охлаждением пулемета, Костя снова высунулся из башни и увидел, что полузатопленный «Каспиец» все же добрался до берега.

Досталось ему крепко. Вся кормовая часть до самой рубки была под водой. На носу, вздернутым над песком, виднелась полуметровая дыра и несколько пробоин поменьше. Носовая орудийная башня была разворочена прямым попаданием снаряда, вряд ли расчет уцелел. Зенитка на корме была затоплена, как и машинное отделение, угол рубки смят. Но с крыши рубки упорно вела огонь спаренная установка «дегтяревых».

«Шахтер» и «Верный» уже начали грузить раненых, когда в избитый снарядами причал уткнулся паром. Тоже со следами пробоин, но сумевший под прикрытием огня добраться до правого берега. По трапу и прямо с бортов стали бегом выгружаться красноармейцы.

Если полевые орудия вблизи берега и пулеметы огрызались лишь изредка, то несколько минометов, укрытых в глубоких окопах за буграми, продолжали непрерывно сыпать мины. Орудия с острова и башенные «трехдюймовки» катеров не могли погасить их. Сразу пять или шесть минометов обрушили огонь на паром и массу бойцов, бегущих вверх по берегу.

Взрывы мин покрыли вспышками прибрежную полосу, окутали все пеленой дыма. При свете ракет Костя видел, как вместе с фонтанами песка подбрасывало в воздух человеческие тела, некоторые странно укороченные, возможно, без ног. Разлетались сорванные с голов каски, обломки оружия, еще какие-то куски. Паром, на котором находилось не менее семисот красноармейцев, получил несколько попаданий во время переправы, но здесь, на берегу, бойцы попали в сплошную мясорубку.

И все же люди продолжали бежать, преодолевали густую полосу взрывов и поднимались по склонам в сторону немецких траншей. С минуту Костя не мог оторвать взгляда от происходящего. Страх накатывал, парализуя тело, мешая перезаряжать пулемет.

Его отрезвил грохот взрыва, который ударил совсем рядом, встряхнув башню. Он заправил новые ленты и дал очередь вверх, пока еще не видя цели. Отдача и лязг затворов, выбрасывающих пустые гильзы, привели его в себя.

Ступников поймал в прицел вспышки немецкого пулемета метрах в четырехстах и открыл по нему огонь ровными прицельными очередями. Костя не видел, что катер постепенно заполняется ранеными. Осколок попал одному из них в голову. Он свалился на палубу перед открытым люком, до которого не дошел двух шагов.

Рыжеусый санитар Скворцов, склонившись над ним, увидел кровь, стекающую по щеке, выбитый глаз и понял, что человек убит наповал. Оттащив его к борту, продолжал принимать других раненых и с помощью моряков опускать их в трюм.

Лейтенант Степан Зайцев разыскал на берегу командира полка, плотного коренастого майора, который отдавал команды своим людям, показывая направление, куда наступать. Рядом с ним стоял капитан из «местных». Его можно было легко отличить по изорванной, прожженной в нескольких местах шинели и серой, давно не менявшейся повязке на шее.

– Мужики! – окликнул их Зайцев, стараясь перекричать взрывы мин и непрерывный треск выстрелов. – Надо минометчикам пасть заткнуть. Иначе я раненых не вывезу. Добьют и ваших людей, и катера.

Он не стал объяснять, что «Каспиец» уже вышел из строя, – сами видят. «Верный» получил снаряд в машинное отделение, повезло, что всего лишь 37-миллиметровый. Но помощник механика Тимофей Донцов тяжело ранен, а механик с помощью других матросов возится с двигателем. И поставит ли его на ход, неизвестно.

– Наступаем, – коротко отозвался майор. Не слушая Зайцева, подтянул за рукав пехотного лейтенанта, стал ему что-то громко объяснять.

Несколько взрывов подряд заставили командиров броситься на землю. Когда рассеялся дым, Зайцев увидел, что башенные пулеметы «Каспийца» молчат, а из открытого трюма пробиваются языки огня. Он знал, что командир катера погиб еще до высадки, там распоряжается толковый боцман, но кораблю явно пришел конец.

– Пошлите группу и хотя бы выясните, где стоят эти самовары. Пусть дадут пару красных ракет, и я попробую взять их шрапнелью. Чего смотрите, быстрее решайте.

Зайцев подбежал к «Каспийцу», где боцман и несколько моряков пытались потушить огонь.

– Уходите отсюда, пока снаряды не взорвались.

Боцман с коркой засохшей крови на ушах, почти оглохший, закивал, потом показал на тела погибших моряков, лежавших поодаль на песке:

– Что с ними делать?

– Пусть здесь остаются, документы только забери, чтобы не было без вести пропавших. Я договорюсь, их ребята без нас похоронят.

– Троих раненых и капитана мы на «Верный» отнесли. Вот, четверо нас осталось. Остальных поубивало. Механик с помощником в машинном отделении остались, под водой. Одного взрывом за борт сбросило, а пятерых убитых мы вытащили.

Зайцев оглядел оставшихся в живых моряков «Каспийца». Экипаж насчитывал пятнадцать человек – выходит, восемь погибло?

– За балалайкой бы сбегать, – попросил Толя Кочетов.

У него были перевязаны рука и голова, обгорели брюки.

– Какие, к чертям, балалайки. Идите на «Шахтер», у нас тоже потери. Замените выбывших. Быстрее, ну!

Из иллюминатора «Каспийца», как из огнемета, вырвался язык пламени.

– Чего ждете? Сейчас снаряды рванут!

Четверо моряков во главе с боцманом побежали к «Шахтеру», а Зайцев по кромке берега добрался до «Верного». Позади оглушительно грохнуло.

Лейтенант обернулся и увидел, что взрыв боезапаса разломил корпус пополам. Вспучило, вскрыло, как консервную банку, палубу, сбросило на песок носовую орудийную башню. Огонь бил извивающимися языками из разорванных топливных систем. Корма полностью погрузилась в воду, а передняя половина катера представляла собой горящую груду.

На «Верном» он пробыл несколько минут. Двигатель уже пробовали запустить, пока не получается, но лейтенанта заверили, что максимум через полчаса катер будет на ходу.

– Тимоху Донцова, помощника механика, крепко осколками посекло, – сказал Морозов. – Жалко парня, толковый.

– Это который ушастый, фуражку любит носить?

– Он самый. Нашли еще специалистов, и механик Зотов молодец, дело свое знает.

– Сколько раненых принял?

– Сто тридцать человек. Несут еще.

– Возьми еще человек двадцать… ну, тридцать в крайнем случае. У тебя шрапнель есть?

– С десяток зарядов, не больше.

– Увидишь красные ракеты, выпускай все десять. Там позиция минометчиков. И сразу по моей команде уходим.

Мина рванула возле носа корабля, осколки лязгнули по броневой обшивке. Зайцев бежал назад. У входа в рубку его встретил замполит Малкин.

– Скоро отходим? – встревоженно спросил он. – Без тебя еще одна мина в палубу угодила. Сигнальщик погиб.

– Когда надо, тогда уйдем. Сколько раненых погрузили?

– Не знаю. Много. И столько тяжелых…

– Сам знаю, что тяжелые. Легких всех оставляют.

Приказал позвать боцмана, который наверняка следил за погрузкой. В это время взлетели четыре красные ракеты, обозначая позиции вражеских минометов. Сразу открыли огонь башенные орудия обоих катеров. Минометы, штук семь, не меньше, находились в разных местах. Много ли толку будет от огня четырех горных пушек! Подбежал боцман и доложил:

– Приняли сто семьдесят два раненых.

– Достаточно. Больше не потянем.

– Там еще толпа остается. Винтовки наводят, стрелять грозятся.

Ничего не ответив боцману, Зайцев связался по рации с «Верным». Там наконец запустили двигатель и доложили, что приняли сто шестьдесят пять раненых.

– Шрапнель всю выпустил, – сквозь помехи доносился голос Николая Морозова.

– Отходи. Я – следом.

– Раненые лезут.

– Ну, возьми еще с десяток. Вместе тонуть будем.

Моряки с усилием сталкивали тяжело загруженный «Шахтер». Кто-то, не выдержав, помогал взобраться на низкий борт раненому. За ним лезли другие. Выдернули из воды и подняли еще двоих-троих.

Минометы приутихли, но отдельные мины продолжали лететь вслед. Одна разорвалась в воде, разбросав несколько раненых. Катер уходил все дальше, а на берегу продолжалась стрельба. «Верный» уже отошел на полста метров, когда с берега засвистели, замахали руками:

– Эй, мореманы! Возьмите комбата, осколками ранило.

Вернулись и подхватили с вытянутых рук командира штурмового батальона, перевязанного от пояса до шеи. Комбат был в сознании, пытался вырваться, что-то выкрикивал.

– Все в порядке, – успокаивал его один из бойцов. – Нас здесь много, товарищ капитан. Даем жару гадам!

– Фрицев бить! – выкрикнул, хрипя, комбат. – Бить до конца…

– Так точно!

Пятиминутная задержка, пока забирали комбата, едва не стала для «Верного» роковой. Немцы подтянули или привели в порядок несколько полевых орудий. Фонтаны взрывов поднимались то ближе, то дальше. Катер брали в вилку.

Костя, развернув башню, отчетливо видел вспышки. Кажется, вели огонь три орудия. Обе башни посылали в их сторону снаряд за снарядом. Ступников опустошал очередную пару лент, целясь по вспышкам. Заклинило правый ствол. Возиться с ним не было времени. Костя опустошил ленту левого ствола и, откинув крышку казенника, перехватил очередную коробку.

Вспышка, грохот и сильный удар. Ступников выпустил коробку, ударившись головой о броню. В который раз выручила меховая шапка. Перед глазами плыли круги, но руки-ноги, кажется, были целы. Он кое-как установил коробку, вставил ленту и вдруг замер.

С кормовой башней что-то было не так. Ее перекосило, на боку виднелась большая вмятина. Костя высунулся, чтобы узнать, в чем дело, но по броне застучал кулаком боцман Ковальчук:

– Стреляй, мать твою! Не видишь, кормовое орудие из строя вышло.

Костя хотел спросить, живы ли близнецы, но Ковальчук уже исчез. Ступников снова открыл огонь. Морозов, сам встав за штурвал, вел тяжело груженный катер, делая повороты, то замедляя, то давая полный ход. Его интуиция и опыт помогали уходить от прямых попаданий.

До протоки, разделяющей два крупных острова Голодный и Сарпинский, добрались почти благополучно. Но при входе в затон снаряд разорвался совсем рядом, убив двоих раненых, сидевших на палубе. Крупный осколок как зубилом просадил борт.

Катера и буксир (уже без парома) остановились в протоке, защищенной деревьями, выгрузили двоих погибших раненых и еще человек шесть, умерших за время переправы от ран. Остальных предстояло перевезти на левый берег. Часть выгрузить в госпиталь напротив острова, другую часть везти в Красную Слободу. Моряки, получившие раны и контузии средней тяжести, настаивали, чтобы их доставили в медсанбат возле Ахтубы. Бросать свои корабли и друзей они не хотели.

Хвалили капитана буксира, который под огнем доставил на неуклюжем деревянном пароме несколько сот красноармейцев. На обратном пути, несмотря на тихоходность, перевез человек сорок раненых и получил два попадания снарядов.

– Где же ты корыто свое оставил? – по привычке зубоскалил Вася Дергач.

– Хай ему морока, – отмахивался капитан-хохол. – Другое дадут. А в этом немцы дыр понаделали. Притонул паром возле берега. Ребятам доски для землянок пригодятся.

Впервые за много часов Костя вылез из башни, с трудом разминая затекшее тело. Голова после удара о броню кружилась, к горлу подступала тошнота.

Катер было не узнать. Осколки и пули оставили десятки отметин, в том числе несколько сквозных. Перебило и согнуло в двух местах леерное ограждение, с мачты свисали порванные провода. В борту, возле машинного отделения, виднелась пробоина от снаряда, которым тяжело ранило Тимоху Донцова. Еще один снаряд угодил в рубку, но не пробил броню, оставив вмятину и опаленное пятно. Больше всего пострадала кормовая орудийная башня. Ее смяло и перекосило взрывом фугасного снаряда. Не слишком толстая боковая броня лопнула. Сквозная трещина шла снизу вверх сварного шва.

Серега, командир башни, старший из близнецов, был смертельно ранен. Сильным ударом ему раздавило грудную клетку, сломало ребра и отбило легкие. Он часто и тяжело дышал, изо рта сочилась черная струйка. Фельдшер дивизиона Репников и санинструктор Скворцов, осмотрев артиллериста, переглянулись и сообщили Морозову:

– Дай бог, если полчаса проживет. Вынесите его на берег. Пусть хоть на твердой земле полежит. Долго стоять будем?

– Не меньше часа, – ответил Морозов. – «Шахтеру» тоже досталось, а у нас двигатель чинить надо. Выносите парня.

Второй близнец, Антон, которому недавно исполнилось восемнадцать, похоже, был не в себе. Шел следом за носилками и улыбался всем своим широким, почти детским лицом:

– Сережа поспит, отдохнет, и я тоже.

Его с трудом оттащили от носилок. Тогда парень заплакал и стал вырываться из рук:

– Пустите, я без Сережи не останусь!

Его пришлось связать. Тяжело раненному комбату меняли пропитанные кровью повязки. Советовались, оставить на острове в санбате или везти в госпиталь. Врач из санбата, который пришел оказать помощь, посоветовал:

– Везите в госпиталь. Ранения тяжелые, а у нас одни землянки. Не сможем мы ему помочь.

Костя слышал, как раненые бойцы из его батальона говорили о своем комбате:

– Войну взводным начал. Двумя орденами награжден, батальон в двадцать четыре года принял. Мужик хороший, к людям душевный. Жаль, если помрет.

Крепко досталось Тимохе Донцову. Он поймал десятка полтора осколков 37-миллиметрового снаряда. Тоже был весь перевязан, но оставался в сознании и просил:

– У меня только руки-ноги побиты. Нутро не повредило. Я в нашем санбате полежу. Корабль не хочется покидать.

При этом оттопыренные уши шевелились, но никому это не казалось смешным, как и его прозвище – Ушан.

– Выдержит, – еще раз осмотрев Тимофея Донцова, сказал врач. – Крепкий парень, молодец!

А в кубрике ворочался связанный по рукам и ногам второй номер кормовой орудийной башни Антон. До него стало доходить, что брата, или друга, унесли далеко, и требовал отпустить его к Сереге:

– Вам что, жалко, что ли? Развяжите меня.

Он тревожил остальных раненых, катался по полу, и его заперли в тесную каюту – канатный ящик.

– Свихнулся, – коротко ответил на вопрос Морозова фельдшер Репников. – Чего удивительного? Я такой мясорубки, как на том плацдарме, никогда не видел.

А один из уцелевших моряков с «Каспийца» рассказывал остальным:

– Пока мы возле катера возились, я сорок с лишним убитых на одном пятачке насчитал. Воронками весь берег изрыт, люди с оторванными ногами в разные стороны ползут, кричат, а от некоторых вообще одни ошметки остались. Да что это за война такая? Сколько же там народу за ночь погибнет?

Костя попросил командира катера:

– Николай Прокофьевич, разрешите я на берегу посижу. Мутит и голова кружится. Свежим воздухом дыхну.

– Далеко только не отходи. Тебе помочь спуститься?

– Не, я сам.

– Иди, дыши. Мы еще как минимум час здесь проторчим.

Костя спустился по трапу на берег, глянул на такой же избитый «Шахтер», на котором тоже шел спешный ремонт. Присел на бугорке. На левом берегу у Купоросного по-прежнему шла стрельба, взлетали ракеты. Достал кисет с табаком, хотел свернуть самокрутку, но раздумал.

К нему подошел младший сержант в странной форме: черный морской бушлат, тельняшка, солдатские шаровары и ботинки. Попросил закурить. Костя протянул ему самокрутку.

– Что, не лезет табак? – спросил солдат. – Контузило?

– Наверное. Но не сильно.

– Крепкая у вас драка была. Грохот стоял на всю округу.

Разговорились. Оказалось, что сержант командует отделением лодочников. Про такие отделения Ступников ни разу не слышал, хотя не раз видел, как весельные лодки пересекали Волгу, доставляя боеприпасы и вывозя раненых.

– Вон моя эскадра, – продолжал сержант. – Четыре лодки. Было девять. Четыре фрицы по дну пустили, пятая пропала бесследно.

– Как пропала?

– Ушла в туман и больше не вернулась. Может, ребята заплутались и к немцам выплыли, может, случайной очередью утопило. У нас лодки – главная переправочная сила. Особенно когда по утрам туманы пошли. Обмотаем уключины тряпьем и шлепаем потихоньку. Туда – патроны и еду, назад – раненых человек восемь загружаем. Главное, чтобы было тихо. У меня однажды раненый закашлялся громко, нас услышали и очередями наугад лодку ко дну пустили. Я один сумел выплыть. Ботинки и штаны морские сбросил, теперь вот хожу в пехотных.

– Значит, у вас тут линия фронта?

– Она самая.

– Ничего вы живете. В лесу, деревья кругом, кусты. Землянки под берегом.

– Ты бы днем глянул, – вздохнул сержант. – Немцы через Волгу лезть не рискуют, но обстрелы постоянные. Все деревья осколками посечены, а некоторые как топором срублены. Последнее время повадились фосфорными снарядами пулять. Пока сухо, сжечь все хотели. Да вон поляна сплошь обгорелая и кусты, как спички паленые. Пока тушили, двое в дыму задохнулись, и человек десять с ожогами в санбат отправили.

Сержант, найдя слушателя, рассказывал, что жизнь здесь беспокойная. Вроде на фронт не похоже, но и тылом не назовешь. Мины сыпят с утра до вечера, то понемногу, то сразу налет, голову не поднимешь. Подтверждая его слова, ахнул один, второй взрыв. Фонтаны воды один за другим поднимались в протоке, через которую предстояло идти катерам.

– Нас здесь, на острове, фрицы как подопытных кроликов держат, – продолжал сержант. – Новые орудия подвезут, обязательно полсотни снарядов пошлют. Если самолет пролетит, тоже подарок сбросит или из пулеметов по траншеям пройдется. Шестиствольные «ванюши» как начнут лупить, деревья в щепки разлетаются, ни один блиндаж не спасает. Хотят нас пригнуть окончательно. Отступать некуда, кругом вода. Пустят в тумане свои амфибии да моторные лодки, сметут все к чертовой матери.

– Да и нам не слаще, – вздохнул Костя. – Сегодня катер сожгли. На переправах каждую ночь люди гибнут.

На прощание отсыпал сержанту-лодочнику махорки и пошел к своему катеру. Подходя к трапу, увидел тела, покрытые шинелями и плащ-палатками, – умерло еще несколько раненых.

Назад возвращались долго. В госпиталь на левом берегу, сделав крюк, завезли тяжелораненых. Пока сгружали, небо на востоке стало светлеть. От госпиталя дали полный ход, все что смогли выжать потрепанные двигатели. Последний рывок! С холмов открыли огонь немецкие орудия. Проскочили.

На входе в Ахтубу в сторону катеров начали пикирование два «Фокке-Вульфа-190». Эти новые истребители, несмотря на свой утяжеленный вес, имели скорость 600 километров, усиленное вооружение и зачастую действовали как штурмовики.

– Уже встречают, – высунувшись из рубки, сплюнул Николай Морозов. – К бою!

– Они что, специально нас здесь поджидали? – спросил Малкин. – Знали про десант?

Наверное, не слишком отважный замполит, оглушенный взрывами и всем увиденным, был не в себе и полагал, что катера специально подстерегают при входе в затон, где они снижают скорость. «Фоккеры» были опасным противником, и встреча с ними могла закончиться плохо. Уже рассвело, пилоты отлично видели цель, а каждый истребитель, кроме пушек и пулеметов, нес килограммов по двести бомб.

Пилоты резко пошли вниз. Зайцев понял, что бомбы бросать будут с высоты метров трехсот. Пользуясь своей большой скоростью, пронесутся, как вихрь, да еще добавят из пушек. Возможно, смело рассчитанная атака оказалась бы успешной. Но вражеские истребители столкнулись с экипажами катеров, которые только что вышли из тяжелого боя, сумели высадить десант, отбиться от вражеской артиллерии и не собирались поджимать хвост. Эта ночь многое переломила в людях.

Гибель товарищей, потеря «Каспийца», мясорубка на берегу, где минометы разрывали на части десятки красноармейцев, таких же мальчишек, как и большинство моряков, – все это не выходило из памяти.

Истребителей встретили дружным огнем обозленные, уже повидавшие смерть люди. Навстречу «фоккерам» неслись спаренные трассы крупнокалиберных пулеметов. Пользуясь тем, что самолеты идут на малой высоте, открыли огонь все три уцелевшие орудийные башни. Костя вел в сетке прицела головной «фокке-вульф», отчетливо видя его тупой нос и оранжевую окантовку крыльев. Одна, вторая пристрелочная очередь. А когда до истребителя осталось совсем немного, нажал на спуск, посылая сплошную трассу пуль.

Попал! Этот момент можно было угадать по искрящейся полосе на капоте двигателя и рывке самолета вверх. Бомбы, четыре «полусотки», посыпались с недолетом и взорвались в стороне. Обстреливать катера из пушек пилот поврежденного истребителя не рискнул и увел машину в сторону.

То же самое произошло со вторым «фокке-вульфом». Ему прошило крыло пулеметной очередью с «Шахтера», а Вася Дергач едва не угодил в корпус своим шестикилограммовым снарядом. В горячке выпустил вслед еще один и снес верхушку огромного пирамидального тополя.

– Вот так, бля, – смахнул он капли испарины с искаженного злобой и контузией лица. – Сматывайся, пока цел!

И погрозил вслед кулаком стремительно уходящему вверх «фокке-вульфу». В общем, провели воздушный бой с азартом. Хоть никого не сбили, но сладкую парочку прогнали к черту дружным огнем.

Комдив Кращенко встретил катера и, выслушав доклад, нервно дернул слишком тесный для его шеи воротник кителя.

– Ивана Батаева убили, – сказал он. И после паузы, тускло, без выражения добавил: – Всем объявляю благодарность от лица командования. Командиры кораблей, ко мне! Остальным разойтись.

Мичман Батаев не был самым опытным командиром в дивизионе. Но самый молодой по возрасту, всего двадцать два года, он выделялся юношеской, почти мальчишеской дерзостью, был смелым и в то же время расчетливым командиром. Не зря ему прочили большое будущее.

Батаев сумел своим хладнокровием спасти почти надвое перебитый снарядом катер, подлатать его под огнем и довести до базы. Еще вчера он вырвался из ловушки, когда двигатель «Прибоя» пришлось ремонтировать под носом у врага. Сумел уйти при дневном свете на виражах от немецких орудий, спасти корабль, людей, вывезти раненых.

Сегодняшняя ночь оказалась в его жизни последней. На переправе действовали всего два катера – «Прибой» и «Быстрый». Переброска людей и грузов шла медленно. Немцы сумели пустить ко дну попаданием тяжелого снаряда пароход, который вместе с катерами совершал один рейс за другим.

Но если пароход брал на борт до четырехсот бойцов с грузом, то водоизмещение обоих катеров было гораздо меньше. А бронекатер «Быстрый», того же класса, что и «Каспиец», мог перебросить всего лишь восемьдесят-девяносто человек.

На причалах скопилось большое количество красноармейцев из маршевых рот, ожидавших переправу. Немцы усилили обстрел берега, стали гибнуть люди, по несколько часов ждавшие отправки. Ивану Батаеву приходилось загружаться сверх всяких норм. Кое-как отремонтированный после рывка из «мышеловки» двигатель с трудом тянул груз в двести красноармейцев с полным вооружением и боезапасом.

Кращенко сидел на командном пункте у опустевшей стоянки. Собственно, командовать ему было некем. Разве что радистами, телефонисткой и караулом, который охранял небольшой склад с боеприпасами. Непрерывно трещал телефон: звонили с причала Красной Слободы.

Спрашивали, почему выделили два катера. Один, которым командует молодой командир, целый час простоял, ремонтируя двигатель. Второй берет на борт всего два взвода.

– Приезжай, разберись! – кричали в трубку.

– У меня здесь дел хватает, – огрызнулся капитан-лейтенант и нервно крикнул телефонистке Асе, своей временной подруге: – Нет меня! Будут звонить еще, я на рембазе, занимаюсь поврежденными катерами.

– Ясно, – кивнула молодая телефонистка. – Но уж очень сильно они ругаются.

– Да и черт с ними. Водки выпьешь?

– Нет, мне нельзя. Засну.

– Ну как хочешь.

Кращенко выпил полстакана водки, закусил консервированной колбасой и подвинул банку девушке:

– Перекуси хотя бы.

– Спасибо, – отозвалась Ася, моргая красными от бессонницы глазами. – Заботливый вы, Анатолий Олегович.

В голосе ее Кращенко почудилась скрытая усмешка. Хоть и скромная на вид, но иногда взбрыкивает. Капитан-лейтенант знал причину. Асе нравился Иван Батаев, но Кращенко заставил ее постоянно находиться возле себя и быстро переломил упрямство. Радистов он переселил в отдельную землянку, чтобы не мешали.

– Я к ремонтникам, – надевая фуражку, шагнул к двери. На пороге столкнулся со старшим радистом.

– Товарищ капитан-лейтенант, – доложил тот, – Зайцев на связи. Сообщил, что десант высадили, возвращаются. «Каспиец» погиб.

– Как погиб?

– Утонул или сожгли, я не понял. Слышимость плохая.

– О черт! Ничего без меня толком не могут сделать. Пошли, сам с ними переговорю.

Пока связывался с Зайцевым, выяснял, как и что, прибежала телефонистка:

– Комендант переправы звонит. Вас требует!

– Сейчас приду.

Комендант накричал на Кращенко, обвинил, что тот отсиживается и не руководит своими кораблями. Хотя комендант, пожилой капитан третьего ранга, не являлся непосредственным начальником (да и переправа эта не единственная), Кращенко постарался отшутиться. Не получилось.

– Здесь черт знает что творится, – продолжал брюзжать комендант. – План на сегодняшнюю ночь не выполнили. Скоро рассветает, а на берегу почти тысяча человек скопилась.

– Нет у меня больше катеров. Сейчас на рембазе торчу. Ремонтируем «Смелого». Завтра минимум четыре катера будет. Мне что, приехать?

– Какой толк! Рейсы к концу подходят. Завтра приезжай и руководи катерами сам, иначе доложу твоему начальству.

В трубке зачастили короткие гудки. Отходя от неприятного разговора, Кращенко выпил еще полстакана. В дверях снова появился радист и с порога выпалил:

– Командир «Прибоя» погиб.

– Иван Батаев?

– Он самый.

– О-о, черт! Да что же это творится!..

За его спиной вдруг заплакала телефонистка Ася. Кращенко ее не слышал.

Несмотря на неисправности двигателя, поврежденного вчера у завода «Красные баррикады», Иван Батаев сумел сделать за ночь шесть рейсов. Шестой оказался последним. Зная, что переправа до вечера прекращает рейсы, на катер загрузили двести двадцать раненых.

Когда отошли от правого берега, попали под сильный обстрел. Снова барахлил, захлебываясь от перегрузки, двигатель. Мичман вышел из рубки, чтобы глянуть, что происходит в машинном отделении, но сделал лишь два шага. Снаряд взорвался неподалеку, и осколок угодил командиру катера в голову. Этот чертов снаряд будто знал свою цель. Осколки не задели больше ни одного человека, хотя палуба была завалена ранеными. Батаев успел отдать приказ боцману взять команду на себя и потерял сознание. На берег его привезли уже мертвым.

Никогда еще отряд не нес таких потерь. Погибли сразу два командира бронекатеров и тринадцать моряков. Полтора десятка были отправлены в медсанбат и госпиталь.

«Смелый» находился еще на рембазе. «Верный» и «Шахтер», вернувшиеся из десантной операции, были крепко побиты и требовали срочного ремонта. На ходу оставался лишь «Прибой» без командира и малыш «Быстрый».

Зайцев доложил об итогах высадки десанта. Кращенко кивнул, находясь в каком-то ступоре. Смотрел, как выносят тела погибших, накрывают их плащ-палатками. Повисло молчание, командиры стояли со снятыми фуражками. Наконец заговорил Степан Зайцев, не скрывая неприязни к командиру дивизиона. И обращаясь не по уставу, а как находил нужным:

– Слушай, Кращенко! – Лейтенант сделал паузу, внутри него все кипело от злости и возмущения. Наверное, он хотел высказать, что думал, но сдержался. – Готовь представление на Батаева. На Героя Советского Союза… он был лучшим. Если надо, мы все подпишем.

Остальные поняли причину такого резкого тона. По-хорошему, не следовало посылать Батаева с его поврежденным катером на переправу. Едва вырвался из ловушки на правом берегу, был контужен, а его снова сунули в пекло.

– Героем был и героем погиб. Днем едва вырвались, мина его оглушила. Позволили бы передохнуть. Нет, какое там! Вперед… вперед! Угробили парня.

Это был прямой выпад в сторону Кращенко. Под Сталинградом, возле северной окраины, действовал еще один дивизион бронекатеров. Там комдив нередко сам возглавлял наиболее опасные рейсы. Капитан-лейтенант, багровый от напряжения и выпитой накануне водки, догадывался, что говорят о нем за спиной. Чуть ли не в трусости обвиняют.

– Что у тебя с руками? – наконец спросил он у Зайцева.

– Осколочные ранения.

– Почему в санбат не пошел?

– Сначала доложиться надо и замену найти.

– Найдем без тебя. Шагай к доктору.

Но понюхавший пороху и хлебнувший ледяной воды Финского залива еще в «зимнюю войну» с финнами, дважды раненный, лейтенант Зайцев перед начальством не тянулся и последнее слово оставлял за собой:

– Мне не все равно, кто моим кораблем командовать будет. Хочу знать. И кто на место Батаева станет. Сегодня десант высаживал, а меня замполит вроде контролировал. Правда, спасибо ему, хоть не мешал. Носа из рубки не высовывал. До сих пор удивляюсь, зачем мы его на Купоросный взад-вперед катали. Чтобы войну своими глазами увидал не за три километра, а в упор. Так, что ли? Не рассказал вам, как мины бойцов десятками на части разрывали?

Кращенко резко ответил, что командует пока он и сам выберет замену. Добавил, шумно двинув кадыком:

– Представить мне список погибших, раненых. Для зампотеха приготовить данные о полученных повреждениях.

– И людей к наградам представить надо, – напомнил Морозов.

– Замполит этим займется.

– Себя пусть не забудет, – едко вставил боцман с «Прибоя».

– Разойдись!

Командиры и боцманы расходились, посмеиваясь, хотя не очень веселый был этот смех. Кращенко остался вдвоем с Малкиным. Замполит, приходя в себя, подскакивал петушком:

– Смех им! А Зайцев каков? Напирает буром.

– Ой, да помолчи ты, Матвей Борисович. Герой! Ты хоть бы «ура» крикнул во время высадки, а не в рубке прятался. Над тобой смеются.

– Я под снарядами побывал! – огрызался замполит. – А ты здесь, в тылу, торчал. Кстати, этот разговор я обязан в политдонесении отразить. Нехороший разговор.

– Брось, – устало отозвался Кращенко. – Мы с тобой в одной лодке. Если что, вместе тонуть будем. Пойдем лучше выпьем.

Глава 7

Подступает зима

Бабье лето пришлось в Сталинграде в тот год на первую половину октября. В конце октября по ночам подмораживало. Уцелевшую от пожаров траву покрывал по утрам густой иней. Ожидали морозов.

Положение в городе оставалось сложным, линия фронта по-прежнему была разорвана в нескольких местах. На северном фланге у развалин Тракторного завода группа полковника Горохова, численностью шесть тысяч бойцов и командиров, сражалась, будучи отрезанной от своей 62-й армии.

По-прежнему немцы удерживали господствующие высоты, в том числе Мамаев курган, центральную переправу и большой кусок берега южнее реки Царицы. Но обескровленная, разорванная по фронту 62-я армия продолжала оказывать отчаянное сопротивление, отбивая натиск врага.

В некоторых письмах, которые перехватила наша разведка, отмечалось уныние немецких солдат, усталость от тяжелых боев и больших потерь, тревожное ожидание зимы. Но общий моральный дух в армии Паулюса был высок, и это следует признать. Четко выполнялись приказы, снабжение солдат боеприпасами и продовольствием было обеспечено хорошо. В установленные сроки немцы получили зимнее обмундирование.

Враг был по-прежнему силен, и была вера в свое командование. Вспоминая зиму 1941–1942 года, когда под Москвой замерзали насмерть тысячи немецких солдат, 6-я армия Паулюса была уверена, что с ней этого не произойдет. А вот русским с приходом морозов придется туго. Волга, которая вскоре покроется льдом, окончательно отрежет 62-ю армию Чуйкова от баз снабжения. И это будет означать для них одно – неизбежную гибель.

С таким настроением, ожидая скорого конца затянувшейся битвы, посылали снаряды немецкие артиллеристы. Вылетали на штурмовку немецкие самолеты. Отлаженный механизм продолжал работать.

Но в характере боев появились изменения. Более активно стали действовать русские снайперы. Специальным приказом во второй половине октября было предписано иметь в каждой роте несколько снайперов. Вместе с другим вооружением корабли доставляли длинные ящики с новенькими снайперскими винтовками. Меткие выстрелы из развалин каждый день уносили десятки жизней немецких солдат и офицеров. Пулеметчики уже не рисковали высовываться из своих гнезд – за ними велась особая охота.

Штурмовые группы с наступлением темноты проникали в немецкий тыл. Бесшумно, ножами, снимали часовых, забрасывали гранатами блиндажи, подвалы. Спасаясь от ночных гостей, немцы вешали на окна сетки, а наши бойцы (имелись такие случаи) кидали гранаты с проволочными крючками, которые разрывались в проемах, сносили сетки, а вслед летели новые гранаты или раздавались автоматные очереди.

Группы, во главе которых стояли бойцы, знавшие все ходы и выходы, исчезали так же бесшумно, как появлялись. В подвалах и блиндажах оставались лишь трупы немцев и ворочались, пытались выползти тяжелораненые. В городе, почти целиком занятом врагом, по ночам хозяйничали русские солдаты. А спасательные команды рисковали прийти на помощь недобитым камрадам лишь на рассвете. Ночью их могли перебить так же легко, как и обитателей блиндажей.

«Какие звери! Убивают из-за угла, в темноте», – переговаривались между собой немецкие офицеры. Солдаты молча вытаскивали трупы, перевязывали раненых. О каком милосердии можно говорить в городе, который разрушен ими, а под развалинами еще лежат тела погибших жителей Сталинграда?!

Одолеют ли русских – неизвестно. Но то, что война идет на уничтожение, это в армии Паулюса понимали уже ясно.

В небе все чаще завязывались воздушные бои. Старые И-16 («ишачки») сделали свое дело. На смену им пришли новые Як-1, «миги» и Ла-5, истребители, способные давать отпор «мессершмиттам» и «фокке-вульфам», догонять и сбивать немецкие бомбардировщики.

Подходил к концу октябрь. Что будет дальше?

В дивизионе бронекатеров произошли изменения. Командиром «Прибоя» был назначен боцман Ковальчук, а на его место поставили Валентина Нетребу. Новый командир, теперь уже мичман Егор Ковальчук, казалось, не слишком радовался внезапному повышению в должности. Передавая свое хозяйство Валентину, он невесело размышлял:

– Чему радоваться? Несчастливый корабль. Раз снарядом на две половинки едва не переломило. Второй раз на правом берегу, как в мышеловке, застрял, едва вырвался, а теперь вот Ивана Батаева похоронили. Гадай, что в следующий раз случится.

– Брось, Егор, – хлопал его по плечу Валентин. – Судьба. «Каспиец» вон в момент накрылся, а «Прибой» везучий. Ты спирт-то мне оставляешь?

– Оставляю, – со вздохом проговорил Ковальчук. – Вот литра три осталось, фляжку себе отолью, ну и с ребятами на прощание выпьем.

«Верный» стоял в ремонтной базе, вытащенный лебедкой на бревенчатый настил под маскировочную сеть. Десантная операция обошлась дивизиону дорого. Мало того что погибло, умерло от ран полтора десятка моряков, сгорел «Каспиец», но и два других катера спешно ремонтировались, получив различные повреждения.

На «Верном» сняли кормовую башню. Взрыв фугасного снаряда убил ее командира, Сергея Агапова. Оказывается, такую фамилию носил погибший близнец. В броне образовалась вмятина, проломило палубу, там возились сварщики.

В машинное отделение угодил 37-миллиметровый снаряд. Можно сказать, механикам повезло – оба остались живы. Но с десяток небольших осколков угодило в Донцова Тимофея. Остальные разлетелись по всему помещению, продырявив несколько труб и хорошенько тряхнув двигатель.

Механика Зотова спас кожух машины, отделался лишь контузией. А его помощник лежал в санбате. Осколки извлекли, но поднялась температура, и Тимоха, грамотный специалист, лежал с высокой температурой – раны дали воспаление.

Артиллериста Антона оставили на катере. Думали, за день-два оклемается, но у парня что-то перемкнуло в голове. Он ходил по катеру, без конца заглядывая в башню, искал погибшего друга и никак не мог найти.

– Где Серега? – спрашивал он у каждого.

– Скоро вернется, – отвечали одни.

Другие, не выдержав, объясняли:

– Погиб Сергей. Сходи, если хочешь на могилу, посиди, успокойся.

Валентин налил ему полкружки разбавленного спирта, хотел, чтобы Антон поспал. Но тот продолжал бродить, затем полез в орудийную башню и заявил, что будет ждать здесь Сергея. Ремонтники, которым он мешал, пытались его вытащить. Антон отчаянно упирался, кого-то ударил. Не смог успокоить его и санитар Максим Скворцов. Тогда Антона связали и отправили в санбат.

Пока стояли на ремонте, Костя почти каждый день встречался с Надей, ходил ее провожать. Вечера были уже холодные. Они нашли уютное место в сарае с сеном и целовались, накрывшись шинелью.

В один из вечеров дело зашло далеко. Одурев от поцелуев, Надя тяжело дышала и ахала. Костя неумело пытался ее раздеть. Расстегивал пуговицы, крючки, разглядел в темноте белый живот и стал торопливо снимать остальное. Уже потянул все вниз, ощупывая удивительно мягкие бедра, но девушка вдруг опомнилась, отскочила.

– Костя, милый. Нельзя… не надо, – лихорадочно повторяла она, приводя в порядок одежду.

– Почему? Ты меня не любишь?

– Нельзя… нельзя, – продолжала бормотать девушка. – В другой раз. Боюсь я…

– Другого раза может не быть! – выкрикивал распаленный парень. – Скоро опять переправа. В десанте сколько ребят побило. Кто знает, сколько мне жить осталось?

– Ну, правда, мне надо решиться, – сбивчиво, совсем по-детски объясняла Надя. – Вдруг я забеременею? Знаешь, как мама ругаться будет.

– Ну, и нечего тогда время тянуть! – разозлился Костя, закуривая самокрутку. – Ты для кого себя бережешь?

Надя заплакала, быстро целовала Костю, тыкаясь в щеки мокрым лицом.

– Ну, не сердись.

Понемногу оба успокоились, и Надя заторопилась домой. Дальше пошли события, когда встречаться стало некогда.

Ремонтную базу собирались переводить в затон у поселка Красная Слобода. Со дня на день ждали морозов. Заканчивали ремонт судов, обшивали листами металла носовую часть буксира, который должен был стать ледоколом.

Небольшой, в длину не больше катера, буксир был шире, имел мощный двигатель. На него установили 76-миллиметровую зенитную пушку и пулемет «максим» на тумбе. Командование приказало выделить несколько артиллеристов и пулеметчиков.

На катера пришло пополнение, людей теперь хватало. Требовались добровольцы. Яша Лученок, старый товарищ Кости, в свое время учился на артиллериста и вызвался одним из первых, с условием, что его поставят на орудие. Набрали еще специалистов. «Верный» стоял на ремонте неподалеку от ледокольного буксира, но катера тоже собирались переводить ближе к Волге, так как Ахтуба покрывалась льдом раньше.

– Яшка, зачем? – спрашивал Костя. – Ну куда ты лезешь? Мужиков в семье не осталось, а ты в самое пекло хочешь попасть. Как лед пойдет, твой буксир везде вперед гонять станут.

– Зато я по фрицам стрелять буду, – упрямо твердил Яша Лученок. – Отец с братом пропали, мать от бомбы сгорела, сеструху сволочи-фашисты искалечили. А я по трюмам ползаю, грязь собираю. Буду заряжающим или наводчиком.

– Эх, Яшка, – только и покачал головой Костя.

Бесполезные слова. В принципе мало разницы – буксир или бронекатер. И те и другие под огнем, как баркасы, сейнеры и прочие суда. Разве что видеться теперь реже будут.

Пришли письма. Костя читал расплывшиеся от влаги строки, написанные химическим карандашом. Приветы от близких, вести о друзьях и соседях. Об отце по-прежнему ничего известно не было – пропал человек с концами.

«Я уже примирилась, – писала мать. – Береги только ты себя. Столько похоронок приходит, что я со страхом на почтальона смотрю. Женька Сиротин, наш сосед, закончил летную школу. Помнишь, ордена мечтал получить, фашистов сбивать? Погиб где-то в ваших краях в начале осени. Говорят, убили его чуть не в первый день. Тетю Машу мне очень жалко, плачет и ходит сама не своя. У твоей бывшей невесты Натальи мужа тоже убили. Подходила ко мне, про тебя узнавала. Я ей отвечаю, мол, не спрашивай, Наташа. Скажу, что ты живой-здоровый, а Бог рассердится. Не хочу его гневить и боюсь сглазить. Береги себя».

Встретились со старым приятелем Яшей Лученком. Тот был всем доволен. И тем, что он артиллерист на ледоколе, и полученным из дома письмом. Нашелся один из братьев. Не писал долго, потому что лежал в госпитале. Сейчас, как ограниченно годный, назначен ездовым.

– Это же не фронт! – восклицал Яша. – Живой братуха. И у Аньки дела ничего.

Семнадцатилетняя сестра Аня сообщала, что вышла замуж за инвалида из госпиталя, в котором подрабатывала. Он, правда, без ноги и старше ее лет на десять, но человек обстоятельный, лишился прежней семьи и к Ане относится хорошо.

«Мне выбирать нечего, – писала сестра. – Сам знаешь, лицо обгорело и руки нет. А тут человеку по душе пришлась, жду от него ребенка».

– Молодец девка, – продолжал радоваться Лученок. – Ничего, что без ноги, далеко не убежит.

И заливался смехом. Веселый парень Яша. Принес снова фляжку вина, выпили, поговорили. Скоро ли еще встретятся, неизвестно.

«Верный» уже заканчивал ремонт, когда немцы устроили налет на базу. В то утро хорошо подморозило, затон покрылся тонким льдом, который разбивали двигавшиеся взад-вперед суда. Как часто случалось, самолеты налетели утром, едва рассеялся туман. Немецкое командование решило не поскупиться – со стороны Волги шли шесть двухмоторных «Юнкерсов-88» в сопровождении четырех истребителей «Фокке-Вульф-190», тоже имевших на борту бомбы.

Первыми сбросили с пикирования свои «пятидесятикилограммовки» «фоккеры», стремительно пронесшиеся на высоте трехсот метров. Одновременно они вели огонь из пушек и пулеметов. Быстрая скорость позволила им уйти безнаказанно из-под пулеметных очередей и снарядов зенитных пушек. Разбило прямым попаданием причал вместе с краном, загорелся баркас, прошитый зажигательными снарядами.

Костя с утра находился на своем посту, успел дать несколько очередей, но, кажется, промазал. «Юнкерсы» с высоты метров восьмисот стали сбрасывать «стокилограммовки». Загрузились они под завязку, и бомбы летели пачками.

Только вчера на базу перегнали еще один буксир для переделки в ледокол. Бомба накрыла его близким попаданием, проломила борт, и буксир стал быстро погружаться в воду. Взрыв разметал слесарную мастерскую, вспыхнул дебаркадер. Люди бежали в лес, спасаясь от бомб. На глазах у Кости взрыв разнес широкий трап, по которому убегали рабочие, в том числе женщины. Обломки массивных досок раскидало в стороны вместе с телами людей.

На берегу горело что-то еще. Косте показалось, что он видит Надю, которая работала в одной из мастерских. Фонтан ила и воды взметнулся метрах в тридцати от катера. «Верный» повалило на борт огромной волной. Затем он снова встал на плоское дно, а Костя, ударившись о края люка, провалился вниз.

– Огонь! Заснули, что ли? – кричал из рубки мичман Морозов.

– Сейчас, – отозвался Костя. – Меняем ленты.

Неподалеку снова грохнуло, на палубу упал и разбился на мелкие части большой кусок земли со льдом. Вести огонь из крупнокалиберных пулеметов на расстоянии восьмисот метров бесполезно. Бомбардировщик на таком расстоянии пулей не возьмешь. Но трассы, присоединяясь к разрывам снарядов, мешали «юнкерсам» вести прицельное бомбометание.

Если первая тройка бросила бомбы довольно точно, то вторая попала в облако разрывов. Вела огонь зенитная батарея из леса, часто и звонко отдавались выстрелы из пушки, установленной на буксире. Там уже находился в составе расчета Яша Лученок.

Во время ремонта кормовой башенной установки увеличили вертикальный угол обстрела, и «трехдюймовка» «Верного» тоже бегло выпускала снаряд за снарядом.

«Юнкерс» ударило в нижнюю часть фюзеляжа рядом с хвостом. Через какие-то секунды после взрыва пробоину расширил встречный поток воздуха. Киль вместе с обломком фюзеляжа встал вертикально, затем отвалился, и самолет, входя в штопор, стремительно понесся вниз.

Двое летчиков успели выпрыгнуть, раскрылись парашюты, но по обоим дружно ударили пулеметы, стреляли даже из карабинов. Костя тоже подвел прицел под темную фигуру пилота. Дал одну, вторую очередь, но снизу, из рубки, кричал Морозов:

– Пусть себе летит. По самолетам бей!

«Юнкерс» с грохотом обрушился в лес, поднялось черное грибовидное облако, какое бывает, когда взрываются баки с бензином. Остальные бомбардировщики, прибавив скорость и набрав высоту, повернули к правому берегу.

Последствия вражеского налета были тяжелые. Ремонтная база горела в нескольких местах, на берег сносили убитых и раненых. Их оказалось более тридцати, в том числе многие квалифицированные рабочие. Сгорела сварочная мастерская, одна из наиболее важных для ремонта кораблей.

Склад деревообделочного цеха, где хранился запас досок, фанеры, банки с олифой, полыхал огромным костром. Хорошо, что уцелел сам цех с токарными станками и циркулярными пилами. Этот цех ремонтировал деревянные суда, которые получали больше всего повреждений: выгорали палубные надстройки, осколки дырявили борта и спасательные шлюпки.

Директор толково и быстро распоряжался. С раненными и обожженными людьми занимались санитары, оказывали первую помощь и отправляли в санбат. На берег переправили наиболее ценное оборудование: сварочные аппараты, измерительные приборы, электродрели, инструмент. Спешно маскировали токарную мастерскую и несколько других построек, расположенных в прибрежном лесу.

Костя пытался отыскать Надю, но всем экипажам было приказано оставаться на местах – ожидали повторного налета. Стало известно, что все четыре «Фокке-Вульфа-190» обстреляли и сбросили несколько бомб на зенитную батарею. Разбило одно орудие, осталось всего три.

Но самые тяжелые потери батарея понесла от пулеметного и пушечного огня. Имея на борту по четыре-пять стволов, истребители с небольшой высоты обрушили огонь на расчеты. Тяжелые зенитки были неповоротливы и не слишком эффективны против низко летящих самолетов. К тому же после предыдущих боев прибыло малоопытное пополнение. Едва не половина расчетов погибла или получила ранения.

Кращенко хотел увести почти отремонтированный «Верный». Но директор базы, угрожая пожаловаться в штаб фронта, убедил капитан-лейтенанта оставить катер. Хотя отражать возможный налет «Верный» мог лишь спаренной установкой ДШК и отчасти кормовым орудием с увеличенным углом обстрела. Было ясно, что еще один налет добьет ремонтную базу. Но упорный директор сумел добиться помощи. Звонил, кричал по телефону, объясняя положение:

– Переправа будет сорвана. Каждый день ремонтируем поврежденные суда. Если нас добьют, доставлять людей и боеприпасы в Сталинград будете на плотах. Не пробовали?

– На каких плотах?

Горький юмор директора насчет плотов не поняли, зато слова «переправа будет сорвана» заставили командование пошевелиться. Сначала на берег прибыли два грузовика с установленными в кузовах счетверенными установками «максимов». Директор сплюнул и снова схватился за трубку:

– Это называется «с паршивой овцы хоть шерсти клок»! Что ваши пулеметы смогут сделать против эскадрильи бомбардировщиков?

– Что, летят уже?

– Летят, разуйте глаза.

Немецкие самолеты в небе пока не появлялись, кроме наблюдателя «Фокке-Вульфа-190», кружившего на большой высоте. Но директор не сомневался, что «рама» отлично видит в свою мощную оптику огонь, который никак не могли потушить до конца.

Догорал склад деревоматериалов. Штабеля досок, листы фанеры, облитые краской и олифой из лопнувших банок и бидонов, давали такой жар, что пожарные не могли приблизиться к огню.

Кое-где вспыхивала трава. Ее тушили, но искры снова находили пищу для огня – подсохший бурьян, опавшие листья, сушняк. Не хватало шлангов и насосов, воду таскали ведрами, спешно рыхлили полосы земли, чтобы не загорелся лес.

Кращенко, проникшись важностью момента, приказал подвести ближе бронекатер «Быстрый» с зенитной «трехдюймовкой» на корме. Директор устало оценил его старания:

– Четверть спирта за мной. Когда появятся фрицы, лупите из всех стволов. Не собьете – так напугаете.

И хватил стакан водки со злости за свое бессилие. Немецкие самолеты действительно появились довольно скоро. Шли десять или одиннадцать пикирующих «Юнкерсов-87» в сопровождении четырех «мессершмиттов». Собрали действительно почти полную эскадрилью. Загруженные под завязку «юнкерсы» с торчавшими шасси урчали мощными моторами, как сытые псы. Над ними носились стремительные «мессершмитты».

– Вот и все, – устало подвел итог директор. – Пуляйте по ним, ребята, а они нас сейчас с землей смешают.

Первыми опять проскочили «мессеры», сбросив для затравки несколько бомб. Что-то взорвалось и горело. Зенитный огонь не успел догнать слишком быстрые самолеты, а сверху выстраивались в колесо все десять или одиннадцать Ю-87.

Костя успел выпустить по «мессершмиттам» несколько очередей, возможно, попал в последний из четырех, но тот, дернувшись, продолжал полет.

– Федька, давай новые ленты! – кричал он. – В этих по нескольку патронов осталось. Сейчас война начнется.

– Ой, мама! – подавая тяжелые коробки, вроде в шутку испугался помощник.

Но было видно, что он действительно нервничает. Пикирующие Ю-87 обычно сбрасывали бомбы с большой точностью по выбранным целям, чем отличались от двухмоторных «Юнкерсов-88» или «хейнкелей». Те чаще бомбили по площадям – лови, кому что достанется.

– Одиннадцать, – бормотал старшина Ступников. – Целую эскадрилью не собрали… но одиннадцать тоже неплохо.

В военной жизни случаются чудеса или в последние дни октября прибавилось авиации на наших аэродромах? В небе появились «ястребки», целых восемь. Четверка остроносых Як-1 и четыре Ла-5, немного массивнее, но идущие все вместе с большой скоростью. Такого еще не видели. Открывались люки, на палубу из бронекатеров выскакивали моряки. На берегу махали шапками рабочие, вылезшие из укрытий.

– Неужели наши?

– Ура! Наши!

– Сейчас дадут жару.

Воздушный бой разворачивался настолько стремительно, что уследить за ним было трудно. «Яки» кинулись на «мессеров», а четверка Ла-5 со скоростью шестьсот километров уже догоняла «юнкерсов», в полтора раза уступавшим им в быстроте. Ю-87 не успели развернуть свое знаменитое колесо, когда пилоты, показывая свое умение, выстроились в круг и начали один за другим пикировать на цель.

Бросает бомбы один, второй, пятый, пока не ударит последний «юнкерс». И каждый снова занимает свое место в чертовом колесе, чтобы сделать на цель второй заход. Жуткая штука, это колесо, когда вой сирен и падающих бомб не стихает ни на минуту, а частые взрывы «стокилограммовок» разносят все живое. На этот раз представления не получилось.

Ведущий пилот в головной паре наших «ястребков» Ла-5 ударил почти в упор сразу из обеих пушек. Спаренная трасса 20-миллиметровых снарядов ударила сверху по кабине «юнкерса», вспышки плеснулись огоньками на капоте, который сразу задымился.

Пилот, видимо, был убит. Бронестекло передней части кабины было пробито, змеилось трещинами, а кое-где вылетели целые куски. Стрелок, сидевший спиной к пилоту, кое-как откинул искореженный фонарь кабины, собираясь выпрыгнуть с парашютом, но потерявший управление пикировщик, кувыркаясь, летел вниз. Немец сумел все же вывалиться через борт и открыл парашют почти над деревьями. Вряд ли стрелок успел погасить скорость падения и, скорее всего, разбился.

Через минуту истребители атаковали второй «юнкерс» и обрушили на него огонь четырех пушек. Снаряды продырявили капот и широкое крыло. Немец, развернувшись, пошел в сторону Волги, надеясь дотянуть до своих. Загорелся двигатель, самолет все больше терял высоту. На середине реки его догнал один из Ла-5 и пушечной очередью тоже разнес кабину. Самолет упал в Волгу, не взорвался, просто тяжело плюхнулся и мгновенно исчез в серой холодной воде. Строй Ю-87 распался, бомбы летели куда попало, а четверка стремительных «лавочкиных» клевала их с разных сторон.

Но если с «юнкерсами» истребители расправлялись довольно успешно, заставив их рассыпаться, то «мессершмитты» оказали «якам» умелое сопротивление. Силы были равные – четыре против четырех. Самолеты с ревом сближались, посылая встречные пулеметные и пушечные очереди, затем расходились и вновь кидались друг на друга.

Один из «яков» получил несколько снарядов в корпус. Сделанный в основном из дерева, истребитель развалился в воздухе на горящие обломки, которые падали вниз вместе с телом пилота. Но в маневренности «яковлевы» не уступали «мессерам», и вскоре сбили одного из них, потеряв еще один свой самолет.

Два Як-1 дрались против трех «мессершмиттов». Силы были неравные, но наши летчики с близкого расстояния прошили очередью «мессер», который сразу задымил и вышел из боя. Оставшиеся четыре истребителя, два наших и два немецких, уходили в высоту, стремясь занять наиболее выгодную позицию. Подбитый «мессершмитт» шел на низкой высоте, стремясь слиться с голым осенним лесом. Костя Ступников видел, что в какой-то момент он сблизится с катером, возможно, пройдет совсем близко.

– Костя, не зевай! – крикнул боцман Валентин Нетреба. – К нам идет.

– Вижу…

Но «мессер» разглядел дым над кое-где догорающим лесом возле базы и стал сворачивать в сторону. Будь самолет исправен, возможно, он и сумел бы на полной скорости уйти от опасности. Поворот получился слишком медленным. Уже открыли огонь зенитная пушка и «максим» с палубы буксира-ледокола.

Орудие не сумело взять нужный прицел, а «максим» на расстоянии четырехсот метров лишь рассеивал трассы. Возле ног ворочался Федя Агеев, торопил Костю:

– Не упусти, где он?

Ступников молча подводил прицел к самолету, выбирая, когда дистанция будет наиболее оптимальной. Все, пора! Это была его цель, упустить которую Костя просто не мог. Если промажет, то потеряет авторитет как пулеметчик.

– Не промажу, – бормотал старшина Ступников.

Ударил пристрелочной очередью, трасса пошла немного выше. Снова нажал на спуск. На этот раз светлячки пуль, хорошо заметные в пасмурном небе, уткнулись в борт возле кабины. Там заискрило, вспыхнули огоньки.

Самолет дернулся, задрав нос, пошел было вверх, но Костя, не выпуская его из сетки прицела, следующей очередью прошил капот. Сделав секундную паузу, повел ствол следом за «мессером», упорно догоняя спаренной трассой носовую часть с рисунком то ли дракона, то ли змеи.

И вдруг «мессер» исчез. Ступников пропустил момент, когда вражеский самолет, теряя скорость и высоту, словно куда-то нырнул. Внизу были деревья и твердая земля. Через несколько секунд послышался глухой удар, поднялось облако дыма.

– Готов! Готов! – лихорадочно повторял Костя.

Он и раньше не раз попадал в цель, возможно, кого-то сбивал. Но это был первый самолет, который рухнул после его выстрелов. Снизу тянулся Федя и хлопал по коленям, пытался вылезти повыше.

– Молодец, Костя! Лихо ты его уделал.

– Он и так подбитый был. Давай ленты.

– Может, и подбитый, – подал голос из рубки мичман Николай Морозов. – Только на такой скорости удирал, что мог уйти. Так что половина заслуги твоя.

Кожухи пулеметов раскалились. Торопливо вставив новые ленты, дал короткую очередь, проверяя, не заклинило ли казенники. Нет, пулеметы работали исправно. Костя давил педаль, поворачивая башню в разные стороны, но стрелять уже не было необходимости. «Юнкерсы» уходили в сторону города, огрызаясь огнем кормовых пулеметов. Их преследовали три Ла-5. Четвертый, получив повреждения, шел в противоположную сторону, к своему аэродрому возле небольшого города Ленинска.

«Яковлевы» и «мессеры» еще крутились какое-то время на большой высоте, затем разошлись – видимо, кончались патроны и горючее. Вскоре вернулись и «лавочкины», тоже израсходовав боекомплект. Когда проходили над рекой, с берега и катеров им махали руками, шапками, бескозырками:

– Молодцы ребята!

– Всегда бы так. Прилетайте еще!

Это была победа. Сбиты два «юнкерса» и два «мессершмитта, оставшиеся Ю-87 так и не сумели добить ремонтную базу, а над Волгой их еще потрепали наши истребители. По крайней мере, два бомбардировщика уходили, получив по несколько удачных попаданий.

– Они, сволочи, думали, что у нас уже самолетов совсем не осталось, – громко рассуждал Вася Дергач. – Ну и нарвались. «Сталинские соколы» им еще покажут!

Из кормовой орудийной башни вылезли оба артиллериста. В отличие от близнецов, оба были совершенно не похожи друг на друга. Старший, Савелий, пришел из госпиталя, а до этого служил в орудийном расчете одного из пехотных полков. Был он по-крестьянски рассудительный, неторопливый, знающий свое дело. Переходить с суши на корабль не слишком рвался, что однажды высказал, разговаривая с Васей Дергачем:

– У нас в деревне и речки-то не было, так, ручеек по колено. А тут Волга, как море, и вода стылая, а я плавать толком не умею.

– Ничего, привыкнешь, – ответил Дергач. – Плавать, если хочешь, я тебя поучу.

Савелий шутку понял, усмехнулся:

– Потерплю до лета.

Носил он по-прежнему старую гимнастерку с двумя нашивками о ранениях. О прежней службе рассказывал мало. Но то, что воевал, говорили и нашивки, и шрамы. Валентин Нетреба таких людей уважал, выдал ему тельняшку и черную морскую шапку.

– Остальное потом, – пообещал Валентин. – Шмутья не хватает. Как тебе корабль?

– Ничего, – подумав, отозвался сержант Савелий. – Ребята крепкие, дружные. И капитан, сразу видать, опытный.

– Командир, – поправил его Валентин. – Отвыкай от пехоты. Капитаны – это на гражданских лайбах, а у нас командиры. Ботинки я тебе, пожалуй, тоже новые найду.

Валентин людей видел хорошо, опытный артиллерист ему сразу пришелся. Второй, Никита, поступил вместе с пополнением из флотского резерва. Был он городской, кажется, из Николаева. Тонкая щеточка усов под прямым носом, форменка с нашивками и значками, надраенная бляха ремня. В отличие от молчаливого Савелия, Никита любил поговорить, был общителен и знал множество анекдотов.

Служил он на Каспии, вскользь упоминал, что участвовал в боях, хотя в подробности не вдавался. На бывалого бойца похож не был, несмотря на самоуверенность, которая некоторым морякам, в том числе Валентину Нетребе и Косте, не нравилась.

Савелий, сразу видно, хватил войны. Лицо пересекал осколочный шрам, на левой руке, у запястья, бугрилось багровое пятно – след еще одного ранения. В ответ на расспросы отмахивался:

– Повезло моей жинке. Снаряд справа от пушки взорвался. Кого наповал, кого искалечило, а я остатки получил. Слегка осколками приласкало.

Катера готовились к передислокации, когда прибежала мать Нади. Часовой ее не пропускал, они громко спорили. Костя увидел ее, и сразу сжалось сердце. Неужели с Надей что-то случилось? Морозов отпустил его на полчаса. Внимательно глянул в глаза. Костя почему-то сразу смутился.

– Наигрался с девкой? Мамаша вон кричит как резаная. Смотри у меня! Если девка забеременела, улаживай все по-человечески.

– Да вы что, Николай Прокофьевич! Как бы с Надькой чего не случилось. Ведь она тоже в мастерских работает.

– Ну, беги.

– Костя, чего же вы, дети глупые, понаделали! – заголосила мать Надежды. – Как она теперь жить будет?

С борта катера с любопытством следили за происходящим. Вася Дергач, сняв свой танкистский шлем, важно проговорил:

– Костя – он такой. Огулял девку!

– Наверное, забеременела, – высказал догадку его помощник.

Чтобы не устраивать представления, Костя схватил женщину за руку и потянул подальше от катера.

– Тетя Аня, да объясните вы, что случилось? С Надюхой все в порядке?

– Конечно, в порядке. Не зря же вы с сентября по ночам блукали. Беременная она.

– От кого? – вытаращил глаза Костя.

– От духа святого! Чего ты притворяешься?

– Мы просто целовались. Ничего такого не было, – растерялся старшина Ступников.

– Значит, крепко целовались.

– От этого не беременеют.

– Гляди-ка, грамотный! Знаешь, от чего дети берутся.

Переругались, затем выяснилось, в чем дело. Мать Нади давно хотела уйти с семьей в село Заплавное, под Ленинском, где жила ее двоюродная сестра. Но Анна и Надя числились рабочими оборонного предприятия (ремонтной базы). И уйти просто так было непросто. Могли угодить под суд.

Перед тем как базу собрались передислоцировать, директор наконец согласился отпустить обеих. Попросил отработать еще неделю, а тут этот налет. Надю оглушило взрывом, мать привела ее в землянку и объявила, что завтра они уезжают. На зенитную батарею часто ездят машины и подводы со снарядами, подбросят до Ленинска на обратном пути. Она и спирту расплатиться приготовила. Объяснила Косте, что дальше им тянуть нельзя. Немецкие самолеты каждый день прилетают. Сегодня повезло, а завтра закидают бомбами лагерь, им ведь все равно, что там одни женщины и дети.

– А Надька заявляет, никуда она не поедет. У нее с тобой любовь, и вообще, она от тебя ребенка ждет.

– Взрывом сильно ее оглушило?

– Да нет, слегка. Больше испугалась. Значит, она точно не беременная?

– Успокойтесь вы, тетя Аня. Честное слово, не трогал я ее. Все нормально.

Женщина вдруг расплакалась:

– Чего же нормально-то? В землянках холодно, сырость. Младшая дочка болеет без конца. Наде всего семнадцать лет, тоже беречься надо, а тут морозы подступают, бомбежка за бомбежкой. Сосед наш, с которым лет семь в одной квартире прожили, под бомбу угодил. Тело в воде так и осталось. Жена бегает, ищет, а там все бомбами перепахано. У нас в мастерской двоих искалечило, не знаю, живы или нет. А мы какого страха натерпелись! Не за себя боюсь, а за девчонок. Им за что пропадать!

Оказалось, во время утреннего налета «фокке-вульфы» на обратном пути обстреляли лагерь беженцев. Погиб кто-то из мужиков постарше, ранило пулей в ногу девочку. Рядом траву и кусты снаряды зажгли, хорошо, что красноармейцы из маршевой роты потушить помогли, а то бы все сгорело.

– В нашу землянку маленький снаряд угодил. Повезло, что в бревно попал, почти напополам разорвал, часть крыши обрушилась. Уезжать надо срочно. Ледоход пойдет, наших совсем на том берегу придавят. Немцы листовки сбрасывают, мол, Сталинград последние дни доживает. Сдавайтесь, разбегайтесь, потом поздно будет.

– Они это с августа долдонят, а город держится. Видели, как сегодня сразу четыре фашистских самолета сбили?

– Ой, да наплевать мне на них! – отмахнулась Анна. – Хоть четыре, хоть десять. Мне детей спасать надо. Надя к тебе рвется, но не нужно вам видеться. Она упрямая, останется одна без нас. И все ради тебя. Война закончится, любитесь, женитесь, я не против.

В общем, уговорила Костю написать записку, что катера срочно уходят, а он обязательно ее найдет. Мать дала адреса в Заплавном и Сталинграде. Спрятав записку в карман плюшевого жакета, обняла Костю:

– Прости, зятек. Но ты уже взрослый, сам все понимаешь. У нас один выход: к родне прибиваться. В лесу зимой не выживем. Ну, храни тебя Господь!

Вернувшись на катер, рассказал все Морозову и Валентину Нетребе. Командир и боцман заявили, что он сделал все правильно. Если девка любит, то дождется, а в лесу жить уже невозможно. Да и фрицы что-то зашевелились. На Тракторном и в северной части города бои идут непрерывно. Немцы ждут ледохода, знают, что переправа сразу осложнится, и наши останутся на правом берегу без боеприпасов, не говоря про теплую одежду и продовольствие. Гражданским здесь действительно делать нечего. Лучше уйти подальше.

«Верный» покинул ремонтную базу и, пройдя вверх по Ахтубе километра полтора, соединился с остальными кораблями. Снова маскировали катер. Моряки, в том числе помощник Кости Федя Агеев, рубили бурьян, кусты и обкладывали охапками судно.

Ступников и расчеты орудий находились на своих местах, наблюдая за небом. Значит, дивизион простоит здесь минимум до вечера. Зря он написал эту записку, может, Надя успела бы прибежать. Хотя бы попрощались. Вернулся Федя и сразу завалился спать на своем узком сиденье. Потом принесли обед, но Костя есть не мог. Отдал свою порцию помощнику. Тот удивился:

– Ты чего? Каша с тушенкой, вкусная.

– Не лезет ничего.

– После тех налетов? Крепкий был бой, – уплетая кашу, рассуждал Агеев.

Не выдержав, Костя спрыгнул в рубку и обратился к Морозову:

– Николай Прокофьевич, можно я к Наде сбегаю? Здесь всего километра полтора, за час туда и обратно обернусь.

– Нельзя, – отрицательно покачал головой мичман. – Команда на отход в любой момент может поступить. Да и некому тебя заменить. Ты уже к пулеметам привык, стреляешь хорошо, а твоя установка – наша главная защита.

– Всего час…

Морозов хорошо понимал состояние парня, который размяк и рвался к своей девушке.

– Ступников, – скомандовал он. – Занять пост у зенитной установки, следить за небом.

Костя, обозленный и обиженный невесть на кого, продолжал переминаться, ожидая, вдруг Морозов сменит решение. Но тот отвернулся, а Валентин Нетреба подтолкнул приятеля в спину:

– Не распускай слюни. Марш на место. Какие сейчас девки, когда налеты один за другим? За небом следи и не зевай.

Часа через два, ближе к вечеру, катера медленно двинулись в сторону Волги.

«Ну и черт с вами со всеми! – злился Костя. – На час жалко было отпустить. Может, мы никогда больше не увидимся. И Надька хороша, поверила записке, не могла прибежать проститься».

Катер, едва не вылезая на мель, обошел еще дымившийся, разбитый бомбой буксир. Задняя часть небольшого судна представляла собой месиво обломков, посреди которых торчал массивный, расколотый надвое двигатель, забрызганный чем-то бурым, то ли засохшим отработанным маслом, то ли кровью. Пожар на судне уже потушили, но из трюма выбивалась струйка дыма, пахло горедым.

На берегу кучка людей ровняла лопатами песчаный холм, братскую могилу. Вместо пирамидки со звездой, сколотить которую у экипажа не было возможности, на холм поставили массивный, согнутый сильным ударом якорь.

– Пятеро морячков, – посчитал людей на берегу санитар Скворцов. – На таких буксирах экипажи не меньше чем человек десять. Выходит, половину команды закопали.

Никто на его слова не отреагировал. Все пять катеров прошли мимо на тихом ходу, словно серые тени. Подступали сумерки. Разрезая полутьму, впереди взвилась ракета, где-то бухали взрывы. Наверное, уже вовсю обстреливали переправу.

Глава 8

На переломе

Накал боев в ноябре не уменьшался. Средства информации обеих сторон утверждали, что противник выдохся. В советских газетах приводили отрывки из писем, найденных в карманах убитых немцев. Они жаловались родным на тяжести войны, упорство русских, вшей и сырые подвалы, где приходится ночевать неделями. Судя по таким письмам, боевой дух 6-й армии Паулюса резко упал.

Все эти статьи звучали не слишком убедительно. Большие и малые группировки, нередко при поддержке танков, теснили наши части к Волге. Перебежчиков со стороны немцев тоже не наблюдалось. Солдаты 6-й армии по-прежнему хорошо снабжались, имели достаточно боеприпасов и считали, что русские долго не продержатся.

Сплошной линии обороны, как это было в сентябре, у русских уже не существует. Когда пойдет лед, они останутся без боеприпасов и еды. Немецкие офицеры поднимали дух своих солдат, показывая на узкую линию траншей и развалины на берегу – последний рубеж обороны.

– Забились в свои норы и не вылезают, – объясняли они своим подчиненным. – Какие из них вояки, если тухлую конину за лакомство считают. А сдаваться в плен боятся, комиссарами запуганы.

Это также не соответствовало действительности. Со стороны измотанной боями и тяжелыми потерями 62-й армии наносились непрерывные контрудары. Бойцы и командиры уставали от гнетущего ожидания смерти и находили облегчение в бою. Когда нажимаешь на спусковой крючок и убиваешь врага, меньше думаешь о собственной жизни.

Для того чтобы облегчить положение группы войск полковника Горохова (шесть тысяч бойцов), сражавшейся практически в окружении, была предпринята операция по захвату поселка Латошинка. Он находился на правом фанге обороны и примыкал к северной части города.

Замысел операции был таков: высадить по несколько подразделений в северной и южной частях поселка, окружить его и уничтожить там немецкие подразделения. В операции, кроме других судов, принимали участие бронекатера первого дивизиона, с которым второй дивизион Кращенко иногда взаимодействовал. Но работали они в основном на разных участках.

На два бронекатера первого дивизиона были установлены реактивные установки «катюши», высадку десанта поддерживала артиллерия. Но организована была операция наспех. Характерный пример – несколько полевых орудий погрузили на одно судно, а снаряды к ним – на другое. В результате гибели одного из судов орудия остались без снарядов.

Недооценили и силы противника. Моряки и десантники действовали решительно, сумели высадиться, отбросить немцев. Но сильным огнем артиллерии были повреждены два парохода, разбито и утоплено несколько других судов. Десант вел бой в окружении, отбивая атаки не только пехоты, но и танков.

Кращенко получил приказ выделить два бронекатера. Лично возглавить их, снять часть десанта, эвакуировать раненых. Капитан-лейтенант вышел в ночь на катерах «Смелый» и «Шахтер». Бои, которые продолжались в этом районе уже три дня, заставили немцев подтянуть дополнительные силы. Десант был отрезан от берега, но этого никто не знал. Разведку провели наспех, немцы не слишком высовывались, а сам Кращенко в ситуацию не вник.

Считал, что десантники ждут его катеров, поддержат огнем, и все будет проведено четко, как и во время операции у Купоросного. Конечно, предстоял бой, но Кращенко был настроен решительно. Не знал он только одного, что река в этом месте находится под прямым прицелом немецкой артиллерии.

Кращенко шел на бронекатере «Смелый». На «Шахтере» был более надежный, недавно отремонтированный двигатель, но командовал им лейтенант Зайцев, которого капитан-лейтенант не переваривал, считая, что тот его подсиживает. Сейчас он хотел доказать, что умеет воевать не хуже Зайцева или Морозова, которые имели наибольший авторитет в дивизионе.

Оба бронекатера двигались налегке, если не считать боеприпасов для десантников. Кращенко, в общем, действовал правильно. Шел, не развивая полного хода, надеясь проскользнуть к берегу незамеченным. Над рекой, в преддверии мороза, висел ночной туман, который помогал идти скрытно. Вдалеке раздавалась стрельба, но на участке предстоящей высадки было тихо.

Лейтенант Зайцев, гораздо более опытный, чем Кращенко, почуял опасность и связался по рации с командиром дивизиона:

– Не надо вдвоем приближаться. Если не стреляют, то фрицы берег оседлали. Давайте я вперед пойду.

Кращенко приказал уменьшить ход, но не знал, что делать дальше. Ему хотелось верить, что десантники отбили немцев, держат прибрежную полосу и ждут катеров. Но вынужден был прислушаться к словам Зайцева. Удержался, чтобы по привычке не съязвить в адрес лейтенанта, и решительно ответил:

– Я пойду впереди. Увеличиваем дистанцию, держитесь в ста пятидесяти метрах позади меня.

Опасения лейтенанта оправдались. Взвилось несколько ракет подряд, и с берега открыли огонь полевые пушки и минометы. Туман не давал артиллеристам прицелиться точно. Силуэт корабля расплывался, но снаряды и мины падали настолько часто, что в первые же минуты катер получил несколько попаданий.

– Огонь! – скомандовал Кращенко.

Ударили оба орудия и спаренный ДШК. Теперь вспышки ясно показывали немецким артиллеристам цель. Была ли команда открыть огонь ошибкой или нет – трудно сказать. Возможно, капитан-лейтенант надеялся прорваться к берегу и подавить огневые точки.

Командир «Смелого», мичман Игнат Сорокин, едва не застонал, слыша, как попадания снарядов сотрясают катер. Но на борту руководил комдив, Сорокину осталось лишь подчиняться.

После недолгого колебания приказал открыть огонь Зайцев. Он понял, что высадка не получится. Если в ночном бою у Купоросного помогали бойцы с плацдарма и артиллерия с острова, то здесь корабли не имели никакой поддержки. Более того, молчали десантники, на помощь которых рассчитывали. Если они не сумели ударить с тыла, помогая идущим на выручку катерам, то их отрезали далеко от берега, а может, и уничтожили.

На «Смелом» уже что-то горело и молчало одно из орудий. Зайцев пытался связаться с бронекатером комдива и убедить Кращенко отойти. Но ответа не получил. Он не знал, что снаряд, пробив броню, разнес тесную радиорубку вместе с радистом. Прямое попадание контузило артиллеристов носовой башни, два снаряда пробили борт. Из топливной цистерны вытекала струя солярки.

– Поворачиваем назад! – в отчаянии крикнул Сорокин.

Командир «Смелого» был опытным моряком. Возможно, недостаточно активным, но дело свое знал. Кращенко его не слышал, оглушенный происходящим. Не дождавшись ответа, Сорокин скомандовал сам:

– Разворот на сто восемьдесят. Полный ход!

Но в душе понимал, что уйти вряд ли удастся. Слишком в крепкие клещи взяли их катер. Снаряд и мина взорвались на палубе, убив наповал артиллериста, пытавшегося выбраться из носовой башни. Боевую рубку встряхнуло с такой силой, что повалило всех, кто там находился.

Опытный боцман, стоявший за штурвалом, несмотря на сильный удар, не выпустил его из рук. С трудом подтянувшись, заканчивал разворот, когда очередной снаряд вскрыл палубу. Там что-то горело. Сорокин перехватил штурвал и дал приказ боцману, шепелявя разбитым ртом:

– Гасите пожар. Там ящики с гранатами.

Боцман кивнул и выскочил из рубки. Кращенко ворочался на полу, кое-как сумел подняться, но что делать дальше, по-прежнему не знал. Моряки во главе с боцманом тушили пожар, который пока еще не добрался до ящиков с гранатами. Их следовало перекидать в соседнее помещение, но мешал огонь.

Развернули шланг и запустили движок. Струя воды заливала дымившиеся ящики и языки пламени, охватившие переборку. С треском лопались патроны, гильзы, шипя, разлетались по трюму.

– Прорвемся, ребята, – скалил зубы на черном от копоти лице крепкий матрос, одним махом перекидывающий тяжелые ящики подальше от огня.

– Конечно, прорвемся, – отозвался боцман, заливая огонь.

Это были его последние слова. Немцы, целясь в языки пламени, попали точно в цель. Снаряд, просадив борт, взорвался в кубрике, убив наповал боцмана и двух матросов.

Третий, стоявший поодаль и кидавший ящики подальше от огня, был сбит с ног, и это его спасло. Сдетонировал последний оставшийся ящик с РГД, часть гранат взорвалась, остальные разлетелись в разные стороны. Взрыв одновременно сбил пламя, лишь кое-где тлели и дымились разбитые ящики.

Сорокин поставил за штурвал сигнальщика, надежного парня, а сам кинулся посмотреть, что происходит. Картина была удручающая. Кусок палубы и носовая часть перед орудийной башней были вывернуты. В палубе дымилась дыра диаметром метра два.

Сорокин заглянул вниз, кашляя от дыма. Боцман, с которым он служил уже несколько лет, лежал с оторванными ногами. Рядом – еще двое убитых моряков, через пробоины в борту хлестала вода. Самую большую пробоину командир катера, не раздумывая, заткнул сорванным с себя бушлатом.

Ему помогал уцелевший матрос, с силой запихивая бушлат в пробоину. Прибежали еще двое моряков с обычными деревянными колышками и кусками пластыря, заготовленными покойным боцманом. Вколачивали молотками колышки в мелкие пробоины, укрепляли пластырь.

Орудийную башню свернуло набок, возле нее лежал погибший артиллерист. Санитар вытаскивал через нижний люк второго, который был без сознания. Очередной снаряд встряхнул катер ближе к корме, возле машинного отделения. Сорокин вслушивался в тарахтение двигателя, который работал уже не так.

Если заглохнет движок – катеру и экипажу конец! Мичман бежал к корме, когда сразу два фонтана взметнулись неподалеку. Грохот взрывов заложил уши словно ватой. Осколки лязгнули о рубку и броню. Их удары он услышал, а может быть, ощутил. Не слышал лишь тарахтенья двигателя.

Еще не веря в худшее, командир «Смелого» метнулся к люку, распахнул его. Там было темно. Не горела ни одна лампочка, даже аварийная. Запах жженого масла смешивался с кислым духом сгоревшей взрывчатки. Подоспевшие моряки помогли ему вытащить тела механика и его помощника.

Они были без сознания, комбинезоны в крови, излохмачены осколками, кроме того, оба наглотались ядовитой гари. Санитар сунул им под нос вату, смоченную в эфире, помощник зашевелился, но механик в сознание не приходил. Торопливо разрезав комбинезон, санитар увидел, что осколки перебили ключицу, застряли в груди, кисть левой руки болталась на сухожилиях. Спешно стал перевязывать. Командир «Смелого» вопросы ему не задавал, видел все сам.

– Гриньков! – позвал Сорокин одного из матросов, немного разбиравшегося в механизмах. – Обматывай лицо мокрой тряпкой и вниз со мной.

За ними нырнул в люк еще один матрос, держа в руках колышки, пластырь, молоток. В темноте журчала вода, сквозь пробоину от небольшого снаряда (повезло, что врезали не из тяжелого орудия) виднелся свет догорающей ракеты.

Сорокин нащупал рубильник, включил аварийное освещение. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – двигатель они не запустят. Снаряд, скорее всего 50-миллиметровый, разбил кожух, распорол цилиндры, в разные стороны торчали гнутые переломанные трубки маслосистемы и подачи топлива. Под ногами хлюпала черная, смешанная с соляркой и кровью, вода. Крупный осколок пробил отверстие в борту, развернув броню лепестком.

– Это уже гаубица сработала, – бормотал матрос, умело выравнивая молотком дырку, через которую толчками хлестала вода. – Сейчас подлатаем. Хорошо, что не в самом низу, а то бы все тут залило.

Наложили пластырь. Течь уменьшилась, хотя вода продолжала пробиваться тонкими струйками. Катер встряхнуло очередным попаданием снаряда или мины.

– Ребята, справитесь сами? – спросил мичман.

– Справимся. Дырки уже заклепали, еще пластырь укрепим. Но двигатель разбит, с ним ничего не сделаешь.

– Понятно. Я – наверх. Будем связываться с «Шахтером». Уйдем на буксире.

– Один только выход, – шмыгнул носом матрос, расторопный молодой парнишка, прислушиваясь к звуку летящего снаряда. – Ох и попали мы в переплет!

«Шахтер» тоже получил несколько попаданий, замолчало кормовое орудие. Зайцев приказал боцману узнать, в чем дело, и вел бронекатер к осевшему на один борт «Смелому», которого медленно тащило течением. Значит, накрылся двигатель.

– Дымовые шашки на корму!

– Есть, дымовые шашки!

Экипаж «Шахтера» действовал слаженно. С кормы поднимались пока еще тонкие струйки грязно-желтого дыма. Боцман разворачивал кормовую башню. Носовое орудие и спаренная установка ДШК вели непрерывный огонь.

Теперь предстояло рискнуть. Подойти еще ближе к берегу, чтобы защитить потерявший ход «Смелый» от прицельного огня дымовой завесой. «Шахтер» шел на среднем ходу, оставляя за кормой клубы все более сгущавшейся дымовой завесы.

Теперь бронекатер лейтенанта Зайцева стал главной целью. Снаряды, мины и пулеметные трассы летели в его сторону. Пули плющились, рикошетили от брони. Мины падали россыпью, Зайцев умело уходил от них, но полевые орудия, установленные на прямую наводку, уже пристрелялись.

Катер встряхнуло раз и другой. Снаряд прошил левый борт, перегородки и взорвался на выходе, вывернув в правом борту метровую дыру. Еще один ударил в палубу, вспышка ослепила лейтенанта. Осколок, влетевший в приоткрытую амбразуру, лязгнул совсем рядом, а остальные хлестнули по стене рубки и носовой орудийной башне.

Катер уже заканчивал разворот и шел прямиком к «Смелому», когда из клубов дыма вылетела мина и взорвалась у основания рубки. Броня выдержала удар, но сноп осколков разлетелся в разные стороны, рассек ствол одного из пулеметов и тяжело ранил матроса на корме. Зайцев подвел катер вплотную к «Смелому».

– Игнат Петрович, ты живой? – спросил он.

– Жив, только двигатель разбило. Комдива контузило, но не сильно. Давай быстрее найтоваться, пока нас совсем не добили.

Потребовалось не больше пяти минут, чтобы крепко принайтовать бортами друг к другу оба корабля. Густое облако дымовой завесы защищало катера, но с берега продолжали вести огонь наугад, и порой взрывы поднимали фонтаны воды совсем рядом.

– Готово! – крикнул боцман, распоряжавшийся на палубе «Смелого». – Можно уходить… и побыстрее.

– Средний ход… прибавить обороты.

Два бронекатера в одной связке торопились уйти от занятого врагом берега. Двигатель мощностью 1800 лошадиных сил хоть и привык к перегрузкам, но порой захлебывался. Слишком тяжелым оказался раненый собрат, набравший в трюмы несколько тонн воды.

До берега, восточной оконечности острова Денежный, катера добрались без новых потерь. Но хватило и прежних. Из полуразбитого «Смелого» спешно откачивали воду, перевязывали раненых. Погибло семь человек, тяжело раненный механик «Смелого» так и не пришел в сознание.

Зайцев, принявший на себя командование, не рискнул долго задерживаться на острове – слишком открытое место, да и раненых надо срочно доставить в санбат. Откачав воду, двинулись в затон при входе в Ахтубу, где временно размещалась стоянка дивизиона. Раненых на подводах отправили в санбат. Взялись было грузить механика «Смелого», но фельдшер Репников остановил моряков:

– Все, кончился он. Отнесите его вон туда.

Тело механика, старого опытного моряка, положили вместе с другими погибшими. Для них на новом, быстро растущем кладбище копали братскую могилу.

Операция по спасению десантников, как и сам десант, оказалась неудачной. Бойцы, три дня сражавшиеся в окружении, большей частью погибли. Но отдельные группы вырвались из кольца. Остатки одной из рот сумели вывезти позже на весельных лодках, которые сработали дерзко и бесшумно, совершив рейс под носом у немцев.

Но признать неудачей гибель батальона, усиленного артиллерией, группами автоматчиков в количестве 250 человек, саперами (получается целый полк), наше командование, конечно, не могло. Кое-как спланированную операцию, смерть сотен людей, потопленные суда объявили героическим рейдом. Чего там, пятьсот или семьсот погибших! Пригонят еще. А в журнале боевых действий дивизии с подачи политотдела сделали следующую запись: «Хотя батальон Латошинкой не овладел, зато выполнил свою задачу и героическими, самоотверженными действиями привлек на себя крупные силы пехоты, артиллерии и танков противника, тем самым облегчил положение и действия группы полковника Горохова в Сталинграде».

Может, так и надо было? Во всяком случае, по-другому воевать тогда не умели.

Командиры и моряки рассматривали избитый бронекатер «Смелый», считали пробоины, заглядывали внутрь, где повсюду виднелись следы крови. Более чем половина экипажа выбыла убитыми и ранеными. Имелись погибшие и на «Шахтере».

– Эх, пропали ребята ни за грош!

– Сунулись, толком не разведав, ну и получили по мусалам.

Хвалили Зайцева, что сумел правильно среагировать в такой ситуации и довести до берега полузатопленный катер с комдивом и остатками команды. Невесело подшучивали:

– Кращенко за свое спасение тебя не иначе как к ордену хочет представить!

Лейтенант лишь отмахивался. А когда-то уверенный в себе комдив с золотыми шевронами на рукавах потускнел, как и его мундир. Командовал мало, больше отлеживался в своей новой землянке (от санбата отказался) и назначил лейтенанта Зайцева помощником, хотя такая должность штатным расписанием предусмотрена не была.

Но руководить повседневными действиями дивизиона и решать боевые задачи кому-то надо. Не замполиту Малкину же, который Волги и немецких снарядов боялся как огня. Побывав в бою под Латошинкой, Кращенко отчетливо понял то, о чем старались не думать моряки и другие командиры. Что жизнь каждого, кто воюет в Сталинграде, может оборваться в любой день и час. Он и сам чудом выбрался живым из этой мясорубки, в которой катер и команду били насмерть и едва не пустили ко дну. Страх глубоко вошел в капитан-лейтенанта, его охватила апатия, усиленная контузией. Уже погиб «Каспиец», не знали, что делать с искалеченным «Смелым».

Выбыла из строя машинная команда, погиб боцман, опытные артиллеристы. Где найти новых людей? «Шахтер» под командой его соперника и врага Степана Зайцева тоже получил сильные повреждения и требовал ремонта. Отлеживаясь в землянке, капитан-лейтенант впервые за все время оценил свои действия. Ведь в неудаче операции и гибели людей прежде всего виноват он сам. Толком не выяснил, что ожидает катера и есть ли на берегу немцы.

Хотел одним махом, под прикрытием своих орудий снять десант, спасти раненых и вернуться героем. Не получилось. Он ожидал, что за провальный рейд ему крепко достанется от командования, возможно, снимут с должности.

Но в штабе не выговаривали ничего обидного и тем более не собирались снимать с дивизиона. Желали выздоровления, но и постоянно теребили. Трех бронекатеров на переправах не хватало. Об этом ему постоянно напоминали.

– Делаем, что можем, – повторял Кращенко и подумывал, не залечь ли на неделю в санбат.

А там все само собой разрешится. В санбат все же не пошел – слишком тяжелая складывалась ситуация. Уже ударили морозы. Деревянные суда вмерзали в затонах в лед, который пробивали буксиры и самодельный ледокол. На ходу остались три бронекатера. Если «Шахтера» приводили в порядок сами моряки, клепая и сваривая пробитую броню, то судьба «Смелого» оставалась под вопросом.

Ремонтная база была в стадии перебазирования. Часть мастерских перевели на новое место, другая часть оставалась на Ахтубе. Для перевозки тяжелых станков и оборудования требовались суда и автотранспорт. Ни того, ни другого не хватало. Зайцев пришел к командиру дивизиона вместе с зампотехом Сочкой и командиром «Смелого» Игнатом Сорокиным. Лейтенант оглядел опухшее со сна и от выпитой водки лицо Кращенко, возможно, хотел съязвить, но заговорил сразу по делу:

– Надо браться за ремонт «Смелого». Сами мы не потянем, катер сильно разбит. У Михаила Тихоновича, – он кивнул на зампотеха, – есть кое-какие соображения.

Сочка, долговязый, в замасленном бушлате и разбитых сапогах, говорил тоже коротко, по делу. Восстанавливать «Смелый» надо срочно, пока не вмерз в лед. Он встречался с директором рембазы. Тот обещал помочь, но просит выделить два катера и перевезти оборудование на новое место.

– Днем ребятам отдохнуть бы надо после переправы, но другого выхода нет. Поможем мы, он поможет нам. Думаю, дней за шесть-семь «Смелый» восстановим.

Раньше командир дивизиона всерьез своего зампотеха не принимал. Деревенский механик, вечно заляпанный маслом и в прожженном сваркой бушлате, возится со своей бригадой, приводит в порядок суда. Его даже на совещания Кращенко не всегда вызывал. Пусть копается в железяках. А мужик, оказывается, с инициативой. Он и дело свое делал незаметно, но благодаря старшему лейтенанту Сочке ходили и вовремя ремонтировались катера.

– Значит, думаешь, за неделю восстановим?

– Думаю, да. От вас требуется выбить у тыловиков новую танковую башню, ну, в крайнем случае, орудие для нее. Пулемет ДШК еще, а лучше два. Кое-что по мелочи. Вот список.

Читая мятую бумажку, Кращенко прикидывал, к кому из начальства можно обратиться. Кое-какие связи имелись. Проведя ладонью по небритому подбородку, вспомнил, что два дня не брился. Ладно, приведет себя в порядок и съездит в штаб. А помощники у него все же молодцы. Правда, лейтенант Зайцев настроение в конце подпортил:

– Не тяните с запросом. Горючее заканчивается, тоже тонн десять надо выбить. А я буду заниматься всем остальным.

Всем остальным, значит, переправами, выполнением боевых заданий. Кращенко отодвигали на второй план. Он становился кем-то вроде снабженца. Это и раздражало, но, с другой стороны, избавляло от лишних хлопот. Ладно, навигация скоро закончится, суда уйдут на зимовку в какой-нибудь глухой затон. Наступит передышка, и все уладится.

Кращенко не задумывался, что до зимовки еще очень далеко. Не хотел он и думать о том, что ноябрь может стать для дивизиона самым тяжелым периодом.

Когда подступили холода, из подвалов разбитых домов и даже с территории, занятой немцами, стали пробираться на берег жители Сталинграда. Как они прожили и чем питались эти месяцы, никто их не спрашивал.

Довольно регулярно велась статистика вывоза раненых с правого берега, от трехсот и до тысячи человек ежедневно. Учитывая огромное количество войск, сражавшихся за город, верится в эти цифры с трудом, но все же раненых кое-как считали. Сколько эвакуировали из воюющего города женщин и детей, чаще всего не учитывалось. Некоторые данные сохранились. Например, вывезли около двух тысяч человек за последнюю неделю октября и в первые ноябрьские дни, когда ударили пока еще небольшие морозы.

«Верному» было дано задание вывезти одну из групп беженцев. Зайцев, инструктируя мичмана Морозова, предупредил его:

– Николай, постарайся обойтись без стрельбы. Надо, чтобы рейс прошел тихо и незаметно. Выгрузишь пополнение, боеприпасы и сразу забирай беженцев. Там их больше ста человек, много детей. Будут навязывать раненых, пусть простят, но никого не бери. Нельзя катер под завязку нагружать, детьми рискуем.

– Все я понимаю.

Еще раз уточнили место высадки. Вскипятили три больших термоса сладкого чая, боцман Валентин Нетреба приготовил ящик сухарей.

– Можно выделить тушенку, – скреб он затылок, – но фельдшер Репников не советует. Набьют пустые животы, умереть могут. А чай с сухарями самое то.

Костя Ступников сидел в рубке вместе с Морозовым, Валентином Нетребой и рулевым. Отогревался. В башне его сильно продуло сквозь амбразуры холодным ветром. За пулеметами временно находился Федя Агеев.

Ждали темноты. Орудия с правого берега вели пока еще редкий огонь. Развернутся в темноте, когда пойдут суда и начнется переправа. Подошли «Быстрый» и «Прибой», которые помогали перевозить оборудование ремонтной базы. Ужинали на катерах. Принесли в ведрах кашу с мясом, чай. Стряпуха Настя, которая вместе с двумя другими женщинами продолжала готовить еду, поставила ведра, закутанные в тряпки.

– Ешьте. Я с вами посижу, если не возражаете.

– Садись, – пригласил Морозов. – Может, перекусишь?

– Нет. Я напробовалась, пока готовила. Лучше покурю.

Приходили матросы, Настя накладывала им горячую пшенную кашу с кусочками баранины. Закуривая папиросу, которой угостил ее Морозов, посмотрела на Костю, с аппетитом работавшего ложкой.

– Вкусная каша?

– Да. Я такую люблю.

– Спасибо, хоть похвалил, а от наших морячков благодарности не дождешься. Если облапать да прижать, это всегда пожалуйста. Умнее ничего придумать не могут.

– А для чего мы тебя еще держим? – смеялся Валентин Нетреба.

– Помолчи уж, кавалер. Проголодался, Костя?

– Есть немного. Обедали утром, а после только сухари грызли.

– Давай подложу еще каши. Надька-то пишет что-нибудь?

– Нет пока писем. Да времени не так много прошло.

– Скучаешь?

При этих словах глянула на Костю так, что тот поперхнулся и покраснел.

– Некогда скучать, – постарался как можно беззаботнее ответить старшина Ступников. И невольно посмотрел на Настю. В полутьме рубки поблескивали ее глаза. Взгляд был какой-то странный, а красивые губы слегка улыбались.

– Ну и правильно. Чего скучать.

– Эй, девушка, ты мне парня не порть, – откладывая в сторону котелок, погрозил ей Валентин ложкой.

– Тебе-то что? Ты женатый, а наше дело холостое. Никто никому не обязан.

Мичман Морозов только посмеивался, глядя, как стушевался Костя. Когда закончили ужин, Настя попросила его:

– Помоги, Костя, ведра и посуду на берег отнести. Не возражаешь, Николай Прокофьевич?

Мичман не возражал, но сказал, чтобы старшина Ступников долго не задерживался. А Валентин снова погрозил ей ложкой:

– Смотри у меня!

– Смотрю, смотрю! Бери ведра, Костя.

Непонятно почему, у него сильно билось сердце. Костя послушно шел вслед за красивой Настей. Отойдя метров пятьдесят, остановились.

– Ставь ведра на землю. Дальше я сама донесу.

И встала вплотную, лицом к лицу с растерянным парнем. Придвинувшись еще ближе, улыбнулась:

– Поцелуй, что ли, на прощание.

Костя прижался губами к холодной щеке, однако Настя, притянув его ближе, вдруг крепко поцеловала в губы. Поцелуй длился долго, и тело женщины прижималось к нему так, что перехватило дыхание. Он обнял Настю и жадно стал целовать, забыв про все. Женщина тихо ахала, прижимаясь еще сильнее.

Костя, одуревший от такой близости, наконец отшатнулся. Настя погладила его по щеке:

– Нравлюсь?

– Да, – выдавил Ступников.

– Ты мне тоже глянулся. А говоришь: Надя, Надя… будто других женщин нет. Береги себя. Увидимся завтра.

И снова крепко поцеловала в губы. Настя не спрашивала, согласен ли Костя, она решала все сама. Ступников возвращался на катер слегка ошалевший. Словно что-то перевернулось. Он хотел и одновременно боялся завтрашней встречи. Было стыдно перед Надей и тянуло к Насте. Он совсем не думал о предстоящей ночи, вражеских снарядах и неуютной холодной реке, которую предстояло пересечь несколько раз.

Выгрузили сто пятьдесят бойцов пополнения, ящики с боеприпасами, какие-то мешки, тюки с теплой одеждой. К сходням кинулись было раненые, но их оттеснил комендантский патруль:

– Нельзя! Специальный рейс.

Раненые отступили. На трап взбирались люди в странной одежде. При свете ракет виднелись впалые лица женщин и детей, прошел старик, опираясь на палку. Одеты они были в подрезанные солдатские шинели, прожженные телогрейки, дети подвязаны платками или обычной мешковиной. И почти все несли узлы, баулы, небольшие тюки.

– Что там? – спросил Валентин, удерживая одну из женщин за рукав. – Не берите ничего лишнего. Нельзя катер перегружать.

– Какое же это лишнее? Там два одеяла, трусишки, носки запасные да кастрюли с тарелками. У нас все сгорело, только это и осталось.

Валентин отступил, давая ей пройти, и продолжал считать беженцев. Когда счет перевалил за сотню, стал отбирать наиболее тяжелые вещи. Не вступая в спор, бросил на берег громоздкий чугун. Отобрал у одной из женщин самовар и большую сковороду.

– Из-за ваших железяк не сможем всех вывезти.

Но оставил тесно скатанный матрас. Без этого действительно сейчас не обойтись. С удивлением заметил, что двое подростков одеты в немецкие теплые куртки с орлами на груди.

– Где взяли?

– В развалинах. Там фрицев много лежит, только остальных до нас раздели, – ответил подросток, а второй, не выдержав, достал из-за пазухи небольшой пистолет и похвалился:

– А у меня вот что есть. «Вальтер», настоящий.

– Эй, шкет, а ну дай сюда! – потянулся к нему Валентин, но мальчишки исчезли в сутолоке.

Всего набралось сто шестьдесят человек, в том числе тридцать пять детей. В трюмы беженцы лезть боялись, особенно дети, приходилось заталкивать силком.

– Нельзя на палубе, – объясняли матерям. – Начнется обстрел, осколками поранить может.

– А внизу лучше, что ли? Как в гробу. Если снаряд врежет, живьем ко дну пойдем.

– В этой воде все равно не выплывешь, – объяснял санитар Скворцов. – В трюме безопаснее. Быстрее шевелитесь, отходить сейчас будем.

Хрустя сапогами по льду, подступил майор-военврач:

– Возьмите раненых хоть человек двадцать. Доходят люди. Их в госпиталь срочно доставить надо.

– Не могу, – покачал головой Морозов. – Мне хоть какой-то запас хода для маневра нужен. Детей везу. – И чтобы прекратить бесполезный спор, дал команду отчаливать.

Боцмана Валентина Нетребу дергал за штаны мальчишка лет шести:

– Дяденька матрос, дай сухарик!

– Сейчас сладким чаем поить всех будем с сухарями.

Но через пять минут стало уже не до чая. С правого берега, как всегда, вели обстрел орудия и минометы. Морозов приказал дать полный ход и сам встал за штурвал, одновременно отдавая команды в машинное отделение. Мичман уже хорошо изучил привычки немецких артиллеристов и обладал интуицией, которая часто спасала катер.

– Уменьшить ход!

Винты работали, поднимая за кормой бурлящий вал. Скорость резко упала, а два снаряда рванули на том месте, где мог оказаться «Смелый» с его прежней скоростью. Звякали осколки, по палубе металось несколько женщин и мальчишек, которых не удалось загнать в трюм.

– Убрать с палубы лишних! – кричал Морозов. – Перебьют, в бога мать!

Валентин Нетреба, санитар Максим Скворцов и еще двое матросов ловили растерянных напуганных людей, бесцеремонно заталкивали в трюм.

– Тут темно! Страшно! – молотил кулаком по металлу и рвался кто-то наверх.

– Зато безопасно.

Снаряд ударил рядом с бортом. Взрывной волной катер повалило на левый борт, леерное ограждение возле рубки перебило и скрутило петлей. Снизу кричали десятки голосов, звали на помощь. Устойчивый катер снова встал на киль, а в трюм нырнул санитар Скворцов.

Отчасти помогал туман, хоть и не слишком густой, но размывающий силуэт судна. Костя развернул башню стволами к берегу, но Морозов отдал категоричный приказ огня не открывать.

– Ничего мы этим батареям не сделаем, – бормотал он, выворачивая штурвал. – Только себя вспышками выдадим. Еще метров пятьсот, и они нас в тумане потеряют.

Но снаряды продолжали падать, хотя и не прицельно. Скворцов накладывал шину на сломанную руку одной из женщин и материл ее, не стесняясь детей:

– Чего ты, клуня, по палубе металась? Нашла на задницу приключение. Теперь будешь с гипсом ходить.

– А где мне его наложат? – спрашивала напуганная женщина в обрезанном мужском пальто.

Вокруг нее жались две девчонки лет десяти-двенадцати, закутанные, как колобки. Обе шмыгали носами, а одна, которая постарше, спросила Скворцова:

– Дяденька доктор, маманя не умрет?

– Нет, не умрет. Под Красной Слободой санбатов хватает, найдете какой-нибудь. Загипсуют твоей матери руку, не откажут.

Морозов привел катер не к причалам, где всегда падали снаряды, а в небольшой затон.

– Здесь безопаснее, – объяснил беженцам мичман. – И перекусите перед дорогой.

Чай пили из кружек, мисок, котелков, макая туда сухари. Электрик наладил в трюме и кубрике свет, плотно закрыв иллюминаторы. Даже при тусклом свете было видно, как истощены люди. Глаза ушли глубоко во впадины, кожа была землистого, неживого цвета. Видя, как быстро исчезают сухари и чай, Морозов спросил боцмана Нетребу:

– Там у тебя еще тушенка, кажется, была? Тащи сюда.

Съели тушенку, еще какие-то консервы, остатки флотской каши, стали собираться в дорогу.

– Спасибо вам, товарищи моряки, – кланялись женщины. – Думали, пропадем там.

– Бросьте кланяться, – раздраженно отмахивался Морозов. – За что нас благодарить? Что детей в подвалах на всю осень оставили? Так уж хорошо воюем.

Этот рейс и торопливые рассказы беженцев вспоминали долго. Немало страшного насмотрелся экипаж «Верного», да и беженцев вывозили не в первый раз. Но за какой-то час услышали много, о чем лишь догадывались.

Как дети собирали зерно в сгоревшей мельнице, кто-то умер от заворота кишок, объевшись сырой пшеницы. Как умирали от простуды груднички и самые младшие из детей. Женщина со сломанной рукой рассказала, что ее и соседнюю семью едва не взорвал немец.

– Влетел в подвал, гранату наготове держит. Шнурок дернул, но увидел, что, кроме баб и детишек, никого нет. Тогда он выругался по-своему, гранату в угол забросил, а сам выскочил. Спасибо никого не убил, только оглушило всех, у кого-то кровь из ушей потекла и девушку осколком в руку ранило.

– Заплатят гады за все, – двигал челюстью Валентин. – И за доброту свою сраную. Ладно, прощайте. Идите осторожно. К причалам лучше не приближайтесь, там постоянный обстрел.

Прошли ноябрьские праздники. Костю звала к себе Настя, но он, глядя в сторону, отмалчивался или объяснял, что с катеров не отпускают. Одновременно хотел встречи и боялся. Да и перед Надей было стыдно, хотя время размывало тоску.

Еще до праздников написал и отправил одно за другим два письма, взялся сочинять третье. Но не придумал, что рассказать еще (цензура зачеркнет), а вывел крупными буквами несколько строчек: «Надюша, я по тебе скучаю. Почему не пишешь? Я каждый день жду весточку. Обнимаю, твой Костя».

Шестого и седьмого ноября было относительно тихо. Слушали речь Сталина, оживленно обсуждали его слова: «И на нашей улице будет праздник». Предполагали, что где-то по немцам хорошо ударят. Знали, что Сталин просто так ничего не говорит.

Седьмого ноября обе стороны настороженно наблюдали друг за другом. Но ни наши, ни фрицы никаких действий не предпринимали, если не считать орудийных и минометных выстрелов, которые не смолкали уже два месяца. К седьмому ноября, как и обещал зампотех Сочка, поставили на ход заштопанный, весь в заплатах, «Смелый».

Разбитое орудие заменили, а запасного крупнокалиберного пулемета не нашли. Умелый зампотех срезал смятый пламягаситель, небольшой кусок ствола и поставил ДШК на свое место. Укороченный ствол смотрелся странно, но стрелял исправно, выбрасывая длинный сноп огня и заглушая грохотом второй пулемет.

– На нашу бедность сойдет, – говорил командир «Смелого» Игнат Сорокин. – Молодец ты, Михаил Тихонович, цены тебе нет.

– Вы из короткого ствола ночью поменьше старайтесь палить. Вспышку дает сильную. Я ремонтникам дал чертежи пламегасителя, обещали придумать что-нибудь. Но у них дел полно. Суда, кроме снарядов, еще и льдины бьют. Сам видел борта проломленные. Только и спасало, что дерево на воде лучше держится.

Покурили, обсудили, чего ждать дальше. И Сорокин, и Сочка – люди много чего повидавшие. В лозунги и громкие слова мало верили.

– Переломная ситуация, – грамотно выразился мичман Игнат Сорокин. – Лед станет, либо наши вперед пойдут, либо фрицы так надавят, что покатимся до левого берега.

– Все может быть, – соглашался зампотех Сочка. – Мы и в сорок первом после Москвы «ура» кричали, хотели к лету фрица добить. А бежали до самой Волги. Но вряд ли у Паулюса сил хватит еще и левый берег захватить. Все же потрепали их крепко.

– А наших сколько похоронили?! Разговариваешь с раненым, а он говорит: «У нас в роте всего три человека осталось, а в батальоне всего один командир, и тот, лейтенант». Но пополнение идет непрерывно. В лесу войск и артиллерии собрано много.

– Много, – подтвердил Михаил Сочка. – Недавно видел, полк «катюш» куда-то перегоняли. Сделали остановку, за водой приходили. Я их спрашивал, чего, мол, не ударите по фрицам? На правом берегу наши с одними винтовками сидят, помощи ждут. А мне отвечают, ударим, когда прикажут. Не зря ведь «катюши» к бою готовят.

Оба командира, вздыхая, докурили самокрутки и разошлись к своим людям. Оба втайне надеялись, что ударят наконец как следует. Войск много собрано, а там хрен его знает, как все повернется.

Седьмого ноября приезжали представители политотдела, вручали награды, провели небольшой митинг, затем Кращенко устроил обед, куда пригласил своих заместителей и командиров бронекатеров.

Награждение было какое-то непонятное. Забыли про погибшего Ивана Батаева, которого представляли на Героя. Остался без награды зампотех Сочка, а без него дивизион давно бы стал на прикол. Старший лейтенант промолчал, но обиделся крепко. Простой деревенский мужик, вроде на медали-ордена не падкий, но все же хотел, чтобы отметили каторжный труд его ремонтной бригады, где и погибшие были, и работали люди день и ночь без отдыха.

Вроде как мимоходом похвалили Михаила Тихоновича Сочку, «славного труженика тыла». Докладчику – политотдельцу – и в башку не пришло, что зампотех под бомбами наравне с другими моряками трудился, вот только не привык себя выпячивать. И про погибшего командира «Шахтера» мичмана Реутова упомянули вскользь. Мол, давно это было, еще в сентябре. Разве политотдел всех упомнит!

Зато получил обещанное Красное Знамя командир дивизиона Кращенко. Наградили орденами Красной Звезды замполита Малкина, командиров кораблей Зайцева, Морозова и Сорокина.

Бывший боцман, а теперь командир бронекатера «Прибой» Егор Ковальчук не был отмечен. Хотя всегда выделялся опытом и смелостью, был надежным помощником у мичмана Морозова и без колебаний был назначен командиром бронекатера. Наградили медалями несколько моряков, в основном за десант на Купоросный. Из экипажа «Верного» получили медали «За отвагу» Валентин Нетреба, Вася Дергач и Костя Ступников.

Остальных обошли. Человек семь наградили медалями на остальных катерах, но опять-таки не вспомнили погибших. Зайцев после вручения наград высказывал Кращенко:

– Ты, что ли, список составлял? Хотя бы покойных командиров вспомнил, я уже не говорю о моряках.

– Не всех утвердили, – оправдывался капитан-лейтенант.

– Ну и обмывай сам свои ордена с героем Малкиным. А мы с Николаем Морозовым не пойдем. Скажешь, мол, дежурили. Тошно от всего этого.

Кращенко снова чувствовал себя уверенно. Начальство обласкало, орден престижный на груди, насчет очередного звания намекали, плюс пять кораблей на ходу. За что получил отдельную благодарность.

– Заедаешься ты, товарищ лейтенант, – с прежним знакомым всем тоном пытался осадить Степана Зайцева командир дивизиона. – Тебе вроде не за что обижаться.

– За ребят обидно. Ладно, чего там воду в ступе толочь. Идите, гуляйте…

Петушком вскинулся замполит Малкин со сверкающим новеньким орденом на кителе:

– Заелся, товарищ лейтенант. С командирами так не разговаривают. Я…

– Да пошел ты! – сплюнул Степан Зайцев и молча зашагал к себе на катер.

Настроение командиру дивизиона окончательно испортила молоденькая подруга, телефонистка Ася. Отношения после гибели Ивана Батаева у них дали трещину. Кращенко, не от большого ума, забыв про многих заслуженных моряков, представил к медалям «За боевые заслуги» Асю и старшего радиста (за компанию). Мол, никто не обделен.

Ася, добросовестная телефонистка, возможно, медаль заслуживала. Ходила по линии, восстанавливала связь, попадала под бомбежку. Но медаль, которую ей повесили на грудь, вызвала злые насмешки, хотя до этого к девушке относились нормально.

– Заслужила, Аська. Носи с гордостью. За какие там услуги наградили?

– За половые, гы-гы-гы!

– Старайся, глядишь, и орден передком заработаешь.

Тоже не самые умные моряки издевались над ней. Кто с удовольствием злорадствовал, кто-то вымещал на телефонистке злость за собачью жизнь и постоянную опасность. Были и такие, кто сам слюни пускал на молодую красивую девку, а она не им досталась. Ася со слезами прибежала к Кращенко, едва не швырнула медаль в хорошо упитанную физиономию командира дивизиона. Тот с трудом утихомирил девушку, кое-как вытолкал, чтобы высокие гости ничего не заметили.

– Психованная девушка, хотя специалист хороший. Нервы у людей не выдерживают, – оправдывался он.

– Да, не выдерживают. Обстрелы, бомбежки, – соглашаясь, кивали высокие гости. – Но с личным составом постоянно работать надо, не распускать людей.

Ася побежала к Валентину Нетребе, который дружил с покойным командиром «Прибоя» Иваном Батаевым. Выплакалась ему от души:

– Я ведь Ваню любила, а этот кабан не мытьем так катаньем своего добивался. Намекал, мол, на такие задания буду Ивана отправлять, что ты его вообще не увидишь. Разве не сволочь? Я ему в дочки гожусь, у него семья, дети. На меня и так все косо смотрят, а тут эта медаль.

Теперь уже Валентину стоило немалых трудов успокоить Асю. Он за время долгой службы хорошо изучил повадки больших командиров. Они подчиненных девчонок зачастую своей собственностью считали и лезли к ним нагло, не оглядываясь по сторонам.

– Успокойся, все хорошо будет. Если совсем тошно, уходи от него к чертовой матери.

– Он меня в банно-прачечный батальон отправить грозил, – всхлипывала Ася. – Там, мол, будешь с утра до ночи сраные подштанники стирать, пока руки не отвалятся, и спать в землянке на двадцать человек на голых нарах. А я к ребятам привыкла, к кораблям. За что они меня так?

Глупо было выговаривать восемнадцатилетней Асе на слабоволие и бесхарактерность. Она всего лишь девчонка, впервые столкнувшаяся с подлостью. Кабан он и есть кабан! Подминает все под себя.

– Ладно, с дураками я сам поговорю. Заткнутся умники.

– Я бы и к радистам ночевать перешла, но Кращенко не пускает.

– Успокойся, Ася, – только и мог ответить боцман Нетреба.

Капитан-лейтенант Кращенко был ему не по зубам. Его и Зайцев с Морозовым терпеть не могут. Кое с кем из моряков Валентин, подвыпив, поговорил в тот же день. Кто понял, хоть и с запозданием, что дурь гнали, извинились. А кто ничего не понял, примолкли. За новым боцманом не заржавеет – залепит кулачищем, в кусты улетишь.

Политотдельцы сделали вид, что не заметили такую мелочь, как ссору Кращенко с молодой телефонисткой (только пересмеивались). Не обратили внимания и на отсутствие некоторых командиров кораблей и зампотеха. Война. Кто-то должен находиться на посту. Тем более пришел директор рембазы с бухгалтершей, кто-то из соседей, пригласили двух женщин – врачей из санбата.

Гульнули как следует. Длинный стол в натопленной землянке был богато накрыт. Настоящая «Столичная», запотевшая с мороза, «Кагор» для женщин, ломти осетрины, колбаса, консервы, жареная баранина и обилие домашних соленостей на закуску.

До ночи играл патефон, плясали, пели, провозглашали тосты за победу, за товарища Сталина, за новых орденоносцев, славную Волжскую флотилию и героический политотдел.

Команды тоже не обделили. Приготовили хороший обед, налили по сто пятьдесят, а старичкам и побольше. Костя, к водке не привыкший, с аппетитом съел картошку с мясом, напился сладкого чая с печеньем и засел в своей башне, закутавшись в полушубок. Зенитчикам предписывалось быть на своих местах.

Если не считать не совсем справедливого награждения, праздник прошел нормально. Снова вспоминали слова Сталина, водка подняла настроение и уверенность.

Но уже восьмого ноября немцы обрушили огонь шестиствольных минометов на затон и причалы Красной Слободы, там было много убитых и раненых. Вела огонь дальнобойная артиллерия с холмов, завязывались бои в небе.

Еще пятого ноября резко похолодало. Дул пронизывающий северо-восточный ветер откуда-то из степей Казахстана. Появился береговой припай, который пока легко ломался судами, а по реке плыли отдельные льдины. Холода усиливались, а девятого ноября пришла настоящая зима. Морозы ударили под минус восемнадцать. Обстановка на реке резко изменилась.

Глава 9

Война среди льдов

Волга в ее низовьях из-за большой ширины и течения замерзает медленно. Девятого ноября лед сковал затоны, некоторые протоки, но сама река продолжала свое движение к Каспию.

Льдины, большие и маленькие, наползая друг на друга, с треском разламывались. Ледяная каша, шуга, шуршала на течении. Все эти звуки вызывали тревогу у бойцов, сражавшихся на берегу, и у маршевиков, подходивших колоннами к переправам. Не сладко приходилось морякам.

Деревянные суда вмерзали в лед, несмотря на то что команды постоянно разбивали его ломами и баграми, не имея возможности отдохнуть после ночных переправ. Путь во льду прокладывали ледокольный буксир и бронекатера.

К немецким снарядам прибавились неполадки в двигателях. Шуга забивала систему охлаждения. Механизмы, несмотря на сильный мороз, перегревались. Приходилось глушить двигатели, чистить фильтры, продувать горячим воздухом трубы. По неподвижным катерам сразу же открывали усиленный огонь.

На «Шахтере» мина взорвалась на палубе, погибли один из моряков и трое красноармейцев из пополнения, которых везли на правый берег. «Быстрый» получил две пробоины в борту и кое-как добрался до базы, где его спешно ремонтировали. Судов для переброски людей и боеприпасов не хватало, как никогда. Выходили почти засветло, едва начинало темнеть, и возвращались при утреннем свете, уворачиваясь от снарядов и мин.

«Верный» попал в переплет, из которого едва выбрался. Везли с правого берега раненых, когда увидели баржу, которую гнало течением. Несмотря на обстрел и большую загрузку, Николай Морозов свернул к барже и попытался взять ее на буксир.

Капитан, принимая трос, торопливо рассказывал, что баркас, который тащил баржу с четырьмя сотнями красноармейцев на борту, разбило прямым попаданием тяжелого снаряда. Ее понесло течением. Бойцы увидели, что беспомощное судно все больше сносит к правому берегу, к устью Царицы, захваченной немцами.

Снаряды падали все гуще. Осколки прошивали тонкий металлический борт, калечили и убивали людей. Один из снарядов взорвался в трюме. Погибло и были тяжело ранены несколько десятков человек. Некоторых разнесло на части. Красноармейцы бросились в разные стороны от страшного места, где в луже крови лежали человеческие останки без ног, разорванные пополам, отползали раненые.

Поднялась паника. Когда рядом рванул еще один снаряд, кто-то сбросил с себя шинель и перемахнул через борт. У кого не выдержали нервы, стали один за другим бросаться в ледяную воду, надеясь доплыть до ближайшего острова. Почти все, человек двадцать, утонули, не проплыв и сотни метров.

Когда «Верный» взял баржу на буксир, командиры сумели погасить панику. Стали оказывать помощь раненым, которых обезумевшие от страха люди еще пять минут назад затаптывали ногами, ища спасение. Трудно сохранить мужество в такой гибельной ситуации.

Сейчас все напряженно следили за небольшим кораблем с танковыми орудийными башнями, который с трудом, очень медленно тянул тяжелую посудину. Дымовая завеса, которую приказал поставить Морозов, временно прикрывала оба судна от артиллерийского огня.

Но снаряды и мины падали часто. Перебило трос, несколько крупных осколков попало в бронекатер. Механик Зотов докладывал Морозову:

– Температура масла повышается. Заклинит движок.

– Что случилось?

– Фильтры крошевом забило, система охлаждения отказала.

– Еще бы хоть десяток минут, – просил Морозов. – Сделай, что можешь, Григорий Пантелеевич.

– Делаю…

Все это происходило ночью, на мрачной замерзающей глади реки, где потоком плыли льдины, между которыми поднимались и опадали фонтаны взрывов. То и дело взлетающие ракеты и долгоиграющие «люстры» высвечивали темную воду, покрытые снегом большие и малые островки льда.

Через несколько минут Зотов доложил в рубку:

– Все, отключаю. Иначе конец движку. Будем чистить фильтры.

В кубриках и на палубе «Верного» находилось сто семьдесят раненых. Без малого четыре сотни красноармейцев, многие тоже раненые, ждали своей участи в обширных трюмах баржи. Снаряды летели сквозь дымовую завесу и взрывались, поднимая искрящиеся при свете ракет столбы воды и кристаллов льда.

Массивная льдина давила катер, подминая под себя. Ее отталкивали баграми, но следом ползли другие. Снаряд ударил возле борта, расколол одну из льдин, но осколками был убит моряк, который упал в воду, так и не выпустив багор из рук…

Рвануло на барже, а через минуту снаряд попал в основание кормовой орудийной башни «Верного», которой крепко досталось при высадке десанта у Купоросного. Если сержанта Савелия лишь оглушило, то его помощник, разговорчивый морячок из Николаева, погиб от сильного удара. Башню перекосило, орудие вышло из строя.

Савелий с трудом пытался подняться. Ему помогли, но кубрики были забиты ранеными, отвели в рубку. Санитар Максим Скворцов снял с него бушлат, Валентин Нетреба помог стащить гимнастерку и нательную рубашку. Огромный синяк расплывался на боку.

– Бог троицу любит, – с трудом шевелил губами артиллерист. – Ну что, крепко меня приласкало?

Скворцов быстро ощупывал ребра, давил на грудь.

– Вроде ничего не сломано. Ушибло сильно.

– Везучий, – устало прикрыв глаза, прошептал Савелий.

Льдину наконец отпихнули, но снаряд рванул под кормой.

– Винты! – ахнул Валентин Нетреба, всматриваясь в черную воду.

Но проверить, уцелели винты или нет, не было возможности, да и обледеневшие фильтры не давали возможности запустить двигатель. С баржи, в которую угодил еще один снаряд, доносились крики о помощи, ругань:

– Чего копаетесь, мореманы?

– У нас воды с кровью по колено.

– Привезли на убой!

Догорали последние дымовые шашки, скоро неподвижный катер и баржа будут на виду. Хуже того, их сносило к центральной переправе, давно занятой немцами, откуда сразу откроют плотный огонь из всех стволов. Чудес на свете не бывает. Морозов вызывал по рации помощь, но загруженные катера подойдут не скоро, да и смогут ли они помочь «Верному» и барже с красноармейцами?

Мимо прошел баркас. Посмотрели с сочувствием, крикнули, обещая доложить о их бедственном положении на причале.

От гибели оба судна спас буксирный ледокол. Прислали его специально оказать помощь или он сам подошел, не ясно. Главное – подоспел вовремя. Завели тросы. Небольшой, лобастый, как бычок, буксир тянул связку из катера и баржи. Снаряды продолжали падать. Осколок ударил в пулеметную башню с такой силой, что треснула броня. Костя сидел за пулеметами, а у ног ворочался, возбужденно говорил сам с собой Федя Агеев:

– Если живыми выберемся, свечку в церкви поставлю. Что же это делается? Бьют нас, как в тире. Стрельни хоть ты, Костя.

Буксир шел поперек течения, забирая севернее, подальше от участка, занятого немцами. Уже светало, и рассвет был, как назло, ясный и морозный. Морозов окликнул Костю:

– Смотри внимательно, гости в любой момент могут пожаловать.

– Смотрю, Николай Прокофьевич, – отозвался старшина Ступников. – Новые ленты вставили, к отражению атаки готовы.

Действительно, спустя короткое время появились самолеты. Немцы не желали упускать такую заманчивую цель. Два «мессершмитта» возникли со стороны поднимающегося солнца и стремительно понеслись на медленно ползущий караван. Красноармейцы на барже с тревогой и страхом смотрели на приближающиеся самолеты. Неужели после всего пережитого им предстоит погибнуть на последнем отрезке пути?

Это были истребители Ме-109Е, несущие, кроме пушек и пулеметов, по двести пятьдесят килограммов бомб. Пилоты шли со снижением и намеревались сбросить свой груз с высоты не более трехсот метров. Навстречу им разворачивалось зенитное орудие ледокольного буксира, пушки и пулеметы «Верного».

Все произошло за считаные секунды. Расчет «трехдюймовки» успел сделать два торопливых выстрела. Пятидесятикилограммовые бомбы подняли фонтаны воды рядом с буксиром, одна ударила рядом с орудием, раскидав расчет и сковырнув набок массивный ствол. Капитанскую рубку перекосило, стекла вбило внутрь, ранив острыми кусками капитана и рулевого. «Верный», который шел следом, вел огонь из носового орудия и зенитной установки.

Костя отчетливо видел светло-голубое брюхо самолета, капот, окрашенный в оранжевый цвет, закругленные, в отличие от прежних моделей, крылья, блестящий диск пропеллера. Он не попал в головной самолет, резко ушедший из-под его трассы. Очень быстро надвигался второй Ме-109. С подвески под брюхом сорвались те же пятидесятикилограммовки и понеслись вниз.

– Накроет! Точно накроет, – бормотал Ступников, одновременно продолжая давить на спуск. На брюхе немецкого истребителя искрили, вспыхивали огоньками попадающие в него пули, но самолет промчался, не снижая скорости, казалось, оставшись невредимым.

Бомба рванула между бронекатером и буксиром, перебив трос. Крупные осколки лязгнули по броне, Костя хорошо слышал звук разрываемого металла. Удар подбросил катер. Ступникова скинуло с сиденья, ударило всем телом о железяки. Одновременно «Верный» окунулся в опадающий фонтан воды, окативший катер до самой кормы. Вода, смешанная с кусочками льда, хлынула в амбразуру, заставив Костю невольно закрыть глаза.

Ноги давили на педаль поворота башни, но оба истребителя были уже далеко, а в глазах стояла розовая пелена и нестерпимая боль.

Последняя бомба взорвалась совсем рядом с баржей, едва не утопив ее. В левом борту зияла огромная пробоина. Металл на уровне метра от воды разорвало, вогнуло внутрь. Морозов видел, как поврежденная баржа все еще раскачивалась, черпая левым бортом воду. Там уже копошились матросы, накладывая пластырь.

Хуже всего было то, что горел буксир. Огонь тушили. Сквозь пелену в глазах Костя видел исковерканную пушку, тела возле нее. Там ведь был Яшка Лученок, старый приятель. Неужели убили?

– Костя, «мессер» возвращается! – кричал Федя Агеев. – Что у тебя с глазами? Давай я сяду за пулеметы.

– Я вижу, – отозвался Ступников. – Не мешай, слышишь!

Возвращался лишь один истребитель. Значит, второй поврежден или сбит. Костя подумал об этом равнодушно, хотя именно он накрыл Ме-109 точной очередью. В лентах оставалось по десятку патронов. Грохот спаренных ДШК (почему они так громко бьют?) смешался с треском авиапушек и пулеметов Ме-109.

Старшина Ступников сквозь пелену в глазах выпустил последние двадцать пуль, несколько очередей дал «максим» на тумбе ледокольного буксира.

Пилот «мессера» боеприпасов не жалел – он имел тысячу патронов и две сотни снарядов на каждый ствол. Он не надеялся утопить поврежденные русские суда, как понял Морозов, а мстил за поврежденного собрата, с трудом пересекавшего Волгу после попаданий крупнокалиберных трасс. Град снарядов и пуль обрушился по очереди на горевший буксир, бронекатер и прошил баржу.

Поврежденное кормовое орудие «Верного» молчало, Ступников лихорадочно менял ленты, а с баржи, прислонившись к борту, всаживал в удалявшийся «мессер» длинные очереди из пулемета Дегтярева молодой лейтенант, первый раз видевший врага так близко.

Вражеские самолеты улетели, снова забросили трос, и упрямый буксир тянул бронекатер и баржу в затон. Пожар на буксире потушили, моряки перевязывали раненых и складывали в ряд погибших. Погиб санитар Максим Скворцов. Он лежал вместе с убитым артиллеристом Никитой, или «морячком», как его называли.

Рыжие усы санитара слиплись от крови, вытекшей из раны под глазом – пуля пробила голову навылет. Конопатое лицо стало белым. Санитара воспринимали почему-то как бывалого мужика в возрасте. Может, из-за его опыта и уверенности, с которыми он помогал раненым, а может, из-за большой семьи – он имел троих детей. Но смерть изменила лицо: лежал совсем молодой парень. Кажется, ему было всего двадцать четыре года.

– Костя, слезай вниз, – позвал его Валентин Нетреба. – Что с тобой там случилось?

– Ничего. Ударило крепко и в глаза льдом хлестнуло.

– Слезай, слезай. Пусть Федька за пулеметами посидит.

Морозов, не отрываясь от штурвала (поврежденный буксир шел рывками), проговорил:

– «Мессера» ты подковал хорошо. Ушел, правда, сволочь. Может, наши под обрывом добьют.

Валентин осмотрел глаза. Сказал, что ничего страшного, пройдет. На берегу фельдшер Репников еще посмотрит. Костя встал, его шатнуло, закружилась голова.

– Сиди, чего вскочил!

– Там на буксире Яшка Лученок, дружок мой. Живой, нет?

– Причалим, тогда посмотришь.

Еще одна смерть. Костя увидел старого дружка, когда его выносили на берег. Голова была обмотана старой тельняшкой, пропитанной уже засохшей кровью. Левая рука была перебита, из порванного рукава торчал острый обломок кости. Ступников потянулся было к тельняшке, но руку перехватил кто-то из моряков:

– Не надо. Смотреть там нечего, лица не осталось.

Костя неожиданно всхлипнул. Он жалел веселого дружка Яшу, привык к санитару Скворцову, с которым тоже часто сидели вместе, курили, болтали о жизни. Но смерть обоих приятелей не потрясла его. И слезы текли непонятно почему. Подкатывала жалость к себе, ведь он сам снова прошел рядом со смертью, и везение не будет длиться вечно. Девятнадцатилетнему старшине Ступникову очень не хотелось умирать.

Весь день он пролежал в землянке – санчасти. Фельдшер Репников промыл глаза теплой водой с содой, долго заглядывал в зрачки. Велел свести и развести руки, присесть, достать кончиками пальцев нос. Костя знал, так проверяют, получил ли он сотрясение мозга.

– Ладно, полежи, скоро обед принесут. Повезло тебе, тряхнуло лишь сильно. И успокойся ради бога, нервишки не держат. Так?

– Так, – безразлично согласился Ступников.

Его и троих других моряков, находившихся в санчасти, покормили супом, налили по сто граммов разбавленного спирта. Костя проспал до вечера. Когда открыл глаза, увидел Настю, раскладывающую по котелкам гречневую кашу.

– Не хочу, – покачал головой Ступников.

– Ну не ешь, у меня поужинаешь. Я у Морозова разрешение получила. Тут холодно ночью, а у нас в землянке тепло.

– Я здесь останусь.

– Иди, раз зовут, – пихнул его локтем сосед. – Теснимся тут вдвоем на нарах, я хоть спокойно посплю.

И Костя пошел вслед за Настей. На полдороге женщина вдруг остановилась, оглядела его, будто видела первый раз.

– Чего ты притухший такой? Не хочешь, не иди. Я тебя силком не тащу.

– Хочу.

– Что именно?

– С тобой быть.

– Эх, мальчонка ты, мальчонка. Я хоть нравлюсь тебе?

– Нравишься. Очень.

– Тогда шевелись, а то я замерзла.

В землянке, кроме Насти, жили еще две женщины. Одна куда-то ушла, вторая села с ними за стол. Выпили по три стопки разбавленного спирта. Костя, отходя от тяжелого дня, ел соленые грибы, сало, потом горячую жареную картошку.

– Оживел жених, – засмеялась женщина. – Я тоже пойду, переночую у своих.

– Далеко идти, оставайся, не помешаешь.

– Конечно, не помешаю. Лампу погасим, ничего не видно. Но лучше уж вдвоем побудьте.

– Ну, как хочешь.

Здесь были такие же нары, только застеленные ватным одеялом, а под ним чистая простыня. Костя растерянно смотрел на женщину. Он не думал и не вспоминал в эти минуты про Надю. Ему просто хотелось уйти, вернуться на корабль и лечь в тесной землянке рядом со своими крепко спавшими друзьями. Так было бы проще.

Настя почувствовала нерешительность парня и обняла его. Несколько минут они жадно целовались, рука Кости скользнула к бедрам, а тело женщины прижалось еще теснее. Почти силой оторвав его от себя, Настя шепнула:

– Раздевайся, я сейчас.

– Может, лампу погасить? – хрипло предложил он.

– Зачем? Ты в своих пуговицах запутаешься.

Костя торопливо разделся, нырнул под одеяло. Настя подбрасывала дрова в печку, шуршала в темноте одеждой, а когда легла рядом, он почувствовал, что женщина полностью обнажена. Он целовал ее в щеки, губы, шею, бормотал какие-то слова.

– Иди ко мне… вот так, – проговорила Настя.

Они не спали почти всю ночь. Костя, утомившись, порой закрывал глаза, по-прежнему тесно прижимаясь к Насте, затем снова приходило возбуждение, и все повторялось сначала. Они о чем-то говорили, женщина была ласкова и повторяла какие-то приятные слова. Говорила на ухо, что Костя давно ей нравится, но она не хотела отрывать его от Нади.

– Не надо про нее, – попросил он. – Мне очень хорошо с тобой.

– Я хоть нравлюсь тебе?

– Ты – красивая. Как можешь не нравиться? Просто я никогда бы не решился подойти первым. За тобой все командиры бегают, Валентин Нетреба…

– Никого нет, понял? Все в прошлом. Сейчас я с тобой.

– Надолго? – вырвалось у Кости.

– Пока не надоем.

– Такого не может быть, – запротестовал он, гладя ее спину, бедра.

Настя закурила папиросу, Костя вдыхал табачный дымок, и какое-то новое чувство поднималось в нем. У него появилась женщина. Красивая, ласковая. Разве он сможет бросить ее, когда все только начинается?

На следующую ночь Морозов его снова отпустил к Насте. Катер был на ремонте, а Костя числился за санчастью, мог отдыхать. Прошла резь в глазах, не так болело тело, получившее удар о броню. Он чувствовал необыкновенную легкость, и было неудобно перед Валентином.

Но тот ничем не показывал, что ревнует или недоволен их отношениями. Догадавшись, что Ступников переживает, хлопнул его по плечу:

– Чего ты маешься? С Настей все нормально?

Вместо ответа Костя закивал. Валентин засмеялся:

– Про меня не думай. Что было, то прошло. Сам знаешь, жена, две дочери. Мне о них думать надо и чтобы живым вернуться. А тебе достался кусочек радости, вот и не выпускай его.

– Знаешь, перед Надей как-то стыдно, – признался Костя. – Встречались, слова всякие говорили, целовались.

– Знаешь, Костя, – жестко произнес Валентин, – а вот это брось! Тебе скоро двадцать, мужик взрослый, воюешь два месяца, все время под огнем. Фашиста сбил. Вот и будь мужиком до конца. Если тянется к тебе женщина и ты с ней хочешь быть, забудь все сопли. Гуляли, целовались… Далеко твоя Надя, война идет, ни к чему прошлое ворошить.

– При чем тут сопли! – покраснел и одновременно разозлился Ступников. – Я что, в бою струсил или от пуль бегаю?

– Ого, зубки показываешь! Оклемался! – уже вовсю смеялся Валентин. – Значит, точно мужиком становишься. Парень ты смелый и медаль за свою отвагу получил. Ладно, хватит. Пойдем в каптерку.

– Зачем?

– За надом. Что, опять тебя Настюха из своих запасов кормить будет? Тебе паек положен, вот и получай его.

В тесной металлической каморке громоздились ящики, мешки, пакеты и стоял в углу столик с двумя раскладными брезентовыми стульями. Усадив на один из них Костю, Валентин выложил две банки консервов, отрезал ломоть сала, густо посыпанный перцем, прибавил к ним пачку печенья и отсыпал в кулек крупного желтого сахара.

– Кажется, все. Пару суток мы еще точно простоим на ремонте, вот харчи тебе, чтобы быстрее выздоровел.

Затем налил во флягу спирта, разбавил, поболтал и, достав две кружки, налил понемногу:

– Давай, бери. За победу!

Выпили. Костя поморщился, замотал головой:

– Крепкий…

– Ну, еще водой разбавь. Примите с Настей за вашу любовь.

– Я и сам не знаю, любовь это или что-то другое. Слишком уж все быстро произошло.

– Такая она жизнь. И Насте ты по душе пришелся, а пройдет время, будет кто-то еще.

– Нет, – запротестовал Ступников. – Она такая… я ее никогда не оставлю. Может, поженимся.

Костя не понимал, насколько наивно звучат его слова, но Валентин лишь улыбался в ответ.

– Нам бы дожить до свадьбы-женитьбы, – пропел он, подмигивая другу. – До победы бы дожить, а там все само решится.

Проводил на берег. Вася Дергач, в замасленной спецовке, высунулся из люка, помахал рукой:

– Отдыхай, пока можно. Мы тут сами все закончим.

И Федька Агеев, незаменимый помощник, проводил немного, похвалился, что разобрал, почистил и снова собрал оба пулемета.

– Как часы работают. Пока, Костя.

Он шел к знакомой землянке, где его ждали, и на душе было легко, как никогда. Его уважают командир и ребята, где еще встретишь таких? И Настя ждет, приготовив что-нибудь вкусное. А потом опять будет ночь, и повторится вчерашнее. За деревьями, в стороне замерзающей реки, отдавались глухие звуки орудийных выстрелов.

Черт с ними! Два дня у него есть. Законные, по ранению. Старшина Ступников прибавил шаг – его ждала Настя.

По реке шел ледоход, однако бывалые моряки утверждали, что Волга замерзнет не скоро. Но шуга и льдины, которые сбивались в заторы, осложняли переправы. Широкие носы барж и паромов, которых тащили на тросах буксиры, с трудом дробили лед. Деревянные суда сдавливало с такой силой, что трещали и лопались толстые дубовые доски. Сделанные на совесть умелыми мастерами, они могли служить долго, но не были рассчитаны на плавание среди льдин.

Деревянные баркасы, сейнеры, плашкоуты, похожие на корыта, составляющие значительную часть переправочных средств, пересекали Волгу, каждый раз рискуя вдвойне. К постоянной опасности обстрелов прибавился риск быть раздавленным в заторе или получить пробоину от удара массивной льдины. Корабли, лавируя, уворачивались от снарядов и одновременно, делая крутые повороты, уходили от огромных глыб льда с торчащими острыми краями.

Получая приказы и груз, капитаны, отчаянно матерясь, надвигали поглубже фуражки с «крабами» (плевать на мороз!) и пускались в рискованный путь. Бойцы из маршевых рот, вцепившись в борта и скобы, завороженно смотрели на парившую в холодном воздухе широкую Волгу.

Она плескалась совсем рядом, а деревянные борта порой возвышались на полметра от поверхности. От резкого поворота или близкого взрыва суда с открытыми трюмами черпали сразу массу воды. Красноармейцы, многие из которых вообще не видели больших рек и не умели плавать, бестолково шарахаясь, усиливали качку.

– Цыть! – приводил их в чувство боцман. – Что, обоссались? В Сталинграде еще не то будет. Берите черпаки и выливайте воду. Живее, если жить хотите.

– Черпаков всего два, – поднимал голову паренек в длинной неуклюжей шинели.

– Ведро вон пожарное висит. Каски для чего надели? Черпайте касками.

Подгонять никого не приходилось. Работали молча и сосредоточенно, пригибаясь, когда над головой шуршал очередной снаряд.

– Это не наш, – бодро объявлял боцман. – И этот тоже. Свой снаряд не услышите. Прилетит без объявления.

Бойцы храбрились. Лезли было за кисетами, но вспоминали, что курить и зажигать спички строжайше запрещено – ночью любой огонь виден издалека. Обгоняя тарахтящий, тихоходный баркас, резво пролетела разогнавшаяся на веслах остроносая, как щука, рыбацкая лодка. Там кучей громоздились ящики и мешки.

– Веселее, ребята! – окликали с лодки мокрых, съежившихся бойцов. – Тут не глубоко, всего метров пять.

Один из баркасов сдавило посреди реки льдом и расплющило словно тисками. Почти вся команда, взвод пехотинцев и груз сразу пошли ко дну. Уцелевшие семь-восемь матросов и красноармейцев пытались по льдинам добраться до ближайшей песчаной косы.

Темные силуэты были хорошо видны при вспышках ракет на фоне светлого льда. Пулеметные трассы тянулись к ним, доставая одного за другим. Кто-то срывался в воду, не сумев перепрыгнуть на соседнюю льдину, и выбраться уже не мог. Через десяток минут все было кончено. Льдины медленно несли тела погибших, а пулеметы продолжали свою работу, снова перехлестывая очередями тела – вдруг кто-то из русских еще живой.

11 ноября 1942 года немцы предприняли одно из последних наступлений в Сталинграде. Ударные части сразу шести дивизий и четырех свежих саперных батальонов, переброшенных транспортной авиацией, атаковали позиции 62-й армии. В этот же день немецкие самолеты непрерывно бомбили узлы сопротивления.

Их перехватывали советские истребители, завязывались бои. Самым большим успехом 8-й воздушной армии, как с иронией отмечал один из зарубежных историков, стало разрушение заводских труб в северном промышленном секторе города. Немецкая авиация уже была не способна действовать достаточно эффективно и несла большие потери от советских истребителей.

В этот день некоторые участки берега переходили по несколько раз из рук в руки. На один из наших батальонов, кроме пехоты, двинулись танки. Три машины остались гореть на берегу, рядом лежали десятки тел убитых немецких солдат. От батальона осталось всего пятнадцать красноармейцев, но свои позиции в семидесяти метрах от Волги они отстояли.

И такие ожесточенные бои шли во многих местах. Еще одно усилие, и русские будут сброшены в воду. Но этого не происходило. Генерал фон Рихтгофен, прочитав сводку о потерях своей авиации, отбросил папку в сторону и ядовито заметил: «Когда Волга замерзнет, русским придет конец».

Все же каких-то успехов немцы в тот день добились. В районе крупного завода «Баррикады» они сумели отрезать от основных сил 138-ю дивизию полковника Людникова. Причем отрезана она была с двух сторон, и участок, который обороняла дивизия, вошел в историю под названием «Остров Людникова».

Спустя несколько дней вышли из строя сразу два бронекатера первого дивизиона – заклинило изношенные, много раз ремонтированные двигатели. Теперь при сильных морозах и отсутствии условий для сложных ремонтных работ не приходилось ждать их скорого возвращения в строй.

«Прибой» двигался с правого берега, загрузив восемьдесят человек раненых. В связи с тяжелой ледовой обстановкой загрузку на бронекатера уменьшили. Человек не ведает своего будущего. Может, и эти восемьдесят раненых отказались бы покинуть правый берег, зная, какая судьба их ждет.

Бронекатер под командованием бывшего боцмана «Верного», а теперь мичмана Егора Ковальчука прошел половину пути, благополучно уходя от попаданий снарядов.

– Ну, кажется, самое страшное позади, – сказал один из моряков, успокаивая раненого с перевязанными руками, который боялся спускаться в трюм и, несмотря на мороз, оставался наверху.

Мимо проплывали большие и мелкие льдины. Мичман Ковальчук, обходя одну из них, вдруг почувствовал, как катер словно рванули за корму и потянули назад. Взвыл на высоких оборотах двигатель, нос бронекатера задрало вверх, за кормой что-то лопнуло. Опытный мичман и старший механик среагировали мгновенно.

– Стоп, машина! – скомандовал в переговорное устройство Егор Ковальчук.

Двигатель был остановлен. Через минуту его запустили снова. Но ход «Прибоя» был потерян. Двигатель исправно молотил, а катер несло течением. Механик, выскочив наружу, свесился через борт. Он уже понял, что на винт что-то намоталось, возможно, трос или канат, который они зацепили на мелководье. Затонувших судов с торчавшими обрывками тросов на дне хватало.

Рядом с ним уже стоял Егор Ковальчук. Помощник механика, крепкий, молодой парень, быстро разделся и опустился по скобам на корме вниз. Было жутко смотреть, как он погружается в дымящуюся ледяную воду. С десяток секунд, находясь по грудь в воде, он нащупывал что-то ногами. Затем крикнул:

– Трос намотало. Целый клубок.

И, окутанный густыми клубами пара, торопливо полез наверх. Пока на него набрасывали полушубок, снаряд взорвался рядом, второй ударил в катер.

– Рация! Срочно передайте на берег сигнал о помощи.

Но немецкие артиллеристы словно знали, куда целиться. От сильного толчка выгнуло перегородку радиорубки, рация вышла из строя. Беспомощное судно несло вместе с льдинами по течению. Зажгли дымовые шашки, но, прежде чем они дали завесу, еще один снаряд ударил в носовую часть.

Вспыхнул огонь, который быстро потушили, но впереди ждала новая беда. «Прибой» с маху посадило течением на мель. Это была оконечность узкой песчаной косы. Ковальчук лихорадочно искал выход из положения. Если разгрузить катер, то можно попробовать сняться с мели, но что это даст? Судно понесет в сторону центральной переправы, прямо под прицельный огонь с берега. Там его пустят ко дну в считаные минуты.

Огонь велся издалека, помогала дымовая завеса, а также нагромождение льдин на песке, которые частично защищали катер. Но снаряды падали в опасной близости. Надо рубить трос, это единственный выход.

Внизу, в кубрике и трюме, беспокойно переговаривались раненые. Кто-то лез вверх и молотил кулаком в люк, требуя открыть. Началась паника. Ковальчук, распахнув люк, толкнул ладонью высунувшегося красноармейца с перевязанной шеей.

– Всем заткнуться и сидеть тихо. Мы намотали на вал кусок троса. Пока опасности нет, рубим его топором и зубилами. Кто начнет орать и ломиться наверх, будет расстрелян как паникер. Я уже отдал приказ. Все, амба! Полная тишина.

Из-за спины Ковальчука шагнул матрос с карабином наперевес. Щелкнул взведенный затвор, люк захлопнулся. Помощник механика и двое моряков покрепче ныряли по очереди и рубили топором трос. Выдерживали не более пяти минут. Людям наливали по стопке спирта, отогревали под одеялами в кубрике, и они снова погружались в воду, смешанную со льдом.

Трос не поддавался. У одного из моряков свело судорогой руки, он вынырнул без топора. Нашли другой, успев его заточить. Но ничего не получалось. Массивное зубило тоже не помогло, сопротивление воды мешало наносить удары. Все это продолжалось не меньше часа. Приходилось отталкивать баграми глыбы льда, которые прижимали катер к песку. Пытались сигналить изредка проходившим вдали судам, но мешала дымовая завеса.

– Сколько осталось шашек? – спросил у боцмана Ковальчук.

– На час-полтора.

– Экономьте.

Снаряды падали не слишком часто, немцы уже поняли, что русский бронекатер угодил в ловушку. Надо лишь дождаться, когда рассветет и кончится запас дымовых шашек.

Хотя снаряды (реже мины) падали с разбросом, фугас рванул неподалеку от кормы. Помощника механика взрывной волной ударило о корму. Когда его вытащили наверх, увидели, что ребра сломаны от удара о скобу. Раненого торопливо унесли в кубрик, где им занялся санитар. Ковальчук разделся и тоже нырнул в ледяную воду. Тело ошпарило, как кипятком. Он нащупал комок троса размером с футбольный мяч, болтались оборванные концы.

Надо пробовать еще. Кажется, один или два витка удалось перебить. Но это ничего не значило. Таких витков, намертво сплетенных оборотами вала, было несколько десятков. Ковальчук короткими ударами рубил топором клубок, но крепких ударов, несмотря на сильные руки мичмана, не получалось. Вынырнув, проговорил, тяжело переводя дыхание:

– Топор использовать, как зубило. Бить и бить малой кувалдой.

Вскоре к катеру причалил моторный баркас. Попробовали сдернуть «Прибой» с мели, но слабенький двигатель не тянул бронированный, довольно тяжелый корабль с его орудийными башнями, массивной рубкой. Немцы усилили огонь, осколки продырявили в нескольких местах борт. Капитан баркаса, вытирая брызги воды с лица, развел руками:

– Мою деревяшку расшибут первым же попаданием. Грузи быстро раненых. У меня тоже на борту пятьдесят человек, но десятка два я возьму.

В трюмах поднялся шум. Кричали самые тяжелые, раненные в голову, живот. Но выбирать не оставалось времени. Не обращая внимания на крики и слезные просьбы, перегрузили в баркас двадцать человек, которые находились ближе к люку, в том числе помощника механика с забинтованной грудью.

– Если доберусь до берега, – кричал капитан, отводя баркас, – сообщу! Может, ваши выручат или буксир помощней пришлют.

Снаряд ахнул вдогонку баркасу, тот зарылся в воду и, погружаясь на волнах до палубы, затарахтел к левому берегу. Для небольшого судна были опасны не только снаряды, но и волны, которые могли захлестнуть и пустить его ко дну.

А Ковальчук глядел на пасмурное небо, которое над лесом стало заметно светлее. Вряд ли успеют прийти на помощь. «Верный» еще на ремонте, «Шахтер» послали с каким-то заданием в верховья. На ходу всего два бронекатера. Где они – неизвестно. Возможно, тоже угодили под снаряды и ушли в затон.

– Если будем трос и дальше долбить, надо людей поменять, – сказал боцман. – Ребята, которые рубили, без сил лежат.

– Ищи добровольцев. До рассвета поработаем.

Добровольцев нашли. Щуплого Толю Кочетова, который был на «Прибое» сигнальщиком, отодвинули назад.

– Отдыхай, музыкант. Там покрепче люди нужны.

– Какой тут отдых, – вздохнул Кочетов. – Впору «Варяга» петь. Вон, светает уже.

На рассвете к «Прибою» приблизилась обычная весельная лодка. Она была также загружена ранеными, но взяли еще двух человек. Рослый парень, в телогрейке и валенках, пообещал сообщить о бедственном положении катера и, не теряя ни минуты, принялся ровно и мощно грести широкими веслами, обходя льдины.

Догорала последняя дымовая шашка. Вокруг падали снаряды. Ковальчук приказал набросать неподалеку от катера груду тряпья, облить ее соляркой и поджечь. Слабая имитация, что корабль горит. Одновременно срочно перетаскивали на дальний конец косы раненых. Там громоздилось несколько льдин, за которыми можно было прятаться.

Вдруг показался бронекатер, идущий к ним на полном ходу. Это был «Шахтер» под командованием Степана Зайцева. На полном ходу, огибая льдины, он шел на выручку. Кто-то закричал «ура», бросали вверх шапки, раненые обнимались, но Егор Ковальчук напряженно двигал скулами, предчувствуя, что произойдет дальше.

Один из матросов радостно кричал:

– Помощь идет! Сейчас всех заберут.

– Заткнись, – повернулся к нему мичман. – Лучше брось еще кусок брезента в костер.

Внимание вражеских артиллеристов переключилось на «Шахтера». Если опытному лейтенанту удавалось обходить мощные разрывы тяжелых гаубичных снарядов, то легкие полевые и противотанковые пушки, установленные неподалеку от берега, окружили катер фонтанами близких взрывов. Некоторые снаряды срабатывали, попадая в льдины, осколки догоняли стремительно идущий бронекатер. И Зайцев и Ковальчук уже прикинули, что эвакуация команды и раненых займет не меньше двадцати минут, в лучшем случае четверть часа.

При такой плотности огня немецкие артиллеристы успеют разбить и поджечь оба корабля. Он едва не застонал, видя, как снаряд ударил «Шахтер» в борт, еще один рванул за кормой. Зайцев тоже отлично понимал ситуацию. Он вышел спасать «Прибой» на свой страх и риск. Комдив Кращенко, появившийся на пристани, мялся, не зная, что делать.

– Светло уже, тебя утопят, – наконец выдавил он в ответ на просьбу Степана Зайцева.

Капитан-лейтенант смирился с гибелью «Прибоя» и всех, кто там находился. Что-то он предпринял: сумел договориться о поддержке попавшего в беду корабля с артиллеристами. Несколько гаубиц вели огонь по немецким батареям. Ну, разобьют они два-три орудия, а что дальше? Слишком много артиллерии натыкано на склонах холмов.

– Рискну, – коротко ответил Зайцев.

И вот рискнул. Уже приближаясь к песчаной косе, понял, что с ходу эвакуировать людей или попробовать снять катер с мели не удастся. Круто развернулся и, приказав зажечь дымовые шашки, стал обходить косу по кругу. Требовалось создать густую завесу, которая хоть на четверть часа скроет оба катера. Впрочем, немцы пристрелялись, будут бить сквозь дым. Он попробует причалить немного в стороне. Лишь бы завершить круг.

Не получилось. Еще один снаряд ударил в борт «Шахтера». Снизу доложили, что началась сильная течь, срочно откачивают воду. Били несколько минометов, перегораживая путь. Зайцев умело уворачивался от взрывов, но две мины ударили вплотную.

Чуткие взрыватели 80-миллиметровых мин срабатывали, едва касаясь воды. Большинство осколков не пробивали броню, но мина, рванувшая рядом, смяла борт. Следующий взрыв контузил двоих моряков, усилилась течь. Осколки разорвали брезентовый рукав насоса, ранили в грудь и живот боцмана.

Работали еще два рукава, откачивая воду. Моряки заделывали на ходу пробоины и накладывали пластыри на трещины. Скорость катера упала. Гаубичный снаряд встряхнул судно, разбросав моряков в трюме, вода хлынула с новой силой.

Теперь впору было думать о собственном спасении, но лейтенант Зайцев упрямо завершал круг, окутав косу и «Прибой» стеной дыма. Снаряд прямым попаданием снес с палубы моряка, бегущего с запасным шлангом. Брызги крови и осколки хлестнули по стене рубки.

– Вода в машинном отделении, – доложил механик. – Двигатели пока работают.

– Хорошо.

Больше лейтенант Зайцев не успел произнести ни одного слова. Снаряд взорвался у основания рубки. Согнуло стенку, разорвало броню в месте крепления с палубой. Осколки веером прошлись по нижней части рубки, перебили ноги рулевому. Удар с такой силой встряхнул рубку, что Зайцева ударило всем телом о металл.

Лейтенант лежал без сознания, откинув голову. Из пробитой осколком ноги вытекала кровь. Рулевой, из опытных моряков, сумел встать на колени, глянул на лохмотья ботинок и почти оторванные напрочь ступни.

– Эй, паря, – забыв, как зовут пулеметчика, с трудом прошептал он. – Бери штурвал… крути к берегу… к пристани.

– А «Прибой»? Пропадут ведь люди.

– Амба, – теряя сознание, пробормотал рулевой и свалился лицом вниз.

В рубку вбежал боцман, перехватил штурвал, громко скомандовал:

– Быстро санитара!

Очередной взрыв на корме встряхнул бронекатер, разметал дымовые шашки, сбросил за борт оглушенного моряка, который мгновенно исчез в крошеве льда. Санитар и помощник перетягивали жгутом перебитые ступни рулевого, осматривали Степана Зайцева, который пришел в себя и пытался подняться.

– Подождите, товарищ лейтенант. Ногу перевязать надо, осколком задело.

Сил, чтобы встать, у командира «Шахтера» не хватило, и он снова опустился на пол. Катер уже приближался к берегу, все сильнее погружаясь в воду. Но он уже был в безопасности, а трагедия «Прибоя» лишь разворачивалась.

Снаряды падали то ближе, то дальше. Егор Ковальчук приказал покинуть катер большинству команды, оставив артиллеристов обеих башен и пулеметчика. Вместе с командиром оставался Толя Кочетов.

– Беги, чего тебе здесь надо?

– Я с вами. Буду помогать.

В трюме остались двое тяжело раненных, с размозженными ногами. Они тоже отказались покинуть судно.

– Зря, ребята, – проговорил Ковальчук. – Видать по всему, последний парад наступает.

– Куда нам, – проговорил один из раненых. – Вместо ног каша из костей. Так и так помирать.

Снаряд взорвался на песке в метре от катера, проломив борт. Еще один, пробив броню рубки, рванул внутри, изрешетив осколками пулеметчика, который успел дать несколько очередей. Оба башенных орудия вели огонь по вспышкам на берегу. Носовой башней управлял Егор Ковальчук.

– Правильно, командир, – соглашался заряжающий и забрасывал в дымящийся казенник новый снаряд.

Катер уже получил несколько попаданий, что-то горело, перекосило зенитную установку, откуда свалился в опустевшую рубку погибший пулеметчик.

С обеих сторон наблюдали за последним боем гибнувшего корабля. Несмотря на плотный вражеский огонь, бегло стреляли оба башенных орудия. На правом берегу опрокинуло взрывом полевую пушку, пытавшуюся добить русский бронекатер. Несколько снарядов рванули в немецких траншеях.

Кормовое орудие встряхнуло близким попаданием. С помощью Толи Кочетова вытащили контуженного артиллериста и двоих еще живых раненых, которые не хотели покидать катер.

– Лежите здесь, на песке. В трюмах уже пожар.

– Воздуху свежего глотнем напоследок, – сказал пехотный сержант с раздробленными ногами. – Вроде и боль немного прошла.

Его товарищ ничего не отвечал. Кажется, он был без сознания. Дым проник в носовую башню. Егор Ковальчук отослал артиллериста, вогнал в ствол снаряд и выстрелил в последний раз.

– Уходим. Сейчас боезапас рванет.

При этом он не забыл бачок со спиртом и хлеб в мешке.

– Я умирать не собираюсь. Авось до вечера продержимся.

С низкого сумрачного неба сыпались крупные хлопья снега. Ковальчук налил спирта сержанту.

– Спасибо, – отозвался тот.

– Давай мы тебя ближе ко льду перетащим. Какая-никакая, а защита.

– Поздно. У меня не только ноги, но и живот почернел. Дал бы мне, что ли, свой наган.

– Нет, – покачал головой командир «Прибоя». – Будем держаться до вечера, а там живых обязательно вывезут.

Вместе с артиллеристами и Толей Кочетовым, лучшим музыкантом дивизиона, они бежали сквозь снежную круговерть к льдинам. Хозяйственный Ковальчук успел распорядиться, чтобы сюда принесли несколько кусков брезента, запасные шинели и телогрейки. Все это мало спасало от мороза, но отчасти прикрывало от снега.

Снаряды и мины продолжали падать, хоть и не так часто. Взорвался «Прибой». Вспышка слизнула флаг на гафеле, который развевало ветром до последней минуты. Все на минуту сняли шапки, прощаясь с кораблем.

– Устраивайтесь поудобнее, – распоряжался Ковальчук. – Нам целый день еще ждать.

Глянул на умерших от холода и потери крови нескольких раненых.

– Забирайте их шинели. Мертвым не холодно.

Люди лежали на узкой полоске обледеневшего песка. Самообладанию Егора Ковальчука можно было позавидовать. Он теребил засыпающих людей, совал мерзлые ломти хлеба. Ему помогали уцелевшие моряки из экипажа «Прибоя». Несмотря на мороз, некоторые сняли шапки и надели бескозырки.

Их осталось всего восемь, в том числе раненых и контуженных. Моряки сбились вокруг командира, держа в руках карабины. Вряд ли оружие могло им помочь в этой ситуации. Но ощущение, что они не просто группа людей, а вооруженная, готовая принять последний бой команда, поднимало дух.

Ковальчук понимал, что безделье и томительное ожидание ослабляют людей. Спать нельзя из-за мороза – час-другой, и не проснешься вообще. Он приказал троим морякам долбить в основании льдин окопы, а точнее, ямки. Сам вместе с Толей Кочетовым и корабельным коком по очереди проверял состояние раненых красноармейцев.

Почти все были тяжелые, часть без сознания или погруженные от слабости в дремоту. Поменяли повязки, кое-кому поправили шины на перебитых руках и ногах. Люди жаловались на боль и просили спирта. Мичман уже жалел, что прихватил с собой бачок.

– Спирт только для промывки ран. Выпьете – заснете. И уже не проснетесь.

Исключение сделал для умирающего от осколочных ранений боцмана и молоденького лейтенанта с простреленной головой. Лейтенант слабо улыбался, смотрел на мичмана ясными глазами, но в этой ясности уже исчезало понимание происходящего.

– Мы здесь поспим немного, затем всех увезут в госпиталь, – сам с собой разговаривал лейтенант.

Он даже зевнул, совсем по-детски, и пожаловался, что немного болит голова. Шапка на голове была разрезана по шву, чтобы не давила на повязку. Пуля немецкого снайпера пробила насквозь оба виска, но молодое сердце продолжало толкать кровь по жилам, хотя мозг умирал. Боцман, который пережил своего прежнего командира Ивана Батаева, тоже надеялся на лучшее, стараясь не думать о пробитом в двух местах легком и осколках в животе. Он терпел боль, но мысли о матери, жене и троих детях мучили его куда сильнее.

– Две дочери и сын. Ждут…

– А у меня два сына и дочь, – отвечал Ковальчук.

– Нельзя нам помирать. Ты налей мне, Егор, еще спиртика. Посплю я.

– Налью, Петрович. Как же тебе не налить, – протягивал кружку мичман. – Повязки мы тебе сменили, лежи спокойно.

– Я спокойный. У наших мужиков в семье натура такая. Все вытерпим… вот только ноги зябнут. Накрой чем-нибудь.

За спиной мичмана вдруг всхлипнул Толя Кочетов. Он жалел умирающих. Наверное, Толя был самым молодым в команде, пошел добровольцем в семнадцать лет. К нему все хорошо относились, подкармливали, любили слушать его песни. Вначале погибли ставшие ему близкими моряки «Каспийца». Теперь умирали один за другим друзья и приятели из экипажа «Прибоя».

– Чего там юнга хлюпает? – медленно проговорил боцман, разлепив глаза. – Ни к чему перед фрицами слезы лить.

– Нервы не выдерживают, – отозвался Ковальчук. – Ему ведь всего семнадцать.

– Как моей старшей дочке. Пусть держится. – Неподалеку взорвался очередной снаряд, и боцман продолжил: – Я вытяну, оклемаюсь. Но ты, Егор, возьми на всякий случай документы, фотографии. Деньги там, девяносто червонцев. Семье пригодятся. Если в госпиталь положат, вышли их жене.

Боцман закрыл глаза, силы окончательно оставили его. Он не чувствовал, что последние усилия и слова что-то стронули в легких. Из уголка рта медленно вытекала струйка крови. Моряки продолжали долбить топорами и обломком багра мерзлый песок. В ямки, глубиной полметра, по двое укладывали раненых, подстелив шинели, снятые с умерших.

– Грейте друг друга. Только не спать.

– Спиртику бы… Нога горит, сил нет.

– Кость перебита, конечно, болеть будет. А спирт нельзя, замерзнешь. Да и осталось его лишь на перевязки.

Немцы продолжали вести огонь. Не такой частый, но достаточный, чтобы один за другим погибали или получали ранения люди, прятавшиеся за льдинами. Мины разносили края льдин, осыпая людей осколками металла и острым ледяным крошевом.

Кто-то из моряков, потеряв осторожность, когда временно смолк обстрел, поднялся, разминая затекшие ноги. Пули крупнокалиберного пулемета прилетели с расстояния километра.

Человек ничего не успел понять. Ударило под ключицу и в бок, вырывая клочья бушлата и надетой поверх него шинели. Он упал на спину, тело выгнулось, пальцы скребли лед. Угасающее сознание уловило гулко разносящийся над водой звук длинной очереди.

Пулеметчик с перерывами добивал ленту. Тяжелые пули откалывали куски льда, мерзлые комья песка. Пробило льдину, а летящая следом разрывная пуля ударила в голову одного из раненых. Лежавший неподалеку артиллерист глянул на исковерканную голову, повисший на нитке глаз и накрыл лицо шапкой.

– Развлекаетесь, блядво? Ладно…

Примостив карабин, он неторопливо выпустил обойму. Рядом открыли дружный огонь остальные матросы. Когда в ответ полетели мины, Ковальчук дал команду:

– Отставить. Отвели душу, и довольно. Позже еще постреляем. Пусть не думают сволочи, что мы в землю, как кроты, зарылись. Бой еще не закончился.

– Я, кажись, в кого-то попал, – забивая новую обойму, проговорил корабельный кок. – Не все же щи да кашу готовить. Спросят сыновья: «Стрелял, батя, по немцам? А как же, еще как пулял!»

– За километр фрица завалил, – засмеялся кто-то.

– Или напугал до смерти. Штаны менять побежал.

Продолжал сыпать снег. Заскучавшие в холодных траншеях и блиндажах немецкие солдаты получили развлечение. Били из пулеметов, винтовок и даже автоматов по едва заметной среди снежной пелены песчаной косе. Там находились недобитые русские. Надо с ними кончать.

Особенно не давал покоя немцам еще дымивший, развороченный от многочисленных попаданий бронекатер. В него всаживали все новые снаряды, в том числе зажигательные. Искрил горевший металл, вытаивая в снегу большое пятно. Пехотный сержант и его товарищ, лежавшие возле катера, давно погибли, смерть избавила их от последних мучений.

Многие красноармейцы на обоих берегах с болью смотрели, как рвутся снаряды и мины на узкой косе и вокруг нее. Там на виду у всех гибли товарищи. Командир гаубичной батареи, не выдержав, позвонил в полк:

– Видели, что гансы творят? Неужели терпеть будем.

На другом конце провода подумали и разрешили:

– Выбери фрицев, которые особенно усердствуют. Дайте три пристрелочных снаряда и еще штук восемь-десять на поражение.

– Восемь… десять, – бормотал комбат, молодой грамотный артиллерист из недоучившихся студентов. – Чего снаряды жалеть.

Дали три пристрелочных, а затем обрушили двенадцать снарядов. 122 миллиметра – серьезный калибр. Снаряды весят без малого полтора пуда и лупят крепко. Могут развалить стену, подвальный блиндаж.

Короткоствольная полевая «семидесятипятка» с квадратным, как крышка стола, щитом старалась больше всех, добивая катер. Угодила под раздачу первая. Взрыв разбил, раскидал в стороны колеса, ствол с откатником, смятый щит. Вместе с фонтаном мерзлой земли и обломков подбросило два мертвых тела. Заряжающий отползал, волоча перебитые ноги. Подносчику разорвало живот и засыпало порохом из лопнувшей снарядной гильзы.

Вторую пушку перевернуло взрывной волной, сломало шею наводчику, засыпало землей оглушенный расчет. Третье орудие благоразумно замолчало. Артиллеристы забились в отсечный ров и переругивались, вспоминая слишком активного обер-лейтенанта.

– Чего его ругать? – рассудительно заметил бывалый унтер-офицер. – Он без головы лежит. Вот ведь сволочи большевики, такую умную башку снесли.

– Железный крест посмертно получит.

Другого заботило, сумеют ли найти оторванную голову.

– Без нее в гроб не положат. Закинуло куда-нибудь на нейтралку, ищи ее под пулями.

Снайпер-эвенк с кошачьим зрением, стрелявший белок и куниц лет с восьми, выцелил пулеметчика и всадил с трехсот метров пулю в голову. Звякнула пробитая каска, убитый сунулся лицом в казенник. Второй номер подтянул пулемет поближе, но стрелять не рискнул. Надо подождать. Поджидал и эвенк, посасывая незажженную трубку с табаком. У этого терпения на троих хватит.

В какой-то момент Толя Кочетов перестал чувствовать тело. Его растолкал Егор Ковальчук, приказал подняться.

– Иди, шевели раненых.

– Не могу, ноги не гнутся.

– Поднимайся, Толя. – Мичман посмотрел на часы. – Уже половина четвертого. Через пару часов стемнеет, выдюжим.

Он говорил неправду. Хотел подбодрить окружающих. День тянулся бесконечно, время едва подходило к двум.

– Идем, глянем раненых, – поднял парня корабельный кок. – Я с левого края, ты – с правого.

Артиллерист, который вел огонь вместе с командиром катера, получил несколько осколков и тоже лежал.

– Крепко мы им дали, – с трудом шевелил он замерзшими губами. – Тридцать снарядов выпустили… пушку перевернули.

На том краю, где наклонялся над ранеными Кочетов, ударил взрыв. Ковальчук подбежал – увидел лежавшего парня.

– Толян, живой?

– Живой. Рука вот только.

Он протянул левую руку, на которой были обрублены осколком верхние фаланги пальцев.

– Как же я теперь играть буду…

Мичман отхватил ножом болтающуюся фалангу, залил рану спиртом, дал глотнуть извивающемуся от боли парню и крепко перемотал бинтом ладонь.

– Суй за пазуху, отогревай. И не ной! Не играть так петь будешь. Язык-то целый?

– Целый, – с усилием улыбался Толя.

Пригибаясь, подошел кок и доложил, что двадцать шесть раненых живые, шевелятся. Правда, все сильно замерзли.

– Человека четыре совсем плохие. Вялые, не ждут ничего хорошего.

Толя, подавленный, страдающий от боли и потери пальцев, скис, пытаясь свернуться в клубок. Ковальчук снова посмотрел на часы. Деятельный и энергичный, он не представлял, что день будет длиться так долго. Было около четырех часов дня. Мичман собрал возле себя уцелевших моряков «Прибоя», растолкал Толю Кочетова.

– Значит, так, – начал он…

Взорвалась одна, вторая мина. Затем полоса взрывов пошла вдоль края косы, где прятались за льдинами остатки экипажа «Прибоя» и раненые красноармейцы.

– Всем лежать. Втискивайтесь под лед, в ямы, прикрывайтесь телами погибших.

Люди торопливо расползлись и пережидали налет. Два миномета с расстояния полутора километров работали с немецкой педантичностью. Моряков и красноармейцев отчасти защищал снегопад и начинающиеся долгие сумерки. На таком расстоянии у минометчиков не получилось выложить плотную цепочку взрывов, чтобы добить наконец горстку русских.

Мины взрывались на мерзлом песке, почти не оставляя воронок. Взрыватели были поставлены на осколочное действие. Если бы не ямы и брустверы, то осколки, летящие над самой поверхностью, выкосили бы людей. Взрывы обрушивались на льдины, многие падали в воду. Не обошли и остатки бронекатера, который больше всех мозолил немцам глаза.

Под новыми ударами когда-то ухоженный, содержащийся в идеальном порядке «Прибой» (командовал все же бывший боцман) уже представлял собой сплющенную, разорванную груду металла.

– Потешьтесь напоследок, – бормотал Ковальчук. – Вымерзните вы, сволочи, еще до Нового года. Будет здесь вам вторая Москва или первый Сталинград.

Когда наступила тишина, подсчитали потери. Погибли еще трое раненых и матрос из экипажа «Прибоя». Оставшиеся в живых моряки поползли вдоль цепочки тел. Ковальчук приказал растирать спиртом тела замерзающих, заставлять их хоть бы двигать руками или ногами. Налил немного Толе Кочетову.

– Выпей и давай заводи какую-нибудь песню. У тебя хорошо получалось «По Муромской дорожке».

– Грустная песня-то…

– Зато за душу берет. Это нам и надо.

И Толя Кочетов запел. Сначала «По Муромской дорожке», затем «Тройку», следом «Землянку», «Прощайте, скалистые горы», бодрую песню про Андрюшу:

Пой, Андрюша, так, чтобы среди ночи

Ворвался ветер, кудри теребя,

Поиграй, чтобы ласковые очи,

Не спросясь, глядели на тебя…

Кочетову подпевали те, кто мог, а молодой красноармеец с перевязанными руками вдруг заплакал.

– Не надо, – сказал ему Ковальчук.

– Умирать не хочу, – сквозь слезы проговорил парень.

– Никто и не собирается. Стемнело уже. Сейчас катер придет.

В сгущавшихся сумерках перетащили тяжелораненых к наиболее удобному для швартовки месту. Егор знал, что немцы ждут прибытия помощи и снова начнут обстрел. Грузиться надо будет как можно быстрее.

Он не ошибся. В темноте, прикрытой снегопадом, на малом ходу воткнулся в песок нос бронекатера «Смелый». Он забрал оставшихся в живых восемь человек из команды «Прибоя» и двадцать три раненых красноармейца. Остальные погибли или замерзли.

Так же тихо опытный командир Игнат Сорокин отчалил, а когда ударили взрывы, дал полный ход. Ковальчук стоял на корме, с карабином через плечо и судовым журналом под мышкой. Возможно, он тоже плакал, а может, замерзали брызги воды, летевшие из-под форштевня.

Напряжение, которое не отпускало его целые сутки, спадало. Он не хотел показывать слабость. Выпил предложенную кружку с разбавленным спиртом и пошел в кубрик.

История погибшего «Прибоя» вскоре обросла домыслами, мифами и стала легендой второго дивизиона. Рассказывали, как до последнего стреляли пушки горевшего катера, ведя поединок с немецкой артиллерией. Как немцы уговаривали моряков и красноармейцев сдаться, а затем сунулись было на амфибиях и моторном катере. Нападение отбили из карабинов и пулемета, который Егор Ковальчук снял с катера.

Быстро появилась статья в армейской газете под заголовком «Остров героев». Корреспондент много чего переврал, умолчал о том, что погибло много моряков и раненых. Но, в общем, суть изложил верно. Люди держались до последнего, вели огонь и сумели выжить. Пусть даже небольшая часть.

Глава 10

Последний бой

Костя вместе со всеми ждал, когда привезут спасенных моряков и красноармейцев с погибшего «Прибоя». На стоянку выгружали раненых и везли их в госпиталь. Встретил Толю Кочетова с перевязанной рукой. Обнялись.

– Ну вот, без пальцев я остался. Отыгрался. Теперь в госпиталь.

– Все это ерунда. Главное – живой.

Он невольно повторял слова мичмана Ковальчука. Еще не придя в себя от напряжения, тот спрашивал у Кращенко:

– Мне теперь что делать?

Рядом с ним стояли четверо моряков, в том числе корабельный кок. Они чудом избежали осколков, бушлаты были прожжены, впалые лица покрыты копотью, кисти рук опухли и стали багровыми от мороза.

– Идите в санчасть.

– Мы не ранены.

Ковальчук, решительный и возбужденный, продолжал жить недавним боем и не хотел отлеживаться в тепле. Вмешался замполит Малкин, произносил какие-то задушевные слова, говорил о героизме, но мичман его не слушал, глядя в упор на Кращенко воспаленными слезящимися глазами.

– Я катер потерял. Моя вина, но я хочу воевать. Где мое место?

Его обнял за плечи Николай Морозов. Уговорил идти в санчасть.

– Будешь ты воевать. Куда мы от войны денемся? Но вас врач должен осмотреть, руки вон обморожены. Переоденьтесь, вымойтесь, побрейтесь, наконец. Ты, Егор, на пирата похож.

– Побриться надо, – согласился мичман.

– Тогда пошли. Я провожу.

Они цепочкой зашагали к санчасти. По пути Егор Ковальчук, захлебываясь словами, быстро говорил, что накопилось на душе. Он сухо и коротко доложился Кращенко, а сейчас торопился высказать все своему старому другу Николаю Морозову:

– Понимаешь, голая коса и «Прибой» горит. Я снаряды выпускал, пока одежда не стала дымиться. Нас «Шахтер» пытался выручить, его подбили. Зайцев Степа хоть живой?

– Живой. Тоже в санчасти. Сейчас встретитесь. Как вы сражались, мы видели. Герои у тебя ребята.

– Были герои. Нас всего пятеро из шестнадцати осталось. Еще троих в госпиталь отправили. Все ли выживут или нет… Сутки на мерзлом песке. Коса длиной метров сто и ширина шагов сорок. Я утром смотрел, там воронка на воронке. Как выжили, сам не понимаю.

Вмешался один из моряков:

– Спасибо Егору Кузьмичу. Толково командовал. Раненых еще вчера на рассвете под кромку льдин отнесли и окопчики какие-никакие выкопали. В них и спасались, да льдины помогали, которых течением на песок прибило.

– «Шахтеру» крепко досталось? – спросил Ковальчук.

– До берега добрался, но на ход поставить трудно будет. Тебе Степан Зайцев расскажет. У них трое погибло и человек пять ранения получили.

В землянке санчасти, хорошо прогретой двумя печками, моряки с «Прибоя» и сам Ковальчук сразу обмякли от тепла. Кто-то упал на нары и мгновенно заснул. Егор обнимал Степана Зайцева и, гладя его по плечам, повторял:

– Жить будем, Степа… Хотел ты меня выручить, но едва сам ко дну не пошел. Не думал, не загадывал, что встретимся.

– Встретились. И жить будем. После такого помирать никак нельзя.

Костя попросил выписать его, но врач отмахнулся:

– Не до тебя. Иди, переночуй напоследок, у кого ты там бываешь. Утром приходи, осмотрю, справку выпишу. Корабль твой еще на ремонте, завтра должен прибыть.

Кращенко нервно расхаживал по своему просторному блиндажу. Положение складывалось хуже некуда. Осталось четыре бронекатера. «Шахтер», пытавшийся выручить товарищей, был сильно поврежден. Успели выкачать часть воды, однако в трюм из пробоин снова натекла вода, которая быстро замерзла, образовав толстую корку льда.

Многочисленные пробоины еще можно было заварить, но взрывы повели стойки, согнули, смяли борта и переборки. Даже зампотех Сочка присвистнул, глядя на бронекатер:

– Как они до берега дошли!

– Дошли, как видишь, – раздраженно проговорил Кращенко. – Что можем сделать?

– Ничего. Его надо в сухой док загонять, а где такое место сейчас найдешь? Льда в трюмах не меньше трех тонн, с места не сдвинешь.

– Сдвигай! – резко выкрикнул Кращенко. – Ты зампотех или кто?

– Ого, – удивился обычно безропотный Михаил Тихонович Сочка. – Мы и глотку драть снова научились? Побереги горло. Кроме «Шахтера», у нас еще «Быстрый» до ума не доведен. Вторую ночь там бригада работает. Забыли, что его из «стопятки» в борт уделали?

– Ну, и когда закончите?

– Делаем, что можем. На таком морозе, да под снегом не сильно разгонишься.

– Тогда я тебя подтолкну! – не владея собой, закричал Кращенко. – Так подтолкну, что ты без своих «кубарей» останешься и рядовым на тот берег уйдешь.

У старшего лейтенанта Сочки в начале октября погиб младший брат. Узнал он об этом всего несколько дней назад. Свои горем (двое их всего братьев было) он ни с кем не делился. Держал все внутри себя, находя хоть какое-то облегчение в работе.

Он боялся ночей, когда всплывало лицо семнадцатилетнего мальчишки. Столько ему было, когда они виделись последний раз весной сорок первого. Поэтому и работал, пока хватало сил. Затем выпивал спирта и валился на лежанку, сразу погружаясь в тяжелый сон, чтобы рано утром окунуться в работу.

Лицо зампотеха свело странной гримасой. Сказались напряжение, горе, злость на никудышного комдива. Хотел что-то сказать, но мешал комок в горле. Махнул рукой и молча стал сдирать «кубари» с петлиц замасленного, прожженного сваркой бушлата.

– Шагай, заканчивай ремонт «Быстрого», а к вечеру мы тебе замену найдем. Механик колхозный, мать твою! – орал Кращенко.

– Вечером я с маршевой ротой на тот берег уйду. Лишь бы твою сытую морду не видеть. Буду по фрицам стрелять, мне есть за кого мстить.

И хлопнул дверью. Пошел к своей бригаде, работавшей на ремонте «Быстрого». Там объявил, что вечером прибудет новый зампотех, а он уходит рядовым бойцом в Сталинград.

– Как же мы без тебя? – заволновались ремонтники.

– Приказ Кращенко, – оборвал подчиненных лейтенант. – Давайте за работу.

Если командир дивизиона кипел от злости и выпитой водки, то замполит Малкин сразу понял, чем грозит уход опытного зампотеха. Пошел улаживать ситуацию, но Михаил Сочка резко ответил:

– Все, я разжалован, и разговоры закончены. За свою должность не держусь. Буду мстить за брата. И вот еще: заберите «кубари» с гимнастерки. Забыл отдать их Кращенко.

Дивизион был на грани развала. В строю находилось всего два катера. Наиболее опытные командиры кораблей, Зайцев и Морозов, с комдивом не ладили, не слишком уважали его и остальные моряки. Так просто уход зампотеха Сочки они не оставят. Избегавший любых острых ситуаций, опасаясь за свою дальнейшую судьбу, Малкин попробовал уговорить Кращенко извиниться перед Сочкой, убедить его остаться.

– У него брат погиб, а ты лезешь со своим горлопанством. Опомнись, Анатолий. Извинись, что ли, перед ним. Нельзя так.

– Перед кем я буду извиняться? – взвился Кращенко. – Пойду в батальон резерва, механика я уж там найду.

Малкин понимал, что терять ему нечего, позвонил из землянки радистов и рассказал все одному из своих покровителей, комиссару из политотдела флотилии.

– Э, ребята, так не пойдет, – отозвались на другом конце провода. – Буду через час.

События разворачивались стремительно. Явилась целая комиссия из трех человек, все трое – флотские. Оглядели помятое лицо Кращенко, который собирался бриться и идти в батальон резерва искать нового зампотеха.

– Ты сначала сто граммов принимаешь, а бреешься потом? – с ходу обрушился на него комиссар.

Разбирались полдня. Обошли стоянку, осмотрели катера, поговорили с зампотехом и командирами кораблей. Сели совещаться, пригласив замполита Малкина.

– Кращенко дивизион не тянет, – рублеными фразами подвел черту комиссар. – Так, что ли, Малкин?

– Похоже на то, – выдавил замполит, со страхом думая, что будет с ним, если Кращенко все же оставят.

– Положение на переправах критическое. Мое предложение: командира дивизиона Кращенко с должности снять и направить в резерв. Назначить на его должность лейтенанта Зайцева. Мужик опытный, решительный, еще в Финскую воевал. Зампотеха оставить на прежней должности.

– И чтобы все без шума и лишней болтовни, – добавил капитан второго ранга. – У Кращенко заслуги есть, получил контузию. Организуется база зимовки судов, вот и назначим его туда заместителем. Зайцеву присвоить «старшего лейтенанта», чтобы звание соответствовало должности.

– Он же ранен, – вмешался третий из комиссии.

– Ерунда. Главное – согласен. Поковыляет пару дней с палкой. Командовать и сидя можно.

Так за один день произошли срочные перемены в штатной расстановке второго дивизиона бронекатеров. На освободившееся место командира «Шахтера» единогласно назначили мичмана Егора Ковальчука.

– Он из боцманов, в корабле каждый винтик знает. За «Шахтер» вместе с Сочкой возьмутся в упор. Сумеют восстановить.

– И на «Прибое» проявил себя как герой. Надо представление на Красную Звезду подготовить.

– Подготовлю, – торопливо отозвался Малкин, довольный, что гроза прошла мимо него. – Сегодня же подготовлю.

Старшина второй статьи Ступников доложил о своем прибытии мичману Морозову. «Верный» пришел с ремонта, едва закончили сварочные и слесарные работы. Красили корпус и устраняли мелкие недоделки на ходу. Кораблей на переправах не хватало.

– Выздоровел, Костя?

– Так точно.

– Принимай свою зенитную установку, отдых кончился.

Глядя на улыбавшегося во весь рот парня, хлопнул его по плечу:

– Тут тебя заждались. Кто самолеты сбивать будет?

138-я стрелковая дивизия полковника Людникова с 11 ноября дралась в полном окружении, держа оборону в районе завода «Баррикады». Здесь, как когда-то в районе Купоросного, сложилась тяжелая обстановка. Дивизия несла большие потери, бои шли за каждый дом, остатки заводских корпусов. Отступать было некуда. Снабжение дивизии, которая едва насчитывала полноценный полк, было практически перекрыто.

Ночные самолеты У-2 сбрасывали тюки с продовольствием и боеприпасами, но этого не хватало. На 18 ноября в штольнях и подвалах ждали вывоза около четырехсот тяжело раненных красноармейцев и командиров. Новому командиру дивизиона старшему лейтенанту Зайцеву было приказано выделить два бронекатера и в ночь на 20 ноября доставить в окруженную дивизию боеприпасы, продовольствие и вывезти раненых.

Никого не интересовало, что во втором дивизионе всего два исправных бронекатера. Понес потери первый дивизион. Постоянно действовали лодки, стараясь бесшумно, на веслах, добраться до правого берега и помочь дивизии. Это были почти безнадежные и мало что дающие рейсы.

Более половины лодок тонуло под обстрелом, но какую-то помощь оказывали. Даже десяток ящиков патронов значило слишком многое, не говоря об эвакуации тяжелораненых. В ночь на 20 ноября катера «Верный» и «Быстрый» готовились к броску на выручку 138-й дивизии.

Этот небольшой клочок берега (менее километра в длину) простреливался со всех сторон. Добраться туда прямым путем было невозможно. Предстояло обогнуть остров, пройти вдоль берега, который контролировали немцы, и лишь затем осуществить высадку.

Утром 19 ноября началось наступление наших войск северо-западнее Сталинграда с плацдарма возле города Серафимович. Контрудары наносились и ранее, но этот удар выделялся своей мощностью. Грохот был слышан в Сталинграде за сто километров.

Но пока мало кто знал, что начинается стратегическая операция «Уран», имеющая цель окружить всю немецкую группировку под Сталинградом. Об этом было известно очень небольшому числу высших военачальников Красной Армии. На следующее утро предстояло начать наступление войскам Сталинградского фронта на южных подступах к городу.

День 19 ноября в Сталинграде пока ничем не отличался от других дней долгой обороны. Более того, отдельные немецкие части кое-где пытались наступать и даже использовали танки. О масштабах уже начавшегося советского наступления в штабе Паулюса пока не догадывались.

Линия фронта жила своей жизнью. Шла перестрелка, выходили на «охоту» снайперы, готовились к ночным рейдам и переправам немногочисленные суда Волжской флотилии.

Костя Ступников забежал по дороге к Насте. Виделись только вчера, но Костя уже не мог прожить без нее и дня. Посидели, поговорили, обсудили последние события в дивизионе.

– Вас сегодня на «Баррикады» пошлют, – сказала Настя, которая все узнавала раньше других. – Поберегись, не высовывайся лишний раз.

Она хотела добавить: «Гиблое там место. Сколько судов уже накрылось». Но промолчала. Поцеловала, сказала, что в течение дня еще увидятся.

На катере шла обычная работа. Стоял туман, временами начинал падать снег. Костя вместе с Федей Агеевым чистил и готовил пулеметы, набивал ленты. Опасности авианалетов пока не было. Как обычно, зубоскалил Вася Дергач. Валентин Нетреба наводил порядок на судне, заглядывая во все уголки.

Пришел почтальон, принес письма. От Нади не было по-прежнему никаких известий, хотя село Заплавное было не так и далеко. Да Костя и не ждал этих писем, не зная, что писать в ответ. Подошел Валентин и позвал к себе:

– Разговор есть.

В тесной боцманской каптерке сели на знакомые брезентовые стулья.

– Ты не жди от Надежды писем, – после короткой паузы обронил Валентин.

– Почему? Про Настю узнала?

– Брось ты это детство, – отмахнулся Валентин. – Соврала тебе мать Надежды. Они куда-то в другое место уехали. Ну, не хотела Анна, чтобы ты дочери голову забивал. Она для нее нормального мужа хочет, а моряки слишком ненадежный народ. Сегодня здесь, а завтра за тысячу верст. Это если повезет и выживем. Что, Анна не видела, сколько мы своих похоронили? Зачем ей дочку вдовой в семнадцать лет делать.

– Откуда ты знаешь?

– С водителем говорил, который зенитную батарею обслуживает. Он их семью до Ленинска подбросил, а затем они куда-то дальше поехали, в Ахтубинск, кажется.

– Не могла меня Надя забыть. Хотя бы письмо прислала.

– Может, и посылала, да мать перехватила. И давай на этом закроем тему. У тебя Настя, вот и люби ее.

Костя вышел из каптерки как ошарашенный. Но понемногу пришел в себя. Он и хотел, чтобы эта ситуация как-то разрешилась без писем и упреков. Вот и разрешилась. Чего тебе еще надо? Перемалывать в душе прошлое не было времени. «Верный» и малыш «Быстрый» с зениткой на корме готовились в рейд. Вернулся из госпиталя Тимоха Донцов, помощник механика. Обнялись и долго хлопали друг друга по плечам.

– Я теперь не Ушан, – показывал на обрубленное осколком ухо Тимофей. – Укоротили маленько.

И лицо Донцова, испещренное мелкими шрамами, сильно изменилось. Стало каким-то бледным, постаревшим. У механика Зотова уже имелся помощник. Но команда катера была недоукомплектована, и Зотов попросил Морозова забрать Тимоху к себе. Мичман согласился.

– Нормально подлечили? – спросил он.

– Нормально. Надоело бока пролеживать.

– При механизмах знающий человек никогда лишним не будет, – важно объяснял Григорий Зотов. – Давай переодевайся, Тимоха, хоть отогреешься у нас. Максима Скворцова убили. Хороший мужик был.

– Знаю. И близнецов нет, Толю Кочетова покалечило…

– Война, будь она неладна.

Оба катера двинулись еще до наступления темноты. Над Волгой по-прежнему висел туман. В трюмах обоих судов разместили сто двадцать человек пополнения, груды ящиков и мешков – патроны, гранаты, продовольствие, медикаменты.

«Верный» шел впереди, следом – «Быстрый». Пришлось уменьшить ход, в густом тумане едва не влетели на торчавшую рубку затопленного буксира. Льдины возникали внезапно, требовалась мгновенная реакция, чтобы избежать столкновения. Все же несколько раз приложились довольно крепко.

Из трюма «Верного» доложили, что устраняют течь.

– Клепки ослабли от удара. Льдина хорошо приласкалась.

Хранили радиомолчание. С «Быстрым» обменивались короткими сигналами. Там пока было все в порядке. Берег угадывался трескотней выстрелов и взлетавшими ракетами. Корабли выручал туман и почти бесшумная работа отрегулированных двигателей.

Существовала опасность, что при высадке катера могут промахнуться, поэтому на острове прихватили весельную лодку. Двое моряков из местных хорошо знали ходы и выходы. Оба стояли на палубе вместе с Морозовым и внимательно всматривались в туман. Лодка была принайтована к борту.

– Кажется, здесь, – наконец проговорил старший из лодочников. – Сейчас мы слетаем до берега, глянем.

– Смотрите, в тумане не затеряйтесь.

– Тут всего метров двести. Пять минут туда и обратно.

Переговаривались тихо, но на палубе отдавался каждый звук. Двести метров! Если катера обнаружат, поставят завесу осветительных ракет и расстреляют в упор.

Командиры обоих кораблей ждали возвращения лодки с растущим напряжением. Костя осторожно разжал рукоятки, опасаясь случайно надавить на спуск. Он вдруг отчетливо расслышал голоса на берегу. Негромкие. Отдельных слов было не разобрать, но то, что речь немецкая, сомнений не оставалось.

– Вот вляпаемся, – шептал Федя Агеев. – Лоцманы хреновы.

Двигатели были выключены, катера медленно несло течением. Наконец появилась лодка. Моряки сообщили, что все нормально. Прошли водокачку, еще с полкилометра, и будет место высадки.

– Вы что, разглядели ее в тумане? – недоверчиво спросил Николай Морозов.

– Нет. Трубу увидели, которая в воду уходит.

– Там же немцы!

– Они далеко, на обрыве. Не беспокойтесь.

Наконец подрулили к берегу. Из тумана появилось несколько фигур, замигали фонариком. Свои! Торопливо высаживалась рота автоматчиков, пронесли несколько длинных противотанковых ружей. Выгружали на берег ящики и мешки

– Ну, молодцы, морячки! – хлопал по спине Морозова пехотный капитан с немецким автоматом под мышкой.

– Как тут у вас на острове? – спросил появившийся из темноты командир «Быстрого». – Оголодали небось?

– Ох и оголодали! – признался со смехом капитан. – Убитую лошадь на нейтралке по костям разобрали.

Начали загружать раненых. Часть забрал два дня назад прорвавшийся катер первого дивизиона и лодочники.

– Их побыстрее надо бы в госпиталь. Некоторые по неделе лежат, – объяснял военврач. – Ни бинтов, ни других медикаментов.

– Привезли вам несколько мешков всякой всячины. Думаю, хватит.

– Вы про наше наступление слышали? – спросил капитан, пристраиваясь за бортом катера и жадно закуривая папиросу. – Вот, черт, голова аж закружилась. Без курева сидим.

– Что за наступление?

– Какое-то мощное, километрах в ста севернее. Наши разведчики час назад «языка» взяли. Он утверждает, что танки прорвали оборону под Клетской и гонят румын. В Сталинграде войска Паулюса получили приказ прекратить наступательные действия и перейти к обороне.

– Неужели дождались? – воскликнул командир «Быстрого», молодой мичман. – Помните, что товарищ Сталин говорил?

– Помню, – отозвался Морозов, глядя на светящиеся стрелки часов. – Раненых загрузили?

– Так точно, – отозвался Валентин Нетреба. – Сто сорок человек к нам, и восемьдесят взял «Быстрый».

– Еще бы человек тридцать, – просил военврач.

– Мели кругом, суда затопленные. Завтра еще катера придут.

Морозова все больше тревожила тишина и вялая перестрелка. Растроганный капитан совал ему пистолет в массивной кобуре.

– Спасибо, ребята. Это тебе, мичман, на память. Тут у нас немецкие саперы шустрили. Какие-то особые части с гранатометами, взрывчаткой. И через один браунингами вооружены. Я таких еще не видел. Автоматические, на четырнадцать зарядов.

– Спасибо, друг, – обнял на прощание пехотного капитана Николай Морозов. – Значит, наступление?

– Оно самое.

– Тогда живем. Валентин, отчаливай!

Катера медленно отходили от расплывающегося в тумане берега. Дожить бы еще до рассвета…

«Верный» и «Быстрый» шли на среднем ходу. Туман продолжал висеть густой пеленой, но взлетающие ракеты каждую минуту прорезали темноту, и Морозов старался не приближаться к берегу. За последние дни уровень воды в Волге и температура воздуха несколько раз менялись.

10—12 ноября шел сильный ледоход, поднялась вода. Затем морозы немного отпустили, льда стало меньше, понизился и уровень воды. Это усиливало опасность натолкнуться на косу или затопленное судно. Оба матроса-лодочника стояли на носу, вглядываясь в туман. Благополучно миновали недавно намытую на мелководье косу, увернулись от крупной льдины.

Но спустя несколько минут загруженный ранеными «Верный» налетел на подводную мель. Винты подняли бурлящий, смешанный с песком бугор воды. Двигатель взревел на высоких оборотах, его мгновенно отключили.

Морозов среагировал быстро: отдал негромкую команду, и несколько человек, сбросив бушлаты, спустились за борт. По пояс в воде принялись выталкивать катер на глубину. Валентин Нетреба и еще двое моряков с силой отталкивались баграми. Бронекатер имел малую осадку и прошел путь на левый берег свободно. Теперь с ранеными на борту он все же сел брюхом на мель.

– Давай… ну, пошел…

В воду спустились еще четверо. Катер понемногу сдвигался с места, но шум уже услышали на берегу, взвились «фонари», медленно опускающиеся на парашютах. Желтые клубки света мерцали в ночном тумане, предательски вырисовывая силуэты обоих катеров. В тот момент, когда «Верный» столкнули с мели, с берега ударили сразу два пулемета.

– Всем на борт! – скомандовал Морозов.

К пулеметам присоединились винтовки, звонко хлопнула полевая пушка. Пулеметные трассы, прорезая туман, тянулись к катеру. Один из моряков, уже перелезавший через леер, повис на ограждении. Вскрикнув и выронив багор, упал на палубу помощник Валентина Нетребы.

Пули лязгали о броню, достали еще одного моряка. Его успели втащить в укрытие, но, ловя в прицел катер, дважды выстрелила с берега пушка. По команде Морозова открыли огонь все четыре орудия и пулеметы обоих бронекатеров.

Беда была в том, что корабли не могли развить полную скорость. Слишком велика была опасность снова налететь на мель, льдину или обломки какого-то судна, которые были здесь потоплены за время навигации.

Снаряд «семидесятипятки» взорвался по ходу «Верного», осколками был убит один из моряков с лодки, показывающий путь. Открыли огонь минометы, поднимая многочисленные фонтаны воды.

Костя Ступников стрелял по вспышкам полевого орудия, к которому вскоре прибавилось еще одно. Попадал или нет, непонятно. Но один из трехдюймовых снарядов угодил в цель. На берегу вспыхнул огненный клубок.

– Ближе к берегу, – показывал рукой направление матрос-лодочник.

– Куда еще ближе? Потопят нас!

– Еще двести метров, товарищ мичман. И уйдем на чистую воду.

Морозов приказал повернуть ближе к берегу. Спустя полминуты снаряд врезался в борт, встряхнув катер. В трюмах кричали раненые, некоторые пытались лезть по трапу наверх. Что-то горело на «Быстром», который не отставал от головного корабля. Было слышно, как часто и звонко бьет его зенитная «трехдюймовка».

С берега тянулись пулеметные трассы. Перехлестнуло лодочника, который, спасаясь от пуль, бежал к рубке. Ему не хватило сделать двух шагов. Теперь оставалось надеяться только на себя. Морозов уже приготовился дать команду «Полный ход!», когда впереди возникла темная полоса.

Это был залив, который образовался перед оврагом, прорезающим берег. Мичман включил на секунды прожектор. Пробивая туман, луч осветил ступенчатый обрыв, полукруглую песчаную косу и копошившиеся человеческие фигуры. Костя первый раз видел врага так близко: массивные каски, серо-голубые шинели, зенитную пушку с длинным тонким стволом. Прожектор погас, но уже дробно застучала 20-миллиметровка. Не такой и сильный это калибр, но из удлиненного ствола с расстояния ста метров обрушилась светящаяся трасса снарядов, каждый второй – бронебойный.

Они били по катеру, как огромное зубило. Если осколочно-фугасные заряды разрывались, почти не причиняя вреда, то бронебойные снаряды сразу вывели из строя носовое орудие, просадили в нескольких местах борт и верхнюю часть рубки.

Вскрикнул и обмяк на своем тесном сиденье Федя Агеев. Костя давил на спуск. Спаренная трасса разбивалась огненными брызгами о щит зенитки, кого-то из артиллеристов отбросило назад. Щит звенел от многочисленных попаданий, видимо, пули достали еще кого-то из расчета, и пушка замолчала.

Катер, крутанувшись на месте, вырывался на скорости из неожиданной ловушки. Костя развернул башню, увидел, как вылетает огонь из трубы миномета, рядом с зениткой. В сторону катера вели огонь два или три пулемета. Закончились обе ленты.

– Федя, патроны!

Ответа не последовало. Коробки протянул боцман Нетреба. Доведенными до автоматизма движениями Костя перезарядил установку и открыл огонь по минометчикам. Он смахнул одного и другого, перекосило ствол. В этот момент ожила зенитка. Она успела выпустить десятка полтора снарядов, прежде чем ее достала кормовая «трехдюймовка» «Верного» или какое-то из орудий «Быстрого». На берегу взлетали фонтаны взрывов, обрушился кусок берега.

Но Костя ничего этого не слышал. Два снаряда пробили башню, смяли казенник одного из пулеметов, осколки хлестнули в голову, плечи, руки. Старшина Ступников, теряя сознание, сползал с сиденья.

Его подхватил Валентин Нетреба, положил на пол рубки. Расстегнули, стащили бушлат, остальную одежду. Фельдшер Репников быстро перевязывал многочисленные раны.

– Живой? – спросил Николай Морозов.

Корабль тряхнуло близким взрывом.

– Не дают работать, гады, – бормотал фельдшер. – Живой… пока. Крепко его осколками побило. В госпиталь быстрее надо.

Он покосился на тело Феди Агеева, накрытое бушлатом.

– А дружка его наповал. В бедро снаряд угодил.

Оба катера шли, огибая остров, к левому берегу. Уже светало, туман понемногу рассеивался, но повалил густой снег. Вдали слышался сильный гул. Стреляли сразу десятки, а может, и сотни орудий.

– Опять воюем, – вздохнул Репников, глядя на лежащего без сознания Костю Ступникова.

– Кажись, наши бьют, – сказал Валентин Нетреба.

Было утро 20 ноября 1942 года. Начиналось наступление на южном фланге войск Сталинградского фронта.

Эпилог

Январский день был морозным и солнечным. Костя второй раз за полтора месяца вышел из палаты на улицу. Рядом с ним медленно шагал, опираясь на палку, Вася Дергач.

Госпиталь располагался в поселке Средняя Ахтуба. Отсюда, с высокого берега, виднелась покрытая снегом пойма, а вдали угадывался Сталинград. Там еще шли бои, добивали зажатую в кольцо 6-ю армию Паулюса. От чистого холодного воздуха слегка кружилась голова. Оба присели на скамейку и закурили, подставив лица яркому солнцу.

Вчера приезжали Валентин Нетреба, Настя и механик Тимоха Донцов. Тоже посидели на дальней скамейке, выпили, поговорили. Дивизион стоял на зимовке в одном из волжских затонов, неподалеку отсюда.

– Вовремя вы в госпиталь залегли, – смеялся Валентин. – Мы там мерзнем, печки не успеваем топить, а вы тут под ватными одеялами греетесь.

Настя сидела, обнимая Костю, осунувшегося, с загипсованной рукой и шрамами на лице. Что-то шептала ему на ухо, Костя улыбался, кивал, не слишком вникая в слова женщины. Просто было хорошо слышать ее голос, смех.

Выпили за погибших. Валентин рассказал, что Николая Морозова направили на курсы, вернется к весне лейтенантом. Зампотех Сочка получил «капитана», передает привет, как и другие ребята.

– Вы тут долго не залеживайтесь, – говорил Валентин, временно исполнявший обязанности командира «Верного». – Без вас как без рук. Да и весна скоро.

Костя и Вася Дергач посидели еще немного. Из дверей выглянула санитарка, позвала на обед.

– Идем, – отозвался Ступников.

Но оба пока не спешили. Как хорошо быть просто живым, видеть своих друзей, вдыхать морозный воздух и ждать весны, забыв на время о войне!..

Content

Владимир Першанин
Бронекатера Сталинграда. Волга в огне

Глава 1 Ночные переправы

Глава 2 Путь на Сталинград

Глава 3 Огненная река

Глава 4 Осень, девушки, война…

Глава 5 Тяжелый октябрь

Глава 6 Ночной десант

Глава 7 Подступает зима

Глава 8 На переломе

Глава 9 Война среди льдов

Глава 10 Последний бой

Эпилог