Томас Рагглз Пинчон

Винляндия

Моим матери и отцу

Всякому псу выпадает свой день,

а псу-молодцу

даже два.

Джонни Коупленд

* * *

Позднее обычного неким летним утром 1984-го вынесло Зойда Коллеса из дрёмы на солнце, пробравшееся из-за ползучего фикуса, висевшего в окне, под топот отряда синих соек по крыше. Во сне они были почтовыми голубями издалека, откуда-то из-за океана — садились и снова взлетали один за другим, и у каждого — послание к нему, но ни единого, со светом, бившимся в крыльях, он не успевал толком поймать. Он это понял так, что его снова тыкают в подбрюшье незримые силы, почти наверняка в связи с письмом, пришедшим вместе с последним чеком по умственной неполноценности, — с напоминанием, что что если он прилюдно не совершит ничего придурочного до истечения срока, а это уже меньше недели, на льготы можно больше не рассчитывать. Со стоном Зойд сполз с кровати. Где-то под горкой суетились молотки и пилы, а чьё-то радио в кабине грузовичка играло кантри. Курево у Зойда кончилось.

На столе в кухоньке, рядом с коробкой «Графа Шокулы», оказавшейся пустой, он нашёл записку Прерии. «Па, мне опять поменяли смену, и я поехала с Тапсией. Тебе звонили с „Канала 86“, сказали, срочно, я говорю, попробуйте сами его когда-нибудь разбудить. Всё равно целую, Прерия».

— Опять «Фруктовые петельки», стал-быть, — пробормотал он записке. Если порядком залить сверху «Нестле-Быстром», выходит совсем даже недурно, а разнообразные пепельницы выдали с полдюжины курибельных бычков. Задержавшись, сколько мог, в ванной, он наконец успешно завершил поиски телефона и набрал местную телестанцию, дабы продекламировать им пресс-релиз этого года. Однако —

— Вы бы сверились ещё разок, мистер Коллес. До нас дошло, вас перенесли…

— С кем свериться, я же сам всё это делаю, нет?

— Нам всем надо быть в салоне «Огурец».

— Ну, это вы без меня, я буду в «Заторе», в Дель-Норте. — Да что это с ними со всеми? Зойд планировал не одну неделю.

На крыльце Дезмонд бродил вокруг своей тарелки — вечно пустой из-за синих соек, что с воем пикировали с секвой и утаскивали с неё всю еду кусок за куском. От такой диеты из собачьего корма птицы немного погодя начинали нарываться, некоторые, по сведениям, гонялись по дороге за машинами и пикапами много миль и кусали всех, кому такое не по нраву. Зойд вышел, и Дезмонд смерил его вопросительным взглядом.

— Врубайся сам уж, — покачав головой при виде шоколадных крошек на собачьей морде. — Я знаю, она тебя кормила, Дезмонд, и даже знаю, чем она тебя кормила. — Пёс дошёл за ним аж до поленницы, хвост — туда-сюда, показывая что не в обиде, и поглядел, как Зойд сдаёт задним ходом на дорожку, после чего повернулся и отправился по делам, уготовленным ему новым днём.

Зойд двинул к торговому центру «Винляндия» и немного покатался кругами по парковке, выкуривая пол косяка, обнаруженные в кармане, после чего поставил керогаз и зашёл в «Больше — меньше», скидочный магазин для крупноразмерных женщин, где приобрёл выходное платье нескольких цветов, хорошо будет смотреться по телевидению, уплатив за него чеком, насчёт коего у них с продавщицей возникло общее предчувствие: он окончит свои дни прицепленным к этой же кассе, когда у него не заладится клиринг, — и прошествовал в мужскую уборную заправки «Со-Свистом», где переоблачился в платье и небольшой щёткой попробовал начесать то, что у него на голове, в колтун, который, надеялся Зойд, отпечатается у психической здравоохраны как вполне придурочный. Вернувшись к колонке, заправился на пятёрку, залез на заднее сиденье, достал из коробки кварту масла, которую там держал, нашёл носик, пробил его в банке, почти всё масло залил в двигатель, но немного оставил — смешал с бензином и заправил этим бачок элегантной маленькой мотопилы, на вид — импортной, габаритами с «мини-мак», — после чего уложил её в холщовую пляжную сумку. Из будки выбрела подруга Прерии Скольз — поглядеть.

— Ой-ёй, уже опять пора, что ли?

— Этот год подкрался незаметно, очень не хотелось бы думать, что я для такого слишком стар.

— Понимаю, — кивнула Скольз.

— Скольз, тебе пятнадцать.

— И всё повидала. Чьей витрине теперь от вас достанется?

— Ничьей. Это я бросил, прыжки из окон у меня в прошлом, в этом году я просто занесу эту малютку в «Затор», а дальше видно будет.

— Ым, может, и не стоит, мистер Коллес, вы там последний раз давно были?

— Ой, я знаю — там заседают омбре[1] повышенной прочности, натуральные бяки, целыми днями спасаются от смерти под падучими стволами, им не до непривычного, зато будет эффект неожиданности. Или нет?

— Увидите, — присоветовала утомлённая Скольз.

Ещё как увидит, но лишь после того, как проведёт на 101-й времени больше, нежели способно выдержать его и без того хрупкое чувство юмора, ввиду каравана трейлеров «виннебаго» из других штатов на какой-то досужей экскурсии к секвойям, посреди коих, на двухполосных отрезках, пришлось сбрасывать скорость и мириться с обилием внимания, не сплошь при этом дружелюбного.

— Отвалите, — завопил он, перекрывая мотор, — это, э, родной Калвин Кляйн!

— Калвин не шьёт больше 14-го размера, — наорала на него из своего окна девчонка моложе его дочки, — а вас надо изолировать.

К «Затору» он доехал сильно посреди обеденного перерыва — и с разочарованием обнаружил, что никаких журналистов там нет и в помине: сплошь собранье высококлассной техники, запаркованной на стоянке, тоже недавно залитой асфальтом. То были всего лишь первые грубые корректировки. Стараясь думать бодро — например, считать, что съёмочные группы просто задерживаются, — Зойд вытащил сумку с пилой, ещё разок проверил причесон и ворвался в «Затор», где незамедлительно обратил внимание, что всё, от кухни до клиентуры, пахнет иначе.

Ой-ёй. Здесь разве нигде не полагается быть пивной для ребят с лесоповала? Всем известно, сейчас у работяг из лесу клёвое время — не то что у работяг с лесопилок, раз японцы скупают необработанную древесину с той же скоростью, с какой леса вырубают, — но всё равно творилась тут невидаль. Опасные мужики, обыкновенно склонные нарываться, особенно в том, что касалось смерти, воздушно громоздились на дизайнерских табуретах и потягивали «мимозы» с киви. Музыкальный автомат, некогда знаменитый среди сотен съездов с трассы туда и сюда по всему побережью своей гигантской коллекцией кантри-и-вестерна, включая полдюжины версий «Так одиноко, что хоть плачь», переформатировали на лёгкую классику и музыку «нового века», и та нежно попискивала на краю слышимости, притормаживая, убаюкивая зал, полный лесорубов и чокеровщиков, которые все до единого походили на моделей с рекламы Дня отца. Один такой, покрупнее, в числе первых заметив Зойда, предпочёл взять быка за рога. На нём были солнечные очки в стильной оправе, рубашка от «Тёрнбулла-и-Эссера» из какой-то пастельной шотландки, джинсы от «Мадам Гри» с трёхзначным ценником и aprés[2]-лесоповальные туфли пригашенного, однако бесспорно синего оттенка замши.

— Вот и здравствуйте вам хорошенькая дамочка и прекрасно же вы сегодня выглядите, я уверен в другой обстановке и настроении нам всем захотелось бы познакомиться с вами поближе как с личностью раз у вас так много превосходных достоинств и тому подобного, но по вашей заявке на стиль могу определить что вы относитесь к тонко чувствующему типажу а потому будете способны оценить проблему стоящую тут перед нами в смысле ориентационных флюидов, если вы следите…

Уже смешавшийся Зойд, чьи инстинкты выживания, вероятно, не дотягивали до нормативных, решил извлечь мотопилу из сумки.

— Бугай, — жалобно крикнул он хозяину за стойкой, — а журнальё-то где? — Устройство его тут же привлекло всеобщее внимание бара и вызвало не только техническое любопытство. То была дамская бензопила ручной работы, сделана под заказ, «лиха для лесоповала», как гласила реклама, «но и компактна для косметички». Направляющая шина, рукояти и кожух отделаны настоящим перламутром, а по шине стразами выписано в окружении зубьев, готовых взреветь, имя той девушки, у которой он её позаимствовал, и его-то зрители полагали именем Зойда в прикиде, «ЧЕРИЛ».

— Полегче давай, пастушка, тут у нас всё нормалёк, — лесоруб отступая, ибо Зойд, как он надеялся — застенчиво, — дёрнул за шёлковый шнурок на изящном стартёре, и дамская мотопила с перламутровыми рукоятями оживилась.

— Ты послушай, как мурлычет эта малютка.

— Зойд, на хрена ты это делаешь ажно тут у нас, — Бугай решивши, что пора вмешаться, — никакой канал в такую даль никаких журналюг с камерами не пришлёт, ты почему не в Эврике или Аркате где-нибудь?

Лесоруб воззрился.

— Эта личность вам знакома?

— Играли вместе на старой-доброй Конференции Шестиречья, — Бугай сплошь улыба, — во деньки-то были, а Зойд?

— Я тебя не слышу! — проверещал Зойд, стараясь не выйти из стремительно вянущего образа личности угрожающей. Свою переливчатую красотку он неохотно задросселировал сперва до воспитанно-дамской басовой партии, а затем и вовсе заглушил. В оставшееся эхо: — Вижу, ты косметику тут навёл.

— Заглянул бы в прошлом месяце со своей пилочкой, так помог бы нам тут всё выпотрошить.

— Прости, Бугай, наверно, я и впрямь не в тот бар зашёл, не могу ж я пилить тут у тебя ничего, ты столько денег, должно быть, угрохал… я тут потому тока, что Южную Спунер, Две-Дороги и другие места буйств познакомей облагородили, там ставки подскочили так, что мне не по бюджету, там счас публика чуть что — сразу в суд, да на огромные бабки, из Города эти хваты понаехали, адвокаты по ЛУ[3], я об их дизайнерскую салфетку только нос вытру — и уже вляпался.

— Ну и мы уж больше не ширпотреб, какими нас помнят, Зойд, вообще-то как Джордж Лукас со всей своей группой сюда понаехали, сознание тут натурально переменилось.

— Угу, я заметил… скажи-ка, не хочешь мне тут начислить, дамское пивко вот такое… знаешь, у меня до этой картины ещё толком руки не дошли?

Они беседовали о «Возвращении Джедая» (1983), частями снимавшегося в этих местах и, по мнению, Бугая, изменившего жизнь здесь навсегда. Хозяин возложил массивные локти на примерно единственный предмет тут, который не заменили, — первоначальную барную стойку, вытесанную ещё на рубеже веков из одного гигантского бревна секвойи.

— А под низом, мы-то по-прежнему простые сельские ребята.

— Судя по твоей парковке, село должно быть в Германии.

— Мы с тобой, Зойд, тут как йети. Времена проходят, а мы не меняемся, вот, в барах меситься — не для тебя, я ж вижу жажду новых переживаний, но человеку со стези лучше не сходить, а у тебя она, по сути, есть трансфенестрация.

— М-м да, сразу видно, — заметил другой лесоруб, голосом почти неслышимым, подходя бочком и возлагая длань на бедро Зойда.

— Кроме того, — продолжал Бугай невозмутимо, хотя взор его теперь не отлипал от руки на ноге, — теперь это для тебя ОД[4], в окна нырять, начнёшь что-то другое делать в такую поздень, штату придётся тогда заменить то, что у тебя в компьютерном досье, чем-нибудь ещё, и это их к тебе не расположит: «Ага, бунтует, что ли?» — скажут они, и вскоре поймёшь, что чеки эти ходят к тебе медленней, даже теряются, в почте и слышь-ка, Лемей! дружище и старина, давай-кось поглядим-ка на твою ладошку, ну-тка выложи-к нам на стоечку, а? Ща судьбу тебе предскажу, о как, — странным жовиальным магнетизмом притягивая лапищу лесоруба, коя с той же радостью была б и кулаком, с ноги уже ментально парализованного Зойда, сиречь, как уже (судя по всему) втрескавшийся Лемей продолжал его звать, Черил. — Жизнь у тебя будет долгая, — Бугай глядя в лицо Лемею, отнюдь не на руку, — потому как ты наделён здравым смыслом и сечёшь в реальности. Пять дубов.

— А?

— Ну — может, тогда возьми нам всем выпить по разику. Зойд у нас и впрямь странновато смотрится, но он по государственному делу.

— Я так и знал! — воскликнул Лемей. — Агент под прикрытием!

— Псих, — поверился Зойд.

— Ой. Ну… тоже вроде интересная работа.

Тут затренькал телефон, и звонили Зойду. Его напарник Ван Метр — из салона «Огурец», прискорбно известной в округе Винляндия придорожной таверны, в высочайшем возбуждении.

— Шесть мобильных съёмочных групп ждут, сеть из Города приехала, плюс санитары и фургон с закусью, все в нетерпении, где ты.

— Тут. Ты мне только что позвонил, помнишь?

— Аха. Резонно. Но тебе полагалось сегодня прыгать в витрину «Гурца».

— Нет! Я всех обзвонил и сказал, что всё тут. Что произошло?

— Кто-то сообщил, что перенесли.

— Драть. Я знал, что настанет день, и этот номер меня поглотит.

— Давай-ка лучше возвращайся, — сказал Ван Метр.

Зойд повесил трубку, сунул пилу обратно в сумку, допил пиво и сошёл со сцены, широко рассылая всем вокруг эстрадные воздушные поцелуи и напоминая, чтоб не забыли смотреть вечерние новости.

* * *

Участок салона «Огурец» тянулся от неоновой таверны с дурной славой вглубь, на несколько акров девственной рощи секвой. Под сенью высоченных и смутных красных дерев гномами ютилась пара десятков хижин мотеля, с дровяными печками, крылечками, барбекю, водяными постелями и кабельным телевидением. Краткими летами Северного побережья они предназначались туристам и путешественникам, а весь дождливый остаток года жильцами их преимущественно становились местные, и платили они понедельно. На дровяных печках хорошо было варить, жарить, даже печь немного, а кроме того, в отдельных хижинах имелись и бутановые плитки, поэтому к печному дыму и строгому аромату деревьев примешивался круглодневный соседский запах стряпни на воздухе.

Стоянку, на которой Зойд попробовал найти себе место для парковки, так и не замостили, и местный климат годами чертил на ней овраги. Сегодня стоянка принимала гостей — журналистов, плюс экспедиционный корпус полицейских транспортных средств, как штата, так и округа: они мигали огнями и сиренами играли тему из «Риска!». Повсюду телефургоны, софиты, кабели, съёмочные группы — даже пара станций из района Залива. Зойд занервничал.

— Может, всё-таки надо было найти у Бугая что подешевле и там распилить, — пробормотал он. Наконец пришлось заехать на зады и поставить машину на одно из парковочных мест Вана Метра. Его прежний басист и соратник по дебоширству жил тут уже много лет — по его описаниям, в коммуне, с поразительным количеством нынешних и бывших супружниц, мол-челов бывших супружниц, детей от комбинаций родителей как присутствующих, так и отсутствующих, плюс разнообразной публики, прибившейся из тёмной ночи. Зойд видал по телику Японию, там показывали места вроде Токио: люди обитали в неописуемой скученности, но, поскольку все по ходу истории научились вести себя цивильно, ладили они друг с другом прекрасно, несмотря на толчею. Поэтому когда Ван Метр, пожизненный искатель смысла, переехал в это своё бунгало салона «Огурец», Зойд понадеялся на побочку в виде некой японоподобной безмятежности, но дудки. Покойному разрешению всей этой проблемы перенаса «коммуна» предпочла энергичное — свару. Неослабная и высокодецибельная, свара эта поднялась до уровня ритуала — и даже породила вскоре собственное домашнее печатное издание, газету «Больное место», свару эту даже на трассе слышали дальнобойщики, мчавшие на восемнадцатиколесных фурах, некоторые считали, что у них радио сбоит, некоторые — что это неупокоенные призраки.

И вот перед ним возник сам Ван Метр, вырулил из-за угла «Гурца», с фирменной своей физией, Оскорблённой Добродетели.

— Готов? Свет теряем, туман накатит в любую минуту, тебя чего занесло аж к чёрту на рога в этот «Затор»?

— Да нет, Ван Метр, — почему все не там, а тут?

Зашли через заднюю дверь, Ван Метр морща и разморща лоб.

— Наверное, могу сказать, раз ты уже тут: только что появился этот твой старый друган?

Зойда пробило потом, обосратушки — взбрыкнул страх. Это СЧВ[5], он реагирует на что-то в голосе друга? Отчего-то он знал, кто это будет. Вот как раз когда ему нужно полностью сосредоточиться, дабы пробиться сквозь очередную витрину, он вынужден волноваться насчёт гостя из стародавних деньков. Ну и конечно же, оказалось, это давний преследователь Зойда, полевой агент УБН[6] Эктор Суньига, опять вернулся, блуждающая федеральная комета, приносящая, с каждым визитом на орбиту Зойда, новые разновидности непрухи и пагубного воздействия. На сей раз, однако, вернулась не скоро, Зойд даже осмелился надеяться за это время, что чувак нашёл себе другое мясо и пропал навсегда. Мечтать не вредно, Зойд. Эктор стоял у туалетов и делал вид, будто играет на машинке «Заксон», а на самом деле ждал, когда его снова представят, коя честь, очевидно, выпала управляющему «Гурцом» Ралфу Уэйвони-мл., эмигранту-содержанту из Сан-Франциско, где отец его был фигурой определённой солидности, поднявшись в тех деловых сферах, где транзакции осуществляются с подавляющим преимуществом наличкой. Сегодня Ралф-мл. весь расфуфырился в костюм от «Черрути», белую рубашку с запонками, туфли на двойной подошве — только-тронь-и-сдохнешь — с каких-то иных берегов, все дела. Как и всё вокруг здесь, выглядел он необычайно встревоженным.

— Слышь, Ралф, дыши ровнее, я же тут всё буду делать.

— Аххх… у сестры на выходных свадьба, музыканты только что отменились, я распорядитель, значит, и замену мне искать, да? Знаешь кого-нибудь?

— Ну, может… это тебе лучше не проёбывать, Ралф, сам же знаешь, что тогда будет.

— Всё шуточки твои, а. Так, давай покажу окно, какое тебе пользовать. Пусть они тебе выпить принесут или чего-нибудь, хочешь? А, кстати, Зойд, тут один твой старый друг, доехал вот до нас пожелать тебе ни пуха ни пера.

— А-га. — Они с Эктором обменялись кратчайшим пожатием больших пальцев.

— Отличный у тебя прикид, Коллес.

Зойд дотянулся, взрывотехнически-аккуратно, похлопать Эктора по животу.

— Похоже, сюда немного «шану затырил», старый амиго?

— Больше, но не мягче, ése[7]. Кстати, обед — может, давай завтра в «Винляндских рядах»?

— Не выйдет, за квартиру надо платить, а я и так отстаю.

— Это прин-ци-пи-аль, — Эктор, выпевая из фразы мелодию. — Смотри сюда вот как. Если я тебе докажу, что я такой же десперадо[8], как обычно, ты дашь тебе за обед проставиться?

— Такой же, как… — Какой что? Ну почему Зойд всегда, раз за разом, ведётся на эти елейные экторианские подставы? В наилучшем случае приводило это к одним неловкостям. — Эктор, мы для такого слишком стары.

— А столько ульибок, столько слёз пролито…

— Ладно, хватит, замётано — ты плохо себя ведёшь, я прихожу на обед, но прошу тебя, мне сейчас вот в это окошко прыгать, а? если не возражаешь, можно мне всего пару секунд…

Съёмочный персонал бормотал в рации, в роковое окно виднелись техники — махали снаружи экспонометрами и проверяли уровень звука, а Зойд, ровно дыша, безмолвно повторял мантру, на которую Ван Метр, уверявший, будто она ему стоила $100, под конец своей прошлогодней фазы йоги развёл Зойда, и тот приобрёл её за двадцатку, пользоваться коей по собственному усмотрению ему вообще-то нравилось не очень. Наконец всё устаканилось. Ван Метр засветил рукой вулканный салют Спока.

— Готовы, когда ты готов, Зэ-Ка!

Зойд оглядел себя в зеркале за барной стойкой, взбил причёску, повернулся, изготовился и с воплем, опустошив ум, ринулся в окно и хрястнул сквозь. В миг удара он понял — что-то не алё. Столкновения, считай, и не было, ощущалось и звучало всё иначе, не спружинило и не срезонировало, никакого объёма, лишь мелкий приглушённый хруст.

После непременных бросков на каждую телекамеру с кроем безумных рож, когда полиция уже завершила оформление бумажек, Зойд засёк Эктора — тот присел на корточки перед разнесённой витриной среди блескучих осколков, держа в руке яркий зазубренный многоугольник листового стекла.

— Пора безобразить, — выкликнул он, противно скалясь, Зойд давно знал эту его ухмылку. — Готов? — Змеино метнулся он головой вперёд и отхватил зубами здоровенный кус стекла. «Уй-бля, — Зойд замерши, — он съехал окончательно», — нет, на самом деле, Эктор жевал себе, похрустывая, слюни текли, а ухмылка оставалась столь же злобной, твердил: — Ммм-ммм! — и: — ¡Qué rico, qué sabroso![9] — Ван Метр нёсся за отъезжающим медицинским фургоном, голося:

— Санитар! — но Зойд допёр, он же не дитя невинное, «Телегид» читал — и вспомнил только что статью о каскадерных окнах, сделанных из прозрачного листового леденца, такие ломаются, но не режут. Вот почему всё ощущалось не алё — молодой Уэйвони обычное окно у себя вынес и заменил таким вот сахарным.

— Снова обремизили, Эктор, спасибо.

Но тот уже скрылся в крупном сером седане с правительственными номерами. Отбившиеся новостийщики доснимали последние натурные кадры «Гурца» и его знаменитой вращающейся вывески, которую Ралф-мл. только рад был зажечь пораньше: огромный неоновый огурец с мигающими пупырями, вздетый под таким углом, что ещё градус-другой — и будет до определённой степени вульгарно. Надо ли Зойду назавтра являться в кегельбан? Говоря строго — нет. Но блеск в глазах федерала Зойд видел даже сквозь одностороннее стекло автомобиля, даже в ежевечернем тумане, что перекатывался через огромную берму и полз к 101-й, а Эктора в него увозили. Зойд чувствовал очередной мухлёж на подходе. За годом год, снова и снова Эктор пытался разработать его как источник, и пока — говоря опять же строго — Зойд цеплялся за свою девственность. Но мелкий ебучка же так просто не отцепится. Он всё время возвращался, всякий раз с новым планом ещё одержимей, и Зойд знал — настанет день, и, только хоть какого-нибудь покоя ради, он скажет: да ну к чёрту, — и приедет. Вопрос только: на сей раз это случится или на какой-то следующий? Дожидаться ли ему очередного витка? Это ж как в «Колесе фортуны», только тут не утешиться никакими доброжелательными флюидами никакого Пэта Сейджэка, никакая загорелая и красивая Ванна Уайт не станет где-то у края круга зрения болеть за него у Колеса, не пожелает ему удачи, не перевернёт одну за другой буквы сообщения, которое он уж точно не желает читать.

* * *

Домой Зойд успел в аккурат, посмотреть себя по Ящику, хоть и пришлось дожидаться, когда Прерия досмотрит «Кино в Полпятого», Пиу Задору в «Истории Клары Боу». Дочь пощупала набивной ситец вырвиглазного платья.

— Обалденно, Па. Освежает, верняк. Можно его мне, когда тебе больше не надо? Я им футон себе застелю.

— Эй, тебя когда-нибудь на свиданки звали ребята с лесоповала — ну там вырубщики, чокеровщики, такого типа?

— Зой-ёйд…

— Только не обижайся, просто парочка таких парней сунули мне свои номера, ну? вместе с купюрами различных достоинств?

— Зачем?

Он присмотрелся, вгляделся в дочь пристально. Это что у нас, провокационный вопрос?

— Так, смотрим, 1984-й, стал-быть, тебе… четырнадцать?

— У тебя получается, на машину попробовать не хочешь?

— Ничего личного, ёксель. — Зойд стаскивал объёмное цветастое платье. Девчонка отпрянула в притворной тревоге, прикрыв ладонью рот и округлив себе глаза. Под платьем на нём были сёрферские купальные шорты и обветшалая футболка «Хуссонга». — На тебе, всё твоё, не против, если я теперь на себя в новостях полюбуюсь?

Они вместе устроились на полу перед Ящиком, с пакетом «Чи-тов» высотой со стул и шестериком грейпфрутовой шипучки из магазина здоровой еды, посмотрели острые бейсбольные моменты, рекламу и погоду — опять без дождя, — пока не настал черёд прощального сюжета.

— Что ж, — хмыкнул диктор новостей Скок Тромблэй, — ежегодное винляндское событие повторилось и сегодня, когда местный амбулаторный пациент академии хи-хи Зойд Коллес совершил свой уже привычный годовой прыжок сквозь стеклянную витрину очередного окрестного заведения. На сей раз повезло печально известному салону «Огурец», которое вы можете здесь видеть на своём обычном месте, чуть в стороне от Трассы 101. Предупреждённые таинственным абонентом, съёмочные группы программы новостей «Лихой кадр» «Телеканала 86» успели запечатлеть деянье Коллеса, которое в прошлом году едва не попало в эфир «Доброго утра, Америка».

— Хорошо выглядишь, па. — По Ящику Зойд вылетел из окна вместе с наложенным звяком бьющегося стекла, уже настоящего. Полицейские крейсера и пожарное оборудование предоставили задорные хромированные детали. Зойд видел, как брякнулся на орштейн, перекатился, встал и кинулся на камеру, вереща и оскалив зубы. Кадры оформления правонарушения для проформы, с последующим отпуском, в сюжет не включили, но в Ящиковом воплощении он с удовольствием убедился, что платье — люминесцентно-оранжевое, почти-ультрафиолетово багровое, с чуточкой кислотной зелени и добавкой пурпура, с набивкой ретро-гавайского узора попугаев-с-танцорками-хулы — на экране цепляло внимание что надо. По одному сан-францисскому каналу видеоплёнку повторили замедленно, миллион хрустальных траекторий, гладких, как струи фонтана, сам Зойд завис в воздухе так, что времени хватило перевернуться в ненулевое количество положений, принятия коих он не помнил, и многие, в стоп-кадрах, могли бы где-нибудь получить фото-премии. Далее последовали лучшие мгновенья прежних его попыток, с каждым шагом в прошлое цветность и прочие качества производства всё хуже, а затем — круглый стол с участием профессора физики, психиатра и тренера по лёгкой атлетике живьём и удалённо с Олимпиады в Л.А., где обсудили эволюции техники броска у Зойда за минувшие годы, отметив полезную разницу между дефенестративной личностью, предпочитающей прыгать из открытых окон, и личностью трансфенестративной, склонной прыгать прямо сквозь закрытые, всякий тип отражает совершенно иной психический подтекст, но на этом месте Зойда и Прерию стало сносить прочь.

— Ставлю тебе девять и пять, па, твой личный рекорд — жалко, что видик ёк, могли б записать.

— Я этим занимаюсь.

Она ровно посмотрела на него.

— Нам просто новый нужен.

— А мне нужны деньги, Вояка, у меня даже бакалеи тут держать не получается, чтоб хватало.

— Ох нет. Я знаю, что это значит. Жир свой рот раскрыл! Мне что делать прикажешь? Не я же все эти пирожные, пирожки и всякую хрень везде разбрасываю, батончики в морозилке, «Нестле-Быстр» вместо сахара, буэ! Мне-то что остаётся?

— Эй, я ж только про деньги заговорил, деть. Кто тебе голову морочит всем этим жиром?

Девочкина голова на длинной тонкой шее и позвонках свершила высокоточный поворот с наклоном, словно скользнула в подогнанный паз, из которого можно разговаривать с отцом.

— Ну… может, разок-другой Большой Ия в последнее время намекнул.

— Вот здорово-то, да, наш известный панкер-диетолог — ещё раз, в честь кого он себя назвал, какого-то робота?

— В честь Исайи Два-Четыре, это стих такой в Библии, — медленно качая головой ладно-сдаюсь, — который твои друзья, его хипповские уроды-предки на него навесили в 67-м, насчёт оборота войны к миру и перековки копий в серпы, прочей идиотской мирни?

— Вам бы обоим потише с эт’ сранью, те в голову не приходило, может, твой разлюбезный Р2Д2 просто жмот, и не хочет тебе покупать больше жратвы, чем надо? Чем он занимается? Чем он тебя вообще кормит?

— Любовь странна, па, может, ты забыл.

— Я знаю, что любовь странна, она с 56-го года такая, включая все гитарные брейки. У тебя с этой личностью любовь, ну так может ты забыла, я его уже знаю, я помню, как все твои парни не так давно с гадостями-сладостями по домам ходили, и так тебе скажу: кто б ни постучался в дверь в виде «Джейсона» из «Пятницы, 13-го» [1980], уж поверь, пожалста, старому психопату — у такого ребёнка точно не все дома.

Прерия вздохнула.

— В тот год все были Джейсонами. Он теперь классика, вроде Франкенштейна, и что с того, я вообще не понимаю, что тебя в этом напрягает. Исайя тебя всегда обожал, знаешь.

— Чего?

— За то, что ты в эти свои окна прыгаешь. Он все твои видеоплёнки до дюйма изучил. Говорит, пару раз тебя чуть не проткнуло.

— Чуть, а…

— Стекло прям из рамы на тебя выпадает, — пояснила она, — такими здоровенными острыми копьями? и тяжёлые, насквозь пробить могут? Исайя говорит, у него все друзья отметили, до чего офигенно чётко ты всегда смотришься, до чего не сознаёшь опасность.

Побелев и едва не тошня, он сумел одним глазком с сомнением подглядеть. Нет смысла рассказывать про сегодняшнее подставное окно, она с ним так искренне, даже, что неестественно, восхищается, самое время просто заткнуться. Но правда ли, возможно ли, неужто бывал он так близок к смерти или серьёзной операции всякий предыдущий раз чистого оттяга? Как, стало быть, если не полагаться отныне на сахарные окна, ему теперь доход себе генерировать? Чёрт — надо было всё это время работать в каком-нибудь адреналиновом шоу типа у Джои Читвуда и грести реальные деньги.

— … и мне кажется, вы с Исайей даже дела вести можете, — очевидно, произносила тем временем Прерия, — птушта я-то знаю, он не прочь, а тебе надо только умом от него не закрываться.

Зойд понятия не имел, о чём она, но вынудил себя мыслить живенько.

— Если только он мне его взламывать не будет, — после чего пришлось увернуться от кеда, к счастью, без её ноги внутри, просвистевшего мимо уха.

— Ты судишь его по причёске и по ней одной, — грозя пальцем, старательно изображая нечто среднее между ворчаньем соседки и Главным Психиатром из мыльной оперы. — Ты превратился в точности такого же отца, каким был твой, когда третировал тебя, хипповского урода-подростка.

— Ну а я, конечно, представлял как минимум такую же сверхмощную угрозу населению, как твой молодой человек сегодня, но ни разу в жизни никто из моего поколения не возникал поздно ночью ни у кого под дверью ни в каких хоккейных масках, не таскал с собой никаких смертельных бритв и даже чего-то похожего на серпы? и ты мне рассказываешь, что мы можем вести дела? Какие ещё дела — ремонт летних лагерей? — Он принялся кидаться в неё «Чи-томи», разбрасывая повсюду насыщенно оранжевые крошки.

— У него есть мысль, если б ты его только выслушал, Папе.

— Ап сюда. — Зойд стрескал «Чи-то», которое собирался кинуть. — Само собой, я могу выслушать, надеюсь, на такое я ещё способен, я у тебя что ли совсем чинный, да он может оказаться дельным молодым человеком, несмотря на все улики, погляди только на Лун-пёсика, к примеру, из «Дарлика» [1959], в конце концов…

— Исайя! — заверещала девчонка, — шевели мослами, мужик, фиг знает, сколько он ещё в таком хорошем настроении протянет, — и из другого измерения, где поджидал на орбите, вынырнул Исайя Два-Четыре, который сегодня, как заметил Зойд, свой длинный ирокез выкрасил в интенсивный кислотно-зелёный, кроме кончиков, где краскопультом добавил пурпурного оттенка. А это по случаю — два Зойдовых любимых цвета всех времён, и Прерия, подарившая ему довольно футболок и пепельниц в старомодном ансаме шестидесятых, это знала. Что это, причудливые потуги нравиться?

Исайя желал приветствия с прихлопом и пришлёпом и чтоб биться кулаками, всегда отчего-то полагая, будто Зойд нюхнул пороху во Вьетнаме. Какую-то часть его телодвижений Зойд пригнал — так здоровались в рогачёвке и ветераны, ушедшие партизанить, — а что-то было от его личной хореографии, тягаться с коей он не мог, хоть и пытался, а Исайя всю дорогу мурлыкал «Пурпурное марево» Джими Хендрикса.

— Эгей, ну что, мистер Коллес, — Исайя наконец, — как оно ничего?

— Что это ещё за «мистер Коллес», а где ж «Ты колбасный фарш, „обсос“»? — каковой репликой увенчался их последний сходняк, когда, от умеренного обсуждения музыкальных различий чувства быстро воспалились до взаимного отвержения, в довольно широком диапазоне, большей части ценностей друг друга.

— Ну тогда, сэр, — отвечал поклонник насилия габаритами как раз для НБА[10], который мог ебать его дочь, а мог и не, — я, должно быть, «колбасный фарш» имел в виду в смысле нашей общей странной судьбы смертного сэндвича, равно обнажённого пред челюстями рока, и с этой точки зрения какая, на самделе, разница, что вам наплевать на музыкальные заявления «Отстойного Танка» или «Фашистского Носкаина»? — его при этом столь очевидно корячило джайвом, что у Зойда не осталось выбора — только оттаять.

— Тем же самым концом, я бы с лёгкостью мог счесть банальной твою одухотворённую поддержку «узи» как средства разрешения многих проблем нашего общества.

— Милостиво с вашей стороны, сэр.

— Харч, ребятки, — Прерия входя с галлоном гуакамоле и гигантским мешком чипсов-тортийя, Зойд задумавшись, не должен ли вскоре появиться и, ага вот и он — холодный шестерик «Дос-Экис»[11], а тлична! Чпокнув одну, просияв, он снова пронаблюдал в своей дочке лукавый, профессионально пока не развившийся дар обставить мухлёж, наверняка это она от него унаследовала, и Зойд весь затлел изнутри, если только не от гуакамоле, для коего она сегодня вечером слегка перестаралась с магазинной сальсой.

Отсылка Зойда к пистолету-пулемёту «узи», «Злыдню пустыни», под каковым наименованием он известен в своём родном Израиле, была уместна. Предпринимательским замыслом Исайи оказалось учреждение первого, впоследствии — сети, — центров насилия, каждый, возможно, уменьшенный в масштабе парк аттракционов, включая полигоны для стрельбы из автоматического оружия, военизированные фантазийные приключения, лавки сувениров и ресторанные дворики, а для детей залы видеоигр, ибо Исайя предусматривал семейную клиентуру. Кроме того, в концепцию входили стандартизованный план застройки и логотип, для франшизных целей. Исайя сидел за столом из кабельной катушки, выстраивал из тортийных чипсов диаграммы и двигал мечты — «Восторги Третьего Мира», полоса препятствий в джунглях, где есть шанс покачаться на верёвках, попадать в воду и пострелять по неожиданным выскакивающим мишеням, оформленным в виде туземных партизанских элементов… «Отбросы Города», где посетителю позволится стереть с лица земли образы разнообразных городских нежелательных типов, включая Сутенёров, Извращенцев, Сбытчиков и Уличных Грабителей, при этом все тщательно разнорасовы, дабы всех обидеть одинаково, в окружающей среде тёмных переулков, пылающего неона и под фонограмму саксофонной музыки… а для знатоков агрессухи, «Чёрный Список», в котором можно подобрать себе на видеоплёнках состав общественных деятелей, которых ненавидишь больше прочих, показывать их по одному на экранах старых подержанных телевизоров, скупаемых по свалочным ценам, и пускать их мимо на конвейерной ленте, как утят в карнавальном тире, а сам будешь получать удовольствие — разносить в куски эти подобия, что красуются тут и несут околесицу, и наслаждение тем пуще, чем красивее взрываются кинескопы…

Зойд тут едва оторвался от белопенной стремнины, его чуть не затянуло нахлынувшей демографической статистикой и перспективными доходами, которые пацан выдавал на-гора. Обалдело он поймал себя на том, что рот у него открылся и оставался таковым, он не знал, как долго. Захлопнул Зойд его слишком отрывисто и прикусил язык ровно в тот миг, когда Исайя достиг реплики:

— А вам это не будет стоить и пенни.

— У-гу. А сколько мне это будет стоить?

Исайя обрушил на него пятизначную калифорнийскую ортодонтию, плюс полный зрительный контакт. Зойду нужно быть просто готовым вместе с ним подписаться на ссуду — Зойд позволил себе длительный и безрадостный хмык.

— И кто же будет её предоставлять? — рассчитывая на какой-нибудь адрес в далёком штате, списанный с книжки спичек. Оказалось — Сам «Банк Винляндии». — Ты им не, мнэ, угрожал, такого ничё? — подколол Зойд длиннотенего вьюношу.

Исайя лишь пожал плечами и продолжил:

— В виде компенсации, вам отходят все работы по строительству и благоустройству.

— Минуточку, а чего ж твои родители не подпишут?

— Ох… Наверно, птушто всегда торчали от, знаете, ненасилия? — Как-то он тоскливо это произнёс. И дело тут не только в том, что предки его вегетарианцы, они и с овощами разборчивы, из диеты своей исключают, к примеру, всё красное, цвета гнева. Хлеб по большей части, раз делается убийством дрожжей, — табу. Зойд, отнюдь не мозгоправ, тем не менее задавался вопросом, не поступает ли пацан с Прерией так же, как с ним поступали дома, в смысле продовольственного полоумия.

— И… предки твои об этом пока не знают?

— Как бы хотел им сюрприз устроить?

Зойд закудахтал.

— Родители обожают сюрпризы, — и перехватил зловещий взгляд Прерии, типа: О как? ну на, лови.

Но вместо:

— Мы собирались тут все в поход поехать на пару деньков, ничего? По сути, вся группа и пара других девчонок?

Исайя играл в местной тяжелометаллической группе под названием «Билли Блёв и Рвотоны», которым в последнее время работу находить было трудновато.

— Съезди поговори с Ралфом Уэйвони-мл. в «Гурце», — посоветовал Зойд, — у него сестра в Городе замуж идёт на выходных, их банда вдруг не появится, и он хочет аж не может замену.

— Э… ну, я тогда прям щас, от вас же можно позвонить?

— По-моему, в ванной, когда я последний раз его видел.

Наедине, им с Прерией случилось встретиться взглядами. Она никогда не ёрзала, даже младенцем. Наконец, произнесла:

— И?

— Нормальный он парнишка, но никакой банк не даст мне подписать никакую ссуду ни с кем, ладно вам.

— Ты местный предприниматель.

— Скорее назовут шабашником по кровлям, а денег я всё равно кучу должен всем в округе.

— Они же обожают, если им должны денег.

— Не так, как я их должен, Прерия — если весь проект всплывёт вверх брюхом, у нас отберут дом. — Пункт, который, может, и начал уже доходить, когда из ванной выбежал Исайя с воплями:

— Мы срастили халтуру! Лабаем! Очуметь! С ума б не сойти!

— Мне б тоже, — пробормотал Зойд. — Поедете на полномасштабную итальянскую свадьбу играть там что? «Лучшие песни „Фашистского Носкаина“»?

— Потребуется кое-какая переконцептуализация, — признал Исайя. — Я, как бы, дал понять, что мы итальянцы, во-первых.

— Ну, тогда, наверное, придётся разучить хоть каких-то песенок, но вы привыкнете, попробуй не волноваться, — фыркая про себя, пока Прерия с Исайей выходили из дому, да, всегда готов выручить, мальчик мой, халтурка у «семьи», да и ладно, нет-нет, благодарить меня не стоит… Зойд за свою карьеру поиграл на бандитских свадьбах, пацан со всем справится, а кроме того, харч более чем оправдает любые неловкости, поэтому не то чтоб он устроил подлянку молодому человеку своей дочери, насчёт коего по-прежнему ещё не на все сто сходит с ума, или типа того. А как проблема, требующая решения, Исайя скорее был отпуском от трудностей поглубже, и среди них, ни с того ни с сего, рецидив Эктора Суньиги в жизни Зойда, тема, пока он запаливал косяк и устраивался перед обеззвученным Ящиком, к которой его мысли неизбежно отыскивали обратный путь.

* * *

То был многолетний роман, по меньшей мере столь же стойкий, как у Силвестра и Чирички. Хотя Эктор время от времени, может, и желал бы Зойду какого-нибудь мультяшного изничтожения, с самой зари их знакомства он понимал, что Зойд — такой предмет воздыханий, который он с наименьшей вероятностью когда-нибудь сцапает. Не то чтоб он приписывал Зойду некую нравственную целостность в противостоянии себе. Отнюдь, он считал, что всё дело тут в упрямстве, плюс злоупотреблении наркотиками, непреходящих умственных проблемах и робости, возможно — просто-напросто недостатке воображения, касаемо верных масштабов любой сделки в жизни, про наркотики или не про них. И хотя вербовкой Зойда нынче Эктор уже не был так одержим — этот кризис у них уже давно миновал, — ему всё равно, из соображений, которых не мог поименовать, нравилось то и дело объявляться, желательно — без предупреждения.

Впервые в жизни Зойда он возник вскоре после того, как Рейгана избрали губернатором Калифорнии. Зойд жил тогда на юге, делил в Гордита-Бич дом с элементами сёрф-группы, где ещё с неполной средней школы играл на клавишных, «Корвэров», вместе с друзьями более и менее бродячего толка. Дом был до того стар, что никакие термитные клаузулы выполнять не требовалось, на нарушения кодекса махнули рукой, положившись на теорию, что следующее же явление природы умеренной мощности это здание прикончит. Но поскольку возвели его в ту эпоху, когда всё проектировали с запасом прочности, дом оказался крепче, нежели выглядел, старую штукатурку у него поело, и обнажились слои покраски различными пастельными оттенками пляжных городков, разъеденные солью и нефтехимическими туманами, что летом натекали на берег, взбирались по песчаным склонам, проползали мимо Сепульведы, часто и по тогда ещё не возделанным полям, и обёртывали собой и Магистраль Сан-Диего. Тут же, долгая закрытая веранда выходила на пролёты крыш, лестницами спускавшихся к пляжу. Доступ с улицы осуществлялся посредством голландской двери, чья раскрытая верхняя половина, в давний вечер, обрамила Эктора в тёртой кожаной шляпе с широкими полями, он щурился сквозь солнечные очки, а ниже плыл кролем темнеющий Тихий океан с бледными гребешками. На улице, втиснувшись почти на всё переднее сиденье автопаркового «плимута», дожидался тогдашний напарник Эктора, серьёзно негабаритный полевой агент Мелроуз Дуд. Зойд, коему в аккурат свезло открыть на стук Эктора, стоял и пытался сообразить, о чём ему толкует эта личность в шляпе изгоя и с легавыми бачками.

Несколько погодя из кухни к ним вынесло лидер-гитариста и певца «Корвэров» Скотта Хруста, он опёрся о дверной косяк, поигрывая волосьями.

— Может, позже, — приветствовал его Эктор, — вы б растольковали тут всё этому своему дружбану, птушта я даже не знаю, догналь он или нет…

— ¿Qué? — остроумно ответствовал Скотт. — No hablo inglés[12].

— Ишь ты. — Парадно-входная улыбка Эктора натянулась. — Наверно, мне напарника не мешает позвать. Видите, вон в машине? Пока не встанет, не скажешь, но он такой здоровый, что его из машины и звать никому не хочется, птушта только выйдет, врубитесь, обратно всунуть его не всегда легко.

— На Скотта забейте, — Зойд поспешно, — он сёрфер — прощай, Скотт, — несколько лет назад немножко не поделил с кое-какими, мнэ, юными господами мексиканского происхождения, поэтому иногда…

— На парковке «Тако-Бёлля» в Эрмосе, ещё бы, памятная череда вечеров, весьма проставленная в фольклёре моего народа, — то ещё в первые дни подражаний Рикардо Монтальбану, кои за годы станут отточенней.

— Пришли отмстить?

— Умоляю. Прос-стите, — Эктор извлекая из внутреннего кармана, доступ к коему также предъявил досужий вид на служебный.38-й в кобуре под мышкой, свои федеральные полномочия в изрядно выделанном и легко распахивающемся кожаном футляре.

— Тут ни у кого ничего федерального, — Зойд вполне убеждён.

Ван Метр, в те дни щеголявший ещё профилем, требовавшим по меньше мере задержания и обыска, вбежал, хмурясь.

— Чего это Скотт? только что слинял задами.

— Вообще-то я тут, — пояснял Эктор, — насчёт наркотиков.

— Слава богу! — возопил Ван Метр, — сколько недель уже, мы думали, никогда больше не срастим! о да, это чудо, — Зойд, неистово его пиная, — тебя кто прислал, ты тот чувак, который знает Леона?

Федерале показал зубы, развлекаясь.

— Субъект, на которого вы ссыляетесь, временно пребывает под надзором, хотя наверняка совсем уж вскоре вернётся на своё привычное место под Гордитским пирсом.

— Аааааа… — завёлся Ван Метр.

— Нет, нет дружочек, но в точности такие подкрепляющие детальки мы так высоко ценим, — выхватывая, как фокусник, хрустящую пятидолларовую банкноту, полчека мексиканской коммерческой в те дни, из-за уха Вана Метра. — И всегда найдётся ещё, и много, в нашем подотчётном авансовом фонде на доброкачественный продукт. За чепуховые выдумки, конечно, мы не плятим ничего, а со временем нас и досада берёт.

Та роковая пятёрка была не последней выплатой по Черпанию Сведений в районе. В те годы в округе ошивалось столько федеральных агентов, что если тебя заметали в районе Южного залива, напороться на местного Дядю шансов было меньше, чем на какого-нибудь федерала. Все пляжные городки, плюс Торранс, Хоторн и большая Уолтерия, участвовали в каком-то грандиозном пилотном проекте, финансируемом неистощимыми миллионами налогоплательщиков, соответствующие ломти коих оседали в антинаркотических структурах на всех уровнях госуправления. Зойд-то лично уж точняк сознательно никогда не прикарманивал никаких денег Эктора за ЧС, однако вполне продолжал поедать бакалею, жечь топливо и курить дурь, которые на них приобретали остальные. Время от времени его обводили вокруг пальца с каким-нибудь мелким приобретением дури, базилик в термозапечатанном пакетике, крошечный пузырёк «Бисквика» (ага, бормотал он, по-прежнему совершаем глупые ошибки, а у вас как?), и его сильно подмывало, иногда целыми днями, сдать сбытчика Эктору. Но всегда находились убедительные причины не сдавать — выходило, что один чёткий чувак, которому деньги нужны, другой дальний родич со Среднего Запада или маньяк-убийца, который отомстит, и прочая. Всякий раз, когда Зойд на этих людей не доносил, Эктор свирепел.

— Думаешь, ты их защитиль? Они ж тебя просто опять наебут. — В голосе его скрежетало раздражение, всё в этом гордитском задании блядь только раздражало, все эти одинаковые на вид пляжные хазы уже сливались воедино, в результате лишь выше крыши перепутанных адресов, раннеутренних шмонов невиновных, незадержаний беглецов, которые и через улочку просто могли смыться, либо вниз по какой-нибудь лестнице общего пользования. Расклады ярусов на склонах, переулков, углов и крыш творили топографию касбы, где легко можно быстро затеряться, такую местность, где партизанские навыки загуменщиков стоили дороже любой твёрдости характера, архитектурную разновидность неопределённости, иллюзию, которая, должно быть, до того завладела всей его карьерой, что его вообще сюда отрядили.

— В те поры ситуации, — долбил в одну точку Зойд, все эти годы спустя, — отношения, в том доме ещё как запутывались, с более, а также менее временными любовными партнёрами и сотоварищами по сексу, вечно какая-то ревность и мстя творится, плюс сбытчики веществ и их посредники, да и агенты, считавшие, будто они под прикрытием и сейчас их цапнут, пара-трёшка политических в бегах от той-иной юрисдикции, тусня туда-сюда в немалой мере — вот что там было, не гря уж о том, что ты себя ведёшь так, словно это всё твой персональный «Безопасный способ» с дятлами, кого-хочешь-выбирай, налетай, мы 24 часа открыты.

Они сидели за столиком в глубине ресторана «Винляндских рядов», Зойд, после многого недосыпа, решив, что в конце концов объявится. Заказал он «Натуральную Энчиладу Особую», а Эктор — суп дня, протёртый цуккини, и вегетарианскую тостаду, по прибытии коей принялся разбирать её на кусочки и собирать вновь в некоем ином виде, определить который Зойд не сумел, однако для Эктора в нём, похоже, был смысл.

— Ты гля, гля еда у тебя, Эктор, что ты натворил?

— По край-мере я её не разбросаль по всему заведенью, включая свою рубашку, будто на парковке. — Да, верняк с неким упором сказано, и это всё после того, как они на двоих разделили, может, и немного, но всё ж парковку-другую, даже кое-какие приключения на оных. Зойд догадался, что в некий момент после их последнего сходнячка Эктор, словно бы от бури, надвигающейся на горизонт его жизни, принялся всё заносить в дом. Застряв на много лет в поле на уровне ГС-13[13] из-за своей принципиальности, он поклялся — думал Зойд, — что выйдет за ворота пораньше, не успев даже стать каким-нибудь cagatintas[14], бюрократом, что даже срёт чернилами. Но, должно быть, какое-то дельце себе сварганил, может, слишком холодно ему стало — пора и распрощаться со всеми этими пристально озираемыми парковками на милости тамошних стихий и законов вероятности, и здравствуй ГС-14, а мир снаружи кабинета пускай остаётся в удел публике, что лишь начинает карьеру, такие его сильней оценят. Очень жаль. Для Зойда, кто и сам подвержен тяге лезть на рожон, это долгое неповиновение было самым убедительным коммерческим доводом Эктора.

А вниманию Эктора утром федеральные компьютеры не представили того, что переулки сегодня все отведены региональному полуфиналу среди юниоров. Со всех северных округов в городок съехались детки — состязаться в этих причудливо изрезанных пазами шедевральных дорожках, оставшихся ещё с высокого прилива здешней лесоповальной промышленности, когда возводились большие дома, все с каркасами из секвойи, а со скользких от дождя дилижансов сходили легендарные плотники, гении по дереву, способные построить вам что угодно, от кегельбана до уборной в стиле плотницкой готики. Шары били в кегли, кегли в дерево, откуда-то рядом грохотало эхо столкновений, а с ним неслись стада деток в разных куртках для боулинга, у всякого в руке по меньшей мере один шар в мешочке плюс шаткие стопки газировки и еды, всякий со скрипом распахивал сетчатую дверь между дорожками и рестораном, а она с тем же скрипом захлопывалась на следующем пацане, который скрипел ею настежь сызнова. Немного эдаких повторов понадобилось для воздействия на Зойдова сотрапезника, чей взгляд метался взад и вперёд, а сам он мычал мелодийку, в которой лишь после шестнадцатого такта Зойд признал «Знакомьтесь — Флинтстоуны» из хорошо известного многосерийного телемультика. Эктор домычал песенку и кисло взглянул на Зойда.

— Твои тут есть?

Приехали. Ладно.

— Ты о чём эт, Эктор?

— Ты меня поняль, дуриля.

В глазах его Зойд не мог разглядеть ничего.

— Ты с кем это разговаривал?

— С твоей женой.

Зойд принялся накалывать и перенакалывать вилкой энчилады, пока Эктор выжидал.

— Эм-м, ну и как она?

Глаза Эктора повлажнели и чуть выкатились.

— Не оч, дружочек.

— Что мне пытаешься сказать, у неё неприятности?

— На лету схватываешь для старого торчили, а вот тебе ещё угадайка: слыхаль когда-нить об отзыве субсидий? Может, в новостях заметиль, по Ящику, всякие сюжеты о рейганомике, а та-акже про срезанья федеральных бюджетов, и тэ-дэ?

— Она в какой-то программе была? А теперь больше не в ней? — Беседовали они о его бывшей жене, Френези, ныне на годы и мили в прошлом. И зачем, помимо бесплатного обеда, Зойд тут сидит и всё это слушает? Эктор, подавшись вперёд и блестя глазами, начал выказывать признаки наслаждения. — Где она?

— Ну, у нас она быля под Защитой Свидетелей.

Сразу не расслышав ударения на была:

— Ой херня, Эктор, это для Мафии, которая пытается стать бывшей Мафией, но притом не помереть сперва, с каких пор ты этот мафиозный холодильник под политических держишь, думал, ты просто хвать их и фигак в дурдом, как в России делают.

— Ну, технически там строка бюджета быля другая, но всё равно распоряжаются федеральные маршальи, как и с мафиозными свидетелями.

Дядя мог его раздавить, кратко сбацав чечётку по компьютерным клавишам — так чего ж Эктор так неестественно дружелюбен? Сдерживать старого крутого двересноса могла, со всей очевидностью, лишь доброта, к несчастью, черта, коей при рождении он был столь обделён, что никто живой или мёртвый никогда нигде на нём её не наблюдал.

— Стал-быть — она с этими мафиозными ябедами, деньги исчезают, но у вас её досье по-прежнему, вы её можете настучать, когда понадобится…

— Неверно. Её досье ликвидировано. — Слово провисло в деревянном пространстве, между перкуссионными атаками из соседства.

— Почему? Думал, вы, ребята, никогда никаких досье не ликвидируете, со всемь-эть-вашими игрушками в субсидии, рассубсидии, пересубсидии…

— Мы не знаем, почему. Но в Вашингтоне это не игрушки — chále ése[15] — это тебе уже не там-сям покрутиль, никаких краткосрочных маневров, это прямо революция, не та надуманная дрочба, которой вы, публика, занимались помаленьку, это тебе, Зойд, натуральный валь, вольна Истории, и ты ещё можешь её поймать, или просрать. — На Зойда он глядел самодовольно, чему, с учётом производимых им действий с тостадой, которая — теперь уже — занимала почти всю столешницу, недоставало достоверности. — Чувак, который как-то раз пульнул сквозь пирс Эрмозы в грозу под мольниями, — Эктор качая головой. — Слушь, на этой неделе в «К-марте» распродажа ростовых зеркаль, и я никому хороших манер преподавать не могу, но рекомендовать бы тебе настоятельно себе такое заиметь. Ты бы, может, имидж подправиль, дружочек.

— Минуточку, вы не знаете, почему её досье уничтожили?

— Потому нам и понадобится твоя помощь. Деньги хорошие.

— Ой бля. Йя, ха, ха, ха, вы её потеряли, вот что случилось, какой-то идиот там у вас стёр папку в компьютере, верно? Теперь вы даже не знаете, где она, а ты думаешь, это я знаю.

— Не впольне. Мы думаем, она возвращается в эти края.

— Ей нь’полагалось, Эктор, сделка этого не оговаривала. Я всё прикидывал, сколько это займёт — двенадцать лет, тринадцать, неплохо, не против, если я звякну с этим на Горячую Линию Книги Гиннесса, тут же наверняка мировой рекорд — сколько фашистские режимы держат слово.

— По-прежнему бурлишь теми же чувствами, я вижу — я-то прикидываль, ты охолянешь, может, как-то с реальностью примиришься, ненаю.

— Когда отомрёт Государство, Эктор.

— Caray[16], вот вы шестидесятники, поразительно. Аббаж-жаю! Куда ни сунься, не важно — д’хоть в Монголию! Заберись в самую глюшь Монголии, ése, и там сразу раз — и подбежаль кто-нить местный твоих лет, два пальца вверх, V тебе засветиль и верещит’: «У тя какой знак, чувачок?» — или запель «Имут гады Давида» нота в ноту.

— Спутники, все всё слышат, космос — это верняк что-то, чего ж ещё?

Мусорный мусор позволил себе нюанс мышцей рта в духе Иствуда.

— Не лицемерь, я ж знаю, ты до сих пор веришь во всю эту срань. Вы же все по-прежнему детки внутри, настоящей жизнью только тогда и жили. Всё ждёте, что та магия окупится. Не вопр, меня всё устраивает… и ты ж не ленивый, да и работы не боишься… с тобой, Зойд, я б нипочём не сказаль. Никогда не мог вычислить, до чего невинненьким ты себя считаль. Иногда прямо вылитый хиппейский музыкант-побродяжник, по многу месяцев враз, точно ни дуба никак иначе никак не зарабатывала Прям поражаль меня.

— Эктор! Прикуси уже язык! Ты мне гришь, я — ничего я не был невинным, чтоб я святого всё то время из себя корчил?

— Тебя корчиля примерно, как и всех вокруг, напарник, извини.

— Вот же ж.

— Я ж тебя не пыршу повзрослеть, но хотя б иногда, пожальста, спроси сам себя, лядно: «Кто спасся-то?» Вот и всё, оч-просто: «Кто спасся?»

— Чего-чего?

— Один ПД[17] в очереди у «Томми» — бургера ждаль, один поцапалься на парковке не с тем господином, один курвырнулься в далёкой земле, тэ-дэ, больше полявины в бегах нынче, а ты уж так далеко поехаль, что и не видишь ни шиша, вот что сталё с твоим счастливым хозяйством, против спецназа ты лючше держалься. Просто наедине со своими мыс’сями, Зойд. В виде упражнения, типа меленькой такой дзэнской медитации. «Кто спасся?»

— Ты, Эктор.

— Ay se va[18], да лядно те, своему старому compinche[19] сердце разбиваешь. Я тут думаль, ты всё знаешь, а оказьвается, нихера. — Ухмыляясь — растянутая и жуткая рожа. Сильнее, чем сейчас, Эктор никогда не жалел себя, этого выдвигаемого им предположения, что из всех падших он пал больше прочих, не только по расстоянию, но и по качеству спуска, начав давным-давно изящным и сосредоточенным, как парашютист в затяжном прыжке, но — процедура с тостадой тут мелкая улика — чем дольше падал, тем больше терял профессиональную сноровку, меж тем как его навыки полевого агента ухудшались. Он постепенно начал, за все эти годы падения, просто полагаться на то, что входит на объект, пробует нейтрализовать, кто б там ни оказался, применением репертуара нападений, который по-прежнему в себя включал номера в диапазоне от оглушения до полного уничтожения, а если в кои-то веки его поджидали и успевали сделать первый ход, ay muere[20], жалость-то какая. Эктор, к несчастью, знал, что это и близко не самурайское состояние всегда на том совершенном краю, где готов умереть, такое чувство он познавал лишь несколько раз в жизни, давно. Ныне же, когда бойцовские таланты его подводили, всё похожее на простой порыв или волевое желание с такой же лёгкостью могло оказаться развитой ненавистью к себе. Зойду, великому идеалисту, нравилось верить, что Эктор помнил всех, в кого когда-либо стрелял, попадал, промахивался, кого привлекал, допрашивал, винтил, надувал — что всякое лицо закладывалось в досье его сознания, а жить с такой историей он мог, лишь рискуя собственной задницей злыдня, повышая ставки по мере углубления в карьеру. Теория эта, по крайней мере, отвлекала Зойда и не давала валяться и вынашивать планы покушения на Эктора, как это, что хорошо известно, делали другие, тратя впустую часы своей потенциально продуктивной жизни. Эктор был такой разновидностью головореза, чьим идеальным убийцей был бы он сам — только он мог подобрать наилучший метод, время и место, и только у него для этого дела были б лучшие мотивы.

— Так, дай-ка угадаю, я вродь-как должен быть сигналом оповещения, каким-нить невидимым лучом засветить, чтоб она вошла и его прервала, чтоб у тебя было преимущество в несколько минут, а меж тем прерывают меня, или, если вдуматься, даж ломают, что-то типа?

— Вовсе нет. Ты можешь и дальше себе жить как обычно, какова б твоя жизнь ни быля. Никто тобою не рульит, ты никому не доклядываешь, мы тебе не звоним, если не надобишься. Надо лишь быть тут, на месте — быть собой, как тебе, вероятно, раньше и советоваль твой учитель музыки.

Тормозит, подумал Зойд, на него не похоже, да что с парнишкой сегодня не так, он же со всем на свете на шаг впереди?

— Ну звучит-то плево, и хочешь сказать, мне и платить за это будут?

— Шкаля Особого Сотрудника, может, даже премиальные.

— Раньше была двадцатка, насколько мне помнится, пожамканная и тёпленькая из бумажника какого-нибудь агента, что его пацан ему на Рождество задарил…

— Ещё б — а нынче сам увидишь, Зойд, оно заходить может и далеко в небольшие трёхзначные числя.

— Минуточку — премиальные? За что?

— За что не.

— А мундир мне можно, бляху, ствол?

— Соглясен?

— Херня, Эктор, ты мне выбор даёшь?

Федерале пожал плечами.

— Страна-то свободная. Господь, как его зовут у нас в конторе, создаль всех нас, даже тебья, со свободой воли. По-моему, дикость, что ты даже не рвёшься про неё разузнать.

— Ну и сентиментальный ж ты омбре, Купидоша приставучий. Ну, может, здесь ты меня поймёшь — у меня много времени заняло добраться дотуда, где я в её смысле теперь, а ты хочешь меня отправить обратно в самую гущу, но прикинь, не желаю я туда и во всём этом бултыхаться.

— А детка твоя как?

— Вот именно, Эктор. Как там она? Мне сейчас в аккурат нужны ещё советы федерального агента о том, как мне растить собственного ребёнка, мы уже знаем, как вам, рейганатам, небезразлична ячейка общества, по одному лишь тому, как вы с ней вечно ебётесь.

— Может, в конце концов, ничево и не выйдет.

— Похоже, — Зойд аккуратно, — ты многовато тратишь на одно давнее федеральное дельце, о котором все забыли.

— Видель бы ты, сколько. Может, всё делё далеко не только в твоей бывшей старушке, дружочек.

— Далеко ль далеко?

— Я раньше за тебя переживаль, Зойд, но теперь вижу, можно и расслябиться, раз вазелин юности стёрли с объектива твоей жизни слябым раствором моющего средства времени, когда оно утеклё… — Эктор ссутулился в зомоскепсисе, сиречь созерцании супа. — Надо бы взять с тебя за консультацию, но я уж глянул на твои ботинки, поэтому пока бесплятно. — Он чего, считывает странные послания супа? — Твоя бывшая, вплёть до того, как ей обрезали бюджет, жиля в подполье Государства, не типа стариков Синоптиков или прочих, а? но некий мир, о котором гражданские на поверхности, на сольнышке и все в своих счастливых мыс’сях, и никакущего понятия не имеют… — Эктор обычно бывал слишком невозмутим и слишком никого за лацканы не хватал, но теперь вот что-то в голосе его, ходи Зойд в пиджаке, вероятно, предупредило б о такой попытке. — Ничего похожего на эту срань по Ящику, совсем ничего… и холёдно… холядней, чем тебе хотелёсь бы вообще знать…

— Коль-так, я без проблем не буду мешаться под ногами, спецом у тех, с кем она нынче водится, а тебе, друган, большой удачи.

— Не это вот мне от тебя надо, Зойд, ты ебанут точно так же, как обычно, а к тому ж подлецой обзавелься.

— Не подлей старого прокисшего хиппи, Эктор, такого вокруг навалом.

— Вы ж, киски, сами подставляетесь, — присоветовал Эктор, — так никто б из вас тогда и не ныль, раз в такую даль забрались, тут всё чисто по-делявому, и мы оба наваримся, только сиди тихо, а я всё сам.

— Надеюсь, тебе да или нет прямо тут же не требуется.

— Время важно, ты тут не один такой, кого мне координировать. — Печально покачал головой. — Мы с тобой по разным бульварам катаемся уж не первый год, ты мне хоть одну открытку на Рождество присляль, спросиль, как там Дебби, как детки, что у меня с сознанием? Может, я в мормоны подалься, почём тебе знать? Может, Дебби меня улямала на выходных съездить на духовный семинар, и там вся жизнь у меня изменилясь. Может, и ты бы даже подумаль о собственном духе, Зойд.

— О моём…

— Чутка дисциплины надо, вот-всё, тебя не убудет.

— Прости меня, Эктор, но как там Дебби с детишками?

— Зойд, если б только ты не быль всю свою жизнь такой пентюх, не скакаль бы просто так по цветочкам полевым, тэ-дэ, не считаль бы себя таким особенным, дескать тебе не подобает заниматься тем же, чем все прочие…

— Может, и не подобает. Считаешь, подобает?

— Лядно, нормально, объебос, вот тебе ещё — ты непременно помрёшь? Аха-хе-хе, не забыль? Смерть! стока лет нонконформистского говнища, а всё равно закончишь, как все прочие! ¡Ja, ja! Так зачем всё оно быля надо? Вся эта житуха в хипанской грязище, покатушки на каком-то мусорном баке с колёсиками, его и в «синей книжке»-то уже не сыщешь, а реально серьёзные башли мимо со свистом, хоть их можно былё не только на себя и детку свою потратить, но и на всех твоих любимых братух и сеструх во хипье, на дурачьё это, кому они б тоже не повредилё?

Подошла официантка с чеком. Оба — Эктор рефлекторно, и Зойд от неожиданности следом — вскочили ей навстречу и столкнулись, а девушка — встревоженно — попятилась, выронила документ, и три стороны его затем гоняли, пока он не спорхнул наконец во вращающийся подносик с приправами, где и упокоился, полупогрузившись в большую взбитую горку майонеза, по краям уже полупрозрачную.

— Чек под ё-маё, — хватило времени отметить Зойду, когда вдруг сразу, мимо уличной двери, явилась конвергенция сирен, целеустремлённых воплей, затем тяжёлые сапоги, все в ногу, затопали в их сторону.

– ¡Madre de Dios![21] — подозрительно запаниковав, вздёрнув тон, Эктор вскочил и побежал к кухне — к счастью, заметил Зойд, оставив на столе двадцатку — но теперь за ним вломился и целый взвод публики, это ещё что, все в одинаковых камуфляжных комбезах и защитных касках с натрафареченным словом НИКОГДА. Двое остались у дверей, ещё двое выдвинулись проверить кегельбан, остальные побежали за Эктором в кухню, где уже творились многие крики и лязги.

Вот меж двух привратных типов вальяжно вошёл чувак в белом лабораторном халате поверх пендлтонской рубашки и джинсов, направился к Зойду, который неискренне просиял:

— Никогда прежде его не видел.

— Зойд Коллес! Здрасьте, вчера вечером поймал вас в новостях, сказочно, не знал, что вы с Эктором знакомы, слушайте, он последнее время сам не свой, записался к нам на лечение, а теперь, если честно…

— Сбежал.

— Со временем догоним. Но если у вас случатся дальнейшие контакты, вы же нам звякнете, хммм?

— Вы кто?

— О. Простите. — Он протянул Зойду карточку, гласившую: «Д-р Деннис Дальши, М.С.О., Д.Ф.Н.[22] / Национальный Институт Кинематографического Образования Граждан и Детоксикации Америки», где-то там к северу от Санта-Барбары, телевизор в перечёркнутом кружке над девизом на латыни «Ех luce ad sanitatem»[23] с напечатанным номером телефона зачёркнутым, а другим вписанном шариковой ручкой. — Это наш местный номер, мы поселились в «Винляндском дворце», пока не поймаем Эктора.

— Ничего себе per diem[24]. Вы, ребята, что ли федералы?

— Вообще-то биссекторальные, частные и публичные, гранты, контракты, по сути, изучаем и лечим Ящикозависимость и прочие нарушения, связанные с видео.

— Место, где Маньящики просыхают? То есть… Эктор… — И Зойд вспомнил, как тот мурлыкал тему Флинтстоунов, чтоб успокоиться, и всех этих его «дружочков», чем, как оба они знали, Шкипер всегда любил звать Гиллигэна, от чего распускались возможности, думать о которых Зойду не хотелось.

Д-р Дальши красноречиво пожал плечами.

— Среди самых неподатливых случаев, что нам всем попадались. Он уже вошёл в литературу. В нашей сфере известен как Братия-Брейдер, из-за его глубокой, хоть и не исключительной привязанности к этому сериалу.

— Ой, ну, там ещё эта Марша, точно, а потом среднюю звали… — пока Зойд не заметил направленный на себя пронизывающий взгляд.

— Быть может, — произнёс д-р Дальши, — вам в любом случае следует нам позвонить.

— Я ж не сказал, что все их имена помню! — возопил Зойд ему вслед, но тот уже полувышел за дверь, где вскоре и остальные его догонят, после чего, чуть погодя, пропал с глаз, да и так не поймав при том Эктора.

Эктор, как теперь оказывалось — некий сбежавший псих, — по-прежнему оставался на свободе.

* * *

Зойд выехал на дорогу Призрачного хребта где-то часом позже, чем хотелось, потому что у Элвиссы выше по склону полетела прокладка головки, и она по этой причине заявилась в 6.00 утра занять у Зойда колымагу, на изыскания замены коей у него ушло сколько-то времени. Ею стал «дацуновский» пикап «Ловкачик», принадлежавший его соседу Тренту, с кузовом-домом, чья необычная компоновка сообщала транспортному средству некоторые проблемы с поворачиваемостью.

— Тольк если не станешь пытаться на нём с баком где-то между пустым и полным, — посоветовал Трент, как он счёл — услужливо. Однако, похоже, сам корпус кэмпера, весь покрытый кедровым гонтом так, как себе представлял бы укладку чешуёй внахлёст какой-нибудь торчок, и венчавшийся стрельчатой крышей из того же гонта, откуда торчала железная печная труба, был проблематичен.

Зойд очень тщательно свернул вправо и вскоре уже полз по серпантину на хребет с пока ещё не вырубленным подростом секвой, по другую сторону которого залегал Призрачный ручей. Туман здесь выгорал рано, оставляя по себе лёгкую синюю дымку, от которой блёкли деревья подальше. Направлялся Зойд к маленькой ферме на дороге вдоль ручья, где у него имелась халтурка по ракам с одним партизанившим ветераном и его семейством. Они снимали урожай этих мелких говнюков по всему Призрачному и паре сопредельных ручьёв, а Зойд отвозил ходких в еде ракообразных снова по 101-й вниз, в сеть ресторанов, обслуживающих пищевые предпочтения развращённых яппи, в данном случае — стиля «калифорнийский кейджен», хотя там и сям эти мелкие твари обозначались в меню как «Ecrivisses à la Maison»[25] и «Винляндские омары».

КК и Лунопряник, подлинные имена остались где-то на уже достаточно затёртой после войны тропе, деньги видеть были так же счастливы, как детишки — собственно работать: Заря, самая большая, плескалась по стремнине ручья, а остальные тащили банки и мешки с гвоздями на двадцать пенни, прибивая ломтики бекона ко дну каждой заводи по колено, на которую набредали. Когда же они возвращались к тому месту, откуда начали, там наступало неистовое вторжение водяных сверчков, все копошились вокруг, не в силах отцепить бекон. После чего процедура бывала следующая: извлечь мальковый мешок на палке, стукнуть ракообразное по носу палкой и поймать его, когда прыгнет, в мешок. Иногда детишки даже родителей брали с собой и разрешали помогать.

Зойд водил знакомство с семейством ещё с начала семидесятых, вообще-то впервые встретившись с Лунопряником вечером того дня, когда его развод стал окончательным, в тот же вечер, по случаю, когда он совершил первый свой прыжок в окно, отчасти и то, и другое входило в то же самое письмо-соглашение. Он пил пиво в салуне волосатых под названием «Потерянный самородок» на Южной Спунер в Винляндии, нащупывал способ не думать о Френези или совместной с нею жизни, которая только что официально подошла к концу без всяких инверсий в последнюю минуту, а Лунопряник, равно юная и прелестная даже в те годы, увечным рецепторам Зойда помстилась ровно тем, что надо. То есть, пока из сортира не возник КК — с глубокими глазами, смертельно осторожными повадками, выдававшими, где он ещё побывал. Скользнул обратно к стойке бара, уронил руку на плечо Лунопряника, кое она прижала на миг к щеке, и кивнул Зойду вопросительно, мол давай-ка-не-зли-меня. Зойд, по-любому уже углубившись в переоценку, вместе этого провёл остаток того вечера, да и на самом деле множества других в грядущие годы, не говоря уж о перерывах на пиво средь бела дня, медитациях на скоростных автострадах и грёзах на унитазе, в одержимости собственной женой — он так и не свыкся с «бывшей» — и успешном задалбывании всех в таком радиусе, что даже в наши дни считается почтенным.

Альбомом мечты у Зойда однажды станет антология слезобойных баллад для мужского вокала с названием «Не слишком гад для слёз». К этой неотступной фантазии он пришёл в тот миг, когда готов был взять рекламное место, поздно ночью в Ящике, с номером для бесплатного звонка, который мигал бы поверх маленьких пятисекундных фрагментов каждой песни, не только пластинки продавать, но и на тот случай, если Френези, среди ночи поднявшейся часов около 3.00 из тёплой постели некоего мистера Дивого, случится включить Ящик, может, призраков погонять, а там Зойд, за клавишными в каком-нибудь полноцветном смокинге вырви-глаз, где-нибудь посреди Вегасского Стрипа, при поддержке оркестра в полном составе, и она поймёт, пока бегут титры: «Одиноко ль тебе этим вечером», «Моей малышке», «С тех пор, как я в тебе пропал», — что эти безутешные напевы все до единого — про неё.

Френези въехала ему в жизнь, как целая банда изгоев. Он себя чувствовал школьной училкой. Днём левачил на стройках, а по ночам играл с «Корвэрами», ни разу не близко от полосы прибоя, вечно в глубине суши, ибо эта прибитая солнцем сельская местность всегда их привечала, пивные наездники долин обнаруживали странное сродство с сёрферами и их музыкой. Помимо разделяемого интереса к пиву, у представителей обеих субкультур, на доске ли, за баранкой «409-го», имелись общие страхи и восторги пассивного, взятого на борт седока, словно бы в автомобильном движке инкапсулировалось нечто столь же океаническое и могучее — техноволна, принадлежавшая далёким иным так же, как прибоем владело море, и доступ к ней покупался ездоками как-есть, на условиях другой стороны. Сёрферы скакали верхом на океане Господнем, пивные наездники седлали импульс все годы милости автопрома. В их досуги смерть вмешивалась чаще, чем в сёрферские, и оттого они больше лезли на рожон, но «Корвэрам» поэтому доставалось сполна туалетных и парковочных травм, полицейских вторжений, внезапных полночных прощаний.

Группа играла по всем долинам, что в те поры оставались не ведомы никому, кроме горстки провидцев недвижимости, по мелким перекрёсткам, где однажды расползутся дома, а показатели человеческих скорбей во всех категориях распухнут как под лупой. После работы, не в силах заснуть, «Корвэры» любили выезжать и играть в рулетку долинных автоманьяков в камышовых туманах. Эти белые явления, наполненные слепотой и внезапной смертью на трассе, перемещались, словно бы осознанно, непредсказуемо по ландшафту. В те времена спутниковых снимков было мало, поэтому людям оставались только виды с уровня земли. Никакой чётко ограниченной формы — всё вдруг, опа на дороге, тварь из кина, до того проворная, что так не бывает, а вот есть. По замыслу полагалось въехать в бледную стену на скорости, значительно превышающей предел, сделав ставку на то, что при белом проезде там не окажется других транспортных средств, загибов трассы, дорожных работ, лишь гладкий, ровный, чистый путь, тянущийся неопределённо долго — разновидность сёрферской мечты, но для автоманьяков.

Зойд вырос в Сан-Хоакине, катался с «Бад-Воинами», потом с «Послами», выезжал на множество «разборок», как мог бы выразиться Дик Дейл, по пре-пригородным цитрусовым рощам и перечным полям, проиграл высокий процент одноклассников, пустых прямоугольников в выпускных альбомах, пьяному вождению или неисправным механизмам и в итоге вернулся к тому же солнечному, часто мог поклясться, осаждённому призраками, пейзажу, дабы жениться, в разгар некоего дня на гладком зелёном с золотом калифорнийском склоне с дубом лоскутами потемней, с автотрассой вдали, с собаками и детьми, что играли и бегали, с небом, для многих гостей — копошащимся узорами многоцветья, некоторые притом неописуемы.

— Френези Маргарет, Зойд Херберт, обещаете ли вы, в натуре, в бедах или под кайфом, всегда оставаться в оттяжном улёте под названием «Любовь», — и прочая, тянулось, может, часами, а то и завершилось за полминуты, мало там у кого из собравшихся, если вообще было, хронометров, и никто вроде б не парился, это ж, в конце концов, Плавные Шестидесятые, времена неспешные, доцифровые, пока ещё не нарезанные на куски, даже телевидением. Легко было бы вспоминать тот день кадром мягко рисующей оптики, такие появятся на «душещипательных» поздравительных открытках ещё через несколько лет. Всё в природе, все живые существа на склоне в тот день, как бы странно оно ни звучало потом, когда Зойд пытался об этом рассказать, было нежным, покойным: весь зримый мир — сплошная овечья ферма, залитая солнцем. Война во Вьетнаме, убийство как инструмент американской политики, чёрные кварталы, сожжённые дотла и насмерть, всё это отнесло, должно быть, на какую-то другую планету.

Музыку обеспечивали «Корвэры», в наши дни определяющие себя как сёрфаделику, хотя ближайший прибой в данный момент — в Санта-Крусе, за сорок миль сельских дорог и убийственных горных перевалов, — и приходилось довольствоваться традиционной заносчивостью пивных наездников этой области, — но всё равно, в последующие годы, как ни старался Зойд вспомнить хоть что-нибудь в самом что ни на есть негативе, по правде сказать, не было тогда ни потасовок, ни блёва, ни гонок на выживание, все ладили как по волшебству, то была одна из вершиннейших вечеринок в его жизни, публика обожала музыку, и длилось оно всю ночь, а затем и следующую, аж все выходные напролёт. Вскоре в полном прикиде, изображая злодейство, стали объявляться мотоциклисты и их мотоцыпы, за ними воз, забитый под завязку вернувшимися к природе кислотными торчками из верховьев долины, что выехали старомодно прокатиться на сене, и в итоге шериф, который немного погодя исполнил «Прогулку», танец его молодости, с тремя юными красотками в мини-юбках под визг и скрежет электрически аранжированной «Трубы» и был настолько любезен, что не стал и близко подходить, куда там расследовать, к пуншу, однако принял банку «Бурги», день-то тёплый.

Всю дорогу Френези улыбалась, безмятежная. Зойду не удастся забыть её уже печально известных синих глаз, сверкавших под большой лёгкой соломенной шляпой. Подбегали мелкие детишки, окликали её по имени. Она сидела с Зойдом на скамье под фиговым деревом, банда ушла на перерыв, Френези ела рожок фруктового льда с радужным узором, чьи краски чудесным манером не протекали друг в друга, подавшись вперёд, чтоб не капнуло на свадебное платье, ещё материно, а до матери — бабушкино. Кошка черепаховой раскраски, всё время возникавшая из ниоткуда, заходила прямиком под капавший рожок, подставлялась ударам ледяных капель лайма, апельсина или винограда, мяукала, словно бы в удивлении, ёжилась в пыли, безумно вращала глазами, со всей дури удирала, а потом, немного погодя, прискакивала повторить номер.

— Ты не видел мою кузину Ренэй? Как считаешь, ей хорошо? — Ренэй только что рассталась со своим молодым человеком, но, не отвращённая депрессией, приехала сама из Л.А., прикинув, что вечеринка, должно быть, ей будет в кассу.

Зойд её помнил, в реестре свояков — тётушек, дядюшек и кузенов: высокая цветистая девушка в мини-платье, несущем на себе изображение, от выреза до подола, лица Фрэнка Заппы, чем у Зойда почему-то ассоциировалась с горой Рашмор.

Он улыбнулся, прищурясь в ответ, как школьная училка, которая до сих пор не может поверить своей удаче. Поднялся ветерок и принялся шевелить листвой их дерева.

— Френези, как по-твоему, любовь может кого-нибудь спасти? Думаешь, да, правда же? — В то время он ещё не соображал, до чего это глупый вопрос. Она глянула на него из-под самых полей шляпы. Он подумал: По крайней мере, постарайся это запомнить, постарайся держать в каком-нибудь надёжном месте, вот одно её лицо при этом свете, лады, глаза у неё такие спокойные, рот сейчас приоткроется…

Гад или нет, он долго по всему этому не лил слёз. Годы всё катились, словно тот прибой, что он, бывало, седлал, высокий, спокойный, неукротимый, безветренный. Но всё больше день, настоятельный день, выдвигал свои требования, предъявлял на Зойда свои права, пока тот не отказался расставаться лишь с одним крохотным горьким развлечением. Время от времени, когда луна, приливы и планетарный магнетизм гармонично согласовывались, он осмеливался выйти, прямиком сквозь третий глаз у себя во лбу, в необычайную транспортную систему, по которой мог скользить туда, где бы ни была она, и, неполностью незримый, ощущал довольно для того, чтоб ей досаждать, после чего допекал её призраком, сколько был в силах, наслаждаясь каждой отжатой минутой. Порок, точняк, и признавался он в нём лишь горстке людей, включая, как, вероятно, могло оказаться неразумным, их дочь Прерию, не далее, чем сегодня утром.

— А, — сидя за завтраком из «Кэпа Хрупа» и диетической «Пепси», — в смысле, сон видел…

Зойд покачал головой.

— Я не спал. Но в теле не присутствовал.

Она поглядела на него так, что он, в такую спозаранку дня, не внял полному риску этого взгляда, и сообщила, дескать, верит, что он её как-то жестоко не разыгрывает. Было известно: у них одинаковое чувство юмора применительно ко многим темам, в частности — к её матушке.

— Ты туда попадаешь и — что? Гнездишься где-нибудь и смотришь, летаешь кругами, как это получается?

— Как мистер Сулу наносит координаты, только иначе, — объяснил Зойд.

— Точно зная, куда хочешь. — Он кивнул, и она почуяла некий непривычный расцвет нежности к этому побирушке, обычно тупоумному маргиналу, которого ей назначили, на этой планете, в отцы. В данный момент важнее всего было то, что он знал, как навещать Френези среди ночи, а это могло значить лишь, что его нужда в ней так же сильна, как у неё, Прерии. — Так и куда ты, значит, ходишь? Где она?

— Всё пытаюсь разузнать. Стараюсь читать вывески, засекать достопримечательности, что б ни подкинуло ключ, но — в общем, таблички там на перекрёстках, вывески в витринах, — только я не могу их прочесть.

— На каком-то другом языке?

— He-а, по-английски, но между ними и моим мозгом что-то мешается, не пропускает.

Прерия блямкнула, как звонок телевикторины.

— Прошу прощенья, мистер Коллес… — С обманутыми ожиданьями и подозрениями, её снова отнесло прочь. — Передавай им там привет на Призрачном ручье, ладно?

Он свернул влево у ряда почтовых ящиков, колёса дрязгнули струной скотозащитного заграждения, запарковался у конюшенного амбара и вошёл. КК отвалил в Синее Озеро по делам, а Лунопряник была дома, приглядывала за Лотосом, младенцем. Раки собрались в старой викторианской ванне, что служила также поильной лоханью. Зойд и Лунопряник сачком вместе выудили всех, взвесили на аппарате для замеров семян, кормов и удобрений, и Зойд выписал ей чек задним числом, который ему ещё придётся как-то ухитриться, раз сей день уже настолько авансирован, обеспечить.

— Кто-то в «Самородке» вечером на днях, — младенец на руке, глядя на Зойда прямо, встревоженно, — про тебя спрашивал. КК решил, ты его знаешь, но мне всё равно ничего не сказал.

— Из латиносов господин, причёска полу-Элвисова?

— Н-ну. У тебя неприятности, Зойд?

— Луна, миленькая, а когда их у меня не бывает? Не упоминал, где остановился, чего-нибудь такого?

— По большей части просто сидел и пялился в Ящик в баре. Какое-то кино по «86-му». Немного погодя заговорил с экраном, но, по-моему, не нагрузился, ничего.

— В натуре несчастный чувак, делов-то.

— Фигасебе. Такое да от тебя… — Заметив необычную улыбку Зойда, младенец откликнулся эхом:

— Такойда тебя!

Ракообразных они перенесли в лохани с водой в кэмпере, и Зойда уже вскоре качало и плескало обратно вниз по дороге. Лунопряника и Лотоса он заметил в заднем зеркальце — они провожали его взглядами за поворот, пока их не спрятали деревья.

Так, снова блядский Эктор. Зойд едва разминулся с ним в тот вечер, не объявившись в «Потерянном самородке», на своём обычном водопое, предпочтя вместо него кабинку в самой глуби «Парового ишака», почти что на старой Плазе Винляндии, в баре, уходившем корнями сильно в туманы прошлого века. Немного погодя туда сунулся Ван Метр, и они сидели, медленно омываясь «Удачным лагером», распустив нюни по стародавним временам.

— Образованная пися, — вздыхал Зойд, — даж’ не знаю, пчу, по кыкой такой причине я, должно быть, лёгкая мишень. Она была киношница, в Беркли училась, а я народу канавы копал, она чуть в натуре умом не тронулась, когда выяснила, что залетела.

Дело это давнее, старое как Прерия, которая сколько-то была темой дебатов. Френези поступали бесплатные советы и так, и сяк. Кто-то говорил ей, что это конец её жизни как художника, как революционера, и понуждал её сделать аборт, что обеспечить по тем дням было не так-то легко, если не ехать к югу от границы. А если желала оставаться на севере, нужно быть богатой и пройти комиссионные учения с гинекологами и мозгоправами. Иные же отмечали, что за оттяжный ей выпал шанс вырастить ребёнка политически верным манером, хотя определения такового варьировались от чтения ребёнку на ночь Троцкого до подмешивания в молочную смесь ЛСД.

— Но больно-то оттого, — продолжал Зойд, — до чего невинной я её считал. Ёбаный же дурак. Мне хотелось научить её уму-разуму, в то же время оберечь от знания, до чего говённым всё может стать. Вот я балбес.

— Ты винишь себя за те дела, в которые она впуталась?

— За то, что чересчур много чего не видел. Что считал, будто ей сойдёт это с рук, думал, что мы их всех побьём.

— Н-да, тут ты проебал, — Ван Метр хорошенько себе похмыкав. Их дружба много лет отчасти покоилась на том, что каждый делал вид, будто насмехается над злосчастьем другого. Зойд посидел, кивая: Всё верно, всё верно. — Так дёргался из-за Эктора, даже не знал, что жену твою пялит другой федеральный дядя, пока она совсем не пропала! Улёт что надо, чувак!

— Ценю поддержку, старина, но я всё равно тогда был рад не путаться на пути у Эктора, да ‘ще так, чтоб жопа в не слишком большую мясорубку попала. — Но понимал: как и все страдальцы Ящикоманы, он, должно быть, на самом деле думал, пока они с младенцем делали ноги, что на этом всё, кончилось, пора переходить к рекламе и роликам серии для будущей недели… Френези, может, и нет больше, но навсегда останется его любовь к Прерии, будет гореть ночничком, вечно поблизости, пусть хладная и тусклая, но зато всю ночь… И Эктор, в актёрской своей буквальности и буротуфельной конформности, хоть в то же время и душевнобольной, никогда больше не обеспокоит его окружающей среды. Чёртов дурень Зойд. Настолько сбрендил от тех мифических деньков высокой драмы, что позабыл: им с Прерией на самом деле запросто придётся много лет жить и дальше, когда те завершатся.

Весь оставшийся день ему казалось, будто куда б он ни заехал, на него странненько поглядывают. Помощник подавалы в «Секвойном рукаве», готовя столики к обеду, пропал на задах ресторана, где телефон, едва Зойд нарисовался в дверях. Официантки в «Le Bûcheron Affamé»[26] сгрудились в углу, зашептались, бросая на него неспешные взглядики через плечо, которые даже ему трудно было истолковать иначе, нежели как жалостливые.

— Здрасьте, дамы, как сегодня тёплый салат с уткой? — Но никто не выступил ни с чем, что бы превышало мимолётное упоминание о вездесущем, хоть и неназываемом Экторе. Вернувшись на трассу, Зойд оборонительно послушивал во все стороны, нипочём не скажешь, откуда выпрыгнет сбесившийся от Ящика беглец из Детокса. На следующей своей остановке, в «Гумболайе», посреди шпыняющих желудок ароматов Блюда Дня тофу à la étouffée[27], Зойд спроворил себе конторский телефон, позвонить Доку Дальши непосредственно в его крыло «Винляндского дворца».

— НИКОГДА, — ответил бойкий женский голос на другом конце.

— А? Я ж пока вас даже никуда не позвал.

Её голос упал на пол-октавы.

— Это про Эктора Суньигу — может, вам лучше повисеть на линии. — После краткой записанной программы музыкальных тем из знаменитых телепрограмм, включился сладкозвучный д-р Дальши.

— Не хочу вас волновать, Док, — сказал Зойд, — но мне кажется, он меня преследует.

— У вас… такие ощущения давно? — В глубине, на каком-то проигрывателе, Зойд мог расслышать, как Маленький Чарли и «Ночные коты» поют «Сбрендил от ТВ».

— Ага, в случае с Эктором лет пятнадцать-двадцать. Кое-кто на киче дольше парится.

— Послушайте, я могу привести своих людей в готовность, но не думаю, что мы сумеем защищать вас круглосуточно, или как-то. — Где-то на этом месте шеф-повар ‘Ти Брюс сунул голову в дверь и завопил:

— Ты ещё говоришь? — и, судя по виду, ему не терпелось выдворить отсюда Зойда, хотя прежде у них в традиции было засиживаться за бенье и кофе с цикорием.

После ракообразных дел следующей остановкой Зойда стали «Зановорожденные» Рика-с-Чиком аж на косе Старый Большой Палец, мастерская по автомобильному преобразованию, расположенная среди штабелей брёвен и окружных гаражей. Хозяева её, близнецы из округа Гумбольдт, обрели Иисуса и начальные инвестиции примерно в одно время, при топливной панике семидесятых, когда ради налоговых послаблений за выпуск первого в США пассажирского дизеля «Дж-М» взяли свой движок V-8 от «кадиллака» на 5,7 литра и, в некоторой спешке, преобразовали его. В последовавший за сим сезон покупательского разочарования знатоки движков, включая Рика и Чика, обнаружили, что способны зарабатывать по $2500 за один заказ, снова обращая эти непродуманные двигуны в бензиновые. Вскоре они расширились до корпусных работ, поставили сарай для покраски и стали делать больше заказных модификаций и конверсий, а со временем превратились по всему Побережью и за Сьеррами в олицетворение второй жизни для любых автомобилей.

Стоя с близнецами, когда Зойд подъехал, располагалась юридически двусмысленная бригада эвакуаторов — Эусебио Гомес («Вато»[28]) и Кливленд Леповерн («Кровник»), все вместе изображая почтительную живую картину — созерцая редкий, легендарный (кое-кто полагал, и фольклорный) «эдсел-эскондидо», нечто вроде «форда-ранчеро», только помясистей, с витийством хромовых акцентов, среди коих и та хорошо известная проблемная решётка радиатора, ныне щербатая от многих лет солёного тумана, который Вато и Кровник только что слебяжили на землю с флагмана «Буксировки В-и-К» — «ф350», «El Mil Amores»[29]. Зойду стало интересно, какие сценарные перспективы кувыркаются сейчас в головах партнёров. Всякий раз приезжая сюда, они вели с близнецами некую изощрённую парную игру, чьё основное правило заключалось в том, чтобы не произносить вслух, откуда на самом деле возникло транспортное средство под — иногда глубоким — вопросом, даже не намекать, что юридическая формулировка «акт обращения» может тут приобретать некое дополнительное значение.

Сегодня, вдохновившись волной наблюдений йети в бассейне реки Мэттол, Вато почти убедил уже скептически настроенных аналогов, что «эскондидо» был найден брошенным на полянке, а хозяев его спугнул йети, на чьей территории, стало быть, расселся автомобиль, бери-не-хочу, отчего забор его мальчонками, которые совсем случайно оказались в тех своясях дебрей, превратился в целое приключение, исполненное рисковых обрывов, уходов из-под носа и сорвиголовного полноприводья всю дорогу, за которым на каждом повороте следили, разинув рты, Рик и Чик, кому в конце концов Кровник, обычно итоживший подобные процедуры, выложил:

— В общем, раз йети у нас форс-мажор, у нас законные права на вознаграждение за спасённое имущество. — Оглоушенные, близнецы кивали в слегка различающихся темпах, и ход уже принималась набирать ещё одна история о сумеречной переконфигурации, о которой вскоре в их деле заговорят все.

Зойд, и без того дёрганный от людской реакции на себя весь день, отнюдь не успокоился от того, как всё собрание при его приближении раздробилось на краткие нервные кивки и мановенья. У них случилась эдакая четырёхчленная перепасовка зырками, коя в итоге на ведение беседы с Зойдом номинировала Кровника.

— Опять что-то с Эктором, не?

— Слыхали, он вернулся, — сказал Кровник, — но то не он, Кровник, то, эм-м, кто-то другой. А мы с напарником просто хотели узнать, планируешь ли ты сегодня ночевать на базе?

Вот опять тот же глубокий дёрг за кишечник. Зойд знал, что давным-давно в Сайгоне Кровник далеко не раз слышал подобное предупреждение от тех вьетконговских элементов, в чьих интересах было оставить его живым и в деле.

— Вот блин. Есси не Эктор, то кто?

Подошёл Вато, на вид серьёзный, как его текущий напарник.

— То федералы, Вато, но не Эктор, он слишком занят — льиняет от облавы Детоксоящика.

Зойду вдруг стало очень говённо.

— Дай-ка гляну, как там ребёнок. — Рик и Чик изобразили зеркально «валяй» по направлению к телефону.

— Этот «Йиков-32», карбюратор от «шкоды» ты ещё спрашивал, он у меня на переднем сиденье, погляди, что скажешь.

Прерия работала в «Храме Пиццы Бодхи Дхарма», который нагловато предлагал самую полезную, не говоря уж — самую медленную — быструю еду в регионе, классический образчик концепции калифорнийской пиццы в самом ошибочном представлении. Зойд был как дипломированным пиццаманом, так и скрягой, но ни разу не разводил он Прерию ни на единый семейственный ломтик продукта «Бодхи Дхармы». Соус её только не хрустел на зубах от горстей трав, лишь краями итальянских и более уместных в сиропе от кашля, бессычужный сыр напоминал едокам поочерёдно то бутилированный «холландез», то пеногерметик, а все вариации состояли из бескомпромиссно органических овощей, чьё высокое влагосодержание пропитывало, задолго до полного пропекания, камнерастёртую корочку из двенадцати злаков, воздушностью и перевариваемостью своею напоминавшую канализационный люк.

Зойду выпало поймать Прерию в медитационном перерыве.

— Ты там нормально?

— Что-то не так?

— Сделай одолжение, не уходи, пока не подъеду, ладно?

— Но меня Исайя с бандой заберут, мы в поход едем, не забыл? Хоссп, ты столько дряни куришь, у тебя мозги, наверное, как «Волшебный экран».

— У-гу, только не волнуйся, но перед нами тут ситуация, когда языкастость, даже такая образцовая, как у тебя, сегодня нам поможет далеко не так, как некоторое сотрудничество. Прошу тебя.

— Точно не плановая паранойя?

— He-а, и если вдуматься, не могла б ты попросить молодых господ, когда они туда доедут, тоже подзадержаться?

— Просто потому что они на вид злодеи, пап, не значит, из них хорошие рынды выйдут, если ты про это.

Чувствуя незащищённость со всех флангов, Зойд пошёл превышать, пролетая светофоры и плюя на стоп-знаки, в Винляндию, где как раз успел к дверям банка перед самым закрытием. Функционер начального уровня в костюме, отказывавший в допуске другим опоздавшим, увидел Зойда и, впервые в истории, принялся нервно отпирать ему двери, а его внутренние коллеги за столами стали заметно тянуть руки к телефону. Нет, это не плановая паранойя — но и Зойд не собирался входить в этот банк. До него догулял охранник, расстёгивая кобуру на бедре. Ладно. Зойд смылся, помахав «вот-и-всё-народ», ибо к счастью запарковал керогаз Трента сразу за углом.

У Прерии работа не кончится ещё пару часов. Зойду требовалась наличка, но не только — ещё совет, как побыстрей сменить внешность, а и то, и другое мог ему предоставить ландшафтный подрядчик, у которого Зойд некогда работал по газонам и деревьям, Миллард Стриггз, бывший актёр, начавший как эмблема компании, а закончивший мажоритарным владельцем того, что по первости было довольно скромной службой ухода за лужайками, которую её основатель, чтец запретных книг, назвал «Маркиз де Всад». Первоначально Милларда наняли просто сыграть в паре рекламных роликов местного производства для ночного эфира, в которых он, с огромным хлыстом в руке, возникал в гольфах, ботинках с пряжками, обрезанных штанах, блузоне и платиновом парике, всё позаимствовано у супруги Блодвен.

— Пользуччи соррняк не слюшаэ? — осведомлялся он на подвиде французского прононса. — Хо, хо! Не прробльэм! Прросто звоньё — «Марркиз де Всад»… Он наведьё поррядóк!

Вскоре предприятие уже процветало, расширив обслуживание до бассейнов и лесонасаждений, а выручки за это накатывало столько, что Миллард в какой-то раз решил взять не гонораром, а несколькими пунктами. Публика из вне-Ящичного мира стала принимать его за настоящего владельца, к тому времени обычно пребывавшего где-нибудь в отпуске, и Миллард, будучи актёром, начал им верить. Помаленьку он скупал доли и учился вести дела, а также усложнял сценарии своих рекламных роликов от той прежней нарезки полуминуток на вампирской смене до того, что ныне часто могло быть и пятиминутным микрокинофильмом в лучшее эфирное время, где музыка и спецэффекты всё больше давались на откуп умельцам аж из Приморского округа, а Маркиз, чей гардероб ныне усовершенствовался до подлинного костюма восемнадцатого столетия, мог вести диалог с каким-нибудь некондиционным газоном, поря его хлыстом, и каждая травинка при крайнем приближении обнаруживала лицо и крошечный ротик, из которого тысячекратно-эхоплексным хором раздавался писк:

— Ещьё, ещьё! Обожжаем! — Маркиз, игриво склонившись:

— Я васс не сльищу! — Немного погодя трава запевала музыкальную заставку компании, на, к тому времени, пост-дисковую аранжировку «Марсельезы»:

Газон захаван ля бе-до-ою,

Необорим Мар —

Киз де Всад!

Миллард был известен тем, что работу распределял щедро, а платил наличкой и, к тому же, вчерную. Половина стоянки техники сегодня была заполнена грузовиком откуда-то из Мохави, чьим грузом был один-единственный гигантский валун, обугленный, весь рябой, изъязвлённый полосами металлической муравы.

— Зажиточный клиент, — пояснил Маркиз, — желает, чтобы смотрелось, будто мимо его дома только что промахнулся метеорит.

Зойд мрачно обозрел.

— На беду напрашивается публика. Судьбу искушают.

Они вернулись в контору. Блодвен, в волосах полно ручек и карандашей, попискивавшая, себя не помня, на компьютере, злобно поглядела на Зойда.

— Только что Элвисса звонила, твою трахому конфисковали.

Ах блин, ну вот оно. Элвисса была в винляндском «Безопасном способе», а когда вышла на парковку — обнаружила на ней больше защитников правопорядка, чем у неё во дни маршей бывало: все окружили пикап, который она утром одолжила у Зойда, словно ожидали, что он сейчас оружие выхватит. Элвисса попробовала выяснить, что происходит, но безуспешно.

— Слуш’, Миллард, друг-мой, похож’, мне понадобится маскировка, причём скоро — не мог бы я тебя обеспокоить на профессиональную подсказку-другую?

— Что ты натворил, Зойд? — не потерпелось узнать Блодвен.

— Невинен, пока вина не доказана, с этим у нас как нынче?

— Я-то просто хотела уточнить, не станут ли они у тебя деньги изымать, — тут это знакомый вопрос, на счета субподрядчика вкупе обычно навешивают больше, чем на пылесос:

— Удерживают больше, — предположил однажды Зойд, — чем Пизанскую башню, — на что Блодвен тогда ответила:

— Впендюривают больше, чем в калифорнийский бургер, — супруги, бывшие супруги, социалка, банк, «Потерянный самородок», галантерейщики с дальними почтовыми индексами, вот, что вам всем достаётся за такую беспорядочную жизнь.

— Похоже, это вам достаётся, — заметил ей Зойд.

— Потому-то вам, утыркам, по большей части и платят вчерную, — присоветовала тогда она, скроив рожу, которую Зойд помнил у своих училок в младших классах. Неплохой она человек, хотя по Зойдовой теории выходило, что она была б гораздо счастливей, окажись супруги в Голливуде. Миллард и Блодвен познакомились в Сан-Франциско, в театральном кружке, она играла в массовке хорошеньких девушек, он думал специализироваться по Брехту — однажды ночью на Хейте кто-то закинулся кислотой, и после некоторого стремительного килевания по шестидесятым, они вылетели из своего анархопсиходелического вращения и приземлились в двадцати милях вверх по грязевой полосе препятствий, называемой дорогой лишь теми, кто никогда и близко от неё не бывал, во глубине винляндских секвойных чащ, в хижине у ручья, из чьего русла по ночам до них доносился стук его золотоносной гальки. Когда же предприятие пошло на взлёт, они арендовали дом в городе, но за место в горах, где они впервые вернулись на Землю, держались по-прежнему.

— Сию секунду немножко занят, — Миллард вручая Зойду конверт с суммой зелёных внутри, — позже будет лучше — скажи-ка, Лапа, что у нас за «Кино в Восемь»?

— Эм-м, ой, Пэт Сейджэк в «Истории Фрэнка Горшина».

— Скажем, десять, десять-тридцать?

— Ёкс, надо Тренту позвонить, ему керогаз нужен.

Трент, чувствительный поэт-художник из Города, переехал сюда на Север из-за нервов, кои в данный момент пребывали не на вершине спокойствия.

— Бронетранспортиры, — Трент пытался орать и одновременно не повышать голоса, — личности в полной боевой выкладке топчут огороды, кто-то сказал, собаку Стоукли застрелили, я тут засел с тридцать-ноль-шестым, только я его и заряжать не умею, Зойд, что тваариии-ца?

— Постой, легче кореш, у тебя это похоже на КАПУТ, — имея в виду печально известную федерально-штатную Кампанию По Уничтожению Травы, — но пока ж ещё вроде не сезон.

— Это по твою душу, еблан, — Трент уже выл в голос, — они у тебя штаб-квартиру устроили, всё вышвырнули во двор, они уже верняк твою заначку нашли…

— Знают, на чём я езжу?

— От меня — нет.

— Спасибо, Трент. Не могу сказать, когда…

— И не говори, — предупредил Трент, шмыгнув носом, — увидимся когда-нибудь, — и повесил трубку.

Зойд решил, что ему вернее всего будет отыскать где-нибудь стоянку кэмперов и попробовать к ним прибиться. Место он себе забронировал в нескольких милях от города вверх по Седьмой реке под липовым именем, молясь, чтоб никто не прослушивал этот номер. Затем, с опаской, проследовал в своём кедровом бельме на глазу к «Пицце Бодхи Дхарма», которую сегодня вечером слышно было раньше, чем видно. Все обитатели заведения типа пели, такое, что, с флюидами грядущих бед, он распознал — не слова, они были по-тибетски, но мелодию, с её костотрясыми басами, к мощному и тайному заклинанию против захватчиков и угнетателей, в частности слышимому чуть позже в году, как раз на урожай, когда в небесах собирались вертолёты КАПУТа, и Северная Калифорния, подобно другим дуреводческим регионам США, вновь воссоединялась, говоря оперативно, с третьим миром.

Едва Зойд собрался заехать на стоянку, как первым делом заметил через витринное стекло Эктора, который навытяжку стоял на столе, полностью окружённый поющими едоками пиццы и персоналом. Зойд проехал мимо, отыскал телефон и позвонил Доку Дальши в «Винляндский дворец».

— Не знаю, насколько он опасен или надолго ли я его смогу задержать, поэтому постарайтесь скорее, лады?

А внутри «Пиццы Бодхи Дхармы» Эктор яростно оборонялся, глаза воспалённые, причёска набекрень.

— Зойд! ¡Órale, carnal![30] Скажи этим людям, до чего не нужна мне вся эта срань!

— Где мой ребёнок, Эктор?

В туалете для сотрудников, как выяснилось, дверь в который Прерия заперла. Зойд пошёл и поорал с нею туда-сюда, в то же время стараясь не спускать глаз с Эктора, а глубокий распев всё не заканчивался.

— Он говорит, будто знает, где моя мама. — Голос у неё настороженный.

— Он не знает, где она, сам меня на днях спрашивал, он пытается тебя использовать.

— Но он сказал, она ему это сообщила — на самом деле она хочет со мной увидеться…

— Он тебе тюльку вешает, Прерия, он УБН, работа у него такая — врать.

— Пожалюста, — крикнул Эктор, — сделяй уже что-нить с этим клюбом ликованья, патушта мне от них, я не знаю, странновато?

— Ты похищаешь моего ребёнка, Эктор?

— Она сама со мной хочет ехать, пентюх!

— Прер, это правда?

Дверь открылась. Крупные нажористые слёзы катились по её щекам, вместе с завитками фиолетовой подводки для глаз.

— Пап, что такое?

— Он псих. Он сбежал из Детокса.

— Лючше б ты зналь, как её защитить, Коллес, — федерале уже неистовствовал. — Лючше б у тебя какие-то ресурсы были, сам же скоро пожалеешь, что она не со мной, ése, я не один сегодня ночью чужак в городе.

— Ага, ты, должно быть, об армии у меня на дворе — скажи мне, Эктор, что это за люди?

— Не такой дурень уже б давно поняль. Это ударная группировка Министерства юстиции, у них военные подкрепления, а ведёт их твой старый дружбан собственнолично, Бирк Вонд, помнишь его? Дядя, который твою старушку у тебя отобраль, хах, cabrón[31]?

— Ну, блядь. — Зойд просто всё это время полагал, что это люди Эктора, УБН плюс их местные прихвостни. Бирк Вонд же — федеральный обвинитель, тяжеловес из Вашингтона, O.K.[32], и, как столь любезно припомнил Эктор, почти все годы движитель долгих и, рано или поздно, слезоточивых ночей, которые Зойд проводил в таких местах, как «Потерянный самородок». Зачем же, столько времени спустя, ему возвращаться и опять гонять эдак вот Зойда, если это никак не связано с Френези и старой грустной историей?

— А домой возвращаться даже не думай, больван, птушто дома у тебя больше нету, бумажки уже вертятся на его конфискацию по гражданскому ВРИКО[33], патушшта угадай-ка, Зойд, они нашли марихуану? у тебя в доме! Агха, унции аж две этой дряни, мы назовём их прорвой.

— Пап, о чём это он?

— Они и впрямь сейчас там, Вояка.

— А мой дневник? А моё всё для волос, а одежда? Дезмонд?

— Мы всё вернём, — меж тем как она подвинулась к нему в однорукое объятье. Он верил в то, что говорил, поскольку не вполне ещё мог поверить в обратное. Трент же способен на некоторые художественные вольности, верно? А у Эктора могла развиться Ящичная фантазия, спровоцированная слишком активным и пристальным просмотром полицейских сериалов?

— Тогда мне всё равно надо знать, — обратился Зойд к осаждённому агенту на столе, — зачем Бирк Вонд и его армия со мной так поступают.

И словно бы их хор декламировал речитатив для Экторовой арии, все теперь смолкли и стали внимать. Он стоял под витражной витриной, изображавшей подобие восьмеричной Пиццальной Мандалы, на ярком солнце ослепительное откровение пурпуром и золотом, однако в данный миг тёмное, лишь изредка его подправляли своими лучами фары с улицы.

— Я ведь тоже не без голливудских связей. Эрни Курокмана знаю. Ага, а Эрни много лет ждаль, чтоб большая Вольна Ностальгии захватиля и шестидесятые, а они, если верить его демографической статистике, — лючшее время в жизни большинства, которые тогда жили, лючше уже не будет — может, для них и печаль, а вот для производства кинокартин — нет. Мечта у нас, у Эрни и у меня, засечь одного легендарного наблюдателя-участника тех времён, Френези Вратс — твою бывшую старушку, Зойд, твою мамочку, Прерия, — и вытащить её наружу из таинственных лет подпольного существования, дабы создать Фильм обо всех давних политических войнах, наркотиках, сексе, рок-н-ролле, а крайний смысль его будет в том, что подлинная угроза Америке, и тогда, и теперь, — нелегальное злоупотребление наркотиками?

Зойд прищурился.

— Ой, Эктор…

— Я тебе цифры покажу, — не унимался Эктор, — даже с охватом в 1 % мы-се навсегда на этом наживёмся, мужик!

— Насчёт вот этого твоего «мы все», — заинтересовался Зойд, — ты уже принял на борт своего проектика Кэпа Вонда, ты и этот твой Эрни?

Эктор не отводил взгляда от ботинок.

— Пока ничего не окончательно.

— Ты с ним вообще на связь не выходил, правда?

— Ну я вообще не знаю, кто выходит, ése — никто не перезванивает.

— В голове не помещается, ты — и желаешь войти в мир развлечений, а я-то всё время считал тебя настоящим террористом в найме у Государства? Когда ты говорил «снять» и «порезать», я и не думал, что ты про кино. Считал, что опционов для тебя существует только два, полу- и полностью автоматический. А тут передо мной прям Стивен Спилберг, не иначе.

— Рисковать пожизненной карьерой в охране правопорядка, — вставил безгрешный ночной управляющий, называвший себя Баба Съешьбананда, — в услужении вечно сокращающегося объёма внимания населения, всё больше впадающего в детство. Жалкое зрелище.

— Аха, вы прям как Хауард Коуселл заговориль.

— Значит, Бирк Вонд отобрал у меня жильё, Эктор, и это никак не касается вашей киношной аферы, я пральна понял?

— Если только… — Эктор на вид чуть ли не застеснявшись.

Зойд уже предвидел.

— Если только и он её не ищет?

— По, — тихим учтивым вяком, — скажем так, своим собственным причинам.

В коем месте, наконец, в двери как спереди, так и на задах «Пиццы Бодхи Дхармы» ворвались парни и девахи в НАТОвском камуфляже, дабы нежно вернуть Эктора «туда, где мы сумеем вам помочь», улещивая его сквозь толпу, которая снова принялась распевать свой речитатив. Подошёл, оглаживая бороду, Док Дальши, по пути стукнувшись ладошками с Бабой Съешьбанандой.

— Благодарность не знает границ, всё, что в наших силах…

— Если только хоть какое-то время он мне тут не будет глаза мозолить.

— Не поручусь, у нас здесь не самый строгий режим. Можем держать его под наблюдением, но если захочет, снова выйдет на улицу через неделю.

— У меня контракт! — верещал Эктор, пока его загружали в воронок Детоксоящика, который с визгом унёсся, едва с визгом же принеслись Исайя Два-Четыре и его друзья.

Мальчонка нависал над ними, хмурясь, расхмуриваясь, снова хмурясь, пока Зойд с Прерией его просвещали, а остальные «Рвотоны» издавали опасные звуки. В конце концов:

— Эта свадебная халтура в Городе… а если Прерия с нами уедет на какое-то время? Вывезти её из округи?

— Это типа вооружённые силы, Исайя, тебе надо такую ответственность?

— Я её оберегу, — прошептал он, озираясь, не слушает ли кто.

Слушала Прерия — и злилась.

— Это что ещё? Типичные самцы, вы меня сдаёте с рук на руки, как говяжий бок?

— Свиной не годится? — Исайя, слегка к Зойдову облегчению, по меньшей мере вот до чего неразумно, а на самом деле стараясь игриво ткнуть её под рёбра, она же шлёпнула его по руке. Удачи тебе, вьюнош.

— Ты уже умеешь жить на дороге, — сказал Зойд. — Как думаешь, может, оно безопасней, если нигде не задерживаться?

Она кинулась к нему в объятия.

— Пап, наш дом… — Она не плакала, бля-будет, если заплачет…

— Со мной сегодня не переночуешь? А Исайя тебя утром заберёт?

Эктор был прав, признала она впоследствии, она была готова отправиться с ним и найти Френези.

— Я тебя люблю, пап. Но тут незавершёнка. — Они лежали на шконках в эксцентричном кэмпере Трента, прислушиваясь к туманным горнам ниже по реке.

— Да ты Ящиком долбанута больше Эктора, если надеешься, что мы с твоей мамой опять когда-нибудь сойдёмся.

— Всё время так говоришь. Но на моём месте ты б не сделал то же самое?

Он терпеть не мог такие вопросы. Он не она. От неё ему становилось так старо и замаранно.

— Может на самом деле ты просто из дома удрать хочешь.

— У-ху?

Справедливо.

— Ну, момент удачный, птушта дома, похоже, больше нет, тока этот вот смёрфмобильчик.

— Ты знал, что оно так случится? Когда-нибудь? Знал, правда же.

Зойд хмыркнул.

— Ну — полагался договор.

— Когда?

— Ты ещё маленькая была.

— Ага и ты поэтому так больше и не женился, это в договоре твоём тоже прописали, и что мне мамы никогда не полагалось…

— Эй, полегче, Вояка, с кем мне было сходиться, кто все те дамочки, что мне в двери постоянно ломились? Тапсия? Элвисса? Не важно? Чтоб только ты могла говорить, что у тебя какая-никакая мама имеется?

— Но ты ж на свиданки ходишь только, прости, но в натуре, со вторым сортом по части семейных навыков, девок снимаешь, только когда у них приступы обжорства в автокафе «Полярный круг», девок из этих жутких полуночных клубов, у кого гардероб типа тотально чёрный, девок, которые жалятся сиропом от кашля со своими молчелами на моцыках, и зовут их Рррьягх — вообще-то многих я в школе вижу каждый день? Знаешь, что я думаю? — Она скатилась со своей нижней шконки, встала и посмотрела ему в лицо, ровно. — Что, договор там или не договор, ты, должно быть, всегда любил мою маму, так сильно, что если не будет её, никого вообще не будет.

Нет, в договоре этого не прописывали. От ясности её взгляда ему стало мошенственно и потерянно. Только примерно это он и смог выдавить:

— Ничёссе. Ты считаешь, я впрямь полоумный, а?

— Нет, нет… — поспешно, голова лишь на миг поникла, — пап, мне в точности так же, в смысле… что она для меня только одна. — После чего отбросив назад волосы, опять подняв на него взгляд, упрямый, ещё бы, Френезиных синих глаз. Быть может, миг требовал от него обнять её, но её реплики, ныне уже знакомые, о роли малолеток в его эмоциональной жизни предупреждали, что на сей раз, наверное, лучше бы сдержаться, даже теперь, когда ему самому так нужно обняться хоть как-нибудь — лишь кивнуть вместо этого и напустить компетентный вид, назвать её Воякой, может, ткнуть кулаком в плечо для поддержки боевого духа… но как бы то ни было, придётся лежать тут, в полутора футах над нею, и пусть она сама отыскивает свою тропу ко сну и сама по ней убредает.

Наутро, полное болотных птиц, сигаретного дыма и телевизионного аудио, по двум песчаным колеям подъездной дороги прикатил Официальный Фургон «Билли Блёва и Рвотонов», со скрупулёзной крышесносной киберубойной графикой по всей наружности и кольцом приваренных друг к другу миниатюрных железных черепов вместо баранки, за которой сидел Исайя Два-Четыре. За пузырями синеватых окон расцветали другие лица, потусклей. У Зойда не было отчётливого понятия, во что именно пускается Прерия, ему было беспомощно, он даже не знал, не пропустил ли чего-то вчера ночью, и она уезжает от него навсегда. Связь договорились держать через Сашу Вратс, бывшую Зойдову тёщу, жившую в Л.А.

— К дяде на поруки не загреми, старый торчила, — сказала Прерия.

— Ноги лишний раз не раздвигай, — ответил он, — фифа малолетняя. — Кто-то сунул кассету «Фашистского Носкаина», 300 ватт звукового апокалипсиса, в фургонную магнитолу, Исайя галантно передал Прерию в жутчайшее фуксиевооббитое нутро своего колёсного притона для оргий, где она тут же стала неразличима среди несчитываемого узора «Рвотонов» и их подружек, и быстро, дугою неожиданно изящной, они всё вывернули наружу, набрали оборотов, врубились и, как машина времени, стартующая в будущее, для Зойда навсегда слишком преждевременно, громом покатили прочь по тощей, тучесплюснутой полосе.

* * *

Но перед самым отъездом Зойд сунул Прерии странную японскую деловую карточку, или, как её кое-кто назвал бы, амулет, к которому, как водится, подозрительная ко всему, что может означать дела, не оконченные ещё со стародавних хиппейских времён, девочка поначалу и прикасалась с большой неохотой. Зойду визитка досталась много лет назад, в обмен на услугу. В ту пору он лабал на гавайских круизах в «Авиалиниях Кахуна», вне расписаний летавших с Восточно-Имперского терминала «ЛАКСа», а на халтуру эту он наткнулся в бурные последние дни своего брака, совершая ещё одну отчаянную попытку, на сей раз транстихоокеанскую, спасти отношения, как он это рассматривал, либо, как это рассматривала она, снова и снова нарушать её частную жизнь, красноглазя в Гонолулу чартером на воздушном судне неведомой марки, кое было не только флагманом, но и всем воздушным флотом страны, о которой, до сего времени, он и слыхом не слыхивал. Если Френези и полуждала его, то не в том состоянии, в каком он прибывал, одержимый зудом, который он уже не контролировал: увидеть, как она проводит свои вечера.

— Я-то, мне нормально, — репетируя перед испятнанным и треснутым зеркалом самолётной уборной, шепча под гул турбин и скрип конструкций, — просто за тебя волнуюсь, Френези, — стоя там во множестве миль над великим океаном и корча самому себе рожи.

Поначалу-то мысль казалась офигенной, отличный передых для них обоих, в критический момент. Саша тоже там была, провожала её на рейс, с Зойдом они передавали полусонную Прерию туда и сюда, с рук на руки, будто репетиция грядущих договорённостей. То был редкий миг сотрудничества между свойственниками, в их взаимном неудобстве, Саша никогда толком не понимала про Зойда, вместо чего довольствовалась рефлекторным покачиванием головы, когда б ни встретились, со смущённым смешком, похоже, означавшим: «Ты настолько не пара моей дочери, что и сам бы давно понял, и забавлять тебя это должно так же, как и меня, — мы же взрослые люди, чего б нам и не хихикнуть, правда же, Зойд». Но выпало им оказаться, как ни поразительно, по одну сторону закона, в конечном итоге, что означало никаких опекунских баталий никогда, ибо они оба со временем поняли: ни один судья не станет тратить время на решение, у кого задок позорней — если выбор между пожизненно красной бабушкой и папой-дуремаром, Прерия окажется под опекой суда, а не вопрос, что этого они допустить никак не могли. Нравится или нет, они будут вынуждены, придётся, хотя бы время от времени, свои жизни координировать друг с другом.

— Прям чувствую себя мужем Милдред Пирс, этим Бертом, — вот как Зойд описал свои внутренние ощущения Френези, наконец засекши её в гигантском отеле «Тёмный океан», высящейся двугранной стене из 2048 номеров с идентичными ланаями, торчащими прямо в синь, и все лицом к Пацифике. Далеко внизу крохотные фигурки осёдлывали завиток крохотного прибоя, загорали на пляже, бесились в крохотных ярчайше-аквамариновых бассейнах, вправленных в тропические рощи тёмной зелени.

С любого расстояния наблюдатель заметил бы, там и сям по огромному гнутому фасаду, публику на своих ланаях — она проветривалась на ветерке, поедала банкеты, подаваемые в номера, курила местный каннабис, еблась полуприлюдно.

— Ценю сравнение, Зойд, хотя, как видишь, я одна, да — вполне себе одна, не то чтоб симпатичных парней вокруг не было…

— Я не про съёмных, иначе у нас бы этот мелкий меджусобойчик давно случился.

— О? И когда ж точно?

— А, не стоит.

— Минуточку, ты сюда врываешься…

— Ну да, и билет сам себе купил, — чуть не добавив: «Не мамочка моя за него платила», — но, видя, что на это она и рассчитывает, он пропустил волну неосёдланной.

На деле же он вот что сделал — вписался к ней прямо за стенку, так что они стояли на соседних ланаях в сотнях футов над уровнем моря и вели эту взрослую дискуссию, у каждого в руках по банке пива, Френези в бикини, а Зойд в старых трусах — если б не смертоносная высота, год мог бы оказаться и позапрошлым, ещё в Гордита-Бич. Где-то над ними другая парочка орала друг на друга, бесконтрольно. Голоса их, попеременно акцентируя, помогали Зойду и Френези калибровать их собственные, хоть и не обменяться им самодовольными взглядами, означавшими бы: «По крайней мере, у нас не всё так плохо», — они-то не опускались до такого.

Зойд не мог не задаться вопросом, едва ль не вслух, где может сейчас быть Бирк Вонд, её харизматичный федеральный дружочек. Прячется под кроватью у неё в номере, хавает лучики на пляже Вайкики? Зойду не хотелось разочаровываться. Именно неведение касаемо местонахождения федерального обвинителя США Вонда, в итоге, некое обратное присутствие его помогло Зойду перебраться через Тихий океан в самолёте, чья годность к полётам становилась лишь, в памяти, всё более сомнительной.

Саша тоже пользы не принесла.

— Ты меня в это не втягивай. Не собираюсь я гнать шары на собственную дочь, ведь так? Если б и вообще что-то знала, а нет такого, — с чего бы ей мне докладывать?

— Ну — вы ж её мама.

— В точку.

— Тогда ладно, а как насчёт Бирка Вонда, которого мы оба знаем как облупленного, что именно он за подвид преступного фашиста, вы таких завалить честно пытались всю жизнь — вы что ж, намерены терпеть такого типа? Я просто спрашиваю, — скакнув на мошеннический тон понежней, — вы с ним разве никогда не встречались? Лицом к лицу?

Саша распознала мольбу, уже близившуюся к нытью, а потому была на стрёме. Этот бедный олух слишком легко бы мог удовольствоваться любой наименьшей тенью боли, казалось, ему хочется выстрадать все болезненные подробности до единой. Тупица. Зачем ему так время тратить? Вроде не юнец, видал уже такое, но кто знает, может, он тут девица, и это его первый рейс по зелёным морям ревности. Могла бы его и в лоб спросить, но её обязанность в эти дни, похоже, просто держать язык за зубами, оттачивать его для пущей готовности, но из ножен молчания не извлекать. Раздражает вдвойне, потому что на свою дочь злилась она как чёрт. Шашни Френези с Бирком, политически, сами по себе отвратительны, но она ж ещё и о деле снова забыла, поэтому Саша сердилась, как это бывало не раз, на привычку Френези, развившуюся у той в жизни довольно рано, то и дело нырять под каждую ситуацию, которой обязанности требовали держаться и её исправлять. Насколько Саша могла разобрать, эта тяга делать ноги за годы отнюдь не потускнела, и последней жертвой её был Зойд.

Кой в данный момент делал вид, что озирает Гонолулу.

— Так что — Сверхъёбаря я нигде не вижу, что случилось, Стив Макгэрретт не смог раскрыть дело, его пришлось вызвать?

— Зойд, ты б не напирал, мы не хотим неприятностей.

Она смогла произнести «мы» до того легко, что у него вдруг перехватило дух, он весь онемел, запалил холостыми.

— Неприятностей? Мы? Эй… — расстёгивая свою туземную рубашку, что купил себе, замахав руками, — я чист, дамочка! Не собираюсь я стрелять в какого-то засранца только из-за того, что он мою жену ебёт, особо если эта муть федеральная, — хотя на самом деле ему больше всего на свете хотелось бы скрючиться вдвое, сжав всё тело в кулак, у неё перед самым носом… вот только она лишь отведёт глаза эти свои синие, синью по сини, как гласит старый итальянский шлягер, отведёт к морю, к погоде, к любому реквизиту в визуальной доступности, ибо применить этот синий таран — всё равно что, она это знала, коснуться, или же прикосновение отобрать.

Она ушла к себе в номер, задвинула намертво стеклянную дверь, задёрнула шторы. Он побыл снаружи ещё, созерцая воздушное пространство между собой и землёй. Рассвирепел почти достаточно, чтоб свершить над собою деянье, почти… Допил пиво в руке и с тем, что сам воображал холодным научным интересом, уронил пустую банку, пронаблюдав её до самого низу, в частности — схождение её пути с таковым пешехода далеко под собой, сёрфера, несущего доску над головой. Через пару секунд после того, как банка стукнулась о доску, Зойд услышал слабый лязг этого столкновенья, а банка тем временем отскочила в близлежащий бассейн и затонула, не оставив ни следа своего визита, кроме вмятины на доске, чью совершенную геометрию сёрфер уже пристально изучал, с подозрением, выводящим далеко за пределы земной орбиты.

Вернувшись в номер, Зойд первым делом поискал дверь, смежную с комнатой Френези, но дулю. Лёг на кровать, щёлкнул выключателем Ящика, запалил косяк, извлёк елду и вообразил себе Френези за барьерами из гипсокартона, кои запросто могли оказаться грядущими годами, видя её, по меньшей мере, так же ясно, как видел и потом, вновь и вновь, в астральных ночных полётах, куда отправлялся, дабы оказаться поближе, попреследовать её наилучшим известным образом, видя, как она снимает бикини, верх и низ, затем отцепляет серёжки, действо, из-за того, как оно проявляло её загривок, что никогда не оставляло нерастревоженным Зойдово сердце. Она двинулась в душ, чувствуя себя замаранной, вне сомнения, своею встречей с ним. Подручный призрак-подгляда, и он потащился следом, наблюдая купальный ритуал, который некогда привык считать данностью, дурак, а теперь способен лишь на тонкую подстройку того, как пар накатывает и откатывает вокруг её тела, ибо ограничен, с учётом его собственного внетелесного состояния, легчайшей из физических форм…

Для секс-фантазий эта конкретная, особенно для гнусно-настроенного Зойда, была вполне мягка. Скорее экс-фантазия. Никаких прикидов, аксессуаров или сценариев за пределами чистого взаимодействия женщины, воды, мыла, пара и Зойдова незримого, беспокойно пульсирующего глаза, который всё это запечатлевает. Привыкая к единственному будущему, что у них останется. Не вошло сюда только то, что в реальности Френези незамедлительно вновь уложила чемоданы и выписалась, до того тихо, что Зойд, озабоченный собственной дрочкой, так и не заметил.

Только поздней, когда пробовал заказать доставку цветов ей в номер, узнал он, что её больше нет. Пришлось расклеиться, расплакаться и поделиться почти всею историей, прежде чем удалось вынудить помощника управляющего признаться, что Френези уехала в аэропорт и упоминала, что следующим же рейсом улетит обратно в Л.А.

— Вот блин, — сказал Зойд.

— Вы не собираетесь творить ничего, м-м, дикого, правда же?

— Это как?

— Гавайи — такое место, куда калифорнийские мужчины привозят свои разбитые сердца, взыскуя экзотических форм членовредительства, не столь непосредственно доступных на континенте. Некоторые специализируются по действующим вулканам, иные — по ныркам с утёсов, многие предпочитают вариант выплыть-в-открытое-море. Могу связать вас с несколькими турагентами, предлагающими путёвки «Суицидная фантазия», если вам интересно.

— Фантазия! — Зойд опять всхлипывал. — Чувак, кто тут говорил хоть что-нибудь о притворстве? Вы что, считаете, я это всё не всерьёз?

— Конечно-конечно, но прошу вас, только…

— Меня одно удерживает, — Зойд продолжительно сморкаясь, — недостойно валяться всему расплющенному у бассейна и в последние секунды на Земле слышать, как Джек Лорд говорит: «Оформляй его, Дэнно — Самоубийство первой».

Помощник управляющего, давно привыкший к таким беседам, дал Зойду ещё немного полопотать, после чего тактично оторвался. Вскоре налетел вечер и окутал острова. После краткой ненамеренной пивной дрёмы Зойд встал, надел белый костюм, позаимствованный у Скотта Хруста, поверх своей гавайской рубашки, подвернул брючины, оказавшиеся длинноватыми, не стал застёгивать пиджак, слишком тесный, а также длинный, отчего возникал эффект «шикарного лепня», нацепил очки от солнца и соломенную шляпу, купленную в аэропорту, и вдарил по улицам в поисках такого места, где можно посидеть за клавишным инструментом, предпочтительно с кем-нибудь знакомым. А не направился он прямиком в аэропорт ввиду не столько даже неразборчивости мелкого шрифта у него на билете, особого экскурсионного предложения, о котором в авиакомпании, по их заверению, никто не слыхивал, сколько из странного радостного фатализма, кой часто, вместо слёз, как было известно, вроде нынешнего, им овладевал. Ну её нахуй, щебетал он самому себе, сегодня твой день освобождения, пусть она достаётся старине Бирку, пусть забирает её в тот мир юристов, где им всё сходит с рук, а достаётся чего душе угодно, и настанет день, когда гадёныш будет баллотироваться на какой-нибудь национальный пост, вместе в вечерних новостях они и будут, а ты сможешь чпокнуть пивом и потостоваться с экраном, и вспомнить тот последний раз на балконах, как она отвернулась, её плавная попа в крохотных цветастых трусиках от бикини, волосы вразлёт, окно сползает вниз, ни взгляда назад…

Он медленно отскакивал от одного гонолулуского бара к другому, позволяя себе доверять скрытым структурам ночи в городе, тому дару, что, он иногда считал, в нём есть — дрейфовать, если не к перекрёсткам высокой драмы и значимой удачи, так, по крайней мере, подальше, по большей части, от опасности. В какой-то миг он обнаружил себя снова в туалете «Космического ананаса», прискорбно тогда известного клуба кислотного рока, где совещался с басистом, с которым раньше работал, и тот рассказывал ему о вакансии салонного пианиста в «Авиалиниях Кахуна».

— Халтура смерти, — заверял его друг, — никто не знает, как они из бизнеса не вылетают, да это и не единственная загадка. — Носились неподтверждённые сообщения о происшествиях высоко над поверхностью планеты, о коих никто не говорил иначе как самыми осторожными эвфемизмами. Роль прибывших пассажиров не всегда совпадала с ролью отбывавших. Наверху, в зазоре между, что-то происходило.

— Похоже на то, чего я как раз и ищу, — прикинул Зойд, — с кем мне повидаться? — Оказалось, на «Жёлтых страницах» есть 24-часовой номер, с макетным объявлением, чей самый большой кегль гласил: «ТРЕБУЮТСЯ ВСЕГДА». Зойд позвонил им около 2.30 ночи, и его, не схода с места, подписали на рассветный рейс в Л.А. Времени ему хватило лишь вернуться в отель и выехать.

Каждый «747-й» воздушного флота «Авиалиний Кахуна» был выпотрошен и переоборудован в громадный гавайский ресторан с баром, полно свисающей островной растительности, не самолётные сиденья, а кресла и столики, как в ночных клубах, даже миниатюрный водопад. Среди полётных фильмов — «Гавайи» (1966), «Гавайцы» (1970) и «Дарлик становится гавайкой» (1961) среди прочих. Зойду выдали толстый потрёпанный песенник сплошь гавайских мелодий, и на салонном синтезаторе, японской марки, о которой он слыхал, а вот играть не доводилось, он обнаружил режим укулеле, который предоставлял до трёх оркестровых групп из восьми ук каждая. Понадобилось несколько перелётов через Тихий океан и обратно, чтобы Зойд пообвыкся с этим ничуть не дружелюбным к пользователю инструментом. Животине нравилось съезжать у него с тона, а то и хуже, в такую пронзительность, от которой в животе киснет, она урезала соблазнение, отравляла тщательно поддерживаемую среду. Найденное в букваре под сиденьем никак не исправляло того, что он всё больше принимал за сознательные решения этой машины.

Много бывало таких звёздных ночей, над головой прозрачный купол, субпурпурный неон очерчивает кабинетный синтезатор, когда пальцы Зойда ползали по клавишам на автопилоте, а ум его развлекался скорбями, сопутствовавшими текущему саморазрушению его семейной жизни. Перестоев в Л.А. обычно хватало лишь на телефонные звонки, которых она ему не возвращала, редко — на визиты к Прерии и её бабушке, но никогда больше — на встречи с Френези, которая, как правило, уже ускользала прочь. На западных направлениях работа Зойда за клавишами, как таковая у танцорок хулы, огнеедов, коктейльных официанток и барменов, состояла в отвлечении пассажиров от мыслей о том, что ждёт их в гонолульском конце перелёта, багаж отправлен не туда и незасекаем, отсутствующие автобусные трансферы в отели, где уже потеряли все брони, Джек Лорд, как это обещали в буклете, не появится для совместной фотосъёмки. Едва ли не полностью непредсказуемое расписание «Кахуны» влекло за собой прилеты, чьё время терялось в часах собачьей вахты, когда службе аэропортовой безопасности не терпится играть роли с неприятными подтекстами, третируя одиноких женщин, тряся торчков, оскорбляя престарелых и чужестранных, пялясь, подкалывая, пытаясь что-нибудь раскочегарить. Где же традиционные местные милашки с цветочными леями, по одной на каждую сходящую с трапа шею?

— Вам что ли? — все вооружённые господа в мундирах разразились пронзительным лаем хохота. — В такой час? Зачем ещё?

А ещё бывало небо — нечто, происходившее между аэровокзалами. До Зойда долетали слухи ещё с первой встречи в «Космическом ананасе», а затем от сотрудников, вроде Гретхен, поддельной полинезийской официантки в баре, коей он представился в сопровождении ми-бемоль-септаккорда и некоего оригинального материала, гласившего:

Эй! Давай-ка юбчонку

Сверну-ка твою из травы,

«Зиг-Загом», моих нежных

Рук!

Зажги, это

Пламя любви, и

Все морщинки, разгладятся вдруг!

Передашь на круг,

Вставивши в пинцет,

Дунешь между губ, пусть добрый

Дым валит в конце, о

Стоить это чуть, но

Польза для головы, бери

И приходи давай в юбчонке из, травы!

— задолго до последних тактов коего она обычно его хватки избегала, несмелый, давайте начистоту, для начала, светский подход, учитывая туман послебрачной недооценки, в котором он тогда всё время рылся наощупь, хотя, вообще-то, не столь безнадёжно оскорбительный, чтобы Гретхен не присуждала ему очки за старания. Какое-то время спустя они добились киля достаточно ровного, чтобы она ему начала поверять услышанное, а ещё немного погодя — и лично увиденное. Летательный аппарат, что подтягивался к борту и, выровняв курс и скорость ровно до оных у реактивного лайнера, зависал там, в пятидесяти футах, безоконный, почти невидимый, иногда часами.

— НЛО?

— Не… — она помялась, юбчонка из травы, на самом деле полиэстеровая, ритмично шелестя, — то, что мы б назвали НЛО…

— А кто?

— Просто они выглядели слишком знакомыми… с земли, верняк, а не с… оттуда или как-то.

— Ты когда-нить видела, кто на них летает?

Глаза её заметались во все стороны, куда только могли, и только потом она ответила:

— Я не чокнутая, спроси Фиону, спроси Ингу, мы все их видали.

Он сыграл четыре такта «Ты веришь в волшебство?» и прищурился ей, глаза преимущественно не отлипали от синтетической юбки.

— А я их увижу, Гретхен?

— Надейся, что нет, — но, как ей выпало вскоре добавить, надеялся он, должно быть, не слишком прилежно, потому как на обратном же рейсе из «ЛАКСа», где-то в 37 000 футах над серединой океана, праздничный авиалайнер-гигант был взят, как торговые суда вместе с грузом — пиратами на абордаж, лёгкая добыча, алюминиевый корпус изыскан, что яйцо малиновки, другим, сплошным, сам помельче, а масса и скорость покруче. Как и предсказывала Гретхен, не вполне НЛО. Капитан предпринял маневры уклонения, какие мог, но другой повторял их точь-в-точь. Наконец остановились, борт к борту над тропиком Рака, между ними, около двадцати метров, поток свирепого воздуха, а затем, медленно, не выдвигая телескопически, но собирая из небольших мерцающих деталей ферм, другой переплёл к ним ветронепроницаемый входной тоннель, как длинная слеза в поперечнике, который плотно скрепился с люком переднего выхода «боинга».

В самолёте пассажиры толпились вокруг столиков с обрезиненными трюмными крышками вместо столешниц, пластмассовых тики и кустарника, сжимая негабаритные напитки с бумажными парасольками, Зойд пытался не сбавлять попурри энергичных песенок. Никто не понимал, что происходит. Вспыхнули споры. В иллюминаторы левого борта наблюдались полированные швы, раскалённые двигатели другого. Последний свет солнца полосами лежал на горизонте, и некоторые стёкла уже индевели, не покойно, как мороз затягивает кухонные окна на Земле, но напряжёнными стычками реактивных геометрий.

Когда люк наконец выдохнул и открылся, нарушители вступили в летающий ночной клуб с изяществом элитного подразделения, автоматы наизготовку, лица смутны за ударостойкими щитами, сугубо деловые. Всем приказали занять свои места. По громкой на связь вышел капитан.

— Это для нашей же пользы. Им нужны не все мы, а только некоторые. Когда дойдут до номера вашего места, просьба не сопротивляться, и постарайтесь не верить никаким слухам. И пока мы всех остальных не доставим до места, указанного в ваших билетах, все напитки — за счёт «Фонда Непредвиденных Обстоятельств Авиалиний Кахуна»! — что вызвало громкие аплодисменты, однако, в затянувшихся исковых разбирательствах в связи с этим инцидентом, окажется отсылкой к фиктивной организации.

Гретхен завернула к синтезатору чуть отдышаться.

— Это весело, — сказал Зойд. — Я впервые слышу кэпов голос. Если он умеет петь «Пузырёчки», я остался без работы.

— Все нервничают и пьют. Вот же облом. «Авиалинии Кахуна» опять облажались.

— А у крупных компаний не бывает?

— Было какое-то отраслевое соглашение? Стоило бы больше, чем «Кахуна» была готова потратить. Все они пользуются словом «страховка».

Ночь пала, как конец фильма. Спиртное лилось обильными потоками, и вскоре уже стало настоятельно переключиться на запасной бак недорогой водки, размещавшийся в крыле. Некоторые пассажиры лишились сознания, кое-кто остекленел, остальные скинули обувь и веселились, невзирая на мрачных штурмовиков за щитами, что медленно, методично среди них работали. Когда Зойд плавно перетёк в основную музыкальную тему из «Годзиллы, царя чудовищ» (1956), его отвлёк голос откуда-то из-за спины и чуть пониже.

— Ну и дела, братан! Ничё, если я — поучаствую? — Зойд увидел светловолосую личность со стрижкой хиппи, в цветастых клешах и тропической рубашке, с дюжиной или около того пластиковых леев, нагромождённых вокруг лица и плеч, плюс чёрные как смоль очки типа защитных и соломенная шляпа, в руках — банджо-укулеле междувоенной выделки. Волосья оказались париком, одолженным у Гретхен, она и предложила Зойда как прибежище.

— За тобой дядя, э, — плавно, отыскивая шпаргалку с, неизбежно, раскладками для уки. — Как насчёт вот этой?

— У-ху! — отвечал странный укулелист. — Но легче будет — в соль-мажоре! — Укулелешный базар, нормально, после чего новый аккомпаниатор выдал достойный ритм к старой и любимой гавайской «Чеканутые кокосы», хотя когда Зойд взялся за вокальную партию — смешался до того, что пришлось вернуться к тонике и подождать.

Оп-ля вот о… пять…

(бамм) Че-Канутые Кокосы,

(хм) Че-канутые Кокосы,

Тропики-синкопики, ритмов

Благодать…

Ка-кой ни взять…

Раз за разом фразы

(бум) Че-Канутые Кокосы,

(бам) Че-Канутые Кокосы,

Падают на крышу мне, как

Тамошний тамтам… (мм!)

Бум-бум бам!

Че-го же эти Че —

Канутые Кокосы, другого места не найдут?

За-чем же эти Че —

Канутые Кокосы, портят мне уют? Тут чека-нешься

(бам!) Че-канутые Кокосы,

(бум!) Как, местные закосы,

Этим кокосам ис —

Полать!

Преследователи потихоньку перемещались среди зажигающих и каталептиков, ни один не удостоил трямкающего беглеца особым взглядом, в поисках, судя по всему, какого-то иного профиля. Далее, Зойд приметил, что стоит ему ткнуть в самую высокую си-бемоль, вторженцы хватаются за свои радио-гарнитуры, словно не способны расслышать или понять сигнал, а потому взялся брать эту ноту, когда только мог, и вскоре уже наблюдал, как они в туповатом изумлении отходят.

Странный посетитель Зойда — с ритуальной экономностью — протянул визитку, переливчатого пластика, цвета сменялись один на другой согласно подсказкам, которые не всегда можно было почуять.

— Моя жизнь — похоже, ты её спас! — Карточка гласила:

Такэси Фумимота

УРЕГУЛИРОВАНИЕ

Телефонный справочник, Многие регионы

— Это ты? Такэси?

— Как Люси и Этел — если попадёшь в беду! — Он сыграл несколько тактов на уке. — На жизненном распутье, когда тебе занадобится по-настоящему, ты — вдруг вспомнишь! что у тебя есть эта карточка — и куда ты её заначил!

— Не с моей памятью.

— Вспомнишь-вспомнишь. — И тут он просто слился со средой, стал невидим в вечеринке, что затянется на всю ночь, а теперь, с отбытием визитёров, переключилась на верхнюю передачу.

— Э-эге-ей, — заговорил с залом Зойд, — я слыхал о таких профессиональных навыках, но не уверен, что мне хотелось бы связываться с подобным типом омбре повышенной прочности, ничего, понимать, личного, тоись если ты ещё где-то тут и меня слышишь. А? — Нет ответа. Визитка отправилась в карман, потом в другой, в долгую череду карманов, бумажников, конвертов, выдвижных ящиков, а также коробок, выжив в барах, прачечных-автоматах, торчковой забывчивости и зимах Северного Побережья, до самого утра, неведомо, увидит ли он её снова, когда он вдруг вспомнил, где она после всех этих лет, и отдал её Прерии, словно ей эта карточка всё время и полагалась.

* * *

Дома между сменами, Френези сидела с чашкой кофе за столом на кухне в квартире где-то в ещё старом, центральном районе бледного и волглого города в Солнечном поясе, в чьём почти-знакомом названии уже довольно скоро гражданским глазам будет отказано федеральными разметочными карандашами, солнечный свет лился внутрь не смягчённо древесной листвой, и чувствуя себя, подобно мелодии, что всегда отыскивает свой домашний аккорд, втянутой, принятой, транквилизованной обнадёживающими перекоммутациями прошлого, среди коих многие, вроде сегодняшней, включали её неведомую дочь, Прерию, в последний раз виденную крошкой, что полубеззубо ей улыбалась, рассчитывая, что вечером она, как обычно, вернётся, стараясь вывернуться из рук Зойда, в тот последний раз, и к Френези. Много лет, когда бы они с Блицем ни заезжали в какое-то новое место, теперь уже рефлекторным суеверием, вроде набрызга солью и водой в каждой комнате, мысли её возвращались к Прерии, и туда, где при каждой новой перекоммутации, она бы спала — иногда к младенцу, иногда к девочке, кою она вольна была себе воображать.

Дальше по кварталу, циркулярные пилы металлически ревели ослами иии-йух! иии-йух! среди падений молота, грузовиковых двигателей, грузовиковых радио, не слишком-то много всего этого теперь запечатлевалось, пока Френези развлекалась образами созревшей Прерии-подростка, несколько походившей на неё саму, в каком-нибудь калифорнийском пляжном шалмане, прикинутой, как коза с разворота, извивается в объятьях какого-нибудь сёрфера-богодула в пушистых усищах, по имени Шон или Эрик, среди люстр с пластиковыми плафонами, мурчащей радиотехники, заляпанных пакетов от гамбургеров и давленых пивных банок. Но увидь я её где-нибудь на улице, напомнила она себе, я её даже не признаю… ещё одна девчонка-подросток, никакой разницы с крысятами из торгцентров, которых она каждый день видит на работе в «Югоплексе», одном из четырёх крупных, названных по сторонам света, что взяли весь город в скобки, сотни таких девчонок в день, за которыми наблюдала она украдкой, дёргаясь, как подгляда, любопытно же, как двигаются они и говорят, во что врубаются — так отчаянно хотелось ей любых подробностей, сколь абстрактно Прерия в такой дали ни делила бы их со своим поколением.

С Блицем мало о чём таком можно было поговорить. Не то что он «бы не понял» — сам был несколько лишён двух собственных детей, — но имелся уровень, за которым внимание его убредало. Может, чокнутый, раз полагал, будто она как-то пытается переписать всю их историю, ведь известен же своими замечаниями вроде:

— Ой, это у тебя субъективное, киса. Скажем, попробуй ты никуда не лезть, всё было б гораздо хуже, — бровки вверх и домиком, что, по его мнению, женщины считывали как искренность, — старина Бирк за тобой бы кинулся, куда б ты её ни забрала, и… — кислая усмешка, — ба-бах!

— Да ладно тебе, — возражала она, — не с младенцем же.

— Сукин сын был довольно-таки в ярости, в тот первый раз, когда ты попробовала слинять, вообще-то я и твоё имя тогда впервые услышал. Где-то на неделю у него совершенно шарики за ролики заехали. — Вопли Бирка Вонда, с туго запечатанных верхних этажей громады федерального монолита в Вествуде, слышались отзвуками по тиши ветеранского кладбища, а равно и на автотрассе, поверх шума машин, вне зависимости от времени суток. Никто в том кризисе не знал, что делать с Бирком, которому явно требовался КО[34] в «Локо-ложе» — на психическом курорте Министерства юстиции в глубине пустыни. Только никто из свеженьких никсоновских наймитов по внутренним делам нипочём не смог бы раскопать, как его оттуда изъять. В конце кое для кого слишком уж затянувшихся концов, он притих настолько, что однажды самостоятельно сложил вещички и отбыл обратно в O.K., где ему всё это время и полагалось находиться, поэтому всю канцелярщину на него в Калифорнии просто порезали в лапшу. Однако отнюдь не сразу перестали поступать сведения из едален и салунов, частенько знаменитых своими строго налагаемыми кодексами рожна, в маловероятных местонахождениях по Западному побережью, о публичных сценах, закатываемых, по некоторым данным «бешеным на вид», по другим «клинически угнетённым», Бирком Вондом. Многие информаторы утверждали, будто рассчитывали, что он вот-вот разденется догола и сотворит что-нибудь невыразимое.

— Ну и шизик! — заметила Френези. Они сидели у себя в новой кухне — светлых оттенков дерево, «формайка», домашние растения, получше иных мест, где им приходилось жить, хотя у здешнего холодильника, возможно, барахлил термостат. Она взяла его за руку и попробовала перехватить взгляд. — И всё равно, уже потом, я б могла сбежать. Просто забрала б её, мою крошку, и блядь сбежала б.

— Угу, — голова упрямо книзу, кивая.

— И это на самом деле важно, и не говори, что у меня это субъективное, ‘тушта это, к чёрту, не НФЛ[35].

— Я просто помочь стараюсь. — Он сжал ей руку. — Знаешь, мне ж тоже непросто было, Райан и Кристал… значило, что мне весь срок лишние милостыни раздавать той очереди на кормёжку, чтоб только выяснить, как их по-новому зовут, ещё тогда.

— Ну. Клёвая служба. — Каждый сидел и вспоминал перевоспитательный лагерь Бирка Вонда, где они познакомились. — Тебе ещё снится?

— У-гу. Чем дальше, тем нагляднее.

— Слышала тебя, — сказала она, — ночь-другую, — добавив: — даже через весь город.

Они хорошенько посмотрели друг на друга. У её синих глаз и чистого детского лба над ними всегда была власть трогать его, он теперь одновременно чуял её в пятках ладоней, в низу дёсен, и в точке ци между пупком и членом, свечение, добродушное окаменение, некий гул предупреждения о вероятном переливе в слова, который, если опыт может служить здесь хоть каким-то проводником, навлечёт на них обоих неприятности.

С Френезиной стороны стола, Блиц был поглотителем света, такого приходилось искать, чтоб увидеть, и трудиться, чтоб узнать, такому она платила слишком крупную десятину своей энергии, особенно когда он отваливал «через весь город», так он называл гонки за другими бабами. Ему нравилось бродить по теневым конторским комплексам в центрах этих городов Солнечного пояса, выискивать образованных дам в деловых костюмах, которые томились по кожаному прикиду изгоя. Не вопрос, это геморрой — но в одиночку, считала она, она пропадёт, слишком уж на виду, недостаточно изобретательна. Она думала: Слишком поздно, мы тут в сцепке, частенько воображая такой поворот в беседе, что позволит ей сказать: «Всё те парни — Блиц, я знала, что тебе будет больно, очень не хотелось, прости». Но он бы ответил: «Дай слово, что больше так не будешь». А она: «Как я могу? Едва они вскроют, что ты не прочь предать того, с кем ложился в постель, едва тебе присобачат этот код специалиста, так гламурные фугасы, вроде государственной измены, больше и не нужны, тебя могут использовать так же для чего угодно, в любом масштабе, вплоть до простейшего проступка, стоим им захотеть подцепить какого-нибудь местного судью, что склонен думать хером, как у тебя посреди ужина телефон зазвонит, и прощай мороженая лазанья». А у него бы на это не было ответа, и о невозможностях заговорила бы первой Френези. «Блейз, давай валить отсюда, к чёртовой матери, сами по себе, насовсем… найдём жильё? Купим?» Иногда она даже произносила это вслух. Отвечал он обычно не «Давай», но «Конечно… можно бы…» И вскорости случалось лишь очередное назначение, очередная дефективная аренда, которую едва покрывал чек денежного содержания. Хоть кто-нибудь ещё смотрит? Верила ли она когда-нибудь федеральным посулам защиты? Некая сказочная флотилия казённых машин без маркировки циркулировала круглосуточными сменами, присматривая за ними всеми, спящими в кроватках, удостоверяясь, что их свидетели останутся защищёнными навсегда?

В доме тишина, их сын Николас спит при Ящикосвете. Прерия, которой тут и не было никогда. Филодендрон и комнатная пальма, не понимают, что происходит, и кот Юджин, который, вероятно понимает. Френези отняла руку у Блица, и все вернулись к делу, к прошлому, агент по розыску сбежавших должников с огоньком одержимости в глазах, и по-прежнему на шаг-другой в хвосте, умиротворён лишь ненадолго. Само собой, она знала таких, у кого вообще проблем с прошлым не было. Многого в нём они попросту не помнили. Многие рассказывали ей, так или иначе, что им довольно перебиваться в реальном времени, не отвлекая драгоценной энергии на то, что, будем честны, уже лет пятнадцать-двадцать как сдохло и пропало. Но для Френези прошлое листало её дело вечно, зомби на горбу, враг, которого никому не хотелось видеть, пасть широкая и тёмная, как могила.

Когда шестидесятым настал капец, края юбок сползли, а расцветки одежды помрачнели, когда все стали краситься так, чтобы выглядело, будто краски на тебе нет совсем, когда лоскуты и лохмотья повидали лучшие дни, а очертания Никсоновской Репрессии прояснились до того, что их стали различать даже самые двинутые хипповские оптимисты, вот тогда-то, глядя в глубины осеннего ветра грядущего, она и подумала: Вот, наконец-то — вот мой Вудсток, мой золотой век рок-н-ролла, мои кислотные приключения, моя Революция. Вступив наконец в свои права, допущена к эксплуатации на дорогах, квалифицирована на полную автоматику, она понимала своё конкретное рабство как свободу, дарованную немногим, действовать вне ордеров и хартий, игнорировать историю и мертвецов, не воображать никакого будущего, никаких ещё-не-рождённых, уметь просто-напросто и дальше определять мгновенья только, чисто, действием, что их наполняет. Вот ей мир простоты и определённости, которого никакому кислотному торчку, никакому революционному анархисту нипочём не найти, мир, покоящийся на единице и нуле жизни и смерти. Минимальный, очень красивый. Узоры жизней и смертей…

А вообразить, в недальновидной горячке тех первых дней, она не могла того, что Никсон с его бандой просочатся и сюда, Гувер помрёт, даже начнут однажды играть в шарады, где гражданам позволят делать вид, что они подают прошения и читают, ежели их сочтут достойными, отредактированные версии собственных правительственных досье. Уотергейт и множество его побочек завершили для Блица и Френези позолоченный век. Она помнила, как он неделями не выходил из дома, целыми днями смотрел слушания, а ночью потом ещё и по общественному каналу, на полу, носом в самый Ящик, сосредоточенней обычного, каким она его видела, всё то лето ныл и злился перед подёргивающимся экранчиком. Он предвидел сокращения, суточные маленькие или вообще никакие, платёжки возвращаются, отвергаются, отзываются — никаких больше апартаментов в аэропортовских «Рамада-Иннах», аренд машин типа «гран-туризмо», привилегий в ГЛ[36], халяв в кафетериях, костюмных пособий, или, за исключением оперативных непредвиденностей, даже звонков за счёт абонента. Личный состав сменился, Репрессия не кончалась, ширилась, глубилась, и уходила с глаз долой, вне зависимости от имён тех, кто у власти, теперь назначения на новые адреса и задания паре определяла конторская политика где-то вдалеке, с каждым шагом всё дальше от дорогостоящих наслаждений, от дерзости масштаба, и всё меньше причин даже оружие носить, всё больше запутываясь в нескончаемой череде всё более убогих афер неуклонно сокращающихся пропорций и прибыльности, против мишеней столь не при делах по сравнению с теми, кто их устанавливал, что работала тут, должно быть, какая-то другая мотивация, не столь сиятельная, как национальная безопасность. Всякий раз им приходилось выучивать новый сценарий, глупей предыдущего, на самом деле прописанные реплики, которые требовалось оттачивать друг на друге, хотя вместе им выпадало работать и не всегда. Блиц исчезал подолгу, никогда сам не выдавал, куда, а иногда, само собой, там у него бывали и другие женщины. Френези быстро прикинула в уме оценку, насколько вероятно, не случись исповеди-нежданчика, ей об этом когда-нибудь узнать, и решила, что смысла беспокоиться нету. Она пришла к убеждению, что так он выражает свои чувства к тому, к чему свелась вся их жизнь, и кого ради.

— Жёстко признавать, — попробовала она разок ему довериться, — что лучше той пары первых работ в колледже больше ничего не будет.

— Опять пися заговорила, — допустил Блиц.

— Блейз…

— Ой, простите, пожалуйста! Я имел в виду, конечно, «вагина»!

Среди прочих больших печалей Блица были та, что некогда, не так уж давно, он был таким изгоем, что клейма ставить некуда, автоугоны в особо крупных размерах, тяжёлые и опасные наркотики, стрелковое оружие и динамит, и эпически дальние перегоны под покровом луны. Но затем его поймали, и маленькая жена-подросток его бросила, а суд отнял у него детей, и Блиц обратился, иного выбора не осталось — только зарабатывать себе путь наверх по их сторону закона, вскоре же понял, что никто не доверяет ему настолько, чтобы впустить до конца в какую бы то ни было руководящую структуру. Так и пришлось зависнуть, снаружи, как украшение, позвякивая со всеми прочими, кем он рулил или кто рулил им, горгульями, живущими на отвесном фасаде. Он знал, что пустят его только туда, где ничего не сломается, если он обратится вновь. Это бы значило — двадцати- или тридцатилетняя орбита вокруг мерзотно неоновой планеты пубертата, всю взрослую карьеру провести подростком под наблюдением, у кого никто в «семье» в него ни за что никогда не поверит.

На снимках для ОТС[37] и тюремных, на рождественских «полароидах», в старых массовых сценах с разрешением слишком низким, чтоб различить, чьё там лицо, Блиц всегда выглядел одинаково, неулыбчивый, поджарый, до срока осунувшийся молодой человек, настороженный и не обдолбанный, с такой причёской, какой её представляет себе какой-нибудь местный цирюльник. Давно попав в капкан притворства, будто он знает, что делает, он в самом начале обнаружил, что выходит это до того недурно, что вскоре уже не прекращал лицедействовать, даже когда «вокруг никого другого», как выразился бы Уилсон Пикетт. Нынче его семейные обязательства были вполне ясны, хоть и не всегда слишком захватывающи, а потому, не умея вообразить, что их троица когда-либо распадётся, он мужественно выполнял долг с чем-то похожим на бодрый стоицизм, вот только внутри оставался пылким и чрезмерным нытиком, научившись лишь пользоваться этим навыком агрессивно, выторговывать хоть частичку того, что он хотел от мира. Шарахал он, как правило, негодованием — веря, что уязвлён, он, силой собственной веры, способен был убедить посторонних, никак не могущих быть связанными с делом на рассмотрении, что они виновны. На большаке, особенно, был известен тем, что гонялся за мотополицией, отжимал их на обочину, выскакивал и затевал ссору. Бессчастный патрульный втискивал голову в плечи, бочком съёжившись в седле, елозил, думал: С ума б не сойти, — но не в состоянии отыскать клавишу передатчика… странно…

— Более того, только птушта вам дают разъезжать на этом мелком — гля тока на этот говна кусок, да я мопеды видал, которые этот твой ‘сос опустят, это что вообще, их кто делает, «Фишер-Прайс»? «Маттел»? этта Мацацыкл Барби или что ещё? — У некоторых эдакая сварливость могла б указывать на мягкотелую жилку в ярд толщиной, но не у Блица, самочинного мстителя за гражданские неправды, который квитается за всё своей смертоносной и крупнокалиберной пастью.

Многие в стукаческом сообществе одобряли, ибо самих давно уж не устраивал прежний образ осведомителя с его хорьковой вороватостью.

— Чего нам таиться, будто стыдимся того, чем занимаемся? — вопрошал Блиц. — Все доносят. У нас тут Инфо-Революция. Кредитку сунешь куда-нить — и уже Дяде сообщаешь больше, чем намеревалась. Не важно, много или мало, — ему всё сгодится.

Френези его поливов не прерывала. Всё её детство и отрочество и без того полнились телефонными прослушками, машинами через дорогу, обзывательствами и школьными драками. Не вполне детка в красных пелёнках, в пятидесятых она всё ж росла скорее на закраинах политической борьбы в Голливуде, но первым правилом всё равно было не распускать язык больше ни о ком, а особенно — об их приверженностях. Мать её тогда рецензировала сценарии, а отец, Хаб Вратс, работал бригадиром осветителей, вечно под сновидческими коловращеньями чёрного списка, серого списка, тайн сохранённых и выданных, взрослые ведут себя хуже испорченнейших деток, детки — так, будто в курсе, что происходит. Как домашней секретарше, Френези пришлось научиться не путаться в целом списке липовых имён, и кто каким с кем пользуется. Чем бы оно ни было, она этого терпеть не могла и боялась, один комплект взрослых осатанело против другого, слова и названия, которых она не понимала, хоть и знала, когда Саша оказывалась между работами или когда Хаба увольняли с картины, и парочка эта много поглядывала друг на друга, но разговаривала совсем чуть, — в такое время неплохо, сообразила Френези, не мешаться под ногами.

Френези-младенец появилась вскоре после окончания Второй мировой, имя её славило пластинку Арти Шо, крутившуюся во всех музыкальных автоматах и по всем волнам эфира в последние дни войны, когда Хаб и Саша влюблялись друг в друга. У Френези было своё представление, как они познакомились, забранные наверх волосы отчасти выбились из причёски, бескозырка лихим углом над бровью, жарит джиттербаг, затолпленный бескрайний танцпол, пальмы, закаты, в Заливе боевые корабли, в воздухе дым, все курят, жуют резинку, пьют кофе, некоторые — всё это сразу. Общее осознание, как это воображала Френези, чьи бы глаза ни встретились, что все молоды и живы в опасные времена, и эту ночь проведут вместе.

— Ох, Френези, — вздыхала её мать, ознакомившись с этой костюмной драмой, — сама там была б, чирикала б иначе. Попробуй иногда побыть такой женщиной, да ещё и политической, посреди мировой войны. Особенно когда вокруг полно распалённых господ. Я была исключительно попутавшая плюшка.

По старой 101-й она приехала из секвойных чащ в Город, юная красотка с теми же синими глазами и ногами, которым восхищённо свистели вслед, что унаследует и дочь, сама по себе осталась рано, ибо дома слишком много лишних ртов. Отец её, Джесс Траверз, пытаясь организовать лесорубов в Винляндии, Гумбольдте и Дель-Норте, пострадал в несчастном случае, устроенном неким Крокером, он же «Вершок», Горшкингом для Ассоциации нанимателей, на глазах у такой толпы людей, что наверняка дошло, на местном матче, где он играл центральным принимающим. Дерево, из лесонасаждения старых секвой сразу за оградой поля, срезали заблаговременно почти полностью. Никто на трибунах не слышал скрежета пилы, вышибаемых клиньев… никто не поверил, когда начали сознавать, медленному скрипучему отторженью его от живых вокруг, когда ствол начал спуск. Наконец обретённые голоса достигли Джесса как раз вовремя, чтоб он успел вынырнуть из-под удара, спасти себе жизнь, но не подвижность, ибо секвойя рухнула ему на ноги, раздавив их, вогнав его наполовину в землю. Затем были откупные Ассоциации — наличка в магазинном пакете, оставленные в машине, — небольшая пенсия, несколько страховочных чеков, но всё равно не хватит растить троих детей. У них там местный адвокат по проклятым, верняк не Джордж Вандевир, занимался этим делом, но недостаточно прилежно и к Горшкингу даже близко не подобрался, чтоб возымело какое-то значение.

Мать Саши Юла была из Бекеров, из округа Бобровая Голова, Монтана, её качали на коленках друзья семьи, известные тем, что стреляли в штрейкбрехеров, а также лично сбрасывали их, титулуемых «инспекторами», в шахты, до того глубокие, что можно сказать, добирались они до самой Преисподней. Встреча с Джессом случилась по воле слепого рока, ей в тот вечер и в городе-то быть не полагалось, случайно столкнулась с подружками, и те уговорили сходить в клуб ПРМ[38] в Винляндии, где у них парни знакомые, и как только Юла вошла — вот он, а вскоре она выяснила, что не только он, но и подлинная она сама.

— Джесс меня познакомил с моей совестью, — любила говорить она в следующие годы. — Стал привратником всей моей жизни. — Шатуны, над которыми глумились хозяева недвижимости в Винляндии, и даже кое-кто из арендаторов, дескать, Пускай-Работают-Межеумки, не знамениты были тягой к гнездостроению, да и брачный материал из них никакой, но Юла Бекер, познакомившись с собой, обнаружила то, чего поистине хотела: дорогу, его путь, жизнь перекати-поля, его опасную кабалу у идеи, мечты об Одном Большом Союзе, о том, что Джо Хилл называл «содружеством труда грядущих лет». Вскоре она была уже с ним на угрюмых лесоповалах, в городках меж вырубленных склонов, выступала на распутьях бездорожья, уставленного некрашеными хибарами в грязи да утыканного обугленными корягами секвой, ни клочка зелени окрест, обращалась к чужим людям «братья по классу», «классовые сёстры», шла под арест с потасовок о свободе слова, любила под ольхой на берегу ручья на маёвке, привыкала к мысли о «вместе», когда по крайней мере кто-то один в тюрьме в любой год, что ни возьми. Потом она помнила первый раз, когда в неё стреляли, пинкертоны в лагере на Безумной реке, отчётливей родов своего первенца, коим была Саша. Когда Джесс обезножел, она достигла наконец состояния холодной, отточенной ярости, до которого росла, как она теперь осознавала, все эти годы.

— Взяла б котомку да пошла бы с тобой, — сказала она Саше, когда та уезжала, — а в этом городишке нам больше ничего не светит. Тут нам можно только остаться. Только всё просикать. Жить, чтобы все помнили — как поглядят на какого Траверза, а то и Бекера, так и вспомнят то самое дерево, и кто это сделал, и зачем. До чёртиков лучше статуи в парке.

Саша отбыла в Город, нашла работу, начала слать домой, что могла. Обрела она тут боевитый профсоюзный городок, что ещё держался на волнах эйфории после Всеобщей Забастовки 34-го. Она общалась с портовыми грузчиками и крановщиками, которые тогда ещё раскатывали шарики от подшипников под копытами полицейских лошадей. Когда же пришла война, она работала в лавках, конторах, на верфях и авиазаводах, вскоре узнала, что делаются попытки организовать сельхозрабочих в долинах Калифорнии, называли их «Марш от моря», и отправилась туда на время помогать, жить на отвалах канав с мексиканскими и филиппинскими иммигрантами и беженцами из пыльной лоханки, стоять ночную стражу от банд «бдительных» и наёмных громил «Ассоциированных фермеров», и стреляли в неё далеко не раз, хоть домой пиши. «Это что-то, нет?» — отвечала ей Юла. Подрастая, Френези слышала о тех довоенных временах, о забастовке на консервном заводе в Стоктоне, забастовках из-за вентурской сахарной свёклы, венисского латука, сан-хоакинского хлопка… обо всём противопризывном движении в Беркли, где, как Саша особо ей напоминала, демонстрации проводились задолго до рождения Марио Савио, не просто на плазе Спраула, но и против самого Спраула. Где-то посреди всего Саша ещё находила время добиваться освобождения Тома Муни, бороться против позорного антипикетного указа, Предложения Один, и агитировать за Калберта Олсона в 38-м.

— Война всё поменяла. Уговор был — никаких забастовок, пока длится. Многие из нас думали, это какой-то отчаянный последний маневр капиталистов, чтоб Нация так мобилизовалась под Вождём, который ничем не лучше Гитлера или Сталина. Но в то же время так много из нас почестному любили ФДР. Я так растерялась, что даже работу бросила на сколько-то, хоть невероятных мест завались, только из-за того, чтоб хорошенько всё обдумать. Представляешь, как меня поддержали.

— А как же другие женщины? — интересовалась Френези.

— Ой, кого б можно назвать боевыми сёстрами, уу нет, нет, моя бедная обманутая тыковка, и думать не стоит. Всем недосуг. Шашни крутили, пока мужья за морем, детишек старались держать в узде и свекровей в придачу, работали или развлекались слишком уж прилежно, так что о политике и не поговоришь. Да и на вечернюю школу времени нет, на соучеников там, учителей. Поэтому в итоге, когда возник твой отец, в своём казённом мундире, ни единого лоскута на нём от портного, манжеты на штанинах до того высоко подвёрнуты, что носки видать, а в них по лишней пачке покурки заткнуто…

— Граммофоны крутятся, от духовых сердце тает, — предполагала Френези, — обожаю! Расскажи ещё!

— О, в те ночи дым стоял коромыслом по всем точкам. Повсюду мундиры. Исступление и свары, как в кино с Кларком Гейблом. Бары не закрывались весь день и всю ночь, из каждого парадного тебе ревели трубы и саксофоны, в бальных залах отелей яблоку негде упасть… Энсон Уикс и его оркестр на «Верхушке Марка»… по всему центру, просто половодье мундиров и коротких платьиц. Я жила одними жареными пончиками и кофе без сливок, наконец пришлось пойти опять искать работу.

И вскоре её удочерил, таким манером, что мог быть сексуально, хоть и никак иначе, невинным, некий оркестрик с постоянным ангажементом в Вырезке. Каждый вечер матросы и солдаты толпами валили танцевать с сан-францисскими девушками, пока в окнах не светлело, под музыку Эдди Энрико и его «Гонконгских хватов».

— Всё верно, я была у них певичкой, не фальшивить-то я всегда умела, дома мелких вечно укачивала колыбельными, и они не жаловались, сам-собой, как спела «Знамя в звёздах» в финале игр в свой предпоследний год, наша школьная хористка, миссис Кэппи, такая подошла, головой очень медленно качает — «Саша Траверз, Кейт Смит из тебя не выйдет!» — а мне как с гуся вода, я хотела быть Билли Холлидей. Не в смысле хочу, аж всё чешется, скорей вот было б мило. И тут откуда ни возьмись этот профессионал, сам Эдди, мне рассказывает, что петь-то я могу… не-a, не в постель он меня так затащить пытался, и без того слишком хлопотно с бывшими жёнами и гастрольными подружками, когда те вдруг в городе объявляются, итакдалее. Я его мнению поверила, он много лет в больших оркестрах трудился — ещё на востоке на конгах играл с Рамоном Ракелло в тот вечер, когда «Ла-Кумпарситу»[39] оборвали известиями с Марса. И наконец, примерно когда Город пустился отплясывать буги-вуги, собственный оркестр собрал. Если он считал, что я могу петь, что ж, значит, могу. Да и кто там вслушиваться станет? Этой публике лишь бы побалдеть.

Выяснилось, что, если только не забывала мыть голову и оставалась в тональности, она просто ещё один инструмент, а на её месте мог оказаться кто угодно, так уж вышло, что имён но Саша, и в то утро, цокая высокими каблуками в клуб «Полная луна», вроде туда официантка нужна, о чём она услышала накануне вечером в другой мелкой точке. Такова тогда была у неё жизнь, от одного ночного клуба к другому, только ходила она днём. «Полная луна» не была ничем особенным, но она видала и похуже. Хозяин за барной стойкой чинил какие-то трубы, и вскоре уже Саша передавала ему разводные ключи. Наощупь вполз один «Гонконгский хват», бумажник посеял. Саша заметила — не китаец, но в оркестре ими никто и не был, всеми отсылками к Китаю в те дни кодировались опийные продукты, а личный состав «Хватов» навербовался из армейских оркестров, вроде 298-го, расквартированного в округе, либо шпаков слишком молодых или слишком старых для службы, поэтому наш маленький орк сочетал в себе юношескую бодрую молодцеватость, опыт прожитых лет и гот циничный профессионализм, коим широко известны армейские оркестры.

— Прошу простить, — обратился к Саше искатель бумажника, — вы тут насчёт канареечной халтурки?

Насчёт чего? призадумалась она, однако сказала:

— Ну да, а я похожа на водопроводчика?

Хозяин вывернул голову из-за своих труб.

— Поёте? а чё ж сразу не сказали? — Музыкант, оказавшийся самим Эдди Энрико, сел к пианино, и вот уж Саша с бухты-барахты поёт «Я не забуду апрель» в соль-мажоре. Зачем только она её выбрала? там же сто раз тональность меняется. Но банда эта, должно быть, уже отчаялась искать, кто б им почирикал, потому что Эдди не пытался добиться, чтоб она облажалась, а вместо этого помогал, телеграфировал смены аккордов, мягко вёл её, чтобы вдруг не сбилась с мелодии. Когда кончили — вместе — хозяин одарил её 0–0.

— А у вас нет ничего, э-э, помодней надеть?

— Чего б не. Это я надеваю, только если официанткой устраиваться хожу. Вы что предпочитаете, золотое ламе или норку без бретелек?

— Ладно, ладно, я просто о мальчиках в форме думаю. — О них же думала и Саша, хотя они с Эдди уже на четыре очень быстрых такта углубились в «Ах те глаза». Она расстегнула пуговку на платье, сняла шляпку, а волосами, как Вероника Лейк, окутала один из ах тех глаз, и снова они перебрались через песню вместе, и не туда у них пошло почти ничего. — У жены спрошу, — сказал хозяин, — может, она чего шикарного найдёт.

В «Полной луне» она и пела, пока длилось. Иногда парни и девушки, не танцуя, все прибивались к эстраде, и стояли там, не отпуская друг друга, покачиваясь под музыку. Будто и впрямь слушали. Поначалу она нервничала — ну чего они не танцуют? кто придумал вот это сосредоточенное немое покачиванье? — но затем обнаружила, что помогает ей на слух пробираться по музыке. Последние весну и лето войны, Сан-Франциско реально начал улюлюкать и голосить — через город на Тихий океан передислоцировались войска, а среди них и старшина-электрик третьей статьи Хаббелл Вратс, коего назначили на длиннокорпусный эсминец класса «Самнер», только со стапелей, который тут же вжарил через океан к Окинаве и как раз, в первые же четверть часа боя, попал под раздачу камикадзе, поэтому его пришлось отгонять обратно в Пёрл на ремонт. Когда же корабль снова был готов, война почти закончилась, и Хаб более чем рвался к какой-нибудь романтике в жизни.

— Он меня слушал, — провозглашала Саша, — вот что поразительный факт. Давал мне думать вслух, а так делал первый мужчина в моей жизни. — Немного погодя мысли её начали вставать на место. Те несправедливости, что видела она в полях и на улицах, так много, слишком уж много раз сходили с рук — она стала рассматривать их непосредственней, не как всемирную историю либо что-то слишком уж теоретическое, а как людей, обычно мужского пола, проживающих на этой планете, частенько от неё рукой подать, а они совершают все эти преступления, крупные и мелкие, один за одним против других живых людей. Может, нам всем необходимо покориться Истории, прикидывала она, а может и нет — но отказаться жрать говно из некоего обозначенного и определённого источника — ну, тут всё может совсем иначе обернуться.

— Она думала, я её слушаю, — нравилось в этот момент вставлять Хабу, — ёкс, да я бы слушал, как она читает собрание сочинений этого — как его? Троцкого! Ещё б, только бы с твоей матерью хоть чуть-чуть побыть. Она думала, я какой-то великий политический мыслитель, а у меня в мыслях известно что бывает, у матроса-в-увольнительной.

— Лишь через много лет я сообразила, до чего меня одурачили, — Саша кивая, типа-серьёзно. — Жесточайшей правдой в нос сунули. У твоего отца в системе никогда не было ни единой политической ячейки.

Улыбаясь:

— Ты только послушай, а? Ну и женщина!

Не впервые, Френези ловила себя на том, что перескакивает взглядом туда-сюда, словно монтирует воедино обратные планы двух актёров. Ей уже приходилось подвергаться такому, что Хаб называл «обмены мнениями». Заканчивалось тем, что все орали и метали предметы домашнего обихода, как съедобные, так и нет. Она знала, что родителям нравится двигаться назад, в события прошлого, в частности — в пятидесятые, тогда антикоммунистический террор в Голливуде, заговор молчания вплоть до сего дня. Друзья Хаба продавали друзей Саши, и наоборот, и оба лично пострадали от рук одного и того же сукина сына далеко не раз. Саше период чёрных списков, с его сложными придворными танцами ебущих и ебомых, густой от предательства, разрушительной агрессии, трусости, и лжи, казался всего лишь продолжением кинокартинной промышленности, ибо длился он всегда, только теперь и в политической форме. Все их знакомые сочиняли по своей истории, чтобы каждый выглядел в итоге лучше, а прочие хуже.

— История в этом городке, — бормотала Саша, — не достойней уважения, чем средний киносценарий, а возникает примерно так же — едва у нас появляется одна версия, так всем тут же до нашего голубка есть дело. Подтягиваются стороны, о которых раньше и не слышал, и давай её переписывать. Тасуют персонажей и поступки, плющат язык, что из самой души, когда просто насовсем не вычёркивают. Нынче же голливудские пятидесятые стали такой чересчур-длинной перепиской во-много-рук — только без звука, само собой, никто не разговаривает. Это немое кино.

На ожесточённость, вероятно, у неё право было, но она выучилась прикрывать её нарочитым хладнокровным легкомыслием, почерпнутым из фильмов с Бетти Дэйвис, а Френези такого набралась, должно быть, сызмальства, поскольку стоило ей поймать какой-нибудь по Ящику, она зачастую могла выгнуть время в младенческие воспоминания о гигантском расплывчатом существе, что держит её на вытянутых руках и громыхает репликами вроде: «Так-так! Ты ахх — нутыи-кулёчек, а? А? Да!» Смеясь, в восторге, окутывает её собой. Нет смысла держать в доме малявку с кислой мордашкой.

Френези впитывала политику всё своё детство, но поздней, глядя с родителями по Ящику фильмы подревней, впервые прокладывая связку между дальними образами и её настоящей жизнью, казалось, она неверно всё понимала, слишком много внимания уделяла неразбавленным эмоциям, лёгким конфликтам, меж тем как всё это время разворачивалось нечто иное, некая драма поутонченней, которую Кино никогда не полагало достойной облагораживания. То был шаг в её политическом образовании. Имён, перечисленных даже в быстро бегущих титрах, не значивших для зрителя помоложе ничего, хватало, чтобы исторгнуть из её родителей стоны расстройства желудка, рёв ярости, фырчки презрения, а в крайних случаях, и переключение канала. «Думаешь, я стану сидеть и смотреть эту штрейкбрехерскую дрянь?» Или: «Хочешь увидеть настоящую горячую декорацию? Смотри когда она дверью хлопнет — видишь? Всё трясётся? Вот это штрейкбрехерская столярка, каким-то местным подонком выполненная, которого МА[40] науськал, вот что эти штрейкбрехеры делают с качеством производства». Или: «Этот засранец? я уж думал, сдох он. А вишь, упоминается? — подбираясь к самому экрану, нацелившись на оскорбительную строку: — Этот ебала фашистский, — яростно постукивая по стеклу над фамилией, — должен мне два года работы, ты б могла в колледж поступить на то, что этот СП[41] мне всегда будет должен».

По всей улице в обе стороны, припоминала она, во тьме немо мигали голубым экраны. Манило странных громких птиц, не с этого района, некоторые довольствовались тем, что просто сидели на пальмах, помалкивая да поглядывая за крысами, жившими в вайях, другие подлетали к окнам близко, выискивая угол для посадки, под которым можно видеть картинку. Когда включались рекламные паузы, птицы, голосами потусторонней чистоты, пели им в ответ, а иногда и без пауз. Саша на крыльце задерживалась ещё надолго после темноты, вязала, просто сидела, разговаривала с Хабом или соседом, ни единого шоссе не слышно, хотя посвист пересмешников в кронах разносился не на один квартал, тонкий, чистый, ребёнку прямо посреди него заснуть возможно…

За годы с тех пор, как она отчалила с поверхности повседневной гражданской жизни, Френези превратила в настоятельность, а то и в ритуал, когда б дела ни приводили её в Л.А., выезжать восточнее Ла-Брии, прямо в те жилые кварталы на плоскости, меж бледных, смазанных коттеджей с крышами, как у шале, и гавкающих собак и газонокосилок, чтобы снова обнаружить то место, и объехать квартал на низкой, как это делало ФБР всё её детство, разыскивая Сашу, но никогда её не видя, ни единого разу ни во дворе, ни через окно, пока при одном таком визите под навесом не возникла новая машинерия, и трёхколёсный велик из флуоресцентной пластмассы, и набрызг игрушек на газоне перед, и ей не пришлось идти извлекать выгоду из большего числа услуг, нежели рассчитывала, чтобы только выяснить, куда переехала её мать — в маленькую квартиру, как оказалось, совсем невдалеке. Почему? Держалась ли она за дом, сколько могла, надеясь, что Френези вернётся в родное гнездо, но однажды, под бременем слишком многих лет или потому что обнаружила про дочь нечто фатальное, махнула на неё рукой наконец, просто сдалась?

Веруя, что лучи, выходящие из телеэкрана, действуют как веник и выметают из комнаты всех духов, Френези чпокнула Ящик и проверила номенклатуру. Немного погодя — повтор неувядаемых любимчиков мотолегавых «ДоПКов». Она почуяла приток крови, влагу предвкушения. Пусть разоряются мрачные феминисты, Френези знала: живут такие женщины, на этом свете, кому выпало, как и ей, сходить с ума по мундирам на мужчинах, на автотрассе их развлекают фантазии о Дорожном Патруле Калифорнии, им даже, как планировала сейчас делать она, нравится мастурбировать под повторы Понча и Джона по Ящику, так и что с того? Саша полагала, что её дочь «заполучила» этот мундирный фетиш от неё. Странная мысль даже для Саши, но со времён своего первого Парада роз до нынешнего времени она в себе ощущала фатальность, беспомощную тягу к образам власти, особенно мужчинам в форме, спортсмены ли они живьём или в Ящике, актёры в фильмах про войну всех эпох, или метрдотели в ресторанах, не говоря уже про официантов и уборщиков посуды, и более того, она верила, что тягу эту можно передать, словно бы эдакой разновидности соблазнения и посвящения в тёмные услады общественного контроля требует некий Космический Фашист, вплетённый в цепочку ДНК. Задолго до того, как на это ей понадобилось указывать какому бы то ни было другу или недругу, Саша сама пришла к той тягостной возможности, и пришлось с нею иметься, что все её противодействия, сколь бы справедливы и правильны ни были, любым формам власти, на самом деле акты отвержения того опасного морока, что подползает с закраин её зрительных долей всякий раз, когда мимо маршируют войска, той влажности внимания и, вероятно, проклятия предков.

Лишь из соображений политической некорректности, Френези поначалу реагировала на теорию Саши со злостью, затем немного погодя сочла, что она просто раздражает, а нынче, когда обе погрузились во второе десятилетие молчания, та хороша была лишь для доброго пошмыгиванья носом. Теперь она развернула телевизор, улеглась на диван, расстегнула рубашку, вжикнула молнией штанов, и уже совсем приготовилась в путь, как вдруг чему выпадает для неё случиться, как не изначальному чуду Маньящиков, в виде отрывистого мужественного стука в сетчатую дверь кухни, и там снаружи на площадке, за сеткой, разбитый на крохотные точки вроде пикселей видеоизображения, только квадратней, эдакий крупный симпатяга федеральный маршал, при полном параде, кепон, служебный.38-й, и кожаная упряжь, с конвертом на доставку. А его напарник, оставшийся внизу у машины в упоздняющемся свете солнца, так и вдвое симпатичней.

Конверт она узнала сразу же. То был чек с содержанием, которого она дожидалась, как запаздывающих месячных, с прошлой недели. В почте его не было вообще, он был в лапе этого матёрого правоохранника, обтянутой кожаной перчаткой, коей она подчёркнуто, приближаясь в эти дни к Большому Четыре-О и пока не отступившись, коснулась, беря чек.

Он сдвинул наверх очки от солнца, улыбнулся.

— Вы ещё не были в конторе, правда? — Федеральные маршалы США управляли Защитой Свидетелей и обслуживали её, и в большинстве её заданий за много лет вставал этот вопрос визита вежливости, будто в родное посольство в каждой новой загранице.

— Мы только что въехали, — поставив на «мы» ударение — поглядеть, что произойдёт.

— Ну а мы не видели, эхым, — сверившись с каким-то журналом полевых наблюдений, переплетённым в кожу, — и Блейза.

Одна рука на дверном косяке, он подавался к ней и разговаривал, как мальчишки у неё в средней школе. Она не забыла по пути к двери застегнуть штаны, а вот рубашку — всего на одну-две пуговицы, никакого лифчика, само собой. Выгнула шею глянуть на время у него на загорелом запястье, всего в дюймах от её лица.

— Должен вернуться с минуты на минуту.

Он снова опустил очки, хмыкнул.

— Как насчёт завтрева, сразу после восьми утра сможете? — В другой комнате зазвонил телефон. — Может, как раз он. Может, звонит сказать, что задерживается, вы б сняли?

— Приятно было поговорить. Наверное, до завтра.

— Могу подождать.

Она уже была на полпути к телефону, обернулась к нему через плечо, но войти не пригласила. В то же время ему ведь никак и не прикажешь уйти, разве нет?

То был Блиц, звонил из периферийного отделения, в котором работал, но не сказать, что задерживается, так он никогда не делал, просто приходил, когда придёт.

— Ток’ не волнуйся, но это — сегодня у тебя никаких гостей не было?

— Только что маршал пришёл лично вручить чек, действительно показалось как-то необычно.

— Прибыл? Великолепно! Слушай, ты не могла б выйти, как сможешь, его обналичить, киса, нам, пожалуйста?

— Блиц, что такое?

— Не знаю. Заглянул тут в кроссировочную, с Грейс разговорился, ну знаешь, мексиканочка та, я тебе ещё тогда её показывал?

С большими сиськами.

— У-гу.

— Говорит, хотела мне кой-чего забавного показать. Но ток’ забавного там не оч’ много. Выясняется, многие, кого мы знаем, — их больше нет в компьютере. Просто — исчезли.

Как именно он это говорил, с этой лишь полуконтролируемой запинкой, как у Джонни Кэша, или тремором, на который она уже научилась настраиваться, 100-процентно надёжная примета. Она означала то, что ему нравилось называть основательными фекалиями, всякий раз.

— Ну, Николас вот-вот придёт. Мне собираться?

— Эмм, сначала срасти наличку, если сможешь, сладенькая моя, а я буду как только, так сразу.

— Старый ты чаровник змей, — вешая трубку.

Маршалы уже свинтили, пёс бы их задрал, но тут, с топотом по наружной лестнице, до звона в трубчатых перилах, уже нёсся Николас, со своим другом Уоллесом, и Уоллесова мамочка, Барби, браво пыхтела следом. Френези успела кратко схватить своего пацана, прослюнявив частью поцелуя ему голое предплечье, когда он пронёсся мимо с Уоллесом, и прямо в альков, где устроил себе комнату.

— Туча саранчи, — вздохнула Барби.

Френези стояла у самокапающей машинки.

— Надеюсь, ты не против, что так долго в кофейнике простоял.

— Чем дольше просидит, тем лучше. — Барби на пол ставки работала в суде, а муж её на полной в федеральном здании, на разные ветви закона, и они с Френези иногда приглядывали за детишками друг друга, хоть и жили на разных концах города. — Ты по-прежнему в понедельник можешь, да?

— Ой конечно, — ой конечно, — слушай, Барб, очень просить не хочется, но у меня карточку банкомат всё время выплёвывает, никто не понимает, в чём дело, со счётом-то у меня порядок, но банк закрыт, а мне только вот чек пришёл, эм-м ты б наверное не могла…

— На той неделе было б лучше, мы рассчитывали, что пара платёжек пройдёт, а теперь нам говорят, угадай, что, в компьютере потерялись, сюрприз.

— Компьютеры, — начала Френези, но затем, в паранойе, решила не повторять того, что услышала от Блица. Вместо этого сочинила что-то про чек, и пока мальчишки смотрели мультики, женщины сидели на сквозняке через сетчатую дверь, пили кофе, и рассказывали ужастики про компьютеры.

— Совсем как старпёры, бухтим о погоде, — сказала Барби. Блиц вошёл, как раз когда они с Уоллесом выходили.

— Барби! Ууии! Дай-ка поглядим! — Он взял её левую руку, крутнул всю её, затем притворно всмотрелся в ладонь. — По-прежнему замужем, поди ж ты.

— Ага, а Дж. Эдгар Хувер по-прежнему не воскрес, Блейз.

— Пока, мистер Блейз! — проверещал Уоллес.

— Скажи-ка, Уоллес, ты матч глядел вчера? Что я тебе говорил?

— Всё равно хорошо, что не замазались — то были мои деньги на обед.

— Блиц? — взвыли обе женщины в один голос. Блиц стоял на площадке снаружи, смотрел, пока они не загрузятся в машину и не отъедут. Ещё маша вслед:

— Она как-то чудила вообще?

— Нет, не-a, а что?

— Её старик какая-то шишка в Региональном отделении, так?

— Блиц, это кабинетная работа, он в административной поддержке.

— Хмм. Я тебе дёрганым кажусь? А — чек, уже обналичила? Канеш’ нет — чего я даже спрашиваю? Тут история всей моей жизни. Ну так могу я, пожалуйста, на него взглянуть? — Он прищурился, повертел под разными углами. — Странновато он смотрится. А? Не считаешь?

— Я им займусь, — пообещала она, — как только поедим. Теперь расскажи мне, кого там нет в компьютере, отчего ты прям с ума сходишь.

Он принёс домой спешно составленный список, все независимые подрядчики вроде них самих. Френези вынула пару замороженных, сиречь при состоянии холодильника на деле отмороженных, пицц с пепперони, поставила печку на подогрев, и нарубила быстрый салат, пока Блиц открывал пива и зачитывал фамилии. Там были выпускники тюрьмы Лонгбинь, старые полупрофи больших жюри, сборщики займов и дамы на ниточках, коих убеждали помочь с завлечением в ловушки вскорости будущих бывшими клиентов, доносчики с фотографической памятью, девственники мокрых дел, отбиватели чеков, нюхтари рассыпухи, и жопоцапы, у каждого больше чем обильно причин стремиться под тень федерального крылышка, а кое-кто, если повезёт, и обретёт в них объятья и пристанище.

Ну или они в это верили, должно быть. Сейчас же, больше не в компьютере, насколько хоть кому-то из них безопасно?

— Ты теперь уверен, — гнула она, — точно знаешь, что эта как-её-там всё проверила.

— Сам проверял, впечатываю имя, в ответ «Такого Досье Нет», ага? Хочешь, чтоб я пошёл её побил, это поможет?

— Так серьёзно?

— Блядь, на ять. — Примерно тут в комнату забрёл Николас, мультики у него кончились, и родители теперь стали наименее нежелательной программой в округе, на полчасика, во всяком случае — ну и прекрасно вообще-то, поскольку меньше всего на свете кому-либо из родителей сейчас требовались ссоры, или то, что за них сходило, некая игра во вторжение пришельцев, при которой Блиц пулялся жалобами разных калибров и с разными скоростями, а Френези пыталась их отражать или обезвреживать, пока не рухнула её система защиты.

— Скажи-ка, Нидворас, как там у Трансформеров дела, ничё?

— А как у Уоллеса было?

Пацан натянул доброжелательную улыбку, помахал, приложил ладонь к уху, как Рейган, выдающий: «Ещё разок?»

— Несколько вопросов, пожалуй, — Николас делая вид, будто оглядывает комнату, — ма? Ты руку поднимала?

— Это мы тебе мстим за все те вопросы, которыми ты нас раньше заваливал, — Блиц вставив:

— Аминь, —

— не так давно.

— Я такого не помню, — стараясь не расхохотаться, поскольку на деле он помнил, и хотел, чтоб его подразнили.

— Должно быть, старость, дядя, — сказала Френези.

— Без остановки вопросы, на них никто не мог ответить, — сообщил ему Блиц, — типа: «Что такое металл?»

— «Откуда ты знаешь, когда у тебя сон, а когда нет?» — припомнила Френези. — Это у меня был любимый.

Френези поставила пиццы, а Блиц убрёл пялиться в Ящик. Чуть погодя, когда ели, как бы с ясного неба, Блиц произнёс:

— Две возможности я вижу.

Она знала, что он про компьютерный список. Одной из этих двух была та, что пропавшие люди мертвы, или же прячутся от тех, кто их таковыми желает, худший сценарий, который, раз ни один не хотел портить аппетит их сыну, уминавшему пиццу с приостановкой того физического закона, что позволяет Дэгвуду Бамстеду есть сэндвичи, вынужден был бы остаться невысказанным. Но она рискнула другой.

— Может, они в другую сторону, на поверхность, снова в мир поднялись?

— Ну. Только почему так происходит?

Николас, ломоть пиццы зависши по пути к лицу, сказал:

— Может, им всем строки из бюджета повырубали.

Блиц быстро заценил его, словно пробуждённый розыгрышем.

— Тут же только что ребёнок сидел, что с ним стало?

— Чего ты наслушался, Николас?

Тот пожал плечами.

— Всё время же вам, ребята, говорю — смотрите Макнила и Лерера, там же постоянно что-то с бюджетом, у Президента Рейгана, и в Конгрессе? Уже началось, если вам интересно. Можно мне из-за стола выйти?

— Я, — Блиц с недоумением глядя на Френези, — сейчас, э-э, приду… Дорогуша, ты считаешь, в этом дело? Они скидывают людей с Программы, слишком много голодных ртов?

— Ничего нового. — То был освящённый временем способ гарантировать, что и подопечные, и накатчики, и особые служащие будут вцепляться друг другу в глотки, состязаясь за неуклонно сокращающиеся фонды подотчётных сумм, будут неусыпно осознавать, ни на миг не явно: раз Министерство юстиции поддерживает регулярную связь с тем, что по-прежнему называется «Организованной Преступностью», о списке имён всегда можно договориться, да ещё как договориться.

— Но не в таких же масштабах, — Блиц размахивая распечаткой. — Это же бойня.

Она оглядела это жильё, в которое они так до конца и не вселились — ведь правда? — так отчего ж эта печаль неминуемого прощания?

— Попробую обналичить в «Воротах 7», — сказала ему она, — как сумею быстро. — Она выбралась в глубокий закат, вдалеке воздушное движение аэропорта, центр начинал отбрасывать зарево, и в гаражном «кортике-высшем» Блица направилась к небольшому поселению, известному под названием «Ворота 7», которое за годы выросло на краю гигантской невидимой базы позади. Согласно знакам вдоль древней шоссейной системы, бежавшей среди высившихся административных зданий из бетона, где летало эхо, полно теней, ворот таких имелась по меньшей мере сотня, и каждый выезд предназначен допускать — или давать от ворот поворот — иную категорию посетителя, но никто не знал наверняка, сколько именно их там. Некоторые располагались в изоляции, доехать до них было непросто, под плотной охраной, редко используемые, иные, вроде «Ворот 7», обрастали вокруг зонами отдыха и обслуживания, жилыми домами и торговыми плазами.

В «Быстро-Напитках и Закусках Ворот 7», притаившихся среди съездов и заездов своего выезда с трассы, было битком. Заканчивалась пятница, и сразу после смены, на парковке творился зоопарк, поэтому Френези пришлось ставить машину на подсобной дороге, у незажженного уличного фонаря. Внутри, мужчины и женщины в униформах, штатском платье, костюмах, вечерних нарядах и рабочей одежде толклись и галдели, держа в зубах свои шестерики, жонглируя детьми и мешками закуси чудовищных габаритов, читая журнальчики и бульварные листки, всё, казалось при этом, стремились обналичить себе чеки, Френези встала в очередь под лампами дневного света, в кондиционированном воздухе, густом от автомобильных выхлопов, и в дальнем конце вереницы едва сумела различить двух старшеклассниц на полставки, одна пробивала покупки, другая укладывала в пакеты. Ни та, ни другая, когда она до них добралась полчаса спустя, не имели полномочий обналичить ей чек.

— Где управляющий?

— Я и. о. него.

— Это правительственный чек, посмотрите, вы это всё время делаете, вы же чеки с базы обналичиваете, правда?

— Ага, но это ж не чек с базы.

— Они сидят в федеральном здании в центре, номер телефона тут значится, можете им позвонить.

— Рабочий день окончен, мэм. Да, сэр, чем могу помочь? — Очередь за спиной Френези удлинилась, терпение сократилось. Она посмотрела на девчонку — языкастая, вздорная. Хотелось сказать: детка, ты б поаккуратней с такой сранью. Но лет ей столько же, сколько и Прерии было б… за этой кассой проработает, должно быть, всю оставшуюся жизнь, а раз у Френези годы федерального подкрепления и разрешения конфликтов одним-звонком позади и быстро тают, она уже не в позиции диктовать условия… Униженная, беспомощная, она в поту вышла в серо подавленную ночь, вонь движения, уличного освещения маловато, в воздухе отдалённый неопределимый рокот откуда-то из глубин базы.

Она поехала в центр, излишне осторожничая, потому что хотелось причинить кому-нибудь ущерб, нашла винную лавку с большой вывеской «Обналичиваем Чеки», внутри получила тот же поворот. На одних нервах и злости, она не бросала предприятия, пока не доехала до следующего супермаркета, и на сей раз ей велели обождать, пока кто-то ходил в подсобку звонить.

И вот там-то, глядя в длинный проход замороженных продуктов питания, мимо кассовых стоек, и в предельное чёрное свечение передних витрин, она осознала, что вступает в миг неоспоримого ясновидения, в жизни у неё редкий, но узнанный. Она поняла: топоры рейганомики машут везде, они с Блицем больше не исключения, их легко могут бросить и забыть в верхнем мире, на милость любых незавершённых в нём дел, что могут ныне возобновиться… как будто их все эти годы держали на хранении в некой свободной от времени зоне, но теперь, по несчитываемому капризу чего-то у власти, им надлежит заново вступить в часовой механизм причины и следствия. Где-то там будет и настоящий топор, либо что-то столь же болезненное, Джейсоническое, окончательное лезвием-по-мясу — но в том далеке, куда её, Блица и Николаса ныне уже доставили, всё будет делаться кнопками на буквенно-цифровых клавиатурах, заменяющих невесомые, невидимые цепи электронного присутствия или отсутствия. Если рисунки единиц и нулей «подобны» рисункам человеческих жизней и смертей, если всё касаемо личности, можно представить в компьютерной записи длинной цепочкой единиц и нулей, что за существо тогда будет представлено долгой чередой жизней и смертей? Наверняка такое, что уровнем выше, — ангел, мелкое божество, нечто в НЛО. На формирование всего одного знака в имени этого создания уйдёт восемь человеческих жизней и смертей — а всё его досье может занять значительный кусок всемирной истории. Мы цифры в Божьем компьютере, — не столько думала она, сколько мычала себе некий обычный госпел, — и годимся лишь на одно, быть мёртвыми или быть живыми, только это Он и видит. Что мы стенаем, чем довольствуемся, в нашем мире трудов и крови, всё не стоит внимания хакера по имени Бог.

Ночной управляющий вернулся, держа чек, как держал бы использованный одноразовый подгузник.

— Они прекратили по этому выплаты.

— Банки закрыты, как они это могут?

Всю свою трудовую жизнь тут он провёл за разъяснениями реальности стадам компьютерно-безграмотных, что валом валили в магазин и из него.

— Компьютеру, — начал он нежно, ещё раз, — спать не нужно никогда, даже на перерыв уходить. Он как бы открыт 24 часа в день…

* * *

Поместье Уэйвони занимало дюжину акров на склонах южнее Сан-Франциско, с видом на Залив, мост Сан-Матео и округ Аламеда через смог в определённые дни, хотя сегодня стоял не такой. Дом, датируемый ещё 1920-ми, выстроили в стиле «средиземноморский историзм», улице он являл лицо одноэтажной скромности, а за ним и вниз по склону на восьми уровнях распростёрлась гигантская вилла, гладко оштукатуренная белым, с округлыми сверху окнами и красными черепичными крышами, с бельведером, парочкой веранд, садиками и двориками, весь склон полнился фиговыми и оливковыми деревьями, абрикосом, персиком и сливой, бугенвиллеей, мимозой, барвинком, и, сегодня повсюду, в честь невесты, бледные плантации жасмина, лившиеся невестиным кружевом, ночь напролёт будут рассказывать обонятельные сказки о рае, ещё долго после того, как последних гостей развезут по домам.

Возникши из бассейна размерами с небольшое водохранилище, в плавках из шотландки от «Братьев Брукс», даже на первый взгляд не способный быть принятым за какую-либо мраморную статую из тех, что вокруг, Ралф Уэйвони-ст. накинул на себя полотенце, не так уж давно потыренное из «Фэрмонта», взошёл по краткому лестничному пролёту и встал, озирая окрестность поверх подпорной стенки, коя в утреннем тумане, казалось, отмечает край утёса, а то и всего света. Лишь несколько силуэтов деревьев, а как автотрассы, так и El Camino Real[42] чудом молчат, — именно ради таких вот мгновений Ралф-ст., способный ценить мир и покой, как любой другой человек, мог предпринять ещё одни, как он сам начал к ним относиться, микроканикулы на каком-нибудь острове, где время хрупко и драгоценно, вроде любого таитянского или чего-то вроде.

Относимый посторонними к тому типу руководства, чьё представление о власти — секретарша на коленях под столом, Ралф, в действительности, больше заботился о других, нежели временами полезно бывало ему самому. Любил — и по-настоящему был к ним внимателен — взводы детворы, что всегда появлялись на семейных сборищах, вроде сегодняшнего. Детвора это улавливала, ценила и кокетничала с ним тоже. Друзьями он дорожил за их готовность резать ему в глаза правду-матку и говорить что-нибудь вроде: «Твоя беда, Ралф, в том, что для своей работы ты недостаточно фанатик контроля», — или: «Ты же вроде как должен позволять себе иллюзию, что занят чем-то значимым, а тебе, похоже, насрать». Его мозгоправ ему то же самое говорил. Что Ралф понимает? Он смотрел в зеркала и видел кого-то в нормальной для своих лет форме, он шёл и проводил положенное время в гидромассажной ванне и на теннисном корте, во рту располагал кое-какой дорогостоящей стоматологией, которую применял к еде изысканно и тщательно. Милая супруга, Шондра, что тут скажешь? Детки — ну, время ещё есть, оно покажет. Джельсомина, малышка, сегодня выходит замуж за преподавателя из колледжа в Л.А., из хорошей семьи, с которой Ралф вёл безупречные и даже почётные дела. Доминик, «кинематографический управленец», как Рал фу нравилось его называть, накануне ночью прилетел из Индонезии, где был линейным продюсером некоего кина про чудовищ, чей бюджет требовал корректировки от часа к часу, поэтому он много времени висел на телефоне, дороговато, но, быть может, удавалось попутать тех, кому его случилось прослушивать. И Ралф-мл., который однажды должен будет взять на себя руководство «Предприятиями Ралфа Уэйвони», приехал своим ходом, взяв отгул от обязанностей управляющего придорожного салона «Огурец» в Винляндии.

— Тебе надо понимать одно, — доверился Ралф своему тёзке в тот день, когда пацану стукнуло восемнадцать, и ему на три года раньше устроили вечеринку ventunesimo[43], ход в то время разумный, учитывая множество талантов, что в его личности проявлялись к попаданию в неприятности, — пока слишком ни во что не вляпался: мы — стопроцентная дочерняя компания.

— Это ещё что? — осведомился Ралф-мл. В стародавние времена отец мог просто пожать плечами, развернуться, ни единого слова не сказав, и уйти наслаждаться своим отчаяньем в одиночестве. Двое Уэйвони стояли в винном погребе, и Ралф мог бы его там попросту бросить, среди бутылок. Вместо этого он обеспокоился разъяснить, что, говоря строго, семейство не «владеет» ничем. Они получают ежегодный операционный бюджет от корпорации, которая владеет ими, только и всего.

— Как королевская семья в Англии, в смысле?

— Мой первенец, — Ралф закатывая глаза, — если так проще — на здоровье.

— А я буду как — принц Чарлз?

— Testa puntita[44], будь так любезен.

Но встревоженное лицо молодого Уэйвони уже разгладилось при виде пыльной бутылки вина, «Брунелло ди Монтальчино» 1961 года, отложенной при его рождении, дабы выпить в этот день его перехода ко взрослости, хотя лично его порцию этого вина ожидала та же фаянсовая судьба, что и пойло подешевле, коего он впоследствии выкушал слишком много.

Джельсомина, будучи дочкой, никакой бутылки, разумеется, не удостоилась. Но слышал ли он от неё хоть слово жалоб? Эта сегодняшняя свадьба стоила Ралфу больше, чем он заплатил за дом. После полномасштабной брачной Мессы, на здешнем приёме подавать будут омаров, икру и турнедос Россини, равно как и яства более домашнего приготовления, вроде печёных дзити и сложного свадебного супа, варить который умела, среди прочих своих добродетелей, лишь его невестка Лолли. Вино — половодьем, от домашнего красного до шампанского «Кристаль», а склон населят сотни расфранчённых и расфуфыренных друзей, родственников и деловых знакомых, по большинству — в настроении праздновать. Единственная неопределённость, даже вообще-то не загвоздка — в музыке: Сан-Францисский симфонический на гастролях за рубежом, у светского комбо, которое Ралф-ст. абонировал первоначально, вышла заминка в Атлантик-Сити, где им невольно продлили ангажемент, пока не выплатят всё, что должны Казино в результате ряда неразумных ставок, а эта их замена в последнюю минуту, Джино Бальоне и «Пейзане», которых Ралф-мл. нанял у себя на севере, даже не прослушав, по-прежнему величина неизвестная. Что ж — лучше б им сыграть отлично, больше Ралфу нечего сказать, вернее подумать, а туман меж тем начал приподыматься, являя, в конечном итоге, не пограничье вечности, но всего-навсего вновь банальнейшую Калифорнию, ничем не отличавшуюся от той, что показывалась ему, когда он уходил.

Группа прибыла около полудня, два дня праздно покатавшись с заездами через винную страну, прибрежное Приморье, и Беркли. В конце концов, они взобрались по сбивающей с толку сети извилистых улочек, наложив последние штрихи на собственный гардероб и грим, все в чёрных с отливом, коротких синтетических париках, Щегольских одинаковых костюмах мятной расцветки и континентального покроя, золотых цацках и усах на клею, после чего подкатились к главным воротам эксклюзивной общины Лугарес-Альтос[45], где всем приказали выйти из фургона и каждого подвергли раздельному телесному шмону, плюс сканированию на предмет металлических предметов вплоть до размеров полицейской бляхи, а также электронных устройств активных и пассивных. Молодой Ралф нервно дожидался на парковке поместья Уэйвони, куда все снова выгрузились. Рвотонные дамы, включая Прерию, сходным же манером попытались смягчить свою экстравагантность образа — при помощи париков, одежды и косметики, позаимствованных у подруг поконсервативней. Билли Блёв, чьё знакомство с чем бы то ни было итальянским ограничивалось дейтерагонистом Ишаконга и несколькими рекламными роликами консервированной пасты, намеревался говорить на собственном несовершенном представлении об этническом акценте, пока Исайя Два-Четыре, засекши в оном не только недостоверность, но и потенциальную возможность кого-либо оскорбить, не отвёл молодого эпонима группы в сторонку на слово-два, хотя Ралф-мл., говоривший по-калифорнийски всю жизнь, принял этот прононс всего лишь за какой-то дефект речи.

— Вы же, парни, уже этим занимались, так? — то и дело спрашивал он, пока все сгружали инструменты, усилки и цифровые интерфейсы и перемещались в огромный воздушный шатёр на краю небольшого луга, где повсюду сновали оливреенные официанты, расставляя хрусталь и расстилая бельё, перетаскивая тонны ледяной стружки, высокоиздержечных закусок, цветов и складных стульев, на максимальной громкости обсуждая достоинства хлопот, коими все они занимались тут уже тысячу раз.

— Свадьбы играть — наша жизнь, — заверил его Билли.

— Только не выделывайся, лады? — пробурчал Исайя.

— Ага, в натуре, — гоготнул Лестер, ритм-гитарист. — Облажаешься с этим, Билл, нам всем кранты.

Первое отделение они преодолели безвредными поп-попевками, старыми рок-н-ролльными напевами, даже одним или двумя бродвейскими стандартами. Но в перерыве прибыл крупный эмиссар с отчётливо конусовидной головой, доверенный клеврет Ралфа-ст. «Двухтонка» Кармине Квёлодини с сообщением для Билли:

— Мистер Уэйвони с наилучшими пожеланиями, говорит спасибо за современный оттенок музыки, которой все молодые люди насладились просто сказочно. Но он спрашивает, не сыграли б вы в наступающем отделении что-нибудь такое, что легче могли бы понять и поколения постарше, что-нибудь… поитальянистей?

Более обычного стремившиеся угодить, «Рвотоны» открыли отделение заранее отрепетированным попурри итальянских мелодий, объединённых темой трансцендентности, — с сальса-обработки «Больше» из «Mondo Сапе»[46] (1963), замедленным до 3/4 в «Serna Fine»[47] из «Полёта Феникса» (1966), и под завязку версией на английском, гнусавым тенорком Билли, любимой «Al Di La»[48], из бессчётного количества телефильмов.

Никто не удивился больше Билли, когда Двухтонка Кармине возник опять, на сей раз торопливо сопя, раскрасневшись лицом, с возбужденьем во взоре, словно предчувствовал шанс заняться той пыльной работёнкой, за которую и получал зарплату.

— Мистер Уэйвони просит передать, что он надеялся, ему не придётся вам слишком подробно объяснять, но он думал скорее про «С’е lа Luna»[49], «Way Marie» — знаете, чтоб подпевать, ну и, может, немножко из оперы, «Cielo е Mar»[50], да? Брат мистера Уэйвони Винсент, как вам известно, сам очень недурной певец…

— Га, — Билли уже с медленным и притуплённым несколько пониманием, — э-э, ну. Ещё б! По-моему, у нас те оркестровки…

— В фургоне, — бормотнул Исайя.

— … в фургоне, — озвучил Билли Блёв. — Надо тока просто… — выскользнув одной рукой из-под ремня гитары. Но Кармине дотянулся, вынул гитару из хватки Билли, и принялся переворачивать её, одним концом поверх другого, закручивая ремень, теперь у Билли на шее, всё туже и туже.

— Оркестровки. — Кармине рассмеялся, смущённо и гаденько. — «Ой, Мари», какая тут оркестровка вам нужна? Вы ж, господа, итальянцы, разве нет?

Банда сидела молча, беспомощно, и наблюдала, как их вожака гарротят. Несколько англов, кое-кто шотло-ирландец, один паренёк еврей, настоящих итальянцев нет.

— Ну а хотя бы католики? — продолжал Кармине, расставляя в своих репликах ударения рывками за ремень. — Может, отпущу вас с десятком припевов «Аве Марии» и молитвой о прощении? Не? Тогда скажите мне, покуда можете, что происходит? Вам чего, Малыш Ралф ничего не сказал? Эй! Минуточку! А это что? — По ходу тряски головы на том, где она сидит, взад и вперёд, «итальянский» парик Билли начал съезжать, обнажив его истинный причесон, нынче выкрашенный в пылко бирюзовый. — Да вы, парни, никакие не Джино Бальоне и «Пейзане»! — Кармине покачал головой, потрещал суставами, разминая. — Это мошеннический обман, друзяйки! Разве не знаете, за такое можно в малых исках оказаться?

Видя, что Билли Блёв, наслаждаясь своей капитуляцией перед паникой, напрочь забыл о быстро-размыкающихся защёлках на концах гитарного ремня, коим его душили, Исайя подошёл и ему их отщёлкнул, тем самым позволив руководителю коллектива отшатнуться назад и с хрипом втянуть в лёгкие немного воздуха.

— Вообще-то, — начал Исайя, — я тут на ударных, моя работа — сносить удары и грубые неожиданности, выстраивать их в линию, чтоб публика могла танцевать, я больш’ ничё и не делаю, в натуре, но как знаток и по той истории, что, похоже, рассказывает ваше лицо получателю Жизненных ударов вродь вас, вы наверняка заметите, что настоящий кризис может и не оказаться достойным тех эмоциональных вложений, что вы рассматриваете, не говоря уж о синяках на шее этого самого Джино сиречь Билли, от которых ему придётся не одну неделю носить бандану, с переходом к последствиям в музыкальном смысле, а также к возбуждению подозрений в засосах со стороны многочисленных старушенций, кои вы легко способны вообразить, тут у нас отнюдь не удар судьбы, поди ж ты, даже не мазок щётки по верхней тарелке Жизни, ладно вам! Э!

— Ах, — выпалил негабаритный гамадрил, заворожённый, — да, ты прав, парнишка, и я говорю это с разочарованием, птушта весь уже изготовился ко множественной конфронтации.

— Хорошо, — Билли Блёв где-то за усилком, в неистовых поисках ключей от фургона, — вы не держите за душой, это хорошо.

К счастью, в составе библиотеки Ралфа Уэйвони оказался экземпляр незаменимого «Итальянского свадебного песенника» Делёза-и-Гваттари, который Джельсомина, невеста, ради оберега своего бракосочетания от несчастливых предзнаменований вроде крови на свадебном торте, поимела присутствие духа проскользнуть в дом и преподнести взорам Билли Блёва. К вящему неудобству, Билли, ключи в кулаке, в этот момент уже отправился в целенаправленное путешествие по парковке, а посему свежая невеста, в бабушкином свадебном наряде, была наблюдаема бегущей за неитальянским музыкантом с необычными волосами — не то нарушение приличий, согласно мнению более традиционно настроенных элементов, близких к Ралфу Уэйвони, кое можно оставить неотмщенным. Посему, невзирая на возрождение музыки, танцевания и доброго настроения вкупе со спасением дня бракосочетания Джельсомины Уэйвони, сей латентной угрозы оказалось довольно, дабы парализовать Билли на весь остаток халтуры, раз уж теперь он был убеждён, что заказ на него поступил из высочайших кругов.

— Эй, да если они захотят тебя потемнить, Билли, они это и сделают, — известил его басист «Рвотонов», известный под своим профессиональным именем Мясницкий Крюк. — Теперь лучше всего тебе будет срастить штурмовую винтовку 22-го калибра и вставить шептало автоспуска к ней, когда за тобой придут, по крайней мере, заберёшь парочку с собой.

— Не-е, — возразил сквозняк-виртуоз 187, самоназвавшийся так в честь статьи УК Калифорнии за убийство, — только задроты на технику рассчитывают, а Биллу нужны навыки рукопашного боя, ножи, ‘чаки, чутка джиткундо…

— Веселухе конец, Билл, либо из города сваливай, либо нанимай себе крутую охрану, — вставил Гад, синтезаторщик.

— Исайя, дружбан, выручай, а, — взмолился Билли.

— С другой стороны, — сказал Исайя, — «Volare»[51] им понравилось.

По ходу всей этой суматохи, Прерия, уровнем-другим выше по склону, стояла в полусмятении перед зеркалом в золотую жилку и в изысканной раме, одним в целом ряду, в туалетной комнате дамского салона ошеломительной безвкусицы, переживая приступ ПОП, сиречь Подростковой Одержимости Причёской. Пока остальные Рвотонки бегали вокруг с краской для волос или париками, Прерии для пущей консервативности достаточно было их расчесать.

— Идеально! — сообщил ей тактичный Билли, — никто лишний раз и не глянет.

Она пялилась в собственное отражение, на лицо, что всегда было для неё полутайной, несмотря на материны фотографии, которые ей показывали Зойд и Саша. В её лице Зойда увидеть было легко — этот загиб подбородка, укос бровей, — но она издавна умела такие черты отфильтровывать, как способ отыскать в том, что оставалось, лицо матери. Она вновь принялась теребить волосы щёткой для начесов из кораллового пластика, которую ей в магазине спёрла подруга. Перед зеркалами она нервничала, особенно всеми этими, каждое вправлено над мраморной раковиной с русалками вместо ручек кранов, в пространстве, освещённом, как автовокзал, стены обиты золотым бархатом с рельефным геральдическим узором, повсюду розовые и кремовые штрихи, посередине фонтан, какая масштабная римская репро, утопленные динамики играют FM-стерео, замкнутое на какую-то местную легкомузыкальную частоту в округе, тихонько кипят там себе, словно насекомая песнь.

Прерия попробовала волосы счесать вперёд длинной чёлкой, остальные прибить щёткой по плечам впереди, надёжней способа она не знала, а глаза у неё уже пылали такой синевой сквозь локоны и тени, что самой жутко, какое время дня или ночи ни возьми, от того, что воображала, будто видит она перед собой призрак матери. А что если она посмотрит на полсекунды дольше нужного, и он заморгает, её же глаза останутся распахнутыми, и губы его зашевелятся, после чего заговорят ей такое, чего уж точно лучше б не слышать…

А то и то, что всю жизнь томилась услышать, но до сих пор боишься? казалось, спрашивает другое лицо, вздев одну бровь чуть выше, нежели Прерия чувствовала на своём. И тут вдруг, за собой, она увидела другое отражение, кое могло там быть уже некоторое время, такое, странным образом, что она чуть ли не знала лично. Она быстро обернулась, и вот перед ней живая женщина из плоти, стоит немного чересчур близко, высокая и светлая, в зелёном вечернем платье, подходившем бы к волосам, если б не её осанка, атлетическая, даже воинственная, наблюдает за девочкой чуднó — знакомо и как-то оборонительно, словно они сейчас продолжат беседу.

Прерия перехватила щётку так, чтобы острый её конец стал рабочим.

— Проблема, мэм?

Сразу вдруг, из наплечной сумки незнакомицы, тёртая воловья кожа, её она поставила рядом с холщовой, земляного окраса Прерии, на кафельную стойку, раздалась тоненькая писклявая мелодия в трёхголосном изложении, все шестнадцать тактов темы из «Гавайев Пять-О», которые сумка повторяла, в потенциале — до бесконечности.

— Извини, но это в сумке у тебя не старая ли визитка Такэси Фумимоты случайно? — женщина меж тем копаясь в своей, дабы отыскать и извлечь небольшой серебристый аппаратик, по-прежнему заливающийся про стоп-кадровую танцовщицу хулы, сто разных кадров воды, Дэнно, глядящего сквозь дырку в стекле, Макгэрретта на здании.

— Вот… — Прерия передавая ей переливчатый прямоугольник, — мне её папа дал.

— У меня тут сканер по-прежнему настроен их вычислять, но я думала, этих хрычей уже изъяли из оборота. Она заглушила музыку сразу после той части, в которой поётся:

Там в переулках Гонолу-лу,

Мы оформляем, мчим на вызов, ну и

Ну-ой!.. Гава —

Йи Пять-О!

Протягивая руку: — Я Дэррил Луиз Честигм. Мы с Такэси партнёры.

— Прерией звать.

— На одну минутку в зеркале я решила, что ты одна моя знакомая, которой не можешь быть.

— У-гу, ну а я знаю, что и вас где-то видела — эгей, погодите-ка, это ДээЛ Честигм, я всегда считала, оно значит Дефектный Лист, верняк это вы, смотритесь только иначе, бабуля мне показывала ваши старые снимки. Вас и мамы моей.

— Твоей мамы. — Прерия увидела, как она делает вдох размеренно и тщательно, как бывало в «Храме Пиццы Бодхи Дхарма». — Господи помилуй. — Она кивнула, слабо улыбаясь, один край этой улыбки, может, чуточку выше другого. — Ты детка Френези. — Имя она выговорила с некоторым трудом, словно бы какое-то время не произносила его вслух. — Мы с твоей мамой… мы вместе гоняли, ещё в прежние дни.

Они вышли наружу и нашли тихий участок террасы, и Прерия рассказала ДЛ о слухах насчёт маминого возвращения и о чуваке из УБН, который, наверное, чокнутый, и про его аферу с кино, и о том, как дом у них захватило военизированное подразделение Министерства юстиции.

ДЛ посерьёзнела.

— И ты уверена, что его имя Бирк Вонд.

— Ну. Папа говорит, он мерзкий говнюк.

— И то, и другое. У нас по-прежнему карма кой-какая несбалансирована, с Бирком. А теперь, похоже, и у тебя. — Японский амулет она положила на стол между ними. — Такэси их называет расписками гири, что-то вроде кармических векселей. Скоростей нахавается, грандиозные замыслы из него прут, хочет на них мировую валюту построить, и прочая — но предъяви ему такую, он обязан будет по ней уплатить. Ты собиралась её применить?

— Мне как Дамбо с тем пёрышком, а сейчас за что угодно зацепилось. А что? Что ваш партнёр может для меня сделать? Маму сможет мне найти?

Что поместило ДЛ в некоторый ощип. Столько лет с Такэси, а она по-прежнему выясняла, что он умеет. И не умеет. Если Френези и впрямь выходит на поверхность, найти её способен кто угодно. Но если и Бирк Вонд малину обдирать станет, её движения могут оказаться не столь определённы. И какую бы историю ДЛ ни изложила этому ребёнку, та не должна, а то и никогда и не сможет, быть той историей, что знает она. ДЛ потянула резину.

— Штука в том, прошло сколько, 15 лет, примерно вся твоя жизнь, сплошь игры в притворство, на одном доверии к тому, что сейчас звучит безумно, враньё, друг друга сдавали, слишком много воды утекло, все помнят разные истории…

— И вы хотите услышать мою, прежде чем свою мне расскажете.

— Знала, что ты поймёшь. — Мимо прошёл ливрейный официант с подносом шампани в фужерах, и Прерия, которой даже пиво не нравилось, и ДЛ, возражавшая против любых наркотиков из философских соображений, взяли себе по одному. — За Френези Вратс, — ДЛ коснувшись своим фужером девочкиного, и плечи Прерии оседлал озноб.

С дальнего луга подымалась музыка «Рвотонов», блямкавших и лязгавших по сюите из «Тоски».

— Ну — папа и бабуля оба рассказывали то же самое. Я им перекрёстные устраивала, старалась подловить, но кроме совсем уж дотошных деталей да потери памяти из-за дури, либо всё это правда, либо они давным-давно сговорились и что-то вместе сварганили, так? — дожидаясь, чтобы ДЛ сказала ей, дескать она слишком юна так параноить. Но ДЛ только улыбнулась в ответ из-за края стройного фужера. — Ладно — мама снимала кино для той Революции, что вы там, парни, пытались сделать, пустилась в бега, на неё ордеры выписали, ФБР развесило её портреты по всем почтам, Зойд её какое-то время крышевал, а потом у них я появилась… и мы были семьёй, пока феды не разнюхали, где она, и ей не пришлось исчезнуть — уйти в подполье. — Голос её самую малость дрогнул брошенным вызовом.

Подполье. Ну да. Это история, следовало догадаться ДЛ, которую и расскажут ребёнку. Подполье. А теперь, как может ДЛ рассказать ей, что она знает, — и как может не рассказать?

— У Бирка Вонда, — очень осторожно, — в те времена было собственное большое жюри. Они всё захватили, цапали антивоенную публику, радикальных студентов, обзаводились обвинительными актами, включая и тот, что двинули твоей матери. Срока давности на него нет, так что он до сих пор в силе.

Прерия скорчила гримаску не-врубаюсь.

— Говорите, он за ней до сих пор гоняется, 15 лет уже как, деньги налогоплательщиков, мало кругом настоящих преступников?

— Надёжней всего у меня была б догадка, судя по тому, что ты мне рассказываешь, что мама твоя в какой-то глубокой срани, на неё Бирк наседает, а если он заявился и дом у вас отобрал, значит, и на вас наседает, может, вы для него предмет торга с ней. — Но это как пытаться растолковать ребёнку изнасилование, а про секс при этом не упоминать.

— Но с чего? — Ага. Веки девочки, в послеполуденной тени, лежали полуоткрытые, а сама она цеплялась, так переполненная невинностью, с остолбенелой дочерней надобностью, за каждое слово, за каждый пробел между словами. Но ДЛ лишь пялилась в ответ, словно бы Прерии полагалось тоже вычислять что-то самой. Девочке очень не хотелось этого признавать, но до сих пор всё звучало так, что между Бирком Вондом и её матерью было что-то опасно личное, залегала какая-то территория, ступать на которую ей было так же нервно, как и, судя по виду, ДЛ. Взгромоздившись давеча вечером на стол в «Храме Пиццы Бодхи Дхарма», Эктор орал что-то про то, как Бирк Вонд «старушку у Зойда отобраль». Должно быть, Прерия думала, что это он об аресте, вынудившем её мать пуститься в бега, о чём-то вроде. Но что ж ещё?

В оранжевом солнечном свете, гости в платьях из верхних пределов «Мэгнина» и жабо на рубашках, в смоках и фраках, отбрасывая на склон всё более длинные тени, бродили, сбивались и пересбивались в кучки, ели, пили, курили, танцевали, ссорились, шатко подбредали к микрофону погостить у группы на вокале. Прерия обнаружила, что фужер её пуст, а чуть погодя — и полный на его месте. В какой-то момент возник этот дядька, на вид какой-то потрёпанный, поцеловал ДЛ руку и попробовал цапнуть её за жопу, чего она, вероятно, ожидала, поскольку в контакт он так и не вступил, а напротив, его мотнуло мимо Прерии и чуть ли не через парапет на буфетный стол уровнем ниже.

— Шондра с детишками чудесно выглядят, — заметила ДЛ, когда он медленно вернулся, и представила Прерию их хозяину, Ралфу Уэйвони. — Не хочу быть той, кто написает в чашу с пуншем, — прибавила ДЛ, — но тебе лучше знать это раньше, чем позже, у Прерии вот только что случилась стычка с твоим старым партнёром по пиноклю Бирком Вондом.

— Porca miseria.[52] — Ралф сел. — Стоило мне только начать всё это забывать. Думал даже, что и ты наконец оставила его в покое. Опять ошибся, а?

— Может, оно всё не желает оставлять меня.

— Прошлое… — пометавшись глазными яблоками. — Мозгоправ говорит, я должен оставить его за спиной. Он прав. Верно же?

— Ну, Ралф, — протянула ДЛ, — вообще-то, видишь ли, Бирк сейчас ни в каком не прошлом, он снова в настоящем времени, говничает по округу Винляндия, ведёт ся как блять маленькая оккупационная армия.

— Эй — нет у меня никаких дел с растителями дури, ничего? Сама знаешь. Я как только заметил, что наркоистерия надвигается, сразу диверсифицировался из всего этого рынка. Кроме того, у нас республиканское Министерство юстиции, что ты тут поделаешь. Я по всем этим чувакам подрубаюсь.

— Ага — иногда они могут и не уметь тормозить. В общем, сомнительно мне, что это дурь, ей же всё равно ещё не сезон. Бирк не снимает трубку, очевидно, и никто не знает, что именно происходит, кроме того, что в Калифорнии с цепи сорвался тяжеловооружённый ударный отряд под командованием психа.

Ралф Уэйвони качнулся на ноги, с угрюмым видом. Пару раз похлопал ДЛ по предплечью.

— Я их за компьютер посажу, пусть обзвонят. Ты ещё тут будешь?

— На гору иду, у меня свидание с Такэси.

— Привет передавай. — Он отбыл в дом. Надвигался закат, а у двух женщин ещё целый список такого, насчёт чего нужно что-то решать.

— Вы думаете, я из тех деток у Фила Донахью, — выпалила Прерия, — заявляется к какой-нибудь тётке на порог пятнадцать лет спустя и такой весь: «Мамочка, мамочка!» Хех. У меня своя жизнь, иногда приходилось за неё бороться, я знаю, чего это стоит, не собираюсь к ней в жизнь врываться.

— Но, Прерия, это будет мелкий надрист по сравнению с проблемой Бирка. Он опасен.

— А мы не можем её найти до него? — Так вопиюще томясь, что ДЛ вынуждена уставиться ей на ноги, словно чечёточник-любитель.

— По меньшей мере, тебе лучше знать, что по этому поводу мыслит Такэси. Поехать со мной — никак?

Она взяла амулет, даденный ей Зойдом, и поднесла к периметру действия сканерной штуковины ДЛ — и тема Макгэрретта запищала снова, мелодия, облигато и аккомпанемент.

— Придётся вам довериться.

— Себе довериться придётся. Если кажется, что слишком дичь, не стоит, только и всего.

— Пойдёмте с Исайей познакомлю.

Его они отыскали в фургоне с Крюком, заправлялись парой дорожек просто взбодриться перед тем, что уже маячило ночными сверхурочными.

— Эге-е-ей, вот она! — выдал Исайя с мокрогубой ухмылкой. — Чёткие новости, Ралф-мл. только что нанял нас лабать в салоне «Огурец». Всё срастается, мы можем стать их постоянной бандой.

— Так вы теперь обратно в Винляндию?

Он нахмурился, лапища у неё на плече, стараясь сложить головоломку.

— А ты не едешь? — Он глянул на ДЛ, и Прерия их представила друг другу, и рассказала ему про амулет и японского чувака, который теперь обязан ей помочь. — Но я ж папе твоему обещал…

— Просто расскажи ему, что произошло с той карточкой, которую он мне дал, и всё будет нормально. Плюс, чем дольше я с вами, парни, тем больше у вас может быть неприятностей. СВП[53] по фургону, не знаю… — Исайя смотрел на ДЛ, брови ходили ходуном что крылья, пытающиеся набрать высоту. — Она вообще-то клёвая, — сказала Прерия.

— Поёте? — осведомился Крюк, верхняя губа поблёскивает и болтается.

— Если будете хорошо себя вести, мальчики, — расцвела ДЛ, — я спою вам историю своей жизни. — Так оно и вышло, что когда поднялся ветерок и вся листва в пейзаже замельтешила, когда вдоль всех дорожек и в древесных кронах лимонно-зелёным и жёлтым расцвела низковольтная молния, а Ралф Уэйвони, у которого гимн вооружённой марухи был сильнолюбим, затанцевал со своей новобрачной дщерью нечто вроде фокстрота, к микрофону перед воссоединившимися «Рвотонами» неторопливо шагнула ДЛ, предварительно с проворством куноити изъяв «узи» из кобуры хозяина:

— Привет, симпатяга, не против, я позаимствую, — дабы служил ей реквизитом, и, крутнув его, как шестизарядник в кино, переступая в такт и потряхивая волосами, спела, под аккомпанемент всей группы:

Эта пу-ся носит «у-у-зи»…

Эта киса, автомат…

А могла бы стать модель-ю,

Монастырь ей-был бы рад…

Что ж в израильской машинке

Привлекательней всего?..

Хоть весь день возись в песочке,

Не закли, нит, ниче —

Го… я вот о чём —

Бросьте, мис-тёр, объекти-вы,

Чётки, тет-ка, придержи…

Рассекаю на спортив-ках,

Жну сама себе на жизнь…

Утоплю то, ску в джаку-зи,

Жизнь — весёлый хоровод,

Как для пу-си — новый «у-у-зи»,

Как для кисы, пу-ле-мет…

Ралфу так понравилось, что заорал:

— Ещё! — ДЛ швырнула оружие оторопевшему приголубленному тяжеловесу, Исайя замедлил ритм и на последних восьми тактах каждый второй бит отмечал тяжким римшотом, старая эстрадная тактика, на которую у американской публики выработал условный рефлекс принимать её бурными аплодисментами, что и произошло, вместе с воплями «Кто ваш агент?» и «Вы замужем?».

Хотя все «Рвотоны» рвались продолжать, ДЛ — с сожалениями — оставила микрофон и с Прерией и Исайей добралась по тусклым огонькам и ночным пробужденьям жасмина к тому месту, где поставила машину, чёрный «трансам» 84-го с дополнительными обтекателями, боковыми выхлопами, воздухозаборниками и углублениями, отсутствующими у стандартной модели, плюс до офигения важные художественные полосы, нанесённые легендарным Рамоном из Ла-Хабры с использованием нескольких мотивов, включая взрывы и змеев.

— Мегаотпад, в натуре, — в восторге закурлыкал Исайя. — Что он умеет?

— Если просто кататься или в хорошую ночь?

— Прерия, если я тебя оч быстро научу стучать на барабанах…?

Из кресла она глянула на него — высился на фоне лёгкого смога, сквозь который сверкала лишь горстка звёзд.

— Когда увидишь папу…

— Ну дак. Подъедем и на дом твой тоже позырим, если хочешь.

— Извини, что так, Штаны-в-Обтяг.

— Всё скоро будет опять ништяк. — Он опустился на колени поцеловать её ещё разок через окно. — Ещё пара рекламных пауз, ты держись, Прер.

ДЛ выделила детишкам ещё такт, после чего дала по зажиганию, произведя на свет угрожающий, однако мелодичный выхлоп, от коего Исайя Два-Четыре ввергся в экстаз с хватанием за голову. «Транс-ам» дёрнулся назад, развернулся, и, с величественным нео-стеклопакетным хоралом духовых — музыкой, вылепленной из внутреннего сгорания, с вариациями при переключении передач, — отбыл, и звук его пригасал вниз по долгой путанице серпантинных поворотов, у ворот сделал паузу, вновь подхватил мелодию, а в итоге слился с молотым гулом магистрали далеко внизу.

* * *

Определяемый в «Агресс-Мире» как «нечто вроде Института Эсален для дам-головорезов», горный духовный приют Сестринства Внимательниц Куноити располагался на выступе склона, испещрённого светлой и тёмной калифорнийской зеленью, над долинкой всего в паре хребтов от рельсов ЮТ[54], последнее восхождение по грунтовкам, достаточно раздражающим тех, кому выпало сюда прибыть во времена грязюки, и так глубоко разъезженным, когда сушь, что не одному неосмотрительному взыскателю духовного приходилось зависать в паузе с повышенным центром в этом пейзаже маслом, колёса месят чистый воздух, а существа склона едва-едва прерываются в пастьбе своей или охоте, дабы уделить внимание. Первоначально, ещё во дни миссий, выстроили приют для размещения «Las Hermanas de Nuestra Señora de los Pepinares»[55] — одного из тех женских вспомогательных подразделений, что в Испании семнадцатого века то и дело возникали вокруг иезуитов, так и не признанные Римом да и Обществом тоже, но с изяществом и стойкостью держались тут, в Калифорнии, сотни лет: он обзавёлся пристройками и флигелями, его подключали к энергоснабжению и канализации и переподключали, пока череда скверных капиталовложений не вынудила то, что осталось от женской общины, выставить его на съём, а самим рассеяться по жилью подешевле, хоть они и продолжали выставлять на рынок всемирно известный огуречный бренди, носящий их имя.

К 1960-м куноити, коим и самим не мешало бы движение денежной наличности, начали просачиваться в индустрию самосовершенствования, не вполне процветая, как это произойдёт несколько лет спустя, и предлагать, в итоге, фантазийные марафоны энтузиастам Ориента, групповые тарифы на «Выходные Ниндзя-Деток», помощь отвергнутым адептам дзэна («Никаких бамбуковых палок — никогда!» — обещали рекламные объявления в «Психологии сегодня») и прочую восточную методику. Всегда можно было полагаться на то, что, с вожделением на уме, явятся мужчины определённого возраста, разряженные как на сафари, с военными причёсками и, зачастую, в тисках безжалостной ностальгии, рассчитывая на некий кордебалет азиатских росинок. Вообразите их удивление на установочном занятии в первый день, когда на сцену одна за другой выходили Сёстры, все в обмундировании ниндзя и с бесперспективным безразличием на лицах. Не только большинство не было азиатками, но многие оказывались вообще-то чёрными, а вдоба-авок ещё и мексиканками! Что тут творится?

— Вот он, — сказала ДЛ, — зацени. — Они свернули за изгиб, и под яркой луной лес расступился, а земля покатилась вниз по склонам пастбищами, затем ольховыми зарослями туда, где стремился и падал ручей, за ним же, в вышине на другой стороне, стоял Приют. Крутые стены, с испятнанной непогодой старой побелкой, не столько высились над всхолмлённой, местами вздыбленной территорией, сколько почти удобочитаемо отражали её, словно бы сияли на всех своих различных углах, как огромные грубые зеркала, под древними черепичными крышами, уже потемневшими и разъеденными стихиями, с окнами, утопленными в тень и, по виду, не имеющими отношения ни к какому порядку уровней, какие могут располагаться внутри. Подъезжая, Прерия увидела сводчатые проходы, колокольню, взаимное проникновение высоких известковых поверхностей с кипарисами, перечными деревьями, фруктовый сад… ничего не показалось ей особенно жутким. Она ж ребёнок калифорнийский, растительности доверяла. Жуть, самая сердцевина мурашек, лежала далеко позади на этой дороге, в личности, но не ограниченная ею, жёсткой и почти незримой, вроде кварца, её преследователя Бирка Вонда.

ДЛ знали на воротах наружных и внутренних, смотрели на неё там подолгу, чего Прерия трактовать не могла никак. Когда они поднялись в здание приёма, на подъездной дорожке под фонарями уже стоял приветственный комитет, все в чёрных ги, под водительством высокой, подтянутой и учёной на вид женщины по имени Сестра Рошелль, которая оказалась Старшей Внимательницей, сиречь матерью-настоятельницей этого заведения.

— ДЛ-сан, — приветствовала она свою давнюю ученицу и противницу. — Что теперь за новая шкода? — ДЛ поклонилась и представила Прерию, на которую Сестра Рошелль уже пристально глядела так, словно была с нею знакома, но отчего-то делала вид, что нет. Они вошли во дворик, выложенный плиткой, с фонтаном. Перекликались и носились совы. Под луной лежали голые женщины. Другие, все в чёрном, стояли кучками в тенях галереи. — Какой-то новый интерес правоохраны? — осведомилась Сестра Рошелль.

Ответной репликой ДЛ должно было стать нечто вроде: «О, а вы нынче на них работаете?» — изъявленной эмфатически, но она лишь тихо ждала в, как впоследствии узнала Прерия, Позе Внимательницы, очи долу, рот на замке.

— Так шериф будет высаживать нам ворота сразу, как считаешь, или подождёт до утра понедельника? Тут у нас не «Собор Парижской Богоматери», и если даже она не какая-то беглица, ты же принимала Присягу Ниндзетты, Статья Восемь, если помнишь, параграф Б? «Не предоставлять жительства тому, кто не способен взять ответственность за свой как ввод, так и вывод».

— Типа заработай то, что жрёшь, отвечай за то, чем срешь, много лет это и практикую, — сказала Прерия, — что ж ещё? — Не та, в первую очередь, разновидность ребёнка, что всякое принимает на свой счёт, перехватывая сообщения СЧВ, что в этих местах и чёткими бы не сочли, она присматривала за линией своего позвоночника и спокойно встречала нейтральный, но энергичный взгляд женщины. — Ну так, может, тут у вас какая-нибудь рабоче-учебная программа есть, список курсов, тарифная сетка, может, выберу что подешевле, стану студенткой с проживанием, а плату отработаю? — извлекшись из зрительного контакта ровно для того, чтоб оглядеться, как бы домашних дел поискать, за которые никто не брался, стараясь материализовать какую-нибудь сделку.

Похоже, Главную Ниндзетту заинтересовало.

— Готовить умеешь?

— Кое-что. В смысле у вас что, кухарки нету?

— Хуже. Многие считают себя поварами, но у них клинические делюзии. Мы тут прискорбно знамениты худшим столом во всём семинарском сообществе. А на следующие выходные ждём очередную паству и пробовали различные комбинации персонала, но ничего не получается. Кармическая инвариантность такова, что за высокую дисциплину Сестринства мы платим зоопарком на кухне. Пойдём, сама увидишь.

Выйдя в вечер, она провела Прерию и ДЛ за несколько углов и по длинной дорожке среди шпалер к задней стороне главного здания. Ужин уже окончился, и теперь в самом разгаре неистово наблюдалась послетрапезная критика. Люди сбились, оробев, у заднего входа, из коего доносился поразительный гвалт, по плитам полов гудели и лязгали металлические миски, вопили голоса, фоном — местная 24-часовая музыкальная радиостанция «нового века» извергала в окружающую среду валы звуковой патоки. Внутри что-то запоротое по-прежнему тлело на дальних конфорках печи. Публика стояла вокруг котлов, которым понадобится драйка. По всей глубокой старой кухне лежал гнетущий аромат прогорклого животного жира и дезинфектанта. Повар, сегодня должный быть у руля, съёжился, сунув голову в духовку, и горько рыдал.

— Привет, ребятки, — спела Сестра Рошелль, — чем это вы тут занимаетесь?

Проводят своей еженощный час самокритики, разумеется, за который всем выпадает отпинать шеф-повара дня лично за провал его или её меню, а равно и запланировать то же самое и на завтра.

— Я делал, что должен, — рыдал повар, железно и приглушённо, — я был верен еде.

Один из дармоедов у печи заглянул.

— Что ты называешь «едой», Герхард? Сегодняшнее питание — не еда.

— Ты же готовишь только расстройство желудка, политое салом, — свирепо добавила дама с мясницким тесаком в руках, коим для эмфазы тяпнула по близлежащей колоде.

— Даже у твоих салатов с «Джелл-О» сверху накипь, — вставил стильный молодой человек в кутюрьевом поварском колпаке из «Буллока» на Уилшире.

— Прошу вас, хватит, — прохныкал Герхард.

— Тотальная честность, — напомнили ему люди. Это подлое упражнение, считавшееся пользительным, входило здесь каждому в задание, которое Герхард называл «бессрочной кулинарной епитимьёй».

— Это разве не похищение? — впоследствии поинтересуется Прерия.

Нет — все они подписали те или иные соглашения, отказы, все в своей жизни подошли к такому рубежу, на котором нужно что-то подписать. О буфетном дежурстве они говорили как о декодировании индивидуальных паттернов неядения, тем самым зря далеко за тарелки, кастрюли и сковородки, всякая испачкана уникально, за личностные случайности, прозревая уровень, на котором ты — не то, что ешь, а как… Поначалу Прерия не успела оценить многих этих духовных измерений, поскольку безостановочно носилась так, что ноги до жопы стоптала. Кающиеся из кухни, дикошарые, аки колонисты на каком-то галактическом форпосте, прибытие её встретили как событие грандиозное. Выяснилось, что никто не умел приготовить ничего такого, что им самим бы нравилось есть. Некоторые тут стали к еде индифферентны, другие активно её возненавидели. Тем не менее, за новые рецепты хватались, будто за передовую технологию из-за пределов местной звёздной системы. Ознакомившись с огородом, фруктовыми садами, морозильниками и кладовыми Приюта, не очень понимая, не нарушает ли какую-нибудь Первичную Директиву, Прерия посвятила их в Шпинатную Запеканку. И та оказалась тем самым, от чего местная публика вновь превратилась в команду.

— Что же вы им собирались подавать? — не могла не уточнить она.

— Соус, — чирикнул риэлтор из Милл-Вэлли.

— Щёзы, — хмыкнул скаутский вожатый из Милпитаса, — с кленовым сиропом.

— Новоанглийский варёный ужин, — ответил бывший казённый зэка с содроганием.

Секретом Шпинатной Запеканки был УБИ, сиречь Универсальный Бустилирующий Ингредиент, грибной суп-пюре, чьё присутствие в рядах гигантских банок в ниндзеттовых кладовках вовсе не удивляло. В глубине холодильников также можно было разжиться множеством сырных кусков, не говоря о ящиках более традиционных «Вельвиты» и «Сыр-Свиста», да и шпинат не представлял собой проблему — его бесчисленные кирпичи занимали собственное крыло морозильной камеры. Посему назавтра этот классический рецепт и стал за ужином вегетарианским entrée du jour[56]. Для мясоедов на вертела насадили целиком жариться несколько гигантских болонских колбас: их поворачивала и внимательно окатывала глазурью из виноградного желе некогда вздорная кухонная челядь, меж тем как прочие изготовляли крутоны из чёрствого хлеба, суетились, пока оттаивал шпинат, подпевали радио, которое кто-то милосердно вернул на рок-н-ролльную станцию.

Под конец дня головой всунулась ДЛ и огляделась.

— Я так и думала — подросток-харизматик.

— Эт’ не я, — пожала плечами Прерия, — эт’ рецепты такие.

— Эм-м, а вон те пурпурные штуки на жаровне?

— Да кой-чего из телераздела. Ну, чего?

— Сестра Рошелль интересуется, у тебя минутки не найдётся.

Прерия пошла с ней сторожко, своим ходом, подчёркнуто проверив по дороге несколько уже собранных запеканок, а также темп вращения колбас, и только после этого покинула кухню, напоминая себе кошку. Наверху, в Кают-Компании Ниндзетт, Главная Ниндзетта, с кружкой кофе в руке, медленно проступила, пока они беседовали, из незримости. Девочке показалось, что это, должно быть, волшебный дар. Позже она узнала, что Рошелль выучила назубок — в этой комнате — все тени и как они изменяются, прикрытие, точные пространства между вещами… узнала комнату до того досконально, что могла б её пародировать, во всей её прозрачности и пустоте.

— А мне такому можно научиться?

— Нужен серьёзный объём внимания. — Взгляд вбок. — А следом вопрос, зачем тебе это надо? — Голос её был ровен, с медлительной хрипотцой, предполагавшей алкоголь и сигареты. Прерии кроме того показалось, что она слышит какие-то отдалённые сельские ноты, кои Рошелль нарочно подавляла, в пользу чего-то поневидимей.

Прерия пожала плечами.

— Да вроде может пригодиться.

— Здравый смысл и прилежная работа, вот и всё. Лишь первое из множества разочарований куноити — верно, ДЛ? — когда открываешь для себя, что знание не придёт к тебе все сразу в некий великий трансцендентный миг.

— А эти дзэнские, там, где я работаю, говорят…

— О, это бывает. Но не тут. Здесь оно всегда где-то на полях, ему достаются миллиметры и мелкие десятые доли секунды, понимаешь, оно побирается и копит всё, что у нас есть.

— Значит, не лезь к нему, если не всерьёз?

— Ну, ты б видела, сколько у нас тут дурковатых лупней, особ’ твоей возрастной группы, ничего личного, ищет тайных сил подешевле. Считают, что мы их пропустим сквозь духовную автомойку, мылом смоем всю дорожную грязь, снова целку натянем, с другого конца выйдут — и все, кто тусует у «Апельсинового Джулиуса» по соседству, сразу такие: «Фигассе!», вот как они думают, типа мы им тут все выходные спать давать не будем, и может, на рассвете в воскресенье, у них начнутся глюки, случится ментальное приключение, которое они смогут принять за улучшение собственной жизни, и кто знает? Либо они нас путают с монахинями или балетом?

Девочка подчёркнуто глянула на часы, разноцветную пластмассовую модель с винляндского блошиного рынка.

— Колбасам давать пятнадцать минут на фунт, эт’ пральна бует?

ДЛ ухмыльнулась.

— Не ведёмся на такое, Рошелль-анэ[57].

Старшая Внимательница сменила передачу.

— Прерия, мы здесь подписаны кое-на-какие внешние информационные службы, но кроме того у нас содержится и своя библиотека компьютерных досье, включая довольно крупное на твою мать.

Там, где бывала Прерия, «твоя мать» да ещё и таким тоном означала неприятности, и она вовсе не была уверена, знает ли эта женщина, вроде бы из среднего класса, как оно прозвучало. Но Прерию всю трясло от нужды найти всё, что сможет, — так у некоторых знакомых девчонок было насчёт мальчишек, его фамилию в телефонном справочнике, что угодно.

— А это, — медленно (надо ли поклониться?) — ничего будет, если…

— Давай-ка лучше после ужина?

— Мчу вольт-ом, как всегда грит мой деда-электрик. — Успела на кухню она тютелька в тютельку: сколько-то запеканок уже близилось к красной риске, глазурь на колбасах начинала разлагаться. Делая вид, что подаёт пример, Прерия скользнула к одной рабочей столешнице, оборола горячую колбасу, быстро наточила нож и принялась нарезать объект на дымящиеся ломти с пурпурным ободом, которые привлекательно выкладывала на блюдо, щедрой ложкой удобряла сверху дополнительной сияющей виноградной жидкостью, после чего их уносили в столовую и устанавливали на какой-нибудь стол, где едоки накладывали себе сами — кроме тех, кто тренировал самоутверждение, конечно, эти сидели за собственным столом, и каждый получал свою тарелку уже с едой.

Из столовой за дверью нарастало в громкости двусмысленное бормотанье, отчасти голода, отчасти мрачных предчувствий. Прерия схватила котелок казённого томатного супа, внесла его, и последующие часа два к тому же втаскивала стопы свежевымытых чашек и тарелок и выволакивала грязные, протирала столешницы, разливала кофе, переходя от одного набора задач к другому по мере их возникновения, ощущая частичные пустоты и перетекая туда их заполнить, невольно подмечая, что народ брал добавки и Шпинатной Запеканки, да и колбасы. После отскоблила кастрюли и сковородки и помогла всё убрать и вымыть каменный пол кухни и посудомойки. Когда она в конце концов поднялась в Некоммутируемый Центр Ниндзетт и выяснила, как тут входят в систему, срединнолетний закат настал и пропал, а звуки вечернего семинара по кото смешивались с прощаньями дворовых птиц на ночь.

Досье на Френези Вратс, чьи записи аккумулировались много лет, зачастую наобум, отовсюду помаленьку, напомнило Прерии альбомы вырезок, которые собирал бы чей-нибудь эксцентричный дядюшка-хиппи. Частью правительственное, юридическая история в ОТС, меморандумы ФБР на бланках, усовершенствованные «Магическим Маркером», но были там и вырезки из «подпольных» газет, давно закрывшихся, стенограммы интервью Френези на радио «Кей-пи-эф-кей» и множество перекрёстных ссылок на нечто под названием «24квс», что, как припомнила Прерия, было названием киногруппы, в которой ДЛ, как она говорила, состояла вместе с Френези.

И вот вовнутрь и дальше Прерия нырнула, девочка в особняке с привидениями, ведомая из комнаты в комнату, от листка к листку, этой белизной на краю поля зрения, настойчивым шёпотом — призрака её матери. Она уже знала, насколько буквальны бывают компьютеры — даже расстояния между знаками могли иметь значения. Ей было интересно лишь, буквальны ли призраки так же. Способна ли химера сама за себя думать, или же она тотально реагирует на нужды ещё-живущих, нужды вроде ударов по клавишам, вводимых в её мир, строк печали, утраты, отказа в правосудии?.. Но чтобы оказаться полезным, стать «настоящим», призраку придётся быть не просто эдаким изощрённым притворством…

Прерия обнаружила, что может ещё вызывать на экран и фотографии, некоторые — личные, какие-то — из газет и журналов, образы её мамы, почти всё время с камерой в руках, на демонстрациях, при арестах, с разнообразными смутно узнаваемыми фигурами Движения шестидесятых, устремив выразительный взгляд на легавого в защитной экипировке где-то возле ограды из кольчужной сетки, а одной рукой (Прерия выучит материны руки, каждый жест десятком способов, будет воображать, как они бы двигались в другие, не сфотографированные разы), похоже, кончиками пальцев гладя снизу ствол его штурмовой винтовки. Ну фу-у! Её Мама? Эта девчонка со старомодной причёской и косметикой, вечно либо в мини-юбке либо в тех чудных клешах, которые все тогда носили? Через несколько лет самой Прерии стукнет почти столько же, и у неё было зловещее чувство, что мини-юбки вернутся.

Она помедлила на снимке ДЛ и Френези вместе. Они шли через, вполне запросто, студгородок какого-то колледжа. Вдалеке виднелась пешеходная эстакада, где в обе стороны направлялись крохотные фигурки, предполагая, по крайней мере в этот миг, общественное спокойствие. Тени женщин были длинны, они лакали бордюры, тянулись по траве, между спицами велосипедистов. А позднее или раннее солнце ловили пальмы, пролёты дальних ступеней, волейбольная площадка, немногие оконные стёкла, если они вообще там были. Лицо Френези повёрнуто или поворачивалось к напарнице, вероятно — подруге, подозрительная или сдержанная улыбка, казалось, начинается… ДЛ говорила. Сверкали её нижние зубы. Не о политике — Прерия чуяла это в ярких красках Калифорнии, заточенных от пикселя к пикселю до бессмертности, по пружинистым телам, по не обведённым морщинами расслабленным лицам, которые не нужно друг для друга натягивать, освобождённым от собственных авторизованных версий ради бесплатного, повседневного глотка воздуха. Ага, думала им Прерия, валяйте, ребята. Валяйте…

— Что это был за мальчик, — спрашивала ДЛ, — тот «чувак», на митинге протеста? Волосатый, в бисере любви, с косяком во рту?

— В смысле, в цветастых клешах и рубашке в огурцах?

— Точняк, сестрёнка!

— Психодел! — Хлоп друг друга по ладоням, шлёп-шлёп. Прерии было интересно, кто сделал этот снимок — кто-то из киногруппы, из ФБР? Перед глубоко испятнанным ясно-кристаллическим видом она впала в гипнагогический морок, который компьютер быстро засёк, начал мигать, вслед за чем его звуковая микросхема заиграла цеплялку из «Проснись, детка Сюзи» Эверли, снова и снова. Прерия вспомнила, что вставать ей до рассвета, готовиться к завтраку. Потянувшись к кнопке питания, она пожелала машине спокойной ночи.

— О, да и тебе спокойной ночи, благосклонный Пользователь, — ответило устройство, — и да будут сны твои по всем статьям бестревожны.

А там, в компьютерной библиотеке, на хранении, бездвижными единицами и нулями, рассеянными среди миллионов других, эти две женщины, пока ещё в некоем определяемом пространстве, продолжали шагать по низкоосвещённому студгородку, настойчивые, восстановимые, подруги ко времени этого снимка уже почти год, сплетённые вместе во всей сложности прикрытых тылов, данных и пересмотренных обещаний, досад, с которыми смирились, сношенных напрямков, СЧВ вне всяких сомнений друг друга. Должно быть, в некой точке они встретились, хотя кому была б охота ставить на то, что не разлипнутся? Турбулентность времён прибивала друг к другу разных людей в такие городки, как Беркли, приманивала, как ДЛ, посулами действия. В те дни ДЛ лишь каталась взад-вперёд по 101-й, искала какую бы банду мотоциклисток ей потерроризировать, хлестала из горла водку из аптекарских лавок, разводила парней по имени Змей на столько ледышек с двойным крестом, чтобы продержаться до следующего центра народонаселения, что предложил бы уместный риск для её безопасности. Ночью накануне встречи с Френези она гонялась за полным составом М.К.[58] «Тetas у Chetas»[59] на север по тёмным фермерским угодьям вокруг Салинаса, с грузовиков обильно валились овощи и затем давились и весь день передавливались колёсами, отчего ночь, струившаяся ей в лицо, пахла, как гигантский салат. Наконец у неё закончилась горючка, и она их отпустила. Но до Беркли уже оказалось недалеко, а по радио наслушалась она довольно, захотелось самой туда заглянуть. Она не могла бы сказать — ни тогда, ни потом, — чего именно ей ищется.

А нашла она Френези, которая с камерой и сумкой спираченного запаса «ЭКО» моталась с рассвета и наконец оказалась на Телеграф-авеню, где снимала атакующую цепь полувоенных, что продвигалась по улице в защитном обмундировании, со стрелковым и, надеялась она, заряженным лишь резиновыми пулями оружием. Когда оглядывалась в последний раз, она была на переднем крае толпы, что медленно отступала от студгородка, по ходу разнося на своём пути всё, что могла. Когда закончилась катушка плёнки, и Френези вышла из-под укрытия своего видоискателя, она осталась одна, на полпути между людьми и полицией, без никакого подручного переулка сбоку, чтобы в него нырнуть. Хмм. Все двери лавок зацеплены, окна заставлены, забиты тяжёлой фанерой. Следующим её шагом было бы просто взять и сменить катушку, поснимать ещё, но рыться в сумке прямо сейчас лишь воспринялось бы как угроза мальчиками в хаки, которые подошли уже так близко, что даже поверх неотступной выворачивающей нос наизнанку базовой ноты слезоточивого газа она по-любому начинала их чуять, лосьон после бритья, оружейная сталь на солнце, только что выданное обмундирование, чьи подмышки теперь были мускусны от страха. Ой, мне бы Супермена, взмолилась она, Тарзана с этой его лианой. Глубинная каменная вспышка нутра накатила и пропала примерно к тому мигу, когда появилась ДЛ, вся в чёрном, включая шлем и щиток, верхом на своём почтенном и гадском, красном-с-серебром чешском мотоцикле, «Че-Зеде», во всех своих деталях навороченном, на который она и сгребла Френези из опасности, с камерой, мини-юбкой, сумками техники, всеми делами, и унесла прочь. Проходя юзом меж кучами уличного мусора и бумажных костров, по толчёному автостеклу, стараясь не врезаться ни в кого лежащего на мостовой, на какой-то тротуар и за угол наконец, и по длинному склону к Заливу, сверкающему в позднем солнце, сбежали они, в рычащем грезорывке скорости и смрада. Голыми ляжками Френези стискивала кожаные бёдра своей благоволительницы, понимая, что ещё и лицом вжимается в ароматную кожаную спину — она никогда не думала, что обнимать так может женщину.

Мотоциклетный восторг, ну дак. Они сидели, поглощая чизбургеры, картошку и молочные коктейли в заведении на набережной, забитом беженцами от заварухи на горке, все их глаза, включая и те, что точили слёзы, теперь сияли изнутри — только ли от флуоресцентов над головой, от какой-то игры солнца и воды снаружи? нет… слишком уж много этих лихорадочных ламп, не происходивших ниоткуда из-за черты, в мире тольковозникшем, ещё даже не определённом, стоили утраты почти всего в этом. Музыкальный автомат играл «Двери», Джими Хендрикса, «Аэроплан Джефферсона», «Сельского Джо и Рыбу». ДЛ сняла шлем и растрясла волосы, которые зажглись в подступающем оранжевом закате кометой. Френези, дёрганая, голодная и ополоумевшая одновременно, всё ещё пыталась разобраться.

— Тебя кто-то послал, да?

— Каталась по округе, только всего. А ты точно параноик.

Френези повела бургером, оставляя след капель сепарирующих кетчупа и жира, каждая изгибалась силами своего полёта в вихрящиеся микроузоры красного и бежевого, и…

— Тут Революция, девочка — разве не чуешь?

ДЛ сощурилась, не очень понимая: Что это у нас тут. Чувствовала она себя как взрослая, что наткнулась на маленького ребёнка, одного и в опасное время суток, пока не сообразившего, что мамы рядом нет.

— Я увидела, что ты вся просто завелась, — сказала она Френези, хоть и месяцы спустя. — Не могла тебя не подразнить. Ты была такая… — но не договорила, сделав вид, что не может подобрать слово. Вероятно, не «революционная», кое в то время поминали обширно, а иногда и с любовью, и оно бытовало в широком диапазоне значений. Френези грезила о таинственном народном единстве, сбиравшемся к лучшим возможностям света, достигаемым лишь раз-другой, как она это видела на улицах, краткими, вневременными очередями, все трассы, человеческие и метательные, верны, люди в едином присутствии, полиция так же проста, как режущее полотно в движении, — а отдельные личности, которые при встречах могут лишь наскучивать или доставать, тут вдруг на глазах трансцендируют, чуть ли не за пределами воли перемещаются гладко меж дубинкой и жертвой, дабы вместо неё принять удар на себя, ложатся на чугунку перед накатывающим железом или глядят в дуло и не теряют дар речи — нипочём не скажешь, в те дни, кто способен эдак измениться, или когда. Некоторые сюда влезали, вообще-то, втайне из-за вероятности отыскать ровно такие вот мгновенья. Но ДЛ признавала, что сама несколько менее праведна…

— Я-то обычно ищу, как бы по жопе кому надавать, — приглядываясь к Френези, ожидая неодобрения. — Но кто-то мне сказал, что смысла тут немного, если только я не, как они это называют, верно всё проанализирую? и только потом стану действовать? Слыхала о таком?

Френези пожала плечами.

— Слышала. Может, мне терпения не хватает. Приходится доверяться тому, как мне от этого. Вроде всё правильно, ДЛ. Словно мы на сей раз действительно изменим мир, — глядя в ответ с тем же самым валяй-скажи-чего-нибудь. Но ДЛ косо улыбалась сама себе. Освещённая сзади последним солнцем, Френези в ошалелое доказательство, лицо её стало одержимо лицом молодого человека, далёким, предполагаемым, — Буки Честигма, её отца. Позже, когда они принялись показывать друг другу картинки своих жизней, он там был, то же лицо в серебре и пигменте, подтверждая прежний просверк — нимб свежепролитой меди, призрачный юный герой, пришедший ей на помощь, весь этот шурум-бурум в тот день, вокруг повсюду Революция, мировые бургеры, музавтоматная солидарность, а солнце садилось за Приморским, и запах пота ДЛ и возбуждения её писи рассеивались из кожаной одежды, мешаясь с моторными ароматами.

Бука. Некогда он был младшим техасским гастролёром, пропагандировал скверное поведение по всему району Харлингена, Браунзвилла, Макэллена. На какое-то время ему с небольшой бандой удалось откочевать аж до Мобил-Бея, распространив тревожность от Мертца до Мэгэзина, но вскоре он вернулся на родную орбиту, раздавать всем дамам орхидеи с острова Дофина, которые держал свежими вместе с пивом в ванне со льдом в кузове своего грузовичка, и взялся за старое, а именно — быструю езду, неуместную пальбу из стрелкового оружия, и раздачу открытой тары, пока помощник шерифа, с роднёй на дружеской ноге, не предложил ему выбор между Армией сейчас или Хантсвиллом потом. Война, тогда ещё на подходе, прямо не упоминалась, но:

— Ну так а что мне будет можно стрелять? — поинтересовался Бука.

— Оружие любое, всех калибров.

— Я в смысле, кого мне можно будет стрелять?

— Кого скажут. Интересная штука тут, как по мне, и близко никаких тебе проблем с законом.

Буке понравилось, и он сразу пошёл и записался. С Норлин познакомился, пока был в Форт-Худе, на службе в той же узкой деревянной церквушке, где они и обвенчались, сразу перед его отправкой. Только где-то посреди Атлантики, окружённый лишь тем, что относилось, в итоге, так или иначе к стали, блюя целыми днями, воображая горизонт снаружи, неестественную чистоту, понял он, насколько ему жутко. Впервые за всю карьеру он не мог забраться в грузовик и двинуть к какой-нибудь границе. Он чувствовал, что сейчас свихнётся в этой глубокой переполненной дыре, но держался, он пытался заглянуть сквозь собственный страх, и когда удалось, было это сродни обретению Иисуса — Бука увидел, как в комиксах или на картинках к Библии, череду сцен, показывающих ему, куда идти без вариантов, а это значило вообразить худшее и затем самому стать ещё хуже. Он должен мучить жестоких, лишать алчных, давать пьяным такое, чтобы шатало их не зазря. Ему придётся стать Военным Полицейским, быть таким гадом, каким придётся, чтоб всё удалось, пользоваться всем, что он знал со своих гастрольных деньков. Так он и поступил, срастив себе первый срок в ВП в Лондоне, на и вокруг Шэфтсбери-авеню, весь обаксессуаренный девственно белым, известный, на военном жаргоне в те дни, как «подснежник».

Дэррил Луиз родилась сразу же после войны в Ливенуорте, Канзас, когда Буку, выбравшегося живым, приписали там к Дисциплинарным Казармам. За годы войны он много пострелял, кое-кого поранил, немножко поубивал, но несмотря на любовь к оружию, бомбы, артиллерию, даже винтовки он начал считать слишком абстрактными и холодными. Буке мирного времени хотелось перейти на более короткую ногу. Хотя лицензия на использование опасных для жизни средств убеждения, ломку черепов и вывихи плеч у него уже имелась, на самом деле он весь вспыхнул, лишь открыв для себя дзюдо и джиу-джицу побеждённых япов, к коим всплеснул послевоенный интерес. С тех пор Бука тренировался, когда только мог, куда бы его ни назначали, набираясь лучшему у школ мысли как Восточного, так и Западного побережий, а в итоге стал на полставки сам работать инструктором с собственной группой учеников. Когда ДЛ исполнилось пять или шесть, она принялась таскаться за ним в додзё.

— А то и мама моя думала, что он налево гуляет. Может, я должна была за ним приглядывать.

— Хмм-мм, понятно, с чего бы. — Снимок, на который случилось смотреть Френези, показывал Буку при полном параде, с нашивками и медалями, лычками и fourragères[60], с уже крупноватой восьмимесячной ДЛ на руках, он ухмылялся на солнышке. За спиной пальмы, поэтому уже вряд ли Канзас. — Похоже на то, — сказала Френези, когда они уже могли такое говорить без напряга, — что он переметнулся. Парнишка без тормозов, ставший таким помощником шерифа.

— У-гу, — кивая, лучась. — И угадай, на ком выместил. — Взрослея, ДЛ заметила, что мать её Норлин склонялась к тому, чтоб то быть в их текущей жилищной единице, то не быть в ней, а заниматься таинственными «делами», как она определяла нечто иное, в котором годы спустя ДЛ заподозрила, вероятно, дружков. Среди проблемных областей Буки была практика приносить с собой в дом эмоциональные элементы работы. Наутро после одной потасовки покрупней, ДЛ принялась орать на мать.

— Ты зачем со всем этим говном миришься? — Однако Норлин могла только пялиться полными слёз глазами, поговорить бы с кем, да, но не с собственным ребёнком, которого она, как сама считала, защищает.

— Минуточку, — перебила Френези, — он бил твою мать?

В ответ получила немигающий взгляд ты-откуда-нахуй-такая.

— У тебя про такое ни разу не слыхали?

— А тебя хоть раз пальцем трогал?

Она скупо улыбнулась.

— He-а. На этом всё. — Кивнула, челюсть вперёд. — Сукин сын, видишь ли, даже не разминался со мной — даже на людях в додзё, даже когда мы сравнялись по габаритам и рангу. На татами со мной ни разу не выходил.

— Понимал, что к чему.

— Ой, да я б сильно жопу драть ему не стала… — Она сидела с каменным лицом, а Френези щерилась. — Я серьёзно, там нельзя, чтоб мешали штуки вроде твоего отношения к папочке. Непрофессионально, духу вредит.

— А мама твоя, чего ж она с таким и впрямь мирилась?

Ни на что лучше «У него работа такая» Норлин была не способна, однако ДЛ всё равно не понимала.

— Он нас любит, но иногда ему приходится. — Лицо у неё тем утром распухло, исказилось до того, что девочку напугало, словно мать её медленно превращалась в какое-то другое существо, которое ей и зла желать способно.

— В смысле — его заставляют, что ли?

Норлин ответила тем вздохом, каких ДЛ к тому времени уже научилась опасаться, битой печалящей капитуляцией дыхания.

— Нет, но могли бы. Так вот оно всё. Правят мужчины, нас не спрашивают, лучше, если раньше это поймёшь, Дэррил Луиз, потому что и когда вырастешь, оно не кончится.

— То есть, всем приходится…

— Всем, дорогуша. Ты не достанешь мне вот ту большую ложку? — Но через много лет, в редкий визит ДЛ — мать её к тому времени в разводе и проживая в Хьюстоне, — Норлин ей наконец сказала: — Да мужик пугал меня до присядки. Что мне было делать? Я же не знала даже, как из этих дурацких стволов палить, что он дома держал. И говорю тебе — повезло, что хоть ты добилась того, чего добилась. Я знаю, что-то — Кто-то — за мной приглядывал.

А ДЛ к тому времени уже могла высидеть внимательно, без напряжения всю христанутую рекламную паузу, что воспоследовала, она уже не раз слышала её по телефону. Наконец она признавала за матерью наличие души, ещё одно побочное благо жизни в боевых искусствах. Дисциплина довольно рано отвела её прочь от беспомощности и, рано или поздно, самотравной ненависти, что её поджидали. Где-то дальше по пути, дали ей понять, она обнаружит, что все души, и человеческие, и иные, суть разные личины одного и того же величайшего существа — играющего Бога. Она уважала любовь Норлин к Иисусу, хотя самой ей выпало идти другим путём с детства, ещё не успело Министерство обороны, этот хорошо известный деятель просвещения, даже помыслить об отправке Буки в Японию в приказном порядке.

Случилось это в затишье между Кореей и Вьетнамом, но войска на побывке всё равно не давали Буке очень уж лениться. Норлин часто не бывало дома, занималась этими своими делами, поэтому ДЛ была предоставлена сама себе. Она начала манкировать школой для иждивенцев, намереваясь ходить искать себе наставника по рукопашному бою без оружия, но всякий раз оказывалась где-то возле салонов патинко и заводила сомнительные знакомства, наблатыкиваясь в языке настолько, чтобы обнаруживать встроенных в него правил на целую школу хороших манер для того, чтобы не пропасть тут в смысле общения.

Однажды, среди звонкого стрёкота миллионов стальных шариков, изобретательно навощённых колышков, и «тюльпанов»-сферифагов, она постепенно осознала прореху в паутине, локальное перенаправление интереса. Она огляделась. Одет он был просто, вид имел слуги. Кланяясь, педантично, спросил:

— Собу ешь?

Поклонившись в ответ:

— Угощаете?

Звали его Нобору, и он утверждал, будто у него дар видеть в человеке то, кем ей поистине суждено стать.

— Не пойми меня неправильно! — между хлюпами, — у тебя точно потенциал к седану в игре, но патинко — не твоя судьба. Я хочу, чтобы ты пришла познакомилась с моим учителем.

— Вы — какой-то инструктор по профориентации что ли?

— Долго ищу. Меня Сэнсэй попросил.

— Постойте — я тут по контуру достаточно брожу, я же знаю, это ученик обычно учителя ищет. Что у вас тут за фуфловый расклад вообще? — Но самой ей никакая удача до сих пор не засветила, поэтому, быть может, тут у неё то, что её Тётке Талсе нравилось называть «посланием из-за-туда».

Всё их первое собеседование Иносиро-сэнсэй, как она и опасалась, одну руку держал на бедре ДЛ, а другой прикуривал одну от одной. Уговор простой: либо-так-либо-никак. В салоне патинко его агент Нобору, с его непогрешимым даром, засёк в ней развитую безжалостность духа, кою сам наставник, по воспоследовавшем личном наблюдении украдкой, подтвердил. ДЛ поинтересовалась, сыграло ли вообще тут какую-то роль то, что она уже выше большинства взрослых японцев, а также её весьма приметные волосы.

— Есть такое, что я обязан передать. Навыки, которые никому не принадлежат, но их должно развивать и дальше.

— Я ведь даже не японка.

— Одна из моих главных кармических миссий на сей раз — выйти за пределы японского островного безумия, стать «джёппа-дорюччи» в международном масштабе, иэ? Пошли, — объявил сэнсэй, — мы будем танцевать!

— Ы?

— Посмотрю, как ты движешься! — Они направились, ДЛ щурясь и хмурясь, к точке за углом, где водой торговали, под названием «Удачливый морской ёж», там немного потанцевали закоулочный тустеп, и ДЛ отмахивалась от всего, кроме «7-апа». Клоуны эти не сказать что приставали к ней на самом стабильном этапе её жизни. В школе на военной базе девочкам предоставляли только штрих-пунктирное мнение правительства о половом созревании и юности. У ДЛ и то, и другое, похоже, выглядело каникулами на чужой планете, когда теряешь дорожные чеки. Незадолго до этого у неё наконец настали месячные, идея к тому времени уже навязчивая, плюс уже сколько-то она чувствовала, как её затягивает под долгие, иногда в весь день долготой, валы рассеянности, все смотрели на неё как-то невиданно, особенно мальчишки. Сэнсэй, однако, сочувствовал этому До хмурости мало. В традиционных историях — а перед отъездом из Японии ДЛ наслушалась их в каком-то количестве — ученичество бывало трудным и небыстрым, где-нибудь в живописных горах, ученицу там припахивают к тяжёлой работе на открытом воздухе, она учится терпению и послушанию, без коих не может постигать ничего другого, и одно лишь это, в некоторых сказках, длится годами. А ДЛ от Иносиро-сэнсэя получала скорее модернизированный ускоренный курс. Дядю тут явно время поджимало, да так, что ей и знать не хотелось, она просто решила для себя, что всё дело тут в какой-то романтической смертельной болезни, где-то есть какая-то женщина постарше… По древним тёмным причинам, он не смог вернуться в горы, вероятно, там кого-то угрохал из-за этой самой женщины, а теперь, пока она вдалеке лежит при смерти, он должен тут жить и каяться, приговорённым к земле, в силках этого города, томясь по ней, по туману, по деревьям, вылепленным ветром…

Сэнсэй гонял ДЛ по всей карте непостижимых, кое-кто сказал бы — бессмысленных, дурацких затей. Заклеивал ей глаза лентой, сверху надевал тёмные очки и вывозил на линию Яманотэ, где они по многу часов катались, меняя подземки, наконец он распечатывал ей зрение, вручал камень некой формы и веса, и бросал в полной потере, велев только вернуться к нему в дом до темна, пользуясь лишь этим камнем. Давал ей сообщения, которых она не понимала, для передачи людям, которых она не знала, по адресам, которые следовало жёстко выучить назубок, но они оказывались либо несуществующими, либо по ним находилось что-то другое, вроде салона патинко. Кроме того, он записал её в небольшой додзё по соседству, которым заправлял бывший ученик. Половину времени она тратила на тренировки в традиционных видах и упражнениях, после чего выскальзывала наружу, за угол и по переулку, на рандеву скорее преступное, чем незаконное.

Меж тем все её школьные прогулы дома вызвали сложности. Дисциплинарный взвод теперь парил ей мозги на ежедневной основе. Бука всё это игнорировал, пока к нему, наконец, не пришли доставать на работу, перед сослуживцами, включая офицеров, а это не лучший способ отправить его домой с улыбкой на лице. Полторы недели он начинал орать ещё с дорожки перед входом, затыкая собой птиц, от него по домам разбегались соседские собаки, кошки и дети, и ор не прекращался, из-за оконных жалюзи и по-над опрятными двориками, всё время ужина, всё лучшее эфирное время и долго после него, тупо, зло, сэнсэй бы сказал — неизящно. Норлин, как обычно, помалкивала, старалась под руку не попадаться, хотя иногда импульсивно, как стало потом известно, прямо посреди этой всей ярости она и впрямь приносила им кофе. И как обычно Бука ни в малейшей не порывался поднять руку на дочь, которая уже, насколько он знал, вполне могла нанести ему урон. Говоря по правде, в те дни, отслужив лет двадцать, он начал несколько расслабляться, уже пару лет отрабатывал регулярную дневную смену, манипулировал бумагой, которая лишь представляла адреналин и круть того, чем он занимался раньше, всё меньше времени проводил в спортзале, бассейне или додзё, довольствовался сиденьем, скрывшись за своим всевозрастающим embonpoint[61] с персонализированной кофейной кружкой, перманентно пристёгнутой к правому указательному пальцу, и трёпом с бесчисленными корешами по череполомным дням — такие личности к нему заглядывали постоянно. Своё воодушевление перед рукопашным боем без оружия он подрастерял, и ДЛ не отыскала никакого способа, разумно или же надрывая глотку, убедить его посмотреть, к чему ведёт её собственная любовь к этой дисциплине. Им обоим она рассказала, стараясь говорить почтительно, о додзё, а вот про Иносиро-сэнсэя не стала, ибо давала клятву молчать да и ощущала уже депрессивную тягость Букиных подозрений.

— Я ття застану с какименть косоглазым обмудком, — как он это выразил, — ему могила, тебе душ из «Клорокса», ты ммя поняла? — ДЛ от всего сердца не хотела этого признавать, но поняла она отлично.

Ещё одно послание из-за туда, без сомнений. Она разглядела закономерность. Он довольствовался порчей, рыком, нацеливаньем на неё своего пуза как рыла огромной гладкой бомбы, и обзыванием её Дрянью, Чурколюбом, и, загадочно, ещё Коммунистом. Норлин покусывала губу и слала из-под ресниц скорбливые взглядики, говорившие: «Ну зачем его распалять, он на мне отыграется».

— А мне просто хватило тогда садизма, — признавала ДЛ, через много лет, себе самой, а затем и Норлин в лицо, — я тогда на тебя так злилась за все твои прогибы, что само собой его спровоцировала. А кроме того, мне интересно было, что потребуется, чтоб ты дала ему сдачи.

Норлин пожала плечами. Центральное кондиционирование не сбавляло своего тёмного медленного биенья, по магистралям дышали потоки машин, деревьям снаружи едва удавалось шелестеть во влажном субтропическом воздухе.

— Ты, конечно, знала, всё то время я встречалась с капитаном Ланиэром…

— Что? Мама, с его начальством? — Нет же, она, разумеется, ничего не знала до сего момента, как ей было знать?

— И развод он оплатил.

ДЛ покачала головой, в изумлении.

— Без балды?

Норлин, заново-рождённая, благовоспитанная, рассмеялась, как девчонка с садовым шлангом в руке.

— Без балды.

И ДЛ догадалась, что Бука тоже про это знал. Капитан бы ему всё время напоминал. У мужчин есть подходцы. Всё своё детство она прожила в трясине интриг, где низом то и дело скользили невидимые гладкие твари без имён, едва чуялись, касаясь кожи, все делали вид, будто одна поверхность тут только и есть. Пока однажды у неё не настал миг. Её просто захлестнуло уверенностью, что лишь когда она не с ними, учится драться, тогда-то ей и хоть как-то хорошо. Сэнсэй, невзирая на свою похотливость, пришпоренные неистовства, бурные приступы блажи и низкую терпимость, все же стал прибежищем от того невидимого, что залегало, сопя, в том геометрическом расплыве двориков, заборчиков, и мусорных контейнеров Жилкомплекса Иждивенцев, более чем готового распрямиться из приседа своего и её сцапать. Потому ДЛ не стала дожидаться ничего достаточно драматичного, что как-то оправдало б её, это было бы слишком опасно, а однажды, когда обоих случайно не оказалось дома, просто набила армейский вещмешок необходимым, превратила почти всё содержимое холодильника в сэндвичи, упаковала их в большой магазинный пакет 66-го номера, спёрла бутылку интендантского «Шивис-Ригэла» сэнсэю, и, не окинув свою комнату никаким прощальным взглядом, отправилась в самоволку.

Прибыв домой к сэнсэю, она обнаружила, что почти весь переулок заполнен белым «линколном-континенталом», чьи изобильные габариты были ещё более наворочены бронеплитами, радаром, пулемётными гнёздами и командными турелями. Прогуливалось и принимало позы целое подразделение самодовольно лыбящихся, стриженных ёжиком молодых личностей в чёрных костюмах и рубашках, белых шейных платках, чёрных очках. Она достаточно соображала, чтобы не мешаться, пригнуться, замотать голову шарфом и подождать в тени, пока не увидела, как в дверях с Иносиро-сэнсэем появился пожилой мужчина в костюме и хомбурге. Они поклонились друг другу, затем сцепили руки так, что не очень разглядишь. Посетителя под белы руки кобун[62] его препроводил в машину, кою после аккуратно вывели задним ходом из её узкого места. Пешеходное движение возобновилось, как после бури, ещё один вид Эдо.

Внутри, ДЛ обнаружила, что всё замусорено пенопластовыми бочонками от сакэ. За ними посылали весь день. Нобору пребывал без сознания, а сэнсэй, показалось ДЛ, держал себя в руках. Она, почтительно, попросила его о приюте. Его, похоже, развеселило.

— Ты знаешь, кто здесь только что был?

— Якудза.

— Ты для такого слишком юна, Блонди!

— «Даже плачущий младенец замолкает, заслышав имя Ямагути-гуми», — продекламировала она по-японски.

Сочувственно, но хитроглазо, он к ней потянулся. Ошибка, сэнсэй. Незамедлительно она встала в Стойку Исчезания, все поверхности заряжены, готовая выписать ему каким угодно способом, всё зависит от него.

— Отдыхай! Просто проверяю тебя!

— У-гу, а скажите, сэнсэй, если вы с Мафией так вась-вась, а я работаю на вас, значит ли это…

— Связь наша — связь очень старого гири, много деталей, японские имена, ты запутаешься. Война по-тяжёлой фигурирует. Но мы с тобой, нас связывают лишь узы наставника и ученика, вольны их разъединить в любое время. Если можешь так легко покинуть родительский дом, у тебя не будет хлопот и меня оставить.

Что это было? Совесть?

— Хотите, чтобы я вернулась?

Он закудахтал и впал в нечто не столь поддающееся расшифровке.

— Ты и вернёшься. А до тех пор, побудь тут!

С тех пор она могла посвятить себя ниндзицу с полной занятостью, включая запретные шаги за пределы канона, предпринятые — похоже, очень давно — сэнсэем, посредством коих подрывалась изначальная чистота намерения ниндзя, ожесточалась и выходила в свет, оттуда сливался весь дух, некогда непреходящие методики теперь становились одноразовыми и выбрасываемыми, некогда более великие узоры ныне лишь череда стычек, однократных и одноразовых, ни у единой никакого смысла, кроме неё самой. Вот что, чувствовал сэнсэй, он должен передать — не доблестную, с трудом заслуженную благодать любого воина, но брутальность наёмного убийцы подешевле. Наконец скопытившись, ДЛ привлекла к этому его внимание.

— Ещё бы, — сказал он ей, — это для всех нас тут, что внизу с насекомыми, для тех, кто не вполне может стать воином, кто с двумя десятыми секунды на решение не способен врюхать правильно и жить с этим всё оставшееся им время — это для нас, пьяни, фискалов, и тех, кто не может дочувствоваться до убийства, если надо… это наш уравнитель, наша кромка — и все мы должны делиться. Потому что у нас есть предки и потомки тоже есть — наши поколения… наши традиции.

— Но ведь каждый герой по меньшей мере раз, — поставила она его в известность, — может, вам пока шанс не выпал.

— ДЛ-сан, ты чокнутая, — мягко продиагностировал он, — может, кино насмотрелась. Те, с кем тебе придётся драться, — те, кому ты должна противостоять, — они не самураи и не ниндзя. Они сарариманы[63], градуалисты, кто не способен действовать дерзко и лишь презирают тех, кто способен… Они выучились уважать лишь то, что я должен тебе преподать.

Он преподавал ей Китайские Три Пути, Дим Цзин, Дим Сюэ и Дим Мак, с их Девятью Смертельными Ударами, равно как и Десятый и Одиннадцатый, о которых никогда не говорят. ДЛ научилась вызывать у людей сердечные приступы, даже не прикасаясь к ним, заставлять их падать с высоты, посредством метода «Облако Вины» вынуждать их совершать сэппуку и думать, что это они придумали сами — плюс целый мешок стратегий, исключённых из Куми-Ути, сиречь официальной боевой системы ниндзя, вроде Разъярённого Воробья, Тайной Ноги, Нособурки Смерти, и поистине ужасающего «Годзира но Тимпира»[64]. Несмотря на ускоренный график, в некоторых движениях, преподанных ДЛ Иносиро-сэнсэем, смысл откроется лишь ещё через десять лет — вот сколько скрупулёзной отработки каждый день они требовали, чтобы она хоть как-то начала их понимать, — а покуда не поймёт, ей запрещалось все их применять во внешнем мире.

Шли дни и недели, и ДЛ постепенно осознавала, что вступает в некую систему ересей касаемо человеческого тела. В интервью «Агресс-Миру» много лет спустя она рассказывала о том времени, что провела с Иносиро-сэнсэем, как о возвращении к себе, повторном присвоении собственного организма:

— Насчёт которого им неизменно нравится промывать вам мозги, типа они лучше знают, в попытках держать тебя от него как можно дальше. Может, они считают, что людей так легче контролировать. — Школьная политика такова: Ты никогда не узнаешь о своём теле столько, чтобы взять на себя за него ответственность, поэтому лучше передай-ка его сразу тем, у кого квалификация, врачам и лаборантам, а стало быть — и тренерам, работодателям, мальчикам со стояками, и прочая, — в тревоге, не говоря уже, в ярости, ДЛ пришла к радикальному выводу, что тело её принадлежит ей же. Случилось это, ещё когда она по-прежнему думала о ниндзицу. А через несколько лет уже столько не думала, а лишь продолжала набивку каждый день, находила время и место, часто большой ценой, но — каждый день своей жизни.

Как и предсказывал сэнсэй, она и впрямь вернулась к Норлин и Буке, по крайней мере, на сколько-то. Между якудзой и американской военщиной всегда имелись каналы, поэтому со временем все уже знали, где она и что она в безопасности. Оба родителя, каждый по своим собственным причинам, были вполне довольны, что именно теперь её нет дома, и ДЛ пришлось возобновить свою роль несовершеннолетнего иждивенца лишь потому, что жена командира узнала про него и Норлин и принялась беспокоить жизнь вокруг, пока Бука и его семейство не вернулись в Штаты.

Несколько лет спустя, уже состязаясь, ДЛ на каком-то соревновании услыхала про Сестринство Внимательниц Куноити:

— Знаешь, так и бывает. Доехала стопом до конца грунтовки, последние несколько миль прошла пешком. Тогда они ещё разрешали всем пришедшим тут бесплатно кости кинуть. Первое время, больше идеалов, не столько про деньги. — Они с Прерией сделали перерыв, вышли к ручью. После их прибытия миновала пара недель, Прерия теперь заматерела в компьютерной комнате, равно как и на кухне. — Ага, а нынче сплошь коллективное страхование, пенсионные планы, финансовый консультант по имени Вики в Л.А. всем для нас двигает, юрист в Сенчури-Сити, хотя после официального обвинения за него почти всю работу делает помощница Янтарь. — Казалось, ДЛ как-то нервно. Её напарник, Такэси Фумимота, должен был явиться на нечто вроде медосмотра, они договорились встретиться здесь, но он ещё не возник.

— Вы волнуетесь? — Прерия, хоть в душе ребёнок и не любопытный, всё ж хотела дать ей возможность выговориться, если в этом будет какой-то толк.

— He-а, старый сын Ниппон способен о себе позаботиться.

— Э-э, так а как вы познакомились-то?

— Ааууххггхх! — Прерия раньше только в утренних мультиках по субботам видела, чтобы кто-то орал с такой мощностью.

— Блин, я думала, это довольно невинный вопрос…

* * *

— Как мы познакомились, — голос ДЛ обрёл некий уровень взбудораженного сопрано. — Так-с! Вообще-то через Ралфа Уэйвони. Я столько лет жизни провела с этими фантазиями отомстить Бирку Вонду. Хотела убить его — так или иначе он отнял жизнь у людей, которых я любила, и я не видела ничего плохого в том, чтоб его убить. Вот до чего у меня сместилась ось, вот как меня оно донимало, весь здравый смысл насмарку. — Поначалу она считала Ралфа каким-то преданным поклонником. Замечала его среди зрителей, всегда в костюме. Наконец он подошёл к ней, в кофейне Юджина, где она уныло пялилась, очевидно, уже некоторое время, в тарелку с четырьмя резиновыми скампи, опрометью доставленными свеженькими из магазина розыгрышей чуть дальше по улице, и как можно совершеннее залитых томатным соусом. Ралфа она осознала, когда он навис над её едой и возмущённо на неё воззрился.

— Как вы можете это есть?

— Вот и я себя спрашиваю. Что-нибудь ещё?

Посетитель сел напротив за её столик, щёлкнул бронированным атташе и вынул из него папку с лицом, которое она знала, 8х10, студийный снимок, обработанный по методу Фрессона, Бирка Вонда, словно по нему только что прошёлся полировщик, высокий гладкий лоб, щёки, ещё не растерявшие весь свой детский жирок, гладкие острые уши, маленький подбородок и тонкий непереломанный носик. Фотографию пристегнули к каким-то скреплённым страницам, на которых она заметила федеральные печати и штампы.

— Это всё из ФБР. Совершенно законно. — Он глянул на некие ультратонкие и дорогие наручные часы. — Послушайте — вы его хотите… мы его хотим… скажите да, оба наши желания сбудутся.

Она уже проверила покрой и поверхностную текстуру Ралфова костюма.

— Так и, — поинтересовалась она, — чем же у нас старина Бирк нынче пробавляется?

— Тот же слуга общества, что и всегда, только побольше. Гораздо, гораздо больше. Прикидывает, что выиграл свою войну с леваками, теперь будущее своё видит в войне с наркотиками. Некоторые дорогие мне друзья, вполне естественно, расстроены.

— А для них он слишком велик? Я вас умоляю, вы, должно быть, совсем до ручки дошли, если ко мне обратились.

— Нет. У вас есть мотив. — При её взгляде: — Мы знаем вашу историю, она вся в компьютере.

Она подумала о белом бронированном лимузине возле дома Иносиро-сэнсэя, тогда ещё.

— Тогда вам известно, до чего это лично. Если вам нужен подлинный продукт ниндзя, это может помешать… Полагаю, вы тут навыки покупаете, не только чувства?

— Покупаем, ещё б, но как насчёт отдать? Вы ж только этого по-настоящему и хотите, а? Хорошенько двинуть злому гаду? Я знаю, потому что по глазам вижу.

Она не вполне забегала глазами, да и не особо отреагировала на этот игривый флирт подонка, но что уж тут — у него был её номер, и он, похоже, его получил от ФБР. Что ж тут такое? У Ралфа прямая линия в их компьютер НЦКИ[65]? Если они знают, что Бирк стал мишенью друзей Ралфа, чего ж они своего-то не защитят? Если, разумеется, этот бессчастный подставленный тут — скорее не сама ДЛ, попытка покушения на федерального служащего, срочок в мозгоёбской системе Управления тюрем, быть может…

Ралф Уэйвони, мастер телепатических беспокойств, постарался прийти на выручку.

— Им не требуется никакой вычурный повод, мисс Честигм, они просто вламываются, берут, кого хотят, а бумажки оформляют потом — что, вы этого пока не поняли? Знал бы, что вы такая детка, — куклу Барби б вам притащил.

— Ага а пчу я-то? Считала, что у вашей публики больше пистолеты в ходу, дёрки, бомбы в машины, такое ‘от.

— Я слыхал, — глаза у Ралфа чуть не затуманились, — есть такое касание, им кого потрогаешь, так легко, что даже не почуют сразу, а вот через год падают замертво, как раз когда ты за много миль оттуда кушаешь рёбрышки с Шефом Полиции.

— Это будет Вибрирующая Ладонь, она же Ниндзевое Касание Смерти. — Далее она объяснила, в тонах тщательно лишённых раздражения, всю процедуру, и до чего серьёзно это дело. Не ходишь, к примеру, и не тычешь им тех, кто тебе не нравится. Оно бесполезно без долгой истории тренировок в боевых дисциплинах, овладеваешь им годами, а в применении это акт глубоко нравственный. Но в какой-то миг она осознала, что, кроме того, ещё и впаривает ему себя. Он тоже. Похлопав её про руке:

— Вы мне рассказываете, что не стоит беспокоиться.

— В своё время, мистер Уэйвони, я была лучшей.

— Я помню, — сказал он вместо «Мне рассказывали», но этого она не поймала. На самом деле он услышал о ней давным-давно по испорченному телефону «ЯкМаф», первые слухи из додзё, говорили, на неких региональных отборочных соревнованиях происходит нечто экстраординарное. И он как-то ночью всю ночь ехал через Мохави, посмотреть её в деле. С промозглой цементной арены её волосы вспыхнули ему нимбом ангела озорства. В «Ролодексе» Ралфовой памяти молодая ДЛ будет отмечена вот таким ярким флажком. Он вообще-то поездил тогда за ней следом какое-то время, с одних соревнований на другие по всему Югу и Западу, по маршрутам мрачных ещё первых экс-‘Намовских роле, от мотелей до зала всегда по многу миль и они вообще не на том шоссе, проф-тёрки, пьянство, владение огнестрелом, футболки с черепами, змеями, и опасные виды транспорта. Ралф никогда не воспринимал взгляд с собственного лица как бессильное взирание какого-нибудь старпёра сквозь сетку школьного двора — скорее как сияние дотошного управляющего, что всегда на стрёме. И он иногда бывал прав. В случае с ДЛ, то время, которым он в неё вложился, принесло ему досье — им, он был уверен, однажды придётся воспользоваться, и так оно в конечном итоге и вышло.

Вместе с тем, он поставил ДЛ перед кризисом. Она знала, что медленно травит свой дух, её всё больше сносило в одержимость Бирком Вондом. А Ралф — вот, обещает разрешение этого кризиса и освобождение. На что ей жаловаться? Лишь на то, что у деяний, и глубоко нравственных, и прочих, бывают последствия — это лишь карма в действии. Одно неощутимое касание нужного участка анатомии Вонда может обречь её на крупное перенаправление всей её жизни. Вопрос о том, освободится ли она вообще когда-нибудь от Ралфа, не возникает. Девушка всего раз выполнила Касание Смерти, и люди тотчас же начали думать невесть что. Что бы она ни предпочла делать, у неё будут неприятности. Она пообещала дать ему ответ за ужином назавтра вечером, после чего убралась к чёртовой матери из города, сбросив последний хвост Ралфа у Дрейна, Орегон, у «олдзмобила» последней модели с паром, валившим из-под капота.

До Л.А. машины поменять пришлось ещё разок, а там она села в автобус до отделения банка на Уилшире, где некогда предусмотрительно заначила пакет документов, которые теперь предоставят ей ассортимент личностей на выбор, на Западной авеню заплатила наличкой за «плимут-фурия» 66-го года, через дорогу купила парик, зашла в некий дамский туалет заправки на Олимпийском, знаменитый в сообществе торчков, и вынырнула из него другой, менее заметной личностью. Радио в машине, настроенное на «Кей-эф-дабью-би», играло «Люди странны (когда сам странник)» «Дверей», когда она впрыснула себя в медленную полосу автотрассы на восток и встроилась в движение, очень не хотелось всё это от себя отпускать, Бэннинг, динозавры, съезд на Палм-Спрингз, Индио, через Мохави, что будут заново сниться в красках бледных, однакож насыщенных, с неестественно мелким песком, султаны его несёт поперёк светила, младенчески-голубыми тенями в складках дюн, розоватым небом — держась, отпуская, заново грезя о каждой ночной остановке в менее восточных местах, где она весь день бывала, медленно отлипая, отъезжая в Соединённые Штаты, стараясь не поддаваться чувствам, но всё равно цепляясь за каждую до единой историю ретирад и точек схода в зеркале заднего вида, как мы цепляемся за взгляды наших возлюбленных.

По инерциальной навигации, зная, что узнает, чего ищет, когда найдёт, ДЛ не останавливалась до самых окраин Коламбуса, Огайо, который впервые узрела около полудня в ошеломительном натиске смога и потока транспорта. К тому времени она уже привыкла к машине и её необщепринято кнопочному переключению передач, проведя анализ «рычаг = пенис» и прикинув, что кнопочная коробка-автомат по крайней мере выглядит более клиторально дамоподобающей, либо, как могла бы выразиться ДЛ, регрессивной, если б ей до сих пор было с кем поговорить, кого, разумеется, не было. Она сняла квартирку и нашла работу у оптового торговца запчастями к пылесосам — печатать и подшивать документы.

Коламбус, должно быть, сулил такую жизнь, которой некое остаточное я, где-то в душной темноте, всегда хотело.

— Супермен мог снова превратиться в Кларка Кента, — доверилась она как-то Френези, — не стоит этого недооценивать. Работа в «Ежедневной планете» — отпуск на Гавайях у Стального Человека, его субботний вечер в городе, его дым марихуаны и опия, и ох чего б я только не отдала… — Вечерняя газета… где угодно на Среднем Западе… с работы она б уходила к моменту сдачи в печать, сразу рулила бы в какой-нибудь полуподвальный салон, достаточно недалеко от газеты, чтобы через дерево барной стойки ловить вибрацию печатных станков. Пить ржаной, протирать очки галстуком, не снимать в помещении шляпу, в сумраке сплетничать с другими завсегдатаями. Зимой за окнами уже будет темно. Начищенные ботинки будут ловить блики, когда уличные фонари прибавят в яркости… она не станет ждать никого и ничего происходящего, потому что она всего лишь Кларк Кент. Лоис Лейн, может, и будет с ней уже ноль внимания фунт презрения, но это ничего, она уже назначает свиданки кому-нибудь из секретариата. Иногда ходят ужинать в эту уютную неаполитанскую забегаловку у какой-нибудь озёрной набережной, где Позиллипские Мидии не сравнятся ни с чем.

— Значит, ты не сможешь везде летать, — ответила тогда подруга, — а придётся влезать в какую-нибудь машину, за которую ещё рассрочка не выплачена, ехать, тебе, Кларку Кенту, на место какого-то бедствия, кровь, трупы, мухи, вокруг шляются обдолбанные техники-подростки, свидетели в шоке… Супермену никогда во всё это вникать не нужно. Кому охота быть всего лишь смертным? Лучше оставаться ангелом, ангел. — ДЛ, в те дни гораздо щедрее, подумала только, что подруга не уловила сути.

В Коламбусе она целые дни проводила в торговых центрах, Ниндзя-Стенографистка, собирала себе гардероб невидимки — смурые шерсти, тусклые пастели, плоскую обувь с сумочками в тон, бежевые чулки, белое нательное, удивительно, до чего это оказалось нетрудно — самые вялые на вид аксессуары взывали к ней с магазинных витрин, секции для девушек в уценёнках были прямо-таки акрами изобилия, так и ждали, когда в них наконец пороются. Отношения с «плимутом» у неё теперь укрепились, назвала машину Фелисией, купила ей новую магнитолу, мыла минимум дважды на неделе плюс ещё разок на выходных, когда ещё и полировала. Плавала, занималась тай-цзи и продолжала отрабатывать те упражнения, которые выучила в Японии. Она постепенно привыкла к собственному замаскированному облику в зеркале, короткая причёска, временно тонированная в грызунье-бурый, веснушки, подавленные кремом-пудрой, косметика на глазах, которой прежде никогда не носила, медленно превратились в её псевдоним, старая дева из захолустья ведёт совершенно урезанную жизнь, малозаметная красотка прежде времени заросла бурьяном и отдана сусликам.

Поэтому когда они приехали и выкрали её с парковки «Пицца-Хижины», и отвезли обратно в Японию, она поначалу была не вполне уверена, что продажа в белое рабство окажется такой уж благотворной в смысле карьерного шага. Взяли её с такой обыденностью, что она почувствовала себя любительницей. Машинка её осталась на месте, чтоб иногда, через мили и годы, звать её озадаченно, спрашивать, почему не вернулась. Она отбивалась, но — кто бы то ни были — прислали они знатоков, те специализировались на ненанесении урона молодым женщинам. Со временем она услышала вот какую историю: некий клиент готов был уплатить за американскую блондинку с развитыми навыками жоподрючества гонорар в диапазоне от солидного до колоссального.

— Нипочём не угадаешь, что мужчин заведёт, — прошептала её соседка по нарам Лобелия, пока в гостинице Уэно они дожидались, когда их введут в действие, — особ’но тех, с кем познакомимся.

Плотный транспорт и движение грохотали весь день, всю ночь. Шаткая гостиница, здание чуть ли не одноразовое, содрогаясь, втиснулась между линией Яманотэ и Скоростной Трассой 1. Девушки питались якитори с тележек на Сёве, им разрешали выходить, группами под надзором, лишь за покупками и лишь к лоткам под путями. Некоторые эти девушки, раз уж такой рынок, были мальчиками, и подруга ДЛ Лобелия средь них была самой эффектной.

— Ничего себе, — представилась она, — ну ты и в кашу, — после чего пустившись без приглашения в вербальный косметический ремонт ДЛ от волос до ногтей на ногах, а та в какой-то момент лишь пригнулась, пробормотав:

— Наверно, мне записывать что-то надо.

Лобелия примолкла и моргнула.

— Сладенькая моя, я же просто хочу помочь. Подумай только — выставят на торги, что ты там будешь, если всего за доллар девяносто восемь уйдёшь?

— Хорошенькая дешёвка.

— Вот именно, потому я и говорю, что тебе нужна пурпурная подводка и по меньшей мере три разных тени для глаз, поверь мне, я знаю, что этим клиентам нравится, а сейчас, милочка, я б не хотела казаться жестокой, но…

Поэтому когда настал главный вечер, ДЛ вышла к своим покупателям, надев картину ещё одного лица, которое едва могла бы признать своим. Весь зал бурлил ароматами пития, дыма, одеколона. Из скрытых динамиков играли кото и сямисэн. Прислужницы ходили на цыпочках, становились на колени, подносили и наливали. Снаружи в листовой металл бил ветер, сырыми фрикативами кружило городское движение, неоновые краски, некоторые за пределами Токио не известные, превращали улицы в крайне глянцевые витрины трансгрессии и желанья. Но тут, светонепроницаемый за прорезиненными драпировками, аукционный зал краски свои держал при себе, с командой левачащих студийных осветителей, что облучали милосердными сомонами и розовыми девушек в их броских нарядах, каждый предварительно выбран в гигантском гардеробном чулане, вообще-то даже гараже, заполненном всевозможными прикидами, что любой клиент, прошедший через это место, неизменно счёл бы эротичными, сегодня вечером общий фаворит — школьные формы, некоторые усиливают и без того юную внешность, иные надеваются ради менее прямолинейных нюансов, что делают взрослых женщин в детском обмундировании столь повсеместно неотразимыми, и, конечно, много внимания уделяется деталям вроде школьных гербов, фасона ремней, нижнего белья и плиссировки, ибо любая считай-даже-невидимая несообразность тут легко могла бы испортить продажу.

— Девушка, ты не видела придирчивых, — как это выразила Лобелия, — пока не побывала на таком вот японском мясном дефиле.

Хотя ставки делать пришло и несколько женщин, почти вся публика была мужской. Аукционистом выступал популярный телевизионный комик. Отмечались господа постарше, с нехваткой кончиков пальцев, — они циркулировали в толпе, как гейши, внимательные, хоть и к иным сигналам. Потенциальные покупатели тихонько болтали, листали каталоги, карябали в блокнотах. Снаружи в баре транслировали бейсбол, финал Центральной лиги, и несколько гостей задержались до традиционных 8.56, когда передачу со стадиона вдруг прервали, вообще-то прямо посреди двойного аута. В суматохе, выражая своё неудовольствие, последние отставшие вошли в зал в туче двусмысленного дыма, инкрустированные нефритом тяжёлые двери захлопнулись и заперлись, верхний свет пригасили, музыкальная дорожка плавно перетекла к романтическому диско, комик взялся за микрофон, и аукцион начался.

К наряду каждой девушки крепился номер. Когда его выкликали, ей следовало шагнуть в луч прожектора и произвести традиционный поворот сиськи-жопка, сиречь конкурс-красоты. Девушка перед самой ДЛ родом была из высокогорной долины северного Таиланда, её сменяли по бартеру в героиновой сделке, сегодня вечером вся разряженная в чёрный шифон и норковые ресницы, вот-вот вступит в мир, где больше никогда не встретит тех, кто слыхал о том месте, где она родилась и откуда её забрали. Продали её за миллион иен, и она скользнула из театрального освещения подобрее вниз, во тьму, к своему новому владельцу, чувствуя, как шею и одно запястье ей охватывает что-то тёплое, но неподатливое, вроде стали с подкладкой… никто с нею не заговорил. И не заговорит, много дней.

Вспомнив интервью конкурсов красоты по Ящику в детстве, ДЛ подумала: Просто расслабься и развлекайся, — поймала ритм, и шагнула в тёплое падение света, чтобы все на неё глянули. Едва появилась, в ту же минуту услышала изменившееся дыхание и восклицания на ряде языков, однако сама странно сознавала единственного электрика, безмолвно застывшего у небольшого узконаправленного софита… чуть за краем её поля зрения, его дымное и смазанное присутствие ей реальней, нежели какого ни взять покупателя на торгах, любого будущего хозяина… Как такое возможно? Расслабься, развлекайся. Она даже улыбнулась глазами, не очень своими, скорее глазами Лобелии, остро сознавая клитор и соски, цена меж тем лихорадочно рвалась вверх каждой новой ставкой. Внезапно она услышала новый голос. Другие, возможно, тоже его узнали. Ставок больше не делали. Молоток упал, она покинула свет, на миг ослепнув, брошенная плыть по предательскому подиуму на высоких каблуках, но затем почувствовала, как за плечо её взяла рука, твёрдо, кандально, и направила вместо этого вбок, за кулисы…

Когда снова смогла видеть, быстро перемещаясь в уличный озноб, в переулок, где ждал длинный американский автомобиль, она повернула голову глянуть на своего покупателя. Тёмные очки, чёрно-белый наряд, на дюймы короче, но — она уже чувствовала по касанию, — быстрее и лучше.

— Расслабьтесь, дамочка, — издал он приятную трель. — Я тут лишь агент. — Он открыл заднюю дверцу. В скользе тюля, ДЛ пригнулась и свернулась, одна, на заднем сиденье. Мужчина исчез впереди, дверцы накрепко защёлкнулись, и повезли её в неоновую сумятицу. На сиденье её поджидали свежие цветы — орхидеи. Она вздёрнула подбородок. Девочкой она пропустила все танцы до единого, включая школьные выпускные, и это по случаю фактически стало для неё первыми в жизни орхидеями на лифе.

Сегодня вечером свидание вслепую оказалось не с кем иным, как с Ралфом Уэйвони, который снимал апартаменты в «Империале». Они разглядывали друг друга через просторную гостиную. Она первым делом скинула туфли и теперь шевелила пальцами в толще ковра.

Злитесь, а, — заикнулась она.

Ралф разливал шампанское. Повернулся, держа два фужера, и ДЛ заметила перемены в упаковке. Костюм сидел на нём, как на Кэри Гранте, побрился явно где-то за последний час, а в петлице торчал розовый тропический цветок. Пахло от него, однако, по-прежнему как от дальнего угла отдела мужских туалетных принадлежностей аптекарского магазина, а причёску ему сооружал некто, наверняка пытавшийся бросить курить.

Вдалеке над морем возникла гроза с молниями и теперь, у них за спинами в окне, надвигалась на город, щёлкая ярко-безумные снимки по всему горизонту. Где-то внутри проигрыватель заиграл стопку альбомов из пятидесятых, все в той милой насыщенной традиции, где тенор тонет от любви, сиречь, как она известна в иных местах, мужского пубертата.

— Аббалдеть, что это вы, — протягивая ей офужеренную шампань, всю в бисере душной ночи, голос медленный, чуть не обалделый. Она ему крутнулась, как сразу перед тем, как он её купил, и отпила шампанского.

— Многовато вы заплатили.

— Каждый год так, идёт в пенсионный фонд.

— А — вы купили меня понарошку.

— Не вполне. Скажем, вы тут, покуда не сможете сбежать снова.

— Вам по-прежнему нужен Бирк Вонд.

— Теперь больше обычного. — Нижняя губа его выпятилась, стараясь смотреться так, будто против него согрешили.

— Я вас умоляю — мне просто нужен был отпуск от жизни. Никогда про такое не слыхали?

— Мне объявить выговор своей разведке? Они снабжают меня ложными данными о вас? Слушая вас, мне вовсе не кажется, что вам так уж неймётся достать этого ебучку. Вы будто… — она ожидала «стушевались», но он предусмотрительно выбрал «сменили тактику», вместо этого.

Она встретилась с ним взглядом.

— Раз уж вы в городе, поговорили бы с местными искателями талантов, я ж не единственная этот конкретный восточный трюк знаю.

— Но вы единственная, кто может его исполнить. — Тони Беннетт пел «Бульвар разбитых грёз». Ралф чуть коснулся её обнажённой руки. — Дэррил Луиз, подумайте о том, кто вы — вас упоминали в «Чёрном поясе», когда вам и десяти лет не исполнилось, интервью в «Солдате удачи», тот центральный разворот в «Агресс-Мире», чуть не заняли второе место в конкурсе красоты «Мисс Опасный Подросток» в 63-м…

— Я могла надеяться лишь на «Мисс Враждебность», вы зачем тут аркан этот опять поминаете?

— Такой великий дар — и вы хотели просто от него сбежать? Весь остаток жизни печатать накладные и уклоняться от службы по работе с клиентами? Сейчас расплачусь.

— Неужто. И мне с этим иметься?

— Ахх, бессердешная… Я смогу взять тя, но не сломать тя. — Он поставил фужер, раскрыл объятия. — Пойдёмте, Чёрный Пояс, потанцуйте со стариком.

Ралф сместился — она почувствовала — в петлю времени пятидесятых, и ДЛ, оказавшись с ним в обнимку, поняла, с удивлением, что теперь способна обдумывать своё положение ясно — впервые с «Пицца-Хижины». Даже отставив в сторону шампанское и орхидеи, за всю жизнь в бегах у неё вот первый человек, кто вообще озаботился пуститься за нею в погоню, не говоря уже — прилюдно купить её, сколь угодно в шутку, по прейскурантной цене «ламборгини» плюс дополнительные агрегаты. Как тут не произвести на девушку впечатления? А магарыч — ей выпадет возможность ушатать противного Бирка Вонда раз и навсегда.

Они дрейфовали по нейтральному ковровому покрытию, певуны певунили, а гроза неслась себе дальше. Он осторожно, губами близко ей к уху, говорил лишь во время инструментальных проигрышей.

— Вам может и понравиться на нас работать. Наш пакет льгот — лучший в этой области. Вам даётся право вето на любое задание, мы не требуем выполнения еженедельной квоты, но зато каждый квартал по каждому из вас проводим оценку денежного потока…

— Это что, значит, ваш отпускной наряд, где ж золотые цепи, шляпа из вымирающего вида?

— Ufa, mi tratt’ a pesci in faccia[66] — дорогая моя мисс Честигм, кто б попробовал командовать такой дамой, как вы, с вашими независимыми воззрениями плюс всеми этими смертельными талантами, я что, так похож на остолопа?

Ну, загвоздочка, само собой, была в том, что на остолопа он тянул не вполне. У него некий лучистый оттенок кожи, не уравновешенный бакенбардами не той длины, скупо отмеренная пайка улыбки, соответственно не созданная для глаз не-смотреть-в-глаза, почему она вероятней всего и пасанула б перед рискованным начинанием, и пришлось бы достигать иных, менее обнадёживающих уговоров. Но вышло всё так, что после ночи и дня отбойного секса, амфетаминов, шампанского и стейков-шаляпин, заказываемых из «Les Saisons»[67], её промчали в лимузине «линколн», на чулках её сперма не высохла и одна серёжка навсегда потеряна, по дождесверку и мокрым улицам в пресловутый «Хару но Депаато», сиречь «Универсальный Магазин Весны», разместили в собственной комнате и вручили крупный ридикюль, до упора набитый иенами, на расходы в переходный период, пока она официально не встанет на довольствие.

— Другие ваши клиенты, — Ралф, стараясь любезно помочь, — они просто будут вам для прикрытия, хорошо?

— Ралф, ну ничего себе, да я — мне уже гораздо легче. — Вообще-то ей и стало, но не из-за клиентов, которые оказались не хуже, чем ожидалось, но потому что она смогла вернуться наконец в додзё, растягиваться, отрабатывать удары, работать с ‘чаками и «ловцами орлов», медитировать, обретать в себе дорогу назад, к убежищу, которое, как она не раз уже задумывалась, не потеряла ли насовсем. Снаружи заведения, на улице, чтоб поддерживать в себе настроение, особое внимание она обращала на столкновения машин, спешащие «скорые», даже миски с креветочьими головами в лапшевнях, пока они с Ралфом Уэйвони расписывали сценарий покушения на Бирка.

— Он прилетит на двухнедельный международный симпозиум прокуроров, остановится в «Хилтоне». У нас есть расписание его свободного времени, если только он не из тех проказников, что любят сачковать. Вы будете выжидать, жить по его расписанию — рано или поздно он появится, он тут всегда бывает, когда наезжает.

— Но он меня определит, вспомнит.

— Не в том виде, в каком будете.

У-гу, вид, в котором она будет… как ею раньше ни помыкали, это перерождение её натурально перетряхнуло. Как только за работу взялся штат косметологов «Депаато», едва они внесли парик, который ей предстояло носить, точно выкрашенный и постриженный, она поняла. А когда увидела его на себе, по всей коже её поползла дрожь — она смотрела в собственное лицо на голове Френези.

— Мистеру Бирку Вонду, — заверили её девушки, — нравится американская девочка, вот так выглядит, всегда одинаково, — маленькие прикиды шестидесятых, зловещий грим того времени… Но мне придётся тёмные очки надеть, подумала она, он увидит мои бледные глаза и ничего не выйдет, наверняка же захочет её, тех флуоресцентно синих глаз Френези… Захотеть-то верняк захочет, но и об этом позаботились — когда придёт время, у ДЛ будут тонированные контактные линзы.

— Я так и знала! — взорвалась Прерия. — Мать и этот урод, и выкладывайте-ка лучше сразу, ДЛ, насколько всерьёз…

— Всерьёз.

— Так папа и бабуля мне врали всё время? Они мне говорили, что она за народ — как она вообще могла и близко к этому типу Вонду подойти?

— И я этого никогда не могла понять, детка. Он был всем, против чего нам полагалось быть. — Но ДЛ потрясение стало иным — от открытия, что Френези он любил, но не обладал ею и вынужден был довольствоваться фетишами в далёких странах как единственной своей отдушиной, не в силах изменить — одержимый, хоть её и тошнило от эдакого признания, как и сама ДЛ. Он на это дрочит? Да и вообще что это за юмор такой? Временами, дожидаясь у себя в комнате, она задавалась вопросом, уж не епитимья ли это задумана такая, сидеть, в капкане образа той, кого она любила, обтекая от предательства, просто сидеть… Коан ли это, который ей полагается глубоко обдумать, или же она потерялась наконец в огромной делюзии от-края-до-края, лишь как-то прочтя о Френези Вратс в приёмной у какого-то стоматолога или стоя в очереди к кассе, а после в ней что-то просто надломилось, и она пошла себе всё это сочинять? И теперь отнюдь ни в каком японском борделе не сидит, дожидаясь, когда ей убить Бирка Вонда, а надёжно размещена в лечебнице для душевнобольных в Штатах, ей потакают, любезно разрешают переодеваться в фигуру из её собственных несчастных фантазий? Для компании, ожидая, она оставляла включённым Ящик, но выключенным звук. В кадр вкатывались образы и выкатывались из него, а она сидела, бездвижно, иногда поддразнивала себя этими упражнениями «что-есть-реальность», но всегда держала равновесие, ровно на этой вот черте, внимательно продышивала себя сквозь коловращенье часов, подъём и падение пяти стихий и управляемых ими телесных органов, сочетания, танец законов мужа-жены и матери-сына. Сегодня, конечно, можно просто взять специальный наладонный калькулятор Ниндзевого Касания Смерти в любой аптеке, и он будет отслеживать, вычислять и проецировать тебе всё в одно мгновение ока, но тогда ДЛ могла полагаться лишь на свою память да то, чему научилась у Иносиро-сэнсэя, пришлось рано, и ей, и мозгу её, вступить в систему вечного возмещения, что гудела себе дальше — с её существованием или без оного. Сэнсэй это называл «искусством тёмных меридианов», то и дело предупреждая её о выборе момента.

— Совершенный удар в верную точку тревоги, но не в то время — лучше уж дома посидеть — посмотреть кино Жэньлэна Шао! — Она спросила, нельзя ли его навестить. Ей ответили, что нет.

* * *

Меж тем Такэси Фумимота то наезжал в Токио, то выезжал из него по причинам деловым, связанным с таинственным уничтожением исследовательского комплекса, принадлежавшего теневому транснациональному конгломерату «Чипко». Где-то неделю спустя по прибытии Бирка Вонда Такэси стоял на краю гигантского животного отпечатка ноги, который лишь днём ранее был лабораторией. С точки зрения страхования, это здание сметено с лица земли, хоть обошлось и без жертв, ибо событие произошло ровно во время учебной тревоги по эвакуации. Странно!

Вглядываясь в тёмную утреннюю морось, Такэси не мог даже рассмотреть дальний край ногообразного кратера. Отсюда, с гребня, различались только жёлтые фонари на касках техвзвода, что перемещались далеко внизу, брали образцы всего, каждой последней щепки, на анализ. Там и сям края отпечатка уже оползали.

Осторожно пробираясь вниз, Такэси обнаружил уже установленную сеть пластмассовых настилов и временных светофоров. Движение было густым. Он помедлил на разъезде, налил себе в чашку из термоса кофе и принял ещё одну амфетаминовую капсулу.

— Получится не сразу, — хмыкнул он вслух, привлекши к себе взгляд-другой, — добраться до самого дна! — Ещё один странный элемент, как напомнил ему вчера вечером по телефону его бывший наставник Профессор Вавадзумэ, эксцентричный ГИД[68] «Жизни и He-Жизни Вавадзумэ», в том, что «Чипко» не так давно пожелала выписать плавающий полис по страхованию внутренних морских перевозок на случай «ущерба от любых и всех форм животной жизни». Разрушенный комплекс располагался на не слишком оживлённом участке морского побережья, и «Чипко», разумеется, могла утверждать, что из прибоя что-то вышло, одной ногой упёрлось в песок для равновесия, а другой топнуло по лаборатории. Поскольку всё это произошло в отлив, любой второй отпечаток на пляже смыло бы приливом.

— Явно рептилия, — подытожил Профессор, — или, вероятно, дело ног — недовольного защитника окружающей среды! — Такэси, пока ещё не увидевши всего этого с воздуха, не хотел исключать и ещё одну мирскую вероятность — работу профессионала. В наличии имелись кое-какие навороченные бластеры, студийные мастера по спецэффектам, янки — ветераны Вьетнама, — может, и один-другой якудза — Такэси знал большинство этих мальчиков и девочек, хотя не всегда оказывалось просто их отслеживать, и дело могло довольно-таки усложниться и запутаться. Вот этот размер 20 000 мог оказаться артефактом от пятки до кончика когтя.

Начав в глубинах корпоративного охвата «Жизни и He-Жизни Вавадзумэ», в вышине над тёмно-лиловым излучением города, призрачными сумерками Маруноути он помышлял отъединиться и освободиться, работать бы ронином, сиречь самураем без хозяина, пойти вольным ландскнехтом в опасный мир. К тому времени, как жизнь привела его сюда, в вонючий зверский отпечаток, к красным, зелёным и жёлтым огням в дымке и полосатым барьерам, к возне в грязи и дожде ради тайны, что в конце может оказаться простой, как обычная алчность, стал по крайней мере независимым, хотя Профессор Вавадзумэ по-прежнему подбрасывал ему много работы, но на лацкане пиджака нет больше корпоративного значка, лишь неукрашенная петлица, без повелителя, единственный постоянный адрес теперь — клетушка во внешнем Уэно, за которую он платил вскладчину, содержащая бронированный конторский шкаф, телефон да подписанное фото Профессора в рамке, подаренное им же, когда он пустился в путь сам по себе (увеличенный снимок работы папараццо, Профессор смотрится придурочнее обычного, кидаясь вслед за известной красоткой в золотом ламе, со вздыбленной причёской и двухсантиметровыми ресницами возле бара в Синдзюку, а в одном углу его рта начинается светящаяся нитка слюней), Такэси уже долго был кочевником по пустыне небес, снова и снова отбывал в керосиновых парах в поисках очередного связника в очередном тихоокеанском порту, кивал лицам, которые последний раз видел на выходе из здания «Ят-Фат» на Де-Вё-роуд, приглядывался к корпусу стюардессы и тому, что можно увидеть в иллюминатор из корпуса самолёта, и наконец, когда пошли на взлёт, вверял себя богам небес. Однако несмотря на миллионы пассажирских миль, он ни разу не мог припомнить, что оказывался в их царстве, а вместо этого лишь стонал, трудился, над самыми паутинами линий высокого напряжения, чуть ли не делясь своей ячейкой на скоростной автостраде, совершая бесчисленные короткие скачки между местными взлётными полями, местами, о которых Такэси и не слыхал никогда, невидимыми под промышленным дымом и выхлопом транспорта, засунутыми подальше от всех обещаний дикого синего далека.

Вот он прибыл на дно странного кратера, намного ниже уровня моря, после долгих обходов и ощущения, что время потеряно навсегда… Публика из техвзвода, с которой он пытался поговорить, вся, покамест, держалась уклончиво. Я так и знал! понял он. Я покупал мало выпивки! Дождевые тучи упрочились. Задрав голову, Такэси уже не мог разглядеть гребня, с которого спустился. Группа Техов поблизости принялась сердито орать друг на друга, лучи их фар на касках метались и пересекались. Такэси приметил знакомца — Минору, эксперта правительственного сапёрного отряда. Не совсем гений, скорее idiot savant[69] с рентгеновским зрением. Когда дискуссия переместилась, Минору остался, разглядывая что-то в чаше ладоней.

— Довольно странно сегодня, Минору-сан!

— Странно! Да вы только поглядите!

Знакомо.

— Восточный блок, нэ?

— Э. Но вот — смотрите! — Минору повернул фрагмент.

— Хэн на![70] — Но идентифицировать модификацию он позволил Минору.

— Южная Африка!

— Мотто хэн на![71]

Наконец Минору махнул рукой и пошёл прочь.

— Никогда в такой дыре не бывал. Не нравится!

— Пойдёмте выпьем! — крикнул ему вслед Такэси.

Что бы Минору ни ответил ему, оно потерялось вдруг в обвале грохота, ужасающего рёва вполне себе близко в тумане. Все, кого видел Такэси, привстали или пригнулись, глядя вверх, не вполне изготовившись делать ноги — куда вообще в этой смертельной грязевой ловушке можно сбежать? — но расслабившись, беспомощные под неким неотвратимым, невообразимым спуском… да и что это вообще, возникает из прикрытия туч, вызывает рефлекторную волну охов, охватившую парализованных зевак… что это за блестящая поверхность чёрной чешуи, каплющая морской водой и ламинарией, эти гигантские когти, изгибающиеся к земле?

— Оно вернулось! — Люди завопили и побежали. Другие, извлекши камеры, пытались фотографировать смятение, или сердито махали приближающемуся объекту счётчиками радиации и микрофонами. Когда Такэси сумел хоть как-то отреагировать, таинственный гость, мельче, нежели предполагалось вначале, косо подался к импровизированной посадочной площадке, а на ней оказался одним из эскадры громадных модифицированных пассажирских вертолётов «Чипко», чьё брюхо экипаж, олицетворение розыгрышей, известное всей фирме, в шутку замаскировал — пластиковым полотном и обтекателями соответствующей текстуры — под стопу чудовища. Всех одурачили!

Вертолёт прилетел эвакуировать всех из ямы, немедленно, согласно объявлению через его динамики. Ещё одна шутка?

— Какая разница? — вслух пробормотал Такэси, — я готов. Хватит уже на сегодня работы!

— Я услышал, — сказал Минору, забираясь с ним на борт. — Вы серьёзно — насчёт выпивки?

— Ещё бы. — У него что-то на уме — что же?

— Мы не могли бы взять — «сингапурских слингов»?

Когда оторвались от земли, поползли вверх вдоль грязевых утёсов, что уже крошились вниз тёмными ревущими обвалами, Такэси вспомнил о своей машине, по-прежнему на парковке. Получится ли прийти в прокатную контору и снова сослаться на форс-мажорные обстоятельства, хоть эта отговорка уже и выдохлась? Они поднялись в глубокие тучи и летели при нулевой видимости, возможно, час или больше. Пассажиры, преимущественно Техи и военные, читали бульварные газетки и журналы комиксов, слушали в наушниках карманные радио, играли в карты или го. Такэси и Минору направились в корму, к маленькому бару с прейскурантом, который чрезмерностью своей компенсировал недостаток разнообразия. «Сингапурских слингов» у них не было, поэтому пили пиво. По мере того как накапливалась пустая тара, вибрировавшая вдоль стойки от боя лопастей, Минору становился всё загадочней и лукавей.

— Тут, наверху, мне нравится… оно мне как туалет — окончательное, уединённое место.

— А — вы много летаете?

— Дела — по большей части нынче за рубежом. В прошлом году провёл в небе — больше, чем на земле!

Такэси напомнил себе, что всякий раз, когда его компаньон вообще-то собственноручно не разбирал незнакомые бомбы, он необратимо приказывал это делать другим.

— Вместе мы не летали, — продолжал Минору, злобно сияя, — со Лхасского Международного, старого доброго «Эл-эйч-экс»!

— Ай. Знал, что вы про это вспомните.

— Из ума не шло — особенно сегодня! Возможно, угадаете, почему!

Вертолёт вынырнул на среднеполуденный свет. Летели они над какой-то обширной жёлто-серой промышленной резервацией, полной зданий, чья единственная задача была прикрывать деятельность внутри от зрителей над ними. Кроме того, имелись участки, выделенные под парки, и нечто похожее на торговые и развлекательные центры. Ожила ГС[72].

— Мы приближаемся к знаменитому «Городу технологии» компании «Чипко», родине «Чака» — самого невидимого на свете робота. — Такэси и Минору попробовали заказать ещё два пива, но бар закрывался. — Насколько невидим, — продолжал голос, — можете поинтересоваться вы, «Чак»? Что ж, он ходил среди вас, весь наш полёт! Да, и сейчас может быть рядом с вами — и-или вами! — Начали снижаться, зажглись табло, Минору вздохнул.

— Лучше б я тут остался! — ГС начала декламировать железнодорожную информацию. У «Чипко» была своя станция «Токайдо Синкансэн», с которой путь до Токио займёт чуть меньше трёх часов.

В поезде они вернулись к гималайской проделке. Сходства имелись — нападение на неодушевлённое, чешское происхождение как взрывателя, так и взрывчатки, «Семтекса»… и подложная мотивация.

— Значит, — сказал Такэси, — вы не считаете, что это самострел.

— Кто выписал плавающий полис?

— Сам Профессор Вавадзумэ. — Как и в гималайском инциденте. Они переглянулись, два усталых матёрых профи, как обычно, чувствующие себя туземцами из джунглей, что идут следом за лесным пожаром, собирая жёлтую медь по пенни за тонну. Над ними в вышине уже много лет шла какая-то всепланетная борьба, накапливалась власть, жизни стоили меньше, заменялся персонал, по-прежнему управляемый законами бандитских разборок и родовой вражды, хотя всё уже намного переросло их в масштабах. «Чипко» увязла по самые уши, и выглядело так, что Профессор запросто мог впитывать часть боевых действий. Ни Такэси, ни Минору теперь уже ничего не удивляло в игре, где повседневными пешками были пиратские корабли стратосферы, а в заложники брали Гималаи.

— Вот же ж Гималаи! — предавался воспоминаниям Такэси. — И в наихудшей части, вдруг налетает эта вьюга…

— … и мы сбились с пути — всё бело! Не могли перевал отыскать! Секунды — тикали!

— Ваши наручные часы — с бирюзовыми цифрами — только их в этой вьюге все и могли разглядеть! Бомбардировщик уже вернулся в Женеву — с идеальным алиби! Как вдруг — на кого ж мы натыкаемся в той крохотной хижине — на самом краю бесконечности… буквально!

— Куцусита-сан! — Оба изнемогают от хохота. — Все-то думали, он допился до смерти…

— А он в Тибет уехал — душу спасать!

— Моё первое ядерное задание, — припомнил Минору, когда они досмеялись.

Такэси кивнул.

— Мы звали вас — Малыш! — Они хорошенько покружились в машине времени, но на Токийский вокзал прибыли без малейшей ясности касаемо нынешнего дела. Минору отправился к телефону общего пользования, а Такэси его ждал, нащупывая георгианскую серебряную табакерку, где было сябу. Распаляясь, Минору сделал ещё один звонок, резко повесил трубку и, светя белками вокруг радужек, кинулся за Такэси, который изготовился бежать в другую сторону.

— Мы должны кое с кем повидаться! Прямо сейчас! Уже может быть слишком поздно! — Он схватил Такэси за галстук и повлёк его, громко протестующего, через вокзальную суматоху, покуда не нашли такси. Минору велел таксисту гнать в «Токио Хилтон Интернэшнл» в западном Синдзюку. В городе шёл конгресс прокуроров со всего света, включая тяжеловесов из Интерпола, ОП[73] крупных городов и беспокойных глобальных скитальцев, среди которых Минору легко мог бы отыскать с полдюжины тех, кто всё рассказал бы ему о фрагменте взрывателя, даже факсимильные копии товарного чека достали бы, пока он ждёт, с нынешним адресом покупателя, если ему хочется. Такэси не отпускал дверную ручку, но забывал, стоило такси сбросить скорость, выпрыгнуть. Год стоял 78-й, тёк период эпической и кровавой уличной войны между всеми основными фракциями якудзы, и народонаселению нигде не было передыху от неприятностей. Пешеходная жизнь в Синдзюку разделяла тот же нервический ужас. Сегодня вечером вся диско-музыка из дверей клубов была в миноре, бит притормаживал, нетанцевабельный. За все годы величавого развёртывания актуарных таинств, позволявших Такэси зарабатывать на жизнь и дальше, он научился высоко ценить и пристально наблюдать знаки и симптомы в мире вокруг, послания из-за туда, и даже не беря в расчёт воздействия злоупотребления наркотиками, всё в городе этим вечером казалось не вполне ладным, словно день и без того трудный вот-вот обернётся ещё хуже…

В «Хилтоне» Минору отыскал имена из своего списка — все прилежно занимались предписанной расписанием вечерней деятельностью, один в «Мастерской Як Док», другой в «Клинике Переговоров по Заключению Сделки о Признании Вины», ещё один — на симпозиуме под заголовком «Финансирование своей первой предвыборной кампании». В раздражении отправились они в бар и пили там, покуда кто-то не вызвал по громкой Минору, и тот не скрылся и таковым не остался. Немного погодя Такэси догулял до туалета, но дороги назад сразу найти не смог и после пары неверных поворотов забрёл в какой-то задний вестибюль, выходивший прямо на улицу, с которой доносился холостой рокот восьмицилиндровых V-образных двигателей. Спорили два американца в бурых габардиновых костюмах.

Одним был Бирк Вонд, и он говорил:

— Нам нужно время собрать какие-то войска. Не хочу, чтоб они знали, что мы что-то нашли, хм? Они между тут и там расставят свои КПП, поэтому нам теперь нужны достоверные голова и плечи на заднем сиденье. Кто знает, Роскоу, может, и тебе даже придётся туда сунуться.

— Да они меня определят за две секунды, Бирк. Не-е, нам надо… — Риторически оглядевшись, он приметил ментально смешавшегося Такэси. — Эгей — а вот вполне запросто и наш клиент. Комбанва[74], друг-мой, вы говорите по-английски? — Вот тут Такэси на самом деле и увидел Бирка Вонда впервые, выдвинувшись на свет, и подумал секунду-другую в ужасе, что это он сам, и только что произошло нечто радикальное, вроде смерти. То была напряжённая и злобная карикатура его лица, того, что он брил и на что глядел подолгу, но её непреклонное скольжение вперёд его загипнотизировало. Бирк сунул прямоугольник белого пластика в нагрудный карман пиджака Такэси.

— Ваш паспорт на вечер, которого вы никогда не забудете, — прошептал Бирк, и:

— Не говорите, что мы никогда ничего для вас не делали, — добавил Роскоу. Вот и оказался Такэси на заднем сиденье чужого чрезмерного американского автомобиля, запертый, и понесло его по улицам Синдзюку на юг, через Скоростную трассу, в Роппонги, и рассчитывал он при этом на заминированные дороги, ураганы автоматного огня, убеждённый, что случайно влез в самую серёдку какой-то драмы японской бандитской войны, где разменными пешками пара гайдзинов[75].

Машина высадила его у здания размером со склад, где свет горел лишь у металлической двери, освещая щель в аккурат для карточки, что ему дали. В округе пусто. Такэси постучал в окно машины, но та лишь взревела и отъехала, а вскоре свернула за угол и пропала. Такэси посмотрел на карточку. Рядом с эмблемой приятной на вид молодой женщины в вызывающем наряде, говорилось по-английски: «КЛУБ СИСЕК-ЖОПКИ ДЛЯ ГОСПОД / Ценителю». Заведение выглядело для Такэси в самый раз, однако он знал, что Бирк и Роскоу его сюда отправили подсадной уткой.

— Крутой оборот, — признал он, — а ты бы что сделала?

— Нашла такси, — сказала Прерия. — Но с другой стороны… — Наконец ей удалось познакомиться с Такэси, который явился глухой полночью, молол языком со скоростью миля в минуту и требовал, чтобы его подключили к Машине Пункутрону, устройству, которое, как он, очевидно, верил, некогда вернуло его к жизни. Когда наутро за завтраком их познакомили, она увидела парня постарше и пониже ростом, в костюме поистине омерзительном, из синтетики, но набитой так, чтобы походить на какой-то твид в яркую зеленовато-голубую искру на фоне цвета печёнки. Брюки на коленях пузырились. ДЛ легонько опиралась ему на плечо и смотрела на него сверху вниз, как бы извиняясь.

— Только за ногами ему присматривай, и всё будет хорошо, — когда Такэси взял Прерию за руку и радушно осклабился. — Вот, — ДЛ протянула руку и споро начесала ему на брови чёлку, пока он, бормоча, старался её оттолкнуть, — кого он тебе напоминает?

— Мо! — воскликнула Прерия.

Он подмигнул.

— Что она тебе тут наговорила, Лапуся?

— Всё на свете, — сказала ДЛ.

— Похоже, я как раз вовремя. — Оттуда и впредь он щедро вставлял колоритные комментарии к версии ДЛ. Пока, перед самой дверью, тёмной и металлической, с пластиковым ключом, не помедлил и не задумался вслух: — Может, часть с сексом тут мы всё-таки опустим…

— Она ещё ребёнок, — согласилась ДЛ.

— Ну парни? — возмутилась Прерия.

— Без забот, стало быть — пальпируя её гладкие жёсткие контуры, я — взял пластиковую карту и — сунул в щель, содрогнувшись, ибо — что-то заныло, и предмет — резко усосало у меня из пальцев… — После краткого сканирования карту высунуло ему обратно, как язык. Внутри он обнаружил, что там почти никого и нет, мало следов ночных прибыльных занятий, никаких паров сакэ, никакого клацанья игральных плиток за ширмами или женских хождений и бликов… Полицейская облава что ли была? Бирк на самом деле нашёл свои войска? С дальних закраин этого места чуть ли не слышались голоса. Весь вдруг он вошёл в самую середину писклявых горничных, легко допустить — числом дюжину очаровательных субреток в скандально коротких нарядах из органди и тафты, что сбились вокруг него в стайку, словно блестящие птички фатума. Его прошибло потом и эрекцией. Его, пихая, повлекли, изящно принуждая сверкающими бордовыми ногтями, из одного помещения в другое, а он, едва способный — в нежном стадном топоте высоких каблуков — удержаться и не споткнуться, по пустынным вестибюлям, пытался держаться компанейски, издавал:

— Дамы, дамы! — и: — Что всё это? — Но был лишь багажом. В окружении воздушных нижних юбок и трепещущих ресниц, его наконец взнесли в лифт, и все они вдруг рухнули, прижавшись друг к другу, пока двери не разъехались в коридор, освещённый чёрными свечами с мускусной отдушкой, и в нём лишь одна дверь, в дальнем конце. Выпихивая его из лифта, девушки впервые признали его существование.

— Усладительного вам вечера, Вонд-сан, — закричали они. — Не надо так нервничать! — Затем все вместе, шурша, ветрено, поклонились и отбыли посредством того же лифта, суя, пока двери закрывались, руки в декольте и под чулки за сигаретами, спичками и закуривая.

«Вонд-сан»? Должно быть — его аналог, ещё в «Хилтоне»! Они сочли его этим американцем! Что же делать? Он огляделся, нет ли кнопки призвать обратно лифт, но таковой не наблюдалось, стены гладки. Единственную дверь в конце коридора покрывал чёрный бархат, там серебряная ручка. Сколь бы бережно он ни приближался, всё равно слышал, как в этом заглушённом месте скрипят его ботинки. Может, Минору так представляет себе розыгрыш. Он попробовал постучать в дверь, но бархатная поверхность поглотила удары. Предполагалось, что он повернёт дверную ручку сам, откроет, шагнёт туда… Там была ДЛ — лежала в постели, шляпа, длинные серьги, мини-юбка? Невероятно! Этот типчик Вонд, должно быть — тоже за мини-юбки! Она улыбнулась.

— Скорей, Бирк. Долой эту ёбаную одежду.

Ойёй, напористая женщина! Такэси подумал:

А мне нравится!

— Но это не… — начал он.

— Шш. Ни слова. Раздевайся. Ты здесь в безопасности.

Весь дрожа, как его редко вынуждали бордели, Такэси оголился, сознавая каждый спадающий с него предмет одежды, воздух вокруг и тяжесть самого её взгляда у себя на коже. Где-то пробили часы. По древней системе, настал час петушка:

— Далеко не в одном смысле, — как в позднейшие годы нравилось интерполировать с комическими акцентами Такэси, предсказуемо к вящей досаде ДЛ. Птица, обычно ассоциируемая с зарёй, петух, по законам Касания Смерти, принадлежала ранней ночи. Теперь цикл ци у жертвы уже вступил бы в область тройного обогревателя, а он — жена мочевому пузырю, кой тем самым подвергся бы опасности. При методе Дим Мак, предназначенный к использованию Игольный Палец ДЛ можно было откалибровать так, чтобы вызывал задержку действительного момента смерти в год, в зависимости от силы и направления применения. Она могла бы ударить Бирка Вонда сейчас, а через много месяцев в будущем оказаться посреди совершеннейшего алиби в тот миг, когда он падёт замертво.

— Погодите-ка. минутку, — перебила Прерия, — вот вы тут в этой суперинтимной ситуации с парнем, который с себя одежду снимает, а под ней очевидно Такэси, посторонний, и вы его всё равно зовёте Бирк?

— Так меня ж линзы заставили надеть, — сказала ДЛ, — чтоб глаза стали синие, как у твоей мамы — и у тебя, вообще-то. Жмоты в этом «Депаато» даже не раскошелились на пару, которая мне по рецепту полагается.

— Вы чужие линзы вставили? Влеээ!

— И нихера не видела. Бирк и Такэси всё равно оба примерно одного размера и одних телесных габаритов, а мой ум тогда переключился скорее в трансперсональный режим.

Сосредоточился на том, что вы делали, — догадалась Прерия.

Причём настолько, что лишь гораздо позже ДЛ вспомнила о контактных линзах, которые изъяли почти сразу же, как только дело было сделано. Чем больше она размышляла, тем гуще плечи её обсыпали птички жути. Она так наверняка и не выяснила, но уверилась, что линзы вытащили из глаз кого-то мёртвого. Что более того, ей и полагалось свидетельствовать собственному акту убийства посредством коррекции до зрения именно этой персоны. Вероятно, шлюхи, допускала ДЛ, пойманной на утайке, всю свою короткую жизнь она провела вне бухгалтерских книг, а имя её — даже те, которыми она пользовалась профессионально — уже никто больше не помнил. Теперь потеряны так, что потерянней и не бывает.

Но сквозь её противозрение ДЛ смотрела в тот час, пока садилась на голого мужчину верхом на кровати, находила его пенис и гладко вправляла его, дыша с точностью, сознавая лишь человеческие точки тревоги, распределённые ниже, беззащитные, вдоль этих тёмных меридианов. Ничьи глаза ей больше не требовались, она входила по иным датчикам, прямо к сути, противостоя его потоку ци, спиралью вкручивая свой с нужной хиральностью. Такэси так ничего и не почувствовал. И лишь когда он мгновенья спустя кончил и начал орать на уличном японском, ДЛ, детрансцендируя, сообразила: должно быть, что-то тут не так. Она перевесилась через край кровати, цапая себя за глаза, Такэси с висяком выскальзывал из неё и ускользал прочь в некотором смятении. Когда он вновь увидел её лицо, его поразила внезапная зелёная бледность её глаз, словно из них что-то слили. Она стиснула веки, моргнула.

— О — Господи — ох, нет… — проворнее, чем он бы уследил, она скатилась с кровати и приняла боевую стойку, оставив дверь справа от себя.

— Эй, красавица, — Такэси приподнявшись на локте, — это я что-то не так…

— Вы кто? Нет — плевать… — Она повернулась и сбежала в дверь, в своём прикиде пика шестидесятых, наблюдаемая по ходу произвольным количеством камер, населением, ныне возвращающимся в коридоры, достоверными копиями, для ДЛ, известных неприятельских лиц, все с неотмщенными обидами, с несведенными счетами, собрались тут вокруг её неряшливой, любительской попытки человекоубийства…

Ралф Уэйвони, коего из любезности вызвали из «Империала», следил за продвижением ДЛ на улицу на собственном мониторе, равно как и за медленным обалделым облаченьем и отбытием Такэси.

— Приставь-ка получше кого-нибудь к этому японцу. Может, мы ему сумеем помочь.

— Сходить за ней? — осведомился Двухтонка Кармине Квёлодини.

Ралф, похоже, над этим поразмыслил.

— Пусть идёт, мы всегда её опять найдём… будет знать, сколько она теперь нам должна.

Зазвонил телефон, Кармине снял трубку.

— Говорит, кто-то дал наколку нашему мальчику. Он, должно быть, послал каскадёра.

Ралф не спускал глаз с экрана, смотрел, как она уходит, эти длинные, прекрасные-формой ноги, эта замедленная иноходь боевой искусницы, наконец с неумеренным «Ммвахх!» послав ей воздушный поцелуй, прежде чем исчезнет.

— Прощай, детка. Я так надеялся, что это будешь ты. Если ты не сумела его прищучить, кто сможет?

— Слишком он везучий, — расфилософствовался Кармине. — Но в долг живёт, птушта удачная полоска не вечно длится.

— Ёбаный Вонд, — вздохнул Ралф Уэйвони, — прям Кукушка-Подорожник.

* * *

ДЛ улетела назад в Калифорнию, безмозгло снова наводясь на Приют Куноити, куда возвращалась с юности, затем уезжала, затем возвращалась опять, строя долговременные отношения любви-ненависти с персоналом Внимательниц, особенно с Сестрой Рошелль. Только на сей раз Рошелль разглядела, до чего ужасно она выглядит, и лишь отправила в келью, а поговорить мягко предложила на следующий день.

Это бы дало ДЛ время прикинуть спокойно, в лоб, на то, что она наделала. Без толку. Она поплакала, поспать не удалось, помастурбировала, прокралась в кухню и поела, скользнула в Залу Регрессии и посмотрела старое кино по Ящику, покурила бычков из общественных пепельниц, покуда не проснулись птицы. Когда втащилась на встречу со Старшей Внимательницей, была бессонной развалиной. Женщина потянулась к ней, смахнула волосы с потного лба ДЛ.

— Я такое натворила… — ДЛ сидела и дрожала, не в силах подобрать слово.

— Зачем мне рассказывать?

— Что? А кому ещё, кто поймёт?

— Как раз этого мне сегодня и не хватало, когда поток средств начинает поворачивать, когда я обретаю истинный смысл жизни как предпринимательница, вы впархиваете такая в темпе вальса, и я вдруг должна быть Отцом Флэнаганом. — Она покачала головой, сжала губки бантиком, как монахиня, но высидела и выслушала исповедь ДЛ. Наконец: — Ладно, пара вопросов. Вы уверены, что не, в самый последний миг, отпрянули?

— Я — не уверена, но…

— Не терять внимания, — мрачно, — в этом весь смысл, ДЛ-сан. — Телесная транзакция была сложна, референциальна, для неё требовались не только поток ци и время суток, но и память, сознание, страсть, подавление — все сходились в одном смертоносном мгновенье. Старшая Внимательница ровно взирала на её покорный загривок, на отвращённый лик. — Уже лишь по вашему жизненному шаблону вот что я думаю. Живя, как обычно, скажем так, на некой дистанции от реальности всех прочих, вы спустились…

— Меня забрали!

— … вас привели — вниз, снова в растленный мир, а вы не обратили внимания, не подготовились, но, как опрометчивая тварь, кинулись очертя голову сквозь внешние формы, поэтому неудивительно, что всё запороли, а чего вы ждали?

И вот тут ДЛ вспомнила замечания Иносиро-сэнсэя о тех, кто никогда не станет воинами, кто импульсивно бросается вперёд, всё проёбывает, а потом им приходится с этим жить весь остаток своих лет. Он знал — он видел это в ней, какую-то латентность просранного исполнения в критический момент, где-то в её судьбе — но как же он вообще мог её предупредить? ДЛ поймала себя на том, что уже некоторое время многозначительно кивает.

— Мне надо знать, — наконец прошептала она, — можно ли это обратить?

— Свою жизнь? И не думайте. Вибрирующую Ладонь — ну, и да, и нет. Зависит от многих переменных, не в последнюю очередь — от того, насколько быстро ею заняться.

— Но… — но что она говорит? — но я там только что была…

— С вашего последнего раза с нами, мы успели соорудить себе хороший медблок — в штате сейчас пара лицензированных ДОМ-ов[76], кое-какие новые терапевтические машины — и хотя нам попадается не так-то много случаев Ниндзева Касания Смерти, у вашей жертвы шансы будут тем лучше, чем скорее вы сможете его сюда доставить.

— Но как же мне снова его найти? Я не думала, что мне — я хотела… — но ДЛ передумала.

А Рошелль сказала:

— Выкладывайте.

— Я надеялась, есть возможность… — тихим прерывистым голоском, — как-то остаться?

В окне, за ширмой эвкалиптов, виднелись некогда-белые стены, заросшие плющом, дальняя излучина трассы, подоткнутая в развёртывающий разлив земли к «туда-внизу» — а тут наверху меж гладких золотых и зелёных сопок дул ветер, казалось — нескончаемо. Вот он, глубокий, бездвижный час, мёртвая точка на самом дне дня. Женщины сидели в Кают-Компании Ниндзетт и наблюдали, как каустические кривые солнечного света трепещут на внутренностях их кофейных чашек.

— Если б существовали судейские коллегии по ниндзицу, — предположила Рошелль, — вас бы дисквалифицировали за то, что вы, по вашим словам, совершили. Может, сейчас самое время, сестра, браться уже за свою долю работы. Мы всегда верили в вашу искренность, но дальше она вас уже вести не может — когда мы вообще увидим, как вы сосредоточиваетесь, где объём внимания? Блаженно скатываетесь по дороге в какой-то дешёвой туристской машинке, являетесь в наряде с распродаж для помощников закупщиков у «Зоди» и умоляете, чтобы вас взяли обратно, то туда, то сюда и так много лет, никакой последовательности, никакого упорства, никакого… блядь… внимания. Мы видим только, как кто-то бегает, потому что если она прекратит бежать — упадёт, и за этим больше ничего.

— Я думала, вы меня примете, что б я ни совершила.

— А если б я хотела, чтоб вы покинули нас навсегда, я бы просто сказала: «Вон», — правда?

— И мне придётся. — Впервые за всё собеседование солнечновласая девушка подняла взгляд к глазам неподвижной Директрисы — сложносоставной взгляд, кокетливый, но в то же время отталкивающий прочь, явно отчаявшийся, от любой мысли о том, что придётся снова идти искать Такэси. — Но если я его сюда доставлю…

Сестра Рошелль закатила глаза, как бы сдаваясь на милость.

— Нам придётся вознаградить вас, позволив остаться навсегда? Ох, дитя. Тридцатидвухлетнее, бывалое, холодное и прекрасное дитя.

На большее благословение ДЛ и не рассчитывала. Она попросила и ей были дарованы несколько дней на подготовку. И забралась туда, где можно держаться подальше от чужих покурок, не совать руки себе в писю и гипнотизировать себя, чтобы заснуть, — и тут у ворот возникает не кто иной как самолично Такэси, ищет её, тем самым избавив всех от лишних хлопот.

Не то чтоб у него своих трудностей, конечно, не было, начиная ещё с Токио, в болоте первобытного страха, по которому он пробивался с тех пор, как обнаружил, что произошло, а это не отняло у него много времени. Наутро после своего приключения в «Хару но Депаато» он попробовал дозвониться Минору в его контору, антитеррористическое подминистерство, но в ответ получил лишь длительный от ворот поворот, включая предположения, что запрашиваемой им личности больше не существует в той форме, что была известна Такэси. Через некоторое время, по какому бы внутреннему номеру он ни звонил, его ставили на паузу и там бросали.

Весь этот день и следующий Такэси ходил, чувствуя себя свалкой токсических отходов. Его пронзали симптомы всего, особенно — торакальные и абдоминальные. Он прекратил заказывать доставку в номер, потому что его тошнило от вида пищи. Последний удар молота его настиг, когда он получил из чистки свой костюм — тот, что на нём был до столкновения с ДЛ и после неё, — и увидел, что в нём полно дыр, каждая от пяти до десяти сантиметров в поперечнике, спереди на пиджаке и по верху брюк, все края драны и черны, как будто горели и гнили одновременно. Он позвонил в «дорай куриинингу»[77], там извинялись, но ничем помочь не могли.

— Применяли перхлорэтилен — как мы его ко всему применяем! Я поразился — когда все эти дырки полезли!

— Полезли? Куда полезли?

— Вширь! Всего за несколько секунд! Никогда такого не видел!

Потея и весь боля, глубоко обеспокоенный, Такэси срочно записался на приём к одному штатному лепиле «Жизни и He-Жизни Вавадзумэ», не забыв прихватить с собой и недужный костюм. Д-р Оруни разложил его на смотровом столе и отправил по нему какой-то автоматический сканер, а они с Такэси тем временем в соседней комнате смотрели на видеоэкран, представлявший данные в графическом и печатном виде.

— Всё это точки тревоги, — врач показывая курсором узор дырок. — Какая-то странная, разъедающая энергия — весьма отрицательная! Вы с кем-то дрались?

Такэси вспомнил то, весь день пытался не вспоминать — американскую девушку — как она пялилась, ужас и неудачу у неё на лице перед тем, как она развернулась и сбежала. Врачу он рассказал об их рандеву в «Хару но Депаато», пока тот подвергал Такэси урезанному медосмотру, мрачно похмыкивая насчёт всего, что, похоже, обнаруживал. Но вообще-то ничего и не проявилось, до анализа мочи. Док Оруни вынул из маленького холодильника бутылку скотча «Сантори», нашёл два картонных стаканчика, налил им по полному 90 %-ному, закинул ноги на стол и скорбно предался загадке.

— Рака нет, цистита нет, камней нет. Белки, кетоны, всё это — в норме! Но с вашим мочевым пузырём происходит что-то очень чудное! Как травма, только — гораздо медленней!

— Мы — не можем поконкретнее?

— А что, вы — считаете, можно это найти где-нибудь в какой-то — актуарной таблице смертности? И как только увидите шансы, узнаете имя, оно само уйдёт?

— Оно — не часто же бывает, нэ?

— Я такого никогда не видел — только читал статьи, слышал разговоры в гольф-клубе — анекдоты. Если желаете, могу отправить вас к тому, кто изложит вам подробнее…

— Так а что вы мне сможете тогда сообщить?

— Когда-нибудь слышали о Вибрирующей Ладони?

— Ага — сам там раз-другой бывал.

— Это не бар, Фумимота-сан. Техника совершения покушений — со встроенным замедленным действием! Её изобрели много сот лет назад малайские китайцы, а наши собственные ниндзя и якудза переняли. Сегодня её преподают по нескольким методикам — действие одно и то же!

— Она это со мной сделала? — Действие? — Но я же ничего не почувствовал.

— Дэва[78] — вот это хорошие вести для вас! Вроде бы, чем легче касание — тем дольше вам суждено прожить!

— Ну и — насколько дольше?

Док какое-то время похмыкал.

— Насколько легче?

В лифте вниз Такэси ехал один, полностью охваченный, весь спуск, страхом смерти. Теперь он чувствовал каждую свою страждущую точку тревоги, считал различные свои натужные пульсы, воображал, как его поток ци, в вихренье — запруженный, зловеще перенаправленный, запятнанный, потерявшийся — медленно уничтожает его нутро. Теперь когда б ни пошёл по малой нужде — повод для ужаса.

— Моя же порочность — меня и доконала! — Слишком поздно даже угрызаться за годы, профуканные на едва ли поддержание в себе жизни, кою теперь он видел глупой и эмоционально нездоровой. Из лифта он вывалился под объединённым воздействием бибоха, скотча и какого-то нового транквилизатора, про который никто ничего не знал, но торговый разъяснитель оставил целый бочонок его образцов в приёмной с табличкой, побуждавшей прохожего брать, сколько влезет, поэтому некоторые бы сочли это говорливостью, но на деле несомненно корни этого состояния уходили в царство химии.

Вернувшись в гостиницу, он обнаружил билет в «Эс-эф-экс» на вечерний «красноглазый», с запиской от Двухтонки Кармине, выражавшей сочувствие в связи с недавно постигшими его неудобствами и надежду, что, оказавшись в Сан-Франциско, он установит коммуникацию с прилагаемым телефонным номером. А какая разница? пожал плечами Такэси. Сложил в ручную кладь двухнедельный запас амфетаминов, смену белья и лишнюю рубашку и сел в гостиничный автобус до Нариты.

Часы в самолёте оказались среди наихудших у него в жизни. Пил он неуклонно, а когда вспоминал — глотал капсулы замедленного действия, заряженные декстроамфетамином плюс амобарбиталом. Некоторое время ушло на то, чтобы прочесть вкладыш к транкам, подобранным у дока. О, хо, хо! Поглядите-ка на все эти противопоказания! Срань всех разновидностей, и без того кишевшая у него в организме, фактически, воспрещена.

— Тогда! — вслух, — раз такое дело… — он заказал себе ещё выпить и проглотил ещё сколько-то транквилизаторов. Сосед по креслу его, серьёзный с виду гайдзинский предприниматель с наладонной компьютерной игрой, что до сего момента притягивала к себе его внимание, перевёл взгляд на Такэси и некоторое время глаз с него не спускал.

— Вы же не с собой кончаете, верно?

Такэси энергично ухмыльнулся.

— Самоубийство? На-а! He-а, дружище, просто — пытаюсь расслабиться! То есть — вы разве любите летать? А? как задумаешься — обо всех вероятностях…

Молодой человек, хоть и у окна, изо всех сил постарался отодвинуться. Такэси гнул своё:

— Вот, хотите попробовать такую? А? они — на самом деле очень хороши. «Эвоэкс», слыхали когда-нибудь? Что-то новенькое!

— Тут где-то скрытая камера, верно? Это реклама? — Вопрос прозвенел едва ль не молитвенно в сём окружении, в игрушечном окошке облака из детской книжки с картинками в лунном свете, на лицах и документах колышется электрическое сиянье, в наушниках безаффектная музыка, вероятно потустороннее происхождение безумия Такэси…

— Вас — это в натуре заинтересует! — начал Такэси, — может даже — скажите мне, что я, по-вашему, должен сделать — потому что если честно, сам я ума не приложу! — после чего пустившись тарабанить всю историю, без утайки всех медицинских подробностей. Вьюноша в костюме более чем желал слушать что угодно, если это могло оттянуть тот миг, легко себе представимый, когда Такэси извлечёт оружие и примется бегать в исступлении по проходам.

Когда Такэси наконец примолк, американец попробовал посочувствовать.

— Ну а на что вы рассчитывали? Женщина.

— Нет, нет! Кто-то подумал, что я — кто-то другой.

— Хмм. Может, вы подумали, что это она кто-то другой.

Такэси немедленно запараноил, предположив, по некой причине, что молодой человек имеет в виду его бывшую жену, киноактрису Митико Емама, ныне звездящую в роли легко-комедийной акушерки в телевизионном сериале «Груднички полоумия», японского импорта, в настоящее время и необъяснимо напрочь сметающего всех своих конкурентов по рейтингу в США. Если и была связь между смертоубийственной мессалиной в «Хару но Депаато» и Митико, с её хрупкими улыбочками и дарами исчезновения, Такэси её не прослеживал. Вообще-то женились они в классическом кислотном улёте шестидесятых, при котором обоим стало превыше ясного, что в каком-то ином мире они были хорошо знакомы. А вот в этом, похоже, запрограммированы всего-навсего на бессчастие. Один отыскивал другого на противном краю комнаты, и оба какое-то время пялились, изнывая от предательства, вспоминая глубокую и прекрасную уверенность за пределами всяких слов, и не понимая, почему им даден был лишь мимолётный проблеск, а также где он может быть сейчас. Через несколько лет он съехал из дома. Она переселилась в Лос-Анджелес. Детки уже благополучно пустили корни в разных корпорациях. Такэси и Митико по-прежнему поддерживали тонкую сочувственную связь — время от времени, проездом в Л.А., он к ней заглядывал.

— Нет, — ответил он на рассуждение соседа, — в ту минуту — я думал только о ебле!

Собеседник сжал губы, нахмурился.

— Мм-хмм. — Он вернулся к своей компьютерной игре, нечто под названием «Ядреж», включавшее в себя оргазмы и детонацию, хотя дешевизна первых звуковых микрочипов сводила оргазм к тонкому писку на взлёте, прерываемому на сегменты, словно для передышки, а якобы ядерные взрывы, не более чем символизированные хилыми чпоками белого шума, удовлетворяли ещё меньше.

Приземлившись в Сан-Францисском Международном, Такэси не спал уже трое суток, за которые он также не мылся и не брился. В зеркале мужской уборной оглядел свою лицевую щетину. Сколько не буду спать, решил он, столько не буду и бриться. У раковины он помедлил, чуть покачиваясь. Это должно значить, продолжал он мысль, что как только я засну — так сразу и побреюсь! Отметив любопытствующие взгляды в некотором количестве, он снова выплыл в зал аэропорта, в сантиметре-другом над истинной поверхностью пола, вовремя вспомнив лишь застегнуть ширинку.

На телефонном номере в записке Кармине оказался сам Кармине.

— Эгей, Фумимота-сан!

Такэси принялся мелко дрожать. Из аэропортовых толп возникла молодая женщина с правильными чертами лица, задрапированная в белое одеянье, навалилась предплечьем на плечо Такэси, прошептала:

— Следите за паранойей, пожалуйста! — и снова исчезла.

— Я сходил к врачу. Что вы ещё мне можете сообщить?

Имя ДЛ, а также — намеченной мишени.

— В данный момент горячая антинаркотическая знаменитость, был у Донахью, про него целая страница в «Vogue», но он ничем вам не поможет, да и не стал бы, если б смог.

— А она тогда?

— Тут у вас шансы лучше. Нам сообщили, коли сотворила она, может и растворить. — До Такэси доносились мелкие пластиковые перкуссии — это Кармине, пальцами, привыкшими к задачам подревней и не таким магическим, набивал свежую информацию о ДЛ Честигм, коей и поделился с Такэси, а заодно — и как добраться до Приюта Ниндзетт.

— Любые проблемы — давайте нам знать, и ещё раз извините за путаницу. Саёнара.

— Чао. — Путаница? Он взял напрокат машину и вписался в какой-то из аэропортовых мотелей, включил воздушный кондиционер и Ящик, ткнул в кнопку поиска на пульте и лёг смотреть, как перебираются каналы, по две секунды каждый, пока, в конце концов, на каком-то независимом канале с высоким номером кого же он обнаружил, в исключительно прекрасном виде, как не свою экс-супругу Митико, в интерьере ночного клуба, очевидно — на свидании с примерно годовалым младенцем в смокинге, который ползал по их столу, переворачивая бокалы, сбрасывая пепельницы, вереща от восторга и привлекая всеобщее внимание. То был повтор «Грудничков полоумия», этой серии он не видел. Досмотреть до конца удалось едва-едва. Ко второй рекламной паузе он уже чувствовал на подходе огромную волну печали длиной во всё тело, она росла, растрясала его. Всю ту преимущественно бессонную ночь в ушах Такэси стояли слёзы, в усах сопли, а пазухи болели, как любовь наперекосяк, хотя в противопоставлении тому факту, что технически он мёртв, всё это было довольно незначительно.

Назавтра, чувствуя себя загадочно лучше, он вернулся к распутыванию дела — навестил широко разбросанные по всему Району Залива аптеки с подложными рецептами на бибох, приобрёл укулеле и печёночный-с-синевой костюм, в котором с ним и познакомилась Прерия, изучил карту автодорог, как беговой формуляр, пока не прогандикапил запасные маршруты и не провоображал перемены плана, с каждым связанные, и наконец свернул к востоку и пустился в подъём к Приюту Внимательниц Куноити, бескомпромиссную видеоигру на весь день, с одного уровня сложности на другой, а местность всё подымалась и ночь всё наступала. Достаток такого — как путешествия в открытом космосе — способен начать, что называется, с человеком «делать всякое». Добравшись до Приюта, на высоте того рокового хребта Калифорнии, он уже не пребывал в здравом рассудке, а стал объектом большего внимания, нежели ему обычно нравилось. По всей окрестности в серповидных тенях ему чудились щелчки снимаемых предохранителей огнестрельного оружия. Даже не вооружённая, любая из этих куноити кренделем была достаточно крутым, чтобы распатронить его отсюда до Гардены с минимумом приложенных усилий. Его продвижение вперёд на секунду приостановилось образом ДЛ, волосы пылкие, студёные зелёные глаза включены на полную мощь, прёт в лоб. Постарайся держать в уме, отправил он себе меморандум, это та женщина — которая тебя на днях прикончила! Но вместо этого он заимел стояк и умудрился забыть всё, кроме той ночи в «Депаато Весны», отстранённую длинноногую девушку верхом на себе, скачет на нём, как диком звере, волосы подсвечены сзади, лицо замкнуто, в тени — играет на меридианах его тела остриями ногтей под тёмным лаком… по ходу убивает его! Зашибись! От такой мысли эрекцию должно было обескуражить, но, что странно, не эт-самое.

— Вы забыли, всё! — вскричал он беззаботно, — я уже мёртв! — ибо в том опасном раздолье, рассматриваемый, вне всяких сомнений, в прицелы «узи», выставленных на стрельбу очередями, под угомонёнными клювами птиц с горных склонов, Такэси сунул руку в сумку, дабы извлечь всего лишь укулеле, дэушки, нет проблем, и натренькать четырёхтактное вступло, прежде чем запеть, в удостоверение собственной безвредности,

СОВСЕМ КАК УИЛЬЯМ ПАУЭЛЛ

Будто строишь дома, но без правил,

Как луау, но где рыба и пой?

Когда ты, совсем как, Уильям Пауэлл,

Но ищешь свою, Мирну Лой!

Вон, у Лэсси свой Родди Макдауэлл,

У Курка есть, свои Дейл и Рой,

А у Асты есть Пауэлл, он ноет:

«Где же к чёрту, моя Мирна Лой?»

Как Тарзан я бы-выл по, напрасну-у,

Будь со мной только, Чита и Бой —

Я как азбука без, одной гласной,

Словно шлюпка, с погрёбкой одной —

Я уже белый флаг, свой расправил,

Не про нас-нас, тоящий Маккой,

Просто ещё один Уильям Пауэлл,

Что никак не найдёт Мирну Лой…

Повисло молчание не столь потрясённое, сколь разделённое по вопросу, завалить ли обсоса — и уку его в придачу — прям на месте, или же чуть погодя. Вообще-то если Такэси на что-то и рассчитывал, то лишь потому, что сам чуял в воздухе эти непонятки, подозрение, что ДЛ не пользовалась тут безоговорочной поддержкой.

При исполнении песни он в такт перебирал ногами вбок, поближе к ДЛ, которая наблюдала за маневром со смесью весёлого изумления и отвращения. Когда же он подтянулся поближе, и она увидела, как из слабой предутренней дымки к ней проступает его лицо, она поняла: с самого их столкновения в Токио, хоть она и сбежала, он её желал. Но она всё равно не могла себе, сколь-нибудь детально, вообразить его сексуальные мотивы ни на гран отчётливей, нежели тогда. ДЛ покачала головой…

— Ты совсем ебанулся?

— Может, я сюда приехал, — отвечал Такэси, — оказать услугу тебе, Веснушка!

— Стоять! — Во двор величественно шагнула Сестра Рошелль — и разбила бесперспективный тет-а-тет. — Вы, — показав на Такэси, — дурень, а вы, — повернувшись к ДЛ, — как меня лично это бы ни разочаровывало, даже до такого не продвинулись. Мне должно было стать очевидным с самого разбега. Вы заслуживаете друг друга. Следовательно, вам, Сестра Дэррил Луиз, под угрозой самых болезненных санкций, приказано стать этому дурню преданным маленьким, а в вашем случае большим, подпевалой и постараться уравнять ваши кармические счета, отработав то великое зло, что вы ему причинили… добавить больше ничего не желаете?

— Никакого секса, — постановила ДЛ. Такэси закудахтал. — А когда эта отсидка кончится? — кроме того пожелала узнать она.

Сестра Рошелль прикинула, что года вполне должно хватить, тот же срок, на который Такэси обрёк жить безрассудный Игольный Палец ДЛ.

— Скажем, год и один день, и не смотрите на меня так, вы явились сюда, взыскуя жизни жертвенной, ДЛ-сан, и кстати, ваш счёт за ГЛ…

Лёгкие аплодисменты с затенённых краёв двора, где по двое и трое расхаживали любопытные ниндзетки, шептались, соприкасались.

— А теперь, — Рошелль кивнула Такэси, — нам бы лучше заняться возвращением вас — к жизни. Сестра ДЛ, вероятно, вам будет небезынтересно присутствовать.

— Это… — возмутился было Такэси, — а ей надо участвовать? Не достаточно ли она уже натворила?

— Надо, как ты неизменно отмечаешь, — рявкнула ДЛ. Внутрь они вошли, ссорясь, гуськом, ниндзетки тоже столпились поглядеть. Снова послышались птицы, но пели они без особого воодушевления, голоса причудливо заземлены и страждущи. Трио проследовало в Приютскую Клинику, радость и гордость Сестры Рошелль, пристанище знаменитой Машины Пункутрона.

— А теперь надо перенаправить этот поток ци в нужную сторону.

Такэси огляделся. Помещение было просторное и воздушное, некогда амбар, тут и там переразделенный на процедурные кабинеты, но господствовала в нём машина, и некоторые её пристройки высились аж на два этажа. Одно из множества терапевтических устройств, что свободно продавались в Калифорнии в то время, Пункутрон, хоть и не очень манил некоторых пациентов на себя смотреть, в здравоохранном сообществе располагал своей долей усердных сторонников. К его очернителям относились неизменно бдительные УПЛ[79], в одном шаге впереди коих производителям Пункутрона пока удавалось держаться. Ясно было, что тут следует пускать электричество в неизвестных объёмах из одних его поблёскивающих деталей в другие, пока оно не поступало в какие-то либо сплошь декоративного вида терминалы,

— или на самом деле, — промурлыкала Ниндзетта-Техник Пункутрона, которая применит их к Такэси, — как нам их нравится называть, электроды. — А что, или, скорее, кто должен замкнуть контур?

— Ох, нет, — воспротивился Такэси, — по-моему, вряд ли!

— Рассмотрите варианты, — порекомендовала Главная Ниндзетта, — и ведите себя по-взрослому.

Возникла ещё одна Внимательница, молоденькая, хорошенькая и больше заинтересованная в перехвате взгляда, нежели полезно для сосредоточенности надлежащей ниндзетки, с кипой бланков на планшете с клипсой. Протянула Такэси десятистраничное меню аудиопленок, в котором ему полагалось выбрать что послушать во время сеанса на Пункутроне. Выбор представлял собой сотни вариантов, всякий, вне сомнений, хорош для собственного комплекта телесных реакций… Лучше ли поддержат его «Межполковые волынки играют любимые номера лучшего эфирного времени» или хуже «Тайваньской аэробики для здорового мозга»? Ну и выбор! Пока он бежал глазами по списку, всплыла вероятность того, что плёнки эти отнюдь никто не выбирал научно или даже хоть сколько-то тщательно, а выхватили скорее всего наугад из ларей с уценёнкой в «Экономарте» в каких-нибудь своясях поудаленнее, да и впрямь, учитывая те навыки, коими знамениты ниндзя, за них, вероятно у касс вообще не заплатили, остальные подключали его к зловещему эбонитовому с крацованным золотом аппарату, у которого каждый стильный электрод можно было настраивать с минимум двумя степенями свободы, на контакт с телом поверх конкретных органов и участков, на них, а иногда и в.

— Как бы — эротично, нет, лапуся моя? — Такэси, разоблачившись, теперь старался заболтать ниндзетку с планшетом, одновременно делая вид, что игнорирует в равной степени приятную на вид Ниндзетку-Пункутеха, коя медленно и, там и сям, интимно присоединяла к нему электроды.

— А вы симпатяга, как в старом кино, — признала кокетливоокая ниндзетка, — но мне нужно, чтоб вы эти бланки заполнили, тут и тут.

— А тут — ай, да ладно, детка, я могу — убиться на этой штуке! По крайней мере, могли бы — выполнить последнюю волю человека…

— Вы йоррзайте! — предупредила другая ниндзетка, пытаясь приладить что-то ему к голове, — а ну сидите тихо.

— Ну так, может, вы б… просто согласились положить ногу… ммхх…

— Ох, глазам своим не верю, — ДЛ вскипая, — он вообще понимает, что мы для него делаем? Эй, подонок, ты вообще…

— Прекратите, — устало посоветовала Главная Ниндзетта, — всю эту трескотню, будьте любезны. Спасибо. Спокойствие? Профессионализм?

— … Ладно, и альбом Экера Билка, — Такэси уже выбирал, — и, ну-ка ну-ка, «Бурундуки поют Марвина Хэмлиша»?

Подключение завершилось, Сестра Рошелль стояла и ухмылялась с главным выключателем в руках.

— А теперь, любезный, поглядим, не прочистит ли эта штука наши меридианчики, как «Рото-Рутер», не загудят ли они у нас!

Гмммм, мда, и впрямь, то есть до некоторой степени. В последующие годы ДЛ часто выпадали случаи орать на него:

— Надо было оставить тебя на Пункутроне… — так часто, вообще-то, что превратилось в ласку. Когда сеанс завершился, ниндзетки его отсоединили и на каталке отвезли в послеоперационную палату, ничем не украшенную, кроме цветов и маленького Будды из серого чугуна на полке. Здесь, пересечённый лучом солнечного света, посреди акта проникновения ниндзетке под уставной лабораторный халат, Такэси, словно бы под действием чар, сладострастно отбыл ко сну.

У него началась интенсивная программа сеансов на Пункутроне, травотерапии, перекалибровки волн мозга. В некоторых, оказалось, участвует ДЛ. Они осознали, что, неким манером, настроены друг на друга. Может, волны мозга, может, ци, может, старое-доброе СЧВ. Они лежали, подключённые, бок о бок, как в кино про пересадку мозга, а Пункутрон вибрировал, и Такэси, чьи музыкальные предпочтения таинственно отредактировались сами, теперь слушал в наушниках душе-щипающие тибетские песнопения. Он по-прежнему не имел понятия, кто она такая.

Однажды вечером, когда он лежал в постели и смотрел серию «Бионической женщины», вошла Старшая Ниндзетта — прикрутить звук и рассказать Такэси иного рода сказку на ночь.

— Эй! Она как раз собиралась…

— Джейми Соммерз поймёт. Это важно, поэтому слушайте хорошенько. Дело происходит в Саду Эдема. Тогда, давным-давно, там вообще никаких женщин не было. Весь Рай был женским. Ева и сестра её, Лилит, в Саду были одни. Персонажа по имени Адам вписали позже, помочь мужчинам выглядеть на более законном основании, хотя на самом деле первым мужчиной был не Адам — им был Змий.

— Мне эта сказка нравится, — сказал Такэси, поуютнее вжимаясь в подушку.

— Скользкий он был тип, увёртливый, — продолжала Рошелль, — изобрёл «добро» и «зло», хотя женщинам хватало и просто быть. Среди прочих афер, которые они в то время проворачивали на женщинах, мужчины также убедили нас, что мы — естественные распорядители этой штуки, «нравственности», которую они только что изобрели. Они всех нас втащили в эту развалину, в которую превратили Творение, подразделив её и увешав ярлыками, сунули нам ключи от церкви, а сами отправились по танцзалам и деБ1евым притонам… Итак — за этими джайвовыми очочками Оскара Голдмана вы, похоже, человек толковый, а значит поймёте — я говорю о Дэррил Луиз. Несмотря на всю личную дистанцию, что она поддерживает с людьми, просто ей здесь с вами не будет, потому что ей никогда не просто, и будет не вполне неуместно, если время от времени вы сможете уделять ей несколько добрых мгновений мысли.

Такэси приподнял тёмные очки и вперился ей глаза-в-глаза, заинтригованный выражением её лица. Она едва не просила его об услуге.

— С моим удовольствием — но было что-то ещё?

Главная Ниндзетта, применив одни лишь брови, пожала плечами.

— Не совершайте первородного греха. Постарайтесь просто дать ей быть.

Легко вам говорить, дама, пробормотал он, безмолвно, позже, не в лицо ей, фактически уже покидая, уезжая из Приюта, с того хребта над ельником, что сразу за прибрежными облаками. Он вёз ДЛ обратно, вниз по грязным колеям к мощёным сельским дорогам, вниз к магистральной, ко въезду на Федеральную автостраду, пока она совсем не вернулась внутрь Мобильности. Разогнавшись по трассе в прокатной «жар-птице», оба осознали, что впервые после комнатки в Токио они вдвоём одни.

Она посмотрела на него.

— Так это, значит, Компенсация Жертвы. Ты разве не должен мной командовать?

Он ненадолго задумался.

— Не особо чего в голову приходит, в этом смысле — условие без-секса и прочее!

— Эй, — прилетел её проворный ответ, — а подумай, каково мне с целым годом.

Их первая размолвка. Немного погодя:

— Тогда послушай! А давай-ка я просто — высажу тебя, у станции, какую сама выберешь! Куплю тебе билет — обратно в Приют!

Она не желала смотреть на него, но покачала головой.

— Не могу.

— Они правда тебя не пустят обратно?

— Нос покажу, пока не кончится год, и санкции будут радикальны. Пожалуйста, не спрашивай, каковы.

— Валяй — может, и меня прицепом торкнет!

— Испытание Тысячью Бродвейских Оперетт…

— Хватит, хватит, я передумал…

— Эндрю-Ллойд-Уэбберовская Камера…

— То есть они в самом деле…

— И это, и гораздо хуже.

Какое-то время ехали в молчании, не вполне безмятежном, скорее — в углубляющейся совместной депрессии. Мимо катили безрадостные лесистые холмы, и она посматривала на него нервно, пока он вдруг не метнул ей боком кривой ломтик ухмылочки.

— Весело, а?

Она фыркнула — не вполне смешком.

— Ну — без секса-то.

Он захмыкал.

— Целый год!

Несколько секунд машина виляла между полосами, словно бы никто не обращал внимания.

— Есть хочешь? — спросила ДЛ.

— Аппетита нет — должно быть от этого аптечного метедрина! Постой — вот симпатичный съезд! Погляди, как небеса пылают! «ЗАЧЕТНЕЙ МАМИНОЙ ЯДИ», как тут устоишь?

— Ты спятил, — когда подъезжали, — только погляди, что это за место, послушай, что у них играет, понаблюдай за тяжёлым оборудованием на парковке, ох нет, у меня множество горьких переживаний связано, мис-тёр Фумимота-сан, именно с таким сортом заведений, у которых за-ва-ру-ха на вывеске, и лучше всего нам вернуться на эту трассу, прям, щаз.

— А о чём мне волноваться? Ты — ж должно быть — мой телохранитель!

— Нет, не-не, ты не понял, первое правило куноити — Старайся не ввязываться в заварухи, как в самой себе, так и, затем, в смысле окружающей среды? Типа в какие бары и прочее ей заходить, а как твой телохранитель, в натуре…

— Ладно, ладно, — обнаружив, что другого пути-то и нет, только сзади, где парковка так скверно освещалась, что они сразу и не заметили несколько личностей, что шатались по асфальту с ложками в носах, причём и не элегантных маленьких золотых моделей, а с полноформатными кофейными, из нержавейки, изъятыми из этой самой придорожной едальни.

— Помогло б — если б ты смогла что-нибудь сделать с нашей — видимостью! — хрюкнул Такэси. — Вы же, публика — такое вы должны хорошо уметь!

— Ладно — в Санта-Розе есть покрасочно-кузовная мастерская? много чего делает для ниндзя, они эту коротышку так закамуфлируют, что хоть паркуйся у шерифа на газоне и дурь кури, тебя никто не заметит — надо только спросить Мануэля.

— Думаю типа про прям-сейчас, Дэррил Луиз, — покуда виляя в путанице автомобильной анатомии они сворачивали за ещё один угол. По имени он её назвал впервые.

— С другой стороны, — предположила она, — может, всё это намеренно, может, нам было суждено сюда въехать.

— Может, и нет — по мне так на старорежимную хипповскую философию смахивает!

— Ладно, как насчёт «я угощаю»?

Такэси вжикнул в пустую ячейку и прихлопнул мотор. Когда же они проникли в «ЗАЧЕТНЕЙ МАМИНОЙ ЯДИ» и пригляделись, оказалось слишком поздно что бы то ни было делать, только мысленно отметить, где у них все выходы. Они сидели в кабинке исцарапанного бирюзового пластика и старались не встречаться ни с кем взглядами, включая друг друга. Выяснилось, что «ЗАЧЕМЯ» — знаменитое жарёшное заведение округи. Окна были выкрашены в чёрный, стойка тянулась вокруг всего огромного пита в центре, где тлели разнообразные твёрдые древесные породы, а повара отбивали, обливали, переворачивали или кроили говяжьи и свиные вырезки, горячие связки колбасок и рёбрышки, древесный дым вытягивался в вентиляцию вполне лениво, чтобы мешаться с дымом сигар, сигарет и косяков, уже висевшим в воздухе. Такэси заказал «Галактику Рёбер», а ДЛ решила, что возьмёт «Фантазию Грудинки», но главным образом обоих интересовал кофе.

Такэси бибикнули часы, среди чьих циферблатов было токийское время.

— Святый чад! Надо отметиться — у Профа! — Он нашёл платный телефон у туалетов и набил длинный код. Трубку снял сам Профессор Вавадзумэ.

— Во-первых, ваш дружок — Минору, из бомбовзвода — он так и не вернулся на работу! Исчез!

— Он что-то знал! — сумрачно ответил Такэси. — Мне следовало выяснить, что!

— Не задача! — вскричал Профессор шкодливо, и Такэси, с некоторой тревогой, узнал этот тон.

— Хотите сказать, что вы…

— Хай! Пустил словцо, что Минору всё рассказал вам! Сразу перед его — таинственным затемнением!

— Так теперь они придут искать меня!

— Вот именно! Хорошо, что позвонили, нэ?

— Из лаборатории про этот след что-нибудь поступило?

Да, лихорадочно работая сутки напролёт, программисты «ЖиНЖВ» вывели Стандартизованный Рефлексологический Анализ, основанный на древнем представлении о том, что многие меридианы, или, скажем, основные нервы, тела намертво заходят в тупики на ступнях — 3-мерное тело проецируется на 2-мерную ступню, карту самого себя. По всему отпечатку, оставленному в грязи, остались крохотные электромагнитные сигнатуры, некоторые стёрлись под дождём, но их довольно, чтобы предоставить моментальный снимок того, что творилось во всех основных внутренних органах, включая мозг, того, чему бы эта ступня ни принадлежала, в тот момент, когда она опустилась.

— Органы! Мозг! Вы утверждаете…

— В отчёте сказано — «Соответствует отпечатку ноги ящероподобного существа порядка — одной сотни метров в высоту»!

— Дайте-ка подытожу — детонатор там был ни при чём, а вы теперь отправили — тех, кто разобрался с Минору — за мной! точно ли — я всё это понял?

— Ещё одно! — Голос Профессора начал таять. В интересах сдерживания затрат, Такэси подписался на услуги «Доступутника», экономичного спутника связи, который, в отличие от устройств подороже, не был геосинхронен, и не парковался на орбите всегда над какой-нибудь одной точкой на Земле — нет, «Доступутник» вместо этого нескончаемо дрейфовал задним ходом по небесам, вечно скрывался за горизонтом посреди людских телефонных звонков, как он это делал сейчас.

— Поведение «Чипко»! — отчаянно орал Профессор Вавадзумэ в неслышимость, — на Токийской фондовой бирже! Оно вдруг стало очень — странным! Да, «странным», именно такое слово! Например… — в кой миг ширпотребный орбитальный модуль закатился, и Такэси, матерясь, пришлось повесить трубку.

Он вернулся в кабинку и обнаружил, в бирюзовых тенях, что его место занимает молодой субъект, которого он не признал, больше того — уплетает его «Галактику Рёбер», только что принесённую — дымную, душистую, пропитанную отъявленным соусом, так и ждущим напрыгнуть на слизистые оболочки очередного опрометчивого едока, — и уже наполовину её прикончил. Барбекю забрызгал весь стол, также по нему распространилось с полдюжины пустых длинногорлых.

— Эгей! — этот с виду подросток-переросток, ниже Такэси, вскочил, из носа течёт, глаза горят, словно бы напсихотропился острыми перцами и горчицей, дабы представиться Орто Бобом Дулангом, автостопщиком и, как оказалось, танатоидом.

— Хорошенькая дамочка, тут, сказала, что рёбрышки можно начинать, корешок, надейсь’, ты не против. — ДЛ наблюдала с компанейской и, на взгляд Такэси, совершенно фальшивой улыбкой. — Танатоидам не доводится встречаться со многой едой, вроде вот рёбрышек, — продолжал Орто Боб, — у танатоидов в общине еда не такой уж главный приоритет.

— Этим объясняется, нормально. Не против, если я спрошу…

— Что такое танатоид. Лады, это вообще-то сокращение от «танатоидной личности». «Танатоид» значит «как смерть, только иначе».

— Ты понимаешь? — спросил у ДЛ Такэси.

— Насколько могу определить, все они живут вместе, в танатоидных многоквартирных домах, или танатоидных коттеджах в танатоидных деревнях. Жильё у них модульное и недообставленное, у них не очень много стереопроигрывателей, картин, ковров, мебели, безделушек, керамики, мелкой посуды и столовых приборов, ничего такого, птушто чё париться, я правильно излагаю, ОБ?

— Ы ым омпым мыга Ыххыгы, — сказал пацан ртом, набитым едой Такэси.

— «Но мы смотрим много Ящика», — перевела ДЛ. Ожидая данных, необходимых для удовлетворения их нужд и достижения целей среди пока-живущих, танатоиды как минимум часть каждого часа бодрствования проводят, уставив глаз в Ящик.

— Танатоидного комедийного сериала никогда не снимут, — уверенно предсказал Орто Боб, — птушта там могут только показать, как танатоиды сидят и смотрят Ящик! — В зависимости от степени возможной безнадёги зрителя ситуационных комедий, даже это могло бы краями смотреться интересно, если б танатоиды давным-давно не научились, ещё до пришествия 24-часового рога изобилия в виде видеопроката, ограничивать себя, как они уже это делали в других областях, лишь эмоциями, полезными для выправления всего, что не давало им ещё дальше углубиться в состояние смерти. Среди таковых самым широкораспространенным без вариантов было нежелание, сколь ни ограничивали танатоидов история и правила неравновесия и его восстановления, чувствовать хоть что-то помимо своей нужды возмездия.

— Так понимаю, она тебя Вибрирующей Ладонью угостила, — Орто Боб наконец всплыв из своей мясной преисподней. Такэси уже собрался было впасть в неистовство, но тут припомнил, как, не так уж и давно, сам влазил в ухо соседу по самолётному креслу на тот же предмет — тот, кроме того, о котором танатоиду в особенности может быть усладительно послушать. Орто Боб пялился бодро, ожидаючи, с одного из них на другого, с «улыбкой», кою танатоиды, пусть и никто больше, расценивали как вполне приятную.

— Так и… — Такэси, потягиваясь к жареному пирожку с персиком, которые предусмотрительно заказала ДЛ, проверяя рамки кадра на предмет путей отхода и наличия дополнительных танатоидов, — ну и рёбрышная, а!

— Ага, — «улыбка» шире, — «ну и рёбрышная», ты ж сам частью танатоид, нет, мистер.

ДЛ, телохранитель, сочла реплику сигналом впрыгнуть.

— Что-т’ не устраивает, ОБ?

— Разница, — отмечал Такэси, — в том, я думаю, что я пытаюсь двигаться — в другую сторону! Обратно к жизни!

— Считал, раз на тебе Ладонь, тут уж всё.

— Она вот считает, что может обратить — если искупит — правильным манером!

— Не обижайтесь, ребята, но это похоже на… беспочвенные мечтания, разве нет?

Такэси фыркнул.

— А что ещё — мне остаётся?

— Моей мамуле бы очень понравилось. Она все эти передачи смотрит, где, вам любовь такая, всегда побеждает, смерть? Истории типа сказок для взрослых. Так у вас, парни, типа виноватость против смерти? Эгей — очень это танатоидная штукенция, и желаю вам удачи.

Орто Боб перемещался обратно к танатоидной деревне на слиянии Теневого ручья и Седьмой реки, в округе Винляндия. Если они смогут его туда подбросить, он им найдёт место, где кости кинуть.

Такэси вздел глаз на ДЛ и сообщил ей новости из Токио, про вероятность того, что Вавадзумэ придётся сполна расплачиваться за катастрофу растоптанной лаборатории, про внушительную погоню за ними, приведённую в действие мудрой профессорской стратегией.

— Укрытие нам, наверно, не повредит, — сказала ДЛ.

— Ты слышал да… службу безопасности! Поехали, Орто Боб-сан!

И вот именно эта непредусмотренная задержка в Теневом Ручье, как они припоминали Прерии много лет спустя, и завлекла их в дело регулирования кармы. Полный городишко танатоидов! Он предоставит неистощимый поток клиентов, хотя большинство их, благодаря скаредности наследников и правопреемников, много платить бы не могло. Но поскольку дело о растоптанной лаборатории, хоть и широко незакрытое, сбавило в своей насущности, Такэси и ДЛ постепенно впутались в иные — зачастую неимоверно сложные — истории об отъёме собственности и предательствах. Они слышали о правах собственности на землю и водопользование, о бандах головорезов и бдительных граждан, о землевладельцах, юристах и застройщиках, неизменно описываемых образами всяких обитателей донных слоёв, о несправедливостях не только далёкого прошлого, но и болезнетворно живых в наши дни, вроде обещанного КАПУТом долгого будущего, обречённого на поддержание правопорядка с воздуха. Через некоторое время ДЛ и Такэси начали арендовать конференц-зал мотеля «Жимолость», что за ручьём прямо напротив городка, по крайней мере на выходных, хотя всё остальное время предпочитали задний угол в постоянно расширявшемся постоялом дворе «Нульсон», куда мог забресть кто угодно и внести свой вклад в ежедневную дачу показаний.

Но в самом начале ДЛ пришлось усадить Такэси на разговор по душам.

— Тут у нас не фпал-лне Токио, знаешь, не выйдет просто в свободном пролёте «карму регулировать», чем бы оно ни было — за это никто платить не станет.

— Ха-ха! Но тут-то ты и не права, Морковка! Нам они платить будут так же, как мусорщикам со свалки, как сантехникам в отстойнике — уборщиках токсичного разлива! Сами заниматься этим не хотят — так мы за них всё сделаем! Занырнем в самую глубь! Во всё вот в это вот — в отхожее место времени! Мы-то знаем, что время это потеряно навсегда — а они-то нет!

— Всё время слышу это «мы»…

— Верь мне — это как страхование — только иначе! У меня есть опыт, и — гораздо лучше, есть — ещё и иммунитет!

Она побоялась того, что это значило.

— Иммунитет на… — взгляд её колыхнулся к световому люку и окнам, она обвела рукой наружность, незримое бессонное население Теневого Ручья. — Такэси-сан… они же призраки.

Тот скабрёзно подмигнул.

— Сама хочешь — прикусить язычок — или мне тебе это сделать? Такое слово — в этих местах ни-ни! — Они жертвы, объяснил он, кармических дисбалансов — ударов без сдачи, страданий без искуплений, удачных побегов виновных — чего угодно, расстраивающего их каждодневные походы в нутро Смерти, для которых Теневой Ручей — духовный трамплин для прыжка, — а за ним, развёртываются, области, которых нет на картах, где обитают эти кочующие души в нескончаемом обороте, не живут, а упорно держатся, на скуднейшей из надежд.

Он подвёл её к окну поглядеть. Почти всю ночь они не спали, а теперь рассветало. Хотя улицы были неровны и круто вздёрнуты, сплошь заезды, и ниши с выступами, и ветвящиеся углы, все ракурсы, обыкновенно скрытые, на самом деле, были отчего-то ясно видны с такой высоты у этого одного окна — наивно, непосредственно, без теней, без тайников, каждый пробуждающийся спящий под открытым небом, пустой сосуд, потерянный ключ, бутылка, клочок бумаги в истории тёмной смены, коя только что отработала своё, — все повёрнуты точно к этим окнам, из которых Такэси и ДЛ смотрели на первых зевунов и копошителей, ныне начавших отсоединяться от публичных поверхностей…

— Они кажутся так близко… им нас видно?

— Это проделка — утреннего света! — Наблюдай они отсюда и дальше, пока вставало солнце, — увидели бы, как городок начинает меняться, углы всего — медленно вращаться, как вторгаются тени, отчего некоторые ракурсы выворачиваются наизнанку, ибо заново переустанавливаются «законы» перспективы, и потому к 9.00 утра или рядом дневная версия того, чему полагалось быть увиденным из особенного окна, целиком встала бы на место.

— Фумимота-сан, — ДЛ отвернувшись от окна, от свежезаполненных солнцем улиц внизу, — кое-кто из этой публики не очень хорошо выглядит.

— А чего ты ждала? Что с ними сделали — они это носят прямо на своих телах — записанным, чтобы — все видели!

— А если починить каждый оковалок, это восстановит утраченные члены, сотрёт шрамы, у людей членик опять заработает, так?

— Нет — и юность мы тоже не возвращаем! А чего — тебе и без этого не хватает — о чём мучиться совестью?

— Ну — одна дурацкая ошибка, и теперь я за неё расплачиваюсь всю оставшуюся жизнь.

— Только — всю оставшуюся мою, ангел мой! — как раз тут из безмятежного и солнечного океана кратко высунула перископ подлодка-убийца «Невыразимое», обозрела их судно, убедилась, что это не Корабль Любви, и сдала назад. Но они учились, оба-два, медленно, как предпринимать обманные маневры, и в тот миг таковой свёлся к походу по суровой путанице переулков и пустырей Теневого Ручья ради протяжённого завтрака и занятий очередного дня.

Шатко ввалился Орто Боб, на вид такой же ужасный, как ночь, которую он, должно быть, провёл, — желая ещё поговорить о деле. Во Вьетнаме его повредило, далеко не единственным образом, из списка коих он всегда тщательно — хотя, возможно, и всего лишь суеверно — исключал смерть. В его повестке дня на сведение счетов пунктов хватало и без того, а облегчение ни от единого не достигалось посредством обычных каналов.

— Нахуй деньги, ащето, — постановил Орто Боб, — вы мне с местью подсобите, лады?

— Согласись на деньги, — взмолился Такэси, — это легче. — К примеру, мстить кому? Орто Боб, горя желанием помочь, предоставил с полдюжины имён, которые Такэси уже начал пробивать по базам. — Постарайся войти и в моё положение, — сказал он, когда бывшая пехтура, которой по земному времени уже лет 28 или около того, сел и принялся поедать вафли с тарелки Такэси. — Количество памяти на чипе удваивается каждые полтора года! Нынешний уровень техники позволит лишь такое ускорение! — В традиционном кармическом регулировании, продолжал он, это иногда занимало века. Пульсом тяги была смерть — всё двигалось с той же скоростью, что и циклы рождения и смерти, но, оказалось, это медленно для стольких людей, что они, постепенно, образовали рыночную нишу. Возникла система отсрочек, займов у кармических фьючерсов. Смерть, в Современном Регулировании Кармы, из процесса изъята.

— Ыхко ыбэ гыуаыд!

— «Легко тебе…»

— Я понял! Не беспокойся — если это не получится — мы всегда можем вернуться к опции реинкарнации!

Одна официантка, не-танатоид, ездившая на работу из Винляндии, подошла с бульварной газеткой под названием «Метеор».

— Здорово у вас выходит, ребята, можно мне тут автограф? — На странице 3 был снимок Такэси и ДЛ, где-то снаружи ночью, оба одеты повседневно и выглядят параноиднее обычного.

— Этот фон — мне кажется, это — Сидней, Австралия! — пробормотал ДЛ Такэси. — А ты там — вообще была?

— Никогда — ты?

— He-а, может, у нас обоих — амнезия! А может, это — фотомонтаж! «Такэси Фумимота, обычно в тени, и — неопознанная помощница, на отдыхе — „Под Низом“»! Всегда моё любимое местоположение, — позволив взору, граучоподобно катнувшись, упокоиться, вполне надолго, на области её таза. Она мрачно улыбнулась.

Это насчёт лаборатории и отпечатка ноги, конечно — намеренный слив «Метеору» и кто знает, кому ещё. Такэси постарался не терять бодрости.

— По крайней мере, они — тебя не определили!

— Тебе доли мозга недостаёт, Такэси? Они пытаются выкурить нас, вот что тут хотят сказать, что меня особо прессовать не станут, если я просто сдам тебя, понял, подлый ты чурка-яп?

Он неистово заозирался, где тут ближайший наркотик, коим оказался недавно смешанный замороженный май-тай, оставленный без присмотра на ближайшем столике.

— Минуточку! — Она схватила его за руку посреди броска. — Эту дрянь на завтрак не пьют, там же может быть фраппе якудзы. — Оценив заботу ДЛ, Такэси потянулся к её ноге. — Но если вдуматься, валяй пей, я всё забываю, самоубийство у тебя раньше было стилем жизни.

Она имела в виду то, что он обычно называл своей «интересной работой с аэропланами» во время Второй мировой.

— Хотя по-честному, — продолжала она, — не могу вообразить тебя ни в чьих ВВС, тем паче у камикадзэ, которые, насколько я понимаю по учебникам истории, были довольно разборчивы в том, кто у них летает.

— Гляди бодрей! У нас будет — отличное приключение!

— Эта садовая голова, — уведомила она, — прямо сейчас может быть в каком-нибудь оптическом прицеле.

Он приподнял тёмные очки, вроде посерьёзнев.

— Втягивать тебя в неприятности — никогда не входило в мои планы, ДЛ-сан. Возможно, тебе уже стоит подумать — как из этого транслироваться напрочь, нэ?

Она провела рукой по волосам, особо поглядела на него.

— Не могу.

— Это чёрная дыра! Она отняла у меня тридцать лет жизни! Я не хочу, чтоб она — и тебя засосала!

— У меня работа такая — я не могу отступиться.

— Говоришь, как моя — бывшая жена! — Он огляделся, делая вид, что совсем сбрендил. — Домо комаримасьта![80] Что я натворил, опять женился и уже забыл об этом?

— Ты… — она ушам своим не верила, — горлопан и дурень. Сестра Рошелль плюс дипломированная Бригада Ориентальной Медицины вернули тебя из, блядь, мёртвых, недоумок, считаешь, они ходят и всем это бесплатно делают? Я твой счёт за лечение, умник, ты платишь тем, что каждый божий день у тебя в жизни есть я, та, кто некогда тебя убила, ничего, привязана к тебе узами обязательств превыше тех, что ты, позор для чуваков, придумавших гири, способен, похоже, себе представить.

Не дрогнув, Такэси, надеясь, что это не примут ни за что иное, сочтут лишь за тот компанейский жест, коий он и имел в виду, осциллировал глазными яблоками взад-вперёд между сисек ДЛ, которые приходились как раз на высоту его лица над уровнем моря.

— Прёшься, разве нет, Такэси. Мм, я так за тебя рада, знаешь, да в такие разы, девчонке хоть, я не знаю, все свои нидзеттские обеты забывай?

— Да, да?

— И убивай! — Несколько голов за соседними столиками повернулось в ожидании. Хотя проседание не входило в должностную инструкцию ДЛ, тем не менее, как же ей хотелось сейчас просто растечься жидкостью, расслабиться — но вместо, раз она тут с Такэси, никак не удавалось сесть и даже в фазу непыльного зеркала войти — непременно какой-нибудь сраный кризис снова высвистает её из прихожих ясности, опять сквозь множество уровней зловонных, паршиво освещённых, и-близко-не-по-строительному-кодексу состряпанных пространств, в одном из ассортимента коих непременно должен быть Такэси либо ситуация, которую он создал, а сам — гуру кармического регулирования — свалил куда-то заниматься тем, что воображает делами, она же, госпожа невидимости, будет страдать, но не станет, уже не стала, плакать по своей утраченной простоте — будет лишь желать её, как бессонный может вожделеть сладкого, крепкого сна.

Они вышли из ресторана и двинулись по длинной галерее, заплетённой лозами, средь незримых птиц и росы, что ещё лежала в тенях, к своему конференц-залу. Небольшая переносная табличка гласила: «ОТКРЫТАЯ КАРМОЛОГИЧЕСКАЯ КЛИНИКА, ЗАХОДИТЕ ПРЯМО ТАК, МОЖНО БЕЗ ЗПС». Такэси был в костюме и при галстуке, ДЛ в ги из шёлка-сырца, сшитой по мерке в «Аркаде Бёрлингтон» на Нэйтан-роуд в Цзюлуне. Работали они за длинным банкетным столом, установленным на низком помосте среди гигантских разноцветных домашних растений из пластмассы, вполне возможно — причуд отливщиков с других планет, ибо никто из их видевших вообще-то не состоянии был их определить, — и перед картой округа Винляндия во всю стену, по бокам охранявшейся флагами США и Калифорнии на подставках. Там же находились портативная грифельная доска, кофейник-кипятильник, микрофон и комбик. Такэси и ДЛ слушали, записывали на плёнку, задавали вопросы, делали заметки, стараясь производить впечатление неформальной весомости.

Сим утром их уже поджидали напарники по эвакуации Вато и Кровник, с которыми они познакомились на стоянке мотеля «Жимолость», среди ночи, когда те пригромыхали на низкой передаче в «заказно-люксовом» по имени «Mi Vida Loca»[81], в поисках подходящих агрегатов. Мальчики, когда Такэси и ДЛ возникли в лучах их фар, прикидывали «на глазок» машины на этой парковке, как оценщики на лесоповале проходят по участку, прикидывая, сколько тут выйдет досочных футов. Задача у них, казалось бы, довольно прямолинейная — просто выбрать, на предмет буксировки, в первую голову самые дорогие тачки. Но всё зависело, как быстренько бы пояснил любой из партнёров, от марки дорогой тачки — владелец «роллс-ройса», к примеру, понимает, как превратить докучливое предприятие по выкупу своего автомобиля в беспечное приключение, бодренько отслюнив все непомерные выплаты, включая и те, что придуманы не сходя с места, да и вбросив немало на чай. С другой же стороны, эвакуировать «мерседес», даже накоротко, — дело заведомо невыгодное. Никакой водитель «мерса» нипочём не заявится в «Буксировку В-и-К» в три часа ночи в настроении для веселья. Вато и Кровник недавно ездили на семинар в Приморский округ, на тамошний курорт, как раз по этой теме: «Межличностное программирование и проблемные буксируемые», — где далеко не один раз подчёркивалось, что у водителя «мерседеса» при выкупе своей реквизированной тачки манеры не лучше, чем когда он за её рулём, и первым делом он метит — по каперской традиции никогда не сигналить — без предупреждения ногой по яйцам.

— У-гу, — заверила ДЛ Вато, который, под впечатлением от её внешности, лопотал, себя не помня и без малейшего понятия, что он мелет.

— А иногда, — нить разговора теперь перехватил Кровник и замечания свои адресовал Такэси, — знаете, док, некоторые прекрасные агрегаты оказываются у нас на хранении, а хозяева за ними так и не являются. — Он рассмеялся притворно-безумно — так, что Такэси услышал в этом смехе «киай», сиречь парализующий противника вопль перед самым нападением на него, но Кровник лишь взял его за голову и принялся игриво крутить её взад-вперёд, как лимон на лимоновыжималке. — Нельзя ж допускать, чтоб такое у тебя вечно сидело, — уже спокойней, тоном до странности доверительным, — поэтому вешаем на него ценник, чтоб ушло побыстрей.

— «Него», — Такэси между прокрутками, — вы всё время повторяете «такое» и «оно».

— Скажем, вроде — я о «феррари», ничё?

— Вы говорите — о «феррари»?

— Я разве в подробностях? — Он отпихнул голову Такэси вбок, как пустую лимонную кожуру. — А дальш’ вы у меня и цену спырсите.

— Только без обид.

— Как в той команде, на которую я на прошлой неделе ставил, — вмешался Вато.

— Точняк! — Они поиграли в ладушки по-вьетнамски, весь набор под песенку из «2001: Космической одиссеи» (1968), исполнив «Дум, дум, дум» в гармонии, «ДАдахххх!» шлёпнувшись пятернями, «Дум, дум, дум, даДАXX!», крутнувшись на месте, шлёпнув друг по дружке ладонями за спиной и тому подобное, пока Такэси и ДЛ опирались на передние бамперы грузовика и глядели. Вато извлёк визитку, на которую Такэси рефлекторно обменял свою, «Сим в любое время даётся круглясуточный доступ к Предпочитаемому Списку „Буксировки В-и-К“, который мгновенно освежит ваши данные о марках, моделях, годах выпуска, состоянии, прибамбасах».

— А скажите-ка, док, — добавил Кровник, — нам ещё в это время ночи как-то спать хочется…

— Ещё бы! — вынимая горсть «белых брюликов». И ребятки продолжили крейсировать в ночи, ища своей буксируемой выгоды. Однако назавтра вдруг объявились в Кармологической клинике со сведениями о Вьетнаме в целом и Орто Бобе Дуланге в частности, с повестями о том, кто что огрёб в выгребной яме Таншоннята, пока летучие мыши гонялись наперехват за легендарными гигантскими москитами, что с воем вторгались в мир с раскалёнными границами, который, может, в последний миг, и узнавали, а обдолбанные мышеловцы забрасывали свои лини с крюками наверх во тьму… и кто лишь базлал, а кто что делал с некими офицерами, общими, казалось, у них на всех, и почему их завели не туда, и сколько их было, когда закатилось солнце, и сколько — когда оно взошло… что-то из всего было военными байками, что-то лишь счастливыми бреднями, а что-то обалделой безудержной уверенностью, коя предшествует говорению на языках, хотя ни Вато, ни Кровник до такого всё-таки не добрались.

По мере знакомства, пока мальчики постигали, что такое Касание Смерти, Приют Ниндзетт, Машина Пункутрон, весь год и день, — а со временем партнёрство продлилось и ещё на год и день, и прочая, — они оставались среди весьма немногих, кто не предлагал ДЛ и Такэси никаких бесплатных советов, хотя между ними их история бывала предметом оживлённого комментирования. Вато хотелось, чтобы она происходила в многосерийной комедии. Когда б ни поднималась тема, он подчёркнуто много над нею хохотал, стараясь возместить нехватку живой публики в студии.

— Мож’, там ‘сё не так, — возражал Кровник, — может, это такое Кино Недели, где у чувака неизлечимая болезнь.

— Не-е, мне во как нравится, что она ему всё рассказывает, а он ни разу ничего не проверяет, правда это или нет, пусть они себе и дальше, иголками его ебошат, током, всяким говном, питушта чё тут париться, верно, он же не знает, сколько времени ему осталось. А она ему не говорит… у неё настроения нет, к ней и на десять метров никто не подходит. Стволом ей пригрозить? А если проебёт всё и прикончит её, вот тогда у него проблемка что надо.

Такэси, на самом деле, пытался развлекаться этим весёленьким сценарием, хоть тот его и не очень развлекал, потому как он не мог не видеть, до чего тот притянут за уши. Что если — дикая и неразумная надежда — она всего лишь водила его за нос всё время, и таково её эксцентричное, даже прибабахнутое представление о флирте с ним? Почти всё время он не мог поверить, что она с ним и впрямь Это Сделала, потому что, даже заехав в такую даль, ему трудновато было верить в собственную смерть. Если она его убила, чего ж с ним тусить? А если нет, чего ради устраивать ему, человеку совершенно постороннему, вот это вот всё? Его неуклонно подвигало к тому, что, уже в сравнительной близости, он мог опознать как некое состояние буквально безмозглой радости. Ему не известен был ни единый способ испытывать такую радость и в то же время не терять рассудка. Он не был уверен, что не такова её подлинная миссия — сделать из его жизни коан, нерешаемую дзэнскую головоломку, которая отправит его с урчаньем в трансценденцию.

Время шло, то есть, а он постепенно недоумевал. Но спросить не мог — она б лишь уклонилась, отвернула голову и улыбнулась, не зловеще как-то, а полупрофессионально остекленев, как скрытное дитя, с тоскою — хотя лишь много лет спустя она ему рассказала о том, как воспользовалась этим, чтоб её пронесло — по Приюту, по гребню в тучах, высоким тёмным стенам, где могла бы свить ненадолго гнёздышко с другими — не увечными воробышками, а хищными птицами, трёпанными бурей, уставшими от охот, чтоб немного отдохнуть и восстановиться — с тоскою по горам, совсем как некогда раньше она романтически воображала про своего старого учителя Иносиро-сэнсэя. Вот что он ей уготовил — наследовать его собственной запутанности в мире, и теперь, с этой, вероятно, слабоумной кармологической разводкой Такэси, да и с прошлым заодно, и с преступлениями за завесой мира, с тысячью чёртовых арройо в глухомани времени, что мрачно тянулись в глубь суши от разухабистого побережья Сейчас.

Вато и Кровник сутулились на складных стульях, когда Такэси и ДЛ пришли открывать лавку, оба мычали туда-сюда друг другу в странном антифоне произвольной формы, иногда умолкая, а два с половиной такта погодя вновь подхватывая мелодию в аккурат вместе, латентно угрожающую, словно рой пчёл. То была знаменитая Тема Компании «Буксировка В-и-К», в чьей основе лежал гимн из Диснеева мультика «„Я Чип!“ — „Я Дейл“», первоначально исполнявшийся ансамблем бурундуков, так никогда толком и не достигшим ни обаяния, ни признания массами, как трио Росса Багдасаряна, Элвин, Саймон и Теодор. Во Вьетнаме Вато и Кровник преимущественно работали в автопарке, но время от времени приходилось выезжать и с колоннами. После рутинной, как предполагалось, прогулки по лесам, оказавшей до крайности тёмным и обременённым смертью переживанием, забредши как-то днём в цементный салон глубоко внутри комплекса Лонгбинь и смердя принципами, они открыли по пиву и уселись поглядеть Ящик. Какой-то офицер где-то вдалеке решил, что Диснеевы мультики будут для них развлечением в самый раз, догадка верная, пусть и причина вовсе не та. Остальные салонные отдыхающие нервно сторонились мальчиков, и тут на экране вспыхнули Чип-и-Дейл, а с ними и безошибочный всплеск узнавания. Прослушав Тему бурундукового дуэта пару раз, зафиксировав и стихи, и музыку, Кровник, повернувшись к Вато в рекламную паузу, спел:

— Я Кровник, — и Вато немедленно пискляво подтянул:

— Я Вато! — Вместе:

— Мы просто пара пиз-дох-бо-лов / Вы… — на чём возникло разногласие, Вато продолжал честный Диснеев текст:

— Вышли погулять, — а Кровник, продолжая вариации на его тему, предпочёл:

— Вышли жопы драть, — незамедлительно обернувшись к Вато: — Что это за херня, «погулять»?

— Ладно, ладно, будем петь «жопы драть», не вопрос. — Спев: — Я Вато…

По-прежнему в раздражении:

— Э, я Кровник…

— Мы просто пара… — в кой момент Вато злонамеренно спел «полоумных» вместо «пиздоболов». Оба оборвали и вперились друг в друга. За следующие несколько лет, пока они налаживали совместное предприятие, так случалось постоянно — иногда им удавалось перебраться с одного края песни на другой в совершенном согласии, но по большей части нет. Песня стала чем-то вроде доски объявлений их партнёрства, пространством, где они могли вывешивать эти вариации как свои заметки насчёт насущных вопросов или планов на день. Накануне вечером, к примеру, выехав на грузаче, Кровник пел: «И нажрёмся мы мусорной жрачки / Она точно на вкус как говно…» — имея в виду дебаты, не утихавшие всю неделю, насчёт того, куда вести третьего партнёра «Буксировки В-и-К», Тхи Ань Чань, обедать в её день рождения, чью дату Кровник, компанейская кумушка, обнаружил в её папке. Никто не спорил, что это станет приятным сюрпризом, но где им поесть? Китайские, японские, вьетнамские, тайские и полинезийские Кровник исключал.

— Не хочет она жрать эту парашу, она там парашу тока и ела, а обсобенно на своё деньрожденье, Кровник, — говорил Кровник.

— Ладно, Вато, — говорил Вато, — тогда как насчёт мексиканской, отведём её в «Тако Карахо»[82], начало в полдень, живые марьячи гуляют, горячие мексиканские антохиты[83]…

— Эй, да такую парашу, может, только ты жрать и способен… — Задача казалась невыполнимой — любой вариант едального заведения был чреват риском оскорбить, а ни тот, ни другой не желали навлекать на себя никаких проклятий типа Дамо-Драконьих, от женщины, коя нынче держала в изящных своих ручках все до единой финансовые детали В-и-К, включая множество интересных не только для ВНС[84], но также для организаций, что далеко не так жеманно относились к воровству. Хотя Вато и Кровник не жалели усилий и времени на отрицание этого, её боялись оба. В мае 75-го они нашли её в Пендлтоне, где она томилась с тысячами других, кто хлынул сюда после падения Сайгона, но совместная история у них уходила ещё глубже, к их ещё военным связям с легендарными операциями Гормана Пухха («Духа») с денежными переводами и пиастрами — там они купили себе место в такой нужный момент запутанной финансовой саги Духа, что у них возникла настойчивая метафизическая иллюзия, будто они свершили прямо-таки ангелическое вмешательство. Взамен они обрели доверие суеверного Пухха, куда, как выяснилось, включалось упоминание их в его завещании: им следовало принять на себя его обязательства в отношении Тхи Ань Чань.

— Не помню, чтоб мы этом вообще говорили, Вато.

— He-а, это мы только что, нет?

— Ну вот.

— Мы обязаны Пухху.

— Пухх был обязан ей. — Он раскошелился на её образование в одной из Écoles des Jeunes Filles[85] в Сайгоне, плюс небольшое денежное пособие, по причинам, о которых ходили лишь слухи. Одна история гласила, что он зажарил всю её семью и его мучила совесть, но ни то, ни другое на старину Духа как-то не походило. Несколько месяцев спустя, выйдя слишком близко не к той опушке, Горман словил кранты. На базе капеллан хранил его письмо для Вато и Кровника, в котором впервые и всплыло имя Тхи Ань Чань. Они выпили тёплой колы, сели, а над джунглями грохотали «фантомы», вертолётные лопасти взбивали влажную жару. Годы спустя, повзрослев и ДБР[86], она оказалась в Пендлтоне, в армейской палатке на 25 человек, вся профильтрованная, просто ждала, курила «Холодки» и слушала рок-н-ролл по AM. В условие их спонсорства, они наняли её своим бухгалтером, но вскоре, признав ценность, выделили ей равную долю в бизнесе. А теперь оба от неё так дёргались, что были готовы на что угодно, лишь бы её не расстраивать.

— Слышь, Кровник, — сказал Кровник Вато, — сука вьетнамская грит, хочет с тобой побеседовать.

— Ой-ёй, — буркнул Вато.

— Ты чё-то не то сделал?

Вато прикинул, должно быть тот бургер с картошкой, что он взял за пластик компании. В кабинете у неё он провёл десять минут, никаких звуков из-за двери не доносилось. Вышел Вато, тряся головой. Сталось так, что Кровник как раз оказался тут же.

— Ну, э-э, как ‘но, Кровник?

— Вот сука вьетнамская, знаешь чё, она вообще кой-чё, — ответил Вато.

— Эт’ ты мне гришь? Я и так знаю.

— Ага теперь, у неё и ствол какой-то, Вато.

— Ствол. Какой?

— «МАК-10» ки-комовский.

— Не бывает такого. Она им в тя тыкала?

— Кто его видел? Ты видел?

— Я не — а ты?

— Я видел, Вато.

В конце концов решили устроить праздничный обеденный перерыв в предприятии духовного питания высшей марки под названием «Есть ещё потрох», встал вопрос: кто будет её приглашать? Пришлось спорить полчаса, прежде чем договорились сделать это вместе. Но кто войдёт первым, когда она крикнет: «Войдите!»?

— Сука вьетнамская грит «Войдите», — пробормотал Кровник.

— Ну так и иди, — Вато шёпотом.

— Это что за срань ещё, «так и иди»?

— Кто там? — крикнула из-за двери женщина.

— Мы! — взверещал находчивый Вато.

— Шш-шш! Тя хто спаршивал?

— Так она ж, мужик…

Дверь открыла Тхи Ань Чань и вгляделась в их двоицу. Ки-комовского «МАКа-10» нигде не, по крайней мере, ни на какой случайный взгляд, наблюдалось. На ней был оленьего цвета комбез из рыхлого хлопка, аксессуаризированный различными оттенками красного — оправой очков, шарфиком, ремнём и замшевыми сапожками пастушки, что могли бы определить её в диапазон средней величины трёхзначных чисел. Красные дизайнерские заколки заглаживали ей волосы наверх, подальше от выразительного чела и висков, которые часто казались готовы выдать больше, нежели соглашались её экранированные глаза.

— А она ничего так, — высказался Вато Кровнику поздней тем же вечером, уже на дороге.

— Ты это в смысле?

— Ай, ну знаешь, сделала б чегонть с волосами, приоделась так, чтоб кожей посвечивать, ну?

Кровник, чья квота развлечений в тот месяц и близко не выбралась, позволил себе фыркнуть и полухмыкнуть.

— Счас опять себе на хуёк наступишь.

— Спасибо, и это мне за то, что послушный, всё делаю, как мне в терапии велели, старайся по тотальному честнаку со старым своим однополчанином и срали-вали. Мы всё это уже проходили, знашь, я опять могу.

— И не раз, — согласился Кровник.

— Всмысь, я никогда ничему не учусь, ты про это?

Когда грузовик их прибыл к заезду на автостраду, они полноформатно ссорились.

— Глаза разуй, Вато, там был автобус «Грейхаунда»…

— Видел, Кровник.

На них вякало радио. Вато его вывел на динамики и в носу, и в корме, и Кровника, по обыкновению удивлённого, корёжило децибелами, а грузовик вилял по своей полосе туда-сюда.

— Надо так громко?

Вато потянулся к ручке, и тут радио как раз грохотнуло:

— Привет, мальчики, — так, что — с обычным уровнем громкости — могло бы считаться женским голосом.

Вато окаменел.

— Это она! Сука вьетнамская!

— Вато и Кровник, Вато и Кровник, вы где, приём, пожалуйста?

— Мм, и впрямь на неё похоже, ту, про которую ты думаешь, так чего б тебе не взять и не снять трубку.

То был срочный вызов из Теневого Ручья. Танатоиды. «Буксировка В-и-К» была почти что одинока на этом участке 101-й в своём желании эвакуировать транспортные средства, связанные с танатоидами и, неизбежно, танатоидными историями. Сегодняшнее съехало вечером с края дороги на склоне и теперь сидело на верхушке яблони в саду под нею.

— Мы праль’на едем? — сделал вид, будто спрашивает напарника Вато.

— Ты штурман, сам мне скажи. — Поэтому Вато подчёркнуто изобразил, как достаёт карту округа из её бардачка, растрясает её хрусткими перкуссиями.

Немного погодя:

— Ниччё не вижу, что это?

— Ночь это, вот что, — ответил Кровник. — Желе-О-мозглый.

— Эй! Я плафон зажгу, ничего?

— Хм. Тебе ж карту читать, так лампочку для карты и зажги.

— Она сильно под торпедой, от неё круг света слишком маленький, в нём увидеть что-то — надо карту по дюйму двигать, и вот поэтому, отвечая на твой вопрос, я не хочу зажигать, никакую лампочку для карты.

— Я тебе скажу, Кровник, чего я не хочу — оказаться в каком-нибудь таком неконтролируемом пространстве, на котором меньше света, чем то пространство, в котором я, понимаешь меня, а так и произойдёт, если ты зажжёшь этот плафон…

— Эгей! Ты мне одно скажи — где у нас фонарик, ничё? Я его возьму. Где он, тут его нету.

— Он в рундуке с электрооборудованием, где и положено.

— В заду кузова.

— Так электрический же, нет?

То была рекреационная свара. К сему времени они совместным делом занимались уже года два и неплохо выучили дороги Винляндии, чтоб ездить по ним в темноте, что время от времени и приходилось делать — карты же обычно бывали реквизитом, когда Вато и Кровник рыскали повсюду, пригородные проезды, песчаные и травянистые дорожки, кошмары из грязи, разъезженные до оврагов. Они перебирались через оползни, цепляли снасти за деревья, выволакивали лебёдкой транспорта на стоимость целых арестплощадок, от крутых мартышек — первых моделей «порше», выехавших на небольшие бездорожные разминки, — до франтоватых рыболовецких фургонов, щеголяющих фресками с форелью в четыре краски и позывными систем ПР[87] блестящими наклейками с буквенно-цифровыми символами. В лесу они всякого навидались, а в особенности — вдоль Седьмой реки, чьё поименование вслух, в определённых тавернах округи, становилось причиной незамедлительного колбасокачения из заведения, да и менее формальных санкций уже на парковке.

Они съехали с трассы на Северную Спунер и двинули по Речному проезду. Едва миновав огни Винляндии, река возвращала себе старую форму, становилась тем, чем всегда и была для юроков, рекой призраков. У всего было имя — у мест для рыбалки и силков, у желудёвых угодий, скальных порогов на реке, валунов на берегах, рощ и отдельных деревьев с собственными именами, родники, омуты, луга, всё живое, у всего свой дух. Многих юроки называли воге, существами вроде людей, но мельче, которые жили тут, когда явились первые люди. Перед их наплывом воге отступили. Кое-кто удалился физически, навсегда, на восток, за горы, или сбился вместе в гигантских секвойных лодках, тяня в унисон песнопения о выселенье и изгнанье, тая по мере того, как их уносило всё дальше в море, безрадостно даже для ушей новоприбывших, потерянно. Другие воге, сочтя невозможным уйти, вместо этого слились с чертами пейзажа, оставшись в сознании, помня времена получше, умея сожалеть и, с теченьем времён года, чувствовать что-то ещё, пока юроки поколениями сидели на них, ловили из них рыбу, отдыхали под их сенью, а они сами учились любить и врастать всё глубже в нюансы ветра и света, равно как в землетрясения и затмения, и в громадные зимние бури, что с рёвом налетали, одна за другой, из Аляскинского залива.

Для юроков, всегда считавших свою реку исключительной, следовать по ней от океана было ещё и странствием сквозь царство за непосредственным. В уголках среди скал скользили туманные присутствия, в узких ущельях слышимо густели каплющие папоротники, полузримые птицы кричали едва ль не человечьим голосом, тропы без предупреждения вдруг начинали опускаться в землю, к Цорреку, миру мёртвых. Вато и Кровник, на кого, как на парней городских, можно подумать, всё это наводило бы жуть, вместо этого приникли ко всему этому так, словно вернулись из какой-то собственной ссылки. Хиппи, с которыми они беседовали, говорили, что это, наверно, реинкарнация — что это побережье, этот водораздел, священно и магично, а воге на самом деле — морские свиньи, оставившие свой мир людям, у чьих рук та же самая пятипалая костная структура, что и у их плавников, ништяк, и скрывшиеся под океаном, прямо возле самого мыса Патрика в Гумбольдте, ждут и смотрят, как там у людей с их миром. И если мы начнём слишком всё проёбывать, добавляли некоторые местные информаторы, они вернутся, научат нас правильно жить, спасут нас…

Сад, который искали Вато и Кровник, располагался на другом берегу Теневого ручья, что означало обычный трудный переезд по руинам старого моста УОР[88], где почему-то, загадочным образом, для движения всегда была открыта хотя бы одна полоса. Иногда за ночь пропадали целые пролёты, словно их снесло по течению на понтонах, — вечно требовались объезды, направления коих грубо малевались из баллончиков на кусках стены или оконных щитах из фанеры, тем же колючим шрифтом, что и граффити уличных банд. Там вечно работали бригады, круглосуточно. Сегодня вечером Вато и Кровнику пришлось дожидаться, пока по собственным колеям укатанной земли взад-вперёд не поскрежещет грузовик, выше крыши заваленный битым бетоном и ржавым стальным прутом. Виднелись фигуры в робах, а иногда и касках, неизменно мелкими группами, может, Инженерные войска, толком никто не знал. С публикой они не взаимодействовали, даже как сигнальщики. Водителям самим оставалось решать, насколько безопасно ехать дальше. Кровник потихоньку двигал керогазом вперёд, мимо треугольных прорех в покрытии, где, сквозь грубую плетёнку арматурных прутьев, внизу виднелась река полночной синевы. Работы не прекращались с урагана 64-го, когда Седьмая, накатив гребнем, унесла часть моста. Изломанные силуэты высились в небо с тех самых пор.

Наконец форсировав безопасно, они включили все свои ходовые огни, воткнули кассету Бернарда Херрманна и поехали по долине Теневого ручья под эту музыку из «Психопата» (1960) для-ночных-покатушек, пока не отыскали сад и, при помощи осветительных прожекторов, «тоёту» на дереве. У них на глазах передняя дверца отворилась, и начал выбираться водитель, от чего машина дико закачалась, посыпались яблоки.

— Вы б полегче, пока мы вам стремянку не нашли, — окликнул его Вато.

— Не важно, я танатоид.

— Наша страховка. А машина как?

— Схвачена. — Под чем он имел в виду материальную, трёхмерную и не подверженную необъяснимым исчезновениям между Теневым ручьём и площадкой «В-и-К», чем знамениты танатоидные транспортные средства — машины, возвращённые, по соображениям дорожной кармы, из Полноты, — к вящей озадаченности партнёров. Садовую лестницу они нашли в сарае, и водитель вскоре спустился, складская модель волосатика конца шестидесятых, габаритами с тяжёлого форварда, но юмора недодали.

— В общем, я паломник, — представился он, — у которого десять лет по вашему времени ушло лишь на то, чтоб досюда добраться. Вся сеть жужжит, типа, «некоторое время», историями про этого регулировщика кармы, что работает в Теневом Ручье и на самом деле добивается результатов? Я приехал его просить взяться за мой случай.

— Мы его знаем, Кровник, с удовольствием докатим вас в город.

— Сатэ[89]… ваш дружок — он где-то тут? — Такэси щурясь по всему конференц-залу.

— Нет, — Вато, судя по звуку, немного нервно, — подумали, что сперва лучше уточнить.

— Ему вот в чём трудно расколоться, — сказал Кровник, — что ты его уже знаешь, ДЛ, его подстрелили в переулке на пляже в округе Трасеро[90] десять лет назад?

Она знала.

— Ай, — отлично она знала, — ёпть. — Вот, значит, и первые цыплята полетели, скоро небеса потемнят целые эскадрильи кур, и все на Домашний Насест, которого, быть может, больше и не существует.

— Драп Атман. Мда. Бедный ебучка Драп. Может, я зря не прикидывала, когда он явится.

— Упоминал какую-то твою старую подружайку, — сказал Кровник.

— Он по-прежнему в натуре обижен, — добавил Вато, — винит её в том, что случилось.

Прерия всё это слушала, в свою очередь, от ДЛ в солнцезалитой кухне Приюта Куноити.

— Моя мама убила парня? — Она дрожала, чуть ли не от возбуждения, но главным образом от страха.

— Драп сказал, пистолет был у кого-то другого, но он знал, что всё подстроила Френези.

— С чего бы ей? Он кто был?

— Мы все как бы вместе бегали сколько-то, в Трасеро там, Колледж сёрфа? Драп был, можно сказать, революционером студгородка. Но ещё ходил крепкий слух, он работал на другую сторону.

— А вы у него спросили, на чьей он стороне? Сейчас-то он вам может сказать, нет? зачем ему теперь врать?

Такэси прыснул. ДЛ ответила:

— Боюсь, оно работает не так… но ценю, что тебе это важно. Разница же в том, на чьей стороне ей бы пришлось быть…

— Вы как-то очень стараетесь чего-то не сказать, ДЛ. Сперва говорите, что она сбегает от моего папы с этим федеральным мегауродом, а теперь — что она помогла кого-то убить? Неужели все про это знают, а я просто тупая детка, которой сообщат в последнюю очередь?

— Ты это со своим отцом и Сашей обсуди. Я лишь потому тебе говорю, что если факты сопоставишь…

— Получится слово «мама»?

— Прерия, она работала на Бирка.

Но пацанка пропустила не больше полутора тактов, после чего:

— Да ну? бляху носила, карточку с полномочиями?

— Она была независимый подрядчик. Они все такие были, есть… Чтоб, если её спалят, Дядя мог всё отрицать.

— А мне зачем это знать? какая разница?

— Бирк тобой занялся, прикидываю, знать такое — довольно настоятельная потребность. Прерия? Ладно тебе.

— Хорошо, но вы не против, если я секундочку всё переварю, а кроме того, мне уже пора идти к ужину накрывать? Кто-нибудь из вас случаем не знает, что есть в «Разнообразном батоне»?

ДЛ спустила её с крючка.

— Думала, УОС[91] всё конфисковало.

Сегодня вечером или никогда, если говорить о Прерии. Все «Разнообразные батоны», сложенные штабелем в дальней нише морозильника, засветились, мягким сине-зелёным, вроде ночничка для всей остальной замороженной еды, не, как некогда предполагали, безопасно мёртвые, отнюдь, лишь, необычайно, спят… и-или, быть может, лишь делают вид, что спят — гааххх! Как и у всех на кухне, у Прерии имелся порог того, сколько она могла провести в том зловещем морозильнике, пока её в менее явно населённый призраками мир не отправит далеко не только термометрический озноб, с топотом всех пульсов.

— Ладно — мне там нужна бригада, выносим все эти «Разнообразные батоны», потом голосуем, безопасно ли их есть, — возвысив голос, — поэтому будь тут, будь крут, а не то страхи ждут! Ат лична! Герхард, Сестра Мэри Ширелла, миссис Ло Финто, близняшки, вперёд на свет, ребята, — и шагнув вовнутрь под музыку по радио, коей как раз случилось быть темой из «Охотников за привидениями» (1984), они отправились в поход. Но вскоре после вспыхнул спор касаемо нравственности нарушения микросреды морозильника.

— Биолюминесценция — это жизнь, — высказались близняшки торопливым перебоем, — а всякая жизнь священна.

— Никогда не ешь то, что светится, — объявила миссис Ло Финто, итальянская мать семейства, коя не только готовить не умела, но и вообще-то страдала клинической кучинофобией, сиречь боязнью кухонь, и наряд её тут входил в курс лечения. Они стояли в ознобе морозильника, под закраинной электролампочкой, в бирюзовом сиянье, предоставленном «Разнообразными батонами», и параллельно собачились, а в итоге вынесли образец на кухню.

— При дневном свете не так уж плохо и смотрится, — отметил Герхард, когда работа привстала и все собрались вокруг загадочного продукта питания.

— Это потому что не видно, как оно светится, балбес.

— У племён Средней Азии традиция поедать люминесцентные плесени — духовная практика…

— Но у плесени тоже есть права!

Прерия на несколько секунд мельком углядела, насколько угнетающе долго всё это может затянуться, до чего неубедительным, времязатратным, а также недуховным оно всё равно выйдет, и тут знакомое ей касание заставило её обернуться и увидеть ДЛ, всю закостюмленную, с какими-то принадлежностями в руках, в спешке.

— Вот твой рюкзак. «Мине пора», как всегда говаривали «Люди короля», и тебе пора тоже.

— Но… — девочка показав рукой на кухню, лица, уже ставшие знакомыми, все трапезы, ещё не продуманные, и простое сообщение ДЛ, что всё это — уже старая видеоплёнка. Выдвигаясь наружу и по душистой колоннаде в лозах, Прерия услышала биенье вертолётов, больше одного, неподалёку сверху, зависли, ждут. Что за хуйня?

Они вновь вошли в главное здание, уже бегом — глубже, в коридоры, вниз по пролётам гулко звенящих металлических лестниц. Такэси к ним пристроился у винного погреба Приюта, по меньшей мере из четырёх карманов костюма торчали бутылки.

— Мародёрствуешь? — приостановилась уточнить ДЛ.

— Несколько случайных винтажей, меня — время поджимало!

— Пить, разумеется, невозможно, тебе главное само по себе спереть, верно же, Такэси.

— Да ты глянь, Веснушка! Во — «Луи Мартини» 71-го года, нэ? Легенда! А вот это — что-то французское!

— Эм-м, вы, ребята…

— Ворота заперты, — доложила ДЛ, — прикидываю, на каждые минуты по полторы с болторезом, кроме того в воздухе три «хьюи-кобры», АРССы[92], гранатомёты, пулемёты Гэтлинга, все дела.

Они прибыли к пасти очень большого грузового лифта, протиснулись внутрь и погнали рушиться с закладкой ушей к преисподней, пожилые флуоресцентные лампы жужжали и мигали, пока ловители не схватились как раз в тот миг, когда, казалось, уже слишком поздно, и они, гулко грохнув, остановились и вышли в тоннель, глубоко под землёй, который и повёл их под ручейным руслом, а потом медленно полмили в гору, где они наконец вышли на залитую ярким солнцем местность, где в отдалении слышались назойливые моторы автоколонны и лопасти вертолётов, слившиеся в старательный рёв, который с таким же успехом мог оказаться ещё одним клочком земли, на коем застройщик растит кондоминии.

«Транс-ам» они нашли под камуфляжной сеткой среди ольх и выехали оттуда по старым лесоповальным дорогам, зигзагами к «Ай-5», Такэси сверялся с картами, ДЛ вела, распевая

Вышибай, косяки, хуеплёт-чик,

Вон Печку, несут нам опять —

Ты думал, я что-то в О лейте,

А я буду в Форт-Уэйне гулять…

а Прерия сжалась в комок позади, держась из последних сил, желая им всем проснуться чем-нибудь поблагожелательней и стать разными людьми, просто-напросто семьёй в семейной же машине, без проблем, которые нельзя решить получасом острот и рекламных пауз, на пути к приятственным выходным на каком-нибудь пляже.

* * *

Они дули к Л.А., курсом обратно к амбару, лишь полувидимые и почти, по чьему угодно мнению, незаметные, ибо Мануэль и его автоалхимическая бригада из «Покрасочно-кузовных работ „Нуль отсветки“» в Санта-Розе измыслила лак собственного изготовления с кристаллической микроструктурой, способный менять коэффициент преломления, поэтому если даже за ними наблюдали, «транс-ам» было бы легко, за исключением пары переливчатых кромок, принять за пустое шоссе.

Если Прерия рассчитывала на контору частного сыскаря, как в старом кино, убогую и колоритную, сегодня та ей не светила. Апартамент фумимоты располагался в типичном для Л.А. делово-торговом комплексе небоскрёбов, стоявшем на куске бывшего участка кинокомпании. Пространство, некогда выделенное притворству, как считали, утилизировала серьёзная деятельность Мира Реальности. Тут во множестве клепали стародавние конские оперы — кое-какие она видела, в субботу утром по Ящику, — но где раньше катились дилижансы и грохотали копытами поисковые отряды, теперь в крохотные телефонные микрофоны, не больше «М-и-М», романтически шептали об эмиссиях и фьючерсах биржевые маклеры, заявлялись толпы, одетые впечатлять, и затоваривались, и сидели в отделанных плиткой патио, обедали, а в вышине, над головами их заключались сделки в конторах законников, которые были законны не всегда и высоту эту делили с городскими соколами, что охотились на голубей в гулких призмах солнца и тени внизу.

У Прерии по-прежнему не было ни малейшего представления о том, чем должна быть «регулировка кармы», но впервые ей начало мститься достоверным, что Такэси, пусть и не то, за что себя выдаёт, по меньшей мере может оказаться не только тем носокрутом и глазоцапом, коим представляется. Внутри было множество компьютерных терминалов, факсимильных аппаратов, широкополосных приёмопередатчиков, не говоря уж о разбросанных повсюду компонентах, печатных схемах, лазерных блоках, микросхем с двухрядным расположением выводов, дисководов, блоков бесперебойного питания и тестового оборудования…

— Хайтековый Рай, — глаза на пол-лица.

— А вот и первая промашка, — сказала ДЛ.

По большей части это просто реквизит, чтоб старина Пошлум тут хорошо выглядел.

— Прошу тебя, — Такэси помавая пультом ДУ с ладонь размером. — Что мы можем тебе предложить? — Вкатился маленький робот-холодильник, с двумя круглыми видеоэкранами бок о бок, на каждом по мультику глаза, что время от времени блуждали и моргали, а вместо рта динамик в форме улыбки, из которого неслось синтетическое попурри рефрижераторных мелодий, включая «Зимнюю страну чудес», «Пусть валит снег» и «Очень холодное сердце». Остановившись перед Прерией, урча и разминая маленькие электромоторы, он перечислил своё содержимое.

— Ты сказал «дизайнерская сельтерская», это что?

— Новая ступень в маркетинговой философии середины 1980-х, — отвечал мобильный охладитель. — В данный момент имеются Билл Блэсс, Аззеддин Алайя, Ив Сан-Лоран…

— Отлично! — Прерия чуть пронзительно, — мне тогда, э… — и пау вылетает стильная минералка, до окаменения холодная в своей бутылке с эмблемой ИСЛ в модных оттенках золота и серебра по сути рейгановской эпохи. Один видеоглаз подмигнул ей, а изо рта высунулся блестящий розовый язычок какого-то мягкого вихлястого пластика.

— Что-нибудь ещё? — осведомилось существо таким голосом, которому Прерия начала не доверять ещё до того, как научилась говорить.

— Спасибо, Рауль, — ответила ДЛ, — мы тебе сообщим.

Видеоглаза закрылись, и Рауль поскользил обратно к своему порту подзарядки, наигрывая «Мы увидимся снова» и «Пей, пей, пей».

— Машина времени в ремонте, — Такэси бодро, — иначе мы бы вместе — прокатились!

— Только что пришлось ещё одну тахионную камеру сдать в В-и-Р[93], — пояснила ДЛ, — ровно через десятую долю секунды после окончания гарантии, этот ‘уесос взорвался, наверно, потому их и зовут «времени» — там часовой механизм?

Но Прерия уже остекленело сидела перед одним экраном, порхая пальцами по клавишам.

— Если бы мне захотелось узнать, где она, вот, скажем, в эту самую секунду…

ДЛ покачала головой.

— Я правда не догоняю. Эта женщина…

— ДЛ-сан… — Такэси вздел брови.

— Продолжайте, — девочка вставая. — Сбежала от меня. Вероятно, к Бирку Вонду, похоже на то. Меня хочет видеть последней в жизни, Я ничего не упустила?

— Прорву. Вроде всех твоих друзей в тех тяжеловооружённых «кобрах», которые в данный момент тоже, судя по всему, входят в пакет услуг, ты получаешь её — их тоже получаешь?

— Фактически… — Такэси делая вид, будто подбегает к окну и с тревогой оглядывает небо, — почему мы — вообще тусуемся с этим ребёнком? Она опасна!

ДЛ протянула руку и завела прядь волос Прерии за ухо.

— Пока ты её не увидишь… может, согласишься за ней приглядывать? Ничего лучше я тебе предложить не могу.

— Знаете, придётся брать, что дают, — прошептала девочка, не поднимая глаз, ибо знала, что ДЛ на неё жмёт, и если взгляды у них встретятся, она просто не выдержит.

Дица Писк Фельдман жила в разноуровневой квартирке под Испанию, в приятном тупичке на высокоарендной стороне бульвара Вентура, во дворе перечные деревья и палисандры, а под навесом — хорошо выдержанный «б-вестник». Разведена и платежеспособна, до работы ездить всего полчаса. Девочки проводили лето со своим отцом. Когда ДЛ знала её в Беркли, Дица и сестра её Зипи расхаживали повсюду в полевой форме, из волос устроены одинаковые огромные еврейские афро, и пшикали «БЕЙ ГОСУДАРСТВО» из баллончиков на стенах общего пользования, а пластиковую взрывчатку хранили в ледниках, в тапперверовских коробках.

— Притворялись киномонтажерами, — рассказывала она Прерии, — а на самом деле были анархобомбистами. — Сегодня вечером она походила на среднюю пригородную мамочку, хотя что Прерия понимает, может, это ещё одна личина. Дица пила сангрию и носила очки в модной оправе, а также муму, все в попугаях.

Лучший эфир пока не настал, свет на улице ещё не пропал, птицы галдели в кронах, перекрывая дальний накат шороха с трассы, бетонный прибой. Дица провела их через патио к мастерской в глубине, «Мувиола» и повсюду 16-миллиметровая плёнка, частью на бобинах или шпульках, частью кусками валяется просто так, а кое-что — в яуфах, в стальных боксах, которые оказались архивами «24квс», старой партизанской съёмочной группы.

Тогда ещё они вместе скитались по стране неплотной малозаметной колонной средних стареньких седанов, пикапов с жилыми будками и без них, для оборудования — фургон «эконолайн», а также мятый и обесхромленный, но тем не менее, только в путь «скат», служивший им скоростным патрулём, и все они общались между собой по ПР, что была тогда на дороге в новинку. Искали неприятностей, находили их, снимали, а потом быстро увозили свидетельства в какое-нибудь надёжное место. В особенности они верили, что обнажать и опустошать способны крупные планы. Разлагая, власть фиксирует процесс, записывает на самое чувствительное устройство памяти — человеческое лицо. Кто выстоит перед светом? Какой зритель поверит в войну, в систему, в бессчётные враки об американской свободе, глядя в эти иконы купленных и проданных? Слыша, как голоса в синхроне твердят те же формулировки, уклончивые, не трогающие, отрезанные от всего, чем бы некогда ни были, посулами того, что никогда не соберутся взыскать?

— Никогда? — спросил разок местный телевизионный интервьюер, где-то ещё в Сан-Хоакине.

И тут обратный план Френези Вратс. Прерия ощутила, как две женщины поёрзали, где сидели. Глаза Френези, даже на стареющей плёнке «ЭКО», взяли власть над всем кадром, вызов синевы неувядающей.

— Никогда, — был её ответ, — потому что среди нас слишком многие учатся прислушиваться. — Прерия не отрывала глаз.

— Ну, вы говорите, прямо как наша Бригада Боевых Новостей.

— Только нам меньше скрывать, поэтому мы можем метить в разные мишени.

— Но… разве это не опасно порой?

— Мм, на коротком пробеге, — угадала Френези. — Но чтобы видеть творящиеся несправедливости и не обращать на них внимания, как ваша новостийная бригада игнорировала угнетение сельскохозяйственных рабочих в этом округе, которые пытались организоваться, — это «опаснее» на длинном пробеге, не так ли? — Во всякий момент сознавая объектив, вбирающий её собственное изображение.

ДЛ, с другой стороны, вынужденная подходить к жизни в «24квс» с холодной практичностью, держалась от камеры как можно дальше. Когда говорила, то — о тактике и графиках, едва ли вообще о политике, да и то лишь столько, сколько приходилось. Удостоверялась, что подвижной состав всегда готов двигаться, разведывала каждую новую локацию на предмет точек встреч и множественности выездов из города, и, хотя предпочитала планы строить так, чтобы огибать легавых и им сочувствующих, не брезговала держать монтировку под своим водительским креслом. Если же их ловили, именно ДЛ, как начальник службы безопасности группы, задерживалась сама и задерживала погоню.

— Той ночью Млат завёз нас прямо в середину крутиловки с дурью, — хехекала Дица, — Мы с Зипи эту дрянь курили, которую кто-то промариновал в ДМТ[94], в голове ни мысли не держится, всё время куда-то убредали, и нас нужно было ходить искать…

— Думала, то пахтач в пломбире с горячим шоколадом.

— Не, то греча была, горячая помадка…

— Ым, — Прерия, показывая на экран, — кто вся эта публика?

То была медленная панорама «24квс», учреждённая в какой-то давний день, насчёт даты коего две женщины теперь никак не могли договориться. Невнятное сборище душ, как поглядишь, некоторое количество вечно дрейфует то туда, то сюда — нетерпеливые подмастерья, маниаки старого кина, лазутчики и провокаторы далеко не одной политической масти. Но было и ядро, что не менялось никогда, и оно в себя включало гениальных монтажёров Дицу и Зипи Писк, которые выросли в Нью-Йорке и так из него, если не считать географически, и не уехали. Единственная реальность Калифорнии для них отыскивалась в миллионе того, в чём ей не удавалось быть Нью-Йорком.

— «Мэгнин»? — мрачно улыбалась Зипи, бывало. — Для торгового центра сойдёт, где-нить, наверно, на Лонг-Айленде, очень славные, конечно, дамские туалеты, но я вас умоляю, это не значительный магазин. — А Дица была нытиком еды…

— Попробуйте датские плюшки хоть где-нибудь здесь найти! — Публику Западного побережья они находили «холодной и отчуждённой» столь же неизменно, сколь вспоминали квартирное житьё в Большом Яблоке целиком и полностью «тёплым и добрососедским».

Прочих это развлекало.

— Вы шуттитти? — фыркал, бывало, Хауи, занимавшийся бумажками. — Я туда к сестре ездил, только попробуй с кем-нибудь глазами встретиться, малыша, за жопу сразу возьмут.

— Мы не из тех, кому надо всё время замуровывать себя в машинах, — отмечала Зипи, — не так ли? нет, и наших собак и кошек не нужно отправлять к мозгоправам, и мы, конечно, не выходим из воды, не ебём кого-нибудь прямо на пляже, а потом не убегаем трусцой дальше, не оставив даже номера, — что, на самом деле, случилось с нею самой во время первых вводных выходных девочек на Западном побережье, событие, несмотря на свой дух сверхъестественного, оставившее у обеих сестёр определённое отношение к сёрферской общине, к коей, по причине его ксантохроидной внешности, они особо причисляли Хауи — как её типичного представителя.

Наблюдать за их работой было наслаждением бездумной грацией. Зипи монтировала при помощи своих ногтей и скотча, Дица предпочитала зубы и скрепки, а когда плёнка доходила до «Мувиолы», редко кто-либо из сестёр сбивался больше чем на кадр. За работой они любили курить одну от одной и перед собой иметь два или три телевизора, настроенные на разные каналы, работали те одновременно, плюс рок-н-ролл, чем кислотно-ориентированней, тем лучше, по радио, тем самым резка и склейка происходили в среде, которую можно назвать ритмичной. Обнаружив, что обе они — Близнецы, Мираж, астролог съёмочной группы, принялась подбрасывать им ежедневные аспекты. Они выучились вставать в странное время, а когда Луна сбивалась с курса, не работать вообще.

Френези и Писки унаследовали то, что осталось от «Нигилистского Кино Коллектива Смерть Свиньям», базировавшегося в Беркли, обречённой попытки реализовать по жизни метафору кинокамеры как оружия. В активы «Коллектива» входили корпуса камер, объективы, свет и штативы для софитов, «Мувиола», гидравлическая опора киносъёмочного аппарата, полный холодильник «ЭКО», и, поначалу уж всяко, охвостье наиболее упрямого личного состава, что перенесло некоторую фразеологию из прежнего манифеста «Коллектива» в новый «24квс»… «Камера — винтовка. Снятое изображение — сыгранная смерть. Составленные вместе изображения — фундамент после-жизни и Страшного суда. Мы станем архитекторами справедливой Преисподней для фашистской свиньи. Смерть всему, что хрюкает!» — что для многих было слишком уж далёким заходом, включая Мираж, даже вскочившую на ноги настоять на своём: свиньи-де на самом деле оттяжны, фактически оттяжнее всяких людей, к которым лепят их имя.

— Скажем, «быки», — высказался Млат Потит.

— Бычки чёткие, — возмутился Хауи, у которого во рту размещался как раз недокуренный чинарик. Кришна, звуковик, выступила с условием, что любая жизнь, даже бычков, свята.

— Минуточку, — крикнул один из первоначальных Смертесвинников, — такие разговоры подрывают всю нашу концептуальную базу, мы ж о снятии людей тут говорим, нет?

— А, да? у тебя знак какой, чувак? — поинтересовался Хауи.

— Дева.

— Тогда понятно.

— Знакизм! — завопила Мираж. — Хауи, это ещё хуже расизма!

— Хуже сексизма, — в унисон прибавили Писки.

— Дамы, дамы, — громыхнул Млат, помавая своим афро-гребнем, а Хауи, меж тем, зардевшись глазами, протянул тлеющий кропаль с «золотой Колумбией» в знак примирения.

— Оттяжней, народ, — порекомендовала Френези, которая не вполне председательствовала на сборище, просто, как водится, изо всех сил старалась держаться вне пределов свары. Компашка подобралась такая, что ни один анархист бы не взмечтал. Когда на борт взяли ДЛ, они с Млатом, питая совместную нежность к просветлению через жоподрание, незамедлительно стали реалистическим крылом «24квс», тем самым противостоя зачастую опасно отсутствующим мечтателям Мираж и Хауи. Френези и Писки сражались в центре, а задача делать так, чтобы все были «счастливы», падала на Кришну. Френези возвращалась с полудюжиной катушек дизритмических калифорнийских девушек, танцующих на митинге, Зипи и Дица впадали в ярость от невозможности заставить какую-либо хиппейскую цыпу хоть что-нибудь делать под музыку («Вот цуриса мне только не хватало!» — «И цимиса!»), и вечно Кришна отыскивала правильную музыку, умело манипулировала скоростью плёнки, а также всегда, похоже, знала, чего хотят Писки, не успевали они захотеть, и посему быстро заработала в группе репутацию обладателя обширных навыков в СЧВ. Когда спины оставались неприкрыты, а дела по дому не сделаны, когда слова становились чересчур двусмысленны, именно Кришна водила всех в ванную и становилась советчиком настолько, сколько требовалось. Без неё, считала Дица, нипочём не скажешь, когда бы всё это развалилось, переглядываясь с ДЛ так, что Прерия этого взгляда не упустила.

Ночь и плёнки жужжали дальше, вращались бобина за бобиной, и Прерию вносило и проносило сквозь Америку стародавних дней, кою она по большей части никогда не видела, разве что в быстрых роликах по Ящику, призванных дать понятие об эпохе, или же на неё отдалённо намекалось в повторах «Околдованных» и «Братии Брейди». Тут были обычные мини-юбки, очки в проволочных оправах и бисер любви, плюс хуями размахивали хиппейские мальчики, чью-то собаку пичкали ЛСД, дубль за дублем играли рок-н-ролльные банды, некоторые — довольно ужасно. Забастовщики дрались со штрейкбрехерами и полицией у забора на краю чисто-зелёного перистого поля артишоков, а грозовые тучи плыли в кадр и из него. Штурмовики выселяли коммуну в Техасе, парней лупили свинчаткой, девок в наручниках хватали за писи, мелким просто по шеям давали, а живность истребляли, и всё это Прерия, натужно дыша, заставляла себя смотреть. Над полями ферм и яркорубашечными сборщиками всходили солнца, вдалеке недвижимо силуэты автобусов и разъездных туалетов на трейлерах, безжалостно сияли на массовые испепеления дури, выращенной в Америке, языки пламени — слабые оранжевые искажения дневного света, и заходили над студгородками колледжей и средних школ, превращёнными в автопарки военной техники, отбрасывающей масляные тени. В образах этих было мало благодати, разве что случайная — подсвеченный сзади пот на руке национального гвардейца, когда тот замахивался винтовкой на демонстранта, крупный план лица батрацкого нанимателя, говорившего всё, чего старался не сказать его хозяин, эти случайные луга и закаты, — недостаточная, чтобы помочь смотрящему не видеть и не слышать того, что, настаивала плёнка, он должен.

В какой-то миг Прерия поняла, что человек за камерой большую часть времени — вообще-то её мать, а если она сумеет не заполнять ничем рассудок — сможет впитать, сама условно стать, Френези, присвоить её глаза, почувствовать, когда кадр задрожит от усталости, или страха, или отвращения, там всё тело Френези, да и разум её тоже, выбирающий кадр, её волевое намерение выйти туда, зарядить катушку, снять. Прерия плыла, призрачно лёгкая головой, словно Френези уже умерла, только особо, при условии минимальной строгости режима, где возможны ограниченные посещения, только при посредничестве проектора и экрана. Словно бы как-то, на следующей бобине или за следующей, девочка отыщет способ, хоть какой-то, с нею поговорить…

Как вдруг обе женщины:

— Ой блядь! — вместе и захохотали, хотя ни над чем в особенности смешным. Дело происходило где-то в вестибюле суда, и какой-то мелкий тип с походкой качка, в костюме, пересёк кадр слева направо. Дица перемотала плёнку.

— Угадай, кто, Прерия.

— Бирк Вонд? А на паузу нельзя, заморозить?

— Извини. На видео-то мы всё перевели, копии имеются, но смысл был в том, чтобы распределить архивы понадёжней, а мне достались вот все плёнки. Во, во, опять этот шайгец. — Бирк собрал своё кочующее большое жюри в Орегоне — разобраться с подрывной деятельностью в студгородке небольшого местного колледжа, и «24квс» отправились туда снимать разбирательство, ну или что сумеют найти — Бирк вечно менял места заседаний и время в последнюю минуту. Они за ним гонялись из здания суда, под дождём, до мотеля, затем в выставочный зал на ярмарочной площади, по аудиториям колледжа и старшей школы, на площадку кинотеатра для автомобилистов, наконец обратно в суд, и вот там Френези, уже совершенно его не ожидая, просто пытаясь заснять старые фрески УОР на темы Правосудия и Прогресса, если удастся как-нибудь вытянуть цвета, ибо за годы после Новой Сделки те потемнели, посреди медленной панорамы вокруг ротонды умудрилась поймать в видоискатель эту компактную фигуру в бежевой двойной вязке, шагавшую к лестнице. Другой глаз за камерой из той же группы мог бы и не обратить внимания, сочтя его очередным помпезным функционером. Немного наехав на лицо, она повела его. Она не знала, кто это. А может, и знала.

Снимала она своей верной 16-миллиметровой «Кэнон-Скупик», купленной новьём в «Камерном Брукса» в центре Сан-Франциско, подарком Саши, с одним встроенным трансфокатором, кнопкой управления на конце рукояти, жмёшь на неё большим пальцем, а на видоискатель нанесены очертания телеэкрана, чтобы кадр можно было строить для вечерних новостей, хотя именно этот, с Бирком, в итоге попал на простыню, прикнопленную к стене номера в мотеле, светонепроницаемые шторы задвинуты от субтропического сверка, и большинство состава «24 квс» плотно сбилось вместе глядеть отснятое в Орегоне сырьё.

— Так это Обвинитель, ммм? — Зипи Писк несколько мечтательно на слух.

— Это был Обвинитель, — безмятежно уточнила Кришна.

— Ага, красивенькие у тебя дубли с этим уродом вышли, — полуподдразнила подругу ДЛ. — Что происходит?

Бирк скорее был фотогеничен, нежели симпатичен, с этим своим крепким высоким лбом, модноватой восьмиугольной оправой, причёской, как у Бобби Кеннеди, мягко обветренной кожей. Лица Френези за «Скупиком» он толком не разглядел, а вот ног не заметить не мог никак, длинных, голых, гладко мускулистых, бледных в дождесвете, среди судебного эха. И почувствовал, как она на нём сфокусировалась, на нём одном — линии силы. Катушка закончилась, она сняла большой палец, явила лицо.

— Я попался, — сказал Бирк Вонд, извлекая Мальчишескую Ухмылку, как ему говорили, действенную, но не разрушительную. — Может, и я вас как-нибудь поймаю.

— Всё уже есть у ФБР… проверьте.

— О, их только идентификация интересует. Мне бы хотелось чего-то более, — стараясь слишком не пялиться на эти достопримечательные ноги, — развлекательного, вы б, наверное, сказали.

— Немного… судебной драмы, быть может.

— Вот, пожалуйста. Тогда вы — звезда. Мы все очень хорошо проведём время.

— Похоже на ещё какой-то фуфловый ритуал унижения Государством, так что спасибо, но я пас.

— О — у вас не будет выбора. Придётся удовлетвориться.

Она двинула вперёд свою хорошенькую челюсть.

— Не удовлетворит.

— Тогда придётся для удовлетворения прийти человеку в мундире и с большим пистолетом.

Надо было Френези тут ему что-то выпалить — что угодно — и свалить оттуда, и какое-то время не попадаться. Эта процедура была бы корректной. А она вместо этого не очень понимала, зачем сегодня надела эту малюсенькую мини-юбку, разумнее было б в брюках.

Её молчание в затемнённом номере мотеля углублялось, как румянец.

— Это же просто кино, — сказала наконец она. — Думаете, свет сгодится?

— На ‘уесоса «Зиппо» жалко чиркнуть ненастной ночью, — по мнению Млата Потита. У всех в «24квс» имелись собственные мнения по части света, а общего в них всех было одно — одержимость. Собрания, устраиваемые ради дела, неизменно превращались в ссоры о свете, что случались до того часто, что стали казаться самой сутью «24квс». Вопреки Хауи и его пропаганде имеющегося света, потому что он дешевле, Френези активно желала привлекать энергию, вливая света как можно больше, сколько удастся освободить у местной энергетической компании. В фургоне с оборудованием, среди кварцевых ламп и параболических алюминиевых прожекторов, измерителей цветовой температуры, синих светофильтров, кабелей различного сортамента, осветительных штативов и стремянок, имелись также устройства для доступа к энергосетям, разработанные Хабом Вратсом, который и обучил её ими пользоваться, усовершенствованные соответственно требуемым случаям его дщерью, «юным электриком», как он любил её называть, рассчитанные на отсос, где это возможно, жизнетворной силы фашистского чудовища, самой Центральной Власти, безжалостной, как торнадо или бомба, однако всё равно почему-то, как ей стало открываться в снах того периода, лично осознающей, обладающей собственной жизнью и волей. Часто, сквозь какой-нибудь густой молниеподобный толчок ночи в ночи, она уже совсем было видела Её лицо, но тут включался пробуждающийся ум и отправлял её разбрасываться наяву во вроде бы мир, только что сформатированный, даже невинный, но из него, как оказывалось, создание это отнюдь, в конце концов, не изгнано, лишь стало — ненадолго — не таким видимым.

— Не думаешь, что они узнают, когда полезем с этими датчиками, клеммами и прочей сранью? Однажды они будут нас поджидать, — предсказал Млат.

— Таким уж мы делом занимаемся, — это ДЛ.

— У-гу, но мне все ваши жопы вытаскивать из города, когда это произойдёт. — Другой крупный нескончаемый диспут здесь был насчёт притязаний плёнки против «реальной жизни». Окажется ли когда-нибудь необходимым кому-нибудь из них умереть за кусок плёнки? Такой, что, может, никуда и не сгодится? А изувечиться или пострадать? Каким тут должен быть уровень риска? ДЛ отделывалась улыбкой под некоторым углом, словно бы в неловкости.

— Плёнка равна жертве, — объявляла Дица Писк.

— Не стоит дохнуть ни за какие уебанские тени, — ответил Млат.

— Покуда у нас есть свет, — Френези, вроде бы так уверенно, — покуда мы его сюда вливаем, с нами всё хорошо.

— О как? они тебе просто жопу от розетки отключат.

— Фары повышибают, чувак, — хихикнул Хауи.

Френези пожала плечами.

— Меньше таскать. — Невозмутимый базар, учитывая опасности, в которых они уже бывали и которые миновали, больше, чем большинству киношников выпадет за всю карьеру. Она что, и впрямь до того суеверна, или как ещё это называется — наивна? — что думает, уже так углубившись в жизнь, которую, как она считает, сама выбрала, о какой бы то ни было защите для себя — и впрямь верила, будто сколько в её Ящичной тушке этого есть, сколько будет она впитывать в себя освобождённые галогеновые лучи, столько ничего оттуда не сможет ей повредить?

Неформальным лозунгом «24квс» была фраза Че Гевары «Где бы смерть ни застала нас врасплох». Не обязательно масштабная и драматичная, как уличная война, с такой же лёгкостью она могла бы произойти там, куда они предпочтут отвести свидетеля, в тенях, высвечивая то, что никогда не станут сети, — мог потребоваться всего один легавый, один быдлянин, одна дурацкая ошибка, все в съёмочной группе в это врубались, хотя в повседневном смысле большинству было слишком трудно в это поверить, даже когда они собственными телами принялись учить язык дубинок, брандспойтов высокого давления и газа «43», а аптечка группы постепенно набралась целой коллекции болеутолителей, коей по всему Побережью завидовали мотоциклисты и музыкальные продюсеры. Они по-прежнему были молоды, они же исключения, а для ДЛ, занимавшейся безопасностью, иногда и настолько беззаботны, что бесили. И едва она стала позволять себе думать, будто они способны демонстрировать какую-то кривую обучаемости, грянули события в Колледже сёрфа, в округе Трасеро, и вот там все они оказались по самое небалуйся в Говняном ручье, и все пути отхода из студгородка были отрезаны. Когда в мегафон прозвучало последнее предложение безопасного прохода, все до единой дороги, водотоки, водостоки и велосипедные дорожки блокировали. Обрезали все телефоны, а новостийные СМИ — как всегда покладистые — удалили на безвредное, несмыкаемое расстояние. В ту последнюю ночь «24квс» освещали событие эксклюзивно, если кто-то выживет и доставит материал.

* * *

Очертания короткого, но легендарного побережья округа Трасеро, где волны до того высоки, что можно лежать на пляже и смотреть сквозь них на солнце, в собственном масштабе повторяли дугу побольше между Сан-Диего и островом Терминал, включая военную резервацию, которая, как и Лагерь Пендлтон в окружающем мире, простиралась от океана до прибрежных своясей пустыни. С одного края базы, вжавшись между периметром ограждения и морем, мерцали бледные арки и колонны, земляничные деревья и вылепленные ветром кипарисы студгородка Колледжа сёрфа на вершине утёса. На фоне угрюмой военной безучастности с тылу, здесь раскинулся живенький береговой плацдарм наркотиков, секса и рок-н-ролла, день и ночь напевы подрывной музыки, в сопровождении тамбуринов и гармоник, туманом тянулись сквозь изгородь, вверх по сухим ярам и мимо часовых антенн, белых тарелок и мачт, стальных ангаров с оборудованием, отыскивая уши караульных, истончившейся, но зловещей, словно звуки враждебных туземцев в кино про белых, что сражаются с дикими племенами.

Как так получилось, было загадкой для всех уровней командования, особенно здесь, в скобках двух ультраконсервативных округов, Оранжевого и Сан-Диего, где он врос пограничным городком в крайнюю комбинацию обоих, привлекая состоятельных, что собирались вокруг гольфовых полей и марин в домах того же цвета, что и местность, с огромной жилплощадью, но высотой не больше необходимого, прилетали на частные аэродромы и улетали с них, скоро начнут к Дику Никсону заглядывать, прям за границу округа в Сан-Клементе, даже сперва не звякнув, по большинству — крепкие калифорнийские деньги, нефть, строительство, кинокартины. По видимости Колледж сёрфа должен был тут стать их собственным частным политехническим вузом для подготовки тех, кто станет на них работать, предлагать курсы по охране правопорядка, управлению торгово-промышленной деятельностью, в совершенно новой области Компьютерной Науки, принимать только тех, кто вероятнее всего будет кроток, навязывать стрижку и рекомендуемый стиль одежды, который даже сам Никсон, по его признанию, полагал косноватым. Последнее место, короче, где рассчитываешь обнаружить хоть сколько-то несогласия с официальной реальностью, как вдруг именно тут, безо всякой прелюдии, и началось, тот же ужасающий недуг, что заразил студгородки по всей земле, слишком много случаев уже в первые дни, и служба безопасности студгородка не справлялась.

Но когда стали проявляться разъездные координаторы Движения, им оставалось лишь качать головами да моргать, словно пытаясь вынырнуть из сна. Никто их этих ребятишек не занимался никаким анализом. Не только никто не задумывался о реальной ситуации — никто даже безмозгло на неё не реагировал. Вместо этого они деловито окружали классически ретроградным культом личности некоего преподавателя математики, ни харизматичного, ни даже сколько-нибудь обаятельного, по имени Драп Атман, который эдак иноходью и стал знаменитостью.

Стоял приятный денёк, все вывалили на Плазу Дьюи Уэбера наслаждаться солнышком, мальчишки распустили галстуки, даже поснимали пиджаки, девчонки растрясли волосы и подвернули юбки аж до колен, у тысячи студентов обеденный перерыв, пьют молоко, едят сэндвичи, болонья на белом хлебе, слушают записи «Конгрегации Майка Кёрба» по радио, болтают о спорте, увлечениях и занятиях, о том, как движется постройка нового Памятника Никсону, стофутового колосса из чёрного и белого мрамора, задумчиво глядящего не в море, а на сушу, который высится над всей архитектурой студгородка, и поверх самых высоких деревьев, смуглобледный, с недоумением на лице. Посреди этой полуденной сцены, безмятежной до того, что и статую б очаровала, вдруг возникает, ни с того ни с сего, аромат дымка марихуаны. То, что его широко и незамедлительно признали как таковой, впоследствии вынуждало историков этого инцидента подвергнуть сомнению наркотическую невинность студенчества, чьё большинство уже по крайней мере нарушало калифорнийские статуты о праздношатании касаемо Пребывания На Месте, где горит зловещая трава. Судьбоносный косяк в тот день мог явиться, бог знает, от кого угодно в воинстве нежелательных сёрферов, что в последнее время пробирались вверх по утёсу и растекались среди здорового ученичества, принося с собой «заначки», состоявшие — до нынешнего времени — преимущественно из стеблей и семян, кои из-за таинственной аномалии в химии сёрферского мозга их на самом деле вставляли, а у тех, кого они старались «подсадить», вызывали только головную боль, расстройство верхних дыхательных путей, раздражительность и уныние, синдром, который до последнего времени детки из колледжа, не желая казаться невежливыми, делали вид, будто полагают эйфоричным. Но в тот день, при одном лишь отдалённом душке Косяка на Плазе, принесённом пряным ветерком, возможными вдруг показались и другие состояния рассудка. Как хлеба и рыбы, самокрученные сигаретки вскоре начали множиться, завились локоны дымка, все из одной сумки того, что отчёты наркоагентства впоследствии назвали «крайне мощными» вьетнамскими макухами, вероятно, как потом предполагалось, принесённой чьим-то братом на военной службе, поскольку сёрферским такой продукт быть никак не мог.

Как показывала дальнейшая реконструкция событий, когда одна молодая женщина внезапно рухнула на колени и принялась орать на Иисуса, чтоб тот избавил их всех от сатанинского вещества, к расстроенной девушке приблизился неопрятный юноша в бежевом костюме, с белками глаз как карта округа и вялой улыбочкой, которую он не мог, впервые в жизни, контролировать, и попытался, в духе благожелательной терапии, вставить ей в рот зажжённый кропаль, что привлекло антипатичное внимание её мол-чела. Прочие приняли одну или другую сторону, или же, высев на измену, тоже начали орать и бегать кругами, причём некоторые отправились звонить в полицию, совсем немного погодя на вызовы ответили посты от Лагуны до Эскондидо, и то, чего им недоставало в координации, более чем компенсировалось их рвением от представившейся возможности приложить руку, хоть и накоротко, к плоти студенческого возраста. Именно в самую круговерть воспоследовавшего смятения долгих толповолн, несущих в себе мелкие вспышки насилия, что взрывались, как семена в сёрферской сигарете, и вступил, считая ворон, Драп Атман, озабоченный более тёмными подтекстами доклада по теории групп, что он как раз изучал.

— Что происходит? — осведомился он.

— Ты нам скажи, ты же длинный.

— Да, Ваше Высотчество, что там творится.

Драп убедился, что поблизости выше него и впрямь никого нет, если под определением «близость» понимать область, ограниченную совокупностью точек отчасти до следующей личности с высотой, равной или превышающей его собственный рост, шесть футов и три с половиной дюйма, каковое расстояние варьируется по линейному закону с высотой… Его мысли прервала потасовка неподалёку. Трое полицейских, навалившись на одного невооружённого студента, избивали его своими усмирителями беспорядков. Их никто не останавливал. Звук был ясен и ужасен.

— Какого чёрта, — произнёс Драп Атман, и ректум ему пробило толчком страха. То был миг света, в который ему явилась подлинная природа полиции. — Они людям головы проламывают?

— А с той стороны?

— Ряды легавых — каски, комбезы — с каким-то оружием… — Драп вдруг стал корректировщиком.

— Чувак, давай ноги делать!

— Выведите нас кто-нибудь отсюда!

— Пошли за этим дылдой!

— Я же просто длинный, сильно, — пытался отметить Драп, но его уже, похоже, избрали, уже слишком многие изготовились двигаться точно так же, как он. А его ещё штормило от богоявления правоприменения. Не думая, обратившись в чистое действие впервые с тех пор, как в прошлом году одним рассветом поднялся по отвесной скале в Йосемити, он вывел их к безопасности, задами, мимо Лаборатории Грега Нолла и Аудитории Олимпиков. Большинство пошло и дальше, а кое-кто остался с Драпом, и они наконец пробрались в квартиру Рекса Возгря на Пляже Лас-Налгас[95], студента-последипломника с Факультета юговосточноазиеведения, кто, будучи, конечно, мозгопромыт правительственной версией войны во Вьетнаме, несмотря на все свои усилия, всё ж не сумел, в конце концов, ни избегнуть правды, ни, узнав её, разгласить её, из соображений, как он легко признавал, страха репрессалий. В своих всё более углублявшихся штудиях он стал одержим судьбой «Большевистско-ленинистской группы Вьетнама», фракции Четвёртого интернационала, которая до 1953 года подготовила во Франции и заслала во Вьетнам около 500 троцкистских кадров, и ни от единого из них, преданных милости Хи Ши Мина, ничего никогда больше не слышали. От всей группы в Париже осталась горстка изгоев, с которыми Рекс, в паранойяльной скрытности, начал переписываться, уверовав, что раньше БЛГВН одна стояла за подлинную вьетнамскую революцию, а потом все вовлечённые стороны её продали, включая и Четвёртый интернационал. За что же она стояла в уме у него самого, было не так просто. Эти мужчины и женщины, чьих имён мы никогда не узнаем почти ни одного, для него стали романтическим потерянным коленом с несостоявшейся целью, скорее всего так и остающимся ненайденным в земном своём облике, но, вероятно, доступным в том же смысле, в каком для тех, кто его «нашёл», был Иисус — вроде пророческого гласа, вроде спасательной экспедиции откуда-то, что кратко вторглась в реальную историю, пообещав её изменить, заразив конкретными надеждами, которые потом, быть может, и занесутся на бумагу, станут программами, запустят земные цепочки причин и следствий. Если подобная абстракция и могла когда-то ненадолго поселиться в этом смертном мире, что ж — для Рекса это сущностно важно, — сможет когда-нибудь и снова…

Так и предвидел себя он: наставляет и образовывает Драпа Атмана, диалог, в коем они вместе могут исследовать американские реальности в этом свете низковисящей восточной лампы, — но Драп, к вящему его смятению, оказался едва ль не полным молчуном. На заседании Руководящего комитета тем же вечером, новообразованного «А ну Долой Хитрый домик От Колледжа», сиречь «АДХОК»[96], Драп только толокся.

— «Не говорить и не делать ничего — великая сила, — процитировал Рекс Талейрана, — но не следует ею злоупотреблять». — Драп отсутствующе улыбнулся, поглощённый битом рок-н-ролла, излучаемым мегаваттно из-за границы пресловутой «Экс-и-ар-би». Словно по волшебству, девчонки всюду превращались сплошь в ляжки и тёмные ресницы, а мальчишки, так же охваченные этим гайстом[97], что мог быть полтером[98], а заодно и цайтом[99], брали и действительно срезали у себя с голов клочья волос и, не дожидаясь в своём нетерпении, пока отрастут бороды, приклеивали их себе к лицам. Невинное празднество затянулось далеко за полночь, по меркам Беркли или Коламбии, может, и не ахти что, но Рексу всё ж удалось втиснуть Драпа в такое, что больше всего смахивало на нарождающуюся хунту.

По всем законам восстания, этому следовало быть подавленным за несколько часов незримыми силами прямо на базе. Но он расцвёл, с поразительным ходом недель за неделями, этот полумесячной формы небольшой участок добродушия среди темнеющей эпохи, бодрый не в отчаянии и даже не в сопротивлении, а в простом облегчении от того, что творилось прежде, по-прежнему не ведающий, как его вообще могут прекратить. Вероятно, пощадили его из самой его азбучной беззащитности — чего париться о том, что так легко можно смести в море, словно крошки со скатерти? И в то же время, дело происходило в слишком уж неуютной близости от Сан-Клементе и прочих чувствительных местоположений.

Меж тем, зловеще, шло своим чередом образование, коего они были лишены, ибо достаточное их число прозревало, насколько глубоко и настолько пусто их невежество. Студгородок вдруг охватило вожделенье к информации, и вскоре исследования — чьи-то, чего-то — не прекращались уже 24 часа в сутки. На свет явилось то, что Колледж сёрфа — вообще никакое не учебное заведение, а с самого начала было тщательно проработанной сделкой освоителей территорий, лишь замаскированной под дар народу. Пятилетка обесценивания, а после по плану над обрывом должно начаться возведение курортных жилых блоков. И вот, во имя народа, ребятки решили вернуть это место себе, а зная, что штат участвует в этой афере на всех уровнях, включая суды, где им нипочём не добиться справедливого рассмотрения, они предпочли отколоться от Калифорнии и стать самостоятельной нацией, которую, после бурного всенощного сходняка на эту тему, решили назвать, в честь единственной константы, в которой были уверены, что она уж точно никогда не умрёт, Народной Республикой Рок-н-Ролла.

Караван «24квс» вкатился туда назавтра после официального провозглашения. Кафе, пивные, и пиццерии все жужжали интригой. Молодёжь с подрывными волосами бегала по улицам, расклеивая плакаты или напыляя на стены из баллончиков «НР^3», «КУБА ЗАПАДНАЯ» и «МЫ ИМ В ЖОПУ ВСТАВИЛИ, А ОНИ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТИЛИ!» Ни единый час дня или ночи не обходился без визитов вертолётами, хотя всё происходило в те времена, когда наблюдение с воздуха ещё пешком под стол ходило, и 16-миллиметровые «Арри-М» на мини-опоре «Тайлер» были таким передним краем техники, что дальше Френези и не разглядеть. Внизу же, на уровне земли, как выяснялось, были только она и «Скупик». И не сказать, в точности, что она работала на Вонда.

Когда он снимали копии с отснятого ею материала, платил он лишь за проявку и печать. Она себе говорила, что снимает кино для всех, чтоб его показывали бесплатно всюду, где найдётся достаточно отражающая поверхность… это не секретная съёмка, у Бирка на неё столько же прав, сколько и у кого угодно… Однако затем, немного погодя, он не только уже видел отбракованный материал, но и высказывал предложения, что ей, для начала, лучше снимать, и чем глубже она во всё это втягивалась, тем глубже и Бирк входил в её жизнь.

Тем временем, большинство членов «24квс» считало, что у неё «шашни», как тогда это называли, с Драпом Атманом. У Прерии тоже возникли собственные подозрения, лишь из того, как Френези его снимала, поначалу на ночной тусе, которая, предполагалось, есть общее политическое собрание. Из динамиков ревела музыка «Лёд Зеппелин», циркулировали бутылки и косяки, одна-две пары — разглядеть было трудно — нашли себе место поебаться. На подиуме несколько человек орали о политике все одновременно, поток мнений из зала тоже не иссякал. Кто-то желал объявить войну Никсоновскому Режиму, другие — обратиться к нему, как любое другое муниципальное образование, по вопросу распределения доходов. Даже через грубый старый цвет и искажённый звук, Прерия ощущала свободу этого места в ту ночь, веру в то, что возможно что угодно, ничего не встанет на пути у такой радостной уверенности. Ничего подобного раньше она не видела. А затем, в общем плане всей толпы, она заметила этот движущийся кружок сфокусированного внимания: кто-то там пробирался, пока в пределы видимости не взошла высокая фигура.

— Драп! — закричали они, как болельщики в другой стране, эхо едва улеглось, и ещё раз: — Драп! — К этой стадии своей карьеры Драп выглядел в точности, как та разновидность преподавателя колледжа, которая, как в те дни опасались родители, соблазнит их дочурок, не говоря уже про сынков. «Нетрадиционно привлекателен» — такой вот комментарий содержался в его досье КОРАЗПРО[100], уже высоковатой пачки документов, которая со временем вынудит Бюро, когда они пожелают её переместить, привесить к заду табличку «ГАБАРИТНЫЙ ГРУЗ». Волосы его доходили до плеч, и сегодня вечером на нём висело ожерелье из раковин каури, он был в белой рубашке-джавахарлалке и клешах, покрытых портретами Тюти-Ути в четыре краски. И о как Френези, этот пульсирующий глаз, залипала на нём, и постепенно, под музыку, при всякой возможности возила трансфокатором взад-вперёд по Драповой промежности.

— Тонко, — заметила ДЛ.

— С нюансами, — прибавила Дица. — Одобряю.

Для человека, который столько времени проводил с предметами до того абстрактными, что большинство людей умудрялось всю жизнь обходиться без того, чтоб даже о них слышать, Драп обладал примечательно неопрятными личными привычками. Технически в разъезде со своей женой Порчей, но деля с ней опеку над Мо и Пенни, он также притягивал к себе орбиты произвольного количества экс-подружек, а также их родни и потомства, кои время от времени возникали собственнолично либо же посредством заказных почтовых отправлений, судебных курьеров, ну или всех вместе по случаю какого-нибудь пресловутого семейного сборища у Драпа по выходным, когда всем полагалось упиваться ретродомашними Заботой и Теплом, за исключением, разумеется, тех, кому выпало быть последней подружкой — предоставленная сама себе, она обычно, через некоторое время, от такого обалдевала. Вокруг с топотом носились дети, ели без остановки, взрослые пили, принимали наркотики, обнимались, плакали, имели озарения, марафонили всю ночь до завтрака, ничего никогда не решалось, пышным цветом цвели ложные примирения. Драпу-то вполне весело, само собой, он же измыслил и срежиссировал все эти представления, на них и председательствовал, сияя ликом, когда две или больше приятных на вид женщины, в случае Драпа зачастую в вызывающих нарядах и постепенно всё телеснее, состязаются за его внимание. Как ни загадочно, разнообразные дамы всё время на такое велись, а детям и вообще очень нравилось. Если взрослым такое дозволяется, их собственные воззрения на жизнь, может, не так уж и плохи.

Френези вообще-то проследовала сразу от раковины, полной тарелок, накопившихся за одно такое всенощное пиршество любви, прямо к авиалайнеру на Оклахома-Сити спозаранку, где она к этому времени уже встречалась с Бирком Вондом на регулярных свиданиях в номере с водяной постелью в мотеле для автомобилистов на Южно-Меридианном проспекте, неподалёку от аэропорта. В «ЛАКС» она полетела за компанию с Порчей и детишками, сделав вид, что направляется в Район Залива.

— Любезно было с вашей стороны, ребята, что все на меня не навалились.

— Потому что мы все там бывали, — улыбка Порчи не расслабляет.

— Он почему-то мне совсем не кажется… очень уж оттяжным сортом мужа?

— О — сам он считает иначе. Думает, женитьба поможет ему бросить якорь в реальной жизни, и его не унесёт куда-нибудь в другое измерение?

А ты вообще хоть как-то понимаешь эти его приходы с математикой? — После паузы, обе кратко хохотнули. — Он однажды попробовал, но немного погодя, должно быть, забыл, что я тут, просто карябал себе дальше уравнения.

— «Из вышесказанного, интуитивно очевидно…», — Порча его голосом. — Вот когда я и поняла, что всё кончено. Но как ты, вероятно, обнаружила, стоит его заткнуть, он становится очень деловой. Поэтому, знаешь, как-то и остаёшься тусить.

— А многое там и про политику, Порча, надеюсь, ты врубаешься.

— Только не говори мне, что влюбилась, ладно?

— Сестрёнка, я даже не в очереди.

Сзади хихикали детки.

— Смешно, а?

Хихи.

— Мы просто ждём, — сказал Мо.

— Чего?

— Когда кто-нибудь из вас скажет «засранец», — ответила Пенни.

Лететь в Оклахому — это как челноком на другую планету. После обеденного перерыва на секс, они лежали среди пластикового мусора, занесённого номерным обслуживанием, перед Ящиком, который только что объявил, что гонки моторных лодок у плотины на озере Оверхолсер отложены. То и дело вторгались голоса в сопровождении метеокарт с новостями о нескольких грозовых очагах, выдвигающихся по пейзажу, окружая город. Возникали призрачно доцифровые радарные изображения — серых штормов-маток, рожавших из правых своих боков мелкие крюки отзвуков, что росли, и отделялись, и ползли уже по своей воле убийственными юными торнадо. Погодные комментаторы старались поддерживать традицию полоумности, коей знаменита их работа, но из действа никак не могли исключить элемент капитуляции, словно бы в бессилии перед первыми достоверными разведданными о пришествии агента восхищения. Снаружи, с удалённой камеры, небо было брюхом зверя, наползали бессчётные серо-чёрные вымена перед грозовым фронтом, за ним что-то отдалённо ревело, болтая громадными жалами, пронизанными венами молний, мело, уничтожало… Она в себе чувствовала электрическое возбуждение — больше члена его, в тот миг, ей требовались его объятья. Хрен там. Он на всё это смотрел, как на рекламный ролик, словно Зверь против города — следующее развлечение, к которому он слишком уж привык.

А хотелось ему, похоже, разговаривать о делах. Он разработал, отправил по инстанциям и уже готов был получить авторизацию на план по Дестабилизации и подрыву HP3 с финансированием из одного дискреционного фонда МП[101].

— У нас лабораторные условия, — рассуждал Бирк, — марксистское мини-государство, продукт массового восстания, мы его там не желаем, а также мы не желаем туда вторгаться — как тогда нам действовать? — Замысел его был дать им столько денег, чтобы все кинулись в драку за то, кому больше достанется. Кроме того, как настойчиво предлагал Вонд, это будет ценно как масштабная модель того, сколько может стоить разложение целой страны.

Она лежала со спутанными волосами, размазанной помадой, руки-ноги вяло раскинулись, соски торчком и, на глаз, чувствительный к инфракрасному излучению, неугасимо тлеют. Раскат грома снаружи рухнул вполне близко, и вся кожа её содрогнулась тонкой болью. Ей так хотелось прижать его к себе. Она взяла себе краткий передых в борьбе, из которого, предпочти она это, можно было б увидеть почти всё, может, и до самого конца, что она могла потерять за это — ладно, вот он, во весь рост, всем комплектом — за что? За еблю? Ещё за что-то?

На экране, метеобригада вдруг подозрительно затихла. Поначалу Френези не поняла, не пропал ли звук, но тут кто-то один нервно засмеялся, остальные следом. И ещё разок, перед тем, как неожиданно, без объявления, на экране возник проповедник с микрофоном в руке, перед огромным светящимся крестом, со стильно длинными бакенбардами и в досуговом костюме из какой-то синтетики тошнотного кирпичного оттенка.

— Похоже, мы опять в руце Исуса, — объявил он. — Грядёт день, и с верным человеком в Белом доме, у нас будет Министерство Пастыря, да и Министр Пастыря, и говорить он станет со всеми вами, по национальному вещанию, а не этот старый невежда из сосновых кущ. Нет, друзья мои, я не знаток, вторичный вихрь не опознаю, если даже он ко мне подойдёт и скажет, благословен будь брат — ах, но мне известно, как люди науки замеряют торнадо, по так называемой Шкале Интенсивности Фудзиты. Но публика, возможно сегодня это имя должно звучать как Фу-Йисус…

— Ничего, если я, э-э… — Френези дотянувшись и выключая телевизор.

— Твой математик на такое не ведётся?

Френези оттянула себе уши, и в углах глаз у неё возникли треугольники белков.

— Или ведётся? Может, он из тех слуг Божьих, чья святая миссия перечить Цезарю?

— По-моему, я это осветила на одном твоём бланков.

— Я читал, — чуть ли не запыхавшись, как мальчишка, — и весь отснятый материал тоже смотрел, но нигде ничего не заметил про его дух. А про это иногда охота послушать. Я дух его хочу, хм? А тело с удовольствием оставлю тебе.

— Ой, даже не знаю, Бирк, он как раз сможет быть твой тип.

Он снял очки, улыбнулся ей таким манером, которого она уже научилась опасаться.

— Вообще-то да, как раз он, и мне жаль, что ты об этом узнаёшь вот так. Помнишь тот последний раз, когда я велел тебе не мыться, хм? потому что я же знал, ты с ним вечером увидишься, знал, что он на тебя кинется — разве не кинулся? лизать тебе не стал, хм? конечно, я всё знаю, потому что он сам мне рассказал. Ты кончала ему на лицо, а он всё это время глотал меня.

Гомофобное чувство юмора у Бирка? Она пыталась вспомнить, так ли это случилось, и не могла… и что это он про «хочу» дух Драпа?

— Ты медиум, через которого мы с Драпом общаемся, вот и всё, этот набор отверстий, в симпатичной оправе, эта маленькая фемина, что скачет взад-вперёд с надушёнными записками, засунутыми к ней в тайные уголки.

Тогда она была чересчур молода, не понимала, что он, по его же задумке, ей предлагает, секретик власти в этом мире. Он считал, что всё дело в этом. Бирк тогда был тоже молод. Она лишь принимала это за некую притчу о его к ней чувствах, которой не очень понимала, но прикрывала непонимание распахнутым неуязвимым взглядом, практикуемым множеством детей шестидесятых, означающим чуть ли не всё на свете, полезным во множестве ситуаций, включая невежество.

Кто-то оставил рекламный магнум полусухого «Гран-Крю-де-Маскоги», сделанного из разновидности винограда «Конкорд», импортируемой из Арканзаса, в мусорной корзинке со льдом. У него почти матовый, глубоко пурпурный цвет, граничащий с ультрафиолетом, а экстрактивность сопоставима с кленовым сиропом, и сквозь тело это пузырьки, хоть и многочисленные, вынуждены всплывать медленно и, увы, незримо. Но Бирк, стремящийся быть джентльменом, поступил галантно и умудрился не подавиться своей долей, даже раз-другой тост за Драпа предложил. Она одарила его фотолампами маленькой девочки, 4800° дневной синевы, и прошептала:

— Вы поэтому друг друга убиваете, правда?

— Кто?

— Мужчины. Потому что не способны друг друга любить.

Он медленно покачал головой.

— Снова в молоко — ты никогда этого хипповьего говна не преодолеешь, верно.

— А в яблочко я попала, — довершила она мысль, — вот в чём: вы предпочитаете это делать, вбивая разные штуки в тела друг друга.

— Надеюсь, это у тебя проказливый взгляд.

— Так на тебя нечасто смотрят, да?

— На этот «завис» тебя подсаживает Атман, ты слишком взрослая уже, чтоб самой быть такой умничкой.

Она улыбнулась и подняла бокал.

— Ты всё понял, просто «медиум», входит в эти четыре дырки, выходит из этой одной. Эй, а ещё давай не забудем про ноздри, э?

Они поваландались по номеру, на и вне водяной постели, обвиноградились больше, чем напились, а Бирк так и не оставил в покое тему Драпа. Снаружи, за плотными прорезиненными шторами, ныне уже плотным чёрным прямоугольником, по кромке подсвеченным мельчайшим проблеском несостоятельного дневного света, была буря, Событие. В аккурат когда она уже подумала, что они надёжно угнездились в центре Америки, — в воздухе зазвучало такое, чего они и вообразить не могли, заревело так низко, как никакой реактивный ВВС с Тинкера б не смог, по крыше нежидко залязгало так, как могла только саранча из казней. Френези подошла к окну и отодвинула шторину как раз поглядеть. От вида чёрных катящих туч у неё перехватило дыхание — на Земле она такого неба никогда не наблюдала, даже под ЛСД. Без предупреждения, всё вокруг вдруг обширно запульсировало светом, брюхи и края огромных туч пошло пробивать электрической синевой, а время от времени, посреди расселин черноты, и кошмарным бесповоротным багрянцем. В последнем свете за окном, достаточно близко, разглядеть можно, облачный рукав, кончиком своим пока не касаясь земли, медленно раскачивался, обдумывая, словно бы выбирая под собою мишень. Она раздвинула шторы, дав сабле света из патио, который только что зажёгся, пасть на кровать, где Бирк лежал, прикрыв предплечьями глаза, в носках.

— Ты ж можешь сообразить, правда? — воскликнул он, покрывая грохот смертегула снаружи, — ты ж во всём остальном такая умница, почему этого не видишь? Твой молодой человек мешает. Нам мешает. — Спокойно до того, чтоб отразилось почтение, искренность.

— Тогда, в натуре же просто — сними меня с этого дела, и всё. Есть шанс, что он и не заметит.

— Тело его мне кто угодно на блюдечке поднесёт, — крикнул Бирк Вонд через всю комнату, — если бы мне только его хотелось, тебя б давно уже вывели.

Вот, как пела, бывало, её мать, он сказал это вновь.

— Помнишь, как всей этой сранью меня пичкал у тебя в кабинете, пока я не согласилась сдать письменный рапорт? Тогда ты говорил, что больше не надо будет.

— Но ты же там буквально в постели у него лежала — идеальная заброска. Он ключ ко всему этому, заторное бревно, его вытащи — и разломаешь всю конструкцию, — и брёвна рассоединятся, поодиночке и группами, и поплывут дальше по реке к лесопилке, чтоб там их распустили на пиломатериалы, встроить в ещё больше Америки — Драп один был достаточно невинен, без тайных планов, без всяких стремлений помимо как преодолеть то, что принесёт всякий день, его просто счастливо мотнуло в свою новую ипостась человека действия, и он прикипел к ней, как может лишь абстрактный мыслитель, с самозабвенным энтузиазмом какого-нибудь торчка младого, обнаружившего новый психоделик, наслаждаясь безоговорочным доверием всех, кто попадает в его радиус. Не станет его и кинься все прочие на зелёные из сейфа Бирка, HP^3 распадётся.

— Никогда не думала, что попытаешься меня так разводить, Бирк.

— И я не думал, что ты с Атманом так впряжёшься, — голос его лишь на этот миг безударный, незащищённый. — Планы меняются, наверное…

Она поняла, чего хочет от неё Бирк, до того ясно, до чего могла себе позволить, поняла наконец, угрюмо, что, может, это и сделает даже — не ради него, несчастного ебучки, но потому, что просто-напросто упустила слишком много контроля, мимо неё вокруг стремится время, это вообще стремнина, а впереди, насколько хватает глаз, похоже, Бирков отрезок реки, другая стадия, вроде секса, детей, хирургии, всё дальше в зрелость, чреватую опасностями и реальную, в ту тайну, что жизнь — это солдатчина, а солдатчина включает в себя и смерть, что те, на кого солдатскую эту лямку тянешь, пока не, а зачастую и никогда не посвящены в тайну, они всегда, во всяком возрасте — дети. Она подошла и легла к нему, но не касаясь. Буря прижала город, как добычу, неоднократно стараясь ужалить его, парализовать. Она опиралась на локоть, не в силах оторвать от Бирка взгляд, перед самой собой притворяясь, что ему и впрямь не безразлично, ебутся они с Драпом или нет… ровно так же, как приходилось делать вид, будто Бирк «на самом деле» не таков, каким кажется всем остальным — а именно, самовлюблённым корпоративным мудаком наихудшего пошиба, спроецированным в формат взрослости, — но вот где-то, потерявшийся, оглоушенный, нуждаясь в её заступничестве, есть «настоящий» Бирк, обаятельный подросток, кто позволит ей вывести его, спотыкаясь, на свет, который она воображала как солнце плюс небо, с фильтром на 85, вернуть его к тому мужчине, которым он должен был вырасти… вероятно, могло бы стать ей уже единственным известным способом применить слово любовь, опошление его в те дни давно как началось, волшебство его, подверженное всему этому рок-н-роллу, тускнело, простейшего ресурса, что, как мы некогда считали, нас спасёт. Однако если и оставалось во что верить, она должна силой даже этого невесомого, дневносветного товара шестидесятых искупить и Бирка, благожелательно, глупо жестокого фашиста Бирка.

В какой-то миг он, должно быть, отплывал в сон, а она не заметила. Она присматривала за ним, на чуть-чуть ставшим её, позволяя себе содрогаться от нужды его телесного присутствия, даже сдаваясь ей, нужде его красоты, страху в основе своего позвоночника, похотливому до боли зуду в ладонях… наконец, до того смятенная и беспомощная, она склонилась вышептать ему всё, чем переполнилось её сердце, и в полусвете его, как она считала, смежённые веки оказались всё это время открытыми глазами. Он наблюдал за ней. Она встряхнулась кратким криком. Бирк засмеялся.

* * *

Будучи насельником повседневного мира, Драп Атман, вероятно, располагал своими плюсами, но как танатоид он котировался неизменно низко по большинству шкал, включая и те, что мерили преданность и общинный дух. Даже его первого собеседования с Такэси и ДЛ, длившегося то и дело не один год, хватило бы установить отчуждённость отношения, комплект барьеров, преодолеть которые никто, как выяснилось, не мог. «Бардо Тёдол», сиречь «Тибетская книга мёртвых», убеждает нас, что душе, только-только вставшей на путь перехода, часто не нравится признавать — да она и вообще будет яростно это отрицать, — что она вообще-то мертва, она до того без усилий скользнула в этот новый промысел, что не находит совершенно никакой разницы между жуткой странностью жизни и жуткой странностью смерти, а усиливающим фактором, но мнению Такэси, выступает телевидение, кое, с его историей пощипывания темы всякими врачебными, военными, полицейскими передачами, программами об убийстве, опошлило саму Большую С. Если опосредованные жизни, прикидывал он, почему не опосредованные смерти?

Поначалу Драп ходил и чувствовал себя политическим перебежчиком. Всё время возникали люди, притворявшиеся любителями, изучающими шестидесятые, выуживали у него информацию и раздражали своей болтовнёй новичков. Частенько ему приходилось бывать на мероприятиях не по вкусу, носить смокинги, которые среднему танатоиду всё равно невозможно взять напрокат, ввиду обычных сложностей с кредитной ситуацией. Вскоре Драп обнаружил, что его катят колбасой из каждого проката смоков в Голливуде и южнее, поэтому он направился в другую сторону, за перевалы и долгие пустынные магистрали, мимо лавок семян и кормов и баров с сельской музыкой, и мексиканских заведений, где в Счастливый Час «Маргариты» за 99¢ начисляют из шланга, под смогом, моросливым дождичком, под токсичной линзой неба, туда, где народ, надеялся он, доверчивей, хоть и не разборчивей в том, что носят, и где вообще-то официальное платье, по некоему закону подземной моды, оказывалось гораздо менее привычным. Вскоре он начал появляться на танатоидных акциях по техобслуживанию в ансамблях пылкого шартрёза, зеленоватой голубизны или фуксии, галстуки и кушаки расписаны вручную созвучными мотивами вроде тропических фруктов, голых женщин или привад на окуня. На сегодняшнем десятом ежегодном сборище, «Танатоидной Закуси ’84», Драп щеголял в эластичном смокинге в чрезмерную клетку «акулий зуб» аквамарином и золотом, с лаймово-зелёными спортивными кроссовками. Всякий год сообщество выбирало к чествованию матёрого танатоида, чья карма не одно поколение удерживалась в уместно постоянном ритме преступления и контрпреступления, когда факты лишь всё больше усложняются, множество первоначальных обид забывается или вспоминается с пятого на десятое, а разрешения даже банальнейшей задачи не предвидится и близко. Танатоидам не очень-то «нравились» эти нескончаемо долгие, обиженные повести о несправедливости, модулирующихся, как рифф на стадионном органе перед матчем, в дальнейшую несправедливость, — но они их почитали. Персоны вроде сегодняшнего Кусаемого были их лауреатами «Эмми», их «Зало-Славными» и ролевыми моделями — только их, и ничьими больше.

Ну и вечерок. Они рассказывали невразумительные, но до колик потешные танатоидные анекдоты. Подкалывали один другого за неумеренные сроки земного времени, что уходят у них на подчистку даже относительно грошовых кармических дел. Жёны танатоидов храбро вносили свою лепту в дальнейшее усложнение и без того запутанных брачных историй, флиртуя с официантами, уборщиками посуды, и даже другими танатоидами. Все яростно пили и курили, а в меню фигурировали обычные низкокачественные яства, богатые сахаром, крахмалом, солью, неоднозначные относительно происхождения мяса, включая породу животного, и сопровождаемые бушелями картошки-фри и баррелями коктейлей. Десертом служил кошмарно бледный комковатый пудинг. Наливали игристое, куда ж без него, но все намёки на его источник были вымараны жирным чёрным фломастером на неведомом этапе его, вероятно, даже не вполне легального путешествия. Чем больше оного выпивалось, тем меньше робели танатоиды и тем стремительней подваливались к микрофону и декламировали Кусаемому оскорбительные свидетельства, либо отделывались колкостями.

— Как называется уйма танатоидов? Тьма живых мертвецов! Может ли танатоид разрезать пополам почку? Нет — лампочки попой не режутся! Что делает танатоид на День всех святых? Надевает на голову салатницу с фруктами, суёт в нос две соломинки и изображает Зомби!

«Танатоидная Закусь» 1984 года проводилась на севере, в старом притоне танатоидов, гостинице «Чёрный поток», что сохранился ещё со времён первых баронов лесодобычи, упрятанном подальше от автодорог, выше по долгим горным склонам, заросшим секвойями, где тени надвигались рано и несли с собой лёгкие подозрения на иной порядок вещей… верилось, посредством некой незримой, но мощной геометрии, что на закате два мира искажаются, как радиосигналы, сводятся ближе, чуть ли не воедино, вне регистра тончайшей из теней. За столетие, с тех пор, как его выстроили, рассказы о сумеречных происшествиях накопились, номера, коридоры и крылья обзавелись репутациями визуальных наблюдений, экзорцизмов, возвращений. Тут бывали паломники в широком спектре законности, а также публика из «В поисках чего-нибудь» Леонарда Нимоя и «Хотите верьте, хотите нет» Джека Пэленса, и сделки, как всегда можно рассчитывать услышать, обговаривались.

— И настанет такой день, — говорил шутник у микрофона, — может, они «Танатоидные Закуси» по телевизору покажут, как ежегодный комедийный спецвыпуск, ага, громкие имена, сети освещают — конечно, мы-то до этого не доживём… — Барабанщик выделил ему пару басовых бухов и сколько-то медленно перетёртого шкворчанья по спаренной тарелке. Учитывая, что музыку сегодня предоставляла местная группа перехватчиков, в чьём составе, на басу, был Ван Метр, который услышал о халтурке в «Потерянном самородке», уговорил бы кореша своего Зойда тоже поехать на клавишах побренчать, но только Зойда почти всю неделю никто нигде не видел, и Ван Метр не понимал, волноваться ему или пока не стоит. Зойд поселился у знакомых сеятелей в Святохвосте, за прибрежными хребтами и круглогодичными туманами, в долине, где условия для выращивания идеальны — примерно последнее прибежище для конопельных плантаторов в Северной Калифорнии. Доступ туда, по крайней мере, дорогой, был непрост — из-за Великого Оползня 64-го года приходилось то и дело ездить по собственным следам туда-сюда по обеим берегам реки, переправляться на паромах, которые ходили не всегда, и по мостам, на которых, люди баяли, обитали призраки. Зойд обнаружил, что община эта живёт взаймы, поскольку все наблюдали размах стараний КАПУТа извести урожаи на корню, предела коим не было, один сезон за другим — чем больше на борт всходило штатовых и федеральных агентств, чем больше граждан получало судебные повестки от большого жюри в Эврике, чем больше один за другим нейтрализовалось дружелюбно настроенных помощников шерифов и надёжных городков, которых государство брало под свой контроль — и все задавались вопросом, когда же настанет черёд Святохвоста.

Шериф округа Винляндия, Уиллис Куско, кривоглазый, раздражительный старый знаток общения с прессой, каждую осень возникал, как предсказуемый провозвестник сезона, сродни телемарафонам Джерри Льюиса, в вечерних новостях, позируя перед громоздящимися тюками кустов марихуаны, либо идя в атаку по какому-нибудь полю, паля от бедра из огнемёта, держал Святохвост у себя в чёрном говносписке много лет, но попасть ему в этот район было необычайно трудно.

— Там у них натуральный Шервудский лес, — жаловался он перед камерами, — они прячутся на деревьях, их нипочём не увидишь. — Как бы Уиллис ни предпочитал их навещать, святохвостцы всегда узнавали об этом очень заблаговременно. Сеть наблюдателей простиралась вниз до Винляндии, с некоторыми прятками и перед самым Управлением шерифа, колбаски четвертаков по карманам, готовые звонить и сообщать, иные связаны по ПР в кочующих патрулях на всех наземных маршрутах, или сканируют небеса с хребтов и горных вершин биноклями и переделанными рыбацкими радарами.

Урожаи на солнышке тучнели, расцветали, плотнее ароматились, смолистые ветерки из оврагов овеивали ароматом городок днём и ночью, и небо над округом Винляндия, споспешествовавшее этому зарождению жизни, постепенно начинало проявлять потенцию к её же уничтожению. Появлялись бледно-голубые немаркированные самолёты, во дни полётных режимов с неограниченным визуальным наблюдением практические невидимые в небе, управляемые частной эскадрильей бдительных — антинаркотических студентов-активистов, военных лётчиков на пенсии, правительственных советников в цивильном, шерифских помощников и штурмовиков на выходных, все работают по контракту с КАПУТом и ведомы печально известным Карлом Боппом, бывшим офицером нацистской «Люфтваффе», а впоследствии — полезным американским гражданином. В эти недели слежки и наблюдения лётные бригады вертолётов и самолётов каждое утро начинали собираться в гипсокартонном помещении для дежурных экипажей на равнинах под Винляндией, у аэропорта, и ждать, когда при всех регалиях своей прежней профессии появится коммандант Бопп и объявит «Der Tag»[102].

А в Святохвосте плантаторы околачивались у «Свинкиной таверны и ресторана», обсуждали, в атмосфере возрастающей тревожности, общую дилемму — когда страда. Чем дольше ждёшь, тем лучше урожай, но лучше у тебя и шансы на растряс захватчиками из КАПУТа. Вероятности бурь и заморозков, а также личные пороги паранойи, также учитываются. Рано или поздно Святохвост должен подвергнуться полному курсу лечения, из коего он выйдет, как большинство старого Изумрудного Треугольника, усмирённой территорией — возвращённой неприятелем к безвременному, дефективно-воображаемому будущему, где обезнаркоченные американцы с нулевой терпимостью все наваливаются плечом и все нацелены на официальную экономику, неоскорбительную музыку, бесконечные спецвыпуски по Ящику для семейного просмотра, церковь всю неделю, а по особым дням, за лишнее послушание, может, и печенюшку.

Надзор выше по водоразделу и за хребтами уплотнялся, а равно и гражданская обстановка в Винляндии несколько обострилась, уличное движение в центре города и на стоянках у торговых комплексов становилось сварливей и громче от клаксонов и намеренных перегазовок, владельцы лодок встревоженно бегают туда-сюда по магазинам запчастей несколько раз на дню, сообщают о перемещениях военно-морских сил, у самого мыса Патрика засечён на штатном месте по крайней мере один авианосец, а самолёты СРОН[103] теперь в воздухе круглые сутки, не говоря уж о континентальном шарме комманданта Боппа во всех местных новостях — он, часто в своём нацистском прикиде, объявлял полную боевую готовность своей «добровольческой» небесной дружины. Что-то выжидало, сразу за временны м горизонтом, которого даже будущие участники не умели описать. Некогда-беззаботные торчилы вскакивали посреди ночи, сердца скачут, и спускали свои заначки в унитаз. Пары, женатые не первый год, забывали, как друг друга зовут. Клиники душевного здоровья по всему округу сообщали о списках очерёдности. Возникали сезонные домыслы о том, кто в этом году может быть в тайных зарплатных ведомостях КАПУТа, словно бы чудовищная программа уже стала ещё одним недугом, словно дурная погода или какая-нибудь спорынья. Кухня в кафе ухудшилась, а полиция принялась тормозить на шоссе всех, чей внешний вид ей не нравился, что привело к массированным заторам транспорта, чувствовавшимся аж до 101-й и «Ай-пятой». Как-то в субботу под вечер возник контрабандист попугаев на полностью хромированной комбинации «Кенуорта» / «Фрюхофа», известной как «Тихушный керогаз», почти невидимый на радарах, пронёсся мимо стражей порядка с апломбом недотроги, свойственным НЛО, запарковался у 101-й сразу за мостом, в муниципальной квазикорпорации, и распродал весь свой груз, не успел о нём даже шериф услыхать, словно бы весь городок, уже в трясучке, вдруг сошёл с ума по попугаям в ту же минуту, как глаз свой положил на этих птиц, кого целыми днями поили текилой и так держали в спокойствии, а тут выставили рядами перед огромным призрачным восемнадцатиколёсником, комки основных цветов с похмела, и отражения их тянулись и расцветали по всему боку трейлера. Вскоре в Винляндии и дома почти не осталось, где бы не было такой птицы — и все говорили по-английски с тем же причудливым акцентом, которого никто не мог опознать, словно бы их партиями пропускал через себя один неведомый укротитель птиц — «Ладно, попугайство, слуш’ суда!» Вместо традиционного репертуара коротких и часто бессвязных фраз, попугаи могли рассказывать полномасштабные истории — о ягуарах без чувства юмора и проказливых мартышках, о брачных состязаниях и парадах, о пришествии людей и исчезновении деревьев — и так стали необходимыми домочадцами, излагали сказки на ночь многим поколениям детворы, отправляя их в альтернативные миры в расслабленном и радостном состоянии рассудка, хотя через некоторое время детишки начинали видеть во сне пейзажи, который бы изумили даже попугаев. В крохотном домике Вана Метра за салоном «Огурец», дети, вероятно, под воздействием домашнего попугая Луиса, вычислили, как им встречаться, осознанно сновидя, в одной и той же части громадного южного леса. Ну или так они Вану Метру сказали. Попробовали и его научить такому, но он только к опушке джунглей сумел подобраться — если это были джунгли. До чего циничным должен быть человек, чтоб не доверять этим пылающим душам, только что вернувшимся после всенощных полётов над самыми кронами деревьев, блеща глазами, все распахнутые, они так счастливы были поделиться с ним этим? Ван Метр всю свою жизнь искал именно такой вот трансцендентной возможности, которую детки принимали как должное, но стоило ему к ней приблизиться, там всё типа: ни просраться, ни хер поднять, чем больше переживал, тем менее оно было вероятно… Его это сводило с ума, хотя почти всё время удавалось не вымещать это на других, а всё, что он бормотал себе под нос, обычно терялось, как водится, в окружающем гаме дня, зачастую достаточно деспотическом, чтоб вынуждал его выезжать из хижины на такие вот халтурки, хоть оно и влекло за собой долгую, устрашающую поездку вверх сквозь толпы высоких деревьев, по опасным серпантинам острей выкидного ножа, однополосным участкам, обнимающим склоны гор, там и покрытие-то не всегда наличествует — затем закат в такую рань, что он поначалу думал, что-то, должно быть, случилось, затмение, а то и того хуже. Он чуть не потерялся в темноте, но вывело его собственное бледно-фиолетовое свечение — наконец к гостинице «Чёрный поток», что высилась впереди россыпью тусклых круглых огней, что, казалось, покрывают собой почти всё небо. Про это место он слыхал, но понятия не имел, что оно такое большое.

Сегодня вечером он прихватил лишь древний «фендер-аккуратный», с которого он сам выковырял лады ещё году в 76-м, когда услышал, что Джако Пасториус так же поступил с «джаз-басом». Ван Метр в акте этом видел дальнейшие измерения, отмену данных гамм, восстановление до-модальной невинности, в которой ему явятся все ноты вселенной. Бороздки он залил лодочной эпоксидкой и там, где лады были, нарисовал чёрточки, чтоб легче было осуществить переход. Нынче, много лет спустя, когда от того богоявления ему остались только смутные очертания, он прикинул, что безладовый будет, по крайней мере, в самый раз для этой публики, которая хоть и не на многое реагировала, похоже, заметно вострила уши, когда Ван Метр пускался в долгие колеблющиеся хроматические скользы типа вуу-вуу-вуу по своему инструменту, такое вот они понимали, воображал он, хотя, надо сказать, и этого про танатоидов он не знал.

Они тут…

Всюду, везде,

В любой тво —

Ей борозде,

И даже

Как бы нигде, в самом хвосте,

Танатоидный Мир!

Они у

Кассы нас ждут,

Они и

Дверь стерегут,

Они в иг —

Ру нас зовут, не только тут,

Танатоидный Мир!

У них та —

Та-натоидный взгляд,

У них та —

Нато-идный наряд,

У них та-, — вон

Кой та-натоид, вон

Он, та-натоид (где?)

Целый Отряд!

И если Невмоготу,

Ночную

Пить темноту,

Ты выйди

Прочь-за черту, встань на свету,

Танатоидный Мир!

Скорее рекламный мотивчик, а не песня, и примерно такая же быстрая и бодрая, какое сегодня вечером тут все, раз ‘тоиды предпочитают минорные аккорды и затянутый темп, как при отпуске с богослужения. Жесты в сторону рок-н-ролла не одобряли, хотя на блюзовые аккорды закрывали глаза. Банда — с миру по нитке из эры твиста, два сакса, две гитары, пианино и ритм. Из чего-то подверженного плесени и непосещаемого персонал гостиницы выволок древние аранжировки поп-шлягеров для старомодного Комбо-Орка, включая любимые танатоидные вроде «Кто теперь жалеет?», «Я вправе петь весь этот блюз», «Теперь особо я не выхожу», и неизменно требуемую «Пусть время проходит». Вану Метру приходилось себя притормаживать, барабанщику и подавно, а его яркость глаза, влажность губы и частые визиты в мужской салон намекали на личность в лучшем случае беспокойную, и таковой то и дело нравилось взрываться эдакими ушевышибающими соло самовыражения и орать «На-мано!» и «Пагнали жарить!» Несмотря на весь его энтузиазм, темп, по мере происхождения вечера, только замедлялся. Выходило эдакое раллентандо на весь вечер. Ван Метру случалось играть на быдляцких вечеринках, когда сколько-то мотоездоков и ихних баб набивалось в зал, закидывалось барбитуратами и отключалось, и на этом вечеринка всё, но, в сравнении с этой балехой, то бывали вечера, исполненные живости и радости. Через некоторое время целое отделение уже уходило на то, чтобы добраться до 32-го такта. Танцевание, и с самого начала рудиментарное, к концу левака тяготело к полной недвижимости, а беседы всё больше теряли в осмысленности для тех немногих посторонних, коих сюда занесло, туристов боковых дорог, у которых сегодня вечером было лишь крайне туманное представление о том, насколько далеко от автотрассы они действительно забрались.

— Цыпита, что со всеми этими людьми?

— Гляньте, как медленно они движутся, д-р Эласмо!

— Зовут Лэрри, не забыла?

— Ой, точно…

— Тьфу ты, вот один идёт к нам, только помни, тут не кабинет, ладно?

— Вечер… народ… вы… похоже… не… из… здешних… — На выговаривание этого потребовалось некоторое время, и как сам д-р Лэрри Эласмо, Д.С.[104], так и его секретарша Цыпита не раз принимались перебивать, принимая молчание между его словами за паузы. Из-за того что танатоиды со временем в иных отношениях, к концу фраз никакой компрессии не наступало, поэтому заканчивались они всегда нежданно. — Погодите, я вас, по-моему, узнал, — продолжал меж тем медленнословный танатоид, оказавшийся Драпом Атманом в своём приманчивом для глаза смокинге из спандекса, — нам назначалось… всё время переносилось… много лет тому? Ещё на юге?

— Возможно, вы видели какую-нибудь рекламу доктора? — предположила Цыпита, а смущённый д-р Эласмо выдал:

— Лэрри! Лэрри! — углом рта. Он нынче управлял сетью скидочных стоматологических франшиз под маркой «Док Холлидей», знаменитых своим спецпредложением «ОК-Корраль Для Всей Семьи Всего За $49.95», которое на Западе рекламировалось во всех основных торговых центрах, — но когда пересекались их дорожки с Драпом, он был ширпотребным кредитным дантистом, известным всему Сан-Диего своими скрипуче гипнотическими, часто бессвязными рекламными роликами на радио и ТВ. Неким манером сейчас в оглушённую смертью память Драпа видео-образ д-ра Эласмо и замело, и он танцевал в ней пикселями, прикрывая, благословенно, что-то ещё, какую-то важную часть того, что с ним происходило в те предпоследние дни в Колледже сёрфа, но лица и то, что с ним делали, он не мог… до конца…

Было это на самом крутом отрезке кривой его падения в безответственность, либо, как он сам тогда это определял, любви, к Френези Вратс, и он по многу часов проводил на автотрассе, без толку упражняясь в попытках одурачить Порчу, у которой случился рецидив гнева, и она нанимала частных детективов присматривать за всеми подряд. Однажды, когда Драп направлялся к полосе мотелей в Анахайме, где-то на семидесяти, пересохшие ладони ломит, пульс стучится в горле, весь купается в мыслях о том, как невероятно будет снова увидеть Френези, кого ж он подмечает, сперва в зеркальце, а затем медленно нагоняет его на полосе слева, как не известного видео-зубод`ра самолично, в длинном шоколадного цвета «флитвуде», явно сам озабоченно спешит на недозволенное рандеву — блестящие глаза по сторонам пристально, отстёгивается проверить дорогу, затем вновь устремляется на Драпа, вдвоём они рвут вперёд на опасной скорости, вверх-вниз по холмам, за изгибы, виляют меж грузовиков без бортов и двинутых на всю голову автомобилистов, Драп сперва делает вид, что не видит, затем, на ощупь, кивает в ответ. Но там лишь этот бездвижный взгляд, вымораживающий в уверенности, что ему известно, кто Драп такой. Вскоре, в барах пляжных городков и сельских салунах, в рок-н-ролльных укрытиях в верховьях каньонов, где полно змей и лабораторий ЛСД, куда бы в стомильном радиусе Драп и Френези ни пытались ускользнуть на тихую минутку, с какого-нибудь столика поблизости на них непременно пялился безмолвный д-р Лэрри Эласмо, либо субъект, носящий, наподобие комбеза и вуали, его вездесущий экранный образ, зернистый, мигающий по краям… обычно в обществе загорелой и миленькой юной блондинки, которая могла или не могла быть той же, что и в прошлый раз.

Некоторым образом, по мере развития, похотливый врач-зубник наслаждался франшизой, дабы вмешиваться в жизнь и драгоценное время даже не знакомых ему людей — такого Драп, выброшенный на все эти годы на пляж у Моря смерти, по-прежнему не понимал. Док в те дни как-то умудрился оказаться уполномоченным отправлять людям, включая Драпа, формуляр, требовавший их явки к нему в кабинет в назначенное время. Взыскания за неявку не вполне прописывались — одни намёки. Место это располагалось аж в центре города, среди декораций старых кирпичных гостиниц, моряцких баров, престарелых пальм, высившихся над фонарями — голая раскидистая путаница дешёвых перегородок в выпотрошенном бывшем общественном, возможно, федеральном, здании, ныне испятнанном и разваленном, его классические колонны заретушированы набрызгом чёрного, на их уличных половинках тонкая сажа, если не считать канавок, буквы на фризе сверху давно сбиты зубилом, уже не читаются, а подниматься к нему нужно по широкому замусоренному лестничному пролёту, на котором кишмя кишат посетители, пришедшие, когда назначено, заключаются мелкие сделки на всех уровнях вверх и вниз, и огромный и гулкий цементный вестибюль, уставленный по краям геометрическими статуями, что высятся над головой, немигающе глядя вниз, как святые какой ни на есть веры, коей это здание служило.

Драп бы и забил на формуляр в почте, но ему неотступно мстилась та первая блестящая стычка на шоссе, поэтому явился он исправно и вовремя, в костюме с галстуком, однако пришлось ждать, как выяснилось — весь день, в загончике у самого вестибюля, на хлипком складном стульчике, читать нечего, кроме пропагандистских листовок да иссохших общественно-политических журналов за давно прошедшие месяцы, боясь даже выйти и поискать перекус на обед. Такому суждено было происходить снова и снова. Д-р Эласмо запаздывал всегда, временами на несколько дней, но всякий раз заставлял Драпа заполнить бланк на перенос, включая «Причину (указать полностью)», как будто виноват сам Драп. И Драпа всё больше мучила совесть — он уже стал завсегдатаем этого обезьянника, одним из толпёшки тех, кому стоматология бы точно не помешала, но они всегда оказывались кем-то ещё, никто не улыбался, нервно протискивались взад-вперёд через калитку в ограждении, стоявшем вроде барьера в зале суда, алтарного заборчика в церкви, между публичной стороной и конторским святилищем, исполненным их таинств. Иногда д-р Эласмо прокатывал столик с подносом сверкающих — почему Драпу не удавалось даже разглядеть их отчётливо, из-за низковаттного света здесь? — каких-то стоматологических приспособлений.

— Добро пожаловать в «Мир дискомфорта д-ра Лэрри», — шептал, бывало, он, шелестя бумажками. Основная доносимая тема, слишком для Драпа глубокая, всегда была про бумагу. — Этот бланк я принять не могу. Всё это нужно перезаключить. Переписать. Вы разберётесь. — Никак не кончалась, некая долгая транзакция, вроде дантизма, в валюте боли причиняемой, боли утаённой, боли отогнанной наркотиками, боли ставшей амнезией, сколько её и как часто… иногда Ильзе, гигиенист, стояла и ждала у двери в коридор, ведущий, насколько он знал, в яркую высокую комнату с крохотным оконцем наверху, в невозможном далеке, некое лезвие неба… держала что-то… что-то белое и… вспомнить он не мог…

И Драп по окончании рабочего дня вновь спускался по щербатым осыпающимся ступеням, вновь пересекал границу, незримую, но чуемую при переходе, между мирами. Только так и можно было сказать. Внутри, по тому хорошо известному адресу, которого он больше не мог вспомнить, располагался совершенно иной порядок вещей. В эти повторные, требуемые визиты ему он постепенно предъявился. Всякий раз оттуда он возвращался в НР^3 менее уверенным во всём — глубоко попутавшим насчёт Френези, которую любил, но до конца не доверял ей, из-за лакун в её истории, отсутствий, которых не могла объяснить ни она сама, ни кто другой из «24квс». Кроме того, его ещё сильней сводил с ума рой апостолов, сбивавшихся вокруг него всё гуще и неистовей, пока дни морщились, а ощущение кризиса нарастало, все они совершали ту же основную революционную ошибку, олухи, радостные, тем преданней ему, чем громче он на них вопил и чем больше оскорблял.

— Да, мой гуру! Что угодно — девки, шмаль, с утёса спрыгнуть, только скажи! — Соблазнительно, особенно про утёс — но ещё больше обольщали искатели бесплатного совета.

— Драп, а если винтовку в руки взять? Мы знаем, что это неправильно, видимо, но не ведаем, почему.

Некогда он бы провозгласил: «Потому что в этой стране тем, кто у власти, насрать на любую человеческую жизнь, кроме их собственной. Это вынуждает нас вести себя гуманно — нападать на то, что режиму и тем, кто ему служит, важнее жизни — их деньги и их собственность». — Однако нынче он говорил:

— Это неправильно, потому что если берёшь в руки винтовку, Дядя берёт в руки пулемёт, а когда найдёшь наконец себе пулемёт, он уже сможет пулять ракетами, сечёте закономерность? — Между этими двумя ответами с ним что-то произошло. Он по-прежнему проповедовал гуманную революцию, но, похоже, как-то мрачно истощился, лишился надежд, на всех рявкал, потом извинялся. Если кто-то и засёк эту перемену, для разницы было уже слишком поздно. Они все валили вверх по долине к Рексу на Лас-Налгас, как утята в поисках мамаши. Прибой, спрятанный где-то в тумане, не столько разбивался о камни, сколько обваливался сам на себя, влажно вновь и вновь. Хоть Рекс там и жил, на этих сборищах он больше не появлялся, окончательно утрясши свои планы улететь в Париж и там вступить в останки Вьетнамской фракции Четвёртого интернационала.

— Ничего не выйдет, — говорил ему Драп, — ты же англо, кто будет тебе доверять?

— Любой, наверно, кто способен быть выше вот такой расистской хуеты. — Некогда почтительный, ныне Рекс всё больше озлоблялся на своего протеже, который вышел совсем не тем, на что он надеялся. Хоть чистотой Рекс бы этого называть и не стал, он всё равно рассчитывал, что у Драпа будет больше мысли, меньше барахтанья в повседневном. Сам Рекс рассматривал Революцию как некое прогрессирующее воздержание: сперва отказываешься от кислой и шмали, затем от табака, спиртного, сластей — всё время укорачиваешь себе сон, обходишься меньшим, расстаёшься с любимыми, избегаешь секса, через некоторое время уже даже не мастурбируешь — поскольку внимание врага всё больше концентрируется, ты отказываешься от приватности, свободы передвижений, доступа к деньгам, тебе всегда угрожающе светит тюрьма и последние разновидности абстиненции от какой бы то ни было жизни, вовсе свободной от боли.

— Как-то пессимистично, — заметил Драп.

— Я вот не вижу, что ты от чего-то отказываешься, — ответил Рекс, и это, для них обоих, казалось, стало ясным признаком того, что судьбы их расходятся. Рекс когда-то имел этот «порше-911», красный, как вишенка в коктейле, его любимое игрушечное создание, лучшая маскировка, личный наперсник, не только, фактически, чем машина может для мужчины быть, и честно будет сказать, что у Рекса имелось хорошенькое эмоциональное, а также финансовое капиталовложение — он, вообще-то, и не чурался бы слова «отношения». Машину он звал Бруно. Знал, где находятся все до единой ночные автомойки в четырёх округах, засыпал на спине под его брюшной прохладой, вместо подушки пластмассовый ящичек с инструментами, и спал так всю ночь, и даже, далеко не раз, в ароматном нефтяном сумраке, совал своё пульсирующее мужское естество в какой-нибудь развальцованный хромированный диффузор карбюратора, пока машина урчала на холостом ходу, и с чувствительным тщанием регулировал пульсацию вакуума, чтоб совпала с его собственным ускоряющимся ритмом, пока мужчина и машина вместе не воспаряли к вершинам доселе невообразимого блаженства…

Долго продолжалась бы эта автомобильная идиллия, если б Бюро по внешним сношениям HP^3, в поисках союзников из окружающего мира, не начало бы переговоры с Беспроглядным Афро-Американским Дивизионом, где все носили сияюще-чёрные вьетнамские башмаки, рабочий камуфляж чёрное-на-чёрном и бархатно-чёрные береты с матово-чёрными тупоконечными звёздами, как у КиКомов, так, пофорсить, и те по приглашению не заявились в республику на утёсе и не встряли на весь день в спор с её туземцами, которых неизменно называли детьми сёрфового класса. Возможно, они стали первыми чёрными, чья нога вообще ступила в округ Трасеро, определённо первыми, кого увидели в жизни многие обитатели HP^3, поэтому обсуждать пришлось добрую порцию рудиментарной истории, и лишь после дискуссия обратилась к дням насущным. Пока оно всё мололось, Рексу стало невмоготу — хотелось поговорить о Революции. Но братья из БААДа, казалось, вполне довольствуются игрой «Зачмори Ксантохроида» с теми, учитывая данную толпу, кто был вполне лёгкими мишенями.

— Но мы же сражаемся с общим врагом, — возмущался Рекс. — Нас так же легко перестреляют, как и вас.

Контингенту БААДа это понравилось, и они весело засмеялись.

— В пухе у Дяди нет режима блондинчик, только автомат, полуавтомат и чёрный, — ответил начштаба БААД Эллиот Икс.

— Нет! Когда на улицах вырастут баррикады, мы будем на одной стороне с вами!

— Только вот у нас, блядь, выбора нет, нам только туда.

— Ну вот, в том-то и дело! А мы выбираем стоять с вами!

— У, гу.

— Ну что мне сделать, парни, чтобы вас убедить, — Рекс со слезами на глазах, — что я действительно к стенке встану, что, блин, я умру за вашу свободу!

В громкости настала пауза. Эллиот Икс произнёс:

— Ты какую машину водишь?

— «Порше», — он чуть не сказал «Бруно», — девять-одиннадцать, а что?

— Отдай нам.

— Вы говорите, э…

— Ну да, валяй, наш революционный брат!

— Поглядим, сунешь ли ты этот «парш» туда же, где твой рот был.

Трудно в нынешнюю эпоху алчности и её облагораживания припомнить естественность и изящество, с коими Рекс, ещё тогда, улыбаясь, просто извлёк из глубин своей сумки с бахромой розовый листок и ключи к «911-му» и передал их на помост, где Эллиот Икс, с микрофоном в руке, демонстрируя класс, опустился на одно колено, как исполнитель перед поклонником, дабы их принять. Граждане HP^3 восторженно завопили, и запели, и великодушно проголосовали за то, чтобы «порше» стал даром всей общины, а братья тем временем начали внутренние переговоры о том, кому выпадет им рулить на выезде оттуда. Около заката две делегации, чёрная и белая, выступили на парковку для официальной передачи. Рекс, уже глубоко погрузившись в передумывание, сдерживая всхлипы, безмолвно попрощался со старым своим компаньоном, с пустынными балками, с руслами ручьёв и горными дорогами, с торговыми плазами и зелёными улочками пригородов, которые они вместе повидали. Автомобильчик стоял в последнем свете с Тихого океана, фары глядели на Рекса укоризненно, уже даже не Бруно, поскольку его переобозначили как УХУРУ[105], сиречь Ультра-Ходовое Урбаническое Разведывательное Устройство.

— Это ничего, — высказалась Френези, — ты правильно поступил.

— Мне говённо. — А ей-то какое дело? Иллюзий насчёт лазутчиков у него было не больше, нежели касаемо солнечных революционеров — или, вообще говоря, судеб HP^3. Но видя, как оно всё обстоит у Драпа и Френези, он знал: предостерегать смысла нет. Некогда он сказал:

— Вы тут против Веры в Ящик, чуваки тут тяжеловесы, они толкуют о крестовых походах, воздаянии, закрытые идеологические умы передают по наследству нетронутую Христианско-Капиталистическую Веру, от наставника к протеже, из поколения в поколение, живут, не выходя из своей власти, убеждённые, что у них иммунитет ко всей истории, которую все остальные мы вынуждены претерпевать. Они плохие, хуже некуда, но мы от этого не лучше, не на все сто, Драп.

— Ты это о чём? — Драп распрямляется во весь рост.

Рекс отправлялся в страну Майских Событий и не видел причин не сказать:

— Драп — отступись.

— Ага, а дальше что?

— Математика. Открой теорему.

Драп нахмурился.

— Эм — мне кажется, с теоремами так не поступают.

— Я думал, они просто болтаются, как планеты, и… ну, время от времени кто-нибудь берёт и, знаешь… открывает какую-нибудь.

По-моему, нет. — После чего они остались, глядя прямо друг на друга, дольше, чем им снова б довелось. Ни тот, ни другой не мог знать, до чего немного будет таких, кому эдак повезёт — встречаться через много лет после нынешних и улыбаться, и отдыхать под каким-нибудь одиноким низким дубом на каком-то невозможном склоне холма, под солнцем, под голоса детворы,

— А мы-то считали, что обо всём договорились насчёт этих пунктов доктрины, — и тут откуда ни возьмись какой-то лихой юный подросток с сервированным пикником, и все они садятся и едят разломанного краба с хлебом из опары, и пьют остуженное злато-зелёное калифорнийское «Шенен Блан», и смеются, и начисляют ещё вина: — в натуре невнятные споры, по всему студгородку пишущие машинки трещат, ночь напролёт, гудят телефонные провода, везде бегает энергичная молодёжь в поразительных количествах, и всё для чего?

Приятный пакет с хавчиком переводит взгляд.

— Я вот тоже себя спрашиваю.

— Ну, нас всё это время подставляли, как выяснилось. ФБР там было, как мозгляк какой-нибудь в баре, что всё время такой а-вот-не-подерётесь-парни. Анонимные письма и звонки, ночные всадники, спущенные шины, неприятности на работе и с квартирным хозяином, всё выглядит так, словно исходит от эт-самого как-его-там и БЛГВН / США.

Она осознаёт свою важность здесь, в тени, в безопасности, спасённая, для них обоих личность для притворных объяснений ей всякого, как способа договориться о приемлемой версии истории.

— Да, старина Рекс тут, он чуть не «сдул меня».

— Рекс!

— Боюсь, он самый, детка.

— Все талдычил: «Уже словил? А? Словил?» Я спрашиваю: «Что словил?» А он мне: «Ой, может, сейчас уже должен словить. А? Как считаешь, хорошо тебе будет сейчас словить?» А я видел, он в сумке с собой что-то таскает — такая грубо скроенная, наплечная, там бахрома ещё, их парни тогда некоторое время носили. Что-то концентрированное, тяжёлое, но наверняка не скажешь. Может, запчасть какая к машине.

— Образцы камней. — Они вдвоём хмыкают далёкому воспоминанию. — Просто парочка невинных хиппи, один с табельным.38-м. Трудно сказать, кто больший дурень.

Драп нашёл себе классического дятла, без никакого выхода, кроме того, в котором стоял сейчас Рекс, и никаких ресурсов, кроме старой «кейсовой» финки где-то в коробке, в глубине технического выползалища, а сам наблюдал за предметом в ридикюле Рекса, совсем как другой мужчина в ином контексте мог бы с интересом следить за тем, что у него в штанах, отмечая неуловимые перемены в расположении складок и холмиков при всяком своём движении, стараясь угадать длину, диаметр, и прочая…

— Ты на что это смотришь? — Рекс отчётливо ажитирован и чем дальше, тем больше.

— Ни на что.

— Ты на мою сумку смотрел. Считаешь, моя сумка — ничто?

— Ты какой-то сегодня расстроенный, Рекс, что такое?

Оба знали, что чем таким тут была Френези. Она всё больше тусовалась туда-сюда у Рекса, и почти совсем не — с «24квс». Проведя серию консультаций с прочими в съёмочной группе, ДЛ предложила Хауи, который сам признавал, что ему необходима передышка от упроченной Трасеро сёрфофобии сестёр Писк, найти способ присматривать за Френези. Тот одолжил реквизит в виде старой доски и вскоре уже заглядывал к Рексу минимум раз в день. Если Френези и заметила, то никак не отреагировала. Однажды вечером, отключившись в одной спальне перед повтором «Захватчиков», Хауи начал осознавать некий странный вибрёж в гостиной, вместе с «Экс-и-ар-би» на такой громкости, что не перекрывала голоса. Моргая, он вышел в гостиную и увидел Рекса и Френези вместе на тахте, близко, глаза у обоих тёмные и влажные, лица пылают. Они смеялись, это и вывело Хауи из обдолбанного сна.

— Здрасьте, публика.

Такое лицо у неё он уже видел, только не знал, что оно значит.

— Слыхал про Драпа?

Хауи вышел на кухню, открыл холодильник и встал, уставясь внутрь.

— He-а, что случилось?

Парочка опять засмеялась, любительский, нескладный ржач, будто бы силы, что они выпускали на волю, были им в новинку, и с чем-то большим они уже вряд ли справятся.

— Эй! — крикнул Рекс, — думаешь, где он сейчас?

— Дома в постельке, — Френези пронзительно и придушенно мажа слова.

— На-мано! Можем и прям щаз. А?

— Можем план разработать и выполнить его, без порывов.

Его? не понял Хауи. В дальнем углу морозилки он нашёл банан в шоколаде из Эрмоса-Бич, весь кристаллический от неотмороженного снега, и забрёл обратно.

— А вы чего, ребята, на Драпа злитесь или что?

Парочка на тахте переглянулась, и Френези промолвила:

— Думаешь, ему надо сказать?

— Конечно, — Рекс с дополнительным сердитым смешком. — Кому расскажет старина Хауи?

— Но если вдуматься… — начал Хауи.

Поздняк.

— Драп — подсадка ФБР, — сообщила ему Френези. — Его задание — вывести нас когда-нибудь на не тот участок тропы, и угадай, кто нас там будет ждать.

— Ой да ладно, кто сказал?

— Он сам говорит.

— Эк. — У Хауи мгновенно пересохло во рту, и мороженый банан обратился в опилки. Блескоглазое отсутствие юмора в комнате втянуло в свой вакуум и по всей его ёжащейся душе холодную уверенность, что не дурака они валяют. — Не, слушьте, народ, если Драп на самом деле вам сказал, что он из ФБР, то надо всё членство сюда подтянуть, всех, собрать собрание, выложить всё.

— Ох блядь, Хауи, — она вдруг рассвирепела, — детсадовские игры.

— Они нас убивают, чувак, — Рекс убедительно, лицом к лицу, — запирают нас в свои федеральные кичи, обычные и психушки, хавают нас скопом, вот с кем он всё время работал. Притворялся. Доносил им на нас?

— Но, — Хауи теряя веру в свои доводы, — если они такие проныры, что крота нам засадили, за ними ж и соврать про Драпа не заржавеет, нет?

— Чего тебе надо, Хауи, — Френези гарцуя взад-вперёд, как рок-музыкант с микрофоном, словно бы перенаправляя энергию, которая доведёт её до шкод, — он мне сам сказал, вслух и громко, собственным ртом.

— Но с чего именно тебе?

Ох, как же она в него глазами-то пальнула — ничего добрее не могли они сказать, кроме: «Сам подумай».

Хауи, знавший, что может расплакаться, если это затянется, произнёс:

— Сплошь большая, блядь, игра, ладно — значит, теперь он засветился, игра окончена.

— А, а, — Рекс чуть не щерясь, — теперь нам начислили дополнительное время для скоропостижной кончины.

Френези подошла и взяла лицо Хауи в свои ладони, мягко, однако сохраняя за собой более энергичные опции.

— Ты живёшь на той же планете, что и мы все, — и каждую ночь они забирают нас, и бьют нас, и ебут нас, и мы иногда умираем. Неужто никто из вас, детки, не врубается, у нас либо 100 %-ная солидарность без дураков, либо просто ничего не выйдет. Драп такое вот предал, и это было трусливо, потому что легко, птушто он знал: мы ни кому не можем давать от ворот поворот, в конце дороги, блядь, фашизм, поэтому берём всех, и лицемеров, и двойных агентов, и изгоев на лето, всех маргиналов со дна соскребаем, к кому никто больше и не притронется. Вот такой и началась HP^3 — да и мы сами, вообще-то, не забыл? Всенощное Укрытие. Огонёк над дверью в этой тьме Амерайха, за которой не откажут никому? Драп всё помнит.

Она умела взламывать такие простые замки, как у Хауи. Смутившись, тот потянулся к Ящику, чпокнул выключателем, присосался к экрану и начал кормиться.

— Что я тебе говорил? — воскликнул Рекс. — Хауи чёткий.

— Хауи, как ты считаешь, мы сюда софиты можем поставить?

— А? Вертак отсоединить, всё. А вы чего удумали?

— Пригвоздить его моим «Скупиком», сунуть в рожу радиомикрофон, никакой пощады.

— Забрать у него душу, чувак, — напомнил ей Хауи.

— Уже изъята, — сказал Рекс.

Френези тут оказалась сама по себе, импровизировала. Она знала, что запутывает Рекса, использует его против Драпа, не уверена, что хочется ей, знала — этого хочет от неё Бирк, понятно-то со дня торнадо, но как ей было сесть, даже лечь, и хоть отчасти это оговорить? Да и с кем? Пришлось бы рассказать всё, безмолвно, какой-нибудь ДЛ, кто чудесным образом её простит, конкретной Саше, кому много лет назад возможно было рассказывать что угодно. Собеседники понарошку, куклы в кукольном доме. Френези раньше какое-то время считала, будто её тяга поговорить будет нарастать так, что совсем отобьётся от рук, пока она уже не станет бессильна её контролировать и закончит свои дни полоумной тёткой на автобусной остановке на лавочке, что вдоль нескончаемого бульвара на плоскости, говорит без продыху вслух, как астроном, выискивающий в космосе жизнь, в доблестной скудной надежде, что к нему кто-то начнёт прислушиваться. Однако на практике она лишь поднималась одно утро за другим, пока в некий миг не поняла, что достаточно адаптировалась к тому, чем становилась. Дом в каньоне Кулито[106], где она кинула кости, имел веранду из секвойи, со столом и стульями, где она могла сидеть ранними утрами, пить травяной чай и притворяться — её опасный порок, — что она сама по себе, без всякой юридической истории, никакой политики, просто средняя калифорнийская цыпа, невидимая, уравновесилась на городской окраине жизни, для неё ещё возможно что угодно. Хоть она тогда ещё и зависала на солнечной стороне 25-ти, всё равно чувствовала себя какой-то ветераншей блюза, всю жизнь пела по всяким латринам, вся в долгах как в шелках, пережила насилие, и всё это уже позади, поэтому такие вот ранние прохладные минутки на палубе, когда она их может отыскать, с незримым птичьим бредом, солнцем в древесных верхушках, музыкой по радио, дровяным дымом, а с другой стороны каньона визжат младенцы, стали тем, что ей драгоценно, ради такого часто и живёшь. В жизни её то был единственный покой: Бирк шлёт всё более шизанутые директивы, плюс звонит среди ночи, к смятению сожителей, требует ещё одного оклахомского рандеву, а у Драпа ебля всякий раз, когда они встречались, всё неистовей, ему всё неподконтрольней, так он, если всё сложится, и в Книгу Гиннесса однажды попадёт, пока же лишних очков за эмоциональную зрелость отнюдь не набирает, третирует её круглосуточно, орёт на всех прочих. Он становился всё истеричней, а Порча, ныне каждодневно у него, не говоря уж у Френези, под самым носом, казалось, всё мрачней центруется. Пристальный читатель намёков, которых не видели прочие, она знала — виделось в её неотвратимом взоре, стоило пересечься их с Френези дорожкам, — что та близка с её мужем из соображений иных, нежели сексуальные, а таковых может быть лишь парочка. Порча поделилась своими тревогами с ДЛ, которая раз-другой в неделю ездила с нею в додзё в Редондо-Бич. Несмотря на различия рангов, они выяснили, что способны разминаться вместе часами и думать, что прошли всего лишь доли часов. Сообщались друг с другом они, по большей части, посредством собственных тел — а когда разговаривали, выходило до странности околично, неохотно. Но обе видели, призрачно, отвергнуто, охраняемо, другую Френези, доступ к которой им воспрещён. ДЛ, конечно, было больней — такое она могла б ожидать от любовника, но чёрт, они ж с ней партнёры.

С того вечера, когда они с Рексом публично повесили на Драпа ярлык «стукач», Френези понимала, что совершила по меньшей мере один необратимый шаг обок своей жизни, и теперь, будто под неким незнаемым наркотиком, она возвращалась сама к себе, неотступно себя преследовала, сидела во всём этом кино. Если шаг необратим, то у неё сейчас всё должно быть в порядке, надёжно в мире-рядом-с-миром, до которого не многие знают, как добраться, где она может брыкаться в ответ и смотреть, как развёртывается драма. Больше никаких проблем с базарами об «изъятии» Драпа Атмана, ибо он уже совсем превратился в персонажа из кино, а в награду, так вышло, ещё и ебётся, как порнозвезда… но даже секс теперь для неё опосредован — она в него не вступала.

Однажды, при редкой ночёвке с Драпом в анахаймском мотеле, она проснулась в глубокий час ночи от крохотных голосков, что, похоже, раздавались со спящего лица Драпа, очень высоких и пронзительных, с выговором отребья Восточного побережья.

— Ей, то ренонс был, очей за него не срастишь.

— Ты так не мошшь объявлять, Уилбёр, ты ё придержал.

И

— Здатчьк ‘дёт на двойную взятку, поглядим-ка, щё за карты, — по крайней мере, так оно звучало — мелкие голоса время от времени тухли. То не сам Драп был — она слышала, как он дышит, размеренно и медленно, что бы при этом ни произносили голоса.

— Ей, Ванда! Ташшы-к ишшо шестерик, гы?

— Лана те, Уэзли, покорми киску! — Что тут происходило? В кондёрно-воздушный час без названья, она склонилась к нему над лицо, стараясь рассмотреть, не шевелятся ли губы, не чревовещает ли… Шмыгнула носом. Бесконечно малоощутимые следы сигарного дыма и пролитого пива. Голоса резко смолкли, затем в панике невнятно защебетали — они заметили её, нависшую так близко, и тут и она их увидела, вот-вот мерцнут из паралича своего в бегство, вот сидят у Драпова носа, свернувшись у ноздрей, наслаждаясь ветерком, дующим туда-сюда, и тут же все перепугались и стекают по бокам его лица, уже почти невидимые на постельном белье — гаааххх! один её что ли коснулся? Она скатилась на пол, вполголоса выматерившись, зажгла весь свет и пошла и проверила всю кровать до последнего дюйма со слесарным молотком с круглым бойком, которому случилось очутиться у неё в сумочке. Невинный Драп спал себе дальше. Она ничего не нашла, лишь красочный мазок на подушке, что с приближением разрешился в разброс крохотных узорчатых прямоугольников, каждый не больше восьмой дюйма в длину и ломкий — многие даже от её самого осторожного дыхания рассеивались до невидимости. Наутро все они исчезли. Только много лет спустя, в обеденный перерыв, где-то посреди отрустованной помпезности индианского суда — неподалёку от прежней родины Бирка Вонда вообще-то, — стараясь что-то выяснить, как водится, насчёт чека с содержанием, она уловила, уже на человеческих частотах, те же фразы, что слышала в ту ночь, и пошла за голосами в судейский кабинет, солнечный, деревянный, незапыленный, где никто и головы не поднял, когда она сунула внутрь свою. Игра оказалась пиноклем, и тогда-то она и поняла, что много лет назад, в Анахайме, видела знаменитых червей из песни, что уже играли несколько предварительных партий на рыле Драпа Атмана.

* * *

Накануне днём, предпоследним, Френези и Бирк встретились в апартаментах на утёсе, под парящим и субтропическим светом, падавшим сквозь высокие окна, светом некалифорнийским, такому место не тут, а там, где уровень грунтовых вод выше поверхности земли, и по ночам в бассейны соскальзывают рептилии. Встретились в одном модуле разбросанного комплекса ветхих, маниакально ар-декошных гостевых строений, гнутые стены разъедены и шелушатся на мористых своих сторонах, полумесяцы окон исчерчены тонкими прутьями щербатого хрома, затейливые зряшные призмы пространства без доступа. Превалировал цвет синий, мрачный ультрамарин, повсюду обветренный и исшрамленный, словно при групповом штурме, бледными граффити. А сразу за деревьями — песчаный пляж, за ним же — море.

На нём был бледный костюм, на Френези яркие брючки и рубашка, и круглые проволочные очки с НФ[107]-1 вместо стёкол. По замыслу это было неофициальное пространство взаймы. Никто не предложил друг другу ничего жидкого — это фигурировало среди ничтожнейших из тех любезностей, коим было позволено отмениться во всей деятельности Бирка, пока Никсоновская Реакция всё больше проникала и всё дальше разъедала то, что могло считаться лишь в каких-то вылинявших воспоминаниях народным чудом, армией любящих друзей, пока предательство становилось рутиной, правительственные процедуры его настолько просты и смазаны, что никто, как обнаруживала Френези, сколь почтенна до сих пор ни была его жизнь, не мог уверенно считаться выше них, где бы это «выше» ни было, раз повсюду крутятся деньги ЦРУ, ФБР и прочих, разбрасывая безжалостные споры паранойи, куда б ни затекли, фунгоидные напоминания о своём теченье. Эти люди, в конце концов, знали своих детей в совершенстве.

— В общем, сработало, — доложила она, — поздравляю. Твоё замыкающее бревно только что оторвалось и уплыло. Доверия он больше не внушает, теперь с ним останутся только закраинные маргиналы.

Бирк лишь глянул в ответ, самодовольно, блистая, она уже выучилась называть такое его лицо ставки-выше.

— Нет. Недостаточно. — Свет бился о море, к суше и сквозь высокие граблёные окна. — Скажи мне — хм? Как настроение в студгородке?

— Всё разваливается. Всем вдруг есть что рассказать о подкупах, тотальная паранойя. Руководящий комитет должен собраться сегодня вечером у Рекса. Мы будем снимать. Как только он попадёт на плёнку, всё равно, соврёт или во всём признается, ему конец.

— Только оттого, что он на плёнке. — Чуть ли не с любовью.

— Сам увидишь.

— Нет. — И тут он ей рассказал, тщательно, в подробностях часто грубых до того, чтоб она испугалась, о визитах Драпа в центр Сан-Диего на «сеансы лечения», как Бирк их назвал… — Слишком много математики, слишком много абстрактных идей, поэтому мы ему дали немножко реальности, ровно столько, чтобы хватило, противодействовать этому, не хуже, чем к стоматологу сходить. Пока со временем не начнёт видеть и нашу сторону.

— Значит, это правда — он работал на вас.

— Против вас, хм? Твоё враньё про него оказалось правдой? — И близко так не потрясённая, как ему бы от неё хотелось, Френези видела, что если Драп её обводил вокруг пальца, значит, так же поступал и Бирк, это от неё скрывая. Мальчики. Увлечённая этой нитью размышлений, она даже не заметила, когда Бирк его выложил, но опа — и вот он, идеально в фокусе, комплексно высвеченный, мифический, латентный и твёрдый одновременно — предельно матовый, «смит» из реквизиторской, «шефский особый», утаённый от тиглей и коллекционеров как раз для таких заданий.

— Бирк…

— Это всего лишь реквизит.

Она тщательно осмотрела его спереди.

— Он заряжен.

— Когда рассыпаются эти левацкие детские игры, всё может стать опасно.

— А ты переживаешь за мою безопасность, Бирк как это мило, но ладно тебе, это же просто рок-н-ролл.

Глаза его переполнились желатиновыми слезами, а голос повысился тоном.

— Рано или поздно, оружие выхватится.

— Я в это не верю.

— Потому что у тебя никогда не было пушки… а вот у меня была всегда.

— Я даже не знаю, как пользоваться.

Он рассмеялся, оскорбительно ретро-студенчески заржал.

— Это ничего. Я только хочу, чтобы ты Рексу его доставила.

— Рексу?

— Он не знает, что от меня, не волнуйся, он по-прежнему «чист», я в курсе, что такая разница для тебя важна. Просто хочу, чтоб он там был, на месте, в хозяйстве, хм?

— Я не могу принести в дом оружие.

— Но камеру же можешь. Неужели не видишь, два разных мира — один всегда включает в себя камеру где-то, а другой всегда включает пистолет, один понарошку, другой реальный? Что если это какая-то развилка у тебя в жизни, на которой надо выбирать между мирами?

— Значит, я либо писей прикроюсь, либо стану курьером смерти, ухты, роскошный же ты мне выбор предлагаешь. — Кто это мудак вообще?

— Даже потрогать его не хочешь? Хотя бы понять, как он на ощупь?

— Твёрдый и, может, немного в смазке, судя по виду.

— Но на самом же деле ты не знаешь, хм? И боишься, но в то же время… тебе любопытно. Тяжёлый ли? Что произойдёт, если я его потрогаю тут, или тут…

— Отпусти меня, Бирк, — её голые ноги отбивались, сверкая в смазанном солнечном свете, когда он притянул её руку полежать на огнестреле. И подождал, пока в руке её не почувствовал уступки, только после этого свою убрал. А её осталась. — И, — очи долу, — я должна подойти к Рексу и просто — передать ему что-то при этом или как-то?

— Только чтоб он стал физически его.

У мужчин всё так просто. Если не про Суй Внутрь, так про Бери Пушку, вариация, позволяющая Совать Внутрь издали. Подробности как и когда, из одного рабочего дня в другой, и составляли их реальный мир. Унылый, спору нет, но гораздо более упрощённый, а кому повредит упрощённость, приводящая взыскующих в пустыни, рыболовов к ручьям, мужчин на войну, соблазнительное обещание. Очень не хотелось бы ей признавать, какая часть всего этого сводилась к пенису Бирка, прямолинейно восставшему, если пример выбирать наобум.

Первым порывом у неё было отринуть эту бесхитростную формулу, вообразить, что, с пушкой в доме, правда на 24 кадра в секунду, в которую она по-прежнему верила, найдёт себе некий иной уровень истинности, поинтенсивней, так она себе говорила. Освети тут этого ‘уесосика где-то восемь к одному, смягчи зеркальные пересветы, начни с тугого крупного плана… потом отступай, вводя красивую, смертельную штуковину в общий план сегодняшнего сборища, трансформируй кадр, возвращаясь наконец к незримым присутствиям и неизбежным условиям того, что, до сих пор освещавшееся ею и делавшееся зримым, было всего лишь призраками…

Обращённая и обращающаяся — свет с моря, правды и неправды, перенятые ею у Хаба и Саши, приливы тяги, что Бирк, её непостоянная луна, приносил и отбирал… у него-то всё будет, ебучка мелкая всё по-своему к себе подтянет, потому как отныне, хоть они и посейчас время от времени притворяются, оба знали, что ей торговаться больше нечем. Он её не пощадил даже с тем, что она первым делом поклялась ни за что не совершать — в какой-то момент ей пришлось предстать перед большим жюри, в городе, днями вдали, где трамваи бегали под закопчённой чёрной паутиной, растянутой во все стороны, и все перепонки собирались к пустынно-жёлтой плазе в центре города, вагоны выкрашены в жёлтый на оттенок солнечней мостовой и окантованы каким-то тёпленько-зелёненьким — несущие тросы, оттяжные подвески и контактные провода, растущие из кронштейнов на деревянных столбах, дрожали и пели, и отбрасывали тени замысловатой лягушачьей узловатости, а искры хрустели, почти невидимые в палеве дня.

Её провели внутрь, по низким гипсокартонным коридорам, никак не разглядеть, с кем ещё делится подразделённое здание. Большое жюри уже знало её историю. Дача показаний заняла несколько дней, но всё было для проформы. Она пыталась наблюдать за белыми мужскими лицами, хоть и старалась не слишком вроде бы дерзко — воображать, как они выглядели бы на плёнке, эти солидные и добрые граждане. Каждое утро она к ним входила удолбанной, на завтрак лишь два или три транка замедленного действия да немного растворимого кофе, это поверх наркотического комбо вечером накануне, который к побудке ещё не вполне выветривался. Просыпалась она в простынях, от которых несло уксусом, мотельное бельё в самом первом свете утра, сквозь дюймы пространства под металлической дверью сочится холод, на другой кровати ещё один силуэт в темноте, пахнет сигаретой, долгие минуты знания, что она тут, но не кто она.

М-Р ВОНД: Как бы вы охарактеризовали поведение объекта в этот последний период?

МИСС ВРАТС: Последние…

М-Р ВОНД: Последние несколько дней его жизни.

МИСС ВРАТС: Более и более… нестабильное. К тому времени он хотел только выйти — но чувствовал, что в западне.

М-Р ВОНД: Он вам не показался… под контролем кого-то другого? Выполняли приказы, что-нибудь такое?

МИСС ВРАТС: Он считал, что его вынуждают. Всё время повторял, что они его «заставляют».

М-Р ВОНД: И кого вы понимали под «ними»?

МИСС ВРАТС: Я думала, он про — не знаю, людей.

Не тот ответ, которого хотело жюри, но ради Бирка его спустили ей с рук. Да и вопрос Френези был не важен. Она с трудом понимала, чего от неё хотят. Может только перед ними появиться, больше ничего. Никто и не пытался проследить, откуда взялся револьвер. Во всём сюжете он остался чуть ли не сверхъестественным членом — созданием, что возникает только для того, чтобы дело было сделано, а после исчезает. Никаких росписей в бланках выдачи, никаких записей в журналах регистрации, никаких баллистических тестов или серийных номеров. Но к ужину того предпоследнего дня он оказался в сумке Рекса из воловьей шкуры, с бахромой. Рекс вроде как должен быть где-то не тут и, впервые на чьей угодно памяти, сумка с ним не пошла. Вместо этого сидела, вместе со своим суггестивным бугром, развалясь, на тахте индийской выбивки, словно гость, заглянувший остаться надолго.

На Драпе были сандалии с носками в ромбик, отход от той хиповости, которую Френези только что начала считать очаровательной, и он пил один за другим шприцеры из креплёного демографического вина, аналогичного «Ночному поезду» или «Энни Зелёные Ручьи», но рассчитанного на баррио[108], известного под маркой «Панчо Бандидо». Сидел он на полу, неудобным лотосом, который так никогда и не доведёт до совершенства, локти на коленях, голова в ладонях.

— Чуть больше агрессухи, — приветствовал он Френези, — и знаешь, что?

— Ну, так может, тебе расслабиться, — вот как её участие в диалоге зафиксировал транскрипт ленты наблюдения, — потому что беды твои заканчиваются, и ты теперь вне всего.

Он медленно поднял голову посмотреть на неё. Она никогда не видела у него таких глаз.

— Они тебя прислали мне что-то сказать, в чём дело. — Кого, ещё раз, поняла она под этими «они»?

Из «24квс» появились не все. В студгородке что-то творилось, митинг или общее собрание, и ДЛ была там с «Арри» и Зипи с заводным «Болексом» — смотрели, как будет развиваться. Никаких плакатов или объявлений, да и ниоткуда больше не могла теперь поступать информация, только само сборище, в падающей тьме и смятенье без предела, вокруг фонтана на Плазе, где НР^3-ники в юности своей куролесили, обдолбанные и нагие. Теперь же, с вознёсшимся силуэтом Памятника Никсону на фоне заката, с мегафонами, незримо крякавшими на севших батарейках, никто вдруг больше не узнавал никого в лицо, все разъединены в море чужаков. Общее ощущение, о котором сообщалось впоследствии в интервью, было чистого откола впереди, совсем рядом, от всего, что им известно. Кое-кто говорил «конец», кто-то «переход», но все чувствовали, что на подходе, как-то так смог с неба давил, безошибочно, как ожидание перед каким-нибудь затмением в климате землетрясения.

Внизу в пляжном домике Млат Потит, тёмные очки нацеплены, а волосы подобраны в чёрный сферический куст, держал микрофонные удочки и тянул кабели Кришне, а Хауи, веки, из-за того, что он вдыхал, и верхнее, и нижнее, выкрашены флуоресцентной розовой подводкой, ставил свет и перезаряжал камеры Френези, Дица же бегала вокруг и делала всё остальное. Френези сидела на корточках рядом с Драпом.

— Это будет у тебя лучшая возможность, твоя самая сочувствующая аудитория, нужно только рассказать, как всё произошло, как, по-твоему, могло произойти, никто тебя не судит, Драп, камера — всего-навсего механизм… — и прочая-прочая, киношная искренность. Хауи всё время врубал их, Френези начинала снимать, Драп передумывал, Хауи опять их гасил. Так несколько раз. В какой-то момент появилась Порча с Мо и Пенни, одарила Френези ритуальным Шмонающим Взором. Мо направился к Ящику, а Пенни в кухню, но помедлила у индийской тахты.

— Рекс что, сумку забыл? — Вид у неё был озабоченный — детишка, очень переживающая за других людей. Её пухлая ручка лежала, медленно копошась, на твёрдом предмете лишь в дуновенье шкуры от неё.

— О, ух, — Френези высокоточно прерывая, нашаривая точку на ремне, за которую подхватить, — я ему передам, Пенни, спасибо, — себе на плечо плавной единой кривой, а в то же время дотянувшись поправить девочке локоны, но не до того нежно, чтобы Пенни не отстранилась через вежливый интервал и, смахнув волосы со лба, не убежала к Мо.

Драп, который мог знать, что в сумке, за нею следил. Налетев так на Пенни, она признала, что и ей это известно. И что с того. Но в голове ей легко и кружисто. Порча, войдя из кухни с бутылкой «Панч о Бандидо», как-то нервничала.

— Эм… и это у вас вместо вина всё, ребята, где я в магазе затариваюсь, мне такое и не попадается, разве что где-нибудь в авто-товарах… — Порча впоследствии сообщала, что они пялились на неё, как ей показалось, расширенными от наркотиков зрачками, Френези на ногах, подконтрольно покачиваясь, Драп внизу в своём сломанном лотосе, секунды, тянувшиеся, пока Френези не кивнула, не выдавила улыбку.

— Скажи-ка, Порча.

Зазвонил телефон. ДЛ — Френези, с донесением из студгородка. Береговую трассу перекрыли, на позиции со стороны утёса выдвигались подразделения морской пехоты из Пендлтона, а с базы над самым студгородком катились бронетранспортёры и пара танков. Калифорнийский дорожный патруль и силы шерифа округа Трасеро в боеготовности.

— Мне кажется, удастся срастить генератор, но, по-моему, выхода никакого не будет, совсем скоро. Можешь сюда подскочить?

— Как только получится… ДЛ, ты нормально?

— Часто поминают твоего молчела Драпа. Если он ещё в городе, может, ему подумать о том, чтобы в нём не быть.

— Ага, он… — тут она уже осознавала крики из другой комнаты. Вернулся Рекс. Рекс и Драп, Порча встревает. — Ох блядь. — Последние слова, что ДЛ довелось услышать от подруги ещё какое-то время. Френези повесила трубку и вбежала, а там Порча проворно выводит детей за дверь, а Драп, на ногах, между ними и Рексом, который весь белый и трясётся, на плече сумка, одна рука на тяжёлом комке в ней. Софиты горят, обе камеры работают, Дица со старым битым «Ауриконом», Хауи со «Скупиком».

Оба повернулись к ней.

— Скажи ему! — Рекс едва не плакал. — Скажи этому засранцу, что мы всё знаем.

С чем ей придётся потом всю жизнь мириться, что нести, что удастся отрицать или маскировать лишь на краткие бессонные минуты там и сям, — не только как он смотрел — Дица снимала крупные планы, а Хауи держался подальше, подставляя в кадр их троих, — но как такое, что, он медленно понимал, расползалось по всему его телу, долго, оглушённо съёживая его, утрату духа, которую почти можно было видеть на плёнке, даже через все те годы, что миновали между тогда и экраном дома у Дицы в Долине… некий серебристый поток, выливаясь из его изображения, подлинный миг его ухода. Времени ему хватило лишь назвать Френези по имени, и тут же подставленный кадр вывернулся и слетел с его лица.

— Много толкались, все сразу, — вспоминала Дица, — Хауи как раз катушки менял, но Кришна весь звук записала — вот —

Рекс заорал:

— Не смей от меня уходить! — скрипнула сетчатая дверь, затопали ноги и мебель, снова дверь, взвизгнул стартёр, включился двигатель, и тут Млат выдвинулся за ними в переулок, а Френези попробовала найти столько кабеля, чтобы вынести к ним и какой-нибудь софит, а Хауи зарядил новую катушку и по пути к выходу предложил поменяться местами с Френези, которая, может, и колебнулась — её камера, её съёмка, — но, должно быть, махнула ему, иди, мол, потому что именно Хауи, невинный и медленный, вынырнул во тьму и, пытаясь нащупать кольцо, открывающее апертуру, промухал тот самый миг, хотя силуэты, может, и двигались где-то в кадре, чёрные на чёрном, как призраки, что пытаются вернуться в земной свой облик, но Млат-то от них не отставал, и хлопок выстрела плёнкой Кришны уловился. Прерия, слушая, разобрала в его последствиях вялый шёпот прибоя о побережье — и когда Хауи наконец туда выбрался, и Френези нацелила свет, Драп лежал ниц, а вся его кровь на цементе, ткань рубашки ещё горела вокруг черно взорванного выхода, бледные язычки пламени гасли, а Рекс пялился в камеру, принимал позы, делая вид, что сдувает дым с дула 38-го. Ему в конце концов не посчастливится сидеть под тем дубом на том приснившемся склоне холма когда-нибудь с чудесно спасённым Драпом Атманом, в каком-то мире будущего 1980-х. Камера надвинулась ему на лицо.

— Хауи нашёл трансфокатор, — прокомментировала Дица. — Мы спохватились, что все стоим в переулке лицом к лицу с безумной личностью, у которой заряженный револьвер.

А на экране Рекс кричал:

— Это ты должна была, Френези, блядь ёбаная, где же ты? — Сразу за светом, жёстко бившим ему в лицо и не перестававшим бестрепетно истекать, Френези молчала. Прерия воображала, как она там, а между нею и Рексом только свет и ненависть его, пока он там завис, в боли стягивалась вокруг, а он держал револьвер, но больше им не владел. Он подошёл к телу Драпа, опустился на одно колено, положил оружие рядом. Тогда-то Френези и прикончила свет, тем и завершился съём объекта — крупным планом одного Рексова сверкающего глазного яблока, а свет, что она держала, отражался в нём кругло и ярко, и в обратном рассеянии — если бы Прерия только вгляделась пристальней, удалось бы её увидеть — сама Френези, тёмная на тёмном, лицо в широкоугольном искажении, с выражением, что могло бы, допустила Прерия, оказаться невыносимым.

Дальнейшие отснятые материалы были из студгородка, последние часы Народной Республики Рок-н-Ролла. Никакой одной атаки, как в Аттике, вместо неё разбросанное всенощное распространение человеческого хаоса, произвольная пальба, слезоточивый газ сверху, пылают машины и дома, любой — вероятный противник, слишком много такого в темноте, когда отрубили электропитание, вместе с водоснабжением. Смог был, но ни луны, ни света звёзд. Однако в трейлере, запаркованном на задворках корпуса Киноискусств, имелся генератор «Моул-Ричардсон серия 700», в более-менее рабочем состоянии, хотя когда у него для работы появился хоть какой-то свет, Млат не смог не залезть в движок, подкрутить холостой ход, порегулировать момент зажигания и прочую парашу. Из тьмы стали осторожно собираться незнакомые люди. Из-за миль далека, со стадиона в Анахайме долетали раскаты концерта «Голубого привета». Бригаде «24квс» казалось, что вчера настал конец света, они видели, чем можно поживиться на щедро снабжаемом Факультете киноискусств, легендарные «Эклеры», просто почасовая аренда коих означала бы недели драчек, панорамные гидравлические головки «Миллер», камеры «Фэстакс» с вращающейся призмой для замедленной съёмки, бинарные люксметры Норвуда, наконец-то производство с крупными ценниками, как они мечтали, и надо же всему этому случиться в такую ночь в западне и без будущего.

Они всё это высветили, софитами и светильниками, взяв самую быструю плёнку, что нашли, заначку «7242» из холодильника Киноискусств, и распахнув до предела апертуру, поэтому глубины, какой хотелось бы Дице, там не было, однако она, ДЛ и Прерия сидели предгипнотично пред кадрами снижающихся вертолётов, танцующих деток, настроенных на одну радиостанцию, крысиного роя наступающих войск в камуфляже и с зачернёнными лицами, внезапно пойманными лучами дуговых ламп, которые они тут же расстреляли, как и предсказывал Хауи, но камера ни на миг не отшатнулась — она противостояла всему, что ей попадалось, а часто и шла навстречу.

— Её ж могли убить, — закричала Прерия.

— Ага, — согласно ответили Дица и ДЛ.

К утру — десятки травм, сотни арестов, о потерях не сообщалось, но кучка людей потерялась. В те дни ещё неслыханно было, чтобы какое бы то ни было Североамериканское ведомство убивало своих сограждан, а потом об этом лгало. Поэтому тайна пребывала, замёрзшая во времени, где-то за пределами юношеских отсутствий, наверняка обречённых быть временными, однако ещё шажок — и плановая жестокость. Если брать всё по отдельности, в конце концов, с учётом данных об отсеве и миграционных предпочтений того времени, каждый случай можно было объяснить, и не прибегая ни к чему жутче стремления к безопасности. На своей пресс-конференции Бирк Вонд с юмором назвал это «восхищением». Пресмыкаясь, пялясь снизу вверх на молнию его ширинки, присутствующие лизоблюды прессы вслух интересовались, куда, по его мнению, если можно осведомиться, м-р Вонд, сэр, могли подеваться пропавшие студенты. Бирк отвечал:

— Ну так в подполье, само собой. Таково наше допущение, во всяком случае, судя по всему, что нам о них известно — что они скрылись в подполье. — Должно быть, внедрился и кто-то из радикальной прессы.

— В смысле — они пустились в бега? Выписаны ли на них ордера? Почему никто из них не фигурирует в федеральных списках скрывающихся от правосудия? — Журналиста увела свора тяжеловесов в цивильном, а Бирк Вонд добродушно повторил, и софиты весело танцевали на его линзах и оправах:

— Подполье, хм? Нисхищение. Да, господин в костюме и при галстуке?

Ранее, пока все новостийные ищейки ещё были у главных ворот на другой стороне студгородка, занимались съёмкой миленьких студенточек в мини-юбках, которых винтили штурмовики в боевой выкладке, где повсюду возникал мотив кожи, никто не обратил внимания на небольшую колонну грузовиков серо-полевой расцветки, наглухо закрытых, немаркированных, что выехала с задворок, даже не остановившись у блокпоста на проверку. Пробравшись по сложному комплексу съездов с трасс, переходных путей в узлах развязок и подозрительно аккуратных просёлков, грузовики со временем выехали на малоизвестную и лишь конфиденциально езженную ФОБЭС, сиречь Федеральную ОБъездную Эвакуационную Систему, что пролегала вдоль гребня Прибрежного хребта на север в бессолнечном прохладном свете, под камуфляжными сетями и погодоустойчивой полимерной плёнкой. То был сумрачный тоннель, тянувшийся на сотни миль, зачатый в начале шестидесятых как одноразовое шоссе, которое использоваться будет — на полную свою мощность — лишь единожды.

Пункт назначения автоколонны лежал во многих часах к северу, во влажной и уединённой долине, где располагался старый экспериментальный пункт ВВС по разгону тумана, позднее же, до апокалиптическом пышности стратегического «мышления» в эпоху Кеннеди, он оказался увязшим — и без ядерных боеголовок — в банальнейших ужасах Вьетнама, предназначенным для временного содержания до полумиллиона городских эвакуантов в случае, скажем, гм, какой-нибудь городской эвакуации. Несколько десятков жилых блоков, как образцовые жилища на краю недавно нарезанной территории, возвели только для того, чтобы дать посетителям ощущение от замысла — всё уставные произведения Инженерных войск, некоторые квартиры в них предназначены для семейного проживания, как это словосочетание тогда понималось, кое-какие бараки — для одиночных мужчин, женщин, мальчиков и девочек, чьи семейства по-прежнему могут быть «временно не подающими о себе сведений». Имелись столовая, туалетные и душевые удобства, бассейн и столы для пинг-понга, кинопроектор, ромб для софтбола, баскетбольная площадка. Повсюду протекала вода, драным силуэтом до самых хребтов и за них громоздились секвойи и ситхинская ель, а ещё дальше, почти круглый год, от побережья строем маршировали серые полки туч.

ДЛ тем временем завалилась обратно в Беркли, в мастерскую у Сан-Пабло, с Хауи и Млатом, либо преданными ей до конца, либо просто в шоке, тащились за ней замыкающими, и они обнаружили, что, кроме них, в «24квс», считай, никого и не осталось. ДЛ к тому времени спятила уже до того, что что в половине случаев не понимала, кто рядом, а кто нет. Это, вкупе с перезвоном, далеко внутри ушей, и светом, тлевшим по краям всего, ясные сигналы встать на паузу, сообщение воспоследует.

Некоторое время у них заняло только выяснить, куда подевалась Френези. Поступали сообщения от людей, видевших, как её увозили автоколонной, кое-кто пытался следить с ней, но всякий раз въезжал в причудливую сеть переходных путей, где какую бы комбинацию ни выбирали, всё равно доступ им не давался. Но они слышали и замечали краем глаза, где-то на местности выше, старую трассу ФОБЭС, тут и там дефекты в её камуфляже, серые колонны и ограждения, руины Камелота. По всей улице свободно продавались карты, немногие друг с другом совпадали, но ни одна не приводила слишком подробных деталей того, что располагается в рваном многоугольнике в конце засекреченной трассы, помеченном лишь легендой «Резервация национальной безопасности».

ДЛ с парнями взяли флагман автопарка «24квс», «шеви-номад» 57-го года, полноприводный, поднятый фута на два и снабжённый большими шинами высокой проходимости, защитными брусьями и лебёдками спереди и сзади. Примерно когда выехали на мост Ричмонд — Сан-Рафаэль, закапал дождик, и они двинули на Сан-Рафаэль преждевременно тёмным и затуманенным часом пик, все восемь или десять полос в султанах выхлопа, поникших, словно хвосты какого-то вялого табуна. Вела машину ДЛ, яркие волосы её ограничены нетуго сплетённой оливковой сеткой, прокладывая борозду вперёд во влажных сумерках конца смены, сидя ровно в невозмутимой дозируемой ярости, держа в центре и фокусе образ врага, Бирка Вонда, и той женщины, которую он похитил, — ибо Френези никак не могла поехать с ним по собственной воле, нет, этот мудак легавый хотел её, поэтому решил, что просто возьмёт да и возьмёт её, допуская, что никто с этим ничего не поделает. Что ж, Бирк, прошу прощения, капитан, но вот представь-ка.

В Беркли уличные оценки населения лагеря в горах варьировались от десятков до сотен, в зависимости от того, каково было различным источникам видеть, как сбываются их кошмары о никсоновском режиме. Хауи и Млат скептически отнеслись к тому, чтобы сюда ехать лишь на основании чужих догадок. Они всматривались в карты, всякая — с этим загадочным пробелом посередине, вроде очертаний государства на контрольной по географии, принадлежащим чему-то под названием «США», но не такие штаты им ведомы.

— В окружности там сто миль, ДЛ. Если они нас увидят на подъезде, у них останется масса времени её забрать и перепрятать.

— Меня не увидят. — Если царством Френези был свет, ДЛ — темнота. Большинство участвовавших в «24квс» видели — или нет — как она без усилий проходила сквозь участки, кишевшие легавыми и легавым оружием, по ходу спасая братьев, сестёр и транспорт, на котором те приехали, и выныривая с другого конца с вопросом, что на обед, и волосы её пылали бакеном, а Дядя его никогда толком не замечал, и она при этом на выходе оказывалась ничем не коцанней, чем при входе. И Млат, и Хауи верили в её невидимость ровно так же, как в те дни возможно было верить в кислоту, или неотвратимость революции, или дисциплины, пассивные и активные, Востока.

Прочно усовершенствованный «номад», уже познакомившийся кое с какими откосами, мчал под дождём, а парни навигировали, то и дело мигая карманными фонариками, выискивая маршрут подъёма к Третьему, иначе Месопотамскому, шоссе, кое подразумевали два других, бежавших по низинам к востоку и западу. Сквозь пригороды, и пастбища, и леса мчались они — с бетона на асфальт на макадам наконец на изрытый оврагами и усеянный валунами гласис, сиречь защитный скат бруствера, за сетчатое ограждение, которое лебёдкой приподняли настолько, чтобы протиснуться. Заблокировав колёса и переключившись на полный привод,

— Держитесь, — посоветовала ДЛ, и взревели они прочь, и задымили, и закарабкались, от хлопков местности все подпрыгивали и стукались головами о потолок, а пейзаж за окнами яростно пилился взад-вперёд. Раз или два чуть было не перевернулись, но в конце концов «номад» продрался в пролом ограждения и встал на пустынное старое шоссе.

Каждые сто футов или около того, у самой обочины, стояло по тонкому столбу, поддерживавшему медальон размерами с пиццу для вечеринки, а на нём лицо, не обобщённое, дабы представлять, скажем, Обыкновенного Американца, а конкретного человека, глядевшее прямо на зрителя с до странности личным выражением, словно ещё немного — и заговорит. У основания каждого столба, выписанная по какой-то металлической серятине, тёртой погодой, как старые цинковые пенни военных лет, имелась история, прилагаемая к лицу.

«Вергил („Искряк“) Плоке, 1923–1959, Американский Мученик в Крестовом Походе Против Коммунизма. Подполк. Плоке стал первым американцем, попытавшимся очистить лик нашего полушария от этого упрямого прыща, известного под именем Фидель Кастро. Работая под прикрытием, выдавая себя за ультраревностного кубинского коммуниста, „Искряк“ своим шармом вскоре добился личного доверия бородатого диктатора. В его план входило предложить Кастро, а затем дать ему прикурить, гигантскую кубинскую сигару, которая на самом деле содержала в себе хитроумную бомбу, разработанную „Искряком“ собственноручно, состоявшую из пластичного взрывчатого вещества, детонатора и отрезка запального шнура. К великому огорчению всех свободолюбивых народов, сочетание скопившихся недочётов при изготовлении привело к тому, что головка и ножка сигары оказались на вид практически идентичными, поэтому когда брадолицый латиноамериканский тиран прикусил не тот конец устройства и вытянул зубами запальный шнур, бойцы его личной охраны немедленно почуяли опасность. Надсмотрщики Красного Рабовладельческого Государства, они схватили подполк. Плоке и казнили его на месте». Лицо выше было юным, чисто бритым и коротковолосым, а также, похоже, нагло ухмылялось.

Как они обнаружили, двинувшись дальше, когда один за другим из-под дождя возникали новые медальоны каменного окраса, в лучах их фар, каждое изображение этой публики снабжено было глазами, сделанными так, чтобы следить за теми, кто едет мимо, поэтому продвижение «номада» наблюдалось, а то и оценивалось безмолвными милями увеличенных лиц, установленных немного над высотой среднего пассажирского транспортного средства. Предназначались ли они как-то для того, чтобы, глядя на них в долгие часы стояния и ползания в пробке при побеге из Города, вдохновляться, дескать, будьте уверены, хоть сразу и не вполне ясно, как, что это не конец, или есть ещё надежда…? или же это просто какая-то детская игра в поездке, чтоб мелкие чем-то занимались, убивали время, пока сзади не вспыхнет внезапный свет, пока нет невыносимого вида в зеркальце?

Они прибыли к ограде, примерно там, где она и должна быть, по сведениям карты, задолго до зари, в час крысы, когда тело спит глубже всего, даже если бодрствует, по-прежнему следуя тому же циклу, уязвимей всего. ДЛ скользнула в чёрный комбез и лыжную маску. С хребта где-то дул холодный ветер, неся древесный аромат. Хауи и Млат послали её по старинке, как принято в «24квс»:

— Дорожка или киношка, — в один миг глядя, как фары отскочили кручёным от её бледных белков, в следующий уже пытаясь разглядеть, куда она делась.

Позднее, разумеется, подбивая бухгалтерию этой авантюры, заполняя журналы после факта, она осознала, с каким размахом нарушила заветы своего сэнсэя. Она не стала безличным агентом чьей-то воли, а вместо этого действовала из личных эгоистичных страстей. Если сам мотив замаран, то и действия, сколь угодно успешные или красиво исполненные, ложны, неверны её призванию, ей самой, и настанет такой день, когда грянет расплата, задолго до которой она поймёт, что лучшим курсом безоговорочно было б оставить Френези там, где она была.

Она шла вдоль ограды, пока не увидела огни, затуманенный всенощный синий циан, затапливавший всё, открывавший распахнутый настежь сектор обстрела между воротами и ближайшими бараками, в нём ярдов сто. Она быстро приблизилась к часовому, не отрывая своего взгляда от его глаз, нацеленных книзу, он читал, коротая тёмную стражу, пока не оказалась от него в такой близости, что было уже не важно. То был патентованный фигак Иносиро-сэнсэя, один из, основанный на методе ниндзя сохранять невидимость, хорошо известной под названием «касуми», сиречь Туман. Точно пошевелив пальцами у него перед лицом, она избранно ослепила его на предмет своего присутствия — он мог теперь спокойно жить и дальше, только уже без ДЛ в своей жизни. Она уже проникла внутрь, прочь вдоль ограды, став её резкой сплетённой тенью, присматриваясь к патрулям, озирая дальние бараки, натягивая тетиву, целя себя, лучника и стрелу, на проход сквозь лазоревое сиянье незасеченной, непомысленной. В полутени здания, даже особо не сопя, так элегантно, что нипочём не скажешь фомкой, скорей уж Иаковом, вскрыла замок боковой двери, применив иглу антикварной слоновой кости, которую сэнсэй дал ей давным-давно, и скользнула внутрь, в последний акт ночи, где на деревянном полу, на тонких казённых матрасах лежали десятки спящих, поодиночке и парами, храпя, шмыгая, окликая, биясь и, чего искала ДЛ, бодрствуя — лицо, освещённое отблеском с пола, тут-то она и вспомнила его по Беркли, кто-то из «Нигилистского Кино Коллектива Смерть Свиньям».

— Тут мимо проходила, Френези ищу, больше ничего.

Он помялся, не долго, но достаточно.

— Ты тут её выводить чтоб?

— Хочешь с нами, на здоровье.

— Спасибо-то спасибо, мне тут не хуже, чем было там.

— Но ты ж политический заключённый.

Он улыбнулся углом рта.

— Я зажигательную кинул в машину, с кучей эф-бэ-эровцев внутри — все выбрались нормально, я прикинул, ух, оттяжно, машине кранты, они живы, пока, чуваки, приятной вам жизни без насилия — только они, должно быть, на это дело смотрели иначе.

— Ты проявил неуважение.

— Если я сейчас с тобой свинчу, меня определят в Десятку Самых Разыскиваемых, через день обратно упрячут — оно того не стоит.

— Приятно снова было повидаться, брат, а теперь пора немного перемотать назад и стереть тебе, ничего личного… — В зелёных и синих тенях она повторила процедуру, применённую к часовому на воротах. После чего, ведомая тихими шепотками, возможно, и не голосами пробуждения самими по себе, от тюфяка к тюфяку среди спящих, подошла наконец к смутной фигуре, лежавшей ничком, руки под собой, вжимаясь, елозя, вздыхая, в одной лишь синей рабочей рубашке из шамбре с половиной оставшихся пуговиц, исполосованной тёмными потёками её пота. ДЛ, уже знавшая, что это не Френези, опустилась на одно колено с нею рядом, девушка вскрикнула, отпрянув от чёрного привидения, руками накрест прикрыла грудь.

— Мне бы очень хотелось, — ДЛ улыбаясь под маской, — но я как бы спешу, может, ты мне просто скажешь, где она.

Девушка уставилась, губы полураскрыты, влажные пальцы у горла.

— Они её забрали в Контору. — Та неподалёку, в администрации лагеря. Войти трудно? А то. Девушка, под уговорами ДЛ, рассказала ей, что могла, расслабляясь, уронив руки к коленям.

И вновь ДЛ нарушила процедуру. Взяв мелкое личико в ладонь,

— А у неё в постели ты пальцем себя ебёшь потому, что её любишь, это я правильно поняла?

Запястья и предплечья напряглись, отвращённое лицо её потемнело от крови,

— Я не могу без неё выдерживать… наверно, я умираю. — Она отыскала взгляд ДЛ в ультрамариновой ночи.

ДЛ дальше, не успела девушка отреагировать, нагнулась, приподняв маску, и поцеловала её открытый рот, довольно скоро почуяв, как вперёд выпорхнул несчастный язычок. ДЛ дала ей попробовать быстрый несмертельный вкус Поцелуя Смерти Куноити, который обычно есть подстава для того, чтоб споро сунуть иглу в ствол мозга целуемого, а тут предназначался лишь для злоумышленной игры, ошарашить жертву, дабы заново обмыслила своё положение… В уме у неё звенели испанские гитары, и ДЛ стянула с девушки рубашку и пальцем в чёрной перчатке начертила большую букву Z — над, меж, под грудями.

— Hasta la próxima, querida mia[109], — и за балконом сеньориты пропала она, вынырнув, вообще-то, прямо меж двумя часовыми на обходе, незримая, неслышимая, хоть, вероятно, кто тут точно скажет, и не необоняемая.

Административный корпус был весь из бетона и местного речного камня, в стиле Инженерных войск, не знаменитом причудами, высился на долгом лестничном просторе по крайней мере такой же высоты, с рядами белых колонн, намекавших на национальную архитектуру и бессмертный храм, призванный успокаивать, препятствовать лишним вопросам, обращать к пользе те осадки любви-к-родине, что ещё могут таиться среди десятков тысяч травмированных ядерных беженцев, на коих он был выстроен производить впечатление. ДЛ кралась по его периметру, пока не отыскала федерального маршала на посту и, не успел он её заметить, избавилась от его оружия, а также вбила в последовательность его триггерных точек подпрограмму «Юкай-на», сиречь Отрада, цикл простейшей услады членов, который будет воспроизводиться по кругу снова и снова, если офицер ведёт себя хорошо. В сооружение они проникли гладко, как Тютя-Утя и Малахольный Кроль, и вошли в лифт вниз, к подземному комплексу, известному под наименованием Контора. Спускались будто бы в сам грызуний час, вообще не скажешь, быстро ли падали. ДЛ почувствовала, как пробивает себе заложенные уши, и маршала пришлось тыкать, чтобы делал то же — всё его тело уже расплылось в самодовольной говноедской ухмылке.

Спустились они в мечту Холодной Войны, голоса линяли с радио, в небесах такие события, что смотреть невозможно, бегство, долгий спуск, побег в укрытие глубоко в земле, один люк за другим, ведут к объёмам всё меньше и меньше. Отсеки для сна, вода, питание, электричество, урезанные возможности, продление жизни в несмолкающем гуле флуоресцентных ламп и повторного воздуха. А теперь, пока ещё по эту сторону Невообразимого, предлагается и глубокая уединённость для того, что бы командование ни пожелало совершить с теми, кого сюда доставили. Позволит ли магнитуда страха, нашедшего своё выражение в этом выстроенном пространстве, использовать его столь же бесконтрольно и безумно… полагая, будто оно их как-то уполномочивает?

Здесь пахло конторскими растворителями, бумагой, пластмассовой мебелью, сигаретным дымом от коврового покрытия и драпировок. Вожатый ДЛ ловко провёл её набором прямых углов наконец к двери, за которую она скользнула по-ниндзеву, перекрыв наружный свет, а маршала оставила мурлыкать и без расположенности шевелиться вообще.

Френези потом рассказывала ДЛ, что о том сне, от которого она проснулась, она уже упоминала подруге, он возвращался к ней чуть ли не с периодичностью лунного цикла, она его даже назвала Сон о Нежной Еде. Калифорнийский пляжный городок, дома скучились, почти все стеклянные, огромные окна, которые на самом деле стеклянные стены, все дрожат от ветра с океана, их чуть не поглотит приливная волна, объявленная сильно заранее, высвеченная днём до прозрачной зелени, накатывает гладко, у людей масса времени забраться куда-нибудь повыше, подносит море склону ровно до уровня того дома, в котором Френези, наблюдает. Хотя все городские в безопасности, пляжи исчезли, и вышки спасателей, и волейбольные сетки, и все дорогие набережные дома и пустыри пропали, и Пирсы, все покрыты прохладным зелёным Потопом, что почти парализовал её своей красотой, ясностью своей… целыми «днями» не могла она смотреть ни на что больше, а вокруг городок приспосабливался к новой береговой линии, и жизнь продолжалась. Поздно «ночью» она выходила на палубу веранды и стояла над самым прибоем, глядя на горизонт, видеть которого не могла, вглядываясь словно бы в ветер, что может оказаться её же переходом, назначение неведомо, и слышала голос, певший по-над Потопом, эту чудесную песню, такие слышишь, обдолбавшись у кого-нибудь незнакомого однажды ночью, и больше уже не находишь, она рассказывала о ныряльщиках, что придут, не сейчас, но скоро, и спустятся в Потоп, и вынесут нам наверх с собой «что б у нас ни отняли», обещал голос, «что б мы ни потеряли…»

Без всякого перехода глаза её раскрылись, и там стояла ДЛ, сдирая с себя маску и растряхивая волосы, лицо во внутреннем небе, медленно соединяясь с её именем и памятью о ней, потерявшись в утыканной осветительными патронами ночи после того, как умер Драп.

— Здаров, — ДЛ улыбаясь, — проснулась? Птушта у нас как бы со временем туго. У тебя где-нибудь обувь есть, штаны какие-никакие?

Френези пошарила вокруг.

— Его тут нет, — всё бормотала она. — Ушёл давно уже.

— Жаль, я надеялась наконец на приятность, в другой раз, быть может, — готова?

— Ты уверена, что это…

— Я тебя вытащу, не беспокойся.

— Нет, я в смысле… — ДЛ уже держала её за плечо и прочь из комнаты, а после реактивации маршала все они проследовали наверх, а затем и к району автопарка, где ДЛ выбрала серийный джип с рацией и вывезла их на ветер. Когда огни территории стали просто небесным мазком над каким-то хребтом, она остановилась и вывела маршала из его лимбической подпрограммы. Тот сидел, покачиваясь в темноте, вокруг зрачков сплошь белки, стараясь переприспособиться, сообразить, что происходит…

— Скажите-ка, офицер, — похлопав в ладоши у него перед носом, — поговорите с нами. Блин, мне казалось я на минимум поставила.

Он хрипло крякнул и немного поглотал, только потом произнёс:

— Послушайте, вам не хотелось бы куда-нибудь сходить, может, выпить? Я, в смысле, сам белое больше, но, ясное дело, как угодно.

— Хррамф… — ДЛ, закатывая глаза, с треском распахнув карту, щёлкнула карандашом фонарика, — вот эта дорога тут, выходит с северного конца резервации, у ручья?

Весь, как баран, строя глазки, он направил их к съезду, выводившему на выезд. Радиосообщение оставалось штатным, и вскоре они миновали неохраняемые ворота и снова оказались в общественном пространстве карты. ДЛ дала по тормозам и кивнула на дверцу.

— Боюсь, в Додж вам придётся пешком, маршал.

— Не думаю, что у меня есть шанс, но не покажете ли, э…

ДЛ уделила ему краткое, однако подлинно сочувственное объятье.

— Этому учатся много лет, а когда выучишься, уже никакого удовольствия.

Они оставили его у дороги, глядящим вслед.

— Придумала б раньше, — пробормотала ДЛ, — у нас бы весь Пентагон превратился в голубятню. — Нет ответа. Френези была в слезах, вся изогнулась на сиденье, стараясь не столько рассмотреть маршала, сколько просто смотреть туда, откуда приехали. ДЛ, может, ожидала и большего радушия, но решила, что с замечаниями своими обождёт до попозже. Ну и к лучшему.

После рандеву с Хауи и Млатом она помчалась во весь опор на «Ай-5», оттуда рванула на «Ай-80», высадила мальчиков у съезда на Университетскую авеню, и осталась с односложной и отдалившейся Френези наконец в ещё-не-модной мексиканской рыбацкой деревеньке Кильбасасос, на Тихоокеанском побережье, в нескольких недолгих, но требовательных милях по грунтовке от прибрежного шоссе. К тому времени они уже поменялись на «камаро» неопределённого возраста и цвета, интегрировались в общий поток УЛ[110], головы повязали косынками, ехали чуть ниже предела скорости, отпускной нырок в старую добрую Мексику. Проснулись на закате в обветшалой гостинице на окраине городка, под музыку маримбы из кантоны через дорогу, под запах разогретого чеснока, мяса на открытом огне, кукурузного хлеба в печи, вдруг — Френези в кратком возвращении со смутной улыбкой — обе голодные. Вынырнув со двора, полного висячих цветов и птиц в клетках, как раз в тот час, когда зажигаются огни, выходят призраки, они увидели, как их тени, что словно из комнаты смеха, забираются деревенскими поверхностями, пропитанными закатом, как вечер фильтрует краски шалфея, абрикоса, самана и вина, и вверх-вниз по блуждающим улочкам они пришли за своими носами наконец к береговой линии, фонарное сияние размазано вокруг каждой муниципальной лампочки, вздетой на железные столбы, выкрашенные зеленью, со всех сторон музыка, из радиоприёмников, аккордеонов, певцов без аккомпанемента, музыкальных автоматов, гитар. Газетные торговцы с поздними изданиями из столицы вбегали в бары и кафе и выбегали, повторяя слово «Noticias»[111] с интервалами, регулярными, как птичьи голоса, а прибой всё плескал, подкатывая, в ином ритме. ДЛ и Френези нашли деревянные стулья и столик снаружи ресторанчика, где блюдом дня было морское рагу, обильное чесноком, тмином и орегано, жаркое от чили, кишащее океанической антологией обрезков сегодняшнего улова, смотреть радостно, а есть и подавно, что они поспешно и сделали, главным образом — руками или тортийями. Пока девушки обжирались, как свиньи, также явились бутылки пива, рис и фасоль, манго и ломти ананаса, присыпанные молотой корицей, пока, примерно в тот же миг, когда Френези испускала:

— Фуу-уии! — и тянулась в сумочку за пачкой «Холодка», не вышел хозяин и не стал накрывать другие столики целлофаном.

— A llover[112], — присоветовал он, показывая на небо. Они переместились внутрь как раз к началу вечерней грозы, сидели в углу поглубже и пили кофе, впервые за ни одна уже не могла упомнить сколько им выпал случай расслабиться и поговорить без прерываний расписаниями, Красными взводами, беглецами под дверью или киносъёмками — а больше всего теми вставлябельными в рамочки кусками времени, которые требовали, после подбива бухгалтерии, почти что, нахрен, всего.

Осторожно обменялись они последними данными по своей разломленной коллективности, Кришна вышла прочь из красно-оранжевого света от «фольксвагена»-инвалида, у которого сдох аккумулятор, в неразведанную тьму, на голос, как она решила, звавший её по имени… Мираж, в шоке до полного онемения, отправилась обратно в Арканзас, раздав все свои эфемериды, все справочники, спецификации, даже свои плакаты с зодиаком в чёрном свете… Зипи и Дица бурно отчалили в коммуну бомбоделов в центральном Орегоне, с криками:

— Прощай, земля понарошку, — и вопя: — Даёшь Реал! — и: — Хрясть народу!

Так же осторожно Френези подняла взгляд ко взгляду подруги.

— Похоже, эти Писки были правы, — голосом до того грустным, что ДЛ и ответить не смогла. — Такое чувство, что мы бегали кругами, как детки с игрушечными пистолетами, типа камера и впрямь какая-то винтовка, давала нам такую силу. Херня. Как мы могли из виду упустить, что на самом деле реально? Мы столько заставляли себя держаться в завязе? с таким же успехом можно было закидываться Пурпурными Ауслями, пользы столько же. — Она покачала головой, опустила взгляд к коленям. — И не только ведь Драпа мочканули, по лагерю слух ходит, там и другие были, и ФБР всё поприкрыло? Так какой разницы мы добились? Кого спасли? Как только пушки повыхватывали, вся эта дрочка на искусство кино прекратилась.

— На улицах в Беркли поговаривают, Рекс свинтил из страны.

Но Френези что-то услышала в её голосе.

— Ещё что?

— Тебе не понравится. — Страдальческий обрывок звука, донесённый до неё этим тихоокеанским штормом, было Иносиро-сэнсэем, аж из самой Японии, который снова вопил:

— Нет, нет, идиотка, неужели ты ничему не научилась? — Но она продолжила.

— Слух, что ты его подставила? Я по этому поводу с парой человек столкнулась, вообще-то.

— Нда. Они правы. Я могла бы это предотвратить. — Вроде как виновато говорит, ну да, но немножко слишком уж охотно. Сенсоры туфты ДЛ пришли в полную боеготовность. Если б вот рот её, увы, был настроен так же точно.

Она сказала:

— Имя Обвинителя тоже всплывало.

Френези отставила кофейную чашку.

— В связи с каким-нибудь заговором, не иначе.

— Ну так что же случилось, Френези?

— Тебе-то какое дело? — Оттуда и дальше было только громче. Пока они говорили, руки их безостановочно летали по-над столом, едва не соприкасаясь, затем втягивались назад, снова и снова. Френези прикуривала одну от другой, а ДЛ старалась слишком не чувствовать обиды, слитком не задыхаться от каждой новой подробности, нового неотвеченного удара, подводившего их ещё чуточку ближе к решению, ещё чуточку менее спорному. Вскоре стало уже слишком громко для того места, где они помнили, что сидели, поэтому они всё унесли с собой под остатками дождя, обратно по безламповым текущим переулкам, ведомые мазком неона по крыше их гостинички. Остаток ночи не ложились, плакали порознь и вместе, требуя, умоляя, обмениваясь оскорблениями, твердя формулы, намеренно неправильно что-то понимая, и всё неправильней и неправильней, пока разваливалось на куски.

— Не чистое я существо никакое, — хотелось кричать Френези, — не Королева Фильма, не кусок механизма бесчувственный, у которого всё для съёмки, хватит, ДЛ… ну пожалуйста… знаешь же, что бывает, когда всеми заправляет моя пися, ты наблюдала за мной такое, чего он не увидит никогда, — и ДЛ, уже не злая на неё, могла б ответить:

— Я тебя заставляла, сучка, — и у Френези случился бы выверт чистого желанья на всё тело к своей уже экс-напарнице, предпоказ восхитительных неприятностей… ибо тело ДЛ, чью жилистую сладость она любила, теперь ровно с той же вероятностью попробует и ранить, даже изувечить её, и поди пойми, не заслужила ли она… хуже было б знать, что это она подтолкнула ДЛ растерять — это чистое точное самообладание, которое все они принимали как данность — ДЛ лее ровно бьющееся сердце коллектива, она нипочём бы не заключила сделку с Бирком, как Френези, — и чувствуя в то же время гаденькое довольство от того, что провоцирует её сбросить этот безгрешный контроль, ага, ещё один аркан на себя придётся накинуть… Но наконец милость, к которой пришлось бы призывать ей, низведённой до показной беспомощности, обвиняя внешние наркотические молекулы в каждой её неудаче, соучастии и капитуляции — как, вообще-то, национальные правительства прямо тогда учились делать, с уже опустошительным воздействием на всяких людей, кому только выпало оказаться у них на пути.

— Он завёл меня за торазиновый занавес, чувак, — Френези тогда с гнусавеньким кряком маленькой девочки, пересказывая свои приключения в мире за бренной вуалью наркотика, хорошо известного своей неприязнью к памяти. Начали с того, что посадили её на 5 мг стелазина плюс 50 торазина, вводимые всё увеличивающимися дозами, пока не решили, что она достаточно успокоилась, чтобы принимать перорально. Она научилась выплёвывать медленно, лукавой струйкой. — Они его мне в еде прятали, я заставляла себя блевать, поэтому они вернулись к уколам и суппозиториям. Меня классифицировали как Лицо, Упорно Уклоняющееся От Принятия Лекарств, но я просто дразнила. А вышло так, что… мне стало нравиться. Всего за два дня. Я начала ждать — хотела, чтоб они вошли и держали меня, тыкали в меня иголки, совали мне что-нибудь в жопу. Хотела тот ритуал… ну когда нельзя держать два средства на свету до последней минуты, а потом их смешивают, очень быстро, и дают мне. Мозгоправы этого так и не вычислили, но санитары, тягловые работяги, которым всё это на самом деле приходилось исполнять, ворочать меня, придерживать, чтоб не дёргалась, ягодицы мне раздвигать, они-то нормально все понимали, птушто врубались ровно столько же, сколько и я… — Она подождала, угасая и стекая меленьким кротким вызовом, стоя у окна и дрожа, лунный свет с высокого ракурса обливал её голую спину, отбрасывал на неё тени её лопаток, словно заживших культёй от крыльев, ритуально ампутированных когда-то давным-давно, за какое-то нарушение Кодекса Ангелов.

— На это ушли ещё день и ещё ночь, — как ДЛ вспоминала, — но всё сводилось лишь к этой прискорбной человеческой говенности. Через границу мы вернулись в Ногалес, и я её высадила у съезда с трассы под названием Лас-Суэграс[113], и вот тогда-то мы виделись с нею в последний раз.

— Ну а мне папа говорил, — сказала Прерия, — что там они и познакомились, в Лас-Суэграс, у «Корвэров» там халтурка была на две недели в «Тополином оазисе Фила», и у них случилась любовь с первого взгляда.

— Обычно так и бывало, — ДЛ скорей с тоской, нежели ехидно.

Они сидели на кухне у Дицы, ели микровзволнованные замороженные датские плюшки и пили кофе, когда зазвонил телефон, и Дица вышла ответить. Прерия, вновь войдя в некиношное пространство, чувствовала себя баскетбольным мячом после игры «Озёрников» — живой, упругой, по-прежнему накачанной духом, однакож с отчётливым воспоминанием о том, что ею, несколько часов, умело стучали об пол. Мама её, прям у неё на глазах, стояла с «Мики-Моулом» на 1000 ватт, светившим на труп того, кто её любил, и на того, кто его убил, и на револьвер, что она ему принесла это сделать. Стояла, как Статуя Свободы, вестник света, словно бы ей по какому-то контракту полагалось озарять, а не скрывать, деянье. Со всем отснятым про Френези, что она увидела, всеми прочими материалами, что попались её глазу и телу, этот жёсткий пугающий свет, это белое излияние, показало девочке точнее всего, немилосерднее всего, подлинное лицо её матери.

ДЛ ждала встречи взглядов, но им не удалось и к тому времени, когда Дица вернулась, вроде как серьёзная.

— Ы, где ванная? — Прерия прочь из поля слышимости.

— Нет, тебе, может, лучше и послушать. Это звонила моя сестра Зипи, с Лонг-Айленда. — Где, вычислила Прерия, времени далеко за полночь. На прошлой неделе, когда сёстры в последний раз беседовали, Зипи обмолвилась о Мираж, которая выходила на связь из Форт-Смита, откуда и не уезжала, туда переехав. В решимости отвергнуть всё, что узнала посредством звёзд, снова обратиться к Земле, вновь погрузиться в простое мясное удушье той семьи, чьей направляющей эмоцией всегда было скорей неприязнь, а не любовь — однажды она действительно слышала, как её мать костерит небо за то, что не подходит по цвету к её платью, — Мираж вместо этого узнала, что это её выбрали звёзды, и судьба ей, в конце концов, будет толковать их другим. Этим летом под видимым повседневьем ворочалось что-то тайное и судьбоносное… Плутон, бывший попятным, входил в стационарную фазу, похоже, делал паузу перед тем, как двинуться прямо. Для большинства планет это была бы перемена к лучшему, но для повелителя Страны Мёртвых нет ничего лучше ретроградного движения — тогда люди у власти не пускали её на краткосрочные и рано или поздно вредоносные цели, а им выпадал шанс, накрайняк, пока Плутон парил обратным ходом по тверди звёзд, научиться милосердию и мудрости в его применении. Мегаломаны вдруг тянулись к незнакомым людям, спрашивали, всё ли у них хорошо, дорожные псы разваливались пузом кверху и улыбались почтальонам, застройщики оставляли свои планы изнасиловать участки сельской местности, детки, раньше брызгавшие из баллончиков «ВЫБЕРИ СМЕРТЬ» на быках мостов, теперь наблюдались — зачастую в костюмчиках в тон — за помощью на религиозных службах. Однако нынче летом всему этому, по заверению Мираж, наступали кранты. Плутон собирался вернуться к своим древним преисподним и нигилистическим привычкам, также известным под названием Дела Как Обычно.

— То есть, Рейгана переизберут, — предположила Зипи.

— То есть, всем нам нужно параноить лишнего, — бледный голос деревянных духовых, что она подцепила за все эти годы, — потому что нас каждого квадратурит по-разному. — С тех самых пор, как она компьютеризовала и построила базу данных, никаких трудностей не вызывало, ностальгически время от времени, гонять карты всех из старой банды «24квс», смотреть, как у них там с жизнью и, если впрямь критично, стараться выходить на связь. В первый раз она вышла на Зипи, вообще-то, тремя годами раньше, на худшем отрезке развода со звуковой дорожкой, правда, без дружелюбия подросткового кровавого месилова с резнёй в киношке для автолюбителей. Мираж раскинула карту Шелдона тотчас же и выяснила, что он встречается с Девой, как-то связанной с его деловой жизнью, и вот поди ж ты, так и есть.

— Это чудо! — вопила Зипи под впечатлением.

— Это его Венера так аспектирует его Середину неба, вообще-то, — ответила Мираж. Но с тех самых пор она и была оракулом Зипи, даже подсказки передавала для скачек на «Акведуке», которые всегда приносили по меньшей мере на карман, и вот теперь она с этой причудливой Плутонной тревогой. После двух с половиной веков скитаний — если не изгнанья — где-то в зодиаке, мрачный сюзерен готов был вернуться в Скорпион, в свою вотчину, к знаку, коим управлял совместно с Марсом, и который, как проворно отметила ДЛ, также случился быть знаком рождения Бирка Вонда. С начала 1980-го, словно бы то и дело впутываясь в неприятности на пограничье, ведя переговоры с временными правительствами, что едва признавали его, Плутон смещался от прямого к попятному и обратно, застряв всего в нескольких градусах от куспида, стараясь выбраться из Весов, весьма усиливая, по словам Мираж, свои влияния, которые, прямо сходу, едва ли благоприятны.

Но Зипи позвонила в этот час не для того, чтобы передать информацию, доступную с любого газетного прилавка. Ещё Мираж сообщала, что Хауи, у которого Пятый дом — веселья — аспектирован напряжённо, только что попался на кокаине, веществе, которого никогда не употреблял. Пытаясь дозвониться до всей публики из «24квс», какой только могла, Мираж обнаружила, что ещё двое, а то и трое резко выпали из поля зрения, не оставив по себе никаких объяснений. Она перепугалась, а теперь боялась и Зипи, и ни та, ни другая не знали, что следует делать.

— Что ты ей сказала, Дица?

— Что с тобой поговорю. Учти, всё передаётся странным таким личным кодом, вроде идиолалии, которую часто обнаруживают у близнецов, поэтому не уверена, что кто бы нас ни прослушивал — много чего расслышал.

— Первым делом, надо замести, — показалось ДЛ. — У тебя есть какой-нибудь приёмничек FM где-нибудь под рукой?

— Вот, на. Я развинтила телефон, ничего найти не смогла, но готова допустить, что они поставят Перехват по Титулу III.

ДЛ включила карманный приёмник и пустилась в медленную проходку тай-цзи по всему дому, подстраивая верньер туда-сюда, процедура, способная выполоть лишь жучки подешевле, не очень профессиональной разновидности, что склонялись к пользованию теми же частотами. Но едва она вошла в мастерскую на задах дома, раздался жутчайший визг, изничтожая сингл Мадонны, в который врубалась Прерия. Приборчик они нашли, неуклюжий даже по меркам 1984 года, определённо низкоуровневый, проводки торчат и всё такое -

— Почти оскорбительно, нет? — заметила Дица.

— Типичный Бирк Вонд, как пить дать — чистое презрение. Но всё равно найти его было слишком уж просто. Они берут скорее вокруг 457, 467 мегагерц. Поэтому либо мы должны были его найти, либо, мне даже говорить такое не нравится, они вдруг стали размещать жучки в таких количествах, что те у них кончились, пришлось брать дешёвку.

— Мы, вероятно, просто параноим, — Дица на тон задорнее, чем надо. — Тут же только начинает вырисовываться какая-то закономерность национального масштаба, правда? Скажи мне, что я сегодня пересмотрела старой кинохроники. Скажи, что это не то, на что оно похоже. — Прерия видела, как они обе сопят, так размеренно тебе велят дышать, когда иначе можно удариться в панику.

— В стародавние времена мы это называли последним загоном, — объяснила ДЛ. — Нам нравилось пугать им друг друга, хотя он всегда бывал реален. Тот день, когда приходят и врываются к тебе домой, а всех отправляют в лагеря. Не отдыха лагеря, не из комедий, скорей такие загоны для откорма, где мы все станем официальным, обесчеловеченным скотом.

— Вы видели такие? — Тут же в бодренькое пространство просочилось молчание, будто пятно на свет. Дица, у монтажного стола своего дрожа, казалось, отвратила всё тело от того, что сейчас скажет ДЛ, чтоб стать мишенью поменьше, но ДЛ только ровно ответила.

— М-да, видела, твоя матушка в таком содержалась, если помнишь, но гораздо лучше нас с нашими воспоминаниями, от которых тебе скучно, сходить бы тебе как-нибудь в библиотеку да про это всё почитать. У Никсона имелась машинерия для массовых арестов, вся на месте и готовая к работе. Рейгану она достанется, когда он вторгнется в Никарагуа. Сходи посмотри, проверь.

Прерия предположила:

— Я не в смысле, понимаете…

— ДЛ, — сказала Дица, быстро собирая то, что ей потребуется, — что нам делать?

— Не высовываться, пока не вычислим, что происходит. У тебя на сегодня есть надёжное место переночевать?

— Притормозишь на трассе, я позвоню. А все эти плёнки, не говоря уже про мою работу?

— Такэси может завтра на грузовике забрать.

Дица взяла свой рюкзачок, и они выбрались оттуда в «транс-аме» Тьмы.

— Думала, мы с этой сранью уже всё. — Звучала она жалобно.

— Похоже, иначе.

— Зачем мы ему? Он время назад откатить хочет? С чем же ему так трудно жить?

— Врубать эдак прошлое, не знаю, Дица, по-моему, даже для Бирка это диковато.

— Но с другой стороны, вся рейгановская программа такая, нет — демонтировать Новую Сделку, реверсировать последствия Второй мировой, восстановить фашизм дома и по всему миру, сбежать в прошлое, разве не чуешь, вся эта опасная детская глупость — «Мне не нравится, как оно всё вышло, хочу, чтобы всё было по-моему». Если Президент может так себя вести, что ж Бирку мешает?

— Ты всегда смотрела на всё историчнее. Я-то прикидываю всего лишь, что он мерзопакостный гондон, это технический термин, и многие такие МПГ, как мы их называем, склонны ещё и паскудничать, то есть вдруг чего-то им не достаётся, или они знают, что уже это потеряли, так чего тут, они просто идут и стараются уничтожить всего побольше, пока оно не кончится.

— Ну а если оно ещё происходит? — поинтересовалась Прерия, — вдруг он ничего не «потерял»?

— Ох, Прерия, должно быть, ты решила, что я про твою маму… признаюсь, этот легавый страдает от безнадёжной любви, ладно, хуже противника не бывает, птушта здесь ни правил, ни кодексов поведения, все ставки отменяются, джентльмен продолжает злоупотреблять властью и верить, что всё это во имя любви, помощник шерифа с длинногорлой в обнимку слушает Уилли Нелсона и слёзы глотает, это я понимаю, но между мужчинами не так всё просто, там что-то ещё, а именно — тот, кто Бирком рулит, думает: Что я могу его заставить сделать ради меня, где у него черта, — а Бирк думает: Я это вот ради него сделал, оказалось не так уж и плохо, но что он ещё попросит? Может, мама твоя там лишь затем, чтобы всё выглядело нормально и человечно, а мальчики бы под шумок тихонько имали друг друга.

— ДЛ, — провозгласила Дица, — ну и принципы у тебя стали.

— Угу, я это и сама вычислила, только не так романтично, вообще-то, — сказала Прерия.

— Не верь мне, спроси у Такэси — по его мнению, если не можешь стянуть войска полками, а также всё железо, что к ним прилагается, лучше даже не думать с Бирком связываться. Он же не просто мономан и убийца — вообще без тормозов. Ему позволено делать всё, что лишь можешь себе вообразить, и гораздо хуже. Мне это почему-то вовсе не кажется Фредом и Рыжей. Я думаю, ему нужна Френези, птушта он стремится использовать её в каком-то задании. Точно как использовал её для подставы Драпа, тогда ещё. Это нижайших из пяти классов куноити — «ю жэнь», сиречь Дурак. Всегда удивляется, когда выясняет, на кого работала.

— Думаете, так уж удивится? — Прерия безутешна.

— Я никогда не верила, что твоя мама вообще садилась и намеренно что-то выбирала. В то же время, я всегда верила в её совесть. Бывали дни, когда от этой совести зависела моя личная задница. А такое не поставишь просто на Паузу и не отойдёшь, рано или поздно, когда совсем этого не ждёшь, оно к тебе возвращается, орёт и дудит на тебя.

— Я ж не говорю, что его тогда некоторые не считали милашкой, — сказала Прерия, — но зная, сколько всего у вас, ребята, поставлено на карту, как она могла?

Дица гоготнула.

— Милашкой!

— Мне и без того было трудно принять, что она так поступила, я так и не вычислила никогда, почему. Ну и ладно, мне б оно всю жизнь съело. А может, и съело. — Так гадкий Ниндзямобиль и нёсся по великой Вентуре, среди олимпийских гостей отовсюду, которые кишели по всей системе скоростных автострад в полуденных плотностях до самой глубокой ночи, надраенные, вопящие чёрные кавалькады машин, что могли б нести в себе какого угодно претендента на пост, крейсеры курсом на одеревленные и ревущие помягче бульвары, тягачи громадных двойных и тройных трейлеров, любивших обнаружить, как «фольксвагены» трудятся на подъёмах и обруливают их изящно и с допуском лишь на комариную жопку, плюс дезертиры, ухажёры, тетери и сутенёры, все мчат мухой, щерясь от уха до уха, над головами зрителей ТВ, любовников под эстакадами, киношками в торговых центрах, откуда народ валом, яркими оазисами заправок в чистом флуоресцентном разливе, под маркизами пальм, вскоре свёрнутыми, вдоль коридоров поверхностных улиц, в ночнистом смоге, саманном воздухе, дуновенье дальних фейерверков, расплёсканном, сломленном мире.

* * *

Когда же Бирк ею вообще владел? Могло быть минуты полторы, сразу после событий в Колледже сёрфа, смерти Драпа Атмана и падения HP^3, хотя он больше не был в этом уверен. Он помнил утреннюю морось, при первом свете, в лагере на севере, подъезжают на гаражном «мерседесе» с напарником, Роскоу, за рулём, неспешно катят мимо битых тучами бараков, тормозят на асфальте, ждут в циановом сверканье огней безопасности. Официально он приехал посмотреть на физический завод и проинспектировать население его Программы Политического Перевоспитания, сиречь ПРОП, собственного детища Бирка, его ставки на карьерный путч, его специальности на тонком льду, совсем скоро вносимой дополнением в то, что станет Актом о Борьбе с Преступностью 1970 года не-настолько-уж-и-нео фашистского конгрессмена из округа Трасеро, друга друзей, при расплате с которым за несколько милостей этот солон далеко не раз оказывался шныряющим на дистанции прицела от сетчатых периметров Алленвуда, Пенсильвания. Но опять-таки — Бирк от одной мысли об этом возбуждался — предположим, игра стоила свеч. Закон, его закон, тогда будет предписывать, чтобы задержанные в гражданских беспорядках могли отправляться в определённые заказники Министерства юстиции и там экзаменоваться на потенциал к стукачеству. Признанным пригодными после чего предоставлялся бы выбор между федеральным обвинением и федеральным наймом, в качестве независимых подрядчиков на договорной основе, работающим под прикрытием на Политическую Разведку МЮ, но не вне оной. Пройдя полный тренировочный курс, включающий в себя обращение с различными видами оружия, они могли быть переведены — по сути, договоры их перепроданы — в ФБР и под этим контролем внедряться, зачастую снова и снова, в студенческие городки, радикальные организации и прочие средоточия внутренних беспорядков. Поэтому в дополнение к изподзаконной неприкосновенности, другим уникальным торговым предложением этого найма оказалось бы эдакое нечаянное выполнение желания, что подразумевалось классической пост-студенческой Мечтой об Осеннем Возвращении, ещё на один семестр, нужен зачёт ещё по одному курсу, ещё один шанс снова оказаться за партой — да, коль скоро оплачивается это услугами, достаточно им полезными, ФБР даже могло посадить тебя в машину времени, если хочешь, вот насколько могучи были те лягаши даже в те времена.

Гений Бирка Вонда заключался в том, что в деятельности леваков шестидесятых он видел не угрозы порядку, а непризнанные желания его. Пока Ящик провозглашал всевозможную революцию молодёжи против родителей, и зрители на эту историю велись, Бирк видел в ней глубокую — если б он позволил себе это почувствовать, временами касание — нужду остаться детьми навсегда, надёжно внутри некой расширенной национальной Семьи. Ставил он на догадку, что этих бунтующих деток, уже и без того на полпути, легко будет обратить и дёшево усовершенствовать. Они просто слушали не ту музыку, дышали не тем дымом, восхищались не теми личностями. Им требовалось восстановить прежнюю обусловенность.

Сегодня утром в ПРОПе на завтрак не созывали — столовая ещё не разогналась на полную мощность, поэтому регулярно ел только персонал, а «гостям» оставалось, в нескончаемых переговорах, есть, как могут… как и могли. Бирк не на это смотреть сюда приехал. Он приехал на Утреннее Собрание, Утренние Отчёты. Проснутся ли они голодными, как бы там ни спали, тепло ль им было или нет пред этими Северо-Тихоокеанскими фронтами, побудка по ГС всех вытащит наружу… тогда-то и посмотрит. На самом же деле — даже он это сознавал — приехал он ради того, чтобы увидеть Френези среди них, этих длинноволосых тел, мужчин, что стали женственны, женщин, что стали маленькими детьми, среди вихрей длин ных обнажённых рук и ног, маленьких девочек, голых под бахромчатыми куртками своих молодых людей, очи долу, прочь, никогда не встречаются взглядами со своими допросчиками, мальчишек с волосами ниже плеч, волосами, что всё время лезут в глаза… такая порода кротких стадных существ, кому место, кому удобнее, давайте уж начистоту, за оградами. Детки, томящиеся по дисциплине. Френези, может, и не — разве что под пытками, да и то — верила, что он вообще сможет посадить её в тюрьму. Он знал: она попытается не подпустить никого к тому, что считала какой-то своей внутренней свободой, и дальше воображать себя в безопасности, по-прежнему цельной… но тут будет он, её неотступный свидетель, наблюдать за нею в контексте, отрицать коего она не сможет, — с прочими ими, никакого другого человечьего общества, всё как есть. Слабоватое утешение для Бирка Вонда — хотя снова в глубокой кожаной обивке, одним глазом на программу «Сегодня», ухом к тактическим частотам, подведённым к передним и задним динамикам, дыша паром кофе без кофеина, он вовсе не удивлялся, что у него обнаружился стояк.

Роскоу знал, что этот дополуденный визит конфиденциален. Пока, официально, с поддерживающими и финансовыми законопроектами, до сих пор пробирающимися через Конгресс, этого места даже не существовало. Он определял, до чего нервничает Бирк — зеркальце заднего вида полнилось опасливыми жестами. Вот они, он и Хват, в транспортном средстве МЮ, в рабочее время МЮ, разыгрывают ещё один непонятный гамбит юного Вонда с властью-и-сексом, кой он бы отрицал, если б Роскоу сглупил и полез о нём заговаривать. Сам-то Роскоу нипочём сам тут не оказался, будь он хозяином своего времени, чем он не был с тех роковых четырёх утра, когда все в кевларе и плексе явились Особисты, воронёные стволы наготове.

— Рёбзя! — попробовал он вязко возмутиться сквозь последний кус бесплатного Л.А. — шного чизбургера-делюкс, с которым ему довелось знаться ещё довольно долго. — Чёрт, я знаю, что гадкий, но… — Хотел процитировать «Шангри-Ляль» и особо отметить: «Но я не плохой», — однако вдохнул глоток бургер-булки и вместо этого закашлялся.

С тех пор, как он стал с Бирком, Роскоу начал рассматривать себя не столько прихвостнем, сколько Осторожным Матёрым Докой, что передаёт всевозможные полезные знания, если только щенок озаботится их выслушать. Вот эти пташки тут на участке, к примеру -

— Не знаю, — бормотал он, — ты ж бывал на передовой, видал этих деток вблизи — некоторые-то вгружены по серьёзу, крутые они субчики, длинные волосы и все дела. Никогда их не обратишь — а если да, никогда им не доверяй.

— На поруки их вернут где-нибудь ещё — мы всегда знали, что с ними делать. Я полагаюсь на то, что другие 90 %, любители, потребители, малые объёмы внимания, вылезают туда кайфа для, подснять цыпу, срастить дури, ничего политического. В главном русле, Роскоу, вот где мы ловим.

Нет смысла приставать, когда Бирк всегда мог заткнуть ему рот, отыскав способ напомнить, скольким Роскоу ему навсегда обязан, но ещё и потому, что он позволил себе верить, будто юный Вонд достаточно глубок, чтобы толковать его молчания, из коих некоторые красноречивы, как лекции. Бирк, со своей стороны, молчания Роскоу ценить-то ценил, ещё как, и чем больше их, тем лучше. Они входили в его представление об идеальной мелкой сошке, которую он воображал себе эдаким Тонто, но не таким говорливым. А до той степени, в которой он старался не доставать Обвинителя подробностями того, как, частенько получудесным манером, у него всё получалось, вероятно, и сам Роскоу это себе воображал. Кто, в конце концов, помимо преподавания Одинокому Объездчику всех до единого индейских умений и навыков, ещё и жизнь ему спас?

Однако даже эта высшая услуга не стёрла его долга Бирку, который однажды, в точности когда замах был эффективнее некуда, за него вступился. Плата предполагалась в единицах безусловной преданности, включая спасение жизни, но не ограничиваясь ею, одну смену за другой до выхода в отставку, причём вопрос о пенсии оставался висеть в воздухе, а юристы по обе стороны его ещё рассматривали. Он не только буквально спас жизнь Бирку, но далеко не раз и ту работу, с которой, сознавал он, ему тоже крайне повезло, отчего прикрытие спины Вонда превратилось в эту несчастливую фазу его собственной карьеры. В той памятной перестрелке на поле дури, Бирк следовал за Роскоу в немоте и ужасе, как новобранец в подчинении у сержанта, сквозь плотный смолистый дух: тогда великая нация вела свою войну с ботаническим видом, пули колбасило, и они жарко грассировали мимо сквозь тенистую листву, ломая стебли, вышибая семя из colas[114], Бирк повторял все до единого движения Роскоу, прилепившись к нему тенью, пока не добрались до вертушки и не взмыли так стремительно, словно молитва Господу, словно голубок в небеса.

— Роскоу, — лепетал Бирк Вонд, — я у тебя в долгу, ох мамочка ещё в каком, в самом наибольшем, Л с большой буквы, и я, может, не всегда соображаю, когда, но в этот раз, клянусь… — Роскоу ещё не успел толком перевести дух, чтобы попросить его всё это зафиксировать в письменном виде. А когда заговорил, сопя, то завопил, чтоб перекрыть дробот лопастей:

— Мы как в Кино Недели побывали!

В ясности того кризиса, по крайней мере, Обвинитель угодил в самую точку. Он действительно не всегда понимал, сколько, или даже когда, чего кому должен. В их первые дни вместе Роскоу, в сильной досаде, до того принимал это как неблагодарность сопляка, что чуть не решил: а ну его всё к чёрту, сдаст документы и пойдёт найдёт себе какую-нибудь халтурку консультанта по безопасности, подальше от национальной столицы — оно ему надо вот такое? Только по более тщательном рассмотрении обнаружил он, до чего ничтожно невежественным оставался на самом деле его начальник, в довольно обширном диапазоне случаев, насчёт шагов в реальном мире, что предпринимались ради него. Не то чтобы Вонд следовал какому-то собственному нравственному кодексу, хотя, вероятно, и хотел бы, чтоб оно так смотрелось — но Роскоу в этом распознавал простую, сплошь защитную изоляцию. Кое-что в жизни всего-навсего никогда не трогало этого субъекта, ему б никогда не пришлось о них задумываться — что лишь затачивало пацану кромку, но, возможно, и близко не объясняло сверхъестественной удачливости Бирка, эту ауру ловили все, и победители, и неудачники, и Роскоу клялся под присягой, что наблюдал её в той стычке на плантации шмали как чистое белое сияние, окружавшее Бирка полностью, и Роскоу верил, что оно ему сохранит, и тогда, и потом, иммунитет к стрельбе. Кто же от кого не отлипал, тем ароматным утром во время оно?

Железные динамики на ободранных от коры еловых столбах ожили, грянув национальный гимн. Бирк вышел из машины и встал, не по стойке смирно, а облокотившись на крышу, глядя, как задержанные один за другим начали появляться на плацу для собраний. Подходили они к Бирку ровно настолько, чтобы удостовериться, что он не принёс ничего поесть, — затем сбивались поодаль кучками на полях асфальта, беседовали друг с другом, с такого расстояния неслышимо.

Бирк сканировал одно лицо за другим, регистрируя стигматы, парад покатых лбов, звероящерных ушей и тревожно скошенных Франкфуртских Горизонталей. Он был преданным энтузиастом мышления передового криминолога Чезаре Ломброзо (1836–1909), который полагал, будто мозгам преступников недостаёт тех долей, что контролируют цивилизованные ценности вроде нравственности и уважения к закону, да и вообще они больше склонны напоминать животные мозги, нежели человеческие, а оттого черепа, кои дают им приют, развиваются иначе, а оно включает в себя и то, каковы их лица станут на вид. Ненормально большие глазницы, прогнатия, фронтальная субмикроцефалия, Дарвиновы заострённые уши, что угодно, список у Ломброзо не кончался, и его подкрепляли данные черепных замеров. Ко времени Бирка теория регрессировала до затейливо-старомодной, бесспорно расистской разновидности френологии девятнадцатого века, грубой методами и давно уже вытесненной, хотя Бирку она казалась разумной. Внимание его на самом деле привлекало ломброзианское понятие «мизонеизма». Радикалы, воинствующие активисты, революционеры, чем бы они себя ни выставляли, все грешили против этого глубоко органичного человеческого принципа, который Ломброзо поименовал греческим словом, означающим «ненависть ко всему новому». Он действовал как устройство ответной реакции, чтобы общества развивались дальше в безопасности, последовательно. На любую внезапную попытку что-либо изменить ответом становился немедленный мизонеистический удар бумеранга, не только со стороны Государства, но и от самого народа — выборы Никсона в 68-м Бирку представлялись идеальным примером.

Ломброзо делил всех революционеров на пять групп: гении, энтузиасты, дураки, мерзавцы и последователи, что, по опыту Бирка, примерно охватывало всех, за исключениям непредвиденных шестых, у кого не было ярлыка, которого Бирк ждал, и тот наконец теперь к нему пришёл под моросью, на несколько фунтов тощее, в волосах колтуны, ноги голые, камеру у неё отняли, никакого оружия для свидетельствования, кроме собственных глаз. Остановилась в нескольких шагах от него, он пялился на блеск её бёдер, а когда придвинулся ближе, она вздрогнула, попробовала скрестить руки на груди, обнять себя незримой шалью или воспоминанием о ней, какую раньше носила… но он стоял слишком близко. Одним пальцем дотянулся и приподнял ей подбородок, вынудил поглядеть на него. Лицами они стояли напротив, в свете, которому не хватало всего красного. Она посмотрела ему в глаза, затем на его пенис — ага, нормально так восстал, сотворив складки на переде его бледных федеральных брюк.

— Тоже о тебе думала, — голос её драный от полутора пачек тюремной покурки в день.

Языкастая какая. Настанет день, и он прикажет ей опуститься на колени перед всеми этими загадочно взирающими детками, поднесёт к её голове пистолет и даст ей чем заняться этим её языком. Всякий раз, когда он наяву об этом грезил, пистолет возникал вновь и вновь, как основной член уравнения. Но теперь сердце подхватилось чуть быстрее, и он просветил её по профориентации.

— Как тебе нравится наш студгородок? — Он повёл рукой вокруг типа моё-всё-моё. — Полная программа для занятий спортом, контора капеллана, там пресвитер, отче и ребе, может, и рок-концерты случаются.

Она было засмеялась, но вместо этого закашлялась.

— Твои музыкальные вкусы? Они по Женевской конвенции вне закона. Не коммерческий довод, кэп.

— Ты думала, мы торгуемся?

— Я думала, мы флиртуем, Бирк. Видать, ещё одно разочарование, с которым мне теперь жить. — Она поймала себя на том, что снова наблюдает за его хуем, потом заметила, как Бирк ей скалится, любовно, должно быть, сам считал.

— У здешнего коменданта есть мой номер. Не тяни, телефонисты наготове. — Палец свой он убрал, дёрнув так, что подбородок её задрался на дюйм выше.

Она засопела носом и зло вперилась в него. Политически верным ответом был бы: «Когда мамаша твоя перестанет брать в рот у бродячих собак». Потом она придумает и другие, что могла бы озвучить. Но вот тогда, когда это по-прежнему что-то могло изменить, она вообще ничего не сказала, лишь стояла, подняв голову, глядя на жопу старого сердцееда, пока он не заволок её обратно в тевтонский седан. У неё случилась яркая, полусекундная галлюцинация Бирка в оклахомскую бурю, твёрдое посиневшее тело, неумолимый берег, на который, с разбивающимися волнами, чью силу она чуяла, но нипочём бы не поняла, что оседлала их, скакала бы, вновь и вновь…

Роскоу завёл машину. Рассматривая замарашку в извозюканной мини-юбке, он дал по газам, чтобы двигатель спел нарастающую, неприличную фразу.

— Не порть мне тут эффект, — Бирк Вонд, подаваясь вперёд с заднего сиденья, более чем слегка раздосадованный, — ладно? Мне вот только и надо сейчас твоих старомодных клоунских кунштюков, чтобы всё, чего я там только что добился, пошло прахом. Пытаюсь дестабилизировать объект, а не серенады ей петь.

— Просто чтоб знали, что мы тут были, вот и всё, — пробормотал Роскоу, закладывая крюк разворота и свинчивая оттуда, на полпути к воротам, пойдя юзом и оставляя за собой комплект крупных S, что ещё какое-то время лежали потом на влажном асфальте.

* * *

Провинциальный умник, рано призванный, с хорами медных на звуковой дорожке, к власти в белом материнском городе, где станет, как ему и мечталось, тщательным продуктом мужчин постарше, Бирк, среднего роста, стройный и светловолосый, носил с собою бдительную, никогда до конца не надёжную сопутствующую личность, женскую, недоразвитую, против которой его мужской версии, предположительно у руля, приходилось постоянно быть равно настороже. В снах, которых он не умел контролировать, где вразумительное вмешательство оказывалось невозможным, снах, которых не денатурируешь наркотиками или алкоголем, эта беспокойная анима навещала его в нескольких обличьях, особенно примечательно — как Безумица с Чердака. Бирк перемещался, бывало, по комнатам огромного роскошного дома, принадлежавшего людям до того богатым и могущественным, что он их даже никогда не видел. Но пока они ему разрешали там пребывать, служба его заключалась в том, чтобы следить: всем окнам и дверям, а их повсюду десятки, надлежит быть надёжно закрытыми, и никто, ничто не должно проникнуть внутрь. Это следовало делать каждый день и заканчивать до наступления темноты. Каждый чулан и уголок, каждую заднюю лестницу и дальнюю кладовку надо проверить, пока наконец не оставался только чердак. День уже, к тому времени, вполне закатывался, света почти не было. В такую вот фазу сумерек, исполненную тревоги, милосердия от этого мира, да и от прочих, вряд ли дождёшься. Отвязываются энергии, могут материализоваться массы. В сумраке он взбирался по лестничке на чердак, приостанавливался перед дверью. Слышно было, как она дышала, ждала его — беспомощно открывал он, входил, а она на него надвигалась, мазком, недоосвещенная, если не считать блистающих глаз, непреклонной животной улыбки, и с разгону прыгала, ускоряясь, к нему, на него, и под её натиском он умирал, а воскресал, проснувшись, у себя в комнатах, стёганое покрывало бело и аккуратно сложено, как мясницкая бумага на купленном мясе — лёжа навзничь, окостенев, весь в поту, сотрясаемый каждым ударом сердца.

А в бодрствующем мире, конечно, он был совершенно иным субъектом, настолько тщательно обаятельным, фактически, что поддерживать в себе даже неприязнь к Обвинителю становилось делом нелёгким, даже для преступных дегенератов, коих он помогал упрятывать за решётку. Он проецировал чары, похоже, превосходившие политику, и был известен как в пределах Кольцевой, так и в поле как востребованный раконтёр и бонвиван, ценивший тонкости еды, вина, музыки. Женщины его находили чрезвычайно привлекательным по причинам, коих впоследствии они не могли или не желали изложить точно. Колоритные маленькие бабули третьего мира, окучивавшие цветочные ларьки на жалких городских перекрёстках, кидались к нему с распахнутыми объятьями и вручали, с книксенами, букетики фиалок неизменно впечатлённым спутницам Бирка, обычно — красивым высокомодным подарочкам, на воспоминанья о чьём даже отдалённо периферийном явлении на улице в тот день произвольное количество мужчин уже неслось в какой-нибудь укромный уголок помастурбировать как можно быстрее, не задавая лишних вопросов.

Что ж, вот это жизнь, сказали б вы. Но Бирк домогался большего. Он словил фатальный проблеск того уровня, на котором все знают всех, где, какие бы политические состояния ни процветали и ни умирали ниже, оставались те же люди, Настоящие, из года в год, поддерживая приток к себе того, что желательно. Обвинитель Вонд хотел себе жизни там, лишь очень медленно начиная понимать, что для человека его происхождения иного маршрута к такому не будет, только самоуничижением, пресмыкательством, шестереньем, драчками за чаевые и предложеньем других подобных же намёков на собственное рвение получить на жизненном поле боя внеочередное звание повыше, нежели он вообще когда-нибудь, по понятиям своей вербовки, заслуживал. Хотя личных недостатков у него было хоть отбавляй, ни один не раздражал так, как этот голый зуд стать джентльменом, который воспалялся ещё пуще от упрямого отрицания того, что все и так знали: сколько бы денег он ни получал, сколько бы политических должностей или зачётов из школы хороших манер ему ни перепадало, никто из тех, к чьему числу он стремился принадлежать, никогда бы не стали к нему относиться иначе, нежели как к бандюгану, чьи услуги арендуют за плату.

Однако Бирк вовсе не чувствовал себя никаким бандюганом, больше того, и важнее, никак на него не смахивал. Когда брился, в руке гудит маленькая твёрдая жизнь, видел он перед собой лишь Ломброзово свидетельство карьеры достоверно честной, хватило бы продать его идеи, его верования, кому угодно, на любом уровне. То же было применимо и к его телесному образу, Бирк в те дни известен был как некий Дон-Жуан зоны отдыха, для кого спорт и секс связаны естественно. Со временем он научился распространять свой ломброзианский анализ с лиц на туловища, и обнаружил, что преступные тела действительно существуют. По роду работы он такие наблюдал часто, а кроме того, менее осознанно, искал признаки статуса трансгрессии в женщинах, с какими знакомился и даже каких желал, виновно поникшей головы, скотского выверта ягодицы, воровато напряжённого позвоночника. Некоторые оказывались «отличными поёбками», как Бирк их впоследствии описывал, преимущественно для поддержания репутации, ибо втайне, хоть сексом он наслаждался и бывал им даже одержим, помимо этого он — вообразите — до смерти его боялся. В кошмарах ему приходилось заниматься воспроизводством с женщинами, которые приближались к нему не с уровня пола или земли, но с крутых ракурсов где-то над головой, словно бы не с поверхности Земли вообще, и он не ощущал ничего эротического, а лишь, всякий раз, когда это делалось, ужасную печаль, надругательство… что-то у него отнимали. Он понимал, как-то так, что с этим невозможно было смириться: всякое дитя, произведённое им вот эдак, всякое такое рождение станет ему ещё одной смертью.

Когда к нему в огромное мраморное сплетенье добралась весть о побеге Френези из ПРОПа, Бирк тут же съехал с катушек — прилетел обратно в Л.А., ворвался в крепость на Уэствуде со своим уже-не-подконтрольным рассудком-стояком и краткий промежуток времени вёл себя как террорист, захвативший всё это место в заложники. Никто ничего не знал. В тот момент все они бегали кругами, пытаясь как-то справиться с переработками по связам с общественностью, проистекшими из его «успеха» в Колледже сёрфа. Всё досье на кино-коллектив «24квс», включая Френезино, похоже, временно покинули здание. Дело больше не было Бирковым, и он не мог выяснить, чьё же оно. А к тому времени, как мог бы, уже довёл себя до больше чем измождения, зависнув в дрейфе посреди бессонных внечасовых итераций какой-то приаэропортовой гостиницы, где коридоры населялись мужчинами в измятых костюмах, со сбитыми в перелётах биоритмами и без всякой цели, а гул небесный не прерывался никогда. Он плакал, он бил себя кулаками по голове и телу, осточертело всё, и чувствовал себя лыжником на незнакомом склоне с чёрным ромбом, захвачен тяготением, под контролем, вне контроля… этот спуск занял у него всю ночь и наконец утомил до полной бессознательности. В обратном самолёте до Вашингтона маленькая девочка, рядом с которой он сел, лишь раз взглянула ему в лицо и завопила.

— Он будет меня домогаться, мам! Мы все умрём!

Бирк, что-то прохрипев насчёт занимаемой им должности Федерального Прокурора США, полез за УЛ, однако некоторые зеваки решили, что за оружием, и принялись выть и креститься. Самолёт ещё не тронулся с места. Депрессия его была слишком велика, а терять, как он полагал, нечего, и Бирк перешёл к упорным запугиваниям стюардесс и экипажа, чтобы те высадили девочку с её мамашей из самолёта.

— Сучка сопливая, — прошептал он, когда, вся дрожа, дитя встало и вынужденно протиснулось мимо, проелозив тылами бёдер ему по коленям.

Опять в Вашингтоне, отчаянно стараясь объяснить своё поведение и прикрыть спину, Бирк на самом деле не имел бы времени выследить Френези, как он потом это излагал, но это не уберегло его от фантазий о ней. Вскоре он уже что ни вечер дрочил на её образы, которые мог припомнить, вот лежит в постели, вот сидит в туалете, идёт по улице, как сверху, так и снизу, одетая и голая, а сам Бирк валяется совсем один в кондиционированном воздухе на арендованной тахте с психоделическим орнаментом у себя в новой квартире на Висконсин, в хмуром Ящикоморганье, тянется в прошлое, давят слёзы, а он был уверен, что они не придут никогда. Нет, на работе-то всё прекрасно, отделы мозга в том, что касалось работы, от Френези заизолированы, хотя время от времени сонный вахтёр похоти не задвигал щеколду, обычно вокруг полнолуния, и тогда Бирк ловил себя на том, что направляется на Дюпон-Сёркл и в другие места сборищ молодых и некритичных и старается общаться с хиппи, чёрными и наркоманами, мириться как можно великодушнее с их музыкой и близостью, ищет крепкие стройные ноги, мелкий ливень волос, если повезёт, фатально, и те глаза тихоокеанской синевы, надеясь в свете достаточно отзывчивом отыскать себе девушку, на которую можно спроецировать призрак Френези, кто протянет ему цветочек, предложит косяк — оттяжно! — согласится, чтобы её привели сюда, на эту испятнанную молофьей тахту, чтобы взяли, и — Бирк, Бирк, возьми себя в руки! Но в древней тени свернулся кольцами ещё один советчик, шепча: Оторвись. Бирк знал, до чего ему хотелось, боялся того, что может произойти, если он не сумеет сдержать порыв. Однажды, не слишком много лет назад, трезвый и сна ни в одном глазу, он вдруг захохотал над чем-то по Ящику. Вместо того чтобы достичь пика и увять, смех набирал интенсивности, стоило ему вздохнуть, отклоняясь к некоему состоянию мозга, которого он не мог вообразить, заполняя и затапливая его, голова захвачена и раскручена сверхъестественной лёгкостью, запущена по какому-то курсу, не объяснимому обычными тремя измерениями. Бирк был в ужасе. Перед глазами мелькнул мозг, который сейчас вывернется наизнанку, как носок, а вот что будет потом? В какой-то момент его вырвало, некий цикл разомкнулся, и вот это, как он впоследствии сам стал расценивать, «спасло» его — некий компонент его личности, отвечающий за тошноту. Бирк ему обрадовался, как важному открытию в себе — непредвиденный контроль, которому теперь можно доверить свою безопасность от всего, во что чуть было не вынес его потоп хохота. С тех пор он тщательно старался не хохотать так легко. А вокруг в те дни он наблюдал людей своего возраста, что сдавались опасным порывам весёлости, даже решали больше не возвращаться к постоянным своим работам и жизням. Коллеги отпускали длинные волосы и сбегали с подростками того же пола работать на ранчо психоделических грибов на дальних побережьях. Кабинки туалетов из стеклоблоков и известкового туфа самого Министерства юстиции громыхали и отдавались эхом «Пинк Флойда» и Джими Хендрикса. Куда бы ни глянул Бирк, он видел дефекты контроля — а прочие, в свою очередь, как-то сомневались по части Бирка.

Внутренние дисциплинарные комиссии Юстиции держали его под надзором по меньшей мере с первых дней его бродячих жюри, когда он мазал своей харизмой умника выпуски новостей местных телеканалов, радиопередачи «звоните-ответим» и лекционные ангажементы перед «частными» группами в банкетных залах пригородных едален, известных своими разновидностями красного мяса. Когда в кадре возникла Френези, интерес их навострил ушки. Вот и развлечение: федеральный обвинитель сохнет по левачихе в третьем поколении, которая могла б — запросто бомбанула бы Статую Свободы. Ставились и просаживались недельные жалованья — на том, сколько Бирк продержится на своём месте, причём тотал обычно прикидывал срок его жизни в днях. Привлечённый, в конце концов, для Фундаментальной Маленькой Беседы, он был откровенен в точности столько, сколько, знал он, ему требуется, чтобы заткнуть Комиссии рот, но ни словом сверх. Если в пределах некоего радиуса всё лежало замаскированно и глубоко укрепленно, он, тем не менее, всё равно от неё отрекался, шуточки про неё допросчикам отпускал, о сиськах её, о пизде, отказываясь вестись, даже делать вид, что её защищает.

— В следующий раз, Бирк, просто приходите к нам, сообщайте, мы вам можем выбить чего захотите, ловец вы наш радикалов, эгей, да вообще без проблем, братан. — Время от времени он пускался до того безумствовать, что ловил их на слове. Ему предлагали широкий ассортимент размеров, окрасов и возрастов, не говоря уже о нео-ломброзианских типах лиц и тел. Но он отбирал женщин по их досье, чтоб у них дорожки вероятнее всего пересекались с Френези, живя ради маловероятной возможности обнаружить её имя, небрежно засунутое в какую-нибудь светскую болтовню за выпивкой. С терпением и кротостью, которые обходились ему недаром, Бирк всегда пытался вырулить диалог к этой единственной тусклой звезде.

И всё равно — глаз с него не сводили, и если б он действительно инициировал какие-нибудь розыскные мероприятия касательно местоположения этой Вратс, проще всего через её мать в Л.А., давнее Интересующее Лицо на подозрении, надсмотрщики Бирка узнали бы об этом моментально, и запросто могло бы состояться то, что в меморандумах обозначалось как фековентиляционное столкновение. Старый несчастный сюжет, утверждал бы Бирк: романтика против карьеры. Ему же выбирать не хотелось, поэтому он тянул вола за хвост, выполняя свой генеральный план ПРОП, расчищая подлесок, выравнивая пустыри. А когда всё снова прочно встало на места, и он наконец смог вернуться в Калифорнию провести там более длительный сезон озорства, боль в нём уже была не хуже, чем в пазухах внутри Кольцевой, лунные блужданья среди хиппи почти что закончились, и временами проходила целая неделя, в которую он за свой пенис брался, лишь когда мочился.

За истёкшие годы Френези повстречалась с Зойдом и вышла за него замуж, и родила Прерию, о чём Бирк совершенно ничего не знал, и чего она добровольно не выдала, когда они наконец снова оказались лицом к лицу. Годом ранее в Лас-Суэграс, стоя на краешке бетонированной площадки перед заправкой, глядя, как ДЛ в «камаро» поднимается к автостраде и исчезает, слепо катясь в собственное будущее, Френези раздумывала, не позвонить ли Бирку, не вернуться ли в ПРОП. Обратно к «24квс» дороги не было, да и к её прежней личности тоже — неподвластно никаким способам оттереться, она и впрямь подстроила убийство Драпа и оставалась в федеральных досье правоохраны отныне и вовек, на одной доске с распоследней поклонницей лягашей на белом свете, в списках того биологического вида, который родители её научили презирать: Лица, Пошедшие на Контакт со Следствием.

— Ты же этого хочешь, нет? — вопрошало из континентальной дали тёмное привидение Бирка Вонда. — «Вовек», это разве не считается такой романтикой, что дальше некуда? Ну, так мы тебя этим самым Вовеком снабдим, запросто. МЮ слово даёт, мы держим. — Знал ли он, чего она хочет? Было ли у него само право утверждать, будто знает? Лишь потому, что не знала она сама? Когда упала ночь, она добрела до «Тополиного оазиса Фила» — таверны с мотелем на задах, у темнеющего зелёного участка берега над ручьём, на котором толпились фримонтские тополя, а над самой водой выстроена терраса для танцев. Сидела перед бутылкой пива и стаканом и не могла ни на чём сосредоточиться, а сумеречных питухов формально по пути домой заносило внутрь, и насельники мотели искали себе ужина, кто-то проголодался, кто-то поссорился, а потом возникли «Корвэры», тут в афише значившиеся как «Сёрфаделики».

Как было тогда заведено, лишь бы с этим развязаться, банда открыла своё выступление «Луи Луи» и «Зубром-Задирой», хотел кто-либо слышать эти традиционные фавориты масс или нет. Зойд уже, в те дни характерный волосатик с усами, как у Заппы, и в жёлтых очках для стрельбы, оправленных проволокой, приценился к залу, приметил Френези, объявил одну из собственных композиций, взялся за микрофон и вокальную партию.

Ух! это ли начало

Дешёвого ро-манса,

Каких уж не поют

Высокие фи-нансы,

Неужто начинаем,

Ещё один дешёвый ро-ман?

(Здесь Скотт Хруст, как в тысяче идентичных исполнений, заполнил фразой, стыренной у Мики Бейкера из «Любовь странна» [1956].)

Там эта персик до того

Сладка на вид,

Она же прямо валит с ног,

Толпой валит,

Ого, мы начинаем,

Ещё один дешёвый ро-хо-ман!

Ага — это, похоже

Ещё один дешёвый ро-хо —

Ма-а-а-а-ан…

Тут я виновен всё же,

Или, попал он мне в

Карма-а-а-а-ан?

Дешёвые романы, знать,

У меня бзик,

А вдруг у тебя, бэби,

Вопрос возник:

«А так ли начинают,

Ещё один дешёвый ро-уоу-ман?»

— И после вот этого она влюбилась с первого взгляда? — осведомилась Прерия, много лет спустя, когда Зойд ей рассказал.

— Ну, да — и моей красоты, — ответил Зойд. Но когда всё разваливалось, он также орал на Френези: — Да это кто угодно мог быть, Скотт, два наших заширенных саксофониста, тебе надо было только крышу и побыстрей.

Младенец молча спал в другой комнате. Френези наблюдала за Зойдом не первую неделю, пока он неуклюже собирал по кускам сюжет. Могла бы и помочь, однако надеялась, тогда уже наивно, что он где-нибудь свернёт не туда, выйдет с версией, в которой она будет выглядеть чуточку лучше, меньше переживая из-за его мнения, в конце концов, нежели из-за материного. Как бы то ни было, Зойд не пошёл у неё на поводу — лишь спотыкался дальше и угрожал, не учитывая детали, но сопоставляя одно с другим, по сути, безжалостно, правильно, Бирк, Драп, возвращение Бирка, всё это, не оставляя ей троп к укрытию.

Хотя романтически настроенному наблюдателю может показаться, будто Бирк явился искать её, по крайней мере, склонен был найти её в своём списке дел к пребыванию на Западном побережье, Френези как могла облегчала ему задачу, больше своего нормального времени проводила у Саши, допуская, что та же слежка, при которой она, помнится, росла, жуткие дёрганые блики объективов камер, угрожающие силуэты и звуки по ночам, всё это снова на месте, и её увидят, причём не кто-то, а он. И что рано или поздно он придёт и заберёт её.

Она переехала в дом в Гордита-Бич как «цыпа Зойда», затем «супружница Зойда». Беременная Прерией, она сидела с несколькими другими молодыми женщинами внутри светской орбиты группы на затянутой сетками террасе, лицом к морю, иногда целыми днями вместе, пили из глиняных кружек травяные настои, которые, считалось, способствуют высшим состояниям ума / тела, слушали «Кей-эйч-джей» и «Кей-эф-дабьюби», хрустальная травка стекала к белому пляжу, бризы с моря вихрились в сетчатых ширмах. Линия визирования девочкиных глаз упиралась в точку внимания, зафиксированную на горизонте… в своём втором триместре она стала впадать в грёзы об НЛО, ясно видела их сколько угодно раз, хоть её и дразнили, выскакивая из небесно-голубого рэлеевского рассеяния и заскакивая обратно, словно бы сквозь идеально эластичную простыню, передовые дозоры некой иной силы, какого-то безжалостного пришествия. Меж тем, на суше, в глубине долгих застроенных дюн, за прибрежной трассой, огромная Лоханка, отравленная, заражённая автотранспортом, одержимая тенями, избыточно поливаемая и облучаемая, увлекала Зойда прочь от пляжей, которые ему полагалось музыкально представлять, весь в беспокойных переездах, долгих, как рабочие дни, в густейшие лавины смогового супа, днём работа по крышам и канавам, вечером у «Корвэров» выступления, в мелких клубах и барах от Лагуны до Ла-Пуэрте. Тогда случилась зрелая, сиречь барочная фаза отношений Л.А. с рок-н-роллом, наметённая на, по оценкам Зойда, с его сёрферским глазомером, двадцатилетний цикл — ещё в двадцатых это было кино, в сороковых радио, теперь в шестидесятых пластинки. На один слабоумный сезон город утратил слух, и контракты заключались с такими талантами, что в иные времена оставались бы скитаться в пустыне, а играть лишь в туалетах тех оазисов, что найдут. С допущением, будто Молодёжь понимает собственный рынок, мелкая шушера начального уровня, которая ещё вчера довольствовалась торговлей чеками из-под полы в экспедициях, повышалась до управленцев, получала в своё распоряжение громадные бюджеты и отпускалась с привязи, как выяснялось, подписывать на лейблы, считайте, любого, кто не фальшивил и мог сообразить, как пройти в дверь. Обалдев от великого всплеска к детству, критические способности отказали. Кто мог определить цену продукта, какой ни возьми, или жить дальше, не подписав контракт со следующей суперзвездой? Ополоумевшая, утратив всякую осторожность, индустрия работала на чистых нервах, а её сделки на миллионы долларов заключались на основе грёз, флюидов, или, как в случае с «Корвэрами», мелких галлюцинаций. Скотту Хрусту как-то удалось срастить банде контракт на запись с «Вялотекущими пластинками», напористым, хоть и непостижимо эклектичным голливудским лейблом, и в тот день, когда они явились подписывать бумаги, глава А-и-Р[115], ещё не окончивший среднюю школу, только что сведя ментальное знакомство с какой-то пурпурной кислотой, на которой был вытиснен силуэт летучей мыши, приветствовал их с необычайной теплотой, полагая, что они, по ходу дела, суть визитёры из другого измерения, которые, пронаблюдав за ним много лет, решили материализоваться в форме рок-группы и сделать его богатым и знаменитым. Когда «Корвэры» уходили, они и сами уже в это верили, хоть и пришлось всё равно удовлетвориться стандартным договором дня, ибо дальнейшие клаузулы выработать оказалось невозможно: их требовалось составить на каком-нибудь человеческом языке, а сия среда была в данный момент недоступна для уже слышимо вибрировавшего главы отдела («Отдела главы! — визжал он, — у всех тут отдел… главы! Ха! Ха! Ха!»).

Недели катили себе, как не вполне совершенные волны, и регулярные отрывные опции одна за другой сминались и выбрасывались, а «Вялотекущие» так и не подписывались на альбом, и воцарилось если не совсем уныние, то нечто вроде тусклого спокойствия. В конце концов «Корвэры» играли довольно постоянно, зарабатывали репутацию барной банды, если не «сёрфаделической». Исправно они отводили себе время закидываться вместе кислотой во вдохновляющих дневных и ночных заведениях по всей Югляндии, но ничего особенного с ними никогда не происходило, согласованного, по крайней мере, Ван Метр переживал заново свою прежнюю жизнь бизоном, бродившим по равнинам в стаде размером с западный штат, но это, похоже, имело мало общего с восторгом Скотта перед многоцветными потоками мультяшных фигурок, которым нравилось сочиться с кончиков его пальцев. У барабанщика Левшака были кошмарные сессии, наполненные змеями, разлагающейся плотью и лёгкой эстрадной музыкой, саксофонисты, оба любители героина, часто куда-то дематериализовались, вероятно, ужалиться предпочитаемым наркотиком, хотя, может, и нет, а Зойд вертелся в нескончаемых запутанных сценариях с сияюще далёкой Френези, Френези своей пожизненной, с той, от кого он мог забыть даже броские производственные ценности ЛСД.

И кто тем временем ждала, наблюдала за стальным горизонтом пришельцев, или брала у людей машины съездить к Саше, посидеть с ней в маленьком патио за домом, попить диетических газировок и пощипать салатиков. С самого начала Френези пыталась подвигнуть мать на то, чтоб та задавала ей вопросы, на которые больнее всего отвечать. Имя ДЛ всплыло тут же. Френези сказала:

— Её нет. Не знаю… — Саша метнула в неё взгляд и:

— Вы же так близки были… — но вскоре они вернулись к неизбежной теме ребёнка на подходе.

— Знаешь, ты всегда можешь и здесь пожить, чего-чего, а места навалом. — Когда такое случилось впервые, Френези полуотклонила.

— Ой, Зойд на это может не согласиться. — На что Саша кивнула:

— Здорово. Я не ему предлагала. — Позднее добавив: — Время шагает неумолимо, и я надеюсь, ребёнка рожать на пляже ты не намерена.

— Я хотела, чтобы она прибой услышала.

— Если нужны положительные флюиды, как тебе твоя прежняя спальня? Чуток последовательности. Не говоря об удобствах.

Очень не хотелось Френези признавать, что мать говорит резонно. Когда она обмолвилась об этом Зойду, тот кивнул, безрадостно.

— Твоя мама меня ненавидит.

— Нет, ладно тебе, Зойд, так уж и ненавидит…

— Она же сказала «хипяжный психопат», нет?

— Ну да, тем вечером, когда ты пытался нас задавить, но…

— Я пытался эту хуйню на Стой поставить, дорогуша, а она сама на Ехай перепрыгнула, вот в чём, насколько мне помнится, там всё было дело, помнишь, я показывал тебе в газете…

— Но ты так орал и прочее, она, должно быть, подумала, ты намеренно. А ведь могла бы и похуже обозвать.

Зойд надулся.

— О как? А чего она теперь нас даже до машины не провожает? — Но хотя на часах тут и осталось ещё несколько секунд, Зойд знал, что игра окончена, и женщины одержат верх, оставался один вопрос: впустят ли его в Сашин дом посмотреть, как рождается его же ребёнок?

Конечно, впустили, и вот так всё и случилось: одним сладким майским вечером, по всей улице поют пересмешники, а скользкая головка Прерии выдавилась в этот мир, повитуха Леонард поспособствовал освобождению остального младенца, и Зойд, который в последнюю минуту закинулся лишь четвертинкой кислой на случай мимоходом засечь что-нибудь космическое, которое может ему сообщить, что он не умрёт, мозговзорванно пялился на новорождённую Прерию, один глаз у неё слипся наглухо, другой дико вращается, что Зойд принял за намеренное подмигивание, лица женщин играли и искрились, узорчатые огурцы на джавахарлалке Леонарда, краски последа, младенец уже открыл оба глаза и смотрел прямо на него с широченным — безошибочным — узнаванием. Позже ему говорили, что тут ничего личного, новорождённые не особо что видят, но в тот момент, о боже, боже, она его знала, откуда-то ещё. И эти кислотные приключения, они приходили в те дни и уходили, некоторые мы раздавали и забывали о них, другие, как ни печально, оказывались преходящими или ложными — но если повезёт, одно-два сохранятся, чтоб возвращаться к ним в определённые мгновенья жизни потом. Этот взгляд новёхонькой Прерии — о, это ты, а? — останется для Зойда не на раз и не на два в грядущие годы, поможет ему пережить те времена, когда вокруг смыкаются клингоны, а рулевая не отвечает, и двигатель деформации пространства вышел из-под контроля.

Никто не признавал же вот чего — уж точно не Зойд в его радостной дымке отцовства, менее определённо Саша: насколько глубоко, в невыносимый день и выходные следом, Френези ухнула в депрессию. Никакая амнезия, никакая выщелачивающая ванна времени не отнимут у неё никогда воспоминаний о спуске в холодные пределы ненависти к крохотной жизни, недоделанной, паразитической, что употребляла её тело утомительные месяцы, да и теперь рассуждала её контролировать… в те дни ещё не было теледиспутов, никаких сетей по самопомощи, никаких бесплатных звонков по номерам, у которых можно чему-нибудь научиться или попросить поддержки. Она даже не, до того капитулировав перед тёмным своим падением, знала, что поддержка ей нужна. Младенец выполнял себе собственную программу, отнимая у неё молоко и сон, признавая в ней лишь носителя. Где же чистая новая душа, истинная любовь, её обетованный прыжок во взрослую реальность? Она чувствовала, что её предали, выпотрошили, наблюдая за собой, этим избитым животным, что еле держится, ждёт только, чтобы всё закончилось. Одними 3.00 утра, устроившись перед «Кино для Собачьей Вахты», Саша укачивала младенца, Френези в медленной сонастроенной пульсации, груди крутит от боли, купаясь в Ящикосвете, прошептала:

— Лучше б она мне под руку не попадалась, мама…

— Френези?

— Я серьёзно… — ох блядь, чего тут ходить вокруг да около? мотнуло к ванной, всю охватило взмывшим хриплым стоном, что переломился в такие жуткие спазмы слёз, что Саша и шевельнуться не могла, только и держала спящую Прерию, пока её дочь мучительно выворачивала из себя всхлипы в кафельные отзвуки на свет один за другим… получит ли ребёнок это первобытное послание несчастья по каналу СЧВ-связи, и как, не понимала Саша, ей кинуться между ними, впитать удар в себя? Она воскликнула:

— Ох, Тыковка… прошу тебя, не надо, всё станет лучше, сама увидишь… — ожидая, что Френези ответит, что угодно ответит. Вспомнила, что есть в наличии в ванной, какими способами дочь может там нанести себе вред. Примерно когда уже уложила младенца и направилась туда, Френези вернулась, взяла мать за одно запястье и голосом, какого Саша никогда не слышала, распорядилась:

— Просто — убери её отсюда нахуй, — Синие её глаза, при этом точном расположении торшеров в комнате, вобравшие в себя почти весь свет, глаза, столь издавна любимые, теперь пылали, свирепые от мелькнувшего предвиденья некоего броска в судьбу, во что-то без теней и окончательное.

Именно в те часы галлюцинаций и разгрома Френези чувствовала, что Бирк ей ближе, необходимей, чем когда-либо. Его собственные личные ужасы ещё дальше развернулись в идеологию смертного и прерванного я, и он пришёл в гости — и, странно сказать, утешить, в полуосвещённых коридорах ночи, склонялся к ней тёмным сверху, будто какой-нибудь зализанный хищник из тех, что украшают собой фашистскую архитектуру. Шепча:

— Ты им такой именно и нужна, животным, сукой со вздутым выменем, что лежит в грязи, с тупой мордой, задрав лапки, мясо и больше ничего, вонища эта… — Ссаженной, она понимала, со всех серебра и света, какие знала и какими была, возвращённой в мир, как серебро, крупинка за крупинкой извлечённое из Незримого, дабы слепить образы того, что потом стареет, уходит, ломается или заражается. Ей выпала честь жить вне Времени, входить в него и выходить по собственной воле, мародёрствуя и манипулируя, невесомой, невидимой. А теперь Время затребовало её обратно, посадило под домашний арест, отобрало паспорт. Всего лишь, в конце концов, животное с полным комплектом болевых рецепторов.

Неудачное время для возникновений ещё каких-либо мужчин, но незадолго до завтрака, кому тут приехать в такси, расцвеченном, аки буфет на колёсах, как не Хаббеллу Вратсу, получившему известие о свеженькой внучке по телефону от Зойда, на открытии скидочного мебельного магазина под Сакраменто, в аккурат когда с треском разводил первые за вечер угольные электроды белого пламени в сверлящие небо лучи дугового чистого света. Оркестр, по сему поводу нанятый, грянул Гершвинову «О тебе пою я (крошка)», и таким вот манером Хаб вступил в своё дедовство, среди мигающих вертушек и гирлянд национальной расцветки, под бодрую музычку, среди ларьков со «Сне-Рожками» и хот-догами, детишек, скакавших по королевских габаритов водяным матрасам, выставленным на парковку, а его собственная флотилия фотонных прожекторов нацелена в пурпурное небо, сзывает за много миль огромной долины и семьи зарплатников, уютно устроившиеся за столом, и неугомонных скитальцев на старой 99-ке, вот они мы, ну её, эту падающую ночь, валите к нам, поглядите, у нас ещё и телевизоры, и проигрыватели, и бытовые приборы есть, не надо никаких поручителей, никаких кредитных рекомендаций, лишь ваше собственное честное лицо… из тех вечеров, когда всё ощущается в гармонии, вольно, и когда же в последний раз так было-то? Вот Хаб и решил: «Ну его к бесу, История может немножко и на Паузе постоять», — и, оставив прожектора и керогазы с трейлерами на попечение бригады, Дмитрия и Аса, поскакал по сложной системе автобусного сообщения, местного и междугороднего, сильно заполночь оказавшись в телефонной будке в Асиенда-Хайтс, где пришлось подвернуться проверке полной юридической истории, прежде чем такси согласилось три шкуры с него спустить, чтоб он сюда добрался, отсюда и поздний, он имеет в виду ранний, час…

Вместо: «Только этого мне и не хватало», — или: «А, это ты», — Саша его приветствовала непривычным объятьем, вздыхая, неуклюжая.

— Ну, Хаббелл, привет, у нас тут сто бед.

— А? Не ребёнок…

— Френези. — Саша поведала ему, что видела. — Я только и могла что компанию ей составлять, но мне ж и спать когда-то надо.

— А эт’ Зойд хде?

— Пробил карточку на выходе, как только детка родилась, вероятно уже на какой-то планете из тех, что помалоизвестней.

— Не знаю прям, какой из меня д-р Спок. — Он джентльменски ей подмигнул и, не отставая ни на шаг, похлопал по попе, а она на ноющих ногах повлеклась забирать младенца и не подпускать к нему Френези.

— Не против, я взгляну на малыша? — Едва Хаб оказался в поле видимости — удостоился неотчётливой полуулыбки. — Ох, да ну, — прошептал он, — и не такое видали. Это не улыбка. Не. Никакая не она.

Френези лежала калачиком на старой своей кровати, шторы задёрнуты от ночной улицы.

— Привет, пап. — Ну господи ж ты боже мой, она и впрямь жутко выглядит… чуть ли не совсем другим человеком… Лечение Хаб себе представлял так, его же всегда опробовал и на других: просто сесть рядом и начать жаловаться на собственную жизнь. Хотя дочь свою он никогда раньше не видел такой беззащитной, раненой, мрачно пустился он во вполне типичный сказ о горестях, особо ничего не ожидая, но продолжал невзирая и, само собой, почувствовал, как она помаленьку успокаивается. Он старался бубнить на одной ноте, не вызывать никаких реакций ни в плюс, ни в минус. Сказ превратился в монолог, который он уже не раз декламировал после первого развода, соседям по автобусу, собакам на дворе, себе перед Ящиком по ночам.

— Как оно было, мать твоя потеряла ко мне уважение. Слишком порядочная, прямо б ни за что не сказала, но суть в этом. Она-то всё это продумывала до конца, политически, а я лишь старался день дожить в целости и сохранности. Я никогда не был храбрым шатуном, как её отец. Джесс во весь рост вставал, и его за это били, а для неё это весь начальный курс Американской Истории, вот в этом. Вот и как мне с таким быть вровень, к чёрту? Я считал, делаю то, что нужно для жены и ребёнка, свобода сюда не вписывалась, как для Саши, твой деда-то понимал, что если доводить «свободу» докуда можешь, обычно оказываешься «мёртвым», только никогда этого не боялся, а я да, птушто уронить на тебя «Зверя-450» они могут так же запросто, как дерево… — Не сказать, что ему не доставалось раз-другой, начиная с первого дня, когда он явился в студию «Уорнер» и обнаружил, что там забастовка, а его «работа» в том, чтобы стать одним из тысячи громил, которых МАТСР нанял её подорвать. Оказалось, им всё равно требуется личность погабаритнее и померзее, но Хаб там просто постоял немного, обалдело, качая головой: он-то думал, что воевал во Второй мировой как раз для того, чтобы с миром такого не было. Нахуй, заключил он, и завернул за угол, перешёл через дорогу и попросился к пикетчикам, хоть он тут и не работал, и не успел опомниться, как его буквально винтануло с неба, протяжны м винтом размерами и весом с те бруски, какими обычно играют на стальных гитарах, для коих в своё время Хаб тоже служил мишенью, брошенным одним из агентов МА, расставленных по крышам звуковых киносъёмочных павильонов. Дерябнуло по помутнения, но также сообщило, что он сделал правильный выбор, хотя в тонкости политики в городе в то время суждено было впутаться Саше. Борьба между МАТСР, творением организованной преступности в сговоре со студиями, и Конференцией студийных профсоюзов Херба Соррелла, непримиримо либеральной, прогрессивной, Ново-Сделочной, социалистской и тем самым, в токсичной политической ситуации, «коммунистической», велась всю войну, а теперь вырывалась на волю чередой яростных забастовочных акций против студий. Все газеты делали вид, будто это организационные споры между профсоюзами. А фактически — тёмный рецидив той твердолобой антипрофсоюзной традиции, что с самого начала и привела киноиндустрию в Калифорнию, где она лишь до самого последнего времени наслаждалась бесплатными катаньями на спинах дешёвой рабсилы. Как только им стали угрожать, в дело двинулись порождённые студиями штрейкбрехеры МАТСР и их солдатня, часто целыми батальонами. А исход был предопределён, из-за чёрного списка. Для американского мизонеизма настал один из самых значительных часов, когда рабочую жизнь всех в промышленности, кто хоть чуть-чуть шагнул левей или даже зарегистрировался как демократ на выборах, контролировала сложная система обвинения, суждения и предрасположенности, управляемая такими фигурами, как Рой Брюэр из МАТСР и Роналд Рейган из Гильдии киноактёров. Техперсоналу реабилитироваться было просто: вступай в МА, отрекись от КСП. Но Хаб, упрямый, ещё не вырос из своего патриотизма военных лет, не бросал проигравших до самого конца — ничего не анализируя, но не так простительно наивный, он допускал, будто все остальные видят мир так же ясно, как он, а потому склонен был отпускать вслух замечания, с которыми другие могли не согласиться либо же промолчать, притворяясь, что не спорят, но затем где-нибудь подшить стенограмму к досье. Всякий раз, когда не снимали трубку или до него доходило, что кто-то назвал его имя перед очередной кенгурячей комиссией присяжных, лицо его чуть кривилось, как от боли, он вдруг снова становился ребёнком, думая: Нет, так же не должно быть…

А начинали они такими счастливыми беззаботными детками, ехали своим ходом в Голливуд, Саша за рулём, Хаб с гавайской укой распевая «Там, среди тенистых пальм» младенцу Френези между ними, в рубашке из ящика гаваек, который он привёз из Пёрла, рукава как раз годной длины для красочного наряда младенцу, к тому ж легко стирать и отжимать руками. Голливудская трасса была новёхонькой, иногда по вечерам они просто выезжали покататься, текли городские огни и по ходу цеплялись за хромовые полосы и полировки, а они передавали нос к носу бензедриновый ингалятор и распевали друг другу боповые песенки типа «Шизикологии» или «Клактовидседстин», меняясь партиями сакса и трубы. Жили они в гараже у Уэйда и Дотти — от нехватки жилья в Л.А. люди селились в трейлерах и палатках, да и на пляже, — вечера проводили в клубе «Финале» на Южной Сан-Педро в районе, который назывался Маленьким Токио, покуда всех жителей оттуда не сплавили в лагеря для интернированных, и слушали Птицу, Майлза, Потрясного и всех остальных тогда на Побережье, под низким металлическим потолком, среди боперов, кропалей, эспаньолок и пирожков. Мир рождался заново. Это же война так решила, нет? Даже Саша ловила себя на том, что смотрит на Хаба, чуть приоткрыв рот, за то, что он, похоже, совершал, день за днём выходил против пожарных брандспойтов и слезоточивого газа, дубинок, цепей и отрезков кабеля, его били, арестовывали, Саша ночами напролёт вносила за него залоги, когда мог, работал, по-прежнему пытаясь подмастеривать осветителем, левача починкой настольных ламп и тостеров, находя работы на кромках, куда официально не дотягивалась антикоммунистическая машина, раздавая и принимая милости, вчерную, учась у древних электриков, у мастеров, чьи руки, особенно у больших пальцев, вчистую разбомблены и накрепко исшрамлены годами проверок линейного тока и наплевательств на номинальную мощность, они много раз снова и снова спасали ему жизнь, уча работать, сунув одну руку в карман, чтобы самому не заземлиться.

— Но это просто моя незадача была, если твоей матери верить, я всегда, как-то политически, что для меня слишком глубоко, одну руку держал в кармане, а не высовывался делать работу для мира, подразумевалось при этом, канеш’, что если я там не пересчитываю жадно мелочь россыпью, так, значть, известно что, тихонько шары себе катаю в карманном бильярде, спроси у мужа, что это такое, дело как бы техники… она не виновата, что хотела меня чище, чем я был. А потом и другая жизнь происходила, сама работа… тогда «Зверь» только появился. Господи, столько ампер. Столько света. Мне никто не говорил про масштабы. А немного погодя кроме этого я почти ничего и не видел уже. Я должен был поработать с таким светом. Может, какая-то форма безумия, вот только с крючка меня слишком уж легко спускает. А тут Уэйд, мой старый напарник по канасте и кореш по пикетам, плечом к плечу все эти годы сражались, однажды взял и переметнулся, и дружба у нас не врозь, и наконец понимаешь, а какая разница, кто из зарплаты твоей эти взносы вычитать будет, публика Эла Спида, МАТСР, или кто. Всё уже по-любому давно закончилось, хоть мы и вынуждены были делать вид, что нет, и зачем это всё, декорации эти, что мы освещали, те интерьеры экзотических клубов, гостиничные номера с неоном за окном, пассажирские вагоны с дождём по стёклам, всё это же лишь тени, даже если на негорючей плёнке в каком-нибудь хранилище с кондиционерами, ничего кроме в этом нет, я выпустил мир из хватки, заключил своё позорное перемирие, вступил в МА, на пенсию вышел как только, так сразу, своё единственное состояние — мой драгоценный гнев — продал за кипу проклятых теней.

Он пристально посмотрел на молодую женщину, теперь перевернувшуюся лицом вверх, глаза накрепко зажмурены, с первого взгляда простая длинноволосая красотка с тонкими чертами, хотя взгляд попристальней обнаружит, не столько в глазах, сколько вокруг рта и на челюсти, тьму выражения, таимый секрет — Хаб знал, что его не попросят им поделиться.

— Эй, Юный Электрик? — прошептал он проверить, не спит ли. Нет ответа. — Ну, я б тебя звал своей Лучшей Девчонкой, — продолжал он, — только ею у меня всегда была твоя мать.

Слёзы Френези бы замедлились и высохли, её послеродовая тяга к смерти бы остыла, в некий не такой уж и отдалённый день она б и впрямь поймала себя на том, что ей нравится этот грудничок с необычным чувством юмора, и они бы с Сашей сблизились опять, не как раньше, но, быть может, и не хуже, чем раньше. Но секреты оставались, секреты округа Трасеро и Оклахомы. Больше любого мужчины, что ей для чего-нибудь когда-либо хотелось, больше полного прощения от какого-нибудь безымянного агентства за всё, что натворила она, больше ДЛ в её объятьях, Государства в невосстановимых руинах, заткнувшихся пушек, переплавленных танков и бомб, больше всего, чего она вообще когда-нибудь желала всё своё пожизненное детство, когда молилась разнообразным Сайтам, Френези хотела, отдала бы за это всё остальное, возможности вернуться в тогда, когда они с Сашей разговаривали часами, ночами, ничем не сдерживаясь, обо всём от народной мудрости про муди до Мам, а куда мы уходим, когда умираем? Из всех её оборотов, этот поворот против Саши её некогда связанного с нею я останется загадкой, которую она так до конца никогда и не отгадает, тайной за пределами любого анализа, который попытается к ней применить. Если удача не изменит, знать ей этого и не придётся. Малышка — идеальное прикрытие, детка её превращала в нечто иное, в мамашу, вот и всё, просто ещё одна мамаша в нации мамаш, и ей теперь для безопасности всегда придётся лишь не выходить из этой конкретной судьбы, растить ребёнка, самой вырасти в некоторую разновидность Саши, иметься с Зойдом и его неприторможенной бандой, а также всеми недостатками оного, забыть Бирка, осаду, кровь Драпа Атмана, «24квс» и старую милую их общину, забыть, кем она была, кем бы ни была, время от времени снимать безобидное домашнее кинцо, произносить нужные реплики, не превышать бюджет, каждый день заканчивать съёмку, день за днём, пока свет не уйдёт. Прерия могла бы стать её гарантированным спасением, притворяться её мамашей — худшей из возможных лжей, презреннейшим предательством. К тому времени, когда Френези начала видеть, что, тем не менее, она, может, эту гору уже и своротила, в кадр опять вошёл Бирк Вонд, вынудил съехать на обочину на перекрёстке Пико и Фэйрфэкс, приказал встать к машине, пинком раздвинул ей ноги и лично обшмонал, и не успела она сообразить, как они оказались в другом номере мотеля, через некоторое время её визиты к Саше увяли, а когда она всё же приезжала, смердело от неё потом Вонда, семенем Вонда — неужели Саша носом не чуяла, что происходит? — и его восставший пенис стал тем манипулятором радости, которым, мча в будущее, она и дальше будет пытаться рулить среди опасностей и препятствий, налетающих чудовищ и реактивных снарядов пришельцев каждой игры, к которой она, из года в год, подступала постоять, снова задолго после комендантского часа, звонки домой позабыты, запас монет тает, склоняясь над яркой витриной где-то посреди проходов в глубине запретной галереи, ряды прочих игроков безмолвны, незамеченной, время закрытия никогда не объявляется, поиграть ни на что, кроме самого счёта, ряда цифр, шанса ввести свои инициалы к другим незнакомцам на краткое время, уже не то, которое соблюдал мир, а время игры, подпольное время, время, что не могло вывести её никуда за собственный плотный и ложно бессмертный периметр.

* * *

Но когда он выяснил насчёт Прерии — хотя никогда не называл её по имени, лишь ухмылялся:

— Стало быть, ты воспроизвелась, — Френези — что-то ещё, нечто из кошмаров насильственного размножения, должно быть, взяло верх, потому что после, рассудив, должно быть, не иначе как увечно, Бирк неизбежно повернулся и кинулся за младенцем, а заметив, что на пути Зойд, устроил и его удаление. Одной субботой с лёгкой облачностью, почти через год после того, как Френези съехала, Зойд и Прерия, вернувшись с дневной прогулки по переулку к Гордитскому пирсу, обнаружили у себя дома в гостиной, подумать только, Эктора, стоявшего в театральной позе у здоровеннейшего, что Зойд видел в жизни, блока прессованной марихуаны, такой и в двери не пройдёт, однакож вот он высится, загадочно, косматый монолит чуть не до потолка.

— Прошу прощения на секундочку. — Палец к губам, Зойд сходил и уложил дочь, задремавшую на солёных бризах, на кровать в другой комнате, поблизости разместил её бутылочку и уточку, и вернулся, пялясь на гигантский кирпич, всё нервенней. — Дай-ка угадаю — «2001: Космическая одиссея» [1968].

— Скорей уж «20 000 льет в Синг-Синге» [1933].

Зойд обмяк на гигантский блок, нуждаясь в поддержке.

— Даж’ не ты придумал, верно?

— Кому-то в Уэствуде очень твоя жопа не нравится, напарник.

Зойд медленно повёл глазами на дверь в другую комнату, за которой спала Прерия, выждал такт, затем перевёл их обратно.

— Знаешь такого чувака из Юстиции, зовут Бирк Вонд?

Пожав плечами:

— Может, видель имя в УБН-6?

— Я знаю про него и мою бывшую старуху, Эктор, поэтому не стоит смущаться.

— Не моё делё, а политика у меня такая, я никогда в эти облясти не заходиль, никогда, с объектом, Зойд.

— Восхищаюсь, точняк, всегда так было, но где же этот господинчик, и почему он говно грести отправил тебя, а? Подкинь улики, свинти объект, конфискуй младенца, типа ты на них двоих работаешь, или как?

— Эгей, trucha, ése[116], никаких мляденцев я не краду, что с тобой такое?

— Ладно тебе — это не какая-то джайвовая откоряка отобрать у меня ребёнка?

— Эй, дядя, даже тема не моя, я только это, услюгу другу. — И он придал этой обиженной каденции своеобразный напор, словно оставляя открытым значение слова друг.

— У-гу, просто выполняешь приказы сверху.

— Не знаю, следиль ты или нет, но с Никсоном и прочей сранью там, где я работаю, последнюю пару лет реорганизация, кучу старых громиль из ФБН[117] почикали, коллег моих, а мне повезлё, что хоть работа осталясь, ага, даже на таких эступидарских[118] посыльках, как эта семейная консультация.

— Крошка… пены тут у тебя на губе, Эктор… не, всё пучком, я — я знаю, каково тебе, Кимо-сопли.

— Зналь, ты поймёшь. — Он вытащил хромированный судейский свисток и дунул в него. — Давай, ребята!

— Эй, малышка же! — Внутрь с топотом ввалилось с полдюжины личностей в чёрных козырькастых кепках и ветровках с ярлыком БНОП[119], с портативными магнитофонами, полевыми следственными комплектами, дуплексными приёмопередатчиками, ассортиментом огнестрельного оружия как заказного, так и магазинного, не говоря о камерах, фото- и кино-, коими они принялись щёлкать друг друга, стоя под травяным полиэдром, после чего стали заворачивать его в какую-то тёмную простынку из пластмассы.

— Ой, капитан, мне можно хотя бы, пожалуйста, тёще позвонить, чтоб с ребёнком помогла?

— Это называется услюга. — Преувеличенно игриво. — За услюги надо плятить.

— Заложу друзей. Верняк туговато мне придётся.

— Блягосостояние ребёнка против духарской девственности, о да, я б сказаль, и впрямь нелёгкое решение. — И где-то на этих словах в двери впархивает не кто иная как Саша, от чего у Эктора глаза заискрились, как сказал бы случайно забредший в этот город путник, невинным озорством.

— Ах ты негодник — ты же позвонил ей, правда?

— Зойд во что ты теперь вляпался — о, боже, — заприметив маячащую глыбу каннабиса, — мой? и это с маленьким ребёнком в доме, ты совсем больной?

Как по команде, Прерия проснулась посреди всей этой суеты и завопила, скорее вопрошающе, чем тревожно, и Зойд с Сашей, оба одновременно кинувшись к двери, классически столкнулись и отшатнулись друг от друга, завопив:

— Дурак сторчавшийся, — и:

— Настырная сука, — соответственно. После чего злобно пялились друг на друга, пока Зойд наконец не высказался: — Послушай — ты же тёртая голливудская детка, по бульвару не раз туда-сюда гуляла, — доставая тряпичный подгузник из шкафчика в ванной, куда их теперь втиснуло ближе, чем понравиться могло обоим, таинственной деятельностью, необходимой для того, чтобы снова выволочь из дома Экторов колоссальный кус дури, — неужто даже непонятно, что это подстава? — переходя в спальню, Саша сосредоточенно по пятам. — Они пытаются её у меня отобрать. Приветик, Симпатяшка, помнишь свою баушку? — Пока Саша с Прерией разговаривала и играла, Зойд снял с детки, избавился от говна и простирнул тряпицу в унитазе, кинул её, присыпав «Бораксом», в пластмассовую урну, уже потяжелевшую до того, что в самый раз тащить в горку к прачечной, вернулся с тёплой тряпицей и тюбиком «Деситина», удостоверился, что тёща заметила, как он мажет в нужную сторону, и лишь когда закалывал булавками новый подгузник, вспомнил, что надо было бы обращать побольше внимания, больше заботиться об этих маленьких и по временам даже ритуальных действиях, которые принимал как должное, теперь, когда в гостиной у него поисковая партия, слишком поздно, стали так внезапно драгоценны…

Саша стояла у окна, внутрь лился свет, держа её, Прерию с вытянутой рукой в совершенной младенческой артикуляции запястья, ладони и пальчиков к топоту и треску в другой комнате, корча озадаченную гримаску.

— Не хотела орать, — пробормотала Саша.

— Я тоже. Надеюсь, не напряжёт.

— Я с удовольствием её возьму, всё равно уже давненько, поэтому с этим, по крайней мере, получится.

– ‘От тока я буду в каталажке, канеш’, — Зойд вдруг разражаясь кудахтаньем, что Прерии очень нравилось, ибо она закачалась у Саши на руках, растягивая рот, чтоб уместить улыбку, пределов которой пока не знала, время от времени пронзительно повизгивая. — Ой, тебе нравится, нравится тебе. Когда Па-пе чпок! — Он сунул палец в рот, подпёр им щёку изнутри и соснул и чпокнул ей. Она не сводила глаз, с улыбкой, вывалив язык. — А-га, вот эту вот даму ты будешь видеть много, она тебе известна как Бабуля…

— Бу я!

— А вот меня, возможно, не очень. — Следуя мудрости времени, Зойд, покачиваясь на волнах среди обломков затонувшего брака, раньше поддавался порыву заплакать, когда б на него ни находило, в одиночестве или на людях, Вступая в Контакт со Своими Чувствами на максимальной громкости, как бы ни воздействовало это на зевак, на их проблемы, их отношение к жизни, их обед. Наслушавшись замечаний вроде «Не удивительно, что она тебя бросила», «Высморкайся уже и веди себя по-мужски» и «А заодно и подстригись», он постепенно стал считать, что плакать — это всё равно что ссать, только иначе, но с той же вероятностью может навлечь неприятности, если не в то время и не в том месте, и немного погодя он научился сдерживаться и оставлять на потом, когда его надёжно примет высокая солёная волна, часто когда дверь только закрывалась, какой-то аварийный тормоз затягивался чуть потуже. На сей раз ему действительно пришлось ждать весь остаток дня, мрачно и целиком стиснувшись, пока на нём защёлкивали наручники, выводили сквозь зрительный зал соседей, что главным образом пялились в изумленье, либо разных видах умственного беспокойства, вроде страха, на высокую призму, ныне чудесным образом опять снаружи, которую закрепляли на платформе трейлера, чтобы отволочь обратно в какой-нибудь Музей наркомании, откуда её позаимствовали, а Зойда определяли на заднее сиденье серо-бурого «каприса» с правительственными номерами и увозили в горы из Гордита-Бич, срезая углы по улицам поверхности к югу и востоку, в недозастроенные районы, где полно нефтяных вышек и кивающих нефтекачек, к зелёным полям, лошадям, линиям электропередачи и железнодорожным эстакадам, наконец подъехали к скопищу низких построек песочного цвета, что могли быть участком какой-нибудь неполной средней школы, с низкими жёлтыми стенами, отделанными плиткой, и множеством маршалов США внутри, дальше полный личный досмотр, снятие отпечатков пальцев, фотографирование и отпечатывание бланков, ранняя очередь на ужин — разнообразные детали свинины, быстрорастворимое картофельное пюре и красное «Джелл-О» — затем в жилой блок и собственную камеру, где он пережидал шумные, хладноосвещенные обезъЯщиченные часы до отбоя, когда наконец-то смог полностью расслабиться, отдаться потопу, оплакать комичное личико, уже повёрнутое, когда его уводили… будет ли она по нему скучать, завтра ковыляя по Сашиному дому и заглядывая повсюду, озадаченно нахмурившись, спрашивая: «Па Пи?» Зойд, ёбаный ты дурень, обращался он к себе между спазмами, что ж ты делаешь, наплачешься и уснёшь? Вероятнее всего. А потом чуть ли сразу же снова вспыхнул верхний свет, а на складном металлическом стульчике расположился щеголеватый чувачок в небесно-голубом костюме-сафари, зовя:

— Коллес, — снова и снова, как доберман среди ночи где-нибудь на другом берегу ручья. Когда глаза у Зойда привыкли к сиянию, а пульс — к подъёму среди ночи, он сообразил, что это Бирк Вонд. — Так-с, — Бирк кивая с фальшивой общительностью, глядя Зойду в лицо, как оному показалось, в некотором затянутом тщании, сам же продолжая кивать. — Так-с. Вы не против повернуть голову — нет, в другую сторону? Профилем на меня? А. Га. Да, а теперь, не могли бы посмотреть в тот угол потолка? спасибо, и, если можно, оттяните нижнюю губу?

— Это зачем?

— Хотелось бы получить представление о вашем челюстном индексе, а эти усы у вас мешают.

— Ох, ё-клмн, чё ж так и не сказали, — Зойд закатав для Бирка губу. — Глаза к переносице не скосить, слюну не пустить, не?

— А вы бойки для того, кому светит остаток жизни провести на нарах. Я надеялся хоть на какой-то уровень серьёзности и взрослую беседу, но, вероятно, был неправ, возможно, вы слишком много времени провели во младенческом мире, хм? вам там было гораздо удобнее, быть может, для вас тут всё придётся упростить.

— Если это про мою бывшую жену, кэп, то просто ничего не будет.

Ноздри Бирка Вонда расширились, у одного глаза забилась венка.

— Вас она больше не касается. Я знаю, как разбираться с Френези, засранец, ты меня понял?

Зойд посмотрел в ответ на него, глаза заплыли, рот сжат, весь в поту, волосы, не говоря уже про мозг под ними, свалялись в колтуны. Как средний торчок шестидесятых, естественная добыча агента, от любой разновидности легавого он ожидал по меньшей мере рефлексов хищника, но вот такое выходило за любые рамки — это у него личное, злонамеренное, слишком уж пугающе праведное. Почему? Зойд тут впервые видел перед собой старину Любовничка, то великое неизвестное, из которого она пришла некогда к Зойду, ненадолго, и куда, по собственному выбору, как он догадывался, теперь вернулась. Старательно не провоцируя Обвинителя, Зойд ждал на краешке шконки, держась за голову, а Бирк встал, скрежетнув металлом, и принялся расхаживать по камере, словно бы в глубоких думах. По словам Френези, Бирк родился под знаком Скорпиона, единственной твари в природе, что способна зажалить себя до смерти собственным хвостом, от чего Зойд вспомнил про самоубийственных маньяков, с которыми ездил в свои автоклубные деньки, пивных изгоев, что разгонялись сильно за пределы скорости, грезили наяву этими своими романтическими фантазиями о смерти, от которых у них обычно вставал так, что они потом ночь напролёт об этом шутки шутили, глаза горят, сельские парни до-того-настоящие-что-ты-мне-мозг-не-еби, с татухами, на которых написано «МЫ СО СМЕРТЬЮ» в сердечках, а с них кровь капает, ничего не боялись, лишь бы только не разбирать коробку передач, могли б в итоге стать легавыми и тренерами и торговать страховками, учтивые дальше некуда, Мистер Профессионал, твёрдая почва под ногами, а внутри всё это время навстречу летит ночная дорога, жёлтые линии и полосы, ужасная готовая лопнуть латентность совсем уже впереди, стояк, и этот вот Бирк тут выглядел как городское издание той же мечтательной фатальности.

Бирк вдруг выхватил какую-то пачку покурки бел-человека, закурил, похоже, припомнил подпункт Кодекса Джентльменов и протянул пачку Зойду, хоть и всё равно резковатее, нежели заложено в совершенной мимикрии сочувствия у истинного джентльмена. Зойд всё равно взял сигарету и зажигалку.

— Ребёнок нормально? Хм?

Вот они наконец, эти ректальные спазмы страха, обрушились на Зойда один за другим. Да этому ёбнутому ублюдку его детка нужна, чего ж ещё?

— Попасть в тюрьму означает много чего, — Бирк Вонд показывая наружу. — Теряете опеку. Может, разок в очень долгое время, ибо Управление тюрем не лишено милосердия, ей будет позволено вас навестить. Может, если будете паинькой, мы вас выпустим, под охраной, побыть на её свадьбе, хм? Даже шампанского глотнуть на банкете, хотя формально это будет употребление наркотического вещества. — Он позволил Зойду трепетнуть такт-другой и театрально вздохнул. — Но мне придётся рискнуть, сыграть на вашем характере.

— Вы, ребята, Прерию хотите удочерить, — наобум Зойд, — зачем же со мной так, найдите судью.

Бирк нетерпеливо выдохнул дым.

— Ну вот и как мне с вами, публика, разговаривать? Может, вас отнести к — я не знаю, другой планете? Хм? Где не всем судьба делать и растить детей. А там какой-нибудь бунтарь против вот такого, пытается сбежать, хм? заперт в домашний расклад, как быстро оно всё и бывает — женщина, скажем, пытается быть средней, невидимой мамашей из типовой застройки, бросила якорь на планете с каким-нибудь невинненьким муженьком, а там и ребёнок, чтоб не улететь обратно к тому, что она на самом деле, к своей ответственности, хм? Которая борется со своей судьбой.

— И она находит космический корабль, — продолжил Зойд, — и сбегает на свою собственную планету Земля, где народу можно вести себя так, как им хочется, даже ребёнка родить от бродяги и подонка, которому дом не по карману, если у них такой улёт, и никакие легавые никогда не лезут.

Не с такой Землёй Бирк был знаком.

— Но полиция её планеты, — невозмутимо, — которая дала клятву защищать свой народ, не может позволить ей сбежать от того, что все остальные должны принимать, хм? И они летят за ней на Землю. И возвращают её. И она никогда больше не увидит своего ребёнка.

— Ага, или его отца.

— Который это обеспечит.

Накурили они ураган и видели теперь друг друга лишь смутно сквозь никотиновый климат, хоть сверху и крепкий свет. Где-то по дороге от этого федерального учреждения, несомый полуночным ветром из бара мотоциклистов под названием «Чурбан Джек», долетел живой, громкий рок-н-ролл, вечно-разламывающиеся волны нот в визгливых вопящих соло гитары, что бросали вызов скольки угодно правилам, а также воодушевляли кровь и уверяли душу запертого Зойда, которому теперь приходилось переоценить природу угрозы, и он по-прежнему не мог поверить, излагает ли ему Бирк условия действительной сделки. Они договариваются о признании вины? А на самом деле Бирку не нужна Прерия?

— О Саше я не волнуюсь, потому что она ни за что не подпустит Френези к младенцу, теперь уж точно… но позвольте поделиться тем, что меня беспокоит в вас. Скажем, позволь я вам возобновить ваше сомнительное отцовство этого ребёнка — убогая среда, злоупотребление наркотиками, нерегулярные рабочие дни и нежелательные компаньоны, хм? всё при допущении, что мы друг друга поняли, а затем — кто знает? как-нибудь вечером она звонит, а луна как раз полная, вы разговариваете всё тише и тише, вместе поёте эти золотые песни юности, хм? а там и оглянуться не успеете, и вас уже трое, в круглосуточном «Бургер-Кинге», еда сочится, вам ужасно здорово, фундаментальный треугольник, святое семейство, все вместе, душу греет, хм? снимают рекламный ролик, вы в нём все, приходит слава, и наконец именно теперь я обращаю на это внимание, видите? Штука в том, что я так или иначе всегда это узнаю.

— Но если б я забрал дочь и просто…

Бирк пожал плечами.

— Исчезли. Какое-то время мы вас можем и не найти. Довольно долго. Могли бы и жениться снова, начать новую жизнь?

— Этого Френези хочет?

— Это то, что я вам говорю. У меня от неё доверенность, её она мне отдала ещё до того, как отдалась телом, поэтому не тратьте тут моё время, вопрос остаётся: хотите ли вы сесть навсегда, потому что есть свободная шконка на верхнем ярусе в блоке Д, только вас и ждёт, сокамерника вашего зовут Лерой, он осуждён за убийство, и после поедания арбузов, любимое времяпрепровождение у него — попытки ввести свой член завышенных габаритов в анус ближайшей к нему белой мужской особи, в нашем случае — вас. Ваше представление о вариантах становится сколько-нибудь яснее?

Зойд не мог смотреть ему в лицо. Сукин сын желал ответа вслух.

— Ладно.

— Поверьте мне, — Бирк с коммивояжёрским инстинктом к поздравлениям покупателя с удачным приобретением, — она бы ради вас сделала то же самое.

— Очень утешает, спасибо.

— Так-с… я тогда просто запущу по этому поводу бумаги в работу. Но нам придётся что-то сделать с вашим тоном. — Бирк подошёл к двери и завопил: — Рон? — Приблизились шаги, и Рон, крупный спортивный маршал США, отпер. — Рон у тебя есть полномочия на дисциплинарное мотивирование?

— Ещё б, мистер Вонд.

— Стукни его, — распорядился Бирк, выходя вон.

— Есть, сэр. Сколько раз…

— О, одного хватит с головой, — гаснущим стальным эхом.

Рон не стал терять времени, загнав Зойда в угол камеры и ослепительно двинув ему в солнечное сплетение, отчего Зойд рухнул в боль и паралич и разучился дышать. Рон недолго постоял, словно бы оценивая качество работы — Зойд немного погодя сумел разобрать мазок его неподвижных башмаков и, по-прежнему слишком безрадостный даже крикнуть что-нибудь, ждал пинка. Но Рон повернулся и вышел, заперев за собой, а вскоре после и свет погас. И Зойд свернулся в муках, и стал нашаривать в себе дыхание, и в бессознанку откочевал лишь перед самой перекличкой в 5.30 утра.

Сразу после завтрака появился Эктор, весь сияя ему над усами, уход за микроструктурой коих тогда ещё стоил ему двадцати минут его драгоценного времени в день.

— Политический отдель решиль, ты им в итоге не нужен. Но даже если мы назовём тебя мулём, тебе всё равно светит сухой счёт от шести до бесконечности за те метрические польтонны у тебя дома, и кое-кто прикинуль, что я могу помочь… Выглядишь ты говённо, кстати.

— На тебе вон тот Уайетт Эрп потренируется, я на тебя посмотрю. — Зойд громко выдохнул носом, глаза красные, сам винительный. — В натуре припоздал, ты, блядь, с винтом, чувак… все эти годы я думал, ты меня хоть немного уважаешь, чтоб не вынуждать меня стучать. Ну и что такого, блядь, важного, чтоб тебе сейчас пришлось?

Странный фокус света, не иначе, либо Зойд неуместно галлюцинировал, но блики с каждого глазного яблока у Эктора пропали, блеск увял до матовых поверхностей, которые теперь поглощали весь свет, что на них падал.

— Знаешь чего, мне про обед уже пора думать. Нам обязательно в эти чики-пыки тут играться? Órale, сращу тебе правильного судью, врубись! слявная прогулька минимальней некуда, на ферме, овощи растить сможешь? цветочки, вам же, публика, цветы нравятся, верно? А мне только надо, по правде, Зойд, узнать про этого джентльмена, общего знакомого, я уверен, по имени… Шибздик?

— Хоссподи, Эктор, — хрипло, качая головой, — я одного только Шибздика знаю, он теперь в Хемете живёт, а после Вьетнама вообще только на нулевой риск ходит, даже в самолёте больше не летает, тебе тут не слишком много чего светит, разве что дарвончику у своей старухи для тебя выхарит, а так даже на пиво III класса не годится, наскока знаю.

— Так это он! — вскричал Эктор, — он самый ебучка и есть, в ЭПТ[120] известен как Шибздик Гад, и только твоим супердятловым потенциа лям сталё можно раскрыть его делё просто на-а-а-астежь! Muy de aquellos[121], погоди, я боссу своему расскажу — у тебя в этом деле будущее, ése!

Запоздалее обычного Зойду пришло в голову, что Эктор ведь и всю дорогу может заниматься некими учениями по агентскому юмору ради собственного удовольствия. Он рискнул:

— Зачем эта шняга с ломкой моей целки, Эктор, ты разве не видишь, мне теперь о ребёнке заботиться надо, выбора нет, пришлось обратиться в квадратного гражданина и завязать уже всухую, нет больше времени на матёрых преступных торговцев наркотиками, с которыми раньше тусовался, я полностью реабилитировался, чувак.

— Ага, вот так завяз, дурь куришь одну от другой, по выходным кислята, ты когда вообще пострижёшься? Хватит эту сраную свою музыку слушать, разучи уже парочку приличных песенок Аугустина Лары? Conjunto[122] какой-никакой? И подумай хорошенько, не жениться ль тебе снова, Зойд. Мы с Дебби вот оба друг у друга по второму разу, и счастливей не бывает, palabra[123].

— Теперь ты мне про свояченицу свою задвинь, ты её вечно со всеми свести хочешь, даже с теми, кого арестовываешь.

— Не-е, она теперь в Окснарде живёт, замужем за одним таким, из los vatos de Chiques[124]. Дебби говорит, у них это в крови, все женщины у них в семье, просто не могут устоять перед обходительными, романтичными лятиносами.

— Очень надеюсь, ты её от подобных субъектов оберегаешь.

— Ay muere[125], лядно тебе, — качая головой, распахивая пошире дверь камеры Зойда, — давай, пошли отсюда.

Стало быть, в тот вечер около заката он был у Саши, на душистой улице, засаженной пальмами постарше, лёгкий ветерок пустыни дул последними звуками запоздалого часа пик с пробки, на много миль растянувшейся по Уилширу, и ужин расцветал в боковых окнах по длинным кварталам в обе стороны. Разнаряженную Прерию ещё не переодели из какого-то новёхонького малышняцкого прикида, включая туфельки и шляпку, который бабушка ей купила, несомненно в Беверли-Хиллз, и она, увидев Зойда, заверещала, хотя и не вполне приветливо:

— Па Пи не!

— Скажи-ка, Симпатяшка, — опустившись на одно колено, раскрывая ей навстречу руки.

Прерия заныкалась за бабушку и воззрилась оттуда на него, выпятив нижнюю челюсть, а глаза яркие:

— Не!

— Ой, Прерия.

— Ипяный бъядяга!

— Ты её этому научила, так и знал, стоит хоть на день запустить в неё свои крючья… — Но после Бирка Вонда и его коллег, это унижение и близко не стояло к тому, чем могло быть в мирное время.

— Зойд, что случилось, ты жутко выглядишь.

— Ох… — со скрипом воздвигшись на ноги, — этот блядский Бирк Вонд, чувак. Умеет же твоя дочь их выбирать. — Он не знал, станет ли делиться последней процедурой, которой его подверг Бирк. Перед тем как Зойда выпустить, его поставили между двумя маршалами, один — его недавний противник, Рон, неприметно в тенях дня, а Бирк вывел на парковку преданно улыбавшуюся Френези — которая всё это время была где-то тут же, под присмотром Бирка — на волосах и лице её солнце, эти голые ноги так спокойны и так гладки… пришлось смотреть, как она идёт, ни на одном шаге пути улыбка не стряхивается, пастельный щёголь Бирк в своих заказных тёмных очочках открывает перед ней заднюю дверцу машины, наблюдать, как он потом хватает её за волосы, как же Зойд эти её волосы любил, чтобы направить голову ниже линии крыши кузова и в обитые мягким тени, хотя не совсем заметить, как изогнута её шея, предвкушение, долгое эротичное обнажение затылка, словно по собственной воле, под некий высокомодный кожаный ошейник…

— Я только пиццу разморозила, заходи.

Наконец Прерия подошла его поцеловать за встречу, а потом, позже — спокойной ночи. Когда она уснула в свободной комнате, Зойд рассказал Саше о сделке, которую он, как ему казалось, заключил.

— Но ты же на самом деле не можешь исчезнуть, — сказала Саша.

Ну да — и вот тут-то в ход вступает расклад с умственной неполноценностью.

— Просто чтоб мы знали, где ты, — объяснил ему Эктор, — сколько ты будешь забирать эти чеки, столько тебя никто не тронет, — но если даже один раз не заберёшь, сработает тревога, и мы поймём, что ты хочешь слинять.

Зойд по этому поводу смотрелся так жалко, что Саша подалась к нему, точно, дружелюбно двинула его в плечо и сказала:

— Эта фашистская свинья хочет только, чтобы Френези своего ребёнка больше никогда не видела. Обычное дело, мужчины договариваются с мужчинами о судьбе женщин. Ты и впрямь поможешь им в этой разлуке?

— Вряд ли справлюсь. А ты? Бирк говорит, с тобой загвоздок не будет, ты её к Прерии на за что не подпустишь.

— Это птушта я старая левачка, включаюсь кнопкой, сперва идеология, потом семья, ну пусть так и думает, эдак у нас хоть дух перевести получится. Слушай, а как насчёт? — И она рассказала ему о Винляндии, как все они, бывало, ездили туда летом, когда Френези была маленькой, и как ей нравилось там исследовать, должно быть, вдоль всех ручьёв там ходила по целому куску побережья всякий раз как можно глубже в Винляндию, как только могла, целыми днями там пропадала лишь с фляжкой «Прохладной подмоги» и рюкзачком, набитым сэндвичами с арахисовым маслом и зефирками.

— Похоже, туда в последнее время много народу намыливается, — кивнул Зойд.

— Ну, раз в год мы по-прежнему все там собираемся, готовим на кострах, играем в покер, шашли-машли там всякие, все Траверзы и Бекеры, мои родители и их родня. Раньше у Френези это была поездка года, но после старших классов она перестала. Знаешь, будут и похуже места для тебя и кулька поселиться, дом обустроить, места красивые, отовсюду по 101-й недалеко, что до шалманов с музлом на Двух-Дорогах мили едален Аркаты, что до прибоев Укромной бухты, да и светская жизнь у тебя будет, птушто в последнее время массовая миграция уродов всяких, сам же сказал, ничего личного, из Л.А. к северу переливается и в Винляндию, поэтому будут и бесплатная тебе нянька, и сбытчики тебе, и неистощимый запас гитаристов?

— Оттяжно звучит точняк, но из работы там только что, рыбу ловить да лес валить, верно, а я всё-таки пианист.

— Тогда тебе, наверно, придётся самому выкручиваться.

— Как там прятаться?

— Половину внутренних районов ещё даже геодезисты не сняли — секвой хватит потеряться, городки-призраки старые и новые, завалены оползнями много поколений назад, никакие Инженерные войска никогда их не расчистят, придётся выучить целую сеть лесоповальных дорог, пожарных дорог, индейских троп. Нормально так спрячешься. И она могла, и тогда, и сейчас. Вот поэтому, какой год ни возьми, скажем, где-то вокруг сбора всех Бекеров-Траверзов, кто знает, может, и появится. Шарм-то Любовничка когда-нибудь протухнет.

— Что-то не очень заметно.

— Фашиста ж только шарм и поддерживает. Новостийщики это обожают.

— Так ты думаешь, она приедет в Винляндию. А Прерия и я там как бы случайно окажемся… — Ну да, где б он вообще оказался без таких фантазий, что кидают ему мостики через скверные времена, когда те наступают? Той ночью с Сашиного телефона он поговорил с Ваном Метром, который, деморализованный арестом Зойда, сам вливался в поход на север, был только рад прихватить Зойдову машину, вертушку, пластинки и прочая. Договорились связаться вскоре по одному из номеров, которые Ван Метр ему дал.

Прерия висела на нём, как мартышка на дереве, а он помахал Саше на ближайшем выезде на трассу Санта-Моники, и его тут же подобрал автобус «фольксваген», весь закрашенный цветами, окольцованными планетами, лицами и ногами в стиле Р. Крамба, а также менее распознаваемыми формами, и все они направлялись к Дельте Сакраменто, где процветала коммуна, глубоко внутри, за мельчайшими из лодочных осадок, пристанище для сбегающих от повесток, судебных курьеров и агентов по розыску должников, не говоря уже о других уровнях правопорядка и принуждения, повыше и поопасней. Это убежище от правительства по случаю располагалось в самом сердце раскинувшейся на весь район сети военных объектов, включая склады и свалки ядерного оружия, занафталиненные флоты, базы подводных лодок, оружейные фабрики и аэродромы для всех родов войск, от САК[126] вплоть до морской пехоты, чей самолётный парк, ни в единой единице не оборудованный шумоподавителями, ревел над головой без продыху день и ночь.

Они решили задержаться на ночь-другую, хотя младенец отнюдь не сходил с ума по грохоту в небе. Какое-то время она верещала им в ответ, но в конце концов отправилась искать укрытие в периметре Зойда, к тому времени выбравшем всю слабину. К дверям их в неожиданное время суток приходили люди в поисках гулянок, которые запросто могли оказаться фантазиями рассудка. Собачье-кошачья популяция также продолжала свои зачастую далёкие от семейных драмы сходным манером без явного соблюдения часового времени. Наползали сернистые туманы и задерживались на весь день, всё смердело дизтопливом и химикатами, Зойду то и дело приходилось снимать рубашку, выжимать её и надевать снова. Когда в интервалах между вылетами сигналы отбытия и возвращения подавали утки, Прерия, заслышав их голоса, вроде могла повеселеть, но затем над лоскутными крышами, слишком уж громко и внезапно, налетал пульсирующий грохот ещё одного хора национальной безопасности, и она вновь принималась плакать, от чего со временем, скорее, нежели от мозгодробительного рёва, Зойд задался вопросом, насколько же он доведён до ручки. Зудели москиты, тёк пот, Прерия просыпалась каждые пару часов, опять пройдя всю дорогу до своих грудничковых привычек, колобродники ревели и визжали, ночь рвали далёкие приглушённые взрывы, фоновую музыку играли худшие станции на шкале настройки, собаки довольствовались в тени прибитой грязи третьеразрядными останками сбитой на дороге падали. Наутро, весь гулко звеня от головной боли бессонного пива и табака, Зойд доковылял до резиденции Старейшины Коммуны и подал заявление.

— Что такое? — чашкой ладони к уху от с воплем налетевшего «Фантома Ф-4», невидимого в болотной дымке.

— Говорю, мы поедем… — остаток поглотила фуга «Б-52»-х.

— «Фантом Ф-4», по-моему! — вопя в мегафон, сложенный из рук.

— Ладно, спасибо, нам пора, — изобразил ртом Зойд, не тратя голоса, улыбнулся, помахал, козырнул шляпой и за четверть часа уже стопил дальше с младенцем и всеми пожитками. Прерия, радуясь, что движутся хоть куда-нибудь, уснула, как только их подобрали. Они проследовали к Сан-Франциско, остановившись передохнуть на Телеграфном холме в шикарном городском особняке Уэнделла («Мучо») Мааса, шишки музыкальной индустрии, которого Зойд знал через «Вялотекущие пластинки», вошли в ворота из тёмно-серого чугуна на длинный испанский двор в цветочную плитку, в растениях с гигантской листвой и с работающими фонтанами, от чьего плеска Прерия проснулась с этим своим удивлением на мордашке. Во тьме цвели экзотические деревья и пахли, как где-то очень далеко. Оба огляделись, у Прерии зажглись глаза.

— Ладно, Симпатяшка, он до сих пор наверняка за эту квартиру не выплатил. — Двор подвёл их ко входу, полному домашних растений под световым фонарём, где к ним подскочил эдакий чистейший образец юного калифорнийского женства того периода, отутюженные волосы до копчика, в совершенстве загорелая до бикини, вечно восемнадцатилетняя, сладко обдолбанная и вся в дымке пачулей, коей она и объявила о своём прибытии минутой-двумя раньше.

— Привет, я Триллиум, — прошептала она, головой на одну сторону, — друг Мучо. Ой какая у нас миленькая крошка, маленький Телец, да, правда же?

— Эм, — Зойд слишком поразившись, чтобы припомнить точную дату, — а ты откуда знаешь?

— «Ролодекс» Мучо, мне полагается всех проверять. — Она взяла Прерию, которая уже зацепила два восторженных кулачка этих длинных волос. — Мучо на выходные уехал в духовный приют в Приморский? А тут все ваше сёдни, ‘тушт’ я иду в «Филлмор» на концерт «Параноидов». — Она вела их в эдакий типичный интерьер звукозаписывающей индустрии высоких шестидесятых, на который Прерия отреагировала протяжным, одобрительным чем-то вроде «Гааааххх…» Через неделю, через год всё это может исчезнуть, открыться ветрам, солёным туманам и забредающим с улицы посетителям, на оголённых этажах не звонят телефоны, в воздухе отзвуки поспешной ретирады, вот до чего летучи в те дни карьеры, раз революции мешаются в торговлю. Но тут звучал рок-н-ролл того периода, через аудиотехнику, что сходным же образом выражала собой, в тот давний год, высочайший рубеж аналоговых искусств, слишком уж скоро затмившихся цифровой технологией, Триллиум под него танцевала, а на руках у неё младенец подскакивал и джайвовал. Зойд надел тёмные очки, хорошенько тряхнул волосами, защёлкал пальцами, произвёл несколько дружественных временных шажков, оглядывая, куда попал. Повсюду всё мигало, кружило, преобразовывалось, приходило и уходило. Отвлечение. Пинбольные автоматы, телевизионные приёмники множества марок и размеров, которые никогда не выключали, показывали все каналы, тогда известные, стерео подведено в каждую комнату и всякое пространство, горят благовония, спецэффекты чёрного света отбрасывают глубоко пурпурные разливы и кляксы, в главной зале гигантский шатёр, верхушка в двадцати футах над головой павильоном из тканей занятных расцветок, включая невидимую, покуда не шевельнётся или не блеснёт. Виды отсюда на Город и Залив, особенно по ночам, были психоделичны, если ты даже в завязе, как им напомнила Триллиум, выходя чуть погодя прочь с целым автобусом костюмированной молодой тусовки, которая вся до единого познакомилась и насладилась общением с младенцем.

— Оттяжная детка!

— В натуре!

Прерия обмякла, распевая, на руках у отца, нечто вроде капели голосом, довольная, вскоре закемарит. Они отыскали кухню, он положил детку на стол, обшарил громадный холодильник, накормил её йогуртом из бойзеновой ягоды, по большей части оказавшимся у него на рубашке, налил в бутылочки сока и молока и удалился в гостевую комнату за патио напротив кухни, обыскал всё на предмет заначки для гостей, пришлось забить и поджечь свою, после чего уложил спать Прерию под оригинальную и непогрешимую колыбельную под названием

ЛОРЕНС АРАВИЙСКИЙ

О — Лоренс,

Из Аравии, в

Полотенце его-го, голова!

Стра-ховки,

Всей Аравии,

Не хва-тит на, его озорства…

Он! День ли ночь ли скачет,

И под ним верблюд,

В пустыне чахлой, ищет

Где дюлей дают — но ему пофиг, он же

Лоренс,

Из Аравии, в

Полотенце иго-го, лова!

Прикрутив громкость до низу, Зойд устроился перед Ящиком, Вуди Аллен в «Молодом Киссинджере», и медленно выдохнул, хотя отсутствие марихуаны в таком месте озадачивало. Психоделизовавшись намного раньше своего времени, Мучо Маас, по первости — диск-жокей, году в 1967-м решил, после развода, замечательного своей сердечностью даже в то время поневинней нынешнего, удариться в производство звукозаписей. Индустрия эта росла непредсказуемо, а на взлёт пошла резко — вскоре, преобразившись в Графа Торкулу, Мучо стал появляться в «Вялотекущих», что располагались на задворках Голливудских полян к югу от Сансета и западу от Вайн, в «бентли» с шофёром, вырядившись в клыки из лавки розыгрышей и чёрную бархатную накидку из «Зед-и-Зед», разбрасывая дозы высококачественной кислоты среди поклонников молодых и старых, которые ежедневно собирались к его прибытию.

— Граф, Граф! Одели нас дурью! — кричали, бывало, они. «Вялотекущие пластинки» быстро обрели известность своим неожиданным подбором артистов и репертуаров. Мучо был среди первых, кто прослушал, однако не, как он впоследствии спешил добавить, перезвонил начинающему музыканту Чарлзу Мэнсону. Он почти что подписал Дикаря Фишера, да и Кроху Тима, только быстрее до них добрались другие.

По меркам тех улётных дней вечной юности Граф Торкула, сиречь Мучо Чивый, как он стал известен, выступал ответственным, даже трезвым потребителем психоделиков, а вот кокаин был совсем другое дело. Им его шарахнуло ниоткуда, непредвиденная страсть, кою он в последующем своём бессчастье уподоблял тайному роману с женщиной — встречи украдкой между его носом и незаконными кристаллами, нежданные приходы экстаза, удивительный поток налички со знаком минус, изумительные сексуальные явления. Едва он прибыл к этой кризисной точке между необузданной одержимостью и долгосрочной верностью, нос отказал ему — кровь, сопли, что-то бесспорно зелёное — назальный срыв. На реабилитацию он не отправился, поскольку ресурсы в те дни были не настолько вездесущи, как в последующие годы национальной наркотической истерии, а вместо этого прибег к помощи д-ра Хьюго Спланхника, убеждённого ринолога-моралиста, принимавшего пациентов в апартаментах без единой пылинки на верхнем этаже в Шермановых Дубах.

— Не в службу, а в дружбу? Мне нужно взять у вас капельку крови…

— А?

— … только чтоб вы сюда вот обмакнули это пёрышко и написали своё имя вот на этом вот коротеньком согласительном письмеце…

— Говорится, никакого кокса, сколько жить буду? А если я…

— Это будет на обороте в штрафных оговорках, по сути традиционный диапазон санкций — штрафы, тюремное заключение, смерть.

— Смерть? Что? За втыкание кокса?

— Вы же всё равно пытаетесь себя убить, так какая вам разница?

Нос Мучо пробило толчком боли.

— Можно мне хоть новокаинчик? — выговорив его как «добогаиджыг».

— Как только подпишете.

— Док! Это даже хуже продюсерского договора о передаче исполнителя.

Раздражённый вздох.

— Тогда, к прискорбию, — настежь распахнув другую дверь, уводившую глубже в апартаменты, — мы должны проследовать к следующей нашей стадии, «Залу Бутилированных Образцов». — Мертвенно-розовый свет, от приобретённых задёшево мясных витрин разорившегося супермаркета, излился.

Выглядело малообещающе.

— Эм, скажем, может, я в конце концов и подпишу, дагда бадом бы бде дадиде добогаид, правда?

— Ах, очень, очень поздно, боюсь, поскольку вы уже успели заметить вот в этой вот Баночке Номер Один, э… — делая вид, будто читает этикетку, — «Поперечный Срез Черепа Джазового Музыканта»? э? обнажающий структурку вот этого очень интересного абсцесса, подойдите, гляньте, честное слово, — хмыкнув, — вам не придётся это есть.

Мозгу Мучо в его дрёме, взъерошенной наркотиками, отнюдь не показалось невероятным, что какой-то форме жизни, где-нибудь, Бутилированные Образцы могут помститься не только съедобными, но и аппетитными, поэтому он удержался от присоединения к веселью шнифоклюя.

— Прекрасно, прекрасно — теперь перейдём к Некротической Пазухе. — Так оно и продолжалось, Мучо спотыкался, глаза осциллировали, а нос пульсировал, сквозь Музей Восковых Фигур, Съёмки в Неотложке, Примеры из Холодильника, пока наконец боль, измождённость и начатки нового насморка не пригнали его к чернилам, точнее крови, для подписания сомнительного пакта с этим носомедиком. Наконец-то он смог возлыбиться на бумагу поверх своего подкожно оледеневшего носа. Какое интересное чтение. Ха, ха, ха! И что за идиот, по их мнению, такое вообще подпишет?

Но, как он впоследствии описывал, зачастую людям, его даже не знавшим, и довольно подробно, это оказался поворотный пункт всей его жизни. Вывалившись на бульвар Вентура, он чуть не попал под автобус «фольксваген» стопарни-обшмонай, ярко перекрашенный и набитый длинноволосыми юными сорвиголовами, выехавшими прогуляться, которые узнали его и принялись клянчить кислую. Однако Мучо, напустив на себя вид заново-рождённого в словленном приходе, лишь объявил роботизированным гласом оракула:

— Да вы чё, братие, новый улёт, единственно истинный, — это Завяз, и пребывать в нём.

— Ай, — ответили торчилы, а из выхлопной трубы у них высунулся пузырь реплики, когда они откатывались прочь.

Хотя Мучо к тому времени уже переселился в Столицу Кислотного Рока, его приверженность Завязу только углубилась, и в некоторых районах города он стал известен как источник ректального дискомфорта по этому поводу, даже своего старого другана по рок-н-роллу Зойда не пощадил собственными соображениями насчёт зла наркомании. Берляешь в миссии — не ёрзай на проповеди. Но у Зойда наготове имелись возражения.

— Мучо, что случилось, ты ж Торчком Торчков был, и не так давно притом. Не может быть, чтоб ты так думал, это в тебе говорит, блядь, правительство, это всё же всё равно их приход, птушта им надо народ в крытую сажать, если они этого не могут, что они тогда? нихера они тогда, как ещё одна передача по Ящику. Они ж за дурью стали охотиться, только когда отменили Сухой Закон, вдруг столько федеральной болони без работы окажется, надо скоренько что-то ещё придумать, поэтому Хэрри Дж. Энслингер изобретает Грозную Ганжу, единолично. Не веришь мне, спроси старину Эктора, помнишь такого? Он тебе срани-то порасскажет.

Мучо содрогнулся.

— Е-ёй, тот чел. Думал, он уже с тебя слез. — Ещё на юге в «Вялотекущих» студиях, Эктор произвёл сильное впечатление. Как раз когда уже казалось, что «Корвэрам» улыбается удача, и они на самом деле начали резать один-два мастера, а продюсировал при этом сам Мучо, с ними вдруг затусил по тяжёлой, преданный, как поклонница, наркотический агент, поначалу лишь молчал и посверкивал, но слишком быстро уж начал встревать, словно не мог не, и не только текста обсуждал, которые, само собой, были ни к чёрту, но и ноты оспаривал, а это вообще безумие -

— Эй, да это у вас фишки из соуля! сёрферам такое играть не полягается, они англё дольжны, типа до-ре-ми, чувак, Джули Эндрюз? на своих Альпах? с этими бельими детками? — и прочая, отчего Скотт Хруст посматривал очень зло.

— Вот он опять завёлся, этот твой дружбан-рок-обозреватель, придирается хуже прежнего. А бит ему как нравится? Дорожка струнных ништяк?

— Струнные, — Эктор прищуриваясь, зловеще обороняясь, — никаких струнных я не слышаль.

— Да лана вам, кошаки, давайте всё будет клёво, — Мучо в своём убранстве Графа Торкулы пытаясь конферансьировать, — я счастлив, что ты наслаждаешься тут изнанкой мира рок-н-ролла за кулисами, друк-мой в шикарных-навыворот ботинках, но последние вести с пляжа таковы, что даже «Сёрфари» больше по-белому не играют.

— Сначаля ботинки, — Эктор разворачиваясь поставить его в известность, — что ли это про мои «стейси-эдамзы», me entiendes сото te digo[127]?

— Уй-й… — Мучо осознал всю таинственность, нормально так, и по-бырому попросил прощения.

— Ай, нормалёк, — Эктор натянув на лицо вид дебильноватый и опасный, словно бы какого-то старорежимного пачуки, улетевшего по дурной файке, предпочитаемая метода устрашения, что распространялась и на костюм его, который он заказал полу-перешить, чтобы намекал на лепни 1940-х, — но я тебе так скажу, патушшта я иногда слюшаю плястинки твоей фирмы, если, знаешь, катаюсь, так вот лично тебе я хочу рассказать, чувак, про радио у меня в машине? — Он подступил ближе к Мучо, который уже прочёл и усвоил досье Эктора, а потому ныне отодвигался дале. — Оно как-пы уникальное, патушшта лёвит только эту одну станцию? «Кей-кью-эй-эс»! Киксуй Свой Кейс 460 на шкале AM! У меня на окне в машине их переводилька, потом посмотришь, если хочешь. И футболька у меня их есть, только я сегодня не в ней. А жалько, меж прочим, там на ней хорошая картинка. Знаешь чё, такой крупный плян там, нога, и кейс? поняль? типа стоп-кадр, ровно в тот миг, где нога… то-ока-тока вписывается в этот портфель, ну?

— Мы задерживаемся, — сказал Мучо. — Зойд, парни, вы в надёжных руках, и с тобой приятно было познакомиться, какой бы там номер на бляхе у тебя ни был.

— Скажи этому старому шеегрызу, как мне тут нравится, — мрачно порекомендовал чувствительный федерале.

— Да, прикинь покрой его костюма, — порекомендовал тогда Зойд, — и применяй осторожность.

— Эти федеральные ребята, — Мучо, обратно в реальном времени, говорил Зойду, — если только они не назальные терапевты, то у тебя в жизни они навсегда. Я и не думал, что ты ещё сбываешь.

— Сам не думал. И на прошлой неделе, что ты думаешь? Он наконец пытается меня подставить. — Он рассказал Мучо о своём кратком познавательном сроке на федеральных поруках.

Мучо сочувственно поморгал, немного печально.

— Наверное, всё кончилось. Мы теперь в новом мире, это Годы Никсона, потом станут Годы Рейгана…

— Старины Рейх-Ганса? Да он нипочём президентом не станет.

— Ты, пожалуйста, поосторожней, Зойд. Птушта они скоро откроют охоту на всё, не только наркотики, а и пиво, сигареты, сахар, соль, жир, что угодно, лишь бы хоть отдалённо ублажало тебе какие-то чувства, потому что им всё это нужно контролировать. И они будут.

— Полиция Жира?

— Полиция Духов. Полиция Ящика. Полиция Музыки. Полиция Доброго Полезного Говна. Лучше от всего сейчас отказаться, опередить их на старте.

— Ну мне всё равно жалко того времени, когда ты был Графом. Помнишь, какая была кислота?

Помнишь то оконное стекло, тогда в Лагуне? Господи, я же знал тогда, я знал…

Они обменялись взглядом.

— У-гу, я тоже. Что никогда не умрёшь. Ха! Не удивительно, что Государство ударилось в панику. Как им тогда контролировать население, знающее, что никогда не умрёт? Когда это всегда у них было последней крупной фишкой в игре, когда они думали, что у них власть над жизнью и смертью. А кислота нам дала рентгеновское зрение, поэтому, само собой, им его надо было у нас отнять.

— Ну, только им не отнять того, что произошло, что мы обнаружили.

— Легко. Они просто дадут нам забыть. Подсунут слишком много всего на обработку, чтоб каждую минуту заполняло, чтоб мы всё время отвлекались, вот для чего им нужен Ящик, и хоть меня убивает так говорить, вот чем становится рок-н-ролл — просто ещё один способ захавать наше внимание, чтоб эта прекрасная уверенность, которая у нас была, начала таять, и через некоторое время мы б у них стали опять убеждены, что на самом деле умрём. И они сцапают нас снова. — Так вот раньше разговаривали люди.

— Не собираюсь я забывать, — поклялся Зойд, — ну их нахуй. Пока у нас всё было, нам же было здорово.

— И они за это нас так и не простили. — Мучо подошёл к вертаку и поставил «Лучшее Сэма Кука», выпуски 1 и 2, и они затем сели вместе и послушали, на сей раз оба, проповедь, которую и так знали, и она, как оба чувствовали, утешала им сердца, хотя снаружи раскинулись бесфонарные пустоши, незримые расплаты, бездушная сила гарнизонного государства в земле штрейкбрехеров, в которое прямо у них на глазах обращалась зелёная свободная Америка их детства.

В центре, на автостанции «грейхаундов», Зойд посадил Прерию на пинбольный автомат с психоделическим оттенком, прозывавшийся «Хиповый Приход», и умудрялся выигрывать себе бесплатные раунды, покуда из Л.А. не подъехал автобус на Винляндию. Младенец этот был большим фанатом игры, ей нравилось лежать ничком на стекле, дрыгать ногами и визжать от полного чувственного воздействия, особенно когда пружины пускались в затяжные циклы или её отец приходил в неистовство с лапками, плюс вечно срабатывали колокольчики, огоньки и краски.

— Наслаждайся, покуда можешь, — пробормотал он невинному ребёнку, — пока ещё лёгкая, и тебя выдержит стекло.

Переправа по мосту Золотые Ворота представляет собой переход, в метафизике здешних мест, для того, чтобы его прочувствовали даже путешественники неосведомлённые, вроде Зойда. Когда автобус, полный хипья курсом на север, впервые его приметил, на самом закате, когда приливал туман, опоры и тросы взмывали в бледно-золотые потусторонние валы, послышалось множество «Ух ты» и «Красота», а вот Зойд счёл, что это красиво примерно так же, как огнестрельное оружие, всё ж оттого, какой дурной сон у него внутри высвобождается, в данном случае — грубая простота высоты, окончательность того, что простирается внизу неуклонно до самой воды. Они поднялись в странное золотое удушье, видимость снизилась до полукорпуса машины, Прерия встала на сиденье и таращилась в окно.

— Впереди у нас отсюда и дальше, Симпатяшка, только деревья, рыбки и туман, — шмыгнув носом, пока твоя мама домой не вернётся, хотел сказать он, но не стал. Она оглянулась на него с широкой ухмылкой.

— Ыпки!

— Ага — туман!

Деревья. Должно быть, Зойд задремал. Проснулся он под дождь, что налетал полотнами, под запах секвой в этом дожде сквозь открытые окна автобуса, тоннели невероятно высоких прямых красных деревьев, чьих верхушек не разглядеть, смыкались с обеих сторон. Прерия наблюдала за ними всё это время и очень тихо с ними разговаривала, пока одно за другим они проплывали мимо. Время от времени казалось, будто она отвечает, слыша что-то, и для младенца довольно обыденно притом, словно бы для неё это было возвращением в мир за тем миром, который она всё время знала. Буря трепала ночь, мёртвые деревья на медленных лесовозах вставали на дыбы в дальнем свете фар, косматые и блескучие, шоссе прерывалось половодьями ручьёв и мелкими оползнями, отчего автобусу часто приходилось ползти всего в считаных дюймах от края Полноты. Соседи по проходу завязывали беседы, возникали и подвзрывались косяки, с багажных полок над головой спускались гитары, а из сумок с бахромой извлекались губные гармоники, и скоро уже вокруг был концерт, длившийся всю ночь, ретроспектива тех времён, что они пережили более-менее как поколение, с пением рок-н-ролла, фолка, «Мотауна», напевов пятидесятых, и наконец, где-то с час перед водянисто-зелёным рассветом, одна гитара и одна гармоника, играли блюз.

Зойд нагнал Вана Метра в Эврике, на углу 4-й и Эйч, когда, внезапно дезориентированный, пронаблюдал свой «додж-дротик» 64-го года, безошибочно его короткая кабина, с раскраской под ЛСД, люминесцентные колпаки с нарисованными на них глазами, на капоте знакомая фигурка ню-с-обтекаемыми-сиськами, а за рулём уставной Хипповский Урод, в точности похожий на него. Уой-йёй! Для всех момент нереальный, особенно когда водитель в два раза страньше уставился в ответ на Зойда! Ван Метр меж тем не понимал, отчего Зойд не помахал ему, приняв ментальное смятение Зойда за гнев, и решил просто ехать себе дальше, хотя Зойд к тому времени уже пришёл в себя и погнался за Ваном Метром через транспортный поток обеденного перерыва, маша руками и голося, что лишь добавило басисту тревожности. Зойд поравнялся со своей машиной на красном и влез со стороны ездока.

— Не злись! — пронзительным нервным голосом. — Она здорово бегает, я только что раскошелился на полный бак…

— На секунду показалось, у меня внетелесное переживание. Что такое, ты как-то выглядишь, э…

— Эй, да всё ништяк. Где твоя Прерия?

Зойд оставил её у знакомых тут, всю неделю искал жильё безуспешно, как раз намеревался её забрать и двинуть обратно в Винляндию.

— В общем, как найду твои ключи, сразу тебе тачку отдам, а ты меня подвезёшь тогда.

— В зажигании, мне кажется.

— А…

Они забрали Прерию из дневного кооперативного садика знакомых знакомых ещё с югов. На ней был синий комбинезон из рубчатого плиса, и Вана Метра, своего крёстного отца, она приветствовала визгом и улыбками, стукнулась с ним обеими замаранными ладошками. Тут она стала совсем в своей тарелке, по пляжу, похоже, и вообще не скучала, уже познакомилась с парой других детишек, играла и дралась с ними регулярно. Как только они снова выехали на 101-ю, она перебралась на заднее сиденье и там уснула.

«Гавань пристанища», как её обозначала топографическая карта 1851 года, «для Судов, могших пострадать на своём пути к Северу от сильных противных ветров, преобладающих вдоль сего побережья с Мая по Октябрь», Винляндская бухта, в устье Седьмой реки, от моря и множества его таинств защищена была двумя косами, Большим Пальцем и Старым Большим Пальцем, да и островком посреди бухты, называвшимся Ложный Большой Палец. Косы соединялись мостом, как и внутренняя из них, Старый Большой Палец, с городом Винляндия, что изгибался по всей береговой длине гавани, и обе перемычки служили изящными образцами бетонных мостов ар-деко, строившихся по всему Северо-Западу УОРом во времена Великой Депрессии. Зойд, ведший машину, наконец заехал на длинный склон, отороченный лесом, и с хребта увидел, как деревья отступают складками, а внизу, головокружительно развёртываясь, появляется Винляндия, всё геометрия бухты неселективно отфильтрована предненастными тучами, кристаллические ажурные арки бледных мостов, высокая труба электростанции, чей султан дыма сдувает прямо на север, а это к дождю, реактивный самолёт в небе взлетает из Винляндского международного к югу от города, марина Инженерных войск, с рыбацкими судёнышками на лосося, моторными катерами и яхтами для катаний, все пришвартованы вместе, а вверх по склону от береговой линии проливается пара квадратных миль, где толпятся деревянные викторианские дома, куонсетские ангары, послевоенные сборные дома типа ранчо и блоки с полуэтажами, небольшие трейлерные стоянки, цветистость лесных баронов и вдумчивость Новой Сделки. И федеральное здание, зазубренные грани, обсидианово-чёрное, стоит отдельно, внутри обширной парковки, чья изгородь поверху обмотана спиральным барьером из армированной колючки.

— Не знаю, просто приземлился однажды ночью, — сказал Ван Метр, — а наутро уже стоял, когда все проснулись, народ, похоже, к нему привыкает…

Однажды всё это станет частью мегаполиса Эврика-Крезнт-Винляндия, но пока исходное морское побережье, лес, речные берега и бухта не сильно отличались от тех, что видели первые пришельцы с испанских и русских судов. Отметив размеры и свирепость здешнего лосося, коварство побережий, окутанных туманом, рыбацкие деревушки народов юрок и толова, ведущие бортовых журналов, отнюдь не знаменитые своими экстрасенсорными дарами, не забыли, однако, записать — и не раз — об ощущении некой незримой границы, возникшем у них при подходе с моря, мимо шапок мрачной вечной зелени, рощ красного дерева с их совершенными стволами и облачной листвой, слишком уж высоких, слишком уж красных, чтоб оказаться буквальными деревьями, — тем самым передавая другое намерение, вероятно, известное индейцам, но им они делиться не стали. Их можно было видеть на фотографиях, начиная примерно с рубежа веков, селян, наблюдающих за работой фотографа, часто позирующих в туземных нарядах на фоне серебристо смазанных далей, чёрные верхушки подводных гор выступают из серого моря, окантованные грубо-невинными белыми прибоями, где разрушаются волны, базальтовые утёсы как замковые руины, скопившиеся массой и дышащие секвойные леса, вечно живые, а свет этих картинок даже сегодня можно распознать в свете Винляндии, это дождливое равнодушие, с которым он падает на поверхности, этот призыв заняться территориями духа… ибо что ещё могли бы являть антикварные эмульсии?

Ни в Сакраменто, ни в Вашингтоне так и не нашлось денег, чтобы пропустить 101-ю мимо Винляндии, поэтому едва оказавшись в городе, трасса сужалась до двух полос и выписывала пару коленец к Южной Спунер и прочь от неё, следуя несихронизированным светофорам, от которых Ван Метр сходил с ума, зато Зойду удалось хорошенько рассмотреть центр города, «Потерянный самородок», «Сельскую кантонскую», «Пиццу Бодхи Дхарма», «Парового ишака», после чего они вернулись на Северную Спунер, проехали вверх по склону к автовокзалу, где Зойд и Прерия жили на чемоданах. Ван Метр предложил втиснуть их туда, где остановился сам, в коммуну за Невоздержанным холмом. Зойд прикинул, что с такими очередями к каждой ячейке камеры хранения, он лучше уж свою передаст кому-нибудь по наследству. Великая миграция на север застала Винляндию врасплох. Автовокзал, занимавший целый квартал, служил временным общежитием тем, кому негде было остановиться, — и этих трансплантатов из Югляндии тусовалось кругом во множестве. Зойд оставил Прерию с публикой, найденной в автобусе, у всех уже выработалась привычка приглядывать за детворой друг друга, и с Ваном Метром в замыкающих свинтил напрямки к индиговому климату салона «Скоростной ряд», известному своей «безвредной жидкостью», коей обычно мазали края стаканов в баре, отчего те светились в ультрафиолетовых частотах, наводнявших всё помещение. Частью она, конечно же, оставалась на губах пьющего. Мужчины её, как правило, стирали, женщины либо позволяли диффундировать в помаду, к которой у вещества имелось странное сродство, пока не вспыхивала вся область рта, либо избегали с нею контакта вообще питием через соломинки, довольствуясь любованием спецэффектами стаканных ободков, как могут любоваться нимбами без ангелов. Сели перед парой холодных длинногорлых, и Зойд ввёл Вана Метра в курс дела.

— Что ж, — безучастно сияя, — для головореза и похуже места есть прятаться. Ты ж понимаешь, тут все до единого парни вылитые мы. Ты уже щитай невидимка. Эгей! Ты куда девался? — ощупывая окрестность Зойдовой головы.

— И выяснилось, у старушки Симпатяшки тут родня, не знаю даже, искать мне их или не стоит.

— С одной стороны, ты не хочешь, чтоб всё это превратилось в тёщин приход, с другой стороны, они могут знать, куда тут кости кинуть, а если так, не забудь про своего старого другана, гараж, дровяной сарай, дальняк, что угодно, только нам с Хлоей.

— С Хлоей — собакой твоей? А, ну да, ты и её привёз?

— По-моему, она беременная. Не знаю, тут это произошло или ещё на юге. — Но все они оказались в точности как мамаша, и каждый основал в Винляндии свою династию, из чьего одного помёта, выбранному по блеску в глазах, суждено было явиться псу Зойда и Прерии Дезмонду. К тому времени Зойд уже нашёл отрез земли с пробурённым колодцем на Овощной дороге, купил трейлер у парочки, вознамерившейся обратно в Л.А., и начинал собирать себе полную дневную занятость, по кусочкам. Выезжая в нескончаемые тогда ещё на том побережье дожди, заняв стремянку и рулоны алюминиевой фольги, он осматривал дозором среднеклассовые кварталы на предмет забитых или протекающих стоков, быстренько латал что-то на месте, затем между грозами возвращался сделать работу долговечнее. По выходным на блошином рынке в автокинотеатре «Йети» он целыми фургонами продавал пластиковые дождевики с Тайваня, а также пасту для полировки машин и спираченные плёнки Осмондов, февраль проводил вместе со всеми, кого тут знал, бродя в болотных сапогах по бедро по нарциссовым полям Гумбольдта, срезал их зелёными, цепляя себе ядовитую сыпь, а потом, когда в округе появились компании кабельного телевидения, впутывался в стычки, включая и перестрелки, между бандами конкурирующих кабельщиков, стремившихся завладеть душами для своих отдалённых принципалов, причём война шла буквально за каждый дом так, что Окружному наблюдательному совету в конце концов пришлось разделить округ на Кабельные Зоны, которые со временем превратились в самостоятельные политические единицы, поскольку Ящичные предприниматели и дальше раскидывали свои сети даже туда, где на линейную милю и жителей-то не хватало, чтоб оплатить прокладку, ничего, в городе компенсируют, а кроме того, они твёрдо верили в будущее калифорнийской недвижимости. Идеалистические детки-цветики, стремившиеся жить в гармонии с Землёй, далеко не одни нацеливались на Винляндию. Застройщики из штата и не только тоже открыли эту береговую черту в том, куда дует ветер, с её сокрытыми безмятежностями и ложными проходами, эту удивительную вершу в повседневном побережье. Всё это рождено стать пригородами, по их мнению, и чем скорее, тем лучше. А это значило работу, но слишком много её — вне профсоюзов и позорно задёшево. Отношения Зойда с Траверзами, с которыми он-таки вышел на связь, осложнялись его штрейкбрехерской деятельностью, хотя Зойд предпочитал называть себя «независимым подрядчиком». То были старые, гордые и крепкие профсоюзники, выжившие в одном из худших на свете антипрофсоюзных климатов, — лебёдчики, трелёвщики, подносчики воды и погонщики, кое-кто сражался ещё в Эвереттских бойнях, иные со стороны Бекеров лично знали Джо Хилла, и не скорбели, и собирали народ, и если пускали к себе на порог время от времени непрофсоюзного Зойда с его случайными заработками, то лишь из сочувствия к его причёске и стилю жизни, в коих винили его умственную неполноценность, да из любви к своей дальней родственнице Прерии, которая, как настоящая Траверз, прекрасно по жизни прорвётся, невзирая на отцовы недостатки. За развод Зойду тоже дополнительных очков не начисляли, хотя если ему присудили опеку, а Френези никто не видел уже много лет, и она от этого лучше не выглядела. Двоюродная сестра Саши Клэр, которой в семье приписывались паранормальные способности, довольно быстро раскусила Зойда, приметила негасимое пламя факела его любви, и начала звать его поужинать да поглядеть на старые семейные снимки, рассказывая, что помнила, о юной Френези-исследовательнице и тех известиях, что она приносила, вернувшись, о реках, которым не полагалось течь там, где она их находила, и об огнях на дальних речных берегах, и о множестве голосов, чуть ли не сотнях, похоже, не совсем они там гулянку гуляли, да и не вполне войну воевали. Валуны, которые только йети и под силу поднять, валились с грохотом вокруг неё посреди ночи, потоки радужной форели, каждая размером с собаку, на летнем нересте, и не просто блещут все, а прямо горят, брошенные лесоповалы, паровые котлы, и дымовые трубы, и зубчатые колёса высящиеся средь ежевики… и странный «затерянный» городок Теневой Ручей, якобы эвакуированный давным-давно от наводнения, а ныне необъяснимо вновь заселённый теми, кто вроде бы никогда не спит.

— То были эти самые танатоиды, конечно, — сказала Клэр, — они тогда только начали заезжать к нам в округ, и если её вообще пугало, бывать там среди такого человеческого несчастья, ну так она об этом никогда и не заикалась. — С конца войны во Вьетнаме танатоидное население резко росло, поэтому дневная работа бывала всегда в Деревне Танатоидов — торговом и жилом комплексе в нескольких милях в горы от Теневого Ручья. Перед самой зарёй у здания Винляндского суда проводили сборы бригад, в потёмках урчали вхолостую тени бурых автобусов, в окнах безмолвно вывешивали разнарядки на работу и сколько платят — иными утрами Зойд туда ходил, забирался на борт, выезжал с другими новичками, все целки на здешнем рынке труда, бывшие художники или духовные паломники теперь становились чокеровщиками, официантами и официантками, упаковщиками и кассиршами в магазинах, древолазами, водителями грузовиков и плотниками по каркасам, либо устраивались на такие вот временные работы по расчистке территории, всё на службе у других, у тех, кто по-настоящему строил, продавал, покупал и спекулировал. Первым делом такая вербота выясняла, что их волосы мешают работе. Некоторые стриглись коротко, кое-кто завязывал пучками сзади или заглаживал за уши некими вопросительными знаками. Их некогда-неземные подружки собирали грязную посуду, или разносили выпивку, или занимались мускулатурой усталых лесорубов в сауне «Шангри-Ла», лучшей в округе Винляндия. Кое-кто предпочёл полуденный южный домой, остальные продолжали врубаться тут, в вечерней школе, или Винляндском общинном колледже, или университете Гумбольдта, или устраивались работать в различные федеральные, штатовые, окружные, церковные и частные благотворительные учреждения, которые были тут крупнейшими после лесодобывающих компаний нанимателями. Многие оказывались бывшими партнёрами по приходам и прежними Любовями, и за годы постепенно стали иметь друг с другом дело эдак вот через столы или посредством компьютерных терминалов, словно бы втайне избранные и рассортированные по командам-соперницам…

Через некоторое время Зойда начали пускать на ежегодные сборища Траверзов-Бекеров, если только он брал с собой Прерию, которая года в три или четыре одной винляндской зимой заболела, посмотрела на него тусклыми жаркими глазами, всё личико в соплях, волосы спутались, и прохрипела:

— Пап? Я когда-нибудь поправ-лус? — выговорив это, как м-р Спок, и у Зойда случился запоздалый миг добра-пожаловать на Землю, в который он понял, в смятенье, что он непременно, иначе никак, сделает всё, чтобы уберечь эту драгоценную маленькую жизнь от вреда, вплоть до и включая Бирка Вонда, возможности, коей он был не слишком-то доволен. Но пока он потом на неё смотрел, из года в год, среди этих лиц сборища, на которые её становилось всё больше похожим, продолжая ощущать в немалой степени продромальные признаки правительственного интереса помимо чеков по ментальной инвалидности, что поступали исправно, как луна, он наконец начал, даже выезжая каждый день на заработки, немножко расслабляться, понимать, что сюда и следовало её да и себя заодно привезти, что, по крайней мере, на несколько лет, он, должно быть, выбрал правильно, в тот раз, когда они приехали сквозь грозу и оползни тут поселиться, войти в гавань Винляндии, Винляндии Доброй.

* * *

Пастбище, перед самой зарёй, увидело первых нетерпеливых детишек, уже выскочивших босиком в траву, полевых собак, думающих о кроликах, домашних собак, у которых на уме скорее побегать, котов, после своих ночным смен крадущихся, выгибающихся и распластывающихся, чтобы поместиться в тéни, ими найденные. Лесные твари, хищники и добыча, не вполне пялясь, как Бэмби, на инородные элементы, однакож сознавали, а куда деваться, с каждым следующим мигом, что в ближайшем соседстве у них как-то уж очень много Траверзов и Бекеров.

Кое-кто предпочёл спать в своих рекреационных транспортных средствах, иные растянулись на матрасах в кузовах грузовичков, некоторые разбили лагеря поглубже в лесах, а многие поставили палатки на лугах. Но вот взошёл свет и завелись птицы, и включились будильники — сгущающейся радио-фугой рок-н-ролла до зари, толкованиями Библии, телефонными голосами, по-прежнему жалующимися на вчерашние новости. За горами, что взбирались отсюда вглубь суши, в небе ширился свет, синий, как утренняя слава. Вскоре тостеры и мини-духовки, костры, микроволновки в кэмперах, сковороды размеров с гонг над пламенем пропана, все заработали над беконом, охотничьими колбасками, яйцами, лепёшками, вафлями, картофельными оладьями, французскими тостами и кукурузными пампушками, распространяя ветвящиеся незримые фракталы ароматов, забираясь тут повсюду, жирный дым, обугленные специи, подрумяненный хлеб, только что сваренный кофе. Ночевавшие в лесу начали сбредаться. Появились патрули синих соек-фуражиров, визгливые, задиристые, помойные, чайки секвойных чащ. Прогнозы погоды по радио напрашивались на лютое пекло, даже в Винляндии, после того, как выжжет весь туман. Двоюродные помоложе поглядывали на небо и в рюкзаки друг друга. Вдоль ручья расположились рыбаки, посмотреть, что тут может уже приплыть на кормёжку, а гольферы пытались измыслить способы ускользнуть к восемнадцати лункам наскоряк в «Лас-Сомбрас»[128], на настоящее поле у завешенного туманами побережье Винляндии. Марафон по «чокнутым восьмёркам» в битом, однако надраенном бекеровском «Воздушном потоке» продолжался, не старея, одно поколение зачинало другое, как pot-au-feu[129] никелей, даймов, фишек, зелёных и самородков, что варились тут, должно быть, непрерывно аж со времён Маленькой Золотой Лихорадки. В иных пределах лагеря были и другие игры, покер, пинокль, домино, кости — но именно Октоманьяки, как они себя именовали сами, как толпа, имели более внятный вид, словно им одинаковые футболки полагаются, а среди ассортимента получужаков, вступающих в другие игры и выходящих из них, талант и способность к суждению могут варьироваться на порядки величины, отчего и возникают задержки, изумление и случаи единокровного обалдевания.

Некоторые просыпались голодными, бездонно-бочечно, в духе почему-это-ещё-на-стол-не-накрыли, а другим о яичнице стоило только подумать, и тошнило их до самого полудня. Кому-то требовалось принять в себя колонки типографского шрифта из утренних газет, которых тут не было, другим кофе из стаканчика, и чтобы он не тёк, по крайней мере — не так быстро. Многие, проснувшиеся с голодом скорее глаза, чем желудка, как можно дольше не вылезали из спальников или забивались в скорлупки кэмперов с портативными телевизорами, контрабандно подсоединённые к кабелю вдоль шоссе предприимчивыми подростками-столболазами. Где-то за горизонтом слышимости плескались утренние транспортные потоки на трассе, по которой они сюда приехали, — то рабочая неделя начинала катиться к очередному своему финалу, хотя тут все свалили с работы пораньше, иногда и на несколько недель. Пока детишки покрупней вкатывали разных габаритов холодильники и тянули линии электропередачи к ближайшим розеткам, счастливчикам выпало завербоваться на поездку в Деревню Танатоидов помочь затарить припасы, до последнего прощелканные, а заодно поглядеть, что там может найтись в смысле торговоцентровых удовольствий этого сообщества неотмщенных бессонников.

Фактически, на долгой памяти о странных рассветах, это утро в окрестности Теневого Ручья-Деревни Танатоидов выделится исключением. Не только всё население целиком на самом деле проспало всю ночь накануне, но и теперь они пробуждались, в ответ на писк и перезвоны музыки, синхронизованной, из наручных часов, таймеров и персональных компьютеров, награвированной давным-давно, как бы специально для этого мига, на звуковые чипы, некогда отправленные на свалку в неведомой стычке посреди войн кремниевого рынка, экспедированные вообще-то не кем иным, как Такэси Фумимотой, в знак урегулирования, среди прочих, отношений с неизменно-сомнительной торговой компанией «Токката-и-Фудзи», ныне игравшие все вместе, и на четыре голоса, самое начало «Wachet Auf»[130] И.-С. Баха. И не обычную электронную белиберду — тут играло с душой, с качеством, которое эта смятенная публика могла оценить. Они моргали, они принялись поворачиваться, глаза их, часто впервые, искали встречи со взглядами других танатоидов. Это было беспрецедентно. Как будто вдруг после многих поколений в суде разрешился коллективный иск. Кто помнил? Скажи-ка, а кто нет? Что есть танатоид, если оглянуться в конце долгого дня ужаса, как не память? Стало быть, под одну из лучших мелодий, когда-либо приходивших из Европы, даже если темп её подогнан под суровую оцепенелость трека диско-перкуссии, способного заставить до посинения тоскливейшего танатоида поверить, сколь бы ни накоротко, в воскресение из мёртвых, они просыпались, танатоиды просыпались.

На сей раз то, что выкатилось, посвистывая в тёмных лощинах, гоняясь за грозовыми фронтами, посягая на сенсоры далеко не одного рода жизни на сельской местности внизу, было не просто обычным «Зовом Танатоидов» — то был долгий одинокий вой, повторяемый вновь и вновь, и Такэси и ДЛ, даже в своём высокотехнологичном орлином гнезде на самом юге, никак невозможно было его игнорировать. Они отыскали «Радио Танатоид» в экзотичном диапазоне между 6200 и 7000 килогерц и настроили его для Прерии, которая немного погодя грустно покачала головой.

— Что вы будете с этим делать?

— Надо реагировать, — сказала ДЛ. — Вопрос в том, хочешь ли ты с нами.

Ну, тут в Л.А. Прерии удача не особо улыбалась, хотя ей удалось снова законтачиться со своей старой подругой Че, чьи пра-предки Дотти и Уэйд уходили корнями в древнюю голливудскую историю вместе с её прародителями. А вот Саши в городе не было — с тех пор, как Прерия начала ей звонить, к тому ж, если верить сообщению на её автоответчике, линия эта, скорее всего, прослушивалась.

Одни из первых торгцентровых крысят в «Лисьих Холмах», столь же автохтонных для «Галереи Шермановых Дубов», Прерия и Че известны были тем, что по целым дням ездили стопом, забираясь в такие торговые комплексы, что часто оказывались лишь фольклорными, в фальшивые золотые города. Но это ничего, потому что они всё делали вместе. На сей раз они сговорились встретиться в нижнем Голливуде, в новом «Центре Нуар», обустроенном с приветом фильмам о преступности времён примерно Второй мировой и после неё, спроектированном с намёком на знаменитые металлоконструкции Брэдбери-билдинга в центре города, где многие как раз и снимали. Тут работала яппификация, до того отчаянной пронзительности, что Прерии, по крайней мере, приходилось надеяться на скорейшее завершение цикла у этого процесса. Ей как-то нравились эти старые чёрно-белые кинухи с чудными галстуками, в некоторых работали её дед с бабкой, и лично она глубоко презирала такие всё более тупые попытки заработать на псевдоромантической таинственности конкретно тех стародавних дней в этом городе: от Хаба и Саши, от Дотти и Уэйда она достаточно историй наслушалась и понимала больше прочих, насколько разъедено тогда всё было сверху донизу, словно весь город — свалка ядовитых отходов всего, что осталось за кадром этих симпатичных картин. В «Центре Нуар» же имелись бутик высококлассных минеральных вод под названием «Двойная газировка», плюс торговая точка мебели для патио «Толковое качание», «Моль тиснем соком», где продавали парфюмерию и косметику, и закусочная в нью-йоркском ключе «В блюде прозелень». Полиция тут носила бурые лоснящиеся мундиры с острыми лацканами и федоры с лихо заломленными полями и порядок поддерживала видеокамерами и компьютерами, что весьма отличалось от тех торговых центров, с которыми росла Прерия, когда безопасность не была такой прогонистой и гадостной и больше полюбляла нормальные мундиры сафари из полиэстера, где фонтаны были настоящие, а растения не пластмассовые, и всегда можно было найти какую-нибудь сверстницу, работавшую на площадке общепита, кто не прочь была б обменять чизбургер на пару серёжек, а ещё там были катки, когда люди ещё могли себе позволить страховку, она помнила те дни с Че, в прежних торговых комплексах, где они могли целыми днями только смотреть, как детвора катается на коньках. Чумовая музыка из динамиков, эхо от льда отлетает. Большинство катавшихся были девчонками, на некоторых невероятно дорогие наряды и коньки. Они бросались, разворачивались, подпрыгивали под биенье консервированных аранжировок из телесериалов, громыхавших в этом ознобе, лёд посверкивал, свет надо льдом зелёный и серый, и стоят белые колонны конденсата. Че как-то раз показала одну на льду подбородком:

— Прикинь, какая. — Их возраста где-то, бледная, стройная и серьёзная, волосы убраны назад и перевязаны ленточкой, в короткой юбочке из белого атласа и белых детских коньках. — Это белая детка, раздумчиво произнесла Че, — или белая детка? — Сплошь глаза и ноги, словно оленёнок, она уже некоторое время флиртовала, подкатывала к Прерии и Че, затем разворачивалась, подбросив на попке юбчонку, и ускользала, задрав элегантный носик.

— Ну, — буркнула Прерия, — совершенство или как?

— Как-то сама просится, чтоб ей пёрышки-то взъерошили, нет?

— Че, ну ты и гадина? — Никакого утешения, что внутри Прерии нравилось воображать себя точно такой лее фигуркой удачи и грации, сколько бы проблем с волосами, прыщами и весом ни копилось в нефантазийном мире. По Ящику она видела их постоянно, этих гимнасток-старшеклассниц в трико, подростков в многосерийных комедиях, девчонок в рекламе, которые учатся у мам своих готовить, одеваться и обращаться с папами, всех этих далёких и состоятельных лапусь, которые говорят: «Мм! ну и вкуснятина!» — или неизменно надёжное: «Спасибки, мам», — и Прерия с каждым разом ощущала смесь раздражения и узнавания, подобно монаршей персоне в изгнании, зная, что на самом деле на их месте следовало быть ей, она бы даже могла превратить себя в такую каким-нибудь обрывком пустякового волшебного заклинания, которое наверняка же знала когда-то, но за нелёгкие годы, что она провела на мели этой захолустной планеты, припоминала уже с большим трудом. Когда она поведала об этом Че, как рассказывала ей всё, брови у подруги участливо всползли.

— Не стоит и думать, Прер. На вид всё лучше, чем на самом деле. Ни одна из этих капризных мерзавок нипочём бы не продержалась даже ночь в Детской Комнате.

— Оно самое, — заметила Прерия, — её для начала никто б и не отправил в Детскую Комнату, она всю жизнь на воле проживёт.

— Девочке уж и помечтать нельзя?

— Ууу-уии! Пащ-щады не будет! — То был их обычный номер звезды и подголоска, ещё с тех времён, когда они были маленькими, играли в Бионическую, Полицейскую или Чудо-Женщину. На уроке всему классу Прерии как-то раз велели написать абзац о том, какой спортивной знаменитостью они бы хотели стать. Большинство девчонок ответило — кем-то вроде Крис Эверт. Прерия написала — Брентом Масбергером. При всякой их с Че встрече, её больше устраивало обрамлять и комментировать скандальные стычки подруги с миром, хотя не раз её вербовали и как мускульную силу, особо примечательно — для Великого Макияжного Рейда по «Плазе Южного Побережья», о котором по сию пору вспоминали по всей стране с оттенком оскорблённого изумления на семинарах по безопасности, когда две дюжины девчонок, в чёрных, футболках и джинсах, с пустыми рюкзачками и на роликовых коньках, идеально знакомые с местностью до последнего дюйма, высокоточно прожужжали и прощёлкали по всей огромной «Плазе» перед самым закрытием и всего несколько мгновений спустя отбыли с рюкзаками, набитыми тенями для глаз, подводкой, помадой, серёжками, заколками, браслетами, колготками и модными очками, кои незамедлительно сдали за наличку некой личности постарше по имени Отис, чей грузовой автофургон тут же отправился на блошиный рынок где-то очень далеко. В ясной гуще события акции Прерия увидела, что её подругу сейчас зажмут в угол, между охранником торгового центра и пацаном в пластиковом халате, едва ли старше них, продался, видать, смолоду и верещал, как будто это его личные вещи — а легавый, отчётливо, как в крупном плане на экране, уже расстёгивал кобуру, оо-оо, берегись — «Че!» Разогнавшись как только могла, Прерия влетела меж них, сама оря полуодержимо, и парализовала погоню ровно так, чтоб хватило времени подплыть к Че, схватить её за руку, крутануть, пока не возьмут нужный курс, и выкатиться оттуда вместе, к чёртовой матери. Ощущение такое, будто её бионически пришпорили, как Джейми Соммерз, и она несётся по целому полю противников в замедленной съёмке, а фоном всему не умолкала музыка для покупателей, бойкая и бодрая, первоначально рок-н-ролл, но тут переформатированная в ничем не угрожающее, ссыкливое излияние, транквилизирующее зевак так, что они думают: эта операция с массовым подростковым сдёргом не может быть тем, на что похожа, поэтому, должно быть, можно спокойно возвращаться ко времени закрытия, какое облегчение. Мелодией, нёсшейся из динамиков, пока все девчонки рассредоточивались по вечеру, случайно было оживлённое переложение «Мэйбиллин» Чака Берри для гобоя и струнных.

Когда бы Че и Прерия ни собирались вместе, происходило это зигзагами и обманными путями, будто у них тайный роман, с ускользанием от надзирателя по УДО[131] либо инспекторов, или же всего на шаг опережая радостные знаки внимания Служб Защиты Детства, не говоря уже, в наши-то дни, о ФБР. В «Центр Нуар» Че явилась, вся запыхавшись, одетая в кожу, джинсу, металл и набивной ситец, с сумкой от реактивного противотанкового гранатомёта на одном широком точном плече, а волосы у неё сегодня были затенаксованы в такой потрясный перистый гребень, блондинного оттенка, подкислённого до лимонного.

— Принарядилась, девонька.

— Всё для тебя, мой Цветочек Прерий.

Прерия вся дрожала, уцепившись обеими руками за локоть подруги, а вокруг них, меж тем, в единообразных коммерческих сумерках, тёк пластик, кишели единицы и нули, длились легенды агорамании. Остановились они у «Дома Рожков», где воззрились друг на друга, вежливо, но без жалости, ища перемен в распределении жира, а тем временем насасывая, с более и менее метафорическим вниманием, мороженое у себя в рожках. Когда ещё обе ходили в девочках, одной встречи взглядами бывало достаточно, чтоб они повалились от хохота, который мог не стихать весь день. Но весьма ценимые улыбки Че сегодня были всего лишь скупыми быстрыми полароидами самих себя.

Снова из-за маминого молодого человека.

— У тебя хотя бы комплект, ты не полуличность, — бормотала, бывало, Прерия.

— Мама, которая весь смотрит МТВ, и её дружок, который превращается в Мудилу Вселенной, стоит ему засечь хоть дюйм подростковой кожи, точняк семья года, если хочешь, могу с Прульником познакомить, только не забудь надеть что-нибудь покороче. — И это ещё когда он её только доставал, ещё перед тем, как они начали ебаться. Чего мать её, узнав, так и не предъявила Прульнику в лицо, а вместо этого накинулась на Че и обвинила во всём её. — Говно всё это на меня вывалила, грит, жалеет даже, что вообще меня родила… — пристально наблюдая, как это принимается, но Прерия вся обратилась в сочувствие и успокоительные касанья. Уже много лет у них не прекращался этот семинар по проблеме Мам, категории, которой мать Че Дуэйна чести делала не очень много. Напряжение в доме нарастало до взрывоопасного уровня, когда Че принималась клеить Прульника, которого терпеть не могла, у мамы на глазах, лишь бы её позлить, после чего хай не смолкал всю ночь, и Че с топотом свинчивала из дома, поклявшись, что на этом всё, по неделям где-то бановала, за деньги обращалась ко всё более отчаянной срани и обществу довольно причудливых молодых господ, у кого-то из носа течёт, кто-то в курсе, где им денег взять, у кого-то последний звонок прозвенел, кто-то в банде успел поиграть, часто в ситуациях опасных для её здоровья, покуда единственным шансом не оставалось заместись, чтобы Дуэйна снова приехала и вытащила её, делать чего она была не обязана, однако делала всегда. Объятья и слёзы у стола сержанта, вопли «Моя крошка» и «Я люблю тебя, мама», Че возвращалась домой, Прульник приветственно ей лыбился, и цикл повторялся сызнова, а хомут её всякий раз прирастал на новые страницы.

— Конечно, хорошо, что ты красивая, — Прерия, обожатель-подголосок, мечтательно.

— Помнишь, мы как-то у бабки моей Дотти были, лет в шесть или около того… воскресенье ещё там дождливое, а понедельник впереди такой, что мама не горюй… я, помню, посмотрела на тебя в рекламной паузе, и думаю — я ж её всю жизнь знаю.

— В шесть? Так долго соображала?

Они фланировали с компанейским видом под какую-то мозгоблевотину Нового Века, что моросила из системы ГС.

— Мамы — палка о двух концах, — объявила Че.

— Верняк. Но попробуй без одного пожить.

— Тебе в чайке понравится, Прер, ‘тушта там девчонок как раз по такому штырит, они вместе тройками тусят, одна мамочка, вторая папочка, а одна их мелкая детка — крутая, мягонькая и беззащитная. Я прикидываю, какая разница, тут в семье жить или на нарах париться? У меня поэтому такая тяга сбежать всё время, а особо сейчас… Помнишь, у Прульника коллекция графинов с Элвисами была, а один там любимый, помнишь, в нём он кислый затор держал, выставлял только к Суперкубку и себе на день рожденья? у него ещё такая полноцветная глазировка с металлической искрой?

— Только не говори, что…

— Скажем так — та старая песнюха Пэтси Клайн «Я разбиваюсь на куски»? Так вот, Король её только что спел.

— Ты же мне рассказывала, он спать с ним ложился, как с плюшевым мишуткой.

— На волосок была, даже видно, как его рвёт на части, то ли за мной кинуться, то ли бурбон свой драгоценный спасать — я, когда выбегала, последнее заметила: он с пола пытается отсосать, что сумеет, только всё время мелкие осколки Элвисовой головы выплёвывать надо — но на меня посмотрел эдак, а на роже сплошное смертоубийство, знаешь, когда так смотрят?

Прерия поняла, что не знает… и тут же кольнуло грустью: Че-то это известно.

— Так какого ж хуя, — спросила тихо Че, — мне теперь? Мне господа из растянутых лимузинов всё время эти деловые предложения делают, и некоторые я уже обдумываю всерьёз.

Девочки передвинулись к «Мэйсиз», где Че, плавная и без напряга, обрабатывала отдел нижнего белья паучье-лёгкими пальчиками, а Прерия прикрывала, блокируя её от тех универмажных камер, что они сумели засечь, не убавляя головокружительного подросткового монолога, мальчики, звёзды звукозаписи, подружки, войнушки, хватая товар наугад, поднимая его со «Что скажешь?», вовлекая розничный персонал в долгие дискуссии о стилях, что больше не выпускаются, а Че как бы между делом продолжала тырить и ховать всё своего размера, что было чёрным, или красным, или тем и другим, столь незримо, что даже Прерия после стольких лет не могла заметить точного мига преступления. Меж тем, особым инструментом, подрезанным из другого магазина, Че умело отстёгивала от предметов одежды пластиковые противоугонные фиговины и закапывала их поглубже в другой товар — всё на сравнительно лёгком, как его бы назвал Брент Масбергер, уровне игры, номер давно отрепетированный и обычно всего лишь для разминки. Но сегодня, вместо, им стало как-то уже ностальгично, дрожко от осенних возможностей разойтись тропами, поэтому каждая выступала перед другой, вроде прощального подарка, две матёрые профессионалки, одна последняя проделка во имя прежних дней, а потом двигаться дальше…

Едва Че подросла, чтобы видеть что-то в ветровое стекло, она выучилась водить, и насрать ей было, рано ей самой ездить или нет, даже доживи она до такой старости, чтоб получить права, что, несомненно, добавляло ей образа юной и гадкой. Когда вертеть хвостом, когда нести облом, смотря по обстоятельствам. На трассе ей нравилось кататься где-то на 80, виляя и садясь на хвост передним, чтоб не терять скорости.

Все мы — дети магистралей, — пела она, кончики пальцев на руле, сапог на газу, —

Все мы — дочери дорог,

Впереди — немало миль, и

Сбросить груз не вышел срок —

Если мы тебе сигналим,

Лучше тачку дальше сдвинь,

Ведь мы падчерицы трассы,

Скорости у нас в крови…

Ни одна её машина не была её, обычно выхаривала их у знакомых мальчишек, а иногда заимствовала посредством рулетки и короткого замыкания у чужих людей. Когда машина в руки не шла, она стопила кого-нибудь и старалась как-то уболтать водилу дать ей порулить. В Южной Калифорнии она быстро могла доехать куда угодно, лишь бы колёса успевали. Саша её звала Красным Вагоном, в честь старой междугородней трамвайной системы.

Когда они добрались до надёжного места — оказалось, это квартира подруги Че Флёр, восточнее Ла-Бриа и на равнинах, — из ракетной своей сумки и у себя из-под рубашки Че извлекла этот изумительный пухлый объём нижнего белья.

— Что, аквы нет? — спросила Прерия.

— Акву они своим жёнам дарят, милочка, — сообщила ей Че. — Чёрное и красное, — раскручивая пальчиком с коротким ногтем кружевные трусики от бикини именно в этом сочетании, — вот что им нравится видеть на скверной девчонке.

— Ночь и кровь, — развила мысль Флёр, которая недавно начала работать профессионально у себя из квартиры и пыталась уговорить Че подвязаться к той же нитке, на которой болталась сама, — они будто на это запрограммированы или как-то — ого, эгей, мило, Че, не возражаешь?

— Нет, конечно, — Че и сама посреди проскальзывания в короткую невидимую штучку.

Прерия смотрела, как они играют в журнальные развороты, и думала, вот странно-то, про Зойда, своего папу, как ему бы наверняка понравилась эта выставка.

— Не совсем невинная подростковая мода тут транслируется, — заметила она.

— На Че оно никогда не смотрелось, — сказала Флёр. — Засунь её во что-нибудь розовое или белое, — чик пальцем по горлу, — и её дворовый авторитет весь к чёрту.

— А вот с другой стороны тебе, моя дорогая, — Че метнув в Прерию чем-то почти невесомым той же расцветки, — самое место в этом предмете одеяния, спёртом спецом для тебя. — Что оказалось замысловатым шёлковым тедди, сплошь в кружавчиках, ленточках, рюшечках, бантиках, на которое у Прерии, краснеющей и возражающей, ушло немало времени согласиться и примерить. Когда бы Че так ни обходилась с нею, любезно, при помощи ресниц, она неизменно впадала в чуднóе тёплое офигение на несколько минут зараз. Это продлилось, пока она не вернула себе уличное обмундирование — толстовку, джинсы и кроссовки — и не оказалась снаружи на ступеньках, глядя на Че в раме дверей, сумерки спускались огромной смазанной кляксой, и жёсткий лимонный свет в комнате у неё за спиной… Прерии казалось, что ступени эти — трапа, и кто-то из них двоих отправляется в опасный вояж по стемневшим морям, и очень нескоро, на сей раз, они теперь увидятся вновь.

— Надеюсь, ты маму свою найдёшь, — сделав вид, что шмыгнуть носом её вынудил кокс. — С причёской уже сделай что-нибудь.

* * *

Прерия вернулась в контору Такэси и обнаружила, что там всё вверх дном. Они только что вернулись с остатков дома Дицы Писк. Её тревога за безопасность архивов «24квс» в итоге оказалась пророческой. И ДЛ, и Такэси за много съездов с трассы почувствовали: что-то не так, — когда наткнулись на вольный боевой порядок средних размеров и нейтральной окраски «шевов», без вмятин и чистых, в каждом ровно по четыре англо-мужчины подобного же описания, а на номерных табличках по маленькой букве «И», что значит «Исключение», в восьмиугольнике. Поднимаясь к кварталу Дицы, они начали слышать в сканере искажённые горами переговоры, где-то на частотах Министерства юстиции. А совсем немного погодя дорогу им преградил полицейский кордон, и Такэси поставил машину ниже по склону, а ДЛ переключилась в режим «инпо» и слилась с пейзажем. Внутри периметра она повстречалась с автобусом, направлявшимся ей навстречу, Органов по Делам Молодёжи, с зарешеченными окнами, в таких обычно возят бригады по расчистке местности или кусторезов из пожарных лагерей, набитым неугомонными потными бяками из Детской Комнаты, все улюлюкали и вопили, словно школьная команда после победы. Она учуяла нечто вроде горящего пластика, но не совсем, крепче, горчее, чем ближе подходила, и дым от горящего бензина.

Справиться-то можно было и с гораздо меньшим личным составом, но кто-то — ДЛ догадывалась, кто — решил устроить соседям показательный спектакль. Перед гаражом Дицы, на цементе, дымились конические чёрные кучки, тлели, там и тут вспыхивали видимыми кострами. Повсюду разбросаны металлические катушки и пластмассовые сердечники, а горели здесь не только размотанные плёнки, но и много бумаги, в основном — отпечатанных страниц, любые клочья, что временно сбегали, вихорьками кружась от тяги, бригадой метельщиком отправлялись обратно в пламя. Среди наблюдавших за огнём, казалось, не было ни одного гражданского — всех соседей, видимо, напугало так, что попрятались. Она заметила, что все стёкла в доме выбиты, машина в лепёшку, деревья во дворе свалены мотопилами и молодой мускулатурой — видать, всю физическую работу произвели малолетние из автобусов.

— А Дица что?

— До сих пор у знакомых, прячется. Всё нормально, только она перепугана.

Перепугалась и Прерия. Ей не оставалось выбора, только держаться этой парочки, и её лишь краем убедила предлагавшаяся изготовителем розничная цена в $ 135 000 на ту тачку, что они погнали в Винляндию, полноприводную круче некуда, «ламборгини ЛМ002» с движком V-12, выдававшим 450 лошадей, вооружена, прошита и подкручена под заказ по самые ступицы. Как будто тебя увозят в НЛО.

— Иногда, — говорила она Че, — если мне совсем как-то чудно, я как бы сваливаю в такую альтернативную вселенную, и думаю, нет ли такого параллельного мира, где она решила сделать аборт, избавиться от меня, а на самом деле происходит вот что, я её разыскиваю, чтобы преследовать её, как призрак. — Чем ближе подъезжали они к Теневому Ручью, тем интенсивнее было это чувство. К тому времени, как доехали до моста УОР и стали пробираться в город по сложной полосе препятствий, динамики уже издавали единый вседиапазонный массивный аккорд недовольства и тоски.

Такэси и ДЛ давно обосновались в реставрированном «вики», ещё со времён Маленькой Золотой Лихорадки, когда здание было трактиром и борделем. Доехав, на крыльце они обнаружили толпу танатоидов и обстановку гражданского кризиса. Партии КАПУТа по поиску-и-уничтожению теперь налетали ежедневно. Бирк Вонд и его армия, встав лагерем у Винляндского аэропорта, уже принялись отправлять дальнобойные патрули по Седьмой реке и в долины некоторых ручьёв, включая Теневой. А теперь там возникла и полномасштабная съёмочная группа, базировалась в Винляндии, но возникать могла чуть ли не где угодно, и в их среде выделялся, и уже вызывал у танатоидов заметное беспокойство, этот явно безумный мекс из УБН, который не только ронял намёки, но и подбирал, вёл, а также зарабатывал по три очка бросками имени Френези Вратс.

— Видишь? — ДЛ пихнула Прерию, чей рот приоткрылся, а в животе зудело от страха, — что мы тебе говорили?

С Эктором они разминулись всего минут на двадцать — тот пустился исследовать Винляндскую ночную жизнь, ища, кого бы ещё заманить в свой проект, за рулём мускулистого «бонневилля» 62-го года, который позаимствовал, сиречь, ладно, экспроприировал у своего шурина Фелипе в Южной Пасадине. На заднем сиденье, включённый громко и ярко, ехал переносной Ящик, на который Эктор так повернул зеркальце заднего обзора, чтоб его было видно, ибо на шоссе очень одиноко, а человеку нужно общество. Приёмник он спёр, когда в последний раз выламывался из Детоксоящика, на сей раз, он клялся, навсегда. Учёные. Да что они вообще всё понимают? Теория, когда Эктора определили туда впервые, сводилась к гомеопатии — посадить его на диету для сетчатки: научно рассчитанной краткости видеоролики того, что при полной дозировке наверняка бы, если верить теории, уничтожило его рассудок, чем собственные естественные ресурсы ума призывались и собирались воедино. Однако из-за его опасной манеры себя держать, коя была, как слишком поздно выяснили врачи, его повседневной личностью, на лечение его отправили поспешно, без полного обследования больного, и дозу высчитали неверно. Кто бы мог предвидеть, что у Эктора настолько ненормально чувствительный склад ума, что даже меньше часа низкотоксичных телепрограмм в день окажется более чем достаточно, чтобы в нём вспыхнула отчаянная тяга к большему? Он выбирался ночами из палаты, бродить там, где могут тлеть экраны Ящиков, омываться их лучами, лакать и сосать поток изображений, выйдя из-под контроля гораздо дальше, чем когда бы то ни было в жизни, организуя тайные свидания в тенях уединённых беседок и оконные просмотры с бесчестными санитарами Детокстоящика, которые из-под коричневых своих халатов доставали крохотные незаконные ЖК-приборы, контрабандой пронесённые с воли, за аренду коих взимали баснословные суммы, и за коими возвращались на рассвете. После отбоя все наркологические, кто мог себе это позволить, устраивались под одеялами с программами лучшего эфира, все сети плюс четыре независимых из Л.А. Когда у Эктора вышли все деньги, гомеопаты впали в немилость, и у власти, во главе своей фаланги Ново-Вековых, закованных в броню неуязвимого самодовольства собственных убеждений, засиял молодой док Дальши: они провозгласили новую политику — пускай все смотрят сколько влезет и что угодно, цель при этом — Преодоление Через Насыщение. Несколько недель будто целая толпа штурмовала дворец. Распорядки дня отменили, кафетерий не закрывался круглые сутки, пациенты с ПД бродили всюду, как зомби в кино, мыча темы любимых телепередач, изображая ТВ-великих, причём некоторые оказывались довольно неизвестны, ввязываясь в ожесточённые перебранки из-за телевизионной мелочёвки.

— Поразительно, — с удивлением ловил себя Деннис Дальши на мыслях вслух, — да тут как в дурдоме.

Всю жизнь раздавая пинки другим, Эктор неожиданно оказался тут определённым к надзираемым, считаемым неполноценными, больными, а поэтому, в некотором смысле, бросовыми. Бывали времена, когда укладывал людей на месте за то, что раздражали его гораздо меньше. Что с ним вообще такое происходит? Ему необходимо было верить, что не таков, как все, даже когда мимо поползли уже месяцы, — что освобождение его уже на подходе, что он, на самом деле, не проведёт на этих поруках весь остаток своей жизни, тут, в этих вечно-удлиняющихся, нововетвящихся коридорах, со всё более устаревающими настенными схемами движения, размещаемыми под светильниками, в которых, он точно знал, хотя персонал не признавал этого никогда, лампочки всякий раз меняются на всё менее мощные. Программа его лечения меж тем продолжалась и его нужда в видео-изображениях лишь углублялась, а он копил в себе заряд тревожности, который однажды, пока он смотрел в зеркало, разорвался вневременным кристаллическим припадком, где и человек, и образ его поняли, что на подходе здесь один лишь Эктор — устремляется прямо по нему всего лишь с одной, назовём её меньше чем одной, степенью свободы, а выхода из этого подхода ему не светит. Но устремляется куда? Для какого такого «внешнего мира» его реабилитируют?

— Тебе понравится, Эктор, — всё время заверяли его, хотя он не спрашивал. Каждый вечер, перед тем как сесть и приступить к ужину, все, держа свои столовские подносы, должны были петь гимн заведения.

ЯЩИК

О… я… Щик!

Он тра-вит тебе мозг!

О, да…

Он пла-вит тебя, в воск!

Вбли-зи и вдале, ке,

В его-лу чей пучке,

Он видит тебя в спальне,

И — даже на тол-чке!

Йюу-Хуу! Я

Щик…

Все мысли, твои тут,

Эй, Псих, считал не за —

Метут —

Пока сидел, втыкал в «Братию Брейди»,

Здоровый жирный комп

Сожрал тебя в обеде, и Я

Щик —

В тебя уже, проник!

В виде надежды ему оставалась лишь — как он мацал её, одержимо, точно Чудотворную Медаль — отпечатанная на машинке копия, подписанная Эктором, Эрни Курокманом и его партнёром Сидом Настартоффом, соглашения по этой сделке, сиречь, как нравилось выражаться Эрни, этому кинопроекту, ныне заляпанная кофе и жиром от гамбургеров и от мацанья увядшая. Невзирая на свою личную свирепость, которую все в ‘Токсе предпочитали не признавать, Эктор в подобных вопросах индустрии развлечений запечатлевался фатально непорочным, просто парень не с той стороны кассового окошечка, подавал Эрни, Сиду и их друзьям миллион сигналов, которых даже не сознавал, неверно используемые термины, неуловленные отсылки, детали причёски или галстука, что неискупимо обрекали его на статус зрителя, иными словами — умственно-отсталого. Мог ли он, с таким количеством Ящика в организме, даже как-то помочь себе? Сидя в тех ветреных, беззаботных конторах в Лавровом каньоне с висячими растениями и процеженным пальмами светом, все улыбчивые, длинноногие маленькие bizcochos[132] в кожаных мини-юбках входят и выходят с кофе, и пивом, и косяками, которые тебе уже взорвали, и коксом, и ложечку для него тебе уже протягивают, и ёпть? ему что, сидеть тут навроде уличного агента в ботинках от Флоршайма, имена в ежедневничек заносить? Чего с ними не повеселиться?

Сделка сводилась к тому, что Сида Настартоффа в его марочном «б-вестнике» одним недавним вечером тормознули на Сансете к западу от Дохени, где легавые ныкаются по каньонным дорогам, так и ждут накинуться на мишени, выбранные из перспективной машинерии, превышающей ограничения, вывешенные для всеобщего ознакомления внизу, чтобы только попасться, ага! с étui[133], снаружи обит ящеричной кожей, а внутри назальный товар, под сиденьем с пассажирской стороны, который, клялся он по сей день, туда подбросили, — вероятно, агент либо одна из его бывших жён. Адвокаты устроили так, чтобы чалился он на общественных работах, а именно — применив свои таланты и связи, снял антинаркотическое кино, предпочтительно полный метр и для театрального проката. Эктора, в те поры приданного Региональному Разведывательному Подразделению УБН в Лос-Анджелесе, откомандировали связным, хотя работа в РРП понималась тогда как наказание для проштрафившихся 1811-х, и это голливудское назначение, как Эктору требовалось ценить, было услугой, расплате за кою полагалось случиться однажды вечером и неустановленным манером.

Но довольно скоро мысли Эктора обрели характер головокружительный, и он сам начал верить, будто его ввели в некую сделку, всё меньше и меньше желая поверять кому бы то ни было, когда он действует по директивам УБН, и действует ли вообще, а когда нет, и ни Эрни, ни Сид не могли толком решить, как у него спросить.

— Ебучка, — сообщил Сид Эрни, у бассейна, доверительно, — хочет быть Пучеглазом Дойлом восьмидесятых. Не просто кино, а ещё и «Эктор II», а потом сетевой телесериал.

— Кто, Эктор? Не-е, это ж просто пацан в салоне видеоигр. — Они обсуждали степень Экторовой чистоты, как тогда это определялось в индустрии, и в итоге заключили небольшое пари, ужин в «Ма-Мэзоне». Эрни проиграл. Сид начал с pâté[134] из гусиной печёнки.

То, что Эктор считал своей заточенной кромкой, досталось ему из любезности старого коллеги по искусству вхождения в дома с ножным приводом, Роя Иббла, ныне — ГС-16 с тягой к региональному директорству, который позвонил из Лас-Вегаса сообщить, что в городе объявились Френези и Блиц. Даже не задумавшись, Эктор раздобыл себе конфискованный «торонадо» и рванул на всю ночь через Мохави к граду небесному, отрицанию пустыни, царству излишеств. В кино это было бы «феррари», а на Экторе был бы тщательно бедственный костюм от Нино Черрути и гипер-вишнёвые zapos[135] от Стейси Эдамз «при-своих». Настартофф и Курокман за этим бы проследили. Да-а, парни ему в эти дни чего хошь раздобудут. Он гоготнул вслух. В эти дни трубку у нас Эктор не снимает, ése.

Ибо если верить слуху, разлетевшемуся по всему кино-сообществу, для расследования злоупотреблений наркотиками в кинопроизводстве собирается федеральное большое жюри. Внезапный чудовищный всплеск смывов из бачков поставил под угрозу напор воды в городской системе, и над Голливудом расползся громадный цветок холодного воздуха — иные побежали более или менее одновременно открывать дверцы холодильников, отчего и возникла эта гигантская гряда тумана, в которой потоки транспорта даже ползать боялись, а пешеходы то и дело втыкались в бока различных зданий. Эктор предполагал, что проводятся параллели ещё с 51-м, когда в город заехал КААД[136], и последовали годы чёрных списков и долгих матчей по духовной «Монополии». Но не насрать ли ему? Тогда коммунисты, теперь торчки, а завтра, кто знает, может, пидары, что с того, фугас-то один, нет? Кто выглядит, как нормальный американец, а сам ведёт тайную жизнь, того всегда неплохо чпокнуть, если не слишком оживлённо станет, — легко и экономично, это же Вводный курс Поддержания Правопорядка. Но почему именно сейчас? Какое отношение это имеет к Бирку Вонду, который, как и он сам, бегает сейчас по Винляндии? и ко всем прочим чудным флюидам в воздухе в последнее время, типа даже не-возрожденцы на работу приходят с такими крестиками, с красными христосными значками, на лацканах, да и длинные очереди гражданского населения в оружейных лавках, и в ломбардах, а по трассам сплошь военное перемещение, Эктор такого и не помнил, фары средь бела дня горят, войска в полной боевой выкладке, и этот престранный миг как-то ночью часа в 3:00 — 4:00 утра, прямо посреди просмотра Шона Коннери в «Истории Дж. Гордона Лидди», когда экран перед ним вдруг опустел, стал ярким и колючим, а затем он услышал голоса — жёсткие, плоские, с эхом.

— Но у нас же вообще-то нет пока приказов, — сказал кто-то.

— Это мелочь, — другой голос со знакомыми усталыми зазубринами, служебный такой, — вроде получения ордера на обыск. — На экране возник какой-то англ о в камуфляже, примерно ровесник Эктора, сидя за конторским столом у бледно-зелёной стены под лампой дневного света. Всё время глядя вбок, за камеру.

— А зовут меня — что мне сказать, только имя и звание?

— Никаких имён, — порекомендовал второй.

Человеку вручили два сколотых вместе листка бумаги, и он прочёл их в камеру.

— Как командующий силами обороны штата в данном секторе, в соответствии с Президентским ДРНБ[137] № 52 от 6 апреля 1984 года с внесёнными поправками, я уполномочен — что? — Он вздрогнул, снова откинулся на спинку, в некоторой ажитации потянулся к выдвижному ящику, который застрял — или был заперт. На этом фильм вернулся на экран и продолжался уже без дальнейших военных вмешательств.

Во всём сквозила некая жуть, которую Эктор узнал, совсем как перед большой наркооблавой, да, но гораздо сильнее похоже на те недели, что бежали к Заливу Свиней в 61-м. Собрался ли Рейган наконец вторгнуться в Никарагуа, прищучить одним махом сразу весь внутренний фронт, готов ли обрабатывать публику десятками тысяч, интернируя всех в лагеря, вооружить местные «Силы Обороны», уволить всех из Армии, после чего всех назначить помощниками шерифа и так обойти Акт о запрете использования вооружённых сил для поддержания правопорядка? Копии этих чрезвычайных планов ходили по рукам всё лето, невелика тайна. Эктору классическая отработка была известна, дополнительные рецепторы выставлены и жужжат, собираются признаки, вдруг перекрываются каналы, переговоры скрэмблируются и глушатся, неполадки с телефонами, в вестибюлях лица предупреждают вас, что вы их не знаете. А возможно ли, что наконец сбываются какие-то дебильные учения по национальной безопасности? Как если б Ящик внезапно перестал показывать картинки, а вместо них объявил:

— Отныне и впредь, я слежу за вами.

Он намеренно с этим всем мешкал, но в конце концов оказал Эрни и Сиду услугу, согласился на встречу. Настроение в Холмби-Хиллз оказалось несколько унылей, чем в прошлый раз, когда он тут был, в игровых зонах теперь никаких звездулек, бассейн собирал листву и водоросли, вместо обычных «Кей-теловских» альбомов для вечеринок по аудио играл осенний струнный квартет, а единственным рекреационным наркотиком в границах землевладения теперь был ящик «Лёгкого Бада», и исчезал он быстро, часто Эрни и Сид даже не дожидались, пока остынет в холодильничке в патио. Оба они превратились в нервные развалины, как пот, их покрывала плёнка отчаяния, как бы скорей подлизаться к руководству антинаркотической истерии, вдруг начавшей восприниматься как передний край хиповости. Сид Настартофф значительной частью своего компанейского и живенького публичного образа обязан был химическому вмешательству, зачастую ежечасному, и ныне, в отсутствие орды внезаконных молекул в крови, превращался, как Лэрри Толбот, в дикого зверя, жившего в основе его натуры, одиночку, мизантропа, более чем готового запрокинуть голову в безрадостном, сверхличностном вое. Эрни же, напротив, сидел в остекленелом молчании, что предполагало бы его возвращение, в это кризисное время, к религии его детства, дзэну сото-сю, вот только нос свой он никак оставить в покое не мог, теребил, с возбуждённой суетливостью, словно старался взбить его некой формой, как причёску.

Пара, дрожа и напрягаясь, обменивалась замечаниями, когда Эктор приблизился к ним с окликом:

— Здорово, ребята, — и ботинки его сверкали на солнце. Сид очень профессионально выдержал паузу в такт с половиной, после чего неистово подпрыгнул, опрокинув свой заказной шезлонг, подбежал к Эктору и рухнул перед ним на колени, возопив:

— Пятьдесят процентов продюсерской чистой прибыли! Это же из наших личных доходов, верно, Эрни?

— У-гу, — Эрни на какой-то мечтательной задержке, при которой Сид продолжал: — Конечно, ты понимаешь, этого не произойдёт, пока мы не начнём выходить в ноль…

— Сделяй мне приятно, — Эктор, стараясь выпутаться из докучливого Сида и с каждым шагом волоча его к бассейну, — и прошу тебя, mis cortinas[138], чувак, — возьми эту свою продюсерскую прибыль, бабочек ею погоняй, по участку, той лечебницы, где таких держат, кто считает, будто я соглясен на что-то помимо валявого участия, me entiendes come te digo?

Сид рухнул ниц и разрыдался, дрыгая ногами.

— Эктор! Амиго! — облажавшись ещё больше тем, что совершенно неблагоразумно потянувшись к ботинкам Эктора, для защиты чьей полировки, как об этом знал, или же должен был знать, весь мир, Эктор в числе прочих вариантов уже давно рассматривал и смертоубийство. Но теперь он лишь скакнул назад, напоминая себе, что человек этот расстроен, любезно бормоча:

— Сид, тебе бы не, эх-мх, знаешь ли, помешалё бы взять себя в…

Сид смолк и вот уже поднялся на ноги, вытирая о предплечье нос, переукладывая волосы и переустанавливая шейные позвонки.

— Ты прав, конечно, до ужаса незрело с моей стороны, Эктор, приношу свои извинения — за выплеск этот, а также за мой недостаток гостеприимства… пожалуйста, вот, «Лёгкого Бада»? Не вполне bien fría[139], но если потеплей, вкус больше подчёркивается, тебе не кажется.

Благосклонно кивая, беря пиво:

— Просто я больше не хотель бы сльишать ничего про «выходы в ноль», прошу вас, это вы по субботам утром обсуждайте, со Смёрфами да Мишками-Любишками, с такими вот, лядно?

Два кинопарня в унисон вскричали:

— Может, скользящий вал?

— Ля, ля, ля-лялья, ля, — Эктор подчёркнуто спев им тему Смёрфов, — Ля Ля-лялья льяххх…

— Тогда скажи же нам, — взмолился Сид. — Что-нибудь!

Как мечтал он о таком миге. Он знал, что усы его идеальны, чувствовал место каждого волоска в них.

— Лядно, миллион вперёд, плюс полявина валявой выручки после того, как валь в 2,71828 раз превзойдёт стоимость производства негатива.

Загар Сида поблёк до оттенка хрупкого бисквитного фарфора.

— Странная кратность, — подавился он.

— А по мне так очень натурально, — Эрни подкручивая нос туда и сюда. Весь остаток дня они орали и вопили, пока не поимели документ, с которым все могли жить, хотя Эктор — и гораздо уютнее прочих, даже навязав проекту собственное представление о ярком рабочем названии: «Наркотики — таинство шестидесятых, зло восьмидесятых». Новость попала в отраслевые издания почти одновременно с гребнем паники из-за большого жюри, поэтому удостоилась шапочного обхождения и даже десяти секунд упоминания в «Развлечении вечером» — никаких сомнений, от Эрни и Сида, первыми вывалившимися из желоба на антинаркотическую арену, город смотрелся неплохо. День за днём за небесными писателями вздымались над Шермановыми Дубами «БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ ЭРНИ И СИД» и «ДУРЬ ОСТАВЬ АМЕРИКУ» красным белым и синим, хотя вскоре партизанские элементы стали запускать ракеты, заряженные так, чтобы взрываться буквой В, и нацеленные на букву О, отчего лозунг несколько менял смысл. Эрни и Сид обнаружили, что их теперь снова пускают в такие места, как «Ложа Поло», откуда Сида если не вполне выкатывали колбаской, после того как его замели, то, скажем так, сосиской уж по крайней мере точно. А потом об этом пронюхали люди Рейгана, и эта пара стала слышать свои имена в предвыборных речах.

— Ну… могу сказать только вот штаа… — с отрепетированно смущённым качком головы вечного жеребчика, — если бы в Голливуде быыло побоольше таких, как Сид Настартофф и Эрни Курокман, когда я таам работал… у нас бы не было… в профсоюзахх стоолько кахмунисстов… и мне раббооттать было б намного леххче… — огонёк в глазу. Упёртые леваки промышленности писали в разные издания, где развенчивали Сида и Эрни как штрейкбрехеров, нацистских прихвостней и нео-маккартистских осведомителей, и всё это было правдой, но ни на дюйм не отвлекало их от производства картины, которая, должно быть, думали они, дураки обдолбанные, им обеспечит иммунитет от долгой эпохи тьмы, которую они перед собою уже видели. Город внимал, то задумчиво тоскуя, то жестоко развлекаясь, в зависимости от того, насколько истерически нелепы в тот день бывали новости, мальчонкам, которые торили путь всем прочим. Давайте, ребятки, вперёд.

Банк начал уже пропускать чеки творческого персонала, бронировались номера в мотелях, проверялись карты погоды, собирались бригады, и никто не имел ни малейшего понятия, что, вообще говоря, за кино они должны снимать. Сид и Эрни, оба уже глубоко запуганные Эктором, не осмеливались спрашивать, упираясь лишь в смутные заверения, что звёздным элементом в проекте будет Френези Вратс. Френези же, работая через день в мелком заведении на скверной стороне Федеральной автотрассы, в Мотеле и Казино для Автомобилистов «Супергорбыль Любви Чака», разнося там выпивку, ни сном ни духом не ведала, что за безумие творится во имя её, пока в городе не объявился Эктор. Сразу перед тем, как он позвонил, она краем глаза приметила, что спутанный телефонный провод, сам по себе, точно змея во сне, вдруг медленно и вяло содрогнулся.

Когда оба туда приехали, ни один уже не мог толком вспомнить, почему выбрали клуб «Ла-Гаваньера», в глуби тысячекомнатного курорта-казино, слишком уж близко от аэропорта, обустроенный по мотивам легендарного рая игроков в до-Кастровой Гаване, где дым подлинных «Вуэльта Абахо» из цельных листьев и пары рома «Сантьяго», контрабандой провезённого сквозь долгое эмбарго, мешались с парой десятков марок духов, где оркестр носил кружевные оборки на рукавах, а вокалист в блёстках пел:

Ты мне… [треск бонгов] скажи:

[набирая медленный тропический ритм]

«Es posible»[140], —

И не пригодится повтор,

Мой вечер, весь твой…

Да в этом, вся жизнь,

Incre-íble[141],

Надеяться раз… ве-поо-зор,

На что-то с тобой?

¿Es possible?

Неужто ты мне суж, дена?

Increíble,

Из стольких миль-ёнов,

Одна,

Скажешь [треск бонгов, см. выше] ты вдруг:

«Эс по-хо-сииб-ли», —

По-над морем Кариб ли.

Сверху лишь лунный кров,

Es possible,

Increíble,

Это любовь… [фраза-связка типа си — до — ми — до — си-бемоль]

Это любовь… [и т. д., выводится на затухание с пульта]

Глубоко загорелые клиенты в смутно белых тропических костюмах, соломенных шляпах, сдвинутых на затылки, похотливо танцевали с жаркоглазыми красотками на шпильках и в ярких цветастых платьях в обтяг, а за бурлящими мазками огненных и попугайских красок, зловещие созданья, между ними кочуют завёрнутые предметы необычных форм, приобретённые в тенях. Все они были яппи на тематической экскурсии, из таких краёв, как Торрэнс и Ресида.

Эктора она узнала сразу же, хоть и прошло столько лет, но от вида его у неё настроение не улучшилось. Выглядел паршиво — весь выдохшийся, все системы циркуляции забиты, он явился ей как бы на краю круга света, из мёрзлой тьмы годов на службе, заключения сделок и расторжения их, предательств себя, мучимый, мучающий в ответ… долгосрочные опустошенья… Ему б сломаться уже — отчего он ещё действовал? Кого-то любил, сидел на каком-то наркотике, просто из упрямого отрицания? Она вдохнула его табачную ауру, устояла против кривоватого жовиального смешка рождённого-проигрывать. Так вот кем он стал, значит, — тем же, по меньшей мере, судя по отсутствию у неё удивления либо какой-то, помимо рефлекторной, грусти, должно быть, на собственном, скромном и низком уровне, стала и она.

Просто чтоб с этим покончить, она спросила:

— Это официально? За тобой тут хоть в чём-нибудь УБН или Юстиция стоит, или же ты как частник подрабатываешь?

Эктор принялся пучить глаза и вращать ими, словно приуготовился полноформатно слетать с катушек. Ещё в Детоксоящике некоторые женщины так с ним всё время разговаривали, ещё одна причина сбежать, вынужден в ответ никогда на них не орать, это ему баллы снимало, отчего срок освобождения ещё больше отодвигался. А как бы он предпочёл насильственный телесный контакт, встряску, отдачу огнестрела, какой-нибудь агрес-вопль, какую-нибудь возможность забарабанить пятками по чему-нибудь, но в эти дни среди вариантов нет даже скрежета зубовного. Некогда обходительному, полному владельцу себя, нынче федералу трудновато было даже «пытаться», как некогда в ином контексте сказал Марти Роббинз, «держаться в седле».

Френези немного встревожилась за него.

— Эктор, ты никогда не думал транслироваться, выбраться вообще отсюда?

— Только после того, заполючу вас с Бирком Вондом средним планом, с ульибками.

— Ох батюшки. Нет — Эктор, тут не «Это ваша жизнь», она вообще-то может обратиться в свою противоположность… Ты разве больше не знаешь, что такое Бирк? Те лепилы из Детоксоящика так тебя объящили, что ты уже и не соображаешь.

— Послюшай меня! — завопив сквозь нижние зубы, как салонный комик, изображающий Кёрка Дагласа. Она предвидела его попытку схватить её за лацканы и скользнула поперёд его, да, определённо вяленьких рефлексов, на ноги, развернулась и фигакнула, сказав себе Я готова. Вот она наедине с агентом-убийцей, у которого раздрай средних лет, и даже, дура, не вспомнила прихватить с собой сегодня ничего погрозней баллончика с лаком для волос размером с ридикюль. Но Эктор, измождённый, сложился на ротанговый стул, скрипучий и трескливый.

— Ты честный боец, Френези, и мы с тобой за все эти годы выезжали на столько вызовов одного типа… — Вот зазвучал некоторый сентиментальный пафос, исполненный невозмутимо — легавая солидарность, у него проблемы с расизмом в Агентстве, у неё 59¢ на мужской доллар, может, и чутка «Блюза Холмистой улицы» вдобавок, плюс кто знает какие ещё аккорды стянуты из всего этого Ящика, хотя ей показалось, что она распознала Реймонда Бёрра с его персонажем «Робертом Айронсайдом» и немного «Капитана» из «Мод-взвода». Уныло было видеть, до чего зависит он от этих Ящичных фантазий о своей профессии, что непреклонно проталкивают свою пропаганду легавые-де-тоже-люди-должны-свою-работу-выполнять, превращая агентов правительственного подавления в симпатичных героев. Никто уже не считал это странным, просто-напросто рутинные нарушения конституционных прав, которые эти персонажи совершают из недели в неделю, и теперь впитались в диалект американских ожиданий. Полицейские сериалы относились к жанру, который правый еженедельник «ТВ-гид» называл Криминальной Драмой, и среди их ревностных поклонников числились такие рабочие лягаши, как Эктор, который мог бы и побольше соображать. И вот он просит у неё поставить, может, и сочинить, по сути, ещё один такой же? Её жизнь в «подполье», с могучей агиткой против наркотиков. Чудесно.

— Твоя история может стать примером другим, — мурчал Эктор, метя повоздействовать, как Латинос-Сердцеед, — вдохновить.

— Стащить их с наркоты, да? Эктор, Эктор. Я с этим выросла, я такого наслушалась, одна кинозаявка за другой, у меня мать сначала рецензентом работала, потом редактором, даже сценаристом, поначалу-то я думала, они все настоящие, и мне нужно только подождать немножко, а настанет день, и я их все на экране увижу. — В конце концов, Саша научила её уму-разуму, приведя в сравнение один спермий из миллионов, что достигает яйцеклетки и оплодотворяет её, каковое сравнение Френези к тому времени осознать уже могла, хотя это потрясло и огорчило её так же, как в тот раз, когда она узнала, что детки не падают с Небес, а растут из Земли. Теперь всё, на какой-то миг, точно так же несколько опустело внутри. На это рандеву она прихватила с собой легчайшую 2- или 3-процентную надежду, что Эктор вдруг не окажется чокнутым. Они с Бирком оба, конечно, номинально работали на Мис-Полицию, просто гандикапили личности, играли на проценты, но она желала бы поставить на поддержку своего в УБН — однако теперь, снова на воле через столько лет, вернувшись ко всей остальной Американской Беззащитности, она видела, безрадостно, как в любой момент, в холодном присутствии беды, уже вышедшей на дорожку, ей лучше придержать сдачу в рукавичке, а не растлевать себя, взывая к Эктору за какой-либо помощью. Он ей напоминал её саму, когда она была в «24квс», внутри некоей всеохватной фантазии, где она приносила свою жертву на алтарь Искусства, хуже того, верила, будто Искусству не насрать — так и Эктор с этим своим обилием тех же заблуждений, столь же безнадёжно изолированный, отказывался от всего, чего и без того уже мнилось слишком много, ради чего-то столь же банального и никчёмного.

Теперь он кивал, с отсутствующим видом, под публику из «Местного 369», игравшую «Салют Рики Рикардо», попурри тех песенок, что на самом деле пел Дези Арнэз в «Я люблю Люси», включая «Бабалу», «Акапулько», «Кубу» и «У нас будет малыш (у нас с моим малышом)» из той серии, где впервые упоминается тот, кто потом окажется Маленьким Рики, персонажем, интересовавшим Эктора необычайно.

— Да, и обальденный просто маленький барабанщик, помимо всего прочего. Совсем как его папка.

Френези вгляделась. Что-то тут не так. Глаза его влажно поблёскивали, с каждым мигом всё ярче. И тут она врубилась.

— Ох нет. Мы всё уладили это много лет назад, не надо так со мной.

— Лядно тебе, открой же пошире эти свои ушки мирового клясса, не говори мне только, что тебя не подмывает услышать кой-какие новости.

— Эктор, я тебя предупреждаю, не зли меня.

Но он уже двинул по столешнице, как фишку в игре, «полароид», главным образом, зелёный и синий, цветов Северного побережья, девочки в джинсах и пендлтонской рубашке из шотландки цветов Чёрной стражи, она сидела на обшарпанном деревянном крыльце рядом с крупной собакой, вывалившей язык. Солнца не было, но оба щурились.

— Ебучка ты, — сказала Френези.

— Это Зойд сняль. Сразу понятно по дикому ракурсу. Собаку видишь? зовут Дезмонд — Бирк его прогналь. А дом этот? Зойд много лет его строиль, Бирк пришель забраль его по гражданскому ВРИКО, и они теперь, вероятно, никогда больше не смогут в нём опять жить. Мы все думали, у нас сделька, мы её выпольняли все эти годы, а теперь её разнеслё в говно из-за Бешеного Пса Вонда, ты меня слюшаешь?

— Нет, жопа с ручкой, я лицо своей дочери пытаюсь рассмотреть. Это ничего? — Она злобно глянула на него. — Если тебя так беспокоит, что у вас, мальчиков, ваша личная договорённость развалилась, задай вопрос Рейгану, когда в следующий раз с ним увидишься, это он все деньги отнял.

— Верно. Но тебе известно, что деньги он отобраль и у Бирка? Представлять, как он, дольжно быть, злиться! Ага, ПРОП, лягерь, всё, провели исследованье, выяснили, что с 81-го ребятки сами приходят, карьеру хотят делять, никакие отдельные мощности для этого больше не нужны, поэтому все бюджетные строки Бирка дружно отправились на ляпшу в большой шреддер «Интимус» на небесах, теперь те старые добрые бараки заселяются вьетнамцами, сальвадорцами, всякими, в общем, беженцами, трудно сказать, как они вообще это место нашли…

— Эктор… — качая головой, не в силах перестать смотреть на «полароид».

Он засветил ей скупую слёзную улыбу.

— Она хочет тебя увидеть.

Она выдохнула и тщательно проговорила.

— Послушай, я повидала немало низкосортного поведения, лишь бы картину снять, и учитывая историю твоей жизни, использовать чьего-нибудь ребёнка против кого-то даже проступком не считается, но не забудь вписать себе в рапорт, что объект до крайней степени возражала против духовного растления агентом Суньигой её ребёнка.

Эктор нахмурился, стараясь вычислить, что тут и как.

— Этого нет в инструкциях — ты так, что ли, думаешь? Не-е — семья дольжна быть вместе, только и всё. Из-за того, что я свою сберечь не сумель, не значит же, что я не могу попробовать помочь, верно? — Под воздействием, к тому времени, кварт фирменного домашнего под названием «Месть Баттисты», Эктор пустился стенать о своей бывшей жене Дебби, которая при разводных процедурах, по совету какого-то волосатого чудика-адвоката, принимающего наркотики, назначила телевизионный приёмник, напольную 19-дюймовую модель «французская провинция», соответчиком, утверждая, будто Ящик был членом семейства, занимал в доме собственное место, кормился из семейного бюджета, потребляя всё необходимое ему электричество, к нему обращались и, вообще говоря, с ним длительно беседовали другие члены семьи, и определённо способен был завоевать привязанность, как любая дешёвая потаскуха, с которой Эктор мог бы познакомиться на работе. Поскольку ей случилось, более того, уничтожить этот конкретный телеприёмник замороженным куском тушёного мяса прямо посреди повтора «Зелёных просторов», которого Эктор ждал с особым нетерпением, почему, вероятно, её ходатайство и оказалось спорным, он в пылу собственных эмоций решил произвести гражданский арест, обвинив Дебби в Ящичном убийстве, раз она уже признала в телевизоре человека. В кинофильме по этому сюжету, в роли Дебби Мари Осмонд, а в роли Эктора не кто иной как Рикардо Монтальбан, покажут эдакую эпическую битву за глубокие философские проблемы в зале суда. Человек ли Ящик? Получеловек? Ну и, э-э, сколько в этом человеческого, и прочая. Оживляются ли телевизоры сигналами трансляции, подобно глиняным телам мужчин и женщин, жизнь в которые вдыхает Божья любовь? Там парадом пройдут свидетели-эксперты, профессора, раввины, учёные, с Эдди Элбертом в эпизодической роли Папы Римского, за которую его номинировали на «Эмми»… Всё лишь мечты о том, как оно могло быть — в не-Ящичной «реальности», оба иска отклонены как несерьёзные, и дали им развод без чьей-либо вины, при условии, что Эктор незамедлительно впишется в программу по Ящичной Детоксикации.

— Как можно добрее, — поскольку никто другой ему не говорил, — в диапазоне между телевизором и теми психоболтунами «Нового Века» у тебя в Детоксе, опасаюсь, очень мало что, помимо того минимума, что необходим для выполнения простейших задач, остаётся от твоего мозга.

— Лядно. Роскошно. Тебе наплевьть на собственного ребёнка, или на Войну с Наркотиками, это на здоровье, но ни за что не поверю, будто ты способна просто взять и упустить возможность вернуться в кино.

— О, «кино», ну да, «кино», мне показалось, ты говорил Курокман и Настартофф, надеюсь, ты не принимаешь то, чем они занимаются, за «кино», или даже за что-то стильное вообще.

— Послюшай, с тобой ли, без тебя, оно всё равно, срастётся. Деньги выделены, бумаги подписаны все, кроме согляшения с режиссёром, а он — ты… если хочешь. Съёмки начинаются на следующей неделе, как только я отсюда уеду, там-то и буду.

Ему хотелось, чтобы она спросила.

— Где?

— В Винляндии.

— Эктор, для тебя это, вероятно, уже старые новости, но с тех пор, как ушла на дно, я побывала в США повсюду, Уэйкоу, Форт-Смит, да и в Маскоги, проехала по всем федеральным трассам по всей земле, у некоторых и номеров-то нет, жопа моя потела в Корпус-Кристи, замерзала в Рок-Спрингз и этом ёбаном Бьютте, свои обещания выполняла, всегда ездила, куда отправляли, и ни разу, это входило в сделку, никогда не приходилось мне и близко подбираться к Винляндии. Бирк же маньяк контроля, с его желаниями совпадало держать меня подальше от ребёнка, а раз я крепкий орешек и бессердечная сука, ну что, меня это устраивало тоже.

Оба они чуть не плакали, Эктор больше от разочарования, чем от чего другого.

— Я ж вот чего тебе пытаюсь сказать, — своим форсированным шёпотным ворчаньем, — сдельки-то больше нет. Ничего? Бирк захватиль Винляндский аэропорт цельим, блядь, армейским подразделением и, похоже, чего-то дожидается. И чем это, по-твоему, может быть? Некоторые считают, он ждёт урожаев дури, птушто координируется с КАПУТом и их бдительными. А кое-кто — чего-то поромантичней.

— Так у тебя в сценарии написано, Эктор?

— Френези, у тебя больше нет причин держаться оттуда подальше — повидайся с ребёнком, если хочешь, игру отменильи. Возвращайся в Винляндию, подумай, как давно тебя там не былё, вся твоя родня с маминой стороны, будете в том паляточном лягере у Седьмой реки…

Она просверлила его спаренной синевой.

— Ты кто, блядь, такой, что за моей семьёй следишь?

Он пожал плечами, с видом, который, беседуй они о девственности, она б назвала похотливым.

— В Бирке делё? Ты его боишься?

— А ты нет?

— Знаешь Кляру Пеллер, эту даму в рекляме бургеров, которая «Где же-мясо? Где же-мясо?», так вот, у меня ровно та же проблема с тобой и Вондом. Насколько там всё может быть плёхо? Насколько лично? У него хуй слишком короткий?

Она тихонько фыркнула.

— Любознательные сегодня. Так ты говоришь — ты в самом деле считаешь, что нам с Бирком надо найти квалифицированного посредника, сесть, всё обговорить, поделиться чувствами?

— Ну вот, в точку!

— С «Бешеным Псом Вондом»?

Эктор дал своему лицу вспыхнуть и расплыться улыбкой, изогнул руку на оркестр.

— ¡Caramba![142] до чего ж от всего этого у меня кровь вскипает в такт! А у вас, миссис Блейз?

— Что?

— Окажете мне честь? — Исполнялось подмножество осеверённых аранжировок, мамб, ча-ч, па Переса Прадо, которых она не делала с детства. Несмотря на его попытку выглядеть убого дряхлым, она в его ботинках открыла изящество, мускулатуру и этот ритм. Эктор с интересом обнаружил у себя стояк, не по Френези, которая была рядом, а по Дебби, которой не было, по той девочке в мормонском макияже, что всегда держала розовый квиток на его сердце, и воспоминанию о последнем разе, когда они вместе танцевали, под радио, в кухне, с погашенным светом, и ночи любви и секса, странно, как всегда, перемешанных… В иных вложенных залах выкрикивали крупье, визжали выигравшие и реготали пьяные, пластиковая листва размерами и весом со шторы в мотеле медленно колыхалась, чуть-чуть ниже того порога, когда это заметно людям, вздымаясь высокими арками к освещению, отбрасывая дольчатые и зазубренные тени, а тысячу посторонних людей набирали на непрерывное образование по тому, как принято в Доме, и вообще чего можно от них ждать, вместе с обычной статистикой и псих-курсами, а Френези и Эктору как-то удалось вытанцевать во всю эту глубокую кучу и блеск, что будто лощёная притча о мире, оставив снимок Прерии лицом вверх на столе, её и Дезмонда, оба щурятся ни на что вверху, с высоким риском враждебной магии, которую можно к изображению применить, и два самых вероятных средства тут суть огонь и лёд, но там «полароид» и лежал, в безопасности, пока его не спасла лас-вегасская танцовщица с жёсткой глазурью, но жидкой начинкой, которой Прерия напомнила её младшую сестрёнку, и не вернула его Френези, когда та на следующий день зашла, сердце колотится, вся кожа болит, до того ей хотелось, чтоб он там ещё оказался, найти его и потребовать себе.

Сразу перед тем, как ехать в аэропорт, снова пора проходите-не-задерживайтесь, Николас отвёл её в сторонку.

— За нами кто-то гонится, мам? — По его снам, еженощной службе новостей, выходило, что преследует их большое и невидимое. Выдаст ли она вообще даже то, что о нём знает?

— Не волнуйся, — сказала она ему, — детишек оно не ест, — но прозвучало не слишком-то уверенно. Они оба вели себя чудней, чем Николас вообще раньше за ними замечал, вскидывались друг на друга и на него, слишком много пили и курили, возникали и исчезали по такому расписанию, о котором он ничего не ведал. Самый умный пацан, которого Николас знал, ещё в садике, посоветовал ему делать вид, что его предки — персонажи комедийного телесериала.

— Ты притворись, что вокруг них рамка, как у Ящика, а ты просто передачу смотришь. И сам туда можешь заходить, если захочешь, или просто смотреть и не заходить. — Совет особенно пригодился, когда они приехали в Маккэрран-Международный и обнаружили, что какая-то обслуга там бастует, и кордон пикетчиков.

— Ой-ёй, — сказала Френези. Ой-ёй, сказал про себя Николас. Его мама не заходила за такие кордоны — ему она говорила, что когда-нибудь он поймёт.

— Дорогуша, — присоветовал ей Блиц, — эта публика не водит самолёт, они только уборкой на аэровокзале занимаются, поэтому просто в туалет не ходи или как-то, ладно?

— В туалет нельзя? — спросил Николас.

— Блейз, можно сесть в автобус и улететь из какого-нибудь другого места?

— Милая — у нас уже багаж забрали.

— Нет — сходи и потребуй сумки назад.

Голова и плечи у него вдруг вперёд под таким углом, который она научилась связывать с подспудной его мерзостью:

— Чего-чего мне сделать, ну-ка? — сам тон его и громкость таковы, что некоторые пикетчики выходят из линии послушать, а также несколько пассажиров из зала ожидания, пренебрёгших драмами дневного эфира на своих телевизорах с монетоприемниками ради такой бесплатной серии. — Знаешь, что эго такое, это всё твоя ёбаная семейка, целку свою профсоюзную бережёшь ради папочки.

— Не смей Хаба сюда впутывать, ёб твою мать, не то чтоб она заметила…

— О ней, — взревел Блиц, — ни слова, хорошо? Сука?

Френези улыбнулась, выдохнув носом.

— Я так тебе скажу, — напряжённо бойким голосом, — я зайду за твои пикеты, если ты пойдёшь и выебешь себя в жопу, ладно? И вот после этого поговорим о сломанных целках — если, конечно, ты от меня чего-нибудь не скрыл…

Наконец подошла организатор пикета.

— Мы проголосовали, — сообщила она Френези. — Только на этот случай, всё в порядке, можете проходить.

— Перевес большой?

— Единогласно. Вы хорошая девочка. Приятного полёта.

Николас подчёркнуто уселся между ними. Стрижка под горшок у него уже была, и всего один шаг оставался до того, чтоб научиться вмешиваться и растаскивать их в стороны, как Мо, разнимающий Лэрри и Кучерявого, типа: «Расступись, расступись!» Но когда они набрали полётную высоту, ссора их, похоже, осталась где-то внизу. Вместо этого, слишком поздно, они принялись недоумевать, чего это ради, если люди Бирка встали лагерем в Винляндском международном, они туда летят, не принимая в расчёт того, что за билеты им раскошелился Эктор, оставив их в региональной конторе у Роя Иббла, одного из прежних кураторов Блица.

— Просил передать только, что всех вас увидит в Винляндии, — сказал Рой, вместе с конвертом передавая Блицу странненький взгляд.

— И всё, Рой? Ты мне больше ничего не хотел бы сказать, просто как человек человеку? Ничего тому храброму пареньку, который некогда передал тебе самый важный номер телефона в твоей жизни, может, всю карьеру тебе спроворил?

— Ностальгирую так же, как кого ни возьми, Блиц, я б мог стонать по тем Никсоновым Годам вечно, только большинство вас, старичьё, как ни жаль мне это сообщать, с компьютеров сбросили дать место следующему поколению, все ваши глубоко личные единички и нолики поменялись на чьи-то другие, электричества понадобилось меньше, чем ты думаешь, к херу себе приложишь в удачную ночь — так велика вероятность, и не почувствуешь ничего.

Блиц понял, что карьера Роя вмещала в себя и такие обязанности, как эта, и даже может вмещать их по-прежнему, но, храня верность своему девизу, «Ной или Проиграй», он завёл, едва ли не совсем невыносимым нараспевом:

— Ну что ж, Особый Агент Иббл, быть может, вас слишком давно на улицу не выходило, может, вам никогда и не зналось, каково вашей женщине и вашему сыну-мальчонке остаться там на милости правонарушителя Четвёртого Разряда с отмороженным носом и складным ножом с блошиного рынка, который считает, что у него жизнь и без того прискорбная, столько ж лет вам ведущим таскался в патрулях, чтоб вы по выходным домой ездить могли, чтоб на этом своём ёбаном «БМ-Дубье» катались, чтоб супружница ваша, миссис Иббл, могла вволю пердеть на шёлке — да-да-с, Рой, дружище мой, и не смотри на меня, как муж-во-гневе, я эту тоску женатика у тебя с рожи считываю, поэтому не напрягайся, потому что жертва тут я, а твоё щасливое семейство и дальше во блаженстве барахтается, моё же беззащитно, как черви на асфальте, только первую курицу ждёт, которой тупости хватит первой насест в курятнике найти, и ч-чёрт как же меня это раздражает, Рой?

Рой, в каком-то странном параличе воли, всё время медленно откатывался на конторском своём кресле и теперь вжимался в греденцию, дрожа подбородком.

— Не надо больше, пожалуйста! Всё расскажу, что знаю… — Он даже показал Блицу телетайп извещения о компрометации его и Френези. Никто, признался Рой, не знал, что задумал Бирк Вонд, помимо некоторой связи с так называемыми Рейгановыми учениями по готовности, под кодовым наименованием РЕКС-84 — а может, это год выборов на всех так действовал. — На данный момент, — сказал Особый Агент Иббл, — давайте постановим, что вас тут никогда не было, и более того, — порывисто откатившись назад и жмя на какие-то телефонные кнопки: — Алло, Ирма дорогая моя, вы не могли бы дать мне спот по фонду текущих расходов прямо сейчас?… Пара косых, старыми двадцатками? Ладно, десятками… м-м, я тоже… пока.

— Рой, у меня нет слов, не стоило, право.

— После некоторого баскетбольного матча сегодня вечером я, может, и пожалею.

— Как, ты — вы, ребята, играете, что ли, ф-федеральными фондами? Святая мумука, может, и впрямь вам тут бюджет срезают!

— При этой администрации мы ничьи не протеже, Госдеп нас на дух не переносит, СНБ[143] считает нас отребьем, если из-под нас всё не выкрадет Таможня, Юстиция и ФБР попробуют либо всем рулить, либо всё пустить по пизде, и если честно, — понизив голос, — заметили, как кокс подешевел с 81-го? Чем бы вы это вообще объяснили?

— Рой! Что ли утверждаешь, самому Президенту навязали какую-то сделку? Не дури давай! Дальше ты мне скажешь — Джордж Буш.

Рой на столе держал Библию как реквизит, полезно при общении с перерожденцами в Агентстве. Раскрыл её и сделал вид, будто читает.

— Внемлите мне, чтите у мя по губам, ибо истинно реку я вам, что когда бы ЦРУ ни вонзало крючья свои мясные в юдоль земную, найдутся и такие вещества, что Господь мог и создать, но Свод законов США решил их контролировать. Понятно? Ну а старина Буш раньше был директором ЦРУ, поэтому сам решай.

Появилась Ирма с деньгами, которые Блиц сделал вид, что пересчитывает.

— И ещё раз, это мне за что?

— За то, что все эти годы оставался симпатягой, — Ирма при отбытии послав ему воздушный поцелуй.

— Это она сказала, не я, — добавил Рой.

— Что будет, когда сядем в «ВЛЭКСе»? — хотелось выяснить Френези. Блицу и самому было любопытно. С самого начала у него имелись собственные представления, чего ради Бирк такой вылез, он же всегда это знал, ещё со времён ПРОПа, когда боготворил её издали как Женщину Бирка Вонда, недостижимую, и если бы когда-нибудь дошло до её спасения, в итоге завоевать её любовь, это бы значило лицом к лицу столкнуться с Бирком и отобрать её у него. Этот долгий процесс назначений в то, что она именовала Сертральной Америкой, потому что там ей вечно казалось, будто у неё месячные, трясётся кондиционер, редкие мгновенья ветерка, налетающего из-за свалок и нефтекачек, в дымчатой дали тополя, задние дворы смотрят на железнодорожные пути Санта-Фе, так и не вывел её никогда из дальнобойного владения Бирка — замужество, Николас и годы никак не приблизили её к Блицу. Оба они были не против оставить всё как есть, ладить друг с другом в диктуемой правительством истории без последствий, никогда не воображать, что она может закончиться, оказаться ещё одной рейганитской мечтой по дешёвке, какой-нибудь сонной фантазией о благостных характерных актёрах в ФБР-овских костюмах где-нибудь в ночном, приглядывают за каждой бедной облезлой овечкой в стаде, которое им поручили пасти, кому судьбой предназначено проигрывать, а единственное искупление для них настанет только через их полезность для Государственного аппарата по поддержанию закона и порядка, который зовёт себя «Америкой», хотя кто-то мог бы и сообразить.

«ВЛЭКС» располагался к югу от города в широкой долине, чуть в глубине от поймы Седьмой реки. В траве меж взлётных полос жили дикие зайцы, а по дальним краям паслись коровы и рылись в мусоре чайки. При заходе на посадку самолёт, прилежно сопя, опустился к самой 101-й, но что-то в свете, когда сплющились ракурсы и сгустилась атмосфера, было не так — сияние, местоположение, что-то. Из кабины просочились слухи, что диспетчеры внизу разговаривают так же, как бывало во Вьетнаме, никого из обычных гражданских на работе нет, а на всех военных частотах радиообмен очень густой. Они пересекли небольшую гавань и первый вечерний набрызг огоньков, шпили, антенны и линии электропередачи, через магистраль и темнеющее болото, дабы вновь слиться неощутимо с твёрдой землёй, и вот так Блиц впервые приехал — а Френези вернулась — в Винляндию.

Аэропорт превратился в район сосредоточения войск, повсюду военный транспорт. Каждый прибывший пассажир останавливался, кратко допрашивался, а оператор за клавиатурой вводил имена и цифры, и либо кивком пропускался дальше, либо отводился в накопитель ждать.

— Не подставил ли нас этот ёбаный Эктор? — пришло в голову Блицу.

— Может, и нет. Ты глянь-ка. — Вот и он, и вся съёмочная группа при нём, софиты, «Панафлекс», какие-то ручные «Арри». Он вальяжно приблизился к Блицу, Френези и Николасу и вывел их из очереди и сквозь терминал, презрев натрафареченные указания, наклеенные на двери и колонны, помахивая бляхой и новоприобретённой деловой улыбкой любому охраннику, что им на пути попадался, и вскоре уже вселял всех в «Винляндский дворец», любезностью корпорации «Производство Триглиф», на весь срок съёмок. Френези лишь головой качала. — Ай да Эктор. Он как я, когда мне было двадцать, может даже больше инженю, он по правде верит, что у него иммунитет. А этот «Панафлекс» его щит. Вошёл в долю. Он уже второй Сид Настартофф. — Лишь когда появилось обслуживание в номер с чизбургерами, и картошкой, и пломбиром с горячей помадкой, и графинами «Бургундского дюжего», она начала допускать, что Эктор, может, и не понты кидал, может, картина действительно снимается.

— Не переживай из-за него, мам, — сказал ей Николас, — он взаправду, нормалёк.

— А ты откуда знаешь?

— Видно по тому, как телик смотрит. — Они вдвоём убрели смотреть «Сум-Ночной Театр», который сегодня вещал Джоном Риттером в «Истории Брайанта Гэмбла», и они вскоре глубоко погрузились в дискуссию о Ящичных нюансах, которая грозила затянуться на всю ночь, но Эктору нужно было бежать в салон «Огурец», чтоб застать «Билли Блёва и Рвотонов», которые могли бы, если согласятся за недорого, сыграть звуковую дорожку к фильму. И в «Гурц» он успел как раз вовремя, чтобы застать гам Ралфа Уэйвони-мл., в лоснящемся зелёном костюме, подчёркнутом блёстками, тот отмачивал корки в микрофон для разогрева толпы, которая, по мнению Ралфа, в разогреве нуждалась.

Иногда всё срастается забавно. Отец отправил его сюда, в Винляндию, в наказание за череду простительных деловых ошибок. Но заполучить империю Уэйвони ему никогда не хотелось, он желал стать комиком, и выяснилось, что салон «Огурец» даёт ему именно то, о чём он всегда мечтал, — мастерскую для отточки номеров.

— В общем, как-то на днях ем я мохнатку своей жене, и она говорит… — он подождал реакции, но услышал лишь кондиционер и какие-то стаканы. — Есть мохнатку, ух, знаешь? Совсем как в мафии… Ага — чуть язык не придержишь, и уже в говне! — Пара подростков нервно гавкнула, и Ван Метр, обслуживавший за стойкой, попробовал его выручить. Ничего не помогло. Ралф-мл. отчаялся, его в конце концов вынудили перейти к анти-итальянским шуткам-самострелам. Наконец, отжав из публики столько неприятия, сколько смог бы, по его мнению, вытерпеть, он прибег к невероятно унизительной «Как заставить итальянку забеременеть» в качестве великой своей кульминации, разулыбался, весь потея, и нарассылал воздушных поцелуев, будто принимали его овацией. — Спасибо всем вам, спасибо, а-а-а сейчас… — барабанная дробь Исайи Два-Четыре, — … наши маэстро металлического, прямиком с концерта в мудистском голь-клубе, где клюшки им шары едва не расплющили, да и поприветствуем же, как принято в салоне «Огурец», Билли Блёва… и «Рвотонов»!

Изучив уже свою публику, группа тут же заиграла Биллину собственную «Я лягаш», блюз на три ноты —

Ебать вашу мать,

Ебать ваших брать —

Ев … бать вашу сестру,

Ебать вас всех в ноздрю,

Ебать ваших папаш

И деток! Я — лягаш!

Ебать вашу блядь,

Щенка её ебать,

Ебать его блох,

Кто яппи и кто лох

И днём, и на ночь глядя

Ебать всех! Я — Дядя!

Толпа, реагируя так, будто им пели госпел, верещала в ответ, хлопала и топала ногами:

— Как верно! — и: — Вот это я понимаю, в натуре!

Зойд, уже без бороды и с волосами покороче, ныкаясь на задах, замаскировавшись под представление Маркиза де Всада об обычном парне, включая заёмный галстук из собственной неизменно отвратительной коллекции Маркиза, в данный момент был несколько чувствителен к тому, что касалось полиции, поэтому не рубился, а лишь кивал под басовую партию. По условиям нового Всеобъемлющего Акта о Конфискации, который Рейган в любую минуту теперь готов был подписать, правительство подало иск в гражданском суде против Зойдовых дома и земли. Сам он туда приезжал несколько раз просто поглядеть, подбирался достаточно близко и мог расслышать из дома собственный телевизор. Федеральные доберманы, вскоре после чьих обеденных перерывов Зойд научился приезжать, лежали за новыми границами из кольчужной проволочной сетки, их кровавые грёзы пока не так насущны. Согласно последним слухам, Зойдова же пса, Дезмонда, который слинял при первых знаках вторжения, видели у Теневого ручья, где он не так давно влился в стаю обездоленных собак конопляных плантаторов из округа Тринити, которые наводнили местные пастбища и не чурались всей бандой заваливать коров на выпасе, а это преступление каралось смертной казнью из оленьего ружья. Ещё один головняк для Зойда.

Оставив охранять дом лишь пару маршалов, почти все войска Бирка отбыли, но сперва затерроризировали весь район, строем бегая взад-вперёд по немощёным просёлкам с речевкой «Бой-торч-кам! Бой-торч-кам!», прилюдно устраивая народу полный личный досмотр с раздеванием, стреляя собак, кроликов, кошек и кур, выливая гербициды в колодцы, которые даже отдалённо не могли использоваться для ирригации посадок дури, да и вообще ведя себя, как пронаблюдало несколько соседей, так, словно вторглись в какую-то беспомощную страну где-то далеко, а не в коротком авиарейсе от Сан-Франциско.

Начав с маленького подержанного трейлера в форме банки с ветчиной и пробурённой скважины, к которой ему только предстояло подыскать насос, работая в одно рыло или с друзьями, собирая древесину, выброшенную морем на пляжи, подобранную на пристанях, притащенную из старых амбаров, которые он сам помогал разбирать, Зойд всё время его достраивал — комнату для Прерии, кухню, ванную, древесный домик, сооружённый на четырёх секвойях, росших чуть ниже по склону, на одном уровне с чердаком в доме и соединённый с ним верёвочным мостиком. По большей части и близко не отвечало строительному кодексу, особенно водопровод и канализация, верная причина несварения, собранные из труб разных габаритов, включая доисторические 5/8-дюймовые и требующие переходников и патрубков, поиск которых мог отнять целый день на блошиных рынках или даже на огромной свалке в Крезнте. Пока Зойд жил в доме, он о нём думал — когда вообще это делал — как о наборе задач, пока не набравших столько серьёзности, чтобы потребовать себе его времени и внимания. А вот теперь — он был словно живое существо, которое Зойд любил, за чью безопасность переживал. Ему начали сниться ужасающие сны, в которых он сворачивал за поворот дороги и видел, что весь дом его в огне, спасать поздно, воняет далеко не только уничтоженным деревом, навсегда испепелённым и отправленным в черноту за языками пламени…

Когда отделение закончилось, Зойд направился на улицу вместе с Исайей Два-Четыре, и Ван Метр вынырнул к ним из-под барной стойки. Они ушли на зады, к жилищу Вана Метра и встали на крыльце покурить, а внутри меж тем оживлённо разворачивалось полномасштабное скулежище.

— Вкратце, — обратился Зойд к высокоэтажному барабанщику, — Ван Метр кое-кого подобрал, но теперь нам нужно такое, чем им самовыражаться, желательно — с режимом полной автоматики.

— Есть тут горстка таких финских подделок под «АК», стреляют.22-ми, и я вполне уверен, что мне скидка выйдет, но кому-то придётся возиться с наборами конвертации, помимо того, что сгонять в Контра-Косту их забрать…

— У Сестёр штаб-квартира в Уолнат-Крике, — подмигнул Ван Метр, — поэтому не вопр. — Он имел в виду Орден Харлиитов, мужской мотоциклетный клуб, который из соображений налогообложения реформировался в группу монахинь. Ван Метр наткнулся на них в своих поисках трансцендентного и незамедлительно удивился, впечатлившись той духовностью, что они, похоже, излучали. Взяв себе писанием знаменитое граффито «Если „Харли“ не пропустят в Небеса, мы поедем на них прямо в Ад», Сёстры вели жизнь исключительной, хоть и антиномической, чистоты. Как и прежде, злоупотребляли наркотиками и алкоголем, насилием как символическим, так и реальным, сексуальными практиками, на которые, как известно, супилась миссис Гранди, и безусловной ненавистью к власти всех уровней, только теперь каждое их деянье преобразилось, а всё из-за Иисуса, Первого Мотоциклиста, если верить Сестре Винсу, теологу Ордена.

— Мне могли бы возразить, в то время не было моцыков, — повой набекрень, передавая Вану Метру бутылку текилы из супермаркета, которой он запивал калики, — но эгей — как же он по пустыне-то мотылялся? Отчего, по-твоему, чувак, в кардане крестовина? — и прочая, пока мыслями его не овладела сонливость. Ван Метр по-прежнему поддерживал с ними связь, был только счастлив спроворить их Зойду и его афере, хотя сомнения не покидали.

— А ты уверен, что с этим лучше всего разбираться так, Зэ-Ка? Им-то, чтоб решить их проблему, надо просто тебя хлопнуть, а от такого им будет только легче.

— Ну так я ж думал, подкрепление подтяну… говоришь, они теперь могут и не захотеть?

— Сёстры? да им насрать. У них на клубной татухе говорится «Полны благодати». Они верят, что б ни делали, Иисусу ништяк, включая вооружённое восстание против правительства, а оно, я не юрист, но мне кажется, и есть техническое наименование ‘от такого ‘от.

— Спрошу Ильмхольма. — Адвокат Зойда, унаследовавший отцову практику и роль поверенного прóклятых Северного побережья, взялся за дело Зойда, не спрашивая о гонораре, пророчески опасаясь, что это вот оружие гражданского ВРИКО станет обвинительной волной будущего, и прикинув, что поучиться обращению с ним можно уже и сейчас. Зойду по-прежнему было трудновато ездить на встречи с ним. Согласно Вато Гомесу, одно из самых сверхмощных мексиканских проклятий — «Пусть вся твоя жизнь полнится юристами». Зойд постепенно стал воспринимать «законодательную систему» как эдакую трясину, где человеку надо обладать поистине высокой плавучестью, чтоб не усосаться навсегда в её кишащий змеями смрад. Ильмхольм бодро признавал, что в этом всё и дело.

— Я разве жалуюсь? Сантехники жалуются на говно? — Он не только смахивал на что-то спёртое из отдела игрушек, но и сам голос его тоже намекал скорее на субботнее утро, чем на лучшее эфирное время. Зойд пронаблюдал мохнатую лапу, вынырнувшую из адвокатского твидового рукава, упокоившуюся на косматом портфеле из зимней воловьей кожи, покрытом ремешками и пряжками, купленном много лет назад прямо из чана в какой-то лавке кож в Беркли. Даже искристость его мелких и потенциально безумных поверенных глазок была мохнатой.

— Вы, э, вроде как рвётесь в дело, — заметил Зойд. — Много такими занимались?

— Закон новёхонький, намерения за ним стары, как сама власть. Я специализируюсь по злоупотреблениям властью, я умел, я шустр, я с удовольствием.

— У меня стоматолог так разговаривает. Будет весело. — Подавив в себе порыв погладить Ильмхольма по голове, Зойд попробовал улыбнуться.

Бремя доказательства, объяснил Ильмхольм, здесь будет реверсировано — чтобы вернуть себе собственность, Зойду придётся доказывать свою невиновность.

— Как насчёт «невиновен, пока не докажут вину»?

— То было на другой планете, по-моему, её называли Америкой, давным-давно, пока Четвёртую поправку не выпотрошили. Вы автоматически виновны с той минуты, когда у вас на участке нашли растушую марихуану.

— Постойте — я ничего не выращивал.

— Они говорят, выращивали. Надлежащим образом подведённые под присягу судебные исполнители, в мундирах, с табельным оружием, призванные поддерживать Конституционный строй, считаете, такие люди могут врать?

— Хорошо, что вы за это вот денег не берёте. Как нам выиграть?

— Надо, чтобы повезло с правильным судьёй.

— Похоже на Вегас.

Юрист пожал плечами.

— Это потому что вся жизнь — Вегас.

— Охбать’шки, — простонал Зойд, — у меня тут больше неприятностей, чем за всю жизнь было, а я слышу только «Жизнь — это Вегас»?

Глаза Ильмхольма повлажнели, а губы задрожали.

— В-Вы хотите… сказать, жизнь — не Вегас?

Возвращаясь в «Гурц», Зойд с размаху воткнулся к Эктора, который опознал его моментально, всё понятно с личинами, и с таким нетерпением объявил:

— Только что видаль твою старушку, чувак! — что промахнулся сигарой, которую держал в руке, мимо рта, едва не подпалив бороду лесорубу рядом, что легко могло бы оказаться крупным объездом на магистрали его жизни. — Вдоба-авок мои танатоидные источники сообщают, что и ребёнок твой где-то сейчас дольжен быть в Теневом Ручье.

— Мне тёща нужна, а не кто-нибудь, — подтрунивал Зойд, по-прежнему пока не впитывая фактов, которые слышал.

— Кстати, раз ты о ней… — К великому восторгу Сида Настартоффа, знавшего её с тех ещё времён, когда оба они были завсегдатаями у «Муссо и Фрэнка», а сам он трудился старшим осветителем и работал с Хабом, Саша прикатила на обслуживаемую парковку «Винляндского дворца» в «кадиллаке» размерами с «виннебаго» и выкрашенном в весьма живенький оттенок лака для ногтей, высадилась и впорхнула в вестибюль в полутора шагах впереди своего спутника, Дерека, значительно моложе и бледней себя, с причёской ёжиком, почти совпадавшей по цвету с машиной, английским выговором и гитарным чехлом, который он при свидетелях, похоже, ни разу не открывал, подобранного на шоссе где-то между там и Большим каньоном, где она рассталась со своим текущим романтическим интересом, Тексом Сосиджем, после эпичного обмена воплями на самом краю, и в порыве решила посетить сборище Траверзов-Бекеров этого года в Винляндии, оставив Текса бродить пешком средь ещё перекатывавшихся отзвуков их встречи, которая притянула к себе стайку туристских вертолётов, толкавшихся в небе поглядеть поближе, отвлекла обычно устойчивых мулов на тропе ниже на быстрые перескоки с пятки на носок по-над самым краем Вечности, продлилась весь закат, больше всего приближающий нас к зрелищу Божьего собственного желтушного и налитого кровью ока, что глядит на нас без особого энтузиазма, а затем и на ночную арену парковки, наклонной столь опасно, что даже на ручнике и с заблокированными колёсами, твоя короткая кабина всё равно может оказаться милей ниже, и её стоимость при встречной продаже серьёзно уменьшится. Её одурачил, сызнова, мундир, ярко-серебряный заказной спортивный костюм с гоночными полосами, языками пламени и нашивкой на рукаве, скромно сообщающей: «Эколь де Пилотаж[144] Текса Сосиджа».

И, вероятно, скоро с ней так же поступит и Дерек, безнадёжный случай трезвости, предпочитавший кожу, металл, нацоидные регалии и мировоззрение, к ним прилагающееся, чьим самым продолжительным высказыванием было: «Уожъ — эт’сёжъ муусоу, нне?» От извращённости такого притяжения Саша потягивалась и передёргивалась, поэтому думала мало о чём ином, когда они забрели в Зал Йети «Винляндского дворца», где она и дочь её Френези, как такое часто бывает с постояльцами одной гостиницы, встретились лицом-к-лицу.

Хотя Эрни и Сид изо всех сил постарались смягчить потрясение, всё равно для мгновенья никакой шкалы б не хватило: ни та женщина, ни другая не вынырнула из него в тот же мир, который оставила. Саша выглядела до того молодо, что никто и не упомнил, а Френези пылала, как дешёвая дровяная печка. Они сидели в кабинке из кожзама у стены, заклеенной красными-с-золотом ворсопечатными обоями, так не желая размыкать взглядов, словно бы кто-нибудь один мог исчезнуть, что Дерек, подсевший на измену от такой интенсивности, удалился в одиночество мужского туалета, и о нём никогда больше не слышали.

— Они кричали? — Эктор пытался вытянуть из Сида отчёт, — плакали, обнимались? Ну Сид же.

Тот ухмыльнулся с киношным добродушием.

— Танцевали.

— Ну, джиттербажили, — сказал Эрни.

— Пианист знал кучу старых свинговых песенок. «Горошек и лучи луны», «В настроении», «Серенада лунного света»…

— Ха, — произнёс Эктор. — Жаль, что использовать не сможем. Но вопли, с конфронтациями, гораздо лючше, актрисы такую погань обожают.

— Ты прав, Эктор, — ответили Сид и Эрни, созвучно.

Рано поутру Саше приснилось, что Френези, вероятно околдованная кудесником, живёт на бахче, дыней, гладким золотым эллипсоидом, на котором едва различаются изображения её глаз, смутно. В некое время каждый месяц, в аккурат при полной луне, она становится способна, по условиям чар, открыть глаза и увидеть луну, свет, мир вокруг… но всякий раз, в каком-то необъяснимом отчаянии, лишь опускает очи долу и вбок, прочь, и снова закрывает, и ещё один полный цикл её нельзя спасти. Одна у неё надежда — на Сашу, пусть найдёт её ровно в тот миг, когда откроет она глаза, и поцелует её, и вот так, после ожидания в душистом лунном свете, оно всё и вышло, долгий, страстный поцелуй свободы, бабушка на коленях посреди бахчи, целует молодую бледную дыню, под золотой беременной невидалью луны.

Прерия, меж тем, бродила всюду обалдело. Проще всего увидеться наконец с матерью будет явиться на встречу Траверзов-Бекеров. Просто быть там.

— Но я уже даже не знаю, хочется мне или нет, — сообщила она ДЛ.

— Знакомое чувство, — призналась ДЛ. Все они сидели в кабинке постоялого двора «Нульсон», который для ДЛ и Такэси был Углом Аминей с первых же дней их тамошней практики. Его с тех пор подновили, нынче с некоторой регулярностью ангажировали и неместные таланты, и сегодня вечером играла группа из Восточной бухты под названием «Пиксели Холокоста», уже второй вообще-то раз, ибо вокруг Теневого Ручья они взорвали все чарты своей недавней «Как мясной хлеб». Словно бы проверяя микрофон, басист склонился к нему и запел:

Как мясной хлеб…

Рядом вступил аккордеонист —

Как мясной хлеб…

Затем электроскрипач, с раскладом на три голоса:

Как мясной хлеб, на, обед…

Пока они зависли на септаккорде, что вот-вот должен был разрешиться, всё заведение взорвалось воплями и перкуссией пивными-стаканами-по-столешницам, и после этого за вокал взялся аккордеонист.

Как мартышки на, погосте,

Как мясной хлеб из, пайка,

Мы брели среди вьетнамцев,

Души их спасать, пока…

Не уделались в баталье,

Как мартышки, со всех сил,

Чёртов час кормёжки в зоопарке, наступил.

Хлопая и топая, танатоиды эти сегодня вели себя необузданно, ни ДЛ, ни Такэси их такими никогда не видели. Ветром нанесло перемен, или же такова лишь мера их долгого растления миром глубинки, посредством телевидения? Мелодия корнями уходила к Аппалачии, в гимническую и скрижальную традицию, а темп был почти — ну, живенький.

Брали, Мрамор-ную го-ру,

И Душистую реку,

Иногда, хватали всех, скопом,

Упуская иных, на бегу,

Часто, видели, такое, что Желанья видеть нет,

Как погост с мясным рулетом,

Как мартышки на обед…

Как мясной хлеб,

Как мясной хлеб,

Как мясной хлеб, на, обед…

Хуй нас вёл не совсем [аплодисменты] —

лишь на пару ка-эм,

По границе, по тропам про-клятым,

Кто-то сказал, у нас шейсят-восьмой,

А кто-то ответил, девятый [вопли восторга],

Но порой нам казалось, ни тот, ни другой, никогда

Наш не кончится марш,

На обед так и будут погосты с цинком,

А нам в них — мартышкин фарш.

Вместе с Драпом Атманом остановился Орто Боб, оба впервые на памяти ДЛ ведут себя жизнерадостно. Прерии стало неловко, словно вынуждена извиняться за маму или типа того.

— Ну, я был почти тобой, — поставил её в известность Драп.

— О, я в этом уверена. — Но Драп объяснил про посмертное состояние, Бардо, с его временным пределом для нахождения нового тела, в котором родиться заново, — выискивая мужчин и женщин в совокуплении, приглядываясь к только-оплодотворённым яйцам, скользя туда и сюда с сирыми смутными другими в пространстве, что как унылый закопчённый квартал стриптиз-клубов и порно-театров, ища магически точный кинокадр, через который обездоленная душа смогла бы заново войти в мир.

— Допустил фундаментальную ошибку, — признался Драп, — слишком много ещё не выбросил из головы, не смог их найти, время вышло. И вот я вместо этого тут.

— Вы про меня знали?

— Думал, это у неё странное представление такое, как всё исправить. Жизнь за жизнь, обнулить счета.

— Так если я не вы, кто я?

— Поневоле задумаешься, — кивнул Такэси, — ведь правда?

— Что вы собираетесь делать с моей мамой? — желала знать Прерия. Вот же он, в конечном итоге, даже в этом причудливом формальном прикиде, на грани полутошнотного — вырядился же, по-прежнему клетка памяти, — отказа прощать, рассекает сознательным вирусом по народонаселению, её выслеживает.

Но Драп лишь пожал плечами.

— С моим-то состоянием? да мало чего. Ставшему танатоидом остаётся только ошиваться тут да следить за ситуацией, стараясь её подтолкнуть, если вдруг покажется, будто недостаточно быстро шевелится, но по сути беспомощен и, если на тебя такое действует, к тому жив депрессии.

— Но если я расплата? Если ваши счета всё-таки наконец обнулятся?

— Многое будет зависеть от того, кем ты оказалась, сколько кармических векселей уже набрала.

— Чё-то сложно.

— Проще с тех пор, как Такэси компьютеризовался. Всё равно есть опасность провалиться в единственную проблему, превратиться в твой случай, когда из головы не идут обидчики, их безнаказанность, не знающая исключений и конца… Иногда я теряю нить, как иначе, выхожу в ночь, злонамеренный, мерзкий, и нахожу твою маму, и порчу ей кровь. Она плачет, она ссорится с мужем. Ну и что, прикидываю я, это даже не проценты с того, что она мне должна. Но в последнее время я её не трогаю… в расчёте, может, и забуду, но никогда не прощу… Мне снится — танатоиды видят сны, хоть и не всегда, когда нам это кажется, — я в движущемся поезде, который где-то существует, неважно, снится он мне или нет, потому что я всё время в него возвращаюсь, вливаюсь в его путешествие… Я в сознании, разложен горизонтально на какой-то постели из льда, за мной присматривают два попутчика, и они пытаются, одну станцию за другой, найти местного патологоанатома, кто согласился бы провести мне вскрытие и наконец объявить миру о моём убийстве, моих убийцах… Лиц этих двух других я никак не могу разобрать, хотя время от времени они заходят посидеть со мной. Вечно холодно, всегда ночь, если день и наступает, я, наверное, тогда сплю, не знаю. По стали этой мы едем слишком много лет, все юрисдикции, куда вкатываемся, заблаговременно предупреждены, всякий раз люди в шляпах, с оружием, стоят на перроне, машут, чтоб мы ехали дальше, и всем лишь хочется под присягой показать, что никогда нас не видели. Перед лицом вот такого, преданность двух моих памятователей, от города к городу, за годом год, невероятна. Живут они на одном кофе из вагона-ресторана, сигаретах и закуси из пакетиков, много играют в вист на ставки и спорят, как теологи, о мотивах Бирка — зачем ему я, можно выразиться, потемнённый. «Всё из-за любви», — говорит один, и: — «Херня, — отвечает другой, — это политическое»… «Лягаш взбунтовался, у него свои глубоко личные причины». «Просто выполнял приказы репрессивного режима, зиждущегося на смерти». И прочая… Я их слышу поздно, в ритмичных часах тьмы, последний мой почётный караул, верный до последнего депо, до последнего отказа.

Ну:

— Похоже на ДЛ и Такэси, — мнится Прерии.

— Иногда я думаю, это могут быть мои родители… до сих пор, знаешь, приглядывают там за мной, их поддерживает эта вера, что всегда у них была, в какую-то «высшую справедливость», как они её называли. Карманы у них уже пусты, ветер насквозь просвистывает, катит их собственная ночь, но оба уверены, как в постоянном адресе там, где безопасно и свободно, что настанет день, и всё тут как-то выправится.

— В таком разе, не следует ли кому-то поймать этого Рекса, парня, который всё сделал?

— Рекса, зачем? Он лишь церемониально нажал на спуск, просто шестёрка, ровно как и Френези. Раньше-то думал, я взбираюсь, шаг за шагом, правильно? к развязке — сначала Рекс, над ним твоя мать, потом Бирк Вонд, за ним — но вот тут-то и темнеет, и этой двери на самом верху, что мне раньше виделась, больше там нету, потому что свет за ней тоже только что погас.

Выглядел он до того несчастно, что непроизвольно она взяла его за руку. От её касания он дёрнулся, и она удивилась не холоду руки, а лёгкости её, почти невесомости.

— Вы не будете против, если я… буду в гости приходить, время от времени, понимаете, по ночам?

— Буду тебя высматривать. — Вообще-то вскоре в Теневом Ручье им было суждено стать парочкой, во всякое время бродить средь городских неспящих, по дымным внутренним променадам, освещённым флуоресцентными лампочками с кляксами тени, по крытым мостам, отороченным лавками и прилавками, под множеством часовых циферблатов, сияющих сверху, мимо танатоидовых собак, что бездельничают компаниями, научившись больше не вилять хвостами, теперь они вместо этого осмысленно ими жестикулируют. Драп набивал ныне себе живот ведёрками попкорна, одно за другим, Прерия делилась с ним секретами патинко, редко, если вообще, тот и другая говорили о Френези, с которой Прерии наконец удалось повстречаться. Всё-таки не устояв против посещения тусы Траверзов-Бекеров, по ходу здрасьте-вам с лицами, которые она год не видела, её загнали в традиционный неостановимый матч по «чокнутым восьмёркам», ставки в котором были так же низки, как подла вся атмосфера. Дальнеродственные подонкоиды и случайно затесавшийся к ним мегаурод тянули со дна колоды, крали из банка, подавали сообщникам сигналы, рыгая и пердя шифром, и пытались метить карты козявками из носов своих и заёмных. Пока что крупно выигрывали только Прерия и её дядюшка Розик, смотревшийся зловеще в бесформенном досуговом костюме из «Бан-Лона», который некогда, во время оно, мог быть оттенка гороховой зелени поярче. Когда в «Воздушный поток», заглянув к ним, сунула голову Саша, у него закончились бубны, ими играла Прерия, вынуждая его тянуть. Сомнительно также было местонахождение Матери Судьбы, под каковым наименованием в общине Октоманьяков была известна дама пик. Дядя Розик считал, что она ещё в неразобранной колоде, а Прерия думала, что она у её двоюродного Джейда.

— Проверка ямочек! — позвала её бабушка. Прерии пришлось попросить её обождать, пока не разрешится ситуация с Матерью, наконец рискнув восьмёркой и объявив пики, по свершении чего наконец Она и вынырнула, на вид такая же гадина, как обычно, и Дяде Р. тем самым пришлось тянуть ещё пять карт, что, как бы доблестно ни играл он дальше, оказалось на одну карту больше, чем требовалось.

У трейлера с Сашей стояла женщина лет сорока, раньше бывшая девушкой в кино, и за его камерами и софитами, грузней, чем Прерия рассчитывала, там и сям на лице ущерб от солнца, волосы гораздо короче и на знающий глаз решительно нуждаются в укладочном муссе, хотя как Прерии завести об этом речь, не очень понятно.

У Саши по-прежнему кружилась голова от возвращения собственной дочери, и она попыталась загладить встречу клоунадой.

— Дисюда проверю, не сбежали ли эти наси ямоцьки, да вот они, у какие, и дай-ка бабу, — ля, проверит, нет ли в них мусора, она же просто, симпатя, — шнейшая у нас- ма лютка! — неуклонно возвращая её к младенчеству, щипля за щёки, отчего рот округлялся, пихая то туда, то сюда.

— Ффах-тыд, Ба-ах!

— Моя же обожаемая внученька, — наконец мягко отпихнув голову девочки прочь. — А спой-ка ты тему из «Острова Гиллигэна» для своей матери, — скомандовала она.

— Ба!

— Первый раз, когда она Ящик заметила, помнишь, Френези? Такая крохотуля, и четырёх месяцев не было ещё — шёл «Остров Гиллигэна», Прерия, и глазки у тебя ещё, может, и не очень сфокусировались, но ты села, такая серьёзная, и всё посмотрела до конца…

— Хватит, я-не-желаю-этого-слушать…

— … а потом, только передача начнётся, улыба лась и булькала, и качалась вся взад-вперёд, такая хорошенькая, будто в сам телевизор влезть хотела, и прямо на тот Остров…

— Ну пожаалуста… — Она поискала взглядом подмоги у Френези, но мать её казалась такой же ошарашенной, как и она.

— А ещё и трёх тебе не исполнилось, ты уже могла все слова петь, до единого! этим своим булькающим голоском, со всеми жестами, молния — «Бум!» говорила ты — «Если б не смелость моряков…», пухлыми кулачками туда-сюда размахивала, и тональности всякий раз меняла, как заправский маленький певец салонный.

— Ладно, ладно! — закричала Прерия. — Спою. — Она огляделась. — А надо, чтоб так на людях?

— Ничего, — сказала Френези, — по-моему, это она по-своему хочет помочь. — Она схватила Сашу, притворяясь, что трясёт её и тем возвращает благоразумие.

— Впрямь. Извини, Ба. — Девочка ушла за ними к охладителю для газировки и пива под дубом, где они сидели и тусовались часами, сплетали и ловили пряди памяти, опасно воссоединяясь, — а вокруг повсюду избыток тётушек, дядюшек, двоюродных братцев и сестричек, а также их деток и тому подобного, — у каждого при этом история причудливей прежней, за годы все творчески усовершенствованы, — входил и выходил, помахивая в воздухе кукурузными початками, проливая на рубашки газировку, покачиваясь или танцуя под музыку Билли Блёва и «Рвотонов», а из ям возносился ароматный дым жарёхи — там в линию выстроились мужчины Траверзов и Бекеров, все в одинаковых белых поварских колпаках, за огнями, дымными от накапанного жира, переворачивали огромные отрезы говядины, казнённой из штурмовых винтовок и разделанной мотопилой не сходя с места в каком-то набеге на крутосклонное пастбище где-то отсюда до Монтаны, у безлунной грунтовки, мяса нарезанного, завёрнутого, к огню готового. Взвод детворы стоял наготове с брызгалками, заряженными тайными маринадами и соусами, и пулял из них время от времени, пока мясо это поворачивалось, и волшебные глазури к нему липли, стекали, капали, дымились, взмывали, жгли. Вскоре Траверзы и Бекеры заполняли скамьи за длинными секвойными столами, а меж тем появлялись кастрюли картофельного салата и фасоли, вместе с блюдами пасты и жареным тофу, лептой более юных элементов, и поедание, кое затянется до ночи, начиналось уже с определённой вдумчивостью. То была самая сердцевина сборища, призванная почтить ту связь между Юлой Бекер и Джессом Траверзом, что лежала в основе, определяла их всех, придавала смысл им, распределившимся от Приморского округа до Сиэттла, от залива Кус до центра Бьютта, чокеровщикам и вальщикам, динамитчикам рыбы, гонторезам и заклинателям с перекрёстков, старым и битым, молодым и новёхоньким, все они не спускали глаз с главы стола, в которой сидели вместе Джесс и Юла, с каждым годом всё меньше и прозрачнее, ждали ежегодного чтения Джессом пассажа из Эмерсона, который он нашёл и выучил наизусть много лет назад, тот цитировался в тюремном экземпляре «Многообразия религиозного опыта» Уильяма Джеймза. Хрупкий, как туман Винляндии, зычным, чистым своим голосом Джесс напомнил им:

— «Тайные воздаяния всегда восстанавливают уровень, если он нарушен, божественной справедливости. Коромысло накренить невозможно. Все тираны, собственники и монополисты на свете тщетно упираются плечом, дабы сдвинуть брус.

Лишь прочнее устанавливается на его протяжённости тяжеловесный экватор, и человек ты иль мошка, иль звезда, иль солнце, все расположиться должны вдоль него — либо стереться в порошок его отдачей». — Произносил он это так, что их всегда заводило, и Юла не могла с него глаз свести. — А ежели не верите Ралфу Уолдо Эмерсону, — добавлял Джесс, спросите Крокера Горшкинга, он же «Вершок»… — главу Ассоциации пиломатериалов, чья жизнь в безнаказанности за то, что устроил так, что на Джесса упало дерево, вдруг резко оборвалась на 101-м шоссе неподалёку отсюда, где он въехал на своём «БМВ» недели от роду в грузовик со щепой на суммарной скорости 150. С тех пор прошло уже несколько лет, но Джесса это по-прежнему развлекало.

Когда пала ночь, Хаб Вратс, доставивший сюда свои дуговые прожекторы вместе со старыми партнёрами Асом и Дмитрием, зажёг парочку на потеху детворе. Работы у него пока не было, но проклёвывалась халтурка в Бивертоне, Орегон, через неделю. Ему как-то удалось сохранять достаточную прибыльность своего маленького дела, «Люкс с неограниченной ответственностью», чтобы каждый день питаться, хотя ночлеги его не всегда отвечали требованиям строительного кодекса. На таинство мощного луча света, за много миль вдали, по-прежнему реагировало достаточно народу. Он показывал своему только что встреченному внуку Николасу, как встряхивать угольные электроды, чтобы луч получился лучше, как их затачивать, пока не пришла Френези, и Николас не вспомнил, что почти настал лучший эфир.

— Эгей тебе, Юный Электрик.

— Привет, пап. — Накануне ночью он ей снился, укатывался, побрякивая, от неё по прямой старой макадамовой дороге, где-то в деревне, поля и холмы в металлическом облакосвете к исходу дня, понятно, сколько точно часов и минут до темноты, сколько фут-свечей осталось в небе, а за ним утятами влеклась вереница прожекторов, генераторов и лучевых пушек, каждый аппарат на своём прицепе, на следующую халтуру, к очередному карнавалу или автостоянке, по-прежнему не желая ничего, кроме видоизменения смертельных ампер в свет, в великий добела-раскалённый смертельно-холодный разлив, и потоп, и толчок, куда б ни приходилось ему ехать, какие бы условия ни принимать, чтобы делать это и дальше. Она его позвала, но он не обернулся, только полз себе дальше этим гружёным манером, отвечая, но отказывая ей в своём лице:

— Ты приглядывай, Юный Электрик. Приглядывай за своими мёртвыми, не то сама им приглянешься.

Обиженная, в ярости, она завопила в ответ:

— Ага, а может, они слишком заняты, мертвизной своей. — И хотя не разглядела — почувствовала пустоту, что при этом накатила ему на лицо, вот тут-то и проснулась…

Николас отыскал отца и Зойда в глубине пикапа, они смотрели «Скажи-ка, Джим», получасовую многосерийную комедию положений по мотивам «Звёздного пути», в которой все актёры были чёрные, кроме Офицера Связи, веснушчатой белой и рыжей, по имени Лейтенант О’Хара. Стоило на мостик зайти Споку, все салютовали по-вулкански и ходили, говоря друг другу «Дай три». Когда передача заканчивалась, пришла Прерия, и Зойд с Блицем отправились искать пиво, а она уселась с Николасом, полубрат и сестра, глядеть «Восьмичасовое Кино», Пи-Уи Хёрмен в «Истории Роберта Музиля». Пи-Уи там, в основном, разговаривал с иностранным акцентом или сидел где-нибудь перед какими-то клочками бумаги с каким-нибудь причудливым разметочным пером, и ребята постоянно отвлекались друг на друга.

— Есть «Кино в Девять», — сказал Николас, глядя в программу, — «Великолепное бедствие», художественный телефильм о финале игр НБА[145] 83 — 84-го года — это ж летом вот было? Быстро они кино сняли.

— Они с каждым годом всё быстрее, насколько я помню, — сказала Прерия.

— Эй, Прерия, а ты б не хотела со мной когда-нибудь понянчиться?

Она глянула на него.

— Младенец, ага. Может, мне с тобой ребячиться придётся.

— А это как?

— Тут надо щекотаться, — Прерия уже нацелясь на подмышки и бока своего нового братика, а Николас заелозил, не успели они ещё соприкоснуться.

Снаружи под жёлтыми лампочками, за длинным выветренным столом, Зойд поймал себя на том, что помогает Блицу пережить потрясение от встречи со столькими свойственниками в одном месте, оба мужчины время от времени испуганно озирались, как безоружные гости на поляне в джунглях, а за этим конкретным лоскутом света Траверзы и Бекеры разучивали себе гаммы, чинили двигатели, дискутировали, пререкались с Ящиком, пускали порывы хохота, как клубы ритуального дыма на неумолимый ветер. Одна бабуля Траверзов где-то предостерегала детей от октябрьской ежевики этого побережья:

— Дьяволовы они ягоды, всё, что съедите, — его, а ему воры ежевичные не по нраву — он за вами придёт. — Даже скептичные вьюноши колебались в чарах её голоса. — Увидите эти бессчастные души у обочины, вдалеке на дорожках, в развалинах старых ферм, где б колючки эти густо ни росли, посмотрите, как собирают они ягоды под тучами да октябрьским дождиком, так и проезжайте мимо, да не оглядывайтесь, потому как знаете, откуда они берутся, кому их труды принадлежат, и куда им возвращаться в конце дня. — И прочее старичьё слыхать было — спорили о неувядаемом вопросе, по-прежнему ль США чахнет в предфашистских сумерках или же тьма обволокла их много оцепеневших лет назад, и тот свет, что им мерещился, шёл лишь от миллионов Ящиков, которые все показывали те же самые яркоокрашенные тени. Один за другим вступали и другие голоса, и вскоре пошли звучать имена — некоторые кричали, какие-то сплёвывали, старые надёжные имена, пригодные для многих часов раздоров, колик в животе и бессонницы: Гитлер, Рузвельт, Кеннеди, Никсон, Хувер, Мафия, ЦРУ, Рейган, Киссинджер, этот синодик с его трагическим плетеньем имён, что стояли не созвездьем наверху ни в какой дали света ширью во всю ночь, но внизу, умалённые до последнего невыносимого американского секрета, и их вжимают, с каждый шагом всё глубже, вновь и вновь ничтожнейшими из случайных подмёток, тот дочерна ферментировавшийся листок на лесной подстилке, который никому неохота переворачивать, из-за того, что живёт, озлобленное, выжидает, прямо под ним.

— Политическая семейка, — заметил Зойд, — это уж точно.

Блиц, слушавший, настроив лицо против перемен выражения, кивнул, наугад:

— Ну — на неё похоже, нет?

Они уже учились, как им разговаривать о Саше, и Бирке Вонде, и даже Экторе, но ни у того, ни у другого не было ни малейшего, как, да и вообще следует ли, разговаривать им, а тем паче ляпать что-нибудь невпопад о Френези. Толку-то от того, что Зойду Блиц виделся чарующим психопатом, который делает вид, будто он нормальный, только нюансы его выдают — длина и расположение бакенбард на голове-киянке, акцент латиноса из чёрной страны, что откинулся только что, на руке татуха: «М16» и «АК-47» крест-накрест с подписью «Братья по Смерти». Но ещё в Блице звучал человек, у которого на уме Френези — сбрендил до того, что готов вести долгие пивные семинары на эту тему, только начнёт, так, может, и не остановишь… на некую примечательно краткую паузу, показалось, будто они обменялись жизнями, и это Блиц её потерял давным-давно и позабыть не смог, а Зойд, который десять лет и больше тянул лямку, может, с нею бок о бок, оба не замедлят пожаловаться, но никогда не с нею на самом деле. Зойд, видя нужду за фонарями головореза, знал, что утешителем тут придётся стать ему, в итоге годы её отсутствия изолируют его и уберегут, а этот вот ‘уесос невезучий так прям вот и беспомощен в самой-то серёдке. Потому:

— Я просто на разогреве выступал, — напомнил он Блицу, — даж’ не думай, мы друг дружку толком и узнать-то не успели, ничё.

— Главное, чтоб ты не избегал её из-за меня, вот и всё, — Блиц со всем стараньем выкручивает на максимум прекрасные свои глаза.

— О. Ну. А, знаешь, ваще-то…

Но тут примчался Исайя Два-Четыре с последними известиями о своей сделке по штурмовым винтовкам, что как раз невосстановимо проваливалась, да, может, оно и к лучшему, с учётом отношения, воцарившегося среди Харлиитов с тех пор, как на прошлой недели они появились в программе Донахью. Внезапно с контрактами на сценарии для кино и мини-сериалов, плюс футболки, коллекционные куколки, обеденные коробки и прочая, весь клубный состав до единой монахини оказался слишком важным и занятым для такой мелочёвки, как помочь Зойду вернуть себе жильё.

— Вся засада с вашим поколением, народ, — высказался Исайя, — ничего личного, в том, что вы верили в эту свою Революцию, клали жизнь за неё — но вот про Ящик-то ни шиша не понимали. Как только Ящик вас, народ, захавал, на этом оно и всё, эта вся альтернативная Америка, эль-дохлято, точь-в-точь индейцы, всё загнали вашим истинным врагам, и даже в долларах 1970-го — слишком уж по дешёвке…

— Ну я надеюсь, тут ты ошибаешься, — дул своё Зойд, — птушта план Б был попробовать вытащить моё дело в «60 минут», или чего-то вроде.

— Как только они про Святохвост разнюхают, — сказал Исайя, — ты начнёшь даже выглядеть наркошишкой, вот и дельце твоё в суде.

— Как мой адвокат говоришь. — Ильмхольм весьма настаивал, чтобы Зойд и носа не совал в Святохвост, пока там в этот сезон длятся рейды КАПУТа против урожаев. Каждый день теперь видели новые столбы душистого дыма, всходившие где-то над зелёными горами Винляндии, марая небеса, и в каждых «Новостях в Шесть» шериф Уиллис Куско злорадно кромсал ещё один пятак зрелых растений своей прославленной мотопилой с золотой рукоятью, клянясь искоренить жуткое растение из почвы Винляндии, а Скок Тромблэй и бригада новостийщиков ёжились и курлыкали. Не стоит Зойду теперь оказываться и близко от Святохвоста, что уж там говорить о помощи в вывозе садовых мешков, набитых только-собранными макухами синсемильи, зачастую — в полуночных прятушках с помощниками на «доджах»-крейсерах повышенной прочности как раз для экстремальных условий, движимых чудовищными «мопарами», оттюнингованными и рвущимися в погоню, что рокочут во влажных петушиных хвостах грязи и каменной крошки по всем старым лесоповальным дорогам и лесами, подвесными мостами между Святохвостом и магистралью, — но тем не менее такова была его работа последние пару недель, пытаться, как и всем прочим, вывезти как можно больше урожая до великой жарёхи Уиллиса, времени на часах слишком мало, но бессловесно все постановили, что часы нахуй, впизду, играем до конца. На тех выездах, разгоняясь за севшей луной сквозь аромат секвой, все огни погашены, стараясь нюхом чуять в разных клочьях тьмы, где тут повороты, на какой передаче брать подъёмы, которые и увидеть-то почти невозможно, подскакивая в марочном своём «мощном фургоне», Зойд из всей чьей-то коллекции битых старых 8-дорожечных кассет обычно ловил себя на том, что слушает сборник «Лучших песен „Орлов“», в частности «Выжми до предела», по сути всю свою историю в эти дни, угрюмо подпевая, хотя время от времени и вынужден прерываться, когда возникал какой-нибудь новый комплект фар —

— Ладно, Зойд, к обороне, — полунадеясь столкнуться с Бирком, уже зная, что никогда такого не случится никак в лобовую, пытаясь вернуть себе собственный клочок Винляндии, но тут на закраинах, в движении, на какой-то из тех дорог, что увели его прочь от дома, и должны привести обратно…

Но в последнее время не одну ночь, так другую его навещал сон о горящем доме. Всякий раз ему становилось всё яснее, что дом его, после двенадцати лет вместе с нуля, просил его себя подпалить, единственный способ освободиться из неволи. Подскальзывая навестить меж древесных стволов, — собаки его чуяли, подымались встревоженно порыскать внизу, — Зойд, бывало, беззвучно входил и висел призраком, не отыскивая внутри ничего от себя или Прерии, лишь раздетые и пропылесошенные пространства, общественная или наёмная служба безопасности смена за сменой, да собаки, что приходили и царапались в подоконники на самой заре.

— Знаешь, — предположил Блиц, — легче всего, наверно, будет просто пойти найти этого сукина сына и снять его с эфира, когда-нить думал об этом?

Интригующее предложение, в которое они как раз собрались углубиться, когда пришла Прерия, сунув Николаса в его спальник, притащив свой, по пути в леса, где немножко побыть одной.

— Тотально изсемеена, — сообщила она Зойду, — ничё личного, канеш. — Она длительно посмотрела на него, и, только что проведя долгие часы с лицом Френези, поняла, что там ей теперь легче различить, за бородой врастопырку и заляпанными линзами очков, яснее с Зойдом уже некуда, собственное лицо, с которым она пока не примирилась. Настанет день, когда она ещё спросит:

— Ты никогда не переживал, что можешь не отцом мне быть? Что это, глядишь, Драп, или Бирк? — На сей раз, обнимаясь с ним.

— He-а. Я скорей боялся, что сам могу оказаться Бирковым.

Теперь же он осмелился лишь на:

— Как там мать?

— Ну, мне кажется, она от меня дёргается, — сказала Прерия. — Ищет злости, но от меня её не получит.

— А ты от неё дёргаешься?

— Ой… ну это как со знаменитостью познакомиться. Да нормально у меня всё, честно. И я понимаю, почему вы оба, ребята, на ней женились.

— Почему? — спросили Зойд и Блиц, быстро и вместе.

— Вы же взрослые, это вам знать полагается.

— Ну хоть намекни? — взмолился Зойд. Но она уже отправилась в путь, в чащу, пока не дошла до таких лесов, которых раньше никогда не видела, до полянки в роще ситхинской ели и ольхи, где расстелила спальник и, наслаждаясь одиночеством, должно быть, задремала. Разбудил её бой вертолётных лопастей прямо над головой. Она уставилась, а прямо оттуда, прицепленный к кораблю-матке сбруей и тросом, явился Бирк Вонд, в точности такой, каким выглядел в кино. Уже с неделю Бирк, которого его коллеги называли «Смерть Слегка Сверху», путешествовал тесным боевым порядком из трёх мертво-чёрных зализанных «хьюи», взад-вперёд по всей Винляндской местности на предельно малой высоте, мог вдруг возникнуть где-нибудь над мирным хребтом или с визгом погнаться по-над дорогой за невинным автомобилистом, всего в метре от его выхлопа, Бирк, в бронежилете и вьетнамских ботинках, позируя в пулемётной двери с огнемётом на бедре, крутые склоны, густые от секвойных лесов, мрачная вечнозелень, подчёркнутая яркими вспышками осенней желтизны, прокатывались совсем у него под ногами, а роторные лопасти драли в клочья высокие столбы тумана, вздымавшиеся из распадков.

Но вот в данный момент, Бирк дистанционным управлением был связан с мотором лебёдки «хьюи», способен опуститься вплоть к окаменевшему от ужаса телу девочки до считаных сантиметров, чтоб она могла уставиться в смутное лицо, высвеченное сзади прожекторами вертолёта. Первоначальный план, как он восстановил его Роскоу, у которого, по совести говоря, восстановлений таких уже накопилось больше, чем у Марка Ч. Блума, был таков: выдвинуться на позицию, нанести объект на сводный график, отвесно спуститься, взять её, подняться на лебёдке обратно и выйти из зоны.

— Главное здесь — восхищение. В небо, и мир её больше не знает.

Роскоу в своё время занимался вещами и шибко похлеще похищений детей. Себя он воображал уже громадиной, зверем, шаркает ногами вслед за Бирком Вондом с человеческим лицом.

— Сиськи у неё, Хозяин…

— Приятные, твёрдые сиськи, Роскоу, что яблочки наливные.

Она лежала парализованная в своём детском спальнике с подсадными уточками на подкладке и видела, что даже в тенях кожа его светится необычайно белым. Какую-то секунду ей казалось, что он её, может, как-то змеино гипнотизирует. Но проснулась полностью и заорала ему в лицо:

— А ну пошёл нахуй отсюда!

— Здравствуй, Прерия. Те ведь знаешь, кто я такой, правда?

Она сделала вид, будто ищет что-то в спальнике.

— У меня тут складной нож. Если вы не…

— Но, Прерия, я твой отец. Не Коллес — я. Твой настоящий папа.

Ничего нового, такое в голову ей и раньше приходило — но всё равно, с полсекунды, у неё внутри всё опустело, и только потом она вспомнила, кто такая.

— Но вы не можете быть моим отцом, мистер Вонд, — возразила она, — у меня группа крови А. У вас — «Препарат Г».

Пока до Бирка доходило сложное оскорбление, он, к тому же, ощущал смешанные сигналы, поступавшие по кабелю, который его держал. Неожиданно, какой-то белый дядя где-то очень далеко, должно быть, вынырнул из сна, и вот так вот запросто, веселуха скуксилась. Из полевой штаб-квартиры в Винляндском аэропорту по радио только что передали сообщение. Рейган официально завершил «учения», известные под наименованием «РЕКС 84», и заодно и все безмолвно затаившееся, незадокументированное, вечно отрицаемое, что было в них встроено. Транспортным колоннам надлежало собрать вещички и вернуться в свои автопарки, мобильным прокурорским бригадам распуститься, всем откомандированным во временные оперативные группы вернуться в постоянные части, включая Бирка, с отменёнными полномочиями, кого сейчас на лебёдке подымали обратно, а он всю дорогу возмущался, подшипники и тормозные колодки истошно визжали, тыча в пульт ДУ[146], но тот с главной панели управления блокировал Роскоу.

По этому поводу они грызлись всю дорогу до «ВЛЭКСа», Роскоу, советник по профориентации, указывал на достоинства послушания и терпения, а Бирк орал:

— Мудак, они же там все вместе, один молниеносный удар с воздуха, мы не можем дать им ускользнуть… — После посадки, казалось, успокоился, но ещё некоторое время ошивался вокруг своего командного вертолёта, вдруг выхватил табельный револьвер, уселся в пилотское кресло и приготовился к взлёту.

— Ладно, как знаешь, Бирк, — заверещал Роскоу, когда «хьюи» начал подъём — причём так громко, что Бирк уже ничего не слышал, — но я не могу гарантировать, что Эду Мису это понравится! — но тот уже скрылся с глаз, ведомый своим пенисом — чем же ещё? — в ночные тучи над Винляндией.

А тем временем, мягко, деревья вокруг неё, ели высокие и могучие, ольхи стройнее, проворней, начали, в колыханьях ветерка, танцевать вместе, с таким зрелищем из окна своей спальни она росла, с именно этими партнёрами, и к Прерии на поляну вышел молодой человек до того светловолосый и по меркам её поколения на вид до того хитрый, что поначалу она заподозрила тут участие НЛО. Он слышал бой вертолётных лопастей и её крики, а за гриф он нёс старую акустическую гитару с натрафареченными буквами кириллицы — так, словно собирался ею сражаться как оружием. Звали его Алексей, и он находился в самоволке с русского рыболовного судна, зашедшего в Винляндию по какой-то срочной ремонтной надобности генератора.

— Перебежчик? — спросила Прерия.

Он рассмеялся.

— Ищу американский рок-н-ролл. Знаешь Билли Блёва и «Рвотонов»? — Ещё бы. — Очень знаменитые в Советском Союзе. Знаешь «Гаражные плёнки 83-го»?

— Ага, они их сложили в большую банку от арахисового масла, запечатали, изолировали от воды и сбросили с дамбы на Старом Большом Пальце в океан, хотите сказать…

— Во Владивостоке их много где крутят. Я всё соло Билли разучил, Крюка тоже. Большие металлисты. Можешь меня к ним отвести? Хорошо бы с ними залабать.

«Кино в Девять», более обычных баскетбольных эпосов, оказалось историей трансцендентного мужества со стороны благородных, но обречённых «Озёрников Л.А.», когда они сражались в адских и нечеловеческих условиях в «Бостонском саду» против неразборчивого в средствах противника, враждебно настроенных судей и болельщиков, за чьё поведение было бы стыдно их матерям, если б матери не сидели тут же, не орали эпитеты, портя «Озёрникам» свободные броски, плеща пивом в детей, когда страсти накалялись, и так. Честно говоря, продюсеры изо всех сил старались, чтобы «Кельтики» хорошо выглядели. Кроме Сидни Пуатье в роли Кей. Си. Джоунза, там снимались Пол Маккартни, в своей первой кинороли, он играл Кевина Макхейла, и Шон Пенн в роли Лэрри Бёрда. Со стороны «Озёрников» выступали Лу Госсетт-мл. в роли Карима Абдул-Джаббара, Майкл Даглас в роли Пэта Райли и Джек Николсон в роли себя. Вато и Кровнику, досмотревшим его до конца у себя в гараже в Винляндии, ибо оба были страстными поклонниками «Озёрников», пришлось найти другую тему для свары.

— Скажи-ка, Кровник, — заметил Кровник, агрессивно, — а на Джеке сегодня отпадно правильные очки.

Вато фыркнул.

— Их надевашь, когда глушак сработыть надо, Вато, ты на них гля, они ж ему даже зрачков не закроют.

— А что это у тебя на лице, Кровник? Те они для чё, с контрами хариться? — Ууух! — оба на минутку отвлеклись, когда Лу Госсетт-мл. вроде как заложил идеальный небесный крюк.

Вечер тянулся вяло, никто им не звонил всю картину, к душераздирающему завершению коей Вато и Кровник извели на двоих целую коробку «Клинексов Мужского Размера». Ближе к полуночи раздался звонок. Вато снял трубку и повесил, моргая и качая головой.

— Сам знаешь, кто это был, правда же.

— Только сердце больше кровью обливается, Кровник, не говорит мне.

— Бирк Вонд, чувак. Лично. У него «хьюи» на склоне, а тачка в ручье.

— Патрон дослать и на предохранитель, Кровник.

— По коням, Вато.

По телефону Бирк был невнятен относительно того, как он вылетел на вертолёте, а оказался в машине. Никакого перехода он не сознавал. Но машина была необычной, почти без компрессии, не в силах перебираться ни через какие, помимо самых пологих, склоны, пока наконец не остановилась совсем и не отказалась заводиться вновь. А у дороги как раз подвернулся телефон, и светящийся указатель сказал «ВАЛЯЙ», поэтому он снял трубку, а там на другом конце оказался Вато. Чувствовал он себя несколько отчуждённым, не мог сосредоточиться или, что странно, припомнить что-нибудь существенное перед тем, как очутился за рулём слабеющей, незнакомой машины, чей аккумулятор наконец совсем умер, и фары слабо померкли во тьме.

Наконец вдали он увидел огни, вроде ходовых у судна в море… в пейзаже к этому времени уже ничего больше не осталось — Бирк и дорогу-то едва различал. «Ф350», «El Mil Amores», подъехал ближе и громче, и наконец остановился перед ним.

— Заскакивай, Кровник.

— А с машиной что?

— С какой машиной?

Бирк огляделся, но машины нигде было не видать. Он залез в кабину рядом с Кровником, и они тронулись по почти беспросветной дороге. Покрытие вскоре сменилось на грязевое, а с обеих сторон стали напирать деревья. Крутя баранку, Вато рассказывал старую историю юроков про человека из Турипа, миль пять выше по реке Кламат от моря, он потерял молодую женщину, которую любил, и вслед за нею отправился в страну смерти. Найдя лодку Иллы, того, кто перевозит мёртвых через последнюю реку, он вытащил её из воды и пробил ей днище камнем. И десять лет после этого никто на свете не умирал, потому что лодки не было их перевозить.

— А он её вернул? — хотелось знать Бирку. Нет, не-a. Но возвратился к своей жизни в Турипе, где все решили, что он умер, и прославился, и рассказывал свою историю много раз. Он всегда тщательно предостерегал, чтоб не ходили по Тропе Призраков, что ведёт в Цоррек, землю смерти, — столько всех по ней ходит, что протопталась она уже по грудь. Окажетесь под землёй — возврата уже никакого не будет. Глядя в окно, Бирк осознал, всё это время вокруг них всё больше высились стены земли по обе стороны всё более узкой дороги, и корни деревьев уже сплетались над головой, и жидкая грязь, что некогда поблёскивала, теперь потемнела, пока от неё только запах не остался. И вскоре, впереди, послышалась река, гулкими отзвуками, жёсткая, неумолчная, а за нею барабаны, голоса, не певшие согласно, а вспоминавшие, рассуждавшие, спорившие, они рассказывали сказки, проклинали, пели песни, всё, что голоса делают, но ни на миг не позволяя себе даже кратчайшего выдоха молчанья. Все эти голоса, навеки.

За рекой Бирк разглядел огни, слой за слоем, косо восходящие, тесно скученные обиталища, наваленные одно на другое. В коптящем свете факелов и костров он видел, как люди танцуют. Приблизились старуха и старик. Мужчина нёс что-то в руках, Бирк не смог чётко разобрать, что именно. Потом начал замечать, вокруг в сумраке, кости, человеческие, черепа и скелеты.

— Что это? — спросил он. — Пожалуйста.

— Из тебя кости вынимают, — объяснил Вато. — Кости должны на этой стороне остаться. А остальной ты — на другую. Выглядеть будешь сильно иначе, да и двигаться по первости забавно, но, говорят, приспособишься. Дай этим третьемирникам шанс, знаешь, они могу очень развлекать.

— Прощай, Бирк, — сказал Кровник.

Танатоидный испорченный телефон немедленно разнёс, отчего Такэси и ДЛ вызвали из полуночного набега на местную яйцеферму, где Такэси намеревался спереть мешок куриного корма из-за высокопроизводительных амфетаминов, что в нём содержались, поскольку, раз потребление у него несколько возросло по сравнению с обычным на этой неделе, у него снова закончился сябу — вдруг пейджер его сработал, и две тысячи кур заквохтали и разозлились, включились колокольные и сиренные тревоги, и двоим правонарушителям пришлось спасаться бегством. Вернувшись, на постоялом дворе «Нульсон» они обнаружили вечеринку в разгаре, много злорадства, Драп лакал манговые дайкири и примерял всевозможные колпаки, Орто Боб сидел с бандой и тоже пел, хотя сегодня ночью не звучало ничего медленней «Твоего лживого сердца».

Такэси и ДЛ, без витаминов в организме, сделали круг по танцевальному пятаку.

— Детка — ты по ней скучаешь, спорим!

— Читаем мои мысли, Т’кэс.

— А чего б тебе — не съездить да не навестить! Десять минут же ехать!

— Ага — лучше скажи пятнадцать лет.

— Бирка больше нет, нэ? Хорошая возможность!

Неужто всего лишь, как она стала теперь бояться, прошло столько лет того, что Будда называл «страстью, ненавистью, недомыслием»? Предположим, ей предназначено было, всё это время, обращать внимание на что-то совсем иное? Два-три года назад, в режиме «транс-ам», выехав по запутанному танатоидному следу от одного нефтеразливного банковского счёта к другому, ни с того ни с сего они заложили крюк через Восточный Техас и в Хьюстон, навестить мать её, Норлин, которая отвела при первом же удобном случае ДЛ в сторонку и, сделав вид, будто помогает загрузить посудомойку, пустилась петь хвалы Такэси, его внешности, шарму, а также изощрённости.

— Это же та блистательная партия, которой ты всегда хотела, — до того без иронии, что ДЛ удивилась, уловив в себе крохотную волну нежности.

— Но мама, — мягко, — велика вероятность, что он сумасшедший. Я знаю, за ним гоняется много разных людей, а есть и такие, о ком он мне даже не расскажет. Уже не первый год, я его сообщник по… Даже не знаю, как бы ты это назвала, международной преступности?..

— Господь дарует нам эти трудности, чтоб мы их преодолевали, Дэррил Луиз, это просто называется жить дальше. Да всем в глаза бросается, как ты ему нужна, как он тебя обожает, и боже милостивый — до чего ж он похож на япского Роберта Редфорда! Мне кажется, сумасшедшая из вас ты.

ДЛ так и не смогла себя заставить, ни тогда, ни потом, и рассказать матери, которая не уставала выспрашивать, в подробностях о том, как они встретились, — никаких японских борделей или Вибрирующих Ладоней, — ни о его воскрешении Машиной Пункутроном, ни об их ежегодных визитах в Приют Внимательниц Куноити на осмотры и переоценки их соглашения о партнёрстве — ничего подобного. Она понимала: начни рассказывать историю, так рано или поздно всплывёт и вопрос об условии без-секса, и благостные грёзы Норлин, вероятно, неотвратимо оспорятся, заработав ДЛ лишь материно презрение. Зачем в это лезть? Но оказалось, что это год, когда они с Такэси наконец передоговорились об условии без-секса, и ДЛ выяснила, чего ей недоставало все те другие годы.

— Ухьиии! — вот как она это выразила.

— Восточная магия любви! — Такэси повилял очками, которых не снимал, ей вяло, — точно?

Гмм, не вполне, но достаточно интенсивно, чтобы ей стало любопытно.

— Такэси, я не знала, что тебе так было… я не знала, что мне так было. Что происходит? — Даже после замены условия, им потребовалось несколько дней ехать, снова по «Ай-40», чтобы к этому вернуться, и если б она не была так неуравновешенна, то, вероятно, и не спросила б. Они расположились в апартаментах на крыше в вышине над Амарилло, на вечном ветру, солнце только закатилось в иномирные прозрачки желтизны и ультрафиолета, а другие краски неоновых вывесок загорались внизу по всей бескрайней сумеречносвещенной высокой равнине, и она теперь наблюдала за ним с заново очищенным вниманием, её светоносные волосы, на фоне заоконной простоты, фрактальным нимбом сложностей, что могут и никогда не закончиться… на такие вот мгновенья мужчин всегда просят отзываться бережно и чутко.

Но Такэси гоготал:

— Тебе — там надо было в первый раз побывать, лапуся моя, — не пришлось бы спрашивать! — Отнюдь не обижаясь, Такэси продолжал считать, что это забавно — она так сосредоточилась на убийстве Бирка той ночью в Токио, что совершенно упустила из виду сексуальную часть. И, по словам Сестры Рошелль, эта одержимость Бирком, что рано или поздно возникала легавым крейсером во тьме на любой дороге, куда б ни свернула её жизнь, также заражала дух ДЛ, служила крупным препятствием, на сей раз, к выполнению её истинного кармического дела.

— Которое в чём? — хватило у ДЛ наглости поинтересоваться.

— О, обычное путешествие из точки А в точку Б. Но что если у этого неприятного господинчика вообще никогда не было точки назначения, а только транспортное средство, может, только билет, да и тот контролёр вообще забыл прокомпостировать? — Ещё один коан, чтоб свести ДЛ с ума ещё дальше, только этого ей не хватало.

Что же до Такэси, Главной Ниндзетте удалось загнать его в угол, когда он лежал на Машине Пункутроне, весь подключённый, и некуда бежать, и пока струйный принтер перемещался по меридианам его голой кожи, откладывая разными цветами ярлыки триггерных зон, добавляя к ним индексы ссылок и китайские идеограммы, а Старшая Ниндзетка-Пункутех стояла наготове с указкой из слоновой кости, отмечая и комментируя процесс стайке подростков-новичков, все в белых ги и нарукавных повязках стажёров, Сестра Рошелль, как частенько в прошлом, теперь двинула Такэси ещё одной своей аллегорией, только теперь — о Преисподней.

— Когда Земля ещё была раем, давным-давным-давно, две великие империи, Преисподняя и Небеса, сражались за владение ею. Преисподняя победила, и Небеса удалились на положенное расстояние. Вскоре граждане Нижнего Царства начали слетаться на Оккупированную Землю по групповым экскурсионным тарифам, роиться по всему пейзажу в своих туристских и рекреационных автомобилях из асбеста, выискивать в лавках скидки из-за дешёвой рабсилы, фотографировать друг друга в синей и зелёной среде, которая не запечатлевалась ни на каких плёнках, что продаются в Преисподней, — пока вся новизна не замылилась, и посетители не начали понимать, что Земля — это совсем как дома, те же пробки на дорогах, неприятная пища, природа портится и прочая. Зачем уезжать из дома, чтоб тебе подсовывали второсортную версию того, чего и так пытаешься избежать? Поэтому туризм стал сокращаться, а потом Империя начала отзывать сперва своих управленцев, а вскоре и даже войска, словно бы втягиваясь внутрь, поближе к своим хтоническим кострам. Через некоторое время входы в тоннели стали зарастать, смазываться и вообще исчезать в зарослях сумаха и ягодных кустов, их накрывало оползнями, заиливало наводнениями, и уже лишь немногие одиночки — дети, местные дурачки — по временам натыкались на какой-нибудь, где-то в пустошах, но внутрь осмеливались проникнуть лишь до первых поворотов и потери наружного света. А потом и вообще все порталы в Преисподнюю скрылись наконец из виду, выжив лишь в местных байках, что передаются из одного поколения в другое, в грустных пересказах, где задаются вопросы, почему у нас больше никогда нет гостей, и приедут ли они когда-нибудь опять, в историях перегруженных и тёмных так же, как истории об НЛО эфирны и светозарны. И вечно им стыдно, у них не восторг НЛО, а совесть мучает, оттого что они почему-то недостаточно хороши для них, для той публики, что живёт в Преисподней. Вот так, со временем, Преисподняя превратилась в легендарную обитель греха и покаяния, и мы забыли, что изначально обещала она вовсе не наказание, а единение, с истинной, давно забытой метрополией Земли Неискуплённой.

Такова была история, и почти всё, с чем хотелось ей отправить их обратно наружу в конце того визита — в тот год, когда условие без-секса не пересмотрелось, в первый год, а чёрные хвойные вздымались за ними к крышке туч и нет их больше, когда это не казалось спуском — не вполне благо, хотя можно было определить, что Главной Ниндзетте интересно хотя бы в научном смысле, сумеет ли Младенец Эрот, этот коварный маленький дрочила, прибавить или убавить остроты на кромке касаемо неумолимых сил, кои неизменно налегали на ветер Времени вслед за партнёрами, бесстрастно их преследуя, обычно нагоняя, этих безликих хищников, что некогда взошли на борт самолёта с Такэси в небе, тех, кто заказал растоптать лабораторию «Чипко», кто, какие бы ресурсы Кармической Регуляции ни вводились в дело, покамест просто-напросто неколебимо стояли, как камни и без всякого юмора, за пределами причины и следствия, отвергая любые попытки сторговаться или приспособиться, следуя себе сквозь омуты ночи, где ничто больше не сдвигало обид, забытых всеми, кроме непосредственно ими одержимых, продолжая как тело отказываться покупаться за какую угодно цену, кроме полной, которой они так и не назвали. Но, по крайней мере, в ту ночь, когда Бирка Вонда переправили через реку, в ночь без никаких белых алмазов и даже куриного фена, иностранный чародей и его ассистентка, персик светловолосый, выбрались наружу, умыкнув пару невинных часов у суровых требований их Номера, с его имитациями неповиновения, ежевечерне и на утренниках, тяготению и смерти, и лишь оказались приторможёнными объятьем параноидных танцоров в неспокойной сердцевине толпы на гулянке в придорожном заведении, едва ль хоть один ‘тоид их там фактически заметил, столько всех вваливалось внутрь, столько всего происходило вокруг. Прибыло «Радио Танатоид» с вещательной бригадой транслировать и ретранслировать происходящее в другие гнёзда Танатойи там и сям по всей стране живых, «Прямое включение, хотя не обязательно живьём», как выразился диктор. Со шлейфом дизельного выхлопа подмахнул туристский автобус, вероятно, лишь заблудившись в ночи, и встал ждать, урча вхолостую, своих пассажиров, из коих некоторым суждено будет открыть, что они уже танатоиды, хоть об этом и не знали, и они предпочтут в итоге снова в него не садиться. Всем раздавали бесплатную, хоть и мелкую закуску, вроде мини-энчилад и терияки с креветками, а также разливные напитки по ценам счастливого часа. А группа «Пиксели Холокоста» нащупали резьбу, сиречь аттрактор, что была б хороша для всего транс-ночного перехода и дальше, даже если бы позднее не появились слабать вместе Билли Блёв и «Рвотоны», притащив с собой Алексея, оказавшегося русским Джонни Б. Добром, способным даже без звукоусиления переорать обе банды сразу.

Прерия услышит об этом на следующий день, проводив Алексея лишь до фургона «Рвотонов», где с сожалением отвалила и вернулась, в ужасе, но покорно, на ту поляну, где её навестил Бирк Вонд. Отбыл он слишком внезапно. Надо было ещё. Она лежала в спальнике, дрожа, навзничь, а ольха и ситхинская ель по-прежнему танцевали на ветру, и над головой густели звёзды.

— Можешь вернуться, — прошептала она, и по ней катили волны холода, стараясь не выводить немигающего взгляда из ночи, на которую сейчас при любом обороте могло бы оказаться непереносимо смотреть. — Это ничего, точняк. Давай, входи. Мне всё равно. Забери меня, куда хочешь. — Но уже подозревая, что он может оказаться вне всякой доступности, что полуночный призыв надёжно останется неотвеченным, даже не сумей она отпустить его от себя. Лужок мерцал под звёздами, и посулы её звучали всё неумеренней, пока она отплывала в ясный тонкий слой сновиденья наяву, заигрывания всё очевиднее, — а затем проснулась, начеку от какого-то шага в лесах, какого-то краткого расцвета света в небе, туда-сюда между фантазиями о Бирке и безмолвными образами потемнелого серебра вокруг, после чего провалилась в сон и спала без всяких гостей примерно до зари, с туманом ещё в ложбинах, олени и коровы пасутся вместе на лугу, солнце слепит в паутинках на мокрой траве, краснохвостый сарыч в восходящем потоке парит в вышине над хребтом, вот-вот развернётся воскресное утро, когда Прерия проснулась от тёплого и настойчивого языка по всему своему лицу. То был Дезмонд, никто иной, точь-в-точь его бабушка Хлоя, заматеревший от многих миль, вся морда в перьях синих соек, улыбался одними глазами, виляя хвостом, считал, что он, должно быть, дома.

Thomas Pynchon

VINELAND

1990

Примечания

1

Зд.: чувак (искаж. исп.). — Здесь и даже прим. пер. Переводчик благодарен коллективу авторов конкорданса PynchonWiki и участникам списка рассылки PynchonList, а также Александру Богдановскому, Льву Кацу, Дмитрию Коваленину, Марии Лактышевой, Анне Синяткиной и Патрику Хёрли.

2

После (фр.).

3

Зд.: личный ущерб.

4

Зд.: образ действия.

5

Сверхчувственное восприятие.

6

Управление по борьбе с наркотиками.

7

Зд.: точняк (исп.).

8

От исп. головорез.

9

Канцелярская крыса, чернильная душа (исп.).

10

Национальная баскетбольная ассоциация.

11

От исп. «два икса»

12

Зд.: Чё?.. Ни бельмеса по-английски (исп.).

13

Зд.: гражданская служба.

14

Канцелярская крыса, чернильная душа (исп.).

15

Зд.: фиг там (исп.).

16

Зд.: тьфу ты (исп.).

17

Передозировался.

18

Зд.: такие дела (исп.).

19

Кореш (исп.).

20

Зд.: да и хрен с ним (исп.).

21

Матерь Божья! (исп.).

22

Магистр социального обеспечения, доктор философских наук.

23

Из света к здоровью (лат.).

24

Зд.: суточные (лат.).

25

Раки по-домашнему (искаж. фр.).

26

Голодный дровосек (фр.).

27

Зд.: на пару (фр.).

28

От исп. жарг. «чувак».

29

Тысяча любовей (исп.).

30

Скорей, братан! (исп. жарг.).

31

Зд.: козёл (исп.).

32

Округ Коламбиа.

33

Акт «О подпавших под влияние рэкетиров и коррумпированных организациях».

34

Кратковременный отпуск.

35

Национальная футбольная лига.

36

Гарнизонная лавка.

37

Отдел транспортных средств.

38

Промышленные рабочие мира.

39

От исп. «маленький парад».

40

Международный альянс [театральных и сценических работников].

41

Сучий потрох.

42

Королевское шоссе (исп.).

43

Зд.: в честь 21-летия (ит.).

44

Зд.: острый умишко (исп.).

45

От исп. «высокие места».

46

Собачий мир (ит.).

47

Без конца (ит.).

48

Вдали (искаж. ит.).

49

Вон луна (ит.).

50

Небо и море (ит.).

51

Летать (ит.).

52

Чёрт бы его побрал, букв. жалкая свинья (ит.).

53

Сигнал всем постам.

54

Южно-Тихоокеанская [железная дорога].

55

Сёстры Богородицы Огуречных Грядок (исп.).

56

Зд.: блюдо дня (фр.).

57

От яп. старшая сестра.

58

Мотоциклетный клуб.

59

Зд.: сиськи-письки (исп. жарг.).

60

Аксельбанты (фр.).

61

Дородность (фр.).

62

От яп. слуга, зд.: рында, телохранитель.

63

Служащий на зарплате (яп., от англ. salary man).

64

От яп. «Гангстер Годзиллы».

65

Национальный центр криминальной информации.

66

Букв.: Уф, мне это рыба в лицо (ит.).

67

Времена года (фр.).

68

Главный (генеральный) исполнительный директор.

69

Олигофрен с исключительными способностями (фр.).

70

Странно! (яп.).

71

Ещё страннее! (яп.).

72

Громкая связь.

73

Окружной прокурор.

74

Добрый вечер (яп.).

75

От яп. иностранец, чужак.

76

Доктор ориентальной медицины.

77

Химчистка (яп., искаж. англ. dry cleaning).

78

Ну, что… (яп.).

79

Управление по контролю за продуктами и лекарствами.

80

Во я влип (яп.).

81

Моя чокнутая жизнь (исп.).

82

От исп. carajo — хуй.

83

От исп. закуски, букв. маленькие капризы.

84

Внутренняя налоговая служба.

85

Школы для девочек (фр.).

86

Дипломированный бухгалтер-ревизор.

87

Персональная радиосвязь.

88

Управление общественных работ.

89

Итак (яп.).

90

От исп. зад.

91

Управление по охране окружающей среды.

92

Авиационная ракета со складывающимся стабилизатором.

93

Возврат и ремонт.

94

Диметилтриптамин.

95

От исп. ягодицы.

96

От лат. ad hoc — на данный случай, для данной цели.

97

От нем. Geist — дух.

98

От нем. Poltern — громыхать.

99

От нем. Zeit — время.

100

Контрразведывательная программа.

101

3д.: Министерство правопорядка.

102

День (нем.).

103

Система раннего обнаружения и наблюдения.

104

Доктор стоматологии.

105

От суахили свобода.

106

От исп. жопка.

107

Неизбирательный фильтр.

108

От исп. район.

109

До следующего раза, моя дорогая (исп.).

110

Удостоверение личности.

111

Известия (исп.).

112

Зд.: польёт (исп.).

113

От исп. тёща или свекровь.

114

Орех кола (исп.).

115

Отдел артистов и репертуара.

116

Зд.: ну ты, жук, даёшь (исп.).

117

Федеральное бюро наркотиков.

118

От исп. дурацкий, глупый.

119

Бюро по наркотикам и опасным препаратам.

120

Эль-Пасо, Техас.

121

Зд.: Стока шарма (исп.).

122

Оркестрик (исп.).

123

Зд.: чесслово (исп.).

124

Чиканские чуваки (исп.).

125

Зд.: Ох прям беда (исп.).

126

Стратегическое авиационное командование.

127

Зд.: Ты мя поал или чё? (исп.).

128

От исп. тени.

129

Мясное рагу с овощами (фр.).

130

Проснитесь, спящие (нем.).

131

Условно-досрочное освобождение.

132

Зд.: печеньки (исп.).

133

Ящичек, футляр (фр.).

134

Паштет (фр.).

135

Зд.: коры (исп.).

136

Комитет по антиамериканской деятельности.

137

Директивное решение по национальной безопасности.

138

Мои «кортины» (исп.).

139

Зд.: Годный пивас (исп.).

140

Зд.: «Это можно» (исп.).

141

Неверо-ятно (исп.).

142

Ах ты ж чёрт! (исп.).

143

Совет по национальной безопасности.

144

От фр. школа вождения (или лётная школа).

145

Национальная баскетбольная ассоциация.

146

Дистанционное управление.

Content

Томас Рагглз Пинчон
Винляндия

Примечания