Чеслав. Ловец тени

Валентин Тарасов

Второй роман Валентина Тарасова о Чеславе возвращает нас в прошлое. Мы встречаемся с миром, о котором знаем совсем мало — ведь почти два тысячелетия отделяют нас от молодого Следопыта и его племени, друзей и врагов.

Времена то заповедные: не осталось о них ни письменных свидетельств, ни сказок и преданий, способных в памяти людской пережить века. Да и прошли-то не века, тысячелетия. Лишь находки археологов способны слегка развеять тьму забвения над этими удивительными временами.

А времена были по-настоящему необыкновенными. Каждый день приносил поразительные открытия: очищающая сила огня, человеческая мысль, что способна мгновенно перенестись на неведомо большое расстояние, врачующая сила воды и трав, защищающее недреманное внимание богов, удивительная прочность металлического ножа… Да всего и не назвать, конечно.

Вот в этом неведомом мире и живут Чеслав и его друзья. Однако сам юноша мало чем отличается от нас с вами — за прошедшие столетия характер человека, его дух, устремления, цели изменились куда меньше, чем знания об окружающем мире, чем понимание происходящих перемен. Молодой следопыт, так же, как любой из нас, готов оберегать слабых, стремится добиваться справедливости, пересечь полмира, чтобы найти любовь. А найдя любовь, он, подобно нашим современникам, стремится ее защитить и удержать. Как же иначе?

Вот именно в этом соединении необыкновенного, удивительного мира далекого прошлого и человеческого характера, столь похожего на нынешний, и кроется очарование романов о Чеславе.

Мы прекрасно понимаем порывы, которые движут молодым охотником, мы отправляемся в путешествие следом за ним, странствуем не только по чащобам и лугам, но и уходим в глубины времен, о которых знаем до обидного мало. К счастью, на страницах романа оживает не картонная история из учебников, а живой и буйный мир. Чадит погребальный костер, свежестью пахнет от утренней воды, предупреждает о беде далекий волчий вой, молоко в глиняной чашке дарит спокойствие и уют дома, зовет за собой ветер, свежий и свободный, скрипит трухлявый ясень, в полутьме сумерек крадутся за путниками мороки…

Так давайте же отправимся вслед за Чеславом, пройдем вместе с ним весь путь, чтобы узнать, достало ли у Следопыта сил перехитрить судьбу, обмануть врагов и найти ту, что для него важнее собственной жизни…

Часть первая

ПОШЕСТЬ

Хищная лесная птица ястреб, то перелетая с ветки на ветку, то проносясь над головами, тенью следовала за ними. Время от времени она пролетала вперед и, взгромоздясь на сук, терпеливо дожидалась момента, когда путники проходили мимо, а после тревожно вскрикивала, снова взлетала и проносилась над их головами — так она преследовала их уже довольно долго. Было бы наивным и нелепым полагать, что птица рассматривала людей как цель своей охоты. Может быть, ее просто одолевало любопытство: что за диковинные твари проникли в ее владения? А возможно, крылатый хищник всего лишь охотился на мелких лесных пташек, которых могли спугнуть и заставить вспорхнуть из укромного места идущие по лесу люди. А потому летела за ними и летела…

Но было в навязчивом преследовании пернатого хищника что-то тревожное, что вызывало беспокойство у путников, особенно у младшего, хотя поводов к этому, казалось, не было. Птица, словно подавая им предостерегающие знаки или же будучи предвестником чего-то зловещего, не оставляла их в покое.

Луций, в очередной раз задрав голову, засмотрелся на крылатого преследователя и, сосредоточенно размышляя, к чему бы это птице кружить над ними — к добру или к несчастью? — едва не налетел на сучковатый ствол сосны.

Пробурчав в сердцах недоброе пожелание в сторону назойливой птицы, из которого можно было расслышать лишь: «Будь неладна… Химера летучая… Без ока остаться…» — он поспешил нагнать ушедшего вперед Квинта.

Его товарищ, опираясь на посох, который, впрочем, ему не очень-то был и нужен, уверенно продвигался вперед, не обращая внимания на задержки своего молодого спутника. Это был крепко сложенный седовласый мужчина, с лицом, преисполненным строгости и даже суровости. В его облике угадывался опыт и долгая практика кочевой жизни. Мускулистые руки, неутомимые ноги и множество зарубцевавшихся ран на теле выдавали в нем воина, прошедшего не одну битву и, в отличие от своего спутника, сполна повидавшего и вкусившего жизни.

Сопровождавший Квинта юноша по годам годился ему в сыновья, но таковым вовсе не являлся. Родителями Луция были почтенные патриции, пусть и не такие богатые и могущественные, как другие, но весьма уважаемые и древнего рода. Сам он, как и подобает юноше его положения, был обучен в школе чтению, письму и счету и уже начал постигать риторику…

Был он не мал ростом, строен и даже, можно сказать, худощав, что, впрочем, вовсе его не портило. Странствия сделали его ноги сильными, а руки и тело — достаточно мускулистыми. Зарождающаяся на щеках и подбородке растительность обещала со временем превратиться в красивую бородку. Черные кудри падали на большие карие глаза, обрамленные длинными ресницами.

— Бродим по краям этим лесным, бродим… От одного селения к другому… А я все в толк взять не могу: что за нужда жить в такой дремучести?

Луций пошел в ногу с Квинтом.

— Живут да и живут… — не сразу ответил старший путник. — Для своей же безопасности. От всякого злого набега да грабежа подале. Оттого, возможно, и уцелели. Поди доберись сюда. Мы вот с тобой тоже в этой глуши уберечься смогли.

— Угу… — согласился младший.

Сделав еще несколько широких шагов, словно на марше в боевом походе, Квинт продолжил:

— А потом, у нас их хоть и называют варварами, да то не от большого ума, а по незнанию и непониманию. Они вовсе и не дикие, сам видишь. А то, что живут не как мы, так у каждого свой уклад и понятие, как существовать сподручнее.

Сами они, пришедшие издалека, внешне теперь мало чем отличались от местного люда. Одежда и сандалии, в которых они покинули родные края, давно износились, и пришлось облачиться в то, что благосклонно подарили им жители лесных племен: рубахи подпоясанные да штаны. Пришлых в них теперь выдавали разве что более темные волосы, карие глаза да говор. Они хоть и смогли выучить язык местных племен, но чистоты в чужой речи достичь было трудно.

— А ты ведь немало варваров на своем веку поничтожил, да, Квинт?

Юноша искоса взглянул на спутника.

Возможно, вопрос этот и был неожиданным, но лицо Квинта осталось непроницаемым. Они прошли еще какое-то расстояние, прежде чем он ответил:

— Немало…

Сказал, словно вынырнул из глубоких вод воспоминаний и опять ушел в них.

И как ни тяжелы были многие из тех воспоминаний, Квинт все чаще и чаще ловил себя на мысли, что память зачем-то возвращает его к ним. Вот и сейчас молодой спутник невольно затронул часть его прошлого, словно взбаламутил воду в давно устоявшейся луже.

Сколько себя помнит, Квинт хотел быть воином, потому как и отец его был воином, а по его рассказам, и дед, полегший где-то в чужих краях еще совсем молодым. Мальцу Квинту нравились блестящие на солнце доспехи, внушающее страх и восхищение оружие, завораживающие, поражающие воображение рассказы отца о походах да жарких битвах. Его родитель был наемником. Эту же стезю избрал для себя и выросший в крепкого юношу Квинт.

Его юный спутник был совершенно прав. В битвах и походах воин Квинт провел большую часть своей жизни, немало краев повидал, немало побед и поражений испытал, немало жизней людских загубил. И в дальнейшем, скорее всего, или сложил бы голову на кровавом поле брани, или же, в числе немногих уцелевших, доживал бы век с воспоминаниями о боевом прошлом. Если бы…

Если бы однажды Квинт не встретил мудрого человека, после доверительных бесед с которым решил распрощаться с воинской жизнью и начать новую. Вспоминать же о прошлой, залитой кровью и усеянной смертями, бывший наемник не любил. А тем более рассказывать о ней.

Путники шли еще какое-то время молча, думая каждый о своем, как вдруг Квинт, неожиданно остановившись, жадно втянул носом воздух и, шумно выдохнув, сообщил:

— Очагом пахнет.

После чего махнул рукой, показывая, куда нужно следовать далее.

Выйдя в путь с раннего утра, к вечеру, почти затемно, они добрались до цели своего похода. Впереди среди деревьев замаячил огороженный жердями и наполовину врытый в землю сруб. Заслышав их приближение, из избы навстречу путникам вышел хозяин хутора, Молчан, а за ним, один за другим, и все его семейство: жена, сыновья да дочери. Было очевидно, что гостей здесь ждали и рады им.

Среди лесной разноголосицы, не такой шумной в дневную пору, как это бывает поутру, раздавался размеренный глухой шум, заглушаемый лесной подстилкой. Это конь пепельно-серой масти устало перебирал ногами, послушно следуя за хозяином. На нем, покачиваясь в такт движению и, казалось, каким-то непонятным образом удерживаясь верхом, ехал всадник. Кудрявая голова его была опущена и безвольно колыхалась из стороны в сторону, а на кочках даже слабо подпрыгивала. Глаза всадника были закрыты, а рот, напротив, разинут.

Впереди неторопливо шел юноша. Высокий и стройный, с тонким станом и крепкими плечами, он был лучшим образчиком мужской породы их племени. Парень был как раз в том возрасте, когда в юноше начинает проявляться мужчина. Несмотря на молодость, он был полноправным мужем своего племени и рода, потому как уже прошел церемонию посвящения во взрослую жизнь.

Судя по тому, как неспешно продвигались пеший и всадник, путь они проделали немалый и идти им предстояло еще не близко, а потому берегли силы. И это было истинно так. Чеслав и Кудряш возвращались в свое городище после поездки в одно из дальних селений их племени.

В том селении жил род его матери Росавы, которую Чеслав никогда не знал, так как его появление на свет забрало ее жизнь. Еще будучи мальцом, а затем и отроком, он с отцом несколько раз бывал у родичей матери, и там ему всегда были рады. Ведь он был и их крови. В этот же раз он ездил туда с печальным известием о недавней гибели отца, главы их рода и городища Велимира, и своего старшего брата Ратибора.

Отправился он туда по совету и просьбе дядьки Сбыслава, который теперь стал главой их рода вместо Велимира. Дядька мудро рассудил, что Чеславу полезно будет на какое-то время покинуть городище, где все напоминало ему о погибших. Кроме того, он поручил юноше заверить родичей матери в искренней дружбе, залогом чего являлся сам Чеслав, в котором смешалась кровь двух родов.

Вместе с Чеславом вызвался поехать Кудряш, с которым они были не разлей вода. Непоседливый и заводной, он был старшим сыном в многодетной семье, а потому на нем лежало немало обременительных хозяйских обязанностей и забот, от которых Кудряш с превеликой радостью готов был увильнуть. И поездка с Чеславом была именно такой замечательной возможностью, тем более что с другом он готов был отправиться куда угодно.

Они славно погостили у родичей Чеслава и теперь возвращались домой в свое городище.

После гибели отца и брата Чеслав как-то быстро повзрослел. Нет, внешне он почти не изменился, разве что в глазах появилось выражение, какое бывает у людей, переживших тяжелую потерю и знающих, что это такое. И в характере парня появилось больше сдержанности и рассудительной твердости. В селении поговаривали, что нравом он становился похож на отца. Но сам Чеслав об этом не думал. Просто теперь он был главным мужчиной в доме, защитником и добытчиком.

Неожиданно размеренно шагавший Чеслав насторожился и замер на месте. Шедший за ним конь Ветер едва не ткнулся мордой в спину хозяина и тоже резко остановился, отчего сидящий на его спине Кудряш покачнулся и мешком свалился на землю.

— Ай! Ай! Что?! Что стряслось? Ой! А? — Он вскочил на ноги и принялся недоуменно оглядываться по сторонам.

— Цыть! — махнул на него рукой Чеслав.

Кудряш послушно замер на месте, но глазами все продолжал лихорадочно шарить по округе, а когда ничего подозрительного и опасного не обнаружил, выжидательно уставился на неподвижно стоящего товарища.

Чеслав медленно повел головой из стороны в сторону и вдруг напрягся еще больше, уловив то, что до этого счел обманом слуха. Он услышал далекий протяжный вой. Такой далекий, что удивительным было, как он смог различить его.

— Давно не откликалась… подруга серая, — негромко сказал он.

— Кто? Где? — все так же не мог понять его Кудряш.

— Волчица воет, — пояснил Чеслав.

— Да где? Уж не послышалось ли тебе? Я вот ничегошеньки не улавливаю. Не чую… — вертел во все стороны кучерявой головой Кудряш. — А?

— Вроде как знак подает, — продолжая прислушиваться, не совсем уверенно сказал Чеслав.

— Какой знак?

— Беды, кажись.

По его лицу скользнула тень тревоги и озабоченности.

— Тьху-тьху-тьху! — поплевал во все стороны Кудряш. — Чур, сохрани нас!

Но звериного воя Чеслав больше не слышал, и, подождав еще немного, друзья тронулись в путь.

Волчица вошла в жизнь Чеслава в день его посвящения в полноправные мужи племени. Тогда он убил ее волка и принес его в жертву Великим, вкусив на церемонии крови звериной и плоти. Да, как он потом почувствовал, и не только их. Он был уверен, что дух жертвенного волка стал частью его самого, просыпаясь время от времени и отводя от него опасности. А одинокая волчица, чуя перешедший в него дух своего возлюбленного, стала живым оберегом Чеслава.

Мудрый волхв указал на него перстом, выбрав среди бесчисленного множества других. Он был еще молод, но уже крепок, статен, высок и без единого изъяна. Такой и нужен был для их задумки. Девки и парни заботливо украсили его венками и лентами цветастыми. А после всем людом племени принялись водить хоровод, славя его красу, силу и совершенство. А вдоволь напевшись и наславив, торжественно притихли.

Воздев руки к верхушкам рати лесной, верховный волхв испросил дозволения у самого вечного Леса, призывая могучего дать указующую силу мудрости дитяти своему, выбранному для великого дела. Самому же духу лесному принесли подношение достойное — молодого быка с белым пятном на лбу, обильно окропив его кровью землю вокруг избранного.

После того старшие мужчины принялись кланяться ему и искренне просить прощения за то, что сделать должны были. Просил о том и волхв. Самые сильные из мужчин взяли топоры, остро наточенные, и, широко размахнувшись, со всей силушки вогнали в тело его молодое. Вздрогнул он и откликнулся стоном глухим. А через время короткое таки пал на землю срубленный… дуб молодой.

И снова под дружное песнопение народное, только теперь уже молящее быть мудрым в выборе предстоящем, мужчины взяли на плечи его, уже лишенного ветвей, и понесли к реке быстроводной. Зайдя в воду по колено, а то и по грудь, опустили они ношу свою и, оттолкнув что было моченьки от берега, отдали на волю течению речному. И поплыл дуб-молодец где быстро, а где и медленно.

Люд же бежал по берегу, следя за его продвижением, и взывал:

— Прояви мудрость рода своего древесного, молодец дуб-дубушка, сын батюшки Леса вечного, укажи место нам сподручное… Укажи! Укажи!

То скрываясь под водой почти полностью, то снова выныривая, плыл дуб, влекомый рекой, все дальше и дальше. И все дальше и дальше шли за ним люди. Долго шли. Пока наконец-то не открылся им за поворотом реки берег пологий и с лесом, отступившим от воды. А чуть поодаль того берега виднелся пригорок широкий. И дуб-молодец на том повороте сперва чуть замедлил движение, словно раздумывая, плыть мимо или все же к суше пристать, но таки устремился к этому бережку и ткнулся указующе в его земную твердь. Мол, молили меня указать вам место благодатное, так вот оно.

А место и впрямь было сподручное — не найти в округе лучше. Ведь знали мудрые старики племени: если уж прибило к этому берегу бревно-дуб избранный, то, видать, полноводным будет это место всегда, даже в самую жару жаркую, лето засушливое. У того берега и обосновались.

Так много поколений тому — уж сколько воды утекло в той реке! — возникло их селение.

К родному городищу молодые мужи прибыли ближе к вечеру следующего дня. Даждьбог-солнышко ласково окутывал стоящее на пригорке селение уже не такими жаркими лучами, словно любящий, заботливый отец пестовал малое дитя. От его заботы даже окружающий городище бревенчатый, потемневший от времени частокол казался светлым и праздничным.

При виде открывшейся из-за деревьев родимой обители у обоих потеплело в груди, а от предвкушения встречи с родичами после долгой разлуки на потемневших от пыли лицах заиграли сдержанные улыбки. И даже Ветер, чуя скорое прибытие домой, радостно заржал и ускорил шаг.

Но только они вошли в ворота городища, как Чеслав сразу понял, что в их отсутствие в селении что-то произошло. И вовсе не доброе. Видать, неспроста волчица в лесу выла. Он не ошибся в своих подозрениях — это таки был знак ему. Знак тревожный…

Мужи, стоявшие сторожей у ворот, завидев их, как-то уж очень сдержанно приветствовали прибывших, а попавшиеся на пути соплеменники на пожелания здравия только кивали головами да почему-то глаза прятали.

— Что это с ними? — не удержался Кудряш.

Встреча и впрямь была необычной. Ведь когда кто-то из селения возвращался, пусть даже после недолгой охоты, его приветствовали тепло и радушно. А они вернулись после долгого отсутствия…

— Стряслось чего? — спросил Чеслав у вышедшего им навстречу кузнеца Тихомира.

Тот вздохнул, посмотрел на Чеслава, перевел взгляд на Кудряша и, так ничего и не сказав, кивнул в сторону дома последнего. Кудряш из такого ответа мало что понял и с недоумением посмотрел на друга: может, тому понятно происходящее?

Но Чеслав уже направился в сторону, куда указал Тихомир. Кудряш, белкой соскочив с коня, поспешил за ним. Они больше не обращали внимания на соплеменников, которые, завидев их, останавливались и провожали прибывших долгими печальными взглядами. Бабы при этом прикладывали рукава сорочек к глазам, утирая набежавшие слезы.

Многочисленную толпу, собравшуюся у дома Кудряша, Чеслав заметил издалека, обернулся и с тревогой посмотрел на бегущего следом товарища. Тот же, завидев людей у своего жилища, замер на месте и, постояв какое-то время, медленно пошел к дому.

Чеслав с ходу ворвался в безмолвную толпу. Оттолкнув кого-то, пытавшегося удержать его, он слегка замешкался у порога, а после решительно шагнул внутрь.

— Не пускайте его сюда! — донесся через мгновение его отчаянный вопль.

Но было поздно. Кудряш уже переступил порог своего дома…

Обычно шумное от говорливого и бойкого на крики и смех семейства жилище сейчас поглотила непривычная тишина, которую нарушало только густое жужжание мух да мошкары. Через крохотную оконницу в стене внутрь помещения проникал узенький ручей дневного света, растворяя сумрак и выхватывая из темени лишь малую часть людского обиталища. Но даже этого скупого освещения хватало, чтобы понять: в доме затаилась смерть.

Мать, отец и шестеро младших братьев Кудряша — вся его семья! — в нелепых позах лежали замертво.

Кудряш, застыв у порога, смотрел на все это широко открытыми немигающими глазами, из которых, переполнившись горем, наконец потекли слезы. Чеслав подошел к другу, обнял его за плечи и резко развернул к себе. Ему, совсем недавно потерявшему близких, как никому другому, было понятно горе товарища.

Они долго стояли неподвижно. И только когда Чеслав почувствовал, что тело Кудряша перестало содрогаться от рыданий, он рукавом рубахи вытер ему глаза и тихо сказал:

— Пойдем, Кудряша! Их уже не воротишь. А слез своих мужу показывать люду негоже.

Под сочувственными взглядами соплеменников они вышли из жилища, отмеченного смертью, и не оборачиваясь, дабы не выказать свою слабость перед внезапно свалившимся горем, пошли прочь.

Чеслав отвел ставшего непривычно тихим и безропотным Кудряша в свой дом, где их приняла сердобольная Болеслава.

— А я уж не знала, что и думать: Ветер домой прибежал, а вас нет и нет! — просветлела она лицом, увидев юношей.

Обхватив руками голову Чеслава, она горячо поцеловала его в лоб и глаза, а после обняла Кудряша и прошептала:

— Да ты поплачь, дитятко, поплачь!

Болеслава, зная уже о постигшем парня несчастье, постаралась утешить его, говоря ласково, как с дитем малым, и, чуть ли не силой напоив теплым молоком с медом, уложила спать. Но смог ли заснуть Кудряш после внезапно свалившегося на него горя, понять было трудно, так как он отвернулся к стене и замер, что неживой. Но в любом случае покой для него сейчас был лучшим снадобьем.

— Это тебе дарунок родичи передали, — тихо, чтобы не потревожить друга, сказал Чеслав и протянул женщине расшитый плат. — Да еще гостинцы, там, в сумах… Кланяться велели… А еще передали, что помнят о тебе и здравия крепкого желают.

Болеслава поцеловала подарок и со вздохом прижала к груди. На ее глазах заблестели слезы.

— Значит, не забыли кровь свою…

Болеслава была родной сестрой матери Чеслава. И когда сестра умерла, рожая своего первенца, то она, сама потеряв на тот момент ребенка, заменила мальцу мать, вырастила и выпестовала его как родного. Теперь же, после смерти отца и брата, она осталась всей семьей Чеслава.

— А что с родней Кудряша сталось? Отчего они? — спросил он, когда радость от встречи немного улеглась.

— Я толком ничегошеньки не знаю, — тяжко вздохнув, тихонько заговорила Болеслава, опасаясь, что Кудряш услышит. — Нашли их уже неживыми. А люд разное болтает… Да такие страхи, что и повторять боязно.

Чеслав, оставив друга на попечение Болеславы, отправился к дядьке Сбыславу, доводившемуся его отцу двоюродным братом, разузнать, что в селении говорят и думают о смерти семьи Кудряша. Ему, теперь старшему в роду и главе городища, как никому другому, должно было быть известно о причинах беды.

По дороге Чеслав наведался к большому белому камню, лежащему в центре их селения. Когда-то возле него стоял еще и врытый в землю ствол дуба, что привел их предков сюда по реке и указал удобное и благодатное место для поселения. Но ствол тот давно уже истлел, а камень, свидетель тех времен, так и лежал на лобном месте. Тут, под каменной глыбой, обитал дух покровителя и защитника их селения, и каждый прибывший после долгой отлучки должен был поклониться ему, умилостивить и просить о благосклонности. А иначе божество могло обидеться, и тогда на голову непочтительного беды посыпались бы как из дырявой сумы.

Поклониться камню следовало бы сразу по прибытии в селение, но весть о смерти семьи Кудряша помешала путешественникам сделать это вовремя. И теперь Чеслав решил исправить оплошность и выказать почтение духу-защитнику от имени своего и Кудряша. У камня он оставил божеству гостинец — медовые коржи, привезенные от родственников матери. После такой дани, надеялся юноша, дух будет покровительствовать им, как и раньше.

Дядьку Чеслав нашел за частоколом городища. Сбыслав, размеренно помахивая топором, очищал от коры и сучков ствол дерева, который должен был заменить прогнившее в частоколе бревно. Это еще отец Чеслава собирался сделать, да не успел…

Сбыслав работал один, без помощников, но это не удивило Чеслава, так как пришедшая в селение смерть заставила соплеменников забыть о делах повседневных, и теперь они словно пришибленные бродили от дома к дому, обсуждая происшедшее. Дядька же Сбыслав был из тех, кому дело помогает отвлечься от дум тягостных и не впасть в уныние. В этом он был схож с отцом Чеслава. Да и не только в этом. Двоюродные братья и внешне были похожи коренастыми фигурами да цветом волос. А потому Чеславу издалека на миг даже показалось, что это отец каким-то образом решил довершить незаконченное дело. Но это был не отец…

Сбыслав, завидев младшего родича, встретил его приветливо и принялся расспрашивать о поездке в дальнее селение, однако Чеслав, озабоченный сейчас другим, поспешил прервать его:

— Я, Сбыслав, о семье Кудряша пришел спросить…

На лицо дядьки легла глубокая тень. Он с пониманием кивнул и, отложив топор, как-то устало и тяжело, словно только что ухарем не расправлялся с сучьями, уселся на бревно и предложил юноше присесть рядом.

— Их нашли ближе к полудню… — с той же усталостью в голосе начал рассказ Сбыслав. — Сразу-то, с утра, никто и не заметил, что никого из семьи не видать. А днем Кривая Леда зачем-то забрела к ним, да и… Она с такими воплями неслась по селению, едва остановили… Переполошила всех… Да и не сразу разобрали, что сталось, такую околесицу старая несла. А уж когда поняли, про что она волает, то и нашли их… закляклых уж. — И он печально покачал головой.

— И отчего ж с ними… погибель случилась? — спросил Чеслав, слегка запнувшись: перед его глазами все еще стояло видение мертвых тел.

Сбыслав стукнул по колену мозолистой рукой и с досадой в голосе поведал:

— Мы и сами сперва уразуметь не могли. Ран на них да крови не видать было, а отчего-то же померли. Да и тихо как-то все произошло, незаметно, а ведь рядом столько народу соседствует… После уж пригляделись и заметили на телах их следы кровавые… Люд, со страху большого, про упырей говорить стал. Мол, добрались до семейства да и извели всех подчистую… Домовой-хозяин защитить не смог. Позвали волхва Колобора, чтоб растолковал, что да отчего. А он оглядел умерших да и вышел весь бел лицом, как снег. Строго-настрого наказал никому в избу не входить, потому как там якобы большое Зло затаилось. А ему самому надобно о том, что делать с тем Злом, у богов Великих спросить.

Чеслав подумал о том, что они-то с Кудряшом зашли в дом по незнанию… Но Зла там, кроме мертвых родичей товарища, не приметили. О чем же говорил волхв?

— А отчего же то… Зло взялось? — под впечатлением от услышанного не сразу поинтересовался Чеслав.

— Я бы и сам знать хотел, парень. Да Колобор все к утру растолковать обещал. Вот и ждем теперь, о чем боги ему поведают, — поднялся с бревна и взялся снова за работу Сбыслав.

Было понятно, что он рассказал все, что знал. Но Чеславу этого было мало.

Он помог дядьке подтащить бревно к горящему тут же костру и сунуть заостренным концом в пламя. Частоколину следовало немного опалить, чтобы прочнее была и устойчивее к непогоде.

Не найдя ответов на свои вопросы, Чеслав хотел было уже вернуться в городище, но решил сходить еще к священному капищу, повидаться с волхвом Колобором. Может, он таки растолкует свои слова про Зло, что убило семью его друга?

Их капище было самым давним в округе. И для лесного племени не было места святее и более почитаемого. Здесь из поколения в поколение поклонялись богам Великим, прося у них защиты, покровительства и совета мудрого.

Святилище находилось на большой круглой поляне, границу которой очерчивала ограда из камней и ям для очистительных костров. В центре капища величественно возвышался идол Великому Даждьбогу — светилу небесному солнцу. Чуть поодаль отцу его Сварогу — богу неба и всего сущего, а еще брату Перуну — богу грозовых туч, грома и молнии. Когда-то давние поколения лесного люда почитали их за главных покровителей племени. Теперь же Даждьбог Сварожич был таковым.

Когда Чеслав уже подходил к святилищу, солнце, до того прятавшееся за набежавшими тучами, выглянуло и протянуло лучи к обиталищу их идолов. Юноше это показалось хорошим знаком. Может, Великие уже открыли Колобору мудрость свою?

У хаты волхва, которая располагалась неподалеку от капища, он заметил Горазда — одного из помощников Колобора. Младший жрец сосредоточенно брил голову сверкающим на солнце ножом. Он медленно проводил по ней ладонью и, нащупав места, где еще оставались вихры, тут же, что серпом колосья, срезал их уверенной рукой. Увидев подошедшего Чеслава, Горазд оторвался от своего занятия и, прочитав на его лице немой вопрос, шутя пояснил:

— Это чтоб к батюшке-солнышку быть ближе…

Чеслав, улыбнувшись в ответ на шутку, кивком поддержал его и взглянул в сторону хижины верховного жреца.

— Мне бы с Колобором поговорить…

— Неможно, он сейчас с Великими, — благоговейным шепотом сообщил Горазд и многозначительно кивнул в сторону капища.

Посмотрев туда, куда указал жрец, Чеслав заметил склоненного перед идолами волхва и понял, что застал кудесника за великим таинством — общением с богами. Только ему, Колобору, главному волхву их племени, было доступно слышать и толковать голоса и волю Великих. Никому больше!

Чеслав видел, как время от времени Колобор, подняв руки к солнцу, светящему из-за головы идола Даждьбога, о чем-то горячо вопрошал шепотом. Протянув руку в сторону, волхв дал знак приблизиться стоящему чуть поодаль другому своему помощнику — Миролюбу. Тот незамедлительно подошел и протянул кудеснику чашу.

«Чашу мудрости!» — догадался Чеслав.

Колобор взял сосуд и, отпив немного, снова передал чашу помощнику. Приняв ее, Миролюб тут же вернулся на место, а волхв опять склонился перед священными идолами. Усердно моля, слушая, внимая…

Чеславу стало понятно, что здесь и сейчас он ответа на свои вопросы не получит. Оставалось терпеливо ждать. С тем и покинул он капище.

Домой молодой муж вернулся затемно. Осторожно вошел в избу, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить уже уснувшую Болеславу и Кудряша. Взяв плошку с жиром, что служила светильником и заботливо была оставлена зажженной, Чеслав подошел к лежаку, где спал его друг.

Неспокойным и тревожным был тот сон. Время от времени юноша вздрагивал, метался, стонал и бормотал что-то неразборчиво, а на лицо его набегала мучившая заноза-боль. И во сне горе не отпускало его. Слишком тяжелая была утрата. И кому, как не Чеславу, знакома.

Спать он ушел на сеновал. Раскинувшись на душистой мягкой копне и закинув руки за голову, Чеслав задумчиво уставился на погруженный в темноту чертог Великого Сварога — необъятный и далекий. С ночного неба на него смотрели рассыпавшиеся по черному пологу светила. Старики говорили, что это огни очагов в селении ушедших в вечность предков. Зажигая их, они напоминали потомкам о себе, зачинателях рода, а также помогали им здесь, на земле-матушке, не заплутать в темени, не утратить памяти о том, кто они есть. Время от времени какой-нибудь из далеких огоньков подмигивал холодным светом, и Чеславу казалось, что это кто-то из предков дает ему знак. Кто же? Матушка, отец, брат Ратибор? Были ли уже там и родичи Кудряша?

Мысли о семье Кудряша еще долго не отпускали его, не давая погрузиться в сон. Слишком непонятной и неожиданной для всех была их смерть.

«И что это за сила, о которой упомянул волхв Колобор? Неужто она так могущественна, что за раз умертвила столько люда?»

Но он, Чеслав, вошел туда и ничего необычного и страшного, кроме тел усопших, не увидел! Или просто не заметил, не придал чему-то значения? Ведь он пробыл в жилище совсем мало и далее порога не ходил. А что, если поутру взять да и … Нет… Нет… Волхв неспроста наложил запрет. Но если Колобор смог увидеть, распознать Зло, отчего же он, Чеслав, не по годам опытный охотник, ничего не увидел? Ведь смог же он разгадать убийцу своего отца и брата, а было то ой каким непростым делом! Видать, пустое тягаться с Колобором. Не зря он волхв, служитель Великих, и воля их ему открывается…

Чеслав повернулся на бок, устроился удобнее, пытаясь забыться сном, но упрямые мысли продолжали терзать его голову:

«Но сам же Колобор люду сказал, что Зло, убившее семью Кудряша, в их жилище притаилось. И велел никому не входить туда… А что, если только заглянуть? Только с порога? Может, и удастся разгадать? А как же запрет кудесника? Нет, не стоит ходить туда. Не стоит гневить волхва мудрого. Не стоит запрет нарушать. Не стоит…»

Несмотря на то что лег поздно и долго не мог уснуть, проснулся Чеслав неожиданно рано. Мысли, одолевавшие его накануне, не дали долгого сна. Потянувшись и размяв затекшие суставы, молодой муж решительно выбрался с сеновала.

Из-под навеса донеслось радостное и одновременно требовательное ржание Ветра, что почуял хозяина и призывал его к себе. Но сейчас Чеславу было не до коня. Он спешил…

Молодой охотник пока сам смутно представлял, зачем идет в дом с усопшими, но что-то подсказывало ему, что сделать это надо. Скорее всего, то было чутье, дарованное Чеславу неведомой силой при посвящении его в мужчины, которому, теперь он знал точно, стоит доверять. И чутье шептало ему: «Иди! Ради Кудряша…» Кроме того, любопытство грызло его и не давало покоя: «Что за Зло увидел там Колобор?»

Была такая рань, что даже привыкший вставать с зарей люд еще только начинал ворочаться на лежаках и продирать сонные очи, а потому до запретного жилища Чеслав добрался незамеченным.

Постояв немного у порога, настороженно прислушиваясь и присматриваясь, не видит ли его кто из поселенцев и не грозит ли из жилища какая опасность, Чеслав наконец вошел. Его встретил все тот же ровный гул. Густой тошнотворный запах мертвых тел ударил ему в нос, заставив резко отпрянуть и податься к выходу. Но, переборов себя, он не выбежал, остался в избе. Пылинки, поднявшиеся в воздух при его появлении, дружно затанцевали в луче первого утреннего света, проникшего в жилище через оконницу. Кроме отверстия в стене, свет пытался проникнуть еще и сквозь несколько малых щелей в крыше, но эти попытки были слишком слабыми. Когда глаза привыкли к сумраку, Чеслав смог рассмотреть тех, кто был когда-то семьей Кудряша.

Мать его друга, Иста, женщина крепкая, рослая и полнотелая, лежала, распростершись, посреди избы. Одна рука ее, казалось, судорожно перехватила горло.

«Как будто что-то мешало ей сказать или крикнуть. А может, и вздохнуть», — почему-то подумалось Чеславу.

Вторая рука несчастной была вытянута к порогу. Солнечный луч как раз коснулся ее неподвижных пальцев, словно пытаясь согреть их. Наверное, Иста тянулась к выходу, желая пересечь порог, да так и застыла, не достигнув его. Лицо ее было искажено то ли болью, то ли гневом.

Чеславу непривычно было видеть эту женщину неподвижной. Будучи живой, она так решительно и рьяно управлялась со своим многочисленным семейством, в котором все остальные принадлежали к мужскому роду, что в селении даже шутили: «Ей бы с рогатиной да на медведя — в самый раз! А то и рогатина не понадобится! Руками косолапого затискает».

Она была громогласна, горяча и быстра на расправу. Даже муж ее, отец Кудряша, и тот прислушивался к ее словам и часто не находил нужным перечить. «Все одно по-своему сделает!» — безнадежно отмахивался он и предпочитал отойти в сторону.

Но знал ее Чеслав и другой. Не раз еще сызмальства они с Кудряшом, набегавшись за целый день в своих мальчишечьих забавах, были отловлены ею и не отпущены до тех пор, пока не наедятся до состояния, что еще чуток — и лопнут. И ласки ей хватало не только на своих сорванцов, но и на маленького Чеслава, с рождения оставшегося без матери. Правда, и биты за проказы они с Кудряшом бывали ею тоже не раз. Но так это же для пользы!

Чеслав подумал, что, скорее всего, женщина, почувствовав себя нехорошо, проснулась, сползла с постели и попыталась позвать на помощь. Но не смогла. Смерть настигла ее.

Что же до отца Кудряша, Горши… Он остался лежать на деревянном лежаке, покрытом старой, протершейся во многих местах шкурой, очевидно, так и не проснувшись и не поняв, что уходит в селение умерших. Но сказать, что кончина его была безмятежной, было бы ложью. Лицо отца семейства было багрового цвета, а рот открыт и перекошен.

Все шесть младших братьев Кудряша, а он в семье был самым старшим, вероятно, тоже умерли во сне, застыв на своем вместительном ложе. Только самый младший, трехлеток, лежал на полу. Чеслав знал, что малыш часто во сне падал с постели, и сколько бы его ни укладывали между братьями, умудрялся оказаться с краю. Упал он, видно, и в этот раз… последний.

Но отчего же они умерли? Что за страшная сила укоротила их век? Где же то Зло, о котором говорил Колобор? И что оно есть?

По словам дядьки Сбыслава, народ заподозрил, что это могли быть упыри. Но где тогда они? Чеслав никогда не видел упырей, но страшных россказней о них, о том, как они люд изводят, ходило в народе немало. Эх, жаль, он не взял с собой никакого оружия! Хотя бы нож.

Но где же затаилось это непонятное Зло? В совсем небольшой хатке все было как прежде: стол, лавки, очаг, утварь хозяйская да лежаки… А может, тела умерших подскажут ему след?

Преодолевая суеверный страх и отвращение, готовый в любую минуту к нападению таинственной силы, Чеслав подошел ближе к телу мертвой женщины. Нет, он не боялся мертвых и, как истинный сын своего племени, относился к смерти с почтением и пониманием того, что каждый когда-то пройдет этот путь. Но летняя жара делала свое тлетворное дело…

Склонившись над Истой, Чеслав заметил на ее шее небольшое багрово-синее пятнышко. А вот у рта еще одно, и у глаза… Да это не совсем пятнышко… Такое впечатление, что из тех ранок сочилась сукровица.

«Ох, как же в голове шуметь зачало!»

Он быстро осмотрел тела остальных членов семейства и опрометью выскочил за порог, не в силах больше выносить головокружительного запаха смерти и разложения.

Свежий утренний воздух, которым юноша все не мог надышаться, наконец-таки вернул его в нормальное состояние.

Чеслав знал, что Колобор просыпался еще прежде, чем солнце ясное окрашивало восход своими лучами, чтобы приветствовать Даждьбога Великого и воздать ему почести, а также напомнить светиле о детищах его лесных. А потому когда парень пришел к капищу, то застал волхва уже на ногах, за кормлением остатками каши птиц диких, что слетелись к его хижине. Птахи суетились вокруг кудесника, стараясь побыстрее добраться до угощения, а получив его, упорхнуть на ближайшую ветку. Но некоторые из пичуг, похоже, уже так привыкли к кормильцу, что брали лакомства прямо с его ладоней.

Чеслав, приложив руку к груди, поклонился в сторону идолов, а после с неменьшим почтением поприветствовал волхва:

— Здравия и долголетия тебе, мудрый Колобор!

Потревоженные его появлением птицы упорхнули на безопасное расстояние и расселись там шумной гурьбой.

Колобор в совсем простом одеянии, сорочка да порты, ничем не выдававшем в нем служителя Великих, был скорее схож на одного из старцев городища, от которых поутру, что прыткий заяц, споро убегал сон. И лишь убеленная сединой и длиннее, чем у других мужей, борода, глаза, которым, казалось, открыты все тайны, да прямая спина указывали на его почетное положение жреца.

Волхв посмотрел на парня внимательным взглядом, словно заранее зная, зачем он пришел. Во всяком случае, так показалось молодому охотнику.

— И тебе, юный муж Чеслав — сын Велимира, здравия! — Жрец стряхнул с ладоней на землю остатки каши. — Не спится молодцу? Сказывали, ты вчера еще приходил. Что за надобность?

— Мы с Кудряшом в селение вчера воротились… и прознали о его семье… — Чеслав попытался было говорить, как и подобает сдержанному мужу, но при упоминании о погибших голос его предательски дрогнул.

— Да, пришла печаль в городище… — взглянув куда-то поверх стены деревьев, в тяжелой задумчивости произнес волхв. — Отошла семья Кудряша к предкам. Нежданно-негаданно покинули нас… Совсем нежданно… Но на то воля Великих…

— Сбыслав сказывал, ты заходил в дом, а выйдя, сказал, что Зло там поганое затаилось, — вывел его из задумчивости парень. — Мне бы знать хотелось, что это за Зло и отчего померли они.

Волхв пристально посмотрел на него, но отвечать отчего-то не спешил.

— Может, те язвицы на их телах… — не утерпел Чеслав.

Колобор впился глазами в юношу и даже сделал шаг в его сторону.

— Ты был в их избе?! — не просто спросил, а скорее потребовал ответа жрец.

— Был… — нехотя сознался Чеслав.

«Да и как не сознаться?»

Чеславу показалось, что у волхва от его ответа даже лицо передернулось.

— Непуть! Ослушник неразумный! — тихо, но так грозно, как ни при каком крике, напустился на него волхв. — Я ведь запрет наложил ступать за тот порог! — И уже не жалея голоса, крикнул: — Горазд! Благ! Миролюб!

Первым на зов волхва явился самый младший его помощник, отрок Благ, а уже за ним — Горазд и Миролюб.

— Разожгите костры поскорее! А ты, Чеслав, скидывай с себя рубище сейчас же! — И видя, что юноша продолжает стоять неподвижно, добавил: — Кому говорю?! Очиститься тебе надо!

Чеслав мало что понимал в происходящем, но волхв был так раздосадован, что парень послушно разделся донага. Помощники споро разводили костры.

— Благ, прожарь его облачение над огнем, — давал указания Колобор.

Он был настолько взволнован, что сам принялся ломать сухие прутья и, едва не опалив седую бороду, подбрасывать их в разгоравшееся пламя.

Юный Благ схватил одежду Чеслава и, нацепив на длинную палку, стал вертеть ее над набиравшим силу костром. Огонь пытался достать, урвать себе новую поживу, но отрок ловко не давал ему такой возможности.

Колобор между тем вошел в свою хижину и вернулся к кострам, что были разведены в двух ямах, расположенных близко одна от другой, с пучком сухой травы. Разделив пучок на две части, жрец бросил траву в пламя. Из костров повалил густой сизый дым.

— Вдохни поглубже, войди да стой там что мочи будет, — указал Колобор Чеславу на место между двух огнищ.

Юноша, ощущая свою вину в том, что нарушил запреты жреца, безропотно вдохнул свежего воздуха, не колеблясь шагнул на указанное Колобором место и на его незащищенное тело со всех сторон пахнуло жаром. Через мгновение он уже ничего вокруг себя не видел: дым, окутав его серой пеленой, застил глаза, и Чеслав благоразумно их закрыл.

Ему становилось все жарче и жарче. По то приближающимся, то отступающим горячим воздушным волнам юноша чувствовал, как языки пламени пляшут вокруг него, пытаясь лизнуть. Пот ручьями сбегал по телу, нагреваясь по пути к земле, и оттого становилось еще горячей. Горький аромат дыма тонкой струйкой проник в нос, и Чеслав почувствовал, как начало туманиться в голове.

«Только бы не обеспамятовать совсем, не свалиться в костер да не сгореть заживо!»

Вместе с дымом в черноту его зажмуренных глаз маленькой юркой змейкой вползло виденное утром в доме Кудряша. Робкий солнечный луч сквозь оконницу… Мертвая женщина среди хижины… Братья Кудряша рядком на лежаке… Упавший малец… Заклякший хозяин с широко открытым ртом… Кровавые раны на их телах… Отчего-то вспыхнувший огонь в их очаге… Котел с варевом… И что-то темное и недоброе, притаившееся в углу… Зло! Ох, как же жаром отдает от очага!

Все стало мешаться в его голове…

Откуда-то издалека, из-за дымной пелены, казалось, заполнившей теперь все вокруг, раздалось распевное бубнение. Чеслав узнал голос волхва:

— Огонь Сварожич, очисти тело мужа сего неразумного, защити его от напасти лихой. Побори ее! Побори ее! Побори ее! Уйди! Уйди! Сгинь!

Прогонит ли? Могучей силой обладал божественный Огонь — сын Сварога. Жаром своим мог сотворить, а мог и уничтожить. Мог осквернить, а мог и очистить. Чеслав чувствовал, что и сам уже растворяется в этом огне. Сгорает или очищается, словно рождаясь заново? Только вот от чего его очищает теперь огненный Сварожич?

— Побори, Огонь Сварожич! Побори! Уйди, напасть! Сгинь!

Сколько продолжалось очищение, Чеслав не знал. Но вдруг почувствовал, как что-то толкнуло его в спину, и он, невольно сделав несколько шагов, перестал ощущать жар. Открыв глаза, юноша увидел костры за своей спиной. Шагнул еще раз и, чувствуя слабость, опустился на землю.

— Терпеть умеешь, другой бы давно оттуда выскочил, — подошел к нему Колобор и протянул чашу с янтарно-зеленым питьем.

Чеслав взял сосуд и с жадностью принялся пить. На вкус напиток был довольно кислым, но парень почти сразу почувствовал, как из головы начали выветриваться остатки дымного тумана.

А волхв, нахмурив брови, заговорил строго и назидательно:

— Не следовало тебе заходить в ту избу. Черная смерть там уже хозяйка. Язвы те, что на телах ты видел, на пошесть страшную схожи. То и есть Зло нещадное! И слышал я, что от такой гнилой напасти целые селения погибали. Правда, в наших краях давно такого не было, но старики тоже подтвердили, что слышали от своих дедов о такой погибели. И Великие об опасности большой предупреждают..

— Отчего же она семью Кудряша сразила? — перебил его Чеслав. — Аль прогневили они чем Великих?

Жрец Колобор взглянул в сторону идолов и лишь после многозначительно произнес:

— Про то ведомо лишь самим Великим.

Чеславу показалось, что волхв сказал меньше, чем знал на самом деле.

— Откуда же гниль-то к нам пришла? — не унимался Чеслав.

Но ответить мудрый старец не успел, потому как в этот момент к ним неслышно подошел Миролюб. Скользнув взглядом по Чеславу, младший жрец, склонившись к уху Колобора, сообщил:

— Из селения мужи пришли. Хотят с тобой говорить, верховный. Волю богов знать желают.

Колобор на те слова помощника кивнул, выражая согласие, а Чеславу велел:

— Поди омойся в реке, молодец. Потом договорим.

После чего направился встречать пришедших из городища мужей.

А молодой охотник, повернувшись, чтобы идти к реке, неожиданно покачнулся и ступил неровно, очевидно, еще не избавившись полностью от обильного обкуривания.

— Что, Чеслав, наглотался дыма сизого?

Только теперь Чеслав заметил Горазда, который сидел на корточках у одного из костров, перекидывая из руки в руку кусочек тлеющей головешки и играя ею, словно камешком. На тонких устах младшего жреца блуждала сочувственная улыбка.

— И поделом. Верховного нашего слушаться надо, меньше дурмана в голове будет, — убежденно заявил помощник волхва. — А ему мудрость та от Великих ведается, для которых нет ничего тайного.

Из-за столбов дыма от костров с ведром в руках появился Миролюб.

— Великие об опасности, грозящей племени, зря предупреждать не будут. Мы для них что чада малые, неразумные часом, да любимые, — словно услышав, о чем до того говорил товарищ, добавил он, глядя озабоченно на Чеслава. — Пойдем, Горазд, подсобишь мне, — позвал он и, плеснув в костер воды, чтобы погасить его, пошел прочь.

Горазд подбросил уголек повыше, а после, подбив его на лету, отправил снова в костер.

Оставшись один, нагой Чеслав огляделся по сторонам, пытаясь понять, куда подевалось его одеяние. Долго искать не пришлось. Незаметно возникший рядом отрок Благ молча протянул ему еще теплые от огня и пахнущие дымом сорочку и штаны. Взяв их, Чеслав, слегка пошатываясь, пошел к реке.

Искупавшись и очистившись теперь еще и водой, Чеслав вернулся в городище, давно уже проснувшееся и до краев наполнившееся кипучей деятельностью, словно котел с густой кашей, висящий над сильным огнем.

Что бы ни происходило в их селении, какие бы беды и невзгоды ни обрушивались на головы его сородичей, какие бы потери они ни несли, повседневные заботы брали верх над всем остальным и заставляли их, несмотря ни на что, жить дальше.

Подойдя к своему дому, Чеслав услышал голос Болеславы, которая ласково уговаривала их норовистую корову стоять смирно. Эти уговоры повторялись каждое утро и вечер, когда женщина пыталась подоить упрямую скотину. А та внимательно слушала, помахивая хвостом, косила преданным глазом, вроде бы соглашалась, но все равно время от времени взбрыкивала, норовя попасть по горшку и пролить уже надоенное молоко. Зачем она это делала и чего этим добивалась, ответить было трудно. А уж получить ответ от самой строптивицы — и подавно!

Войдя в дом, Чеслав заметил, что Кудряш по-прежнему неподвижно лежит в углу. Стараясь не разбудить друга, он подошел к лавке у очага и, достав из-под рушника хлеб, хотел уже надломить краюху.

— Что стряслось-то с ними? — донесся до него осипший от переживаний, с трудом узнаваемый голос друга.

Чеслав замер и положил хлеб на место.

— Отчего их не стало? — вновь послышалось из угла. — Ты ведь затем до зари со двора подался?

Чеслав подошел ближе и увидел, что Кудряш лежит с открытыми глазами и не мигая смотрит в потолок.

«Да он, получается, и не спал вовсе. Вон лицом бел весь… А глаза-то, глаза! Словно и не его вовсе!»

— Ты был там? — шевельнулись губы друга.

— Был…

Чеслав больше всего опасался, что Кудряш начнет расспрашивать об увиденном в доме.

— Колобор запрет наложил входить туда… Огнем Сварожичем очиститься меня заставил… — Молодой охотник говорил осторожно, боясь словом своим неловким еще больше растревожить кровоточащую рану друга. Но правду не утаишь. — Говорит… говорит, пошесть сразила их…

— Отчего же их-то?

Голос Кудряша едва можно было различить, а потому непонятно было, кого он спрашивает — себя или Чеслава.

— Оченята попродирали уже, соколики? — прервал разговор певучий женский голос.

Парни и не заметили, как в дом вошла Болеслава.

— Вот, молочком парным вас сейчас напою.

И она принялась разливать молоко из горшка по глиняным крынкам.

Чеслав про себя поблагодарил Болеславу, что появилась так кстати, прервав их тяжкий разговор с Кудряшом. Он бы и рад был утешить друга, да чем?

Поставив две крынки, полные еще теплого молока, на стол, Болеслава отломила несколько ломтей хлеба и положила их рядом. А ко всему этому достала горшок с весенним медом и, сунув в него ложку, поставила между ними.

— Вот, побалуйтесь! — с любовью позвала она парней к столу.

Чеслав, проснувшийся давно и успевший уже порядком набегаться и проголодаться, без уговоров присел к угощению, на место, где когда-то сидел его отец. Но теперь он, Чеслав, был главой дома, а потому и место во главе стола было его. Взяв один из кусков хлеба, он щедро обмакнул его в мед и бросил в очаг — пусть предки разделят с ними эту трапезу.

Кудряш же не двинулся с места.

— Дитятко, ты чего? — участливо спросила Болеслава.

— Нет охоты, тетенька… Ком у меня в горле… — отвернулся к стене Кудряш, пряча глаза.

Болеслава с пониманием покачала головой и, смахнув набежавшую слезу, слабо возразила:

— Охлянешь ведь!

Возле дома раздался шум быстрых шагов, и почти сразу порог переступил дядька Сбыслав.

— Здравия дому вашему, духу Домовому и вам, хозяевам-родичам! — приложил он руку к груди, приветствуя присутствующих.

— И тебе, Сбыславушка, здравия! — ответила за всех хозяйка, так как Чеслав с набитым ртом смог только кивнуть.

Болеслава поспешила вытереть рушником и без того чистую лавку для уважаемого гостя.

— Присаживайся к столу. Чем богаты… Попотчуйся молочком да медком, — придвинула ближе к гостю угощение хозяйка.

— Благодарствую сердечно, не голоден я. — Сбыслав за стол садиться не стал и смущенно переступил с ноги на ногу. Видно, что-то тревожило его, а оттого лишало обычной уверенности. — Да вот зашел Кудряша повидать. Знал, что здесь застану… Да и где ж еще?

Кудряш даже не пошевелился, хотя речь шла именно о нем. Болеслава выразительными жестами да лицом показала гостю, что «тяжко, мол, парню».

— Да и я не с радостными вестями, — пробормотал хмуро Сбыслав и, передумав, все же примостился с краю лавки.

Болеслава и Чеслав, который тут же забыл о еде, прикипели к гостю взглядами, ожидая, что он скажет.

— Да и какие уж тут… радости, когда смерть в селении кровь нашу губит? — с большой озабоченностью и оттого, наверное, с неменьшей тяжестью развел руками глава селения. — Волхв Колобор у богов о погибели внезапной спрашивал. Скверная болячка сразила их — таков ответ Великих. — Помолчав, почтенный муж обратился к неподвижному Кудряшу и говорил, что камни неподъемные ворочал, вздыхая и с трудом подбирая слова: — Твоих-то, Кудряш, обрядить следовало бы… Думали о том, как сопроводить их к предкам. Да тут случай особый… Волхв говорит, что пошесть та заразной может быть. А потому, поразмыслив да с Колобором посоветовавшись, мы решили, что кострищем им погребальным ваша хата станет.

Это известие заставило Кудряша привскочить на лежаке. Он резко поднялся, но вынужден был сесть, потому как почувствовал, что стены перед глазами заходили ходуном.

Отроки споро носили солому, сухие прутья да поленья, обкладывая дом со всех сторон, — так, как обычно сооружают погребальное кострище.

Бабы да девки руками прикрывали рты, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, рукавами сорочек да краями платков утирали глаза, из которых то и дело росились слезы. Понурые мужики да парни лишь тяжело вздыхали и качали головами. Обычно неугомонная детвора, жмущаяся к матерям, и та притихла. Все жители городища, от мала до велика, собрались у хаты семьи Кудряша.

На лицах людей блуждали растерянность и любопытство, смешанное с немалым испугом. Внезапная и непонятная смерть целого семейства соплеменников взбудоражила их, лишила покоя. Конечно, и раньше случалось, что смерть забирала сразу нескольких соплеменников, и даже семьями. Но никогда еще не бывало такого, чтобы умерших не возлагали на погребальный костер, а им становился их родной дом.

Да и не жгли никогда в их селении жилища. Бывало, конечно, что по недосмотру или от неосторожности загоралась хата от очага и не успевали вовремя погасить пожарище, а так, чтобы сами жгли, — не было такого. Сжигали ведь не просто стены-бревна да утварь. Для лесного племени дом был что живой. И деревья для его постройки выбирались тщательно: не скрипучие, ибо в них плачет душа замученного человека, и не засохшие на корню, так как сил жизненных нет в них, а значит, и живущие в таком доме болеть станут. Дом для люда лесного был их связью с предыдущими поколениями. Здесь они рождались, росли, здесь многие и испускали последний вздох.

Кудряш, стоявший в толпе возле Чеслава и Болеславы, был сам не свой. Он то отрешенно глядел в одну сторону — вход в свою избу, будто ожидая, что вот-вот оттуда должен появиться кто-то из домочадцев, то начинал нервно вертеть головой, без умолку говорить и даже шутить. Только шутки эти были невеселые, и смеялся над ними он один.

Болеслава, переживая, чтобы парень часом умом не тронулся, успокаивала его, но Кудряш, замолкая на какое-то время, начинал снова:

— Не будет теперь матушка моя ни свет ни заря селение наше будить, что дуда, своим голоском зычным. Уснула родительница… тяжким сном. Ой, крепко спит, да и не похрапывает, родимая.

— Кудряша, ты б не говорил так, — уговаривал его Чеслав, словно больного ребятенка.

Кудряш на те уговоры обессиленно опускал голову, а после, помолчав какое-то время, снова вскидывал и продолжал свое:

— Да не выть же мне здесь, что бабе! А так говорю, говорю — и все ж легче мне.

И его губы растягивала горькая улыбка.

К избе в сопровождении помощников Миролюба и Горазда подошел волхв Колобор. Теперь на нем было уже убранство для торжественных церемоний — белые длинные одежды, расшитые знаками Даждьбога Солнца.

С появлением верховного жреца и так немногословная толпа люда вовсе смолкла. Колобор же, неспешно оглядев живых, перевел взор на последнее пристанище мертвых.

— Как дерево из семечка зарождается, а после усыхает, так и мы приходим на землю-матушку Макошь Великую и уходим в селение к праотцам нашим. Каждому свой срок отмерян… — зазвучал его размеренный голос над собравшимися, даря им крупицы врачующего успокоения и придавая торжественности и значимости таинству перехода их родичей в мир иной. — Так и семья Горши и Исты с сынами младшими уйдет сегодня. Неурочно уйдут для нас, соплеменников их и родичей, но не для тех, кому ведомо о жизнях наших больше… — Колобор поднял глаза к дневному светилу и с тяжким вздохом опустил их на толпу. — Страшная пошесть сразила и забрала кровников наших. И ведомо, что пошесть та и другим живущим опасна. Великие отвели беду ту большую от остальных, а гниль скверная довольствовалась малой данью. И потому, чтоб дань та и осталась малой, дом их пусть станет кострищем священным. А Огонь Сварожич пусть переправит усопших к предкам, а заодно очистит пламенем своим это место среди городища нашего.

Подняв обе руки вверх, верховный жрец медленно опустил их в сторону хаты, которая должна была воспылать.

Вперед, прихрамывая, вышел старейший житель городища и племени дед Божко. В руках у него была плошка с молоком да окраец хлеба. Встав неподалеку от входа в избу, он попытался нагнуться, чтобы опустить снедь на землю, однако так и закляк на половине пути, а уже не такая верная рука едва не расплескала молоко из плошки. К нему подбежал малолетний правнук и, спасая положение, помог деду положить еду на землю, а после выпрямиться.

Откашлявшись после таких усилий, старик заговорил, глядя в зияющий черной дырой вход в жилище:

— Батюшка-хозяин Домовой, мля-мля-мля… — Дед был уже почти беззуб, а потому время от времени пришамкивал. — Просим выйти из жилища этого и найти себе другое.

Народ трижды вразнобой сказал:

— Просим… Просим… Просим…

И дружно при этом поклонился.

Так в их племени просили духа — защитника дома покинуть свое пристанище, поскольку жилищу суждено было сгореть в огне. А чтобы дух поскорее согласился выйти, ему подносили угощение.

— Выходи, батюшка, мля-мля-мля… Не томи! — снова заговорил дед Божко. — Нет у нас обиды на тебя за недогляд, кх-кх-кх… Потому как не твоя вина в той погибели…

Все замерли, напряженно глядя в сторону дома.

Вдруг откуда-то сверху, с крыши, сорвалась подхваченная порывом ветра соломинка и, кружась, полетела от дома. Сей знак был встречен людом всеобщим одобрением и воспринят как исход духа из обреченной избы.

— Ну вот, давно бы так! — одобрительно крякнул дед и, проковыляв к толпе, присоединился к соплеменникам.

Младшие жрецы Миролюб и Горазд, зайдя с двух сторон хаты с небольшими глиняными горшками, в которых тлели угли, окунули в них пучки соломы и, вынув уже пылающими, поднесли к обложенному снопами жилищу.

Получив свободу, огонь побежал, понесся по стеблям соломенным, по прутам сухим так споро, словно боялся, что кто-то отнимет у него добычу. И через несколько мгновений яркий Огнич мертвой хваткой уже вцепился в высушенные временем бревна избы. Затрещало, задымило старое жилище…

Люд стоял, словно парализованный этим огненным зрелищем. Никто и слова не сказал, не охнул, не вскрикнул. Хотя, по обычаю прадавнему, самое время было оплакать уходящих соплеменников прощальной песней. Но все, даже самые жалостливые из плакальщиц, стояли словно зачарованные, затаив дыхание.

Чеслав, увлеченный пожарищем, не сразу почувствовал, как чья-то рука схватила его за плечо и сжимает все сильнее и сильнее, впивается в плоть. И только когда уж совсем невмоготу стало, он заметил, что это Кудряш с каменным лицом стоит рядом и смотрит на то, как горит хата его родимая, а вместе с ней и вся его семья…

Дом горел быстро, и пламя бушевало яростно, неистово, с завыванием, словно Огонь Сварожич спешил как можно быстрее уничтожить то, что притаилось в оскверненном жилище.

Из оцепенения народ вышел, лишь когда внезапно, взметнув в небо вихрь искр, рухнули подточенные огнем стены, погребая под собой умерших. Только тогда лесной люд смог наконец-то вздохнуть полной грудью: заплакали навзрыд, заголосили женщины, зашептали прощальные напутствия уходящим в селение предков мужчины, закричали испуганно дети. И только Кудряш, лишь вздрогнув в момент обрушения дома, остался безмолвен.

А огонь пожирал и пожирал все, до чего мог добраться: деревянные бревна, убранство, утварь, тела усопших и, как надеялся племенной люд, вместе со всем этим — Зло, которое коварно прокралось в их селение. Пожирал ненасытно и алчно, оставляя на месте дома лишь черное пепелище.

От сгоревшей избы, ставшей погребальным кострищем, расходились молча. Впечатленные увиденным и услышанным, шли готовиться к поминальной тризне.

И только Кривая Леда, известная в городище сплетница и говорунья, воспользовавшись сходом людей, в который раз звучно живописала то, как она нашла усопших в доме.

— Ой, а я-то, я-то… зашла да как погляжу… Ой-ей-ей! Чур, меня храни! Чур! А они все как есть неживые лежат… Ой, что тут со мной сделалось! Ой! — долетали до Чеслава отрывки ее рассказа.

Болеслава, опасаясь за рассудок Кудряша, постаралась поскорее увести его от сгоревшей избы. Чеслава же задержали мужи, расспрашивая о подробностях похода и о новостях из дальнего городища его родичей по материнской линии. Рассказывая, Чеслав вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно кто жег его глазами. Посмотрев в ту сторону, откуда взгляд учуял, юноша успел заметить, как отвела свои очи Зоряна.

Зоряна… Хотя в их городище было немало видных девок, Зоряна среди всех была самой заметной. Она была дочерью главы другого рода, живущего в городище, — Зимобора. Многие парни в округе пытались добиться ее внимания и расположения, а она сохла по нему, и Чеслав знал это. Юноша чувствовал некоторую вину перед девушкой, потому как было время, когда он дарил Зоряну своим вниманием и, наверное, подал надежду на то, что однажды она станет его суженой. Хотя обещаний таких на словах и не давал. Возможно, так бы и случилось, не обнаружь он случайно в лесу городище Буревоя и не заприметь там дочь его Неждану. И не было теперь в его сердце места для другой.

— А-а, вернулся, злодеюшка! — неожиданно визгливо прозвучало совсем рядом с Чеславом.

Юноша еще не успел повернуть голову в сторону, откуда раздался окрик, а уже знал, кто почтил его своим вниманием. Так и было: одной рукой опираясь на клюку, а второй подбоченясь, около него стояла Кривая Леда. Ее зрячий глаз так и впился в парня, словно репей. Второе око еще в молодости ей в жестокой драке повредила соперница, с которой неугомонная Леда, известная своим скверным характером и любовью к чужим тайнам, что-то не поделила. Вот с тех самых пор и прозвали ее Кривой Ледой.

— Вернулся, — ответил старухе Чеслав, зная наперед, что теперь от нее быстро отделаться будет трудно.

У старой Леды на него был зуб, и, судя по всему, орудие это всегда было готово настигнуть молодого охотника.

Дело в том, что в силу своего неимоверного любопытства Кривая Леда стала невольной свидетельницей гибели отца Чеслава. И хотя самого убийцу она не видела, он, злодей, считая иначе, хотел укоротить бабке век, дабы не выдала его. Чеслав же, когда стал искать убийцу отца и брата, придумал использовать старуху для поимки злодея. Придумка сработала как нельзя лучше, и убийца был найден. Старуха при этом осталась цела и невредима, вот только страху натерпелась немало.

После того как Чеслав в такой способ спас старухе жизнь, защитив ее от убийцы, в Кривой Леде стали бороться два чувства: не слишком большая, но все же благодарность за спасение и незаживающая обида на то, как жестоко ее использовали. И чувства эти не просто боролись в ней, но и активно выплескивались наружу.

Теперь Леда считала своим долгом ставить Чеслава в известность обо всех происшествиях в округе, о которых ей невесть откуда становилось известно. Делала она это из каких-то личных соображений — возможно, опасаясь новых неприятностей и видя в юноше заступника, ведь из-за своего любопытства уже не раз попадала в неприятные ситуации. Но такова уж была ее склочная натура.

Но прежде чем рассказать Чеславу новости, старая лиса каждый раз считала нужным напомнить о нанесенных ей обидах, мстя за то, как непочтительно и грубо он повел себя с ней. Как видно, пережитые испытания были незабываемыми, а потому и шипела старуха на парня до сих пор. Но делала это Леда скорее по привычке, чем от настоящей злости. Ведь те события сделали ее известной даже за их округой. К ее болтовне, россказням и байкам стали относиться гораздо внимательнее, охотнее их слушать. А ей только того и надо было.

— Глаза б мои тебя не видели, уши не слышали! Чтоб тобой Леший подавился! Измыватель бессердечный! Извести хотел меня, сиротинушку! — искусно заламывая руки, притворно заголосила Леда.

— И тебе долгой жизни, бабка! — благодушно пожелал Чеслав и даже улыбнулся скандалистке.

Видя, что укоры не производят на парня никакого впечатления, бабка резко оборвала стенания и, прищурив зрячий глаз, деловито заявила:

— А у нас вишь какие дела деются…

— Вижу, Леда, да лучше бы такое и не зреть, — глухо ответил Чеслав.

— О-о-о! Горе, страшное горюшко! — закачала головой Леда. — Не помню я, чтоб у нас такое раньше бывало… А ведь это я нашла усопших-то…

— Да уж слышал, — кивнул Чеслав.

— Вот люди! — возмущенно всплеснула руками Леда, едва не упустив свою клюку. — Так и норовят, так и норовят вперед тебя рассказать про то, чего сами и не видели вовсе! — В ее голосе прозвучала искренняя обида.

Молодой муж невольно усмехнулся на старухино возмущение. Бабка явно хотела быть единственным источником новостей в селении, и если случалось упущение, то очень страдала от этого.

— Ну так они ж, брехуны поганые, все одно не ведают, как оно было-то! — интригующе дернула она Чеслава за рукав.

И от предвкушения удовольствия от повествования на ее хитром лице появилось даже некое подобие улыбки.

Свой рассказ Кривая Леда начала издалека, с того момента, как поутру ее разбудила, испугав едва не до смерти, забравшаяся в лачугу соседская зверюга коза. И что был это плохой знак, старуха сразу поняла. Чеславу пришлось выслушать подробности изгнания козы из жилища и перечисление урона, который при этом был нанесен ее хозяйству, а также пожелание мучительной смерти мерзкой рогатой скотине. За этим последовал еще более подробный рассказ о переживаниях после такого утреннего потрясения, и это было лишь начало. Чеслав понял, что бабка еще только входит во вкус повествования, а потому слушал ее трескотню вполуха, так как Кривую Леду было сложно переслушать, для этого требовалось большое терпение. А уж она старалась…

— А она, погибель эта рогатая, ни в какую!

«Как там Кудряш? — крутилось в голове у Чеслава. — Вон как мается парень! Хоть бы не захворал…»

— Ну, тут уж я этой толстомордой лентяйке соседской высказала все сполна — и про урон, и про то, что за скотиной своей следить надобно, тем более если она такая поганка. Так она мне… — продолжала жаловаться старуха.

«И отчего именно с его кровью такая напасть приключилась?» — мелькнуло в голове юноши.

— А я ведь совсем случайно к ним забежала: думала застать еще тех чужаков! Так вот, подхожу я к их избе…

Чеслав, до того слушавший многословный рассказ бабки не слишком внимательно, насторожился:

— Каких чужаков?

— Как каких? — И тут глаз Кривой Леды прямо загорелся азартом, а голос понизился до шепота. — Так ты же ничего не знаешь!

Вот уж бабке удовольствие привалило: первой просветить несведущего! Да любая соперница ей в этом деле едва ли зуб не отдала бы за это.

Чеслав и в самом деле не знал о том, что ему с большой охотой поведала Леда. Та же, видя неподдельный интерес со стороны парня, живописала от всей своей души великой былинницы.

Оказывается, почти сразу после того, как они с Кудряшом покинули родимое городище, туда прибыли гости — двое чужаков из далеких краев. Один старший муж, «повидавший уже и переживший немало, да будто знает гораздо больше, чем сказывает», а другой совсем еще юный — «зелен, да горяч». Привел их проводник-охотник Тур из соседствующего с ними племени, с которым соплеменники Чеслава имели дружественный союз. Привел и оставил на попечение городищу.

Затерянные среди диких, труднопроходимых лесов, разбросанные порой на большие расстояния друг от друга, жители глухих поселений нечасто сталкивались с пришлыми из далеких краев. Бывало, конечно, что чужаки непрошеные, в основном кочевые ватаги, прорывались в их округу со злым умыслом разграбить, разорить да поработить лесной люд, но мало кто из них воротился обратно в вольные степи. Умели постоять за себя лесные племена и дать отпор разбойничьим набегам.

Но когда странники приходили с миром — то ли с честным обменом припасами съестными, утварью диковинной, оружием да другой всячиной разной, то ли, направляясь в края дальние или еще по какой надобности и заплутав, прибивались к поселениям, — то становились для лесных племен почитаемыми гостями. Их с добром принимали, а после препровождали и передавали от племени к племени, от городища к городищу, от хутора к хутору. Потому как заведено это было со времен незапамятных еще давними предками.

«Кто с дружбой и любовью к нам пожаловал, тот сродни брату стал», — считали их праотцы и им так поступать наказывали.

Для каждого лесного жителя было большой честью принять в своем жилище гостя. Ведь от странствующих пришлых можно было узнать много нового да диковинного о краях неведанных, дальних, о том, как люд там живет, как жилища свои устраивает да какую утварь имеет, о зверье чудном, да мало ли о чем…

Двое странников пришли в их городище с миром.

— Все еще и подивились, отчего это они у Горши в хижине стать пожелали, — живо размахивая руками, рассуждала бабка. — Уж их-то кто только не зазывал к себе на постой. И гораздо более почитаемые в селении мужи кликали. Ан нет, они со всеми приветливы были да ласковы, всех благодарили, а почивать к Горше с Истой отправились.

Такое желание и впрямь дивным казалось. Жилище, где обитала семья Кудряша, было одним из самых неказистых и тесных в городище. Хижина их, наполовину врытая в землю, местами с подпорченными временем бревнами и даже с прорехами в крыше, мало чем могла приглянуться гостям. А если еще учесть многочисленность ее обитателей, а потому и частую скудность припасов, то выбор пришлых был совсем неудачным. Но чужаки отчего-то поселились именно там.

— Совсем не понятно отчего! — вовсю удивлялась Кривая Леда.

— И куда же чужаки те делись?

Пытаясь поскорее узнать более важную информацию, Чеслав даже схватил старуху за руки.

— Так… Ой! Так ушли они накануне… — Леда от неожиданности чуть не поперхнулась. — Ай-яй, это я уж потом прознала. От сторожи. Сказывали, что пошли на глухой хутор, к Молчану. И как я это упустила? — искренне сокрушалась старуха.

— А отчего к Молчану-то ушли? За какой надобностью? — допытывался Чеслав.

Старуха на мгновение задумалась, почесала за ухом и тут же нашлась с ответом:

— Так он накануне был в селении, мед да смолу на наконечники для стрел сменять принес, кажись. Вот и разогнался с пришлыми. Да все потом не отставал от них, ходил следом, зазывал к себе на хутор, на постой. Уж очень ему хотелось, чтоб гости его кровь да лачугу уважили. Те, видать, ему и пообещали…

— Чеслав!

Молодой муж заметил, что в их сторону направился помощник волхва Горазд. Кривая Леда, вынужденная прервать из-за этого свой рассказ, едва жрец подошел к ним, обожгла его таким взглядом, что будь в руках у того солома — немедленно бы вспыхнула. Но в руках Горазд, на свое счастье, держал лишь небольшой кувшин.

— Волхв Колобор сильно обеспокоен самочувствием Кудряша, — обратился к Чеславу жрец с сочувствием в голосе. — Как бы чего не стало с парнем… Умом бы, часом, не повредился с горя. Вот, передает ему питье со снадобьем, покой да сон приносящим, — протянул он кувшин Чеславу. — А еще передай, что я для праха его родичей справную погребальницу смастерю. Пусть не беспокоится.

Горазд и впрямь слыл в их округе мастаком в работе с деревом. И погребальницы у него выходили ладные да знатные — такие, что даже из ближайших городищ приходили за ними. Умение это он от отца своего, ныне покойного, перебрал. Эту мастеровитость рассмотрел в нем жрец Колобор и еще отроком взял к себе в помощники, обучив искусству резать по дереву необходимую для капища утварь, а также делать обереги. Горазд давно уже превзошел в этом отца своего, а по части оберегов — и самого Колобора. Тем умением своим служил он теперь Великим, наделившим его талантом, и общине.

Молодой охотник взял у младшего жреца кувшин, поблагодарив его за заботу молчаливым кивком.

— Уж ты постарайся, Гораздушка, смастери, чтоб не хуже, чем у других, была, — не удержалась, чтобы не вмешаться, Кривая Леда. А как же без нее?

Не удостоив докучливую бабку ни единым взглядом за то, что вроде как усомнилась в его мастеровитости, Горазд удалился.

— Ну так вот… — тут же забыла о жреце старуха и с наслаждением продолжила терзать уши Чеслава.

Тихо журчат-рассказывают камням большим и малым да травам-цветам по берегам о своих странствиях воды лесного ручья. О темных глубинах земных, из которых они, пробиваясь упорно сквозь твердь, вырвались проворным родником на свободу, о немалых препятствиях, которые преодолели на своем долгом пути среди чащи, о том, что за твари ползучие, звери мохнатые, птицы легкокрылые, а то и духи бестелесые гляделись в их незамутненную прозрачность. Текут себе неспешно да повествуют каждому, кто слышать может, обо всем, отразившемся на их поверхности.

Заслушавшись убаюкивающего пения ручья, словно зачарованный смотрит в бегущие мимо воды сидящий у самого бережка черноглазый молодец. И очи его, обычно полные живого задора, подернуты сейчас печальной задумчивостью. Воды, что нежно расчесывают своим течением густые подводные травы, будят в нем воспоминания — словно давно забытый, но внезапно всплывший в памяти сон. Вот так, пропуская сквозь пальцы шелковистые длинные пряди, расчесывал он когда-то волосы любимой Лелии. Когда-то…

Увидев ее на шумной, полной народу городской площади, он не смог пройти мимо — так поразила она юного патриция красой и кротким взглядом. Скорый на решения, скрытно проследовав за ней до самого дома, Луций разузнал, где живет запавшая ему в душу дева. Уже на следующий день, дождавшись ее у выхода, он, пылкий, смог завладеть вниманием красавицы, а после и благосклонностью.

Лелия была дочерью знатного в округе строителя домов и различных общественных сооружений, очень уважаемого горожанина. Рано познавший уроки любви у опытных гетер и привыкший получать все без труда, молодой муж очень скоро почувствовал, что неискушенная в сердечных делах Лелия полностью завладела его помыслами. Луция прельщали ее чистота и какая-то детская наивность, с которой она доверилась ему. Но при этом она обладала не по годам живым умом, редкими для девы познаниями и была хорошей собеседницей.

А еще была у Лелии тайна, в которую после долгих раздумий, сомнений и колебаний она посвятила и Луция. И он, ко многому в жизни относясь легкомысленно и беззаботно, смог понять, а после и всецело принять то, о чем поведала подруга. Так их объединили не только чувства нежные, но и разделенная тайна. А юная дева, доверившись ему полностью, ввела его в круг новых друзей, где юный патриций познакомился, среди прочих, и с бывшим воином Квинтом.

А потом…

Все закрутилось, словно колесо бешено мчащейся боевой колесницы. На Лелию и ее семью донесли, обвинив в измене едва ли не самой империи. Стража схватила всех домочадцев, не пожалев даже стариков, а вскоре и многих из ее друзей. Должны были схватить и Луция, но его вовремя предупредили родственники семьи, и им с Квинтом удалось бежать поначалу из города, а потом и вовсе из империи — на чужбину…

Вот так свела его судьба с бывшим воином-наемником.

Как же это было давно!

Немало прекрасных дев повидал он после этого в чужих краях, многим дарил улыбку и вел с ними беседы, а порой и нежные слова говорил, но Лелию так и не смог забыть. Во всяком случае, все еще ее вспоминал…

Проплывшая мимо травинка, нарушив чистоту вод ручья, вывела Луция из задумчивости. С легким вздохом он откинулся на мягкую траву, закинул руки за голову и уставился на густые верхушки деревьев. Как же не похожа эта схоронившаяся в лесах, дремучая сторона на его солнечный край. Как далек он теперь от родного очага!

— Тебе бы, Луций, посдержаннее быть… — прервал его размышления голос вышедшего из-за куста Квинта.

Опустившись рядом с юношей, старший муж принялся развязывать суму со съестными припасами и выкладывать их на тряпицу. Заметив краем глаза, что в карих очах юноши отразилось недоумение, бывший воин пояснил:

— Я же видел, как ты со старшей девкой Молчана переглядывался.

По тому, как краска стала заливать лицо юноши, Квинт понял, что попал в точку.

— А что, уж и на девку взглянуть нельзя? — недовольно пробурчал Луций в ответ.

Ох, как же неприятно было это замечание юному мужу! Ведь он так старался скрыть свой интерес к приметной хуторянке! Да и как не взглянешь оком ласковым на деву, красой отмеченную?

— А то я сам молодым не был… — покачал головой Квинт и в сердцах добавил: — Доведет нас твоя дурь младая до беды! Ведь и сам в том уже убедиться мог!

По лицу Луция пробежала легкая тень, а между схожими на два крыла черной птицы бровями залегла небольшая складка.

— В чем же моя вина, когда я говорю о любви, а они думают совсем о другом? — с искренней печалью в голосе посетовал он.

— Значит, слова не те молвишь, раз думают о другом! — уже не так сурово, но все же укорил парня Квинт. А немного помолчав, продолжил разговор, терпеливо пояснив: — Гости мы здесь, сам понимаешь… Да и не с праздным визитом у них были. А люди нас послушать хотели и внять с доверием нами сказанному.

Осторожные шаги заставили мужей замолчать и направить свои взоры в сторону приближающегося из-за деревьев человека.

Чеслав покинул городище еще затемно, и утро застало его уже в пути. Не стал ему помехой начавшийся ночью и все еще накрапывающий дождь. Преданный Ветер, направляемый умелой рукой, неспешно пробирался среди лесных зарослей. И даже когда рука всадника переставала понукать четвероногого друга, тот сам выбирал верный путь, обходя опасные места буреломов да скрытые от глаз, заросшие травой и кустарником ямы. Конь был как никогда послушен и тих, будто чуял, что хозяин погружен в свои мысли и не время показывать ему норов.

В памяти Чеслава всплывали обрывки событий позавчерашнего черного дня. Объятая огнем изба Кудряша, превращенная в погребальное кострище… Запах горелого дерева и плоти — такой навязчивый, что даже здесь, среди леса, преследовал парня, терзая его нос… Толпа понурых поселян, пришедших проводить семью в последний путь… Стенания и слезы женщин… Юродивая веселость Кудряша, столь несовместимая с дикой болью в его глазах… Потрясенные известием о пошести соплеменники… Вспоминалась и прощальная тризна по усопшим, справляя которую родичи то и дело поглядывали в сторону сгоревшей избы, будто опасаясь, что названное волхвом Зло может выбраться из-под остывшего пепла и приползти за ними… Внезапная весть о чужаках…

Решение разыскать чужаков возникло сразу, как только Чеслав услышал о них от Кривой Леды. Уж если кто и мог занести пошесть в селение, так это они. Хотя был еще приведший их в селение охотник из соседнего племени. Но в хате семьи Кудряша обитать остались-то чужинцы. А потому их и следует найти в первую очередь.

Но начать поиски уже на следующий день, как того хотелось, Чеслав не смог. Не смог оставить на руках Болеславы ошалелого от горя Кудряша, который бросался из крайности в крайность, то порываясь идти сооружать погребальницу для родных, то впадая в полусонное оцепенение, и лишь к вечеру, опоенный успокоительным снадобьем, крепко заснул глубоким сном.

Чеслав долго думал, говорить ли о чужаках другу, и решил, что не стоит, так как тот обязательно захочет отправиться с ним, а помощник из Кудряша сейчас никудышный. Только помехой будет. И он постарался убраться из городища затемно, пока Болеслава и Кудряш еще спали.

Постепенно дождь стих, и над лесом засветило солнце, весело заиграв на листьях и траве — в каплях небесной воды. Такая перемена прибавила резвости Ветру, да и всадник постарался отогнать от себя тяжкие думы:

«А может, то и не чужаки вовсе? Ведь сами-то они смогли уйти из городища. И пошесть их не уморила! Но отчего тогда сгинуло семейство Кудряша? Эхма, вот доберусь к Молчану — и все станет ясно, как вот сейчас, здесь, в лесной чаще, благодаря батюшке Даждьбогу Великому».

На подходе к хутору он был, когда уже Даждьбог Солнце ясное стал клониться к закату. Вот-вот, еще немного, и из-за деревьев должно показаться затерянное среди леса жилище. А кто-то из отпрысков Молчана обязательно выбежит обозреть: что за лесной бродяга наведался к отселенцам?

Еще когда были живы отец и старший брат, они все вместе часто, охотясь поблизости, наведывались на хутор к Молчану. Оттого и знал Чеслав эти места хорошо. И семью Молчана, конечно же, знал. Никакая другая женщина в округе не могла так приготовить зайца, как хозяйка этого хутора.

Однако что-то в этот раз никто не спешит навстречу прибывшему. Неужто замешкались? Обычно привыкшие жить настороже среди лесной дикости хуторяне еще издали различали, что к ним кто-то жалует, и выдвигались посмотреть на путника. А сейчас, хоть и ехал Чеслав не таясь, и Ветер топал и фыркал так, что вся округа слышала, никто не выбежал приветствовать их, даже младшие непоседы из семейства Молчана. С чего бы это? Аль прозевали его приближение? И что за знакомый терпкий дух доносит время от времени легкий ветерок? Или это только кажется?

Чеслав поднялся на пригорок, с которого хутор был уже как на ладони, и не поверил глазам своим: на том месте, где, как он помнил, стояла хатка крови Молчана, зияла черная пустота. Он не сразу сообразил, почему вокруг так черно. И только приблизившись, сперва осторожно, а затем припустив на Ветре сильнее, понял: это оттого, что на месте жилища теперь было пожарище.

Чеслав спрыгнул с коня, потому как тот заартачился, отказываясь двигаться далее, и неспешно подошел к границе, за которой черным пологом лежала обожженная земля, выгоревшая трава и головешки от бревенчатых стен. Ступить за черту, за которой попировал огонь, он не решился.

Его поразила повторяемость происходящего: еще позавчера он вот так же стоял перед другим пожарищем, в их селении, и то была не просто погоревшая изба, то было погребальное кострище. А здесь? Неужели и здесь кто-то решил сделать из людского пристанища кострище? Но кто? И для кого? И отчего? Или дом сгорел от людской неосторожности: за очагом не усмотрели? А может, Перун Великий, прогневавшись аль для забавы, разойдясь в дождь ночной, молнией своей погубил лесную хижину, ведь бывало и такое? Но где тогда обитатели сгоревшего дома? Неужто сонные не успели выбраться? Или спаслись и ушли с пожарища?

Резкий порыв ветра подхватил с обгоревших бревен подсохший после дождя пепел и кинул в лицо юноше, а остатки унес в сторону леса. Протерев глаза и тихо попеняв божеству ветра за злобную выходку, Чеслав обошел сгоревший дом, внимательно всматриваясь в черный остов. Пожарище не было давним. Возможно, еще вчера на этом месте кипела жизнь. Но отчего же огонь не пошел дальше к лесу, не стал пожирать округу? Остановил его кто-то разумный или дождь начавшийся залил?

Ступив ближе к тому месту, где была расположена сгоревшая изба, Чеслав увидел остатки хозяйской утвари, что не поддалась губительному огню: черепки и целые горшки, топорища, лезвия ножей… Нет, тут что-то не так. Не мог хозяин Молчан, уходя, бросить изделия кузнечных дел мастеров. Слишком ценны они для лесных жителей. Обязательно забрал бы их с собой.

Неосторожно шагнув и споткнувшись об обгоревшее бревно, Чеслав едва не растянулся на покрытом пепельно-черными головешками земляном полу. Но что там, в углу, среди обрушившихся с крыши обгоревших бревен… такое странное? И отчего на него вдруг напала оторопь, отчего похолодело в груди? Неужели это… Чеслав невольно подался назад. Понятным ему стало увиденное, да и смрадный дух знаком. Да, это были… обгоревшие человеческие останки. Скрюченные смертью и обезображенные огнем.

Чеслав не разбирая дороги выскочил с пожарища и, преследуемый запахом горелой плоти, бросился туда, где мирно пасся безучастный ко всему происходящему Ветер. Верный конь, оторвавшись от своего трапезного дела, приветливо потянулся к хозяину, но Чеслав, даже не взглянув, отвел рукой морду скакуна — мол, не до тебя. В ответ Ветер недовольно фыркнул и отошел в сторону: нет так нет. Юноша же, чувствуя, что увиденное тяжким камнем давит на него, не стал сопротивляться и присел на траву. Упершись локтями в колени, он обхватил голову руками, потому как слишком много мыслей вскипело в ней разом.

Вот и разгадка, куда подевалось семейство Молчана. Ярый огонь пожрал их… И сомнений в том теперь у Чеслава не было. Но в чем причина? Пожрал живых или мертвых? А если мертвых, то чья рука отдала их избу на поживу Огню Сварожичу?

Долго он сидел недвижимо…

Погрузившись в тяжкие размышления, Чеслав не заметил, как начало темнеть. Надо было позаботиться о ночлеге. Благо он взял с собой большую медвежью шкуру, которая не раз становилась надежным укрытием во время лесных ночевок. Отыскав под развесистым дубом место посуше, Чеслав достал из тряпицы припасенный кусок хлеба, утолил голод, сходил к ручью и запил снедь прохладной водой, а после завернулся в мохнатое покрывало, глубоко вдохнул сырой, смешанный с запахом гари и шерсти воздух и попытался заснуть. Но сон не шел к нему. Соседство со страшным пожарищем и мысли о нем не давали уснуть.

Вдруг его чуткое ухо уловило чье-то приближение. Шуршание сухой листвы и хвои под ногами… Тишина… Шаг… Снова тишина… Снова шаг, еще один… А вот под чьей-то тяжестью сломалась сухая веточка — в темноте ведь не разглядишь, куда ступаешь… Шорох то возникал, то через какое-то время исчезал, словно идущий замирал и выжидал, а после снова продолжал движение. Другой бы, может, и не распознал столь осторожное приближение или подумал, что показалось, — не так еще близок был незваный гость. Но Чеслав был хорошим охотником, а потому ошибки быть не могло: в его сторону кто-то крался. Вот только из-за расстояния пока не совсем понятно, зверь или человек.

Зверь? Неужто хищник вышел на ночную охоту? Но отчего тогда Ветер не выказывает беспокойства тревожным ржанием, а лишь фыркает? Неужели не учуял еще опасности гривастый? Или все же это сын рода человеческого пожаловал?

Юный охотник бесшумно выскользнул из-под шкуры, на мгновение замер, поточнее определяя направление, откуда доносились странные звуки, и двинулся в ту сторону. В руке наизготове он сжимал нож. Теперь нужно было подкрасться к незваному гостю как можно тише, чтобы захватить его врасплох.

Ночь в лесу — совсем не подходящее для охоты время, разве что для зверя плотоядного раздолье. В темень у того глаз зорче. А для человеческого ока, если бы не ночное светило, то никакой видимости. На счастье Чеслава, ночь была лунная. Пройдя почти бесшумно некоторое расстояние, он, полагаясь в основном на свой слух, определил, что идущее лесом существо почти рядом. Там, впереди — и четверти пролета стрелы не будет. А вот уже и глаза его смогли заметить что-то темное, маячившее среди деревьев и время от времени попадавшее в лунное сияние. И это что-то, пока непонятное, двигалось в его сторону. Внезапно раздался сильный треск, глухой удар о землю, будто бы кто тяжелый резко прыгнул, и вслед — долгое неразборчивое ворчание. От пугающей неизвестности и напряжения Чеслав почувствовал, как взмокла спина, а в голове зародилась предательская, но, возможно, самая разумная в этой ситуации мысль: «Бежать!» И как же трудно было не поддаться этому искушению! Но Чеслав все же устоял. Негоже охотнику его рода и племени опасности спину показывать. Да и ноги все равно не несут…

Но вот у кустов, откуда доносилось ворчание, различилось шевеление, и от самой земли стало что-то неспешно возрастать…

«Уж не Леший ли бродит по своим владениям?»

У Чеслава даже дыхание перехватило от такой мысли. Сам он хоть и не встречался лицом к лицу с лесным духом, но как тот показывался то зверем, то птицей, вроде как самыми обычными, а в тот же час чудными, от стрелы или силков непонятным образом уходящими, не раз наблюдал. Мог Леший и деревом, пнем или простым грибом обернуться — на то и дух. Чаще юноша ощущал его невидимое присутствие, но другие, сказывают, и в обличье лесное божество наблюдали.

Однако следующая мысль заставила Чеслава отбросить это предположение:

«Зачем же хозяину лесному скрытно красться? Он у себя в округе всему голова. Волен над всем и всеми. И таиться ему во владениях своих незачем… Но что тогда это за невидаль надвигается?»

А она таки надвигалась…

Но вот движущееся чудовище наконец-то выбралось на освещенное место, и Чеслав смог различить, что среди деревьев мелькнула фигура о двух ногах — людская.

«Значит, человек! — отлегло от сердца, и он почувствовал, насколько вольнее стало дышать. Но вслед за этим возник другой вопрос: — Бот только чего ему здесь понадобилось?»

— У-а-а-а-а-а!!!

Внезапно пронзительный, полный ужаса крик огласил округу. Чеслав даже присел от испуга, настолько он был душераздирающим. От этого громогласного вопля птицы, устроившиеся на ночлег на ветвях ближайших деревьев, всполошились и в панике поднялись в воздух. Хлопанье их крыльев в темноте ночи еще больше напугало молодого охотника, снова заставив подумать о нелюдской сущности:

«Неужто смертный, рожденный матерью смертной, способен так вопить? — Кровь стучала в его сердце, молотом отдаваясь в висках. — А может, это дух усопшего Молчана покинул селение мертвых предков и пришел поглядеть на свое бывшее жилище?»

Но Чеслав тут же отмел эту мысль, потому как ее заслонило другое, не оцененное сразу головой, но замеченное наметанным глазом: неизвестное существо не нападало, а шарахнулось от него прочь. А значит, оно тоже опасается! И никого другого, как его, Чеслава…

Юноша внимательно вглядывался в темноту, куда метнулась пугающая сущность. Но оттуда теперь не доносилось ни звука, не различалось даже малейшего движения. Словно и не было там ничего, а лишь привиделось парню.

Наступившая тишина успокоила Чеслава, вернув ему прежнюю уверенность в себе.

«И сколько же мне сидеть так, терзаясь неизвестностью?» — взыграла в нем злость на происходящее, на неведомое существо и на себя самого.

Чеслав заставил себя распрямиться, хоть и с большой опаской, и сделал в сторону затаившегося осторожный шаг. Второй, третий…

— Изыди! Поди! Прочь от меня! — зашевелился неизвестный на земле и, пятясь, принялся отползать от Чеслава, пока не забился под куст. — Пощади-и-и!

«А голос-то людской… И речь, кажись, наша…»

И тут что-то в голосе кричавшего показалось Чеславу знакомым.

«Неужто? Да быть того не может!»

Он сделал еще несколько шагов к лежащему.

— А-а-а! Н-е подходь, не-людь! — раздался дрожащий от ужаса выкрик из-под куста.

— Ку-у-удряш? — неуверенно спросил Чеслав.

В ответ тишина. Ни движения.

— Кудряш?! — еще раз, но уже громче и увереннее, позвал Чеслав.

— А то…

— Ты?

— Я-а-а-а…

— Ух! — вырвался у Чеслава вздох облегчения.

— А ты… кто… есть?

— Леший! По твою голову дубовую охочусь! — в сердцах выпалил Чеслав от досады, что друг заставил его пережить такой страх.

В ответ немая тишина, только сопение стало громче и чаще.

— Да это же я, Чеслав! — не стал больше испытывать друга юноша, опасаясь, что тот совсем утратит способность соображать. Тем более что и сам еще несколько мгновений тому был в таком же состоянии.

Но Кудряш, по-видимому, не готов был так сразу поверить ему и затаился под кустом.

— Да ты чего, Кудряша? Это же я. Поглянь сблизи.

Чеслав опустился на колени и заглянул под куст.

И увидел испуганное лицо с разинутым ртом, настороженное, белее снега, и скорее всего — не от лунного света. Но постепенно испуг на лице Кудряша исчез, а вместо него расплылась глупейшая улыбка облегчения и радости: таки признал товарища!

— Ты-ы-ы...

— Нет, бабка твоя покойница! Говорю же, что я. Вот и познались.

Чеслав поднялся на ноги и, протянув руку, вытащил Кудряша из-под его убежища — куста.

От радости Кудряш порывисто обнял друга за плечи и замер, а затем несколько раз стукнул его по спине кулаками, но не больно, а так — чтобы только отвести душу и окончательно прийти в себя. Чеслав с пониманием похлопал его по плечу.

— Ну-ну, хорош бодаться. Теперь полегчало?

— Полегчало, — со вздохом согласился Кудряш. — Тебе бы такой каши с дрижаками наесться по самые уши, до сих пор колотило бы от страха! Зубы небось клацали погромче да почаще дятловой трели?

По тому, что к Кудряшу вернулась обычная склонность к шуткам и острому словцу, Чеслав решил, что друг вполне успокоился и теперь он может получить ответы на вопросы, которые так и крутились на языке.

— Да ты зачем к земле припадал-то, а после вскакивал, дурило? — ткнул он пальцем в лоб Кудряша.

— Да кто из нас дурило?! — отмахнувшись, возмутился тот и передразнил друга: — Припа-а-адал! Это я за корягу зацепился и со всего маху оземь шмякнулся, — потер ушибленное место парень.

— А чего орал как резаный? — допытывался Чеслав.

— Так кто ж не заорет, когда узреет такое... Такое... У-у-у! — На лице Кудряша появилось недавнее выражение ужаса. И хотя сейчас он всего лишь рассказывал о пережитом, его от этих воспоминаний даже передернуло. — Б-р-р... Темень! Гляжу — страшко из-за деревьев на меня сунет! Не разобрал, думал, оборотень какой, вурдалака... Ну все, думаю, принимайте, Великие, мою душеньку. Выпьют сейчас нелюди всю кровушку да утянут в болото топкое. Вот и заорал напоследок...

— И меня в смерть перепугал! — тряхнул головой Чеслав.

— Да ну? И тебя?!

От такого открытия Кудряшу, кажется, стало еще легче. Он даже хохотнул, и не без удовольствия.

Но у Чеслава был к нему вопрос — наверное, самый главный:

— А ты зачем здесь вообще сподобился?

— Так тебя искал... — удивился словам друга Кудряш.

— Искал? Зачем?

В Кудряше взыграло справедливое, на его взгляд, возмущение:

— А что ж ты без меня из городища подался? — И он, уперев руки в бока, подступил к Чеславу.

— Да уж больно слаб ты был. Потому и не кликнул с собой.

— Я слаб? — ткнул себе в грудь парень. — Да не слабее некоторых!

Сейчас он напоминал задиристого петуха, который, проиграв бой с соседом, все еще хочет казаться грозным, и это вызвало у Чеслава улыбку, которую, впрочем, благодаря темноте его товарищ увидеть не смог. И слава скрытнице-ночи, что не узрел, а не то разошелся бы в своем возмущении не на шутку!

— А как узнал, куда я стопы направил? — перевел Чеслав разговор на другое.

— Как-как? — В голосе Кудряша таки чувствовалась обида. — Проснулся поутру, гляжу, а тебя-то и нет. На двор — и Ветра след простыл. Спросил Болеславу — она только руками развела. Я к стороже... Говорят: еще затемно куда-то подался, а куда — не сказал. Ну, думаю, и ладно, хотя мог бы мне и сказать. Иду к избе, а тут навстречу кузнец. Дай, думаю, спрошу Тихомира, авось что слышал. Но он тоже ничегошеньки не знал про твою отлучку. А после вспомнил, как видел, что ты накануне с Кривой Ледой разговаривал. Ну, после сожжения... Я ведь про то не знал, сразу после... снопом свалился... — Кудряш тяжко вздохнул, очевидно, вспомнив об усопших родичах. — Разыскал старуху, спрашиваю: о чем говорили? А она ведь после того, как мы ее с тобой тогда умыкнули, на меня что на вражину смотрит. Все никак простить не может. А не умыкни мы ее тогда, небось давно бы уже в селение предков перебралась, хрычовка кривая. Но я ее медово так спрашиваю: «А не знаешь ли чего, бабуленька?» А она насупилась, губы надула, молчит и делает вид, что меня вообще рядом нет. Ну, ни дать ни взять опороченная невинность! — Кудряш даже хлопнул себя по коленам, вспомнив надменность Леды. — Но я по глазу зрячему ее вижу: знает чего-то. И рассказать-то ей хочется, аж чешется. А не говорит, короста! Я тогда махнул рукой: ничего, мол, ты, бабка, не знаешь, только значимости себе придаешь. И сделал вид, что уйти хочу. Тут у нее и вырвалось: «А вот и знаю!» — Кудряш вполне похоже передал голос Кривой Леды. — «Да тебе, злыдень, ничегошеньки не скажу».

Чеслав, не удержавшись, хмыкнул и покачал головой, потому как и сам был хорошо знаком с таким поведением старой плутовки. Только пока что ему от нее ничего нужно не было, и старуха сама делилась с ним подсмотренным и подслушанным. Но каково же пришлось с ней Кудряшу!

— Уж я и просил ее, и молил, а она все ломалась и ломалась, как только что выпеченный хлеб. Эх, пришлось пообещать ей воду в хижину до холодов таскать. — Кудряш обреченно вздохнул и почесал затылок. — Рассказала, пиявка. .. И про чужаков, и про то, куда они подались из городища. И понял я, что ты вслед за ними отправился. Ну, чтоб... про смерть... моей крови, наверное, разузнать... — В голосе Кудряша чувствовалась огромная признательность, но внешне он постарался ничем ее не проявлять. — Да только обо мне забыл. Вот я и побег сразу на хутор к Молчану. Весь путь почти бег. Даже когда ночь пришла.

Чеслав живо представил, насколько трудное испытание выдержал Кудряш. Он сам почти день добирался сюда верхом на Ветре, хотя и неспешно, а его товарищ, пусть и шел более коротким путем, однако и более опасным, там, где коню можно и ноги повредить, уже к ночи смог настигнуть его. А после этого еще и такой испуг пережить! Таки не слабее многих оказался его друг Кудряш.

— Да ты небось с ног валишься?

— Валюсь, — честно сознался Кудряш, но было видно, что он доволен собой, поскольку смог отыскать в ночном лесу друга.

—Чего ж мы стоим? Идем. Я тут неподалеку на ночлег обустроился.

Тот послушно ступил за товарищем, но тут же, покачнувшись, едва не упал. Сказывалась усталость. Чеслав, поднырнув под руку Кудряша, повел его к стоянке.

— Погодь, Чеславушка, а что значит «на ночлег обустроился»? В лесу? — Видно, Кудряш не сразу сообразил, о каком ночлеге идет речь. — А как же хутор Молчана? Он ведь где-то неподалеку. В избе-то сподручнее почивать.

— Нет избы... И хутора нет... — угрюмо сообщил Чеслав.

— А куда ж они подевались? — Кудряш от неожиданности встал как вкопанный.

Чеслав ответил не сразу, потому как хотел бы не отвечать вовсе:

— Сгорели.

— Как... сгорели?

— Дотла.

— А Молчан и вся его семья?

— Не знаю. — О найденных обгорелых останках Чеслав пока не стал рассказывать, опасаясь, что, несмотря на огромную усталость, от такого жуткого соседства Кудряш утратит сон, сказал лишь: — Поутру сам все увидишь.

К месту, где Чеслав обосновался на ночлег, добирались молча, погруженные в свои думы.

Вот уж кто совсем не удивился внезапному появлению среди ночи Кудряша, так это Ветер. Он лишь на мгновение оторвался от сочной травы, фыркнул, что на лошадином языке могло означать что угодно, понятное ему одному, и снова вернулся к своему занятию.

Несмотря на опасения Чеслава, что соседство с пожарищем отпугнет их сон, забравшись под шкуру, юноши почти сразу уснули. Усталость оказалась даже сильнее сонного снадобья.

Чеслав проснулся от каких-то тревожных звуков гудения и потрескивания, схожих на завывание ветра и щелчки батога, усмиряющего непослушное стадо.

«Что за дерзкий пастух так лихо управляется с кнутом прямо у моего уха?» — подумалось ему.

Но открывать глаза и окончательно прощаться со сладостным сном так не хотелось!

Однако звуки все назойливее и тревожнее проникали в уши, а в нос неожиданно ворвался резкий запах гари. Чеслав таки открыл глаза и почти ничего не смог различить, поскольку их застил сизый дым. Дым был везде и только у самой земли, где спал Чеслав, ему еще не удалось воцариться. И тогда юный охотник понял, что за лихой пастух потревожил его сон. То был огонь, и это он гудел на ветру, пожирая бревна и заставляя их трещать в своей огненной пасти. Изба, в которой он спал, горела! И судя по тому, что бревна в некоторых местах уже начали рушиться, горела почти вся. Чеслав вскочил и, пригибаясь к земле, где дым был не так плотен, ринулся к выходу. Он почему-то знал, точно знал, где находится выход. Отчего?

Уже оказавшись на вольном ветру, откашлявшись и протерев слезящиеся глаза, Чеслав понял, откуда он знал о выходе. Ведь это горела его изба! Изба его крови!

Но это неожиданное потрясение затмила еще более страшная мысль:

«Там, в избе, в горящей избе, остался кто-то еще!»

Кудряш! Там остался Кудряш!

И от этой жуткой мысли Чеслав действительно проснулся...

Проснулся и тут же ощутил довольно чувствительный толчок в бок. Повернув голову, он узрел рядом с собой спящего Кудряша и с облегчением вздохнул. Принесенный ветром запах недалекого пожарища окончательно вернул его в реальность.

Они лежали под деревом, там, где с вечера Чеслав устроился на ночлег. Неподалеку пасся Ветер. А чуть поодаль за деревьями был сгоревший хутор Молчана.

Кудряш спал беспокойно, время от времени что-то невнятно бормотал и метался под покрывающей их шкурой. Видать, не одного Чеслава мучили во сне кошмары.

Юноша решил прервать сонные терзания друга и настойчиво потрепал его по плечу:

— Кудряша!

— А?! — вскинулся Кудряш, дико оглядываясь по сторонам.

И только через несколько мгновений его глаза приобрели обычную осмысленность.

— Утро уж. Заспались мы... — сообщил Чеслав.

Они перекусили остатками хлеба, сходили к ручью напиться, а заодно и умыться для бодрости, а после пошли к месту пожарища.

Здесь, как и накануне вечером, было тихо и безжизненно, лишь ветер хозяйничал, разнося пепел по округе.

— Славно попировал Огонь Сварожич, — серьезно заметил Кудряш.

Чеслав взглянул на друга, решая, говорить ему или нет, но, видать, понял, что сказать нужно.

— Я вчера тебе не все сказал, Кудряша... — начал он не совсем уверенно.

— О чем не сказал? — Во взгляде Кудряша было удивление.

— Я, кажись, знаю, куда семья Молчана поделась...

— Ну и?

Чеслав кивнул, предлагая Кудряшу следовать за собой, и шагнул к сгоревшей избе. Под ногами неприятно трещали угли, зола и пепел. Подойдя к углу, где вчера обнаружил останки, Чеслав негромко сказал:

— Здесь они.

— Где? — с недоумением переспросил Кудряш, сразу не распознав среди горелых бревен человеческие тела.

А когда все же рассмотрел и понял, о чем говорит друг, лицо его дернулось от вновь напомнившей о себе боли, а глаза застыли на обгоревших останках.

— Значит, они вместе с избой... как и мои... сгорели... — шептали его губы.

— Сгорели... — тяжко вздохнул Чеслав.

Помолчав какое-то время, Кудряш, все так же глядя на тела, безвольно вымолвил:

— Мои-то в пепел сгорели, а Молчаново семейство нет.

— Так твои на погребальном кострище. А эти... неведомо как... — Чеслав неловко переступил с ноги на ногу, отчего снова раздался сухой хруст золы.

— А где чужаки? — внезапно спросил Кудряш и, оторвавшись от пожарища, посмотрел на друга.

Вопрос не застал Чеслава врасплох. Еще вчера вечером, уже перед самым наступлением темноты, сидя неподалеку от того, что когда-то было хутором, он задал себе этот вопрос. И собирался утром на него ответить. Для того и пришел вновь к сгоревшему хутору.

«Чужаки могли либо сгореть вместе с обитателями хутора, либо поджечь его и уйти, — решил он после раздумий. — Вот только зачем?»

Свою догадку он мог проверить здесь и сейчас.

Чеслав решительно шагнул к останкам семьи Молчана и принялся их осматривать, стараясь не обращать внимания на время от времени накатывающие спазмы тошноты. Запах горелого человеческого мяса, а теперь уже и с примесью разложения, гнал его прочь. Но, сцепив зубы и стараясь дышать как можно реже, он продолжал свои изыскания.

— Принеси палку! — крикнул Чеслав внимательно наблюдавшему Кудряшу, который так и не решился подойти ближе.

Кудряш с готовностью испод ни л просьбу друга, и тот наконец смог, переворачивая тела, рассмотреть их лица. Лица, обезображенные смертью и огнем... Видеть такое Чеслав не пожелал бы даже злейшему врагу. Или нет, только врагу и пожелал бы!

Выбрался он с пожарища бледный, едва заметно покачиваясь.

— Нет их тут... Нет чужаков.

— Ушли?

— Если они здесь были, может, то и их рук дело, — задумчиво произнес Чеслав. — Вот ведь как затейливо получается: где пришлые появятся — там и смерть...

— Сыскать вражин! — Кудряш от злости стукнул кулаком по горелому бревну, и оно обрушилось, обдав парней тучей пепла.

Чеслав безнадежно махнул рукой:

— Если следы где и были, то ищи их после дождя... В лесу в любую сторону податься можно.

Нужно было возвращаться в городище — возможно, там удастся разузнать больше о чужаках, об их планах и помыслах, о том, куда они могли направить свои стопы после хутора Молчана.

Обратная дорога в городище показалась молодым охотникам гораздо длиннее, чем прежде. Возможно, потому что парни не нашли тех, кого искали, и даже пока не представляли, в какой стороне продолжить поиски. А оттого и не было в их продвижении молодецкой поспешности.

Чеслав шел, ступая непривычно неспоро, так, словно мысли, что одолевали голову, тяжким грузом повисли на его ногах. Кудряш, сидевший верхом на Ветре, был занят созерцанием верхушек деревьев и синих озер чистого летнего неба, проглядывающего между ними. Его запрокинутая кудрявая голова то вертелась во все стороны, то вдруг замирала и медленно поворачивалась в определенном направлении. Наблюдения Кудряша не были праздными: его беспокоил хищный ястреб, который, кружа в верховьях леса, уже некоторое время настойчиво летел за ними.

— Летит за нами крючкоклювый и летит чего-то... Что смола прилип... — с недовольством процедил он сквозь зубы.

— Не боись, Кудряша, тебя не слопает, — отвлекся от своих раздумий Чеслав. — Уж больно ты вертляв. Да и ядюч, небось.

Но Кудряш пропустил шутку мимо ушей и негромко проворчал:

— Не накликал бы чего...

Он спрыгнул с коня и пошел рядом с Чеславом — ему совсем не хотелось уступать другу в выносливости. Какое- то время шли молча.

— Водицы б? Жажда совсем замучила, — скорее спросил, чем предложил Кудряш.

А спросил он неспроста. Где-то неподалеку в стороне явно бежал ручей. Ветер частыми порывами приносил оттуда живительную прохладу.

Чеслав и сам не прочь был утолить жажду, а потому они свернули с дороги и взяли немного в сторону. Пройдя расстояние в два полета стрелы, путники таки вышли к ручью, несшему свои прозрачные воды среди буйной травы, разросшейся по берегам. Но первым к воде, бесцеремонно растолкав хозяев, устремился Ветер. Окунув морду в ручей, он принялся жадно пить, карим глазом косясь на своих двуногих товарищей.

Парни, переглянувшись и подивившись Ветровой наглости, нагнулись к воде и принялись ловить непокорную ловкими губами.

Напившись, они присели на бережок передохнуть. Чеслав, сняв кожаные ходы, сунул натруженные ноги в прохладную стремнину и с блаженным чувством откинулся наземь. Кудряш же, заметив спрятавшиеся в траве темные ягоды черники, принялся проворно собирать их и отправлять в рот. Кисло-сладкие ягоды всегда были ему по вкусу.

Чеслав и сам не понял, то ли заснул он, то ли задумался и мыслями унесся далеко, но очнулся он от шума бегущих ног и чужого учащенного дыхания.

Мгновение — и состояния полудремы как не бывало. Чеслав резко сел и посмотрел в сторону, откуда приближался шум. К нему со всех ног бежал Кудряш. На лице парня была тревога. Чеслав схватился за лук, который предусмотрительно положил рядом с собой.

— Говори!

—Там.,. Мертвец там...

Кудряш указал в сторону, откуда только что примчался.

Весть оказалась настолько неожиданной, что Чеслав сперва даже заподозрил, уж не очередная ли это шутка друга. Но взволнованный вид Кудряша говорил о серьезности его находки.

— Веди!

Чеслав быстрым шагом пошел вслед за Кудряшом.

— Я ягоды собирал... а он там... лежит себе... мертвехонький... — на ходу рассказывал Кудряш.

Идти пришлось недолго. Шагов через сорок, обогнув куст терна, они увидели тело усопшего. Звери еще не успели вдосталь попировать плотью, зато птицы оказались гораздо проворнее и полностью лишили его глаз. И сейчас на груди мертвеца сидел иссиня-черный ворон и с гневом следил за их приближением. Когда парни подошли ближе, крылатый разбойник угрожающе открыл клюв и заорал во все горло: мол, чего на мою добычу заритесь, двуногие? И только когда расстояние между ним и людьми сократилось до опасной близости, ворон нехотя отлетел в сторону. Но совсем удалиться и не подумал.

Разглядывать лицо, на котором вместо глаз зияли две кровавые рытвины, — занятие не для впечатлительных, но Чеслав и не был таковым, а после увиденного на пожарище на хуторе Молчана это зрелище не показалось ему более отвратным.

Перед ними лежал муж в летах, со слегка посеребренными временем волосами и бородой, облаченный в одежду их племени. Но даже без выклеванных глаз Чеслав мог точно сказать, что лицо мертвого ему незнакомо. А судя по тому, что рассказывала о пришлых чужаках Кривая Леда, то это вполне мог быть один из них — старший.

Но не это больше всего поразило Чеслава при виде мертвеца. На уже окрашенной смертью, бледно-желтой коже рассыпанным горохом явно проступали язвочки с запекшейся бурой кровью. Такие же, как на теле у родичей Кудряша!

Чеслав отшатнулся и, дернув друга за плечо, отошел с ним на несколько шагов.

— Что?

На лице Кудряша было написано откровенное недоумение.

— Язвы у него...

— Чего?!

— Язвы! Как у твоих... Пошесть!

Чеслав говорил негромко, но в его словах было столько напряжения, что Кудряш мгновенно почувствовал подступившую угрозу.

— А-а... — открыл он в изумлении измазанный черникой рот.

— Это, скорее всего, один из чужаков, — продолжал, неотрывно глядя на труп, Чеслав. — Вот и отыскали...

— Так их же, кажись, двое было? А где тогда второй? — почему-то шепотом спросил Кудряш и невольно оглянулся.

Чеслав тоже принялся искать глазами тело второго чужака.

— Не видать...

Они обшарили всю округу, но никого больше так и не нашли. Обнаружили лишь на поляне за кустом место, где, очевидно, расположились на привал путники: примятую траву, две котомки с нехитрыми пожитками, палку-посох да остатки былой трапезы, от которой мало что осталось благодаря птицам, зверью да муравьям. Следов второго чужака они так и не высмотрели, как ни старались. Скорее всего, хищные звери сожрали тело. И если бы не вторая сума, то можно было бы предположить, что его здесь и не было.

Что же до найденного мертвеца... Его бы, конечно, по обычаю следовало предать огню, да и пошесть поджечь не мешало бы, однако где им сейчас сухостой искать?

Посоветовавшись, юноши решили самым разумным забросать тело усопшего камнями, чтобы не досталось зверью на растерзание, потому как «негоже то — все же человечье существо почило».

Ох, как же поутру их городище напоминало пробуждение притомившегося со вчерашнего, не имеющего большой ранней заботы о хозяйстве или по охотному делу лесного обитателя. Оно оживало постепенно, словно не желающий сразу схватываться со своего ложа муж: ворочаясь, почесываясь, сладко позевывая, даже покрякивая и поохивая, и все оттягивая и оттягивая момент, когда надо будет опустить ноги на землю и ступить в новый день.

Первой давала о себе знать скотина, зычным ревом, меканием и блеянием требуя от хозяев питья и прокорма. А уж за скотиной начинали пробуждаться и неспешно ввязываться в домашние хлопоты хозяйки: сперва, протирая глаза, одна, самая неугомонная и хлопотливая в работе, за ней другая, третья...

Чеслав постарался опередить пробуждение остальной части соплеменников, дабы избежать ранней встречи с ними и долгих расспросов о поездке на хутор Молчана. Еще вчера, прибыв в городище почти к ночи, молодой охотник поспешил к главе рода дядьке Сбыславу и рассказал ему о сожженном хуторе Молчана, а также о найденных останках чужака. И слух о том, надо полагать, уже накрыл все городище. Нынче же Чеслав не хотел попусту молотить языком, пересказывая увиденное в своем походе на дальний хутор. Пусть лучше Кудряш живописует о том. У самого же Чеслава были дела поважнее.

Выбравшись за ворота селения, парень украдкой огляделся по сторонам, не видят ли его чьи-то любопытные очи, а убедившись, что нет, заторопился в сторону леса. Он шел, все дальше и дальше удаляясь от людского пристанища. Еле приметная тропа ловко таилась, скрывалась среди травы. Если кто об этой тропке не ведал, то никогда бы и не подумал, что ей привычна людская нога, разве что лапа или копыто звериное. Но люди все же ходили по ней. Редко, но ходили.

А вела та тропа к старухе Маре.

Ходить же к ней строго-настрого запрещено было люду всего племени. И запрет тот суровый был наложен верховным волхвом Колобором. Однако люд, кто посмелее и у кого большая надобность была, ходил. Опасались гнева сурового жреца и Великих, но ходили.

Мара была когда-то давно изгнана из их городища, да так давно, что кроме ее самой никто, наверное, и не помнит — за что.

О причинах слухи ходили разные. А она хоть и помнила, но никогда о том никому не говорила. И жила теперь эта древняя старуха в лесу за болотом в каменной пещере одна. И был у Мары дар знахарства. Знала она про болячки людские и звериные многое, да про снадобья, коренья и травы лесные, пользующие их, еще больше. Судачили в селении, что позналась она с духом леса, и именно он поведал ей свои премудрости и тайны. Однако что только люд не болтает!

Тропа обогнула болото, на котором вовсю расходились лягушки, будто стараясь перекричать одна другую, и юркнула в сторону колючих кустарников. Чеславу не надо было выискивать и высматривать, куда ступить по малоприметной дорожке. Своевольный парень еще с малолетства не раз хаживал по ней повидать старую отшельницу. Было у него дело к ней и сейчас.

Преодолев заросли и попетляв тропой еще какое-то время среди деревьев, Чеслав вышел к небольшой поляне, покрытой буйной травой и цветами, — сразу видать, тоже малохоженой. С противоположной стороны той поляны высились небольшие скалы, поросшие кустарником, тщедушными деревьями и мхом, а в них таилась едва приметная расщелина. Там в пещере и обитала изгнанная старуха.

Он пересек поляну и вошел в каменное обиталище — небольшую, но просторную пещеру, в стенах которой было еще несколько ниш. Чеславу не надо было напрягать глаза, чтобы осмотреться. Вверху, в каменном своде, освещая жилище дневным светом, зияла неровными краями сквозная дыра. Мара говорила, что это Великий Перун Сварожич в гневе из-за того, что споткнулся как-то о скалистую твердь, метнул молнию и пробил в камне брешь.

С последнего прихода Чеслава сюда ничего не изменилось. Под стенами пещеры все так же лежали колоды, на которых располагались многочисленные ступки, плошки и горшки всякой величины со снадобьями и зельями. И как прежде неисчислимое множество разнотравья да кореньев наполняло каменную избу ароматами леса: сладкими, горькими, пряными, а порой и зловонными — у каждого свой нрав. И даже костер в очаге посреди жилища все так же весело отплясывал огненную пляску. Не было в пещере только хозяйки.

— Что, Чеславушка, о старухе вспомнил? — послышалось за его спиной.

Да так неожиданно, что гость вздрогнул.

Да, умела старая появляться внезапно, как бы и ниоткуда, словно дух лесной.

Чеслав повернулся на голос.

Перед ним стояла седовласая старуха с еще густыми волосами, с лицом, испещренным глубокими и мелкими морщинами, говорящими о ее немалых годах более ясно, чем слова, но с такими живыми и проницательными глазами, что Чеслав редко у кого видел.

Стояла и, хоть и была ниже его ростом, смотрела все же свысока. Ни суровая, одинокая жизнь в лесу, ни житейские невзгоды, ни преклонные годы не смогли ее согнуть.

— Да вот... гостинец тебе принес... — протянул он завернутый в тряпицу сыр, умело приготовленный Болеславой из коровьего молока. — Попотчуйся, Мара.

Старуха развернула тряпицу, понюхала белую головку долгим вдохом и лукаво зыркнула на Чеслава:

— Ой, чую я, что гостинец этот неспроста мне достанется. Уж очень жертвенной данью от него пахнет. — Ее бледные сморщенные губы тронула едва заметная улыбка. — А дань ведь богам положено приносить, а не мне, смертной. Гляди, прогневишь Великих, парень!

Совсем не понравились Чеславу слова-подозрения Мары, а потому и темнить не стал:

— Гостинец от души, а дело у меня к тебе и впрямь имеется.

— А ведь без дела бы и не пришел... — махнула рукой Мара и отложила сыр. — Вон из дальнего городища от родичей материнских приехал, так и глаз не показал, не порадовал старуху новостями.

— Прости, Мара, но не до того было. Городище нас такой вестью встретило, что... — Не договорив, молодой

муж тяжело вздохнул и опустился на пень у очага. — Про семейство Кудряша знаешь, небось?

— Слыхала...

— А про пошесть?

Глаза Мары прищурились. Она взяла сухую ветку и без всякой надобности бросила ее в огонь, а после села напротив Чеслава, так что их разделяло только пламя, и ответила не сразу, будто и хотела что-то сказать, да не знала, стоит ли.

— Знаю, что Колобор сказал о ней...

— А ему Великие поведали... — подхватил Чеслав. — Думаю, пошесть ту занесли в селение чужаки, что гостили у нас. Кажись, некому больше. Вот на розыск их и подался я сразу по приезде, но мало преуспел в том... — И он рассказал знахарке о своей поездке к хутору Молчана, о страшной находке на пожарище и о мертвом чужаке в лесу. — И язвицы те были подобны ранкам, что видел я у родичей Кудряша. Только отчего они за раз все сгинули, а чужаки вон еще сколько по лесу шатались? Да и были ли они на хуторе Молчана, уразуметь не могу, — закончил юноша свой рассказ и впился глазами в старую знахарку.

А та задумчиво смотрела на языки пламени и молчала. Наконец уголки ее сморщенного временем рта дрогнули.

— Слыхала я про язвицы и пошести смертные. И даже повидать эти болячки как-то довелось.

Чеслав, сидевший до того слегка подавшись в сторону старухи, даже распрямился.

— Неужели усопших родичей Кудряша видала? Как же ты в селение сама пробралась? — На лице его было крайнее изумление.

Мара отрицательно покачала головой.

— По молодости это еще было... Я тогда про хвори разные да про то, как и чем их пользовать, разума набиралась. По разным лесным племенам ходила, знающих людей выпытывала, знахарей да ведунов. И до одного совсем уж затерянного от нас городища добралась. Там и случилось мне повидать навалу той пошести. — Мара снова бросила ветку в огонь, будто спасаясь от озноба. Словно и не лето нынче было, а стужа лютая, что обдавала ее холодом. — Люд что снег на солнце гинул. И стар и млад... Гасли вмиг. Только поутру человек здоров бегал, а к вечеру уж дух испустил. Оторопь от того пиршества смерти брала... — Лицо ее исказилось. — И если та напасть к нам в городище пробралась, то многих выкосить может. Если не всех...

Чеслав почувствовал, как от тех слов холод пробежал по спине, хоть и сидел он у жаркого очага. И то был испуг не за себя. Разве что где-то в глубине самая малость его сознания пискнула о том, что и его может не быть, и тут же эта ничтожная малость-слабина была удушена недрогнувшей рукой. Ведь каждый муж его племени взращивался с мыслью, что за родичей своих жизнь положить — долг каждого. Иначе бы и не было их рода-племени в этих лесах. Не выжили бы. Но гораздо страшнее для него и невыносимее была мысль, что кровь его, род и племя, вот так скоропостижно и бесславно прерваться может. Съеденные пошестью... И не останется на этой земле потомков их, продолжателей жизни славных предков лесного племени, и даже следа, что были они когда-то.

— Мне бы самой поглядеть на те язвицы... — прорвался сквозь его мысли требовательный голос Мары.

— Зачем? — спросил он, не совсем понимая, о чем конкретно говорит старуха.

— Когда погляжу, тогда и ответ дам. Сведешь меня завтра поутру к тому месту, где чужинца камнями укрыли, — сказала женщина, что отрезала.

А у Чеслава и мысли не было противоречить.

У Кудряша этим утром тоже было весьма важное дело.

Лишь только народ в городище отошел ото сна и стал управляться по хозяйству, отправился кудрявый балагур к жилищу Кривой Леды, потому как был за ним должок — приносить старухе свежей водицы в хижину до самых холодов. А куда денешься? Обещание сам давал, за язык никто не тянул!

Однако отправился Кудряш к Леде не только за тем, чтобы выполнить уговор. Между делом должен был он обмолвиться, что ездили они с Чеславом на хутор к Молчану, и поведать о том, как там было, но совсем скупо и с недомолвками, так, чтобы как можно жарче распалить интерес старухи к этой новости. А задумка та коварная пришла в светлую голову друга его Чеслава.

Молодой охотник рассудил так: коль самому начать расспрашивать бабку о чужаках, так она — и гадать не надо! — что девка невинная, кочевряжиться начнет. Еще и прибыли какой себе затребует! А вот если старую лису собственное любопытство изгложет, тогда ради лакомых вестей и сама все, что знает, выболтает.

И чутье не подвело юного затейника, да и говорун Кудряш, видать, тоже расстарался.

Не успел Чеслав воротиться в селение от Мары, а наилюбопытнейшее из созданий в их лесном племени, Леда, уже кружила вокруг его дома — ждала. Но Чеслав решил подлить масла в огонь ожидания и прошел мимо, не взглянув на нее.

Кривая Леда сперва мало что не заклякла от такого явного невнимания, а потом очень даже проворно, как для своих лет, забежав вперед, преградила дорогу парню клюкой.

— Что ж ты, Чеславушка, в мою сторону и не взглянешь? — заговорила старуха удивленно, но так ласково, так медово.

Чеслав же уставился на нее, словно впервые увидел.

— Да ты чего это, бабка?! Не смеши Светлую Ладу да духов лесных! Ты уж давно не девка красная, чтоб на тебя парни засматривались.

В глазах Чеслава заплясали лукавые огоньки. Рот бабки на его слова растянулся в удивленном возгласе.

— Га-а?! Да я не про то, охальник! — вспыхнула старуха что маков цвет. — А уважение моим летам вниманием мог бы и выказать.

— Ну так живи долго и здраво! — пожелал парень и, перешагнув через клюку, преграждавшую путь, собрался идти дальше.

Но Леда и не думала отставать от него.

— По городищу слух топчется, что вы с Кудряшом на хутор к Молчану наведывались... — заторопилась она, забегая вперед и заглядывая Чеславу в глаза.

— Так то ж слух... — махнул тот рукой. — Перетолчется...

— Да и Кудряш мне сказывал... — что репей, вцепилась в него Леда и заговорила тихо, секретно, будто их кто услышать мог, — сказывал, что были вы там...

— А коль он сказывал, так с него и спрос, — ответил так же тихо Чеслав, таки намереваясь оторваться от нее, но вдруг резко хлопнул ладонями по коленям, так что бабка в испуге даже отскочила, и не на шутку возмутился: — Вот уж болтун и пустобрех этот Кудряш! Ничего в себе не удержит. Рот — что сито дырявое, а язык — что помело!

Старуха начала было кивать да поддакивать, соглашаясь с гневными посылами Чеслава в адрес товарища, но тут же, сообразив, что это никак не способствует удовлетворению ее любопытства, нахраписто и возмущенно прервала его:

— Так он же не сказывает все, как оно до конца было!

В голосе Кривой Леды прозвучало столько отчаяния, что Чеслав едва сдержался, чтобы не прыснуть со смеху.

А старуха между тем продолжала свою жалобную речь:

— Только глазища свои таращит, словно чудище там какое-то повидал, да загадочно так языком цокает. Я уж пытала, пытала его, злыдня кудрявого, а он только скалится! — в сердцах повествовала Леда, а ее единственный зрячий глаз так и въедался, что червь древесный, в Чеслава.

— Да ну? — не поверил в стойкость друга Чеслав, а после задал бабке резонный вопрос: — А с чего я тогда сказывать буду?

Он мог бы поклясться, что в глазу Леды от такой жгучей обиды даже слеза сверкнула, но поскольку старушечье око тут же злобно прищурилось, то народившаяся было слезная капля куда-то мгновенно канула. Голос же ее вкрадчиво да въедливо вопросил:

— А кто тебе, Чеславушка, про чужинцев да про то, что они к Молчану на хутор подались, сказывал, а? Ай не Леда ли?

От досады она даже стукнула клюкой о землю.

Чеслав посмотрел на бабку так, как посмотрел бы на самое непонятливое существо в городище, и, почесав грудь, словно ему лень было с ней о чем бы то ни было разговаривать, нехотя пояснил:

— Да ты же только про то и сказала, что были, да про то, что к Молчану подались, а про то, что чужаки в городище делали, ничегошеньки не поведала.

Старуха от столь явного коварства жадно хватанула слишком большой глоток воздуха, отчего даже поперхнулась, и, прокашлявшись, оглушительно взвизгнула:

— Опять над старухой измываться вздумал, Чеславушка? Мало ты моей кровушки попил, как на привязи у дерева меня, что наживу для зверя, держал? Так теперь в другой способ извести меня порешил, лиходей безжалостный?! — кипела Кривая Леда. — Ну ничего: аукнется тебе еще такое пренебрежение! Отольются мои слезонь- ки кипяточком да за ворот тебе!

Но Чеслав, уже привыкший к подобным стенаниям, лишь безучастно смотрел на негодующую женщину, а когда она на мгновение замолчала, чтобы перевести дух, спокойно и рассудительно сказал:

— Не хочешь — не сказывай, бабка. Только и я про увиденное на дальнем хуторе не поведаю.

Сказанное подействовало, что ушат холодной воды на тлеющие головешки. Леда, открыв было рот, тут же его захлопнула, только губы сердито надула.

Чеслав же, не в силах скрыть улыбку мучителя, выжидательно уставился на нее.

— Да чего там сказывать? — сдалась старуха. — Уж больно они странные какие-то были, эти пришлые. И не оттого только, что чужаки и пожаловали издалече.

Рассказанное далее Кривой Ледой и в самом деле могло показаться необычным. Бабка еще раз высказала недоумение по поводу выбора чужаками избы для постоя — одной из самых неказистых в городище.

— Уж как и Сбыслав, и Зимобор, и другие тоже, хозяева из хозяев, ни зазывали их к себе в хаты, как ни сулили попотчевать яствами лесными, чужаки головами кивали, в хаты заходили, благодарствовали, а ночлежничать шли к Горше. Уж чем он их пленил — и не знаю, — пожала плечами Леда и тут же стукнула себя кулаком по лбу, очевидно, вспомнив важную подробность. — Ой-ля! Зимобор даже с Горшей повздорил из-за того. «Это чем же ты лучше меня, что тебе почетность такая?» А тот ему: «А чем же я хуже, что гостей принять не могу?» Так и надрывали глотки друг на друга. Сказывают, едва до драки не дошло. .. Но сама не видела.

— А что же в избе у Горши? — не дал передохнуть бабке Чеслав.

— Ой, народ-то потянулся к его хижине, что пчелы по весне на первый цвет! — всплеснула руками Леда. — Даже из ближайших хуторов прибывали. А то! Шли на чужаков посмотреть, а еще больше послушать их россказни. Потому как много диковинного сказывали пришлые. Горша с Истой ходили, носы задрав, мало что тучи небесные не задевали. Ва-а-а-ажные!

— А ты сама те россказни слышала?

Но об этом Кривую Леду можно было и не спрашивать.

— Ну а как же! — Она посмотрела на парня, как на полного дурня. — И про то, что в их краях большущие городища с тьмой люда да с избами, что гора. И про то, каким укладом живут помеж собой. И про дали водные да бескрайние, каких мы сроду не видывали. И про народы, что по пути к нам обитают. Ой, да про что только не сказывали! Порой и понять-то трудно, не видавши... — Леда осеклась и, воровато оглядевшись по сторонам, нет ли чьих ушей посторонних, и для пущей надежности понизив голос, сообщила: — Однако есть у меня подозрения, что они Горше и Молчану... А Горша с Молчаном всегда приятельствовали... Так вот, чует мое сердце, что чужаки им еще про что-то ведали. — Тут старуха даже наклонилась ближе к юноше. — Интересное! А может, и тайное! Уж не знаю про что, а не веем они про то. сказывали.

Вот по поводу этой новости у Чеслава почему-то возникли сомнения, так как он знал, что Леде могло показаться тайным все, куда ей не удалось сунуть свой любопытный нос.

— И неужто ты, Леда, да и не прознала, про что сказывали? — с недоверием и скрытым подвохом спросил Чеслав.

— Ой горько от того! Так уж горько! А не прознала... Да и как прознать, коль они в избе таились? — сокрушенно вздохдула бабка. А видя явное недоверие на лице парня, немного поколебавшись, таки созналась: — Я даже как-то прокралась к хижине ихней и прислонилась к стенушке. Дай, думаю, постою... послушаю! Авось донесется чего интересного... Авось нового чего познаю... Так эта хворь внезапная — Иста... — Тут бабка запнулась и, поубавив возмущение, поправилась: — Пусть ей покойно будет в селении предков, чего уж там... — И опять вернулась к пересказу минувших событий: — Ага! Так вот, выползла из избы Иста и прозрела мое присутствие. И так напустилась на меня сердечную, такими словами называла. .. — закатила глаз Леда.

Чеслав живо представил взбучку, заданную Истой любопытной соплеменнице. Уж чего-чего, а постоять за себя мать Кудряша могла не хуже самой Кривой Леды и в перепалках толк знала.

— И отчего бы это им так таиться?

Заметно терзаясь тем, что не знает ответа на этот вопрос, Леда даже ударила рукой об руку.

От избы, от которой они стояли неподалеку, донесся шум, заставивший Кривую Леду отвлечься. На пороге, вытирая руки рушником, появилась Болеслава и позвала:

— Чеслав, иди в хату. Варево стынет. С зори ведь не евши.

— Ну, Леда, бывай! — бросил парень женщине, словно только шел мимо, а не стоял с ней и не вел долгую беседу.

Глядя, как он удаляется, старуха едва не выронила свою палку. И было отчего! Выспросив про чужаков, он так и не поведал ей о том, что было на хуторе. А ведь обещал!

В Леде взыграло неудовлетворенное любопытство.

— А как же про хутор-то Молчана?! — во все горло крикнула она ему вслед. — Ты же обещался!

Чеслав на ходу развернулся и, махнув рукой, ответил:

— Завтра Кудряш воду поутру тебе снесет, все и обскажет, как было. Я скажу ему... — И бросился бежать к избе.

— Ай, злыдень! — неслось ему вдогонку. — Да чтоб вас, пустобрехов, упыри пожрали! Обижать сиротинушку...

Но Чеславу было уже не до нее.

Камень за камнем перетаскивая тяжелые и отбрасывая более мелкие в сторону, трудился Чеслав. Старая Мара, сидя рядом на трухлявом пне, терпеливо ждала, поглядывая, как молодой муж разбирает каменное погребение. До этого она уже успела обойти округу в поисках трав, которые могли бы пригодиться в ее знахарском деле. Найдя зелье, что могло стать снадобьем, она где цвет рвала, где листья, а где и коренья выкапывала. После она прилежно и бережно сложила все собранное в суму и теперь дожидалась, когда же ее спутник закончит работу.

Нынешним ранним утром они — Чеслав надеялся, что никем не замеченные, — встретились в условленном месте и отправились в путь. Он взял с собой Ветра, а потому основную часть дороги Мара проследовала верхом, и это ускорило их продвижение к месту, где Чеслав с Кудряшом схоронили под камнями мертвого чужака.

Камень за камнем... Камень за камнем... Усиливающийся запах, исходящий от мертвого тела, говорил о том, что юноша приближается к конечной цели. Чеслав откинул еще один камень, и еще, и перед ним открылось лицо мертвеца, а смрадный дух ударил с двойной силой. Зажав нос рукой, он отошел в сторону.

Поднявшись с пня, знахарка подошла к разобранному погребению и присела на камни, без малейшего отвращения, внимательно всматриваясь в лицо почившего. Долго смотрела она на то, что когда-то было человеком. После нашла небольшую палочку и продолжила осмотр с ее помощью.

Чеслав стоял в стороне, повернувшись в сторону солнца, мысленно прося Великих отвести от его племени смертельную напасть и обещая им за то большие дары и жертвы. Ведь его соплеменники были не самыми нерадивыми среди лесных жителей, всегда чтили и боялись богов, покорялись их воле, чтобы вот так, в одночасье, сгинуть всем родам и люду, от мала до велика. Он так искренне и долго просил защиты у их покровителей, что и не заметил, как старая Мара оказалась возле него.

— Сдается мне, что язвы те... — тихо сказала она.

Чеслав вздрогнул и замер, ожидая, что же услышит далее. Знахарка не совсем уверенно, словно все еще продолжая раздумывать, продолжила:

— И не пошесть вовсе...

— Не пошесть?

Чеслав ощутил, как тяжесть, навалившаяся на него кучей камней, которую только что пришлось перекидать, открывая схороненного, сошла, и он почувствовал такую легкость в груди, плечах, во всем теле, в ногах, что готов был бежать, приплясывая, по лесу долго-долго... Пока сами Великие не сказали бы: «Довольно!»

Но вместо этого юноша, приложив руки к сердцу, поклонился в сторону солнца, Даждьбога-батюшки, закрыл глаза и возблагодарил за избавление Великих.

— А что же тогда это за напасть, что смерть сеет? — спросил он Мару, как только закончил возблагодарение.

Старуха ответила не сразу. Какое-то время она стояла, глядя вдаль, беззвучно шевеля губами, скорее всего, разговаривая сама с собой. А может, и не с собой вовсе?

Наконец ведунья подала голос:

—Думаю, потрава то... Яд гадюшный или травы какой смертельной соки... А скорее, того и того намешано. Нет, на пошесть не схоже, — покачала она головой.

«Но тогда кто-то же должен...»

Еще не успела народиться мысль в его голове, а Мара уже произнесла:

— И кто-то должен был ту потраву свершить!

— Кто? — выдохнул Чеслав и воззрился на знахарку, ожидая от нее немедленного ответа.

Мара же, бросив на него снисходительный взгляд, вызванный, скорее всего, такой молодецкой горячностью, покачала головой:

— Сейчас про то лишь Великие ведают, да тот, кто свершил лиходейство.

Она сказала свое слово, и больше им нечего было делать у этого места, отмеченного каменным погребением. Незачем более тревожить покой усопшего. Прах его теперь принадлежит земле-матушке Макоше, а дух, Чеслав надеялся, успокоится в селении его чужинских предков и будет утешен их богами.

Юноша снова заложил останки пришлого камнями, после чего они с Марой тронулись в обратный путь к городищу. Он — пеши, а женщина — верхом на Ветре.

Двигались молча.

Чеслав не знал, о чем думает старая знахарка, покачиваясь в такт движению коня и не замечая раскидистые ветки, что задевали ее лицо и голову. Но мог предположить, что мудрую старуху одолевают те же беспокойные мысли, что и его. А он думал...

Он думал...

С одной стороны, слова Мары, что убила люд не пошесть, а потому и нет угрозы всему городищу, были хорошей вестью, а с другой — выходило, что и семью Кудряша, и чужака кто-то подло отравил. Кто? Зачем? Но сгинула и вся семья Молчана... И это случилось после того, как к ним отправились чужинцы. Сгинула по неосторожности или по чьему-то злому умыслу? И если кто зло такое в округе творит, то чужак это или свой?

«Мои-то в пепел сгорели, а Молчаново семейство нет...» — отчего-то всплыли в памяти слова Кудряша, сказанные на пожарище хутора. А он тогда, кажется, еще ответил, что это оттого, что его родичей сожгли с домом, как на погребальном кострище...

Чеслав внезапно остановился, и это вывело из задумчивого оцепенения едущую следом за ним Мару.

— Чего закляк, парень? Примерещилось чего? Аль из темного омута раздумий своих со здравой мыслью вынырнул? — подала голос ведунья.

— Вынырнул... — ответил, не глядя на нее, Чеслав, додумывая пришедшее в голову.

— И то дело. А то идешь и не разбираешь, куда ступить. Грезишь все...

— Думаю, Мара, далее к городищу тебе придется одной добираться, — поднял он глаза на знахарку.

— Умно, — усмехнулась старуха.

— Да тут уж не так и далече, — не обращая внимания на насмешку, серьезно сказал молодой охотник. — А мне поспеть кой-куда надо. Проверить догадку одну.

— Ну, если надо, так и ссаживай меня, — протянула руки Мара. А когда он снял ее с коня, без обиды добавила: — Да будто мне внове ногами лес мерить!

Мара, как никто другой, почти всегда понимала Чеслава с полуслова, а если и не понимала, то чувствовала его. Возможно, чувствовала оттого, что именно старая знахарка способствовала появлению его на свет и знала, что его рождение стоило матери жизни. Мара собственноручно вырезала его из материнского чрева, когда та, измученная тяжелыми родами, уже готова была отойти в селение предков, забрав с собой и неродившееся дитя. А Мара помогла ему увидеть этот свет.

Вскочив на коня и кивнув Маре на прощание, Чеслав повернул в сторону, откуда они пришли.

— Да хранят тебя духи лесные! — прошептала ему вслед ведунья.

Где верхом, а где и пеши, давая продых коню, заночевав по дороге в тихой низине, добрался он поутру к сожженному хутору Молчана. Именно сюда вернули Чеслава размышления и пришедшая на ум догадка, которую он и хотел теперь проверить.

Сойдя с коня, хлопнув его по крупу и отпуская пастись, Чеслав направился в сторону пожарища. Однако, подойдя к месту, где когда-то стояла изба, а теперь чернели обгоревшие бревна да головешки, он обошел черный остов стороной и проследовал к ручью, что протекал чуть поодаль от сгоревшего жилища.

Свою избу Молчан построил так, что она располагалась к водному бегунку глухой стеной. И неспроста. Почти у самого ручья шел небольшой обрыв, поросший от постоянного соседства с близкой водой густой травой. И там, скрытый зеленым пологом, должен был быть лаз, ведущий из избы. Именно о нем и вспомнил Чеслав.

Хуторяне, живущие обособленно от соплеменников, должны были охранять волю и мир свой гораздо глазастее других. В любой момент на их незащищенное жилище и семью могли напасть лихие люди, особенно пришлые. И ожидать спасения им в таком случае не приходилось. Поэтому многие из хуторских, строя свои жилища, рыли потайные лазы, выходом расположенные чуть поодаль от срубов, чтобы в случае опасности домочадцы могли выбраться через них из хаты и скрытно уйти в лесную чащу.

Был такой лаз и у жилища Молчана. Чеслав прознал про него давно, еще когда в раннем отрочестве во время охоты заглядывал как-то с отцом к гостеприимному хозяину и его семейству в гости. Еще тогда, играя с хозяйской детворой в схованки, они с чуть младшим от него по годам первенцем Молчана проникли в тот лаз, где и схоронились от остальных мальцов. Но было то давно, а потому и не сразу вспомнил о нем Чеслав.

Сделав еще несколько шагов, юноша подошел к месту, где земля обрывом уходила в низину ручья и где, он знал, заложенный поленьями, укрытый травой и мхом, должен был быть выход из тайного лаза. Ступив вниз, Чеслав оказался у него.

Ступил — и замер, уставившись на несколько больших камней, грудой лежащих среди зеленой травы. Ему не надо было гадать, что именно там и располагался выход из лаза. И он был заложен каменным запором!

Вот и подтвердилась мучившая Чеслава страшная догадка, которую он приехал сюда проверить. О потайных лазах в избах не могли знать люди пришлые. А потому заложить скрытый выход мог только человек, знающий о секретных ходах лесовиков, а значит, свой. Соплеменник!

И теперь понятно стало ему, что семейство Молчана сгорело, скорее всего, заживо, потому как выход из лаза, по которому они могли уйти, был заложен камнями, а вход в избу, теперь Чеслав был уверен, подперт бревном, что валялось неподалеку полуобгоревшим. Сгорели заживо... А иначе зачем было закладывать выходы? И если бы тот, кто поджег избу, хотел, чтобы она стала погребальным кострищем для усопших, то он позаботился бы о том, чтобы обложить ее сухостоем, чтобы жар был сильнее и тела стали прахом. А тела Молчановой семьи не стали прахом. Видать, торопился людоед!

Обо всем этом Чеслав думал, возвращаясь домой, в городище.

«Потравленное семейство Кудряша, в котором гостили чужаки... Найденный в лесу один из чужаков, тоже потравленный... Сожженная семья Молчана, к которому чужинцы собирались в гости...»

Все дорожки от тех несчастий складывались в одну пожженную огнем тропу, по которой лихими шагами прошлась смерть. И все было как-то спутано-связано между собой, в этом у Чеслава сомнений не было. Но как именно переплетено и почему, Чеслав не знал. Не знал молодой охотник и где конец нити от того клубка, за которую следовало потянуть, чтобы распутать его. А распутать придется: ради Кудряша, ради спокойствия племени. Потому как если гибель соплеменников — не воля богов, а чей-то кровавый умысел, то смерть их требует отмщения. Да и погибель чужаков позором ляжет на их селение, ведь большим злом считалось обидеть гостя, а тем более лишить его жизни незаслуженно. И род, и городище, куда препроводили дружественных пришлых, несли за них ответ перед передавшим их племенем. А за погибель их подлую — тем более.

«И кому ж такому лютому понадобилось столько смертей сотворить, не жалея ни старого, ни малого? Зачем? И куда исчез второй чужак? Может, просто не нашли его мертвого, лесное зверье сглодало плоть да кости растащило?»

Да, мудрый и могучий лес надежно умел хранить тайны. И выведать их у вечного — ой какой непростой труд! Чеслав знал это хорошо.

Под стать его мыслям о кровавых деяниях, что ворвались в жизнь их племени, багряным было и Великое Огненное светило, что отправлялось с небесного свода на покой, когда Чеслав уже добрался до околиц городища. Видать, и Даждьбогу Великому, защитнику и покровителю их, совсем не по нраву было то, что творили чада его неразумные...

Зачуяв родимый дом, Ветер прибавил шагу, и совсем скоро они уже были у ворот селения. И тут четвероногий товарищ, вместо того чтобы как обычно проследовать прямиком к хате, неожиданно загарцевал на месте и потянулся к частоколине у самых ворот. Только тогда Чеслав обратил внимание на то, что сразу не смог рассмотреть в сумерках, — их деревянная заграда была украшена венками пышными из трав и цветов луговых. Их-то и облюбовал Ветер-проказник как трапезу вечернюю.

«Да ведь завтра Купала — макушка поры летней! А сегодня ночь купальская!» — догадался Чеслав. За поисками своими он совсем забыл о празднестве большом.

А в селении, несмотря на час сумеречный, было оживленно и суматошно — народ готовился к чествованию Купалы, особенно девки и парни.

— Ну что же ты все носишься и носишься на Ветре своем шальном? — встретила его в избе озабоченным ворчанием Болеслава. Но выговаривала его, скорее, не ругая, а жалея, так как любила молодца, что дитя родное. А выговаривая, ставила на стол снедь разную. — И не сидится тебе в городище. Не евши с утра самого... И куда тебя носило нынче-то? Чего молчишь?

Чеслав, до того молча и терпеливо выслушивавший ее тревоги, таки вынужден был успокоить сердобольную:

— Так ведь места новые охотные присматривал.

Отломив кусочек хлеба, юноша бросил его в очаг — на почтение предков.

— Места охотные? — переспросила Болеслава. — В канун-то Купала? — Даже в освещенной только огнем очага избе на ее лице можно было рассмотреть сомнение. Слишком хорошо знала она беспокойную натуру своего выкормыша, а потому и не поверила словам его. — Ох, нет на тебя Велимирушки... — тихо прошептала женщина, вспоминая отца Чеслава, тяжело вздохнула, отошла к очагу и там уже шмыгнула носом, готовая уронить слезу.

С грохотом, зацепив что-то у входа, в избу влетел всклокоченный Кудряш. Прослышав, что Чеслав вернулся в селение, он тут же бросил приготовления к купальской ночи, которыми занимался вместе с остальными парнями, и помчался к нему.

— Ты отчего так поздно воротился-то? — с ходу подсел он за стол к Чеславу. — Ну, что Мара сказала?

И тут же получил под столом толчок ногой. Чеслав, скосив глаза, предостерегающе указал ему в сторону Болеславы. Он совсем не хотел волновать свою кормилицу.

— Ничего не сказала. Подумать ей надо, — прошептал он.

Для себя Чеслав решил, что расскажет обо всем Кудряшу завтра, чтобы не портить другу праздник, на котором тот был заводилой.

Чеслав еще не закончил трапезу, а уже под их избой слышались шум и оживленный галдеж. Это парни да девки пришли за ним и Кудряшом, чтобы идти к реке, праздник зачинать.

Пляшут в ночи костры яркие на холме у берега реки. Пляшет вокруг них народ, хороводы водит, славя Купалу — дарителя плодородия. Летят над округой песни-славицы, и заводит их зычно голосистый Кудряш.

А до того, увенчанный венками один пышнее другого, шел многочисленный люд, стекаясь ручьями из селения да хуторов ближних и дальних, к месту празднества. А на поляне их уже ждало украшенное лентами, венками да цветами купальское дерево. И зачинали то дерево водой поливать, чтобы росло оно лучше, набиралось соков, становилось краше да плодов давало много. А напоив, зажигали вокруг костры, чтобы поддержать солнце ясное, которое со дня следующего пойдет на убыль и все меньше и меньше будет являть лик свой им, смертным.

Каждый, славящий Купалу, норовит через костер прыгнуть, очиститься, а еще силу от огня, частицы Даждьбога-батюшки, получить, чтобы здоровым быть да тело и душу от скверны уберечь. Девки, что до женской поры дозрели, бросали свои венки в костер купальский с приговором да смотрели: чей сгорит быстрее, та с суженым скорее соединится. А если парень смелый да прыткий выхватит из огня венок девки, что люба ему, то, считай, судьбу свою из пламени вытащил. Быть им вместе!

А кто уже пару себе присмотрел, тот с избранником через костер и прыгает. И чем дружнее пара преодолеет ту огненную стену, тем счастливее их совместное житье будет.

Прыгают со смехом молодецким и визгом девичьим пары через кострище, а среди них и те, кто уже семьей живет, — да укрепит Купала их союз!

Вовлеченный в общий поток из сцепленных рук, водит хоровод и Чеслав. А девки вокруг него так и вьются, что вьюн вокруг дерева! Парень ведь хоть куда — и лицом, и статью, и прытью, и умом-смекалкой. А вдруг в пару возьмет? А особенно старается шаловливая Малка. То коснется его вроде как невзначай, то руку сожмет посильнее, а то и прижмется ненароком. Уж и полный глупец догадался бы, что тает от него девка...

А пляски все веселее и задорнее, и уже среди песен не только славицы Купале слышны, а и про чаяния молодецкие, про девичьи очи да губы алые Кудряш заводит. А девки, в долгу оставаться не желая, про удаль его мужскую пытая, со смехом песней ответ дерзкий держали.

Летит по округе хороводом веселым в сполохах алых кострищ праздник купальский. Надежду люду дает на дары щедрые земные да лесные. Но в какой-то момент почувствовал Чеслав, что праздничный настрой его исчез куда-то, словно пар от воды, что угодила в купальский костер. Не несут его ноги в танец, нет охоты подхватить песню задорную. А уж через костер перелететь... Да еще в паре... В паре... Да, немало девок желало бы перепрыгнуть с ним через огненную преграду, да вот хоть и Малка зовет глазами. Но нет на то желания у самого парня. Знал Чеслав, что за напасть его охватила, знал. Воспоминание о Неждане охладило его веселье. Как она там, в далеком городище своих родичей? Не забыла его?

Вспоминает? Ждет? Водит ли хоровод в эту купальскую ночь или через костер с кем прыгает?

От мыслей тех захотелось Чеславу уйти от праздничных костров, уйти, чтобы не думать и не являть себе понапрасну, как и с кем Неждана может водить хороводы на берегу озера, у которого стоит ее городище. Сделав несколько шагов в сторону от костра и пляшущих, никем не замеченный, юноша тут же был укрыт ночной тьмой от сторонних глаз. И почти сразу его чуткое ухо уловило чей-то тихий грубоватый говор, а после и смех воркующий. «Какой-то парень с избранницей тоже нашли уединение в стороне от всех», — догадался Чеслав.

Он чувствовал, как усталость прошедшего дня, проведенного в дороге и поисках, подступила к нему и упрямо зовет отдаться крепкому сну. Однако Чеслав знал, что негоже в купальскую ночь спать: злые духи могут взять в плен уснувшего и забрать всю его силу житейскую, а она еще ой как нужна! Ноги сами привели его к реке, и хоть омыться на Купалу следовало только с зорей ясной, Чеслав решил, что и ночное купание будет ему сейчас на пользу.

Оставив на берегу одежду, скользнул он в теплую воду и поплыл по дорожке, что высветила луна на поверхности реки, прямо в сторону ночного светила — ища в том успокоения.

Часто ночами, не в силах заснуть от терзающих мыслей и забот, лежал он, глядя в ночное небо на манящую взгляд своей холодной красотой луну, и от того созерцания становилось ему спокойнее. Надеялся он на успокоение и сейчас.

Наплававшись вдоволь и чувствуя, что усталость, смытая речной водой, отступила, вышел Чеслав на берег. Внезапный шорох, раздавшийся совсем рядом, заставил его насторожиться.

— Кто здесь?

— Тш-ш-ш... Не пугайся..услышал он жаркий шепот у самого уха.

От неожиданности он вздрогнул и дернулся уже, чтобы развернуться лицом к возникшему рядом существу. Но цепко обхватившие руки удержали юношу, и к его телу прильнуло другое тело — судя по тому, что ощутила его спина, девичье.

И от этого прикосновения почувствовал он, как дыхание замерло и мурашки побежали по телу. Ведь было то тело без одеяния.

«Может, русалка или мавка лесная игрища со мной затеяла?»

Но слишком уж горячей была плоть, чтобы принадлежать духу. Хотя откуда знать ему, смертному, каковы на самом деле лесные нимфы? Может, еще погорячее женщин их племени?

— Не звал, а пришла... По своей воле... Не прогонишь?

Ее дыхание снова защекотало его ухо. При этом Чеслав почувствовал, как потянулась она, очевидно приподнявшись на пальцах ног, чтобы донести те слова и дыхание как можно ближе к его лицу.

Нет, не нимфа это лесная. Запах ее говорил о том, что принадлежит она к роду людскому. Но кто она? Отчего не называется? И первое, что пришло на ум: Зоряна! Или кто другая? Малка? ,

«Прогнать?»

Он чувствовал, как ее волосы, едва касаясь, нежно щекочут его плечи и грудь, и оттого стало туманиться в голове. Чеслав ощутил, как мужская сила, до того дремавшая, помимо воли его проснулась и наполняется желанием. Да и как не проснуться ей, когда рядом тело девичье огнем пышет, дыханием нежным да поцелуем жадным шею обжигает? Ведь не каменный он!

В мыслях еще был образ Нежданы, призывая разум разомкнуть руки, пленившие его, и бежать, бежать как можно дальше, а желание уже поворачивало Чеслава лицом к искусительнице. Кто же она? Кто? Но коварная луна, как назло, уже спрятала свой светлый лик и не открыла лица той, что прильнула к нему.

— Кто? — раздался в ночи его шепот.

Он хотел упросить ее назваться, но требовательные девичьи губы не дали свободы словам, пленив его уста. От поцелуя зашумело в голове, и далее им двигали только чувства, утратившие подчинение разуму.

А девушка, наградившая Чеслава призывным поцелуем, тут же спрятала лицо свое на его груди, очевидно испугавшись собственной смелости. Она сжалась и даже попыталась руками прикрыть свою наготу, в то же время не отстраняясь от юноши, а наоборот — еще сильнее прижимаясь, отдаваясь на полную его волю.

Руки скользнули по вздрагивающему от его прикосновений телу и увлекли отважную на землю. Его губы коснулись ее нежной шеи, груди, и она едва подавила то ли вздох, то ли всхлип. Еще мгновение, и юноша, сгорая от нетерпения, покрыл ее своим телом, словно пряча от ночной прохлады. Чеслав почувствовал, как под его проникающей силой напряглось тело девичье, и понял, что стал первым для нее. Неосознанно она попыталась оттолкнуть его, но руки еще сильнее прижали парня к себе...

Внезапная боль в плече на какое-то мгновение вернула его в явь. Это девичьи зубы то ли от боли, то ли от сладости впились в его плоть. Но эта внезапная боль только подстегнула жар его желания и заставила с новой силой броситься в неистовый вихрь совокупления. Еще! Еще! И еще!

Проснулся он от тревожного воя волчицы. Или ему это только приснилось? Чеслав, помотав головой, чтобы таким образом расстаться с остатками сна, прислушался. Ночной покой нарушали лишь задорные трели сверчков. Наверное, знак тревоги был плодом его сна. Или проснувшимся чувством вины.

Ночь едва начала терять свою глухую черноту. Чеслав протянул руку, и она опустилась на холодную землю — рядом никого не было. А может, никого и вовсе не было и это тоже был только сон? Но нет, его оцарапанное ночной девой в пылу страсти плечо, отдавая слабой саднящей болью, говорило о другом. Их любощи были явью.

Где-то далеко снова завыла волчица, так далеко, что другой, возможно бы, и не расслышал этого протяжного воя, но Чеслав его уловил. Таки это был зов волчицы. И была в том вое тревога. Уж не аукается ли то ему душа Нежданы в предчувствии, что этой ночью он держал в объятиях другую и обладал ею, да еще с такой страстью? И от осознания своего предательства теперь уж определенно муторно стало на душе у парня, будто не только плечо его оцарапали, а и глубже.

От реки неожиданно донеслись веселые вскрики и шумный плеск воды: то девки с парнями гурьбой бросились в реку, чтобы повеличать свадьбу Даждьбога Солнца Великого и Утренней Зори. Да с водой утренней, пронизанной первым лучом, получить от божеств частичку силы их и надежду на счастье.

Недолго думая, Чеслав тоже ступил в освященную Великим Светилом воду. Он решил как можно скорее смыть с себя объятия и ласки, пот и запах той, чье имя для него так и осталось загадкой. Хотя и думалось ему, что это была Зоряна. Но полной уверенности в том не было.

По реке белым облаком стелился утренний туман. Чеслав с силой разрезал водную гладь, словно старался как можно быстрее прогнать ночное наваждение, а с ним и горечь вины. Вокруг него, беря в дружный хоровод, плыли венки девичьи. Пускали их водой те, кто еще не нашел себе суженого, в надежде, что плетение это купальское отыщет достойного и приведет под их порог.

Наплававшись и выйдя на берег, Чеслав пошел искать свою одежду, оставленную где-то неподалеку. Обнаружив ее среди прибрежных кустов, он нагнулся, а когда поднялся, то скорее услышал, чем заметил, как что-то пролетело рядом и ударилось о ближайшее дерево. Инстинкт охотника заставил его пригнуться и замереть. Слух и внимание напряглись до предела, глаза цепко осматривали округу. Но ничто больше не нарушало покой. Выждав еще какое-то время, молодой охотник не спеша распрямился. Сделав несколько осторожных шагов в сторону дерева, Чеслав увидел торчащий в стволе нож. Лезвие наполовину вошло в древесное тело. В него метнули нож! Вот к чему вой тревожный был!

Юноша посмотрел в ту сторону, откуда могло прилететь железное жало. В серой дымке раннего утра трудно было различить кого-то среди подступающих к берегу зарослей, а подойдя ближе, он никого там не обнаружил. Да и не надеялся. Какой бы дурень его дожидался?

Со стороны реки все так же неслись возбужденные и радостные переклики — отголоски развеселого купания. Все так же соперничали в своем мастерстве невидимые певуны сверчки. Только теперь этой разноголосицы для Чеслава словно и не существовало, потому как из головы все вытеснило одно: его только что хотели лишить жизни! Хотели... Но отчего тогда... Постой, а хотели ли?

Что-то не все складно было в этом нападении. Ведь он открыто вышел из реки и не таясь искал свои лахи, а схоронился, пригнувшись, когда уже клинок пролетел возле него. А потому попасть в него не составляло большой сложности. Разве что совсем уж неумехе. А это значит... А это значит, что в него, похоже, и не хотели попасть. Его хотели предупредить!

Вот только о чем? Скорее всего, чтобы он чего-то не делал, а иначе — смерть ему. А нож — это знак и предостережение. Но что не делал?

Мысли Чеслава вернулись к той, с кем он провел эту купальскую ночь. Ведь кто-то мог углядеть их пылкие любощи. И то мог быть ее брат или родич. Но нет, кровник бы открыто призвал Чеслава к ответу. А вот если какой из парней прежде на нее взор положил да своей видеть хотел... Такой и нож метнуть мог, чтобы отвадить Чеслава... Но вот только знать бы, от кого его отвадить хотят!

Но было и еще одно, что могло направить летящий нож в его сторону. Это тайна череды загадочных смертей и потрав в их селении и в округе. И тот, кто творил зло, мог легко прознать о том, что Чеслав идет по его следу. Ведь такого не утаишь. Вот и предостерег лиходей, чтобы не совался в его черные деяния молодой охотник. И если это был он, то тогда Чеслав, скорее всего, по верному следу идет. А иначе зачем его останавливать?

Юноша попытался еще вспомнить, за что ему могли предупреждение послать. Но больше, кажется, он никому тропу не переходил так дерзко, чтобы грозить ему погибелью.

Думая о том, что только что произошло, но при этом не теряя бдительности, Чеслав шел в сторону городища. Дабы избежать еще каких-нибудь неприятных неожиданностей, он решил не идти по тропе хоженой, а добраться напрямки лесными зарослями. Внезапно послышался слабый треск сухой ветки, и, чуть пройдя в сторону, откуда раздался треск, в чаще он заметил чью-то фигуру. Кто это был, рассмотреть было трудно, так как рассвело еще не полностью, и здесь, среди деревьев, вовсю царил сумрак.

«Кого это по лесу в такую рань носит? Уж не метатель ли это ножа?»

Чеслав, отступив несколько шагов назад, схоронился за стволом ясеня и терпеливо ждал, когда неизвестный приблизится. И лишь услышав шум шагов совсем близко, выглянул из своего укрытия.

По поляне шел отрок Благ, младший из помощников Колобора. Шел неспешно, внимательно и сосредоточенно осматривая кусты папоротника и время от времени разводя их руками.

«Да он цвет папоротника ищет! Сейчас же самое время для поиска! Купала ведь!» — с облегчением вздохнул Чеслав и улыбнулся.

Благ тем временем от усердия и желания добыть задуманное почти исчез среди буйных ростков папоротника. Паренек, как, наверное, и другие, искал цвет, который мог появиться только раз в году, в эту самую пору — на Купалу. Ведь каждый малец в их племени знал, что кто найдет тот цвет, тому до конца дней счастье будет.

Подождав, пока Благ отойдет подальше, чтобы не спугнуть отрока или удачу в его поиске, Чеслав хотел уже выйти из-за своего укрытия, когда его заставил вздрогнуть тихий голос:

— От кого таишься, парень?

Молодой охотник, стараясь не показать, что его застали врасплох, неспешно повернулся в сторону голоса. Рядом с ним стояла знахарка Мара и с большим вниманием смотрела не на него, а в ту сторону, от которой он только что отвел взор.

— Ты что же, Мара, тоже за цветом папоротника поохотиться вышла? — не отвечая на вопрос, задал Чеслав свой, кивнув на ее суму, полную трав.

Мара перевела взгляд на парня, и в ее глазах он увидел насмешку.

— Сколько живу, а того цвета так и не зрела, детинушка. Видать, не судьба. Ведь цвет тот дивный не каждому дается. Да и зачем мне, древней, тот дар? Он тому нужен, кто желаний полон... А я... А я вот травы разные собрать вышла. Они нынче, на Купалу, в самой силе... — Знахарка стала перебирать собранные травы. — Вот чемерица, подорожник, чернобыль, одолень-трава от зубной напасти, плакун-трава... — Она с прищуром посмотрела на юношу. — Да и ты, мне показалось, тоже не за цветом папоротниковым по лесу бродишь.

— В меня нынче нож метнули, Мара.

Чеслав хоть и сказал об этом спокойно, но в голосе чувствовалось напряжение. Он смотрел на многоопытную ведунью, ожидая, что она ответит.

Но Мара не торопилась говорить. Ничто не дрогнуло на ее изрытом морщинами лице. Протянув руку, прикоснулась знахарка к двум оберегам, что висели на кожаных ремешках у Чеслава на груди: один — маленькое солнце, символ Даждьбога, был его; второй, в форме лебедя с лошадиной головой, птицы и скакуна Великого, когда-то принадлежал его отцу. Теперь оба они охраняли парня от всяких напастей: и от лихих глаз, и от злого умысла, и от многого другого.

Подержав в руке обереги и прикрыв глаза, Мара беззвучно пошевелила губами, но голоса так и не подала. И Чеслав, не дождавшись, добавил:

— Нож тот хитро метнули... Думаю, погибели моей не хотели, а вот отвадить от чего-то знаком тем желали.

— Про того, кто потравой люд сгубил, мысли твои? — прервав свои беззвучные заклинания, насторожилась знахарка.

— А больше, кажись, некому.

О том, что это могло быть предупреждение за девку, с которой он нынче познался, Чеслав решил Маре не говорить.

— Не знаю, что и сказать тебе, парень, что посоветовать. Да и что советовать, когда все равно сделаешь так, как сам решишь. А выбор у тебя есть. Не раз тебе говорила: либо сойти с тропы, по которой идешь, либо дойти по ней до конца.

— Да как же сойти, когда соплеменников, что дичину на охоте, изничтожают. — Голос Чеслава был тих, но в нем не было и тени сомнения. — Да и веры нет, что конец тем смертям будет. Я ведь на хутор Молчана сожженный опять ездил. Поглядел еще раз на пепелище. Их, кажись, сожгли заживо. И сделать это мог только кто-то из своих. Все на то указывает.

Весть эта даже немало повидавшую на своем веку Мару заставила побледнеть. Много смертей видела старуха, но такая наглая даже ее заставила почувствовать, как побежали по телу мурашки.

—Храни нас Великие от нелюдя такого... — прошелестели ее губы.

Чеслав же задумчиво добавил:

— Вот только бы прознать, чего он так лютует... Тогда и распознать его легче было бы.

Мара уже сделала несколько шагов, чтобы уйти, но остановилась и, многозначительно взглянув на него, произнесла:

— Будет время, забеги ко мне, Чеслав. — А после шепотом, с хитрым прищуром добавила: — Нам, смертным, мало про что ведать дано, но есть те, кто все знает. Может, поделятся мудростью своей? И я сон какой нужный, случаем, повидаю... А не обмолвятся, так просто проведаешь отшельницу. Мол, не померла ли еще старая? — рассмеялась Мара и так, смеясь, пошла прочь.

Солнце было уже высоко, а в городище еще не наблюдалось привычного для разгара дня оживления. Славя всю ночь Купалу, люд лесной теперь неспешно отходил от утреннего сна. К таковым принадлежал и Чеслав, который, уже почти проснувшись, все не хотел открывать глаза, пытаясь продлить сладостные мгновения покоя. Глубоко вдохнув, с тихим стоном блаженства он потянулся, вызвав слабое шуршание сухой травы, потому как проснулся на сеновале, куда забрался, придя домой, чтобы не тревожить Болеславу, а после снова расслабился и наконец-то открыл глаза.

Рядом, широко раскинувшись, спал Кудряш, который прибился к дому гораздо позже его. Видно, до самого утра затейник отдавался игрищам, потому как уж больно охоч был до веселых забав. И теперь, обессилев от песен, хороводов и купания, с чувством выполненного долга безмятежно спал глубоким сном.

Осторожно убрав с себя руку друга, которую тот разухабисто откинул во сне, Чеслав слез с сеновала. Яркое солнце, щедро брызнув лучами в глаза, заставило парня зажмуриться, а радостное ржание, раздавшееся совсем рядом, снова прозреть. Ретивый Ветер, подбежав к хозяину, несильно, но ощутимо толкнул его в плечо мордой: мол, веди меня скорее на реку! Чеслав хотел было обойти четвероногого нахала, но не тут-то было! Конь в два шага снова перегородил дорогу и при этом смотрел на него хитрющим взглядом.

Выглянувшая из избы и, как всегда, озабоченная домашними хлопотами Болеслава, завидев парня, спросила:

— А где ж второй? Есть-то собираетесь сегодня или за игрищами совсем охлянуть решили?

Она как раз разминала в ступке зерна на кашу.

— Кудряш еще глаза не продрал. А меня вот злыдень наглый в осаду взял! — кивнул Чеслав на Ветра. — Купаться вести требует.

— Ну так веди, — махнула она деревянной толкушкой в сторону реки. — Он тебя с рассвета поджидает, слоняется вокруг сеновала. А пока сбегаете, гляди, и Кудряш глазища свои дню покажет.

И, улыбнувшись, ушла в избу.

Чеслав покосился на коня:

— Значит, измором взять решил?

Ветер хотел было сунуться мордой хозяину в лицо, но тот успел отвернуться и будто бы нехотя, с напускным недовольством двинулся в сторону ворот.

— Ладно, идем, смола с копытами.

Ветру только того и надо было. Опережая хозяина, он понесся к берегу, только хвост по ветру развевался.

Когда Чеслав пришел на реку, Ветер уже стоял по колено в воде и ждал его. Оставив одежду на берегу, юноша зашел в воду и неожиданно для коня принялся брызгать на него, весело приговаривая:

— Вот тебе, злыдень, купание! Вот тебе, неслух!

Ветер, недовольно фыркая, подался в сторону и, зайдя

в воду поглубже, поплыл. Чеслав бросился за ним:

— Нет, теперь не уйдешь!

Две головы, Чеслава и Ветра, виднелись над поверхностью посреди речного потока. Течение, подхватив их в свои стремительные объятия, быстро отнесло в сторону от того места, где они вошли в воду. Более осторожный Ветер повернул уже к берегу, когда после зарослей камыша взору Чеслава открылась прибрежная прогалина. И на ней кто-то был. Возле самых зарослей, склонившись к воде, сидела девка. Сперва Чеславу показалось, что там расположилась какая-то незнакомая ему хуторянка, но, приглядевшись повнимательнее, он понял, что это была Зоряна, которая полоскала в реке рушники. Чеслав замер на месте, отчего тут же погрузился в воду едва ли не по самую макушку.

«Зоряна... Прошлая ночь... Может, она та, с которой я... И нож, может, из-за нее в меня метнули? Уж на Зоряну-то многие засматриваются да благосклонности ее ищут, и среди них немало отчаянных».

Лучшего случая поговорить с девушкой наедине может в ближайшее время и не представиться, и он что было силы поплыл к берегу. Зоряна, привлеченная всплесками воды, тоже заметила его и поспешно засобиралась.

— Зоряна! Зоряна, постой! — поняв ее намерение, крикнул Чеслав.

Но девушка не обращала внимания на его призывы, даже наоборот — сборы ее ускорились. Побросав рушники в плетеную корзину, она подхватила ее и собралась уже уйти, когда Чеслав, отчаянными рывками достигнув наконец берега, почувствовал под ногами дно.

— Да постой же, шальная!

Но Зоряна даже не обернулась, будто и не звал ее парень, и решительно шагала прочь от воды.

Выскочив на берег, Чеслав сорвал несколько веток с кустов, чтобы прикрыть ими наготу.

— Да остановись, прошу!

Зоряна остановилась, но в его сторону так и не повернулась. Стояла молча, ожидая, пока он подойдет.

— Так... того... — только и вырвалось у юноши, когда он оказался рядом.

Чеслав сам не знал, как заговорить с ней. Если бы она хоть что-то спросила, или сказала, или, как обычно, поддела его колким словцом, то и он бы нашелся, как разговор повести. А ее покорное молчание сбивало его с толку. Наконец Зоряна, очевидно, озадаченная долгим молчанием, с немым вопросом взглянула на него.

— Я... того... хочу спросить, как ты Купалу привечала?

— Как все, так и я, — спокойно ответила Зоряна и снова отвела взор в сторону.

— Не видел тебя у костров что-то...

— Кто хотел видеть, тот узрел...

Чеслава разрывали сомнения. Сто раз в голове сменялось, она или не она была с ним. Но ведь не спросишь же напрямую о таком. В любом случае дурнем покажешься: если то была она, так потому, что не узнал ее, а если была другая, так что ж о том Зоряне открываться? Девка и так на него обиду за Неждану имеет. Ох и морока же у парня с этим женским племенем!

— Ты меня прости... — не найдя других слов, вымучил из себя Чеслав.

— За что?

— За все...

— Да разве мне твое «прости» надо? — обожгла его взглядом девка и пошла прочь.

Чеслав не стал догонять ее.

Добираться до места, где оставил свою одежду, он решил краем берега, дабы не встретить кого-нибудь любопытного дорогой. Особенно баб да девок. Рассказывай после, отчего голяка по берегу бегаешь и куда твои лахи подевались. Будет у языкастых о чем позубоскалить в ближайшие дни!

О Ветре он не особенно беспокоился. Конь, скорее всего, где-то рядом и, выбравшись из реки, уже пасется на бережке. И словно в подтверждение этим мыслям, с той стороны, куда он собирался идти, и в самом деле раздалось призывное ржание верного скакуна.

Где ходом, а где и вплавь, Чеслав благополучно преодолел заросли камыша. Дальше берег поднимался над рекой крутым обрывом, вдоль подножия которого тянулась узкая полоска суши. По этой зыбкой тропе и решил пробраться Чеслав. Он шел, прижимаясь спиной к обрыву и шаг за шагом ощущая, как от этих прикосновений осыпается на землю песок.

«Шурх!» — вырвалось что-то совсем рядом с ним и стремительно унеслось прочь.

От неожиданности юноша отшатнулся, но через мгновение понял, что страх был напрасным. Это юркие птахи стрижи, потревоженные его приходом, неуловимыми стрелами вылетали из своих норок, устроенных в песчаной стене обрыва. Ох и наделал он переполоха в их прибрежном поселении! Маленькие обитатели норок-пещер с тревожными криками кружили вокруг него, желая одного: чтобы он как можно скорее покинул их владения.

Так и продвигался он под крики и внезапные вылеты пернатых обитателей птичьего поселения. Но вдруг что-то заставило его насторожиться. Возможно, несколько комков земли, осыпавшихся откуда-то с края обрыва, а скорее всего, острое чутье, перешедшее к парню от зверя, заставило его сделать прыжок в сторону. И, как оказалось, вовремя, потому что на то место, где он находился еще миг назад, упал увесистый камень, с чавканьем впечатавшийся во влажную землю.

Какое-то время Чеслав не двигался. Его взгляд был прикован к камню. Его бросили или он сам обвалился? Осторожно отклонившись от стены, юноша посмотрел вверх, на край обрыва. Но там, кроме травинок, что слабо шевелились на ветру, не было заметно никакого движения. Конечно, берега время от времени обрушаются, но тогда с камнем должна была осыпаться и земля... Хотя бы немного... Но упало всего лишь несколько комков, и до того, как рухнул сам камень... Нет, это не могло быть случайностью. Кто-то явно бросил в него камень. Чеслав прислушался, стараясь различить среди птичьих криков какие-нибудь подозрительные звуки. Ему даже показалось, что он слышит шум осторожных шагов, которые удаляются от обрыва. Но, может, это был только его вымысел, и злыдень, метнувший камень, давно исчез?

Как бы там ни было, но камень размером с конскую голову едва не лишил его жизни.

Вот только надо понять: это еще одно предупреждение или в этот раз ему желали смерти? Ведь нож был явным предупреждением, а теперь.. . Камень угодил как раз в то место, где он стоял. И если бы Чеслав не отпрянул, попал бы ему прямо в голову. Значит, метили точно в него. И если бы даже этот камень не убил его, то покалечить мог изрядно. Только вот за что? С чем это связано? Неужто за девку? И нож ночью, и камень теперь полетели в него сразу после встречи с девками... Он только что расстался с Зориной...

«Уж не за нее ли мне такая награда?»

Может, это только совпадения, и то рука потравителя лютого метит остановить его розыски? В любом случае кто-то недобрый зорко зрит за ним и за тем, куда он путь держит. А потому да оберегут тебя Великие, Чеслав!

Когда Чеслав вернулся в хату, то застал Кудряша, уже сидящего за столом и с нетерпением ожидающего его прихода.

— Да где ж это можно пропадать так? Или ты решил меня голодом заморить? Мое брюхо уже какую песню печальную заводит — так подвело! — напустился на друга Кудряш.

А тот, стрельнув глазами в сторону засуетившейся у очага Болеславы, молча подсел к столу и стал есть. Но от Кудряша так легко отделаться было невозможно. Он настойчиво пнул под столом друга ногой, требуя ответа.

Соблюдая осторожность, чтобы не услышала Болеслава — зачем ее беспокоить? — Чеслав шепотом рассказал товарищу о походе с Марой к заваленному камнями мертвецу, о повторной поездке на хутор Молчана, а также о ноже и камне, что едва не стоили ему жизни. Правда, умолчал при этом о любощах с девой на речном берегу.

Кудряш, услышав о напастях, свалившихся на друга и едва не стоивших ему жизни, даже о еде позабыл. Хлопая округлившимися глазами, он с плохо скрытой тревогой прошептал в ответ:

— Сдается, не напрасно мы по следу чужаков пошли...

Чеслав на то лишь задумчиво кивнул.

А Кудряш поведал товарищу о том, что ему удалось узнать о пребывании чужаков в их селении. Но ничего ценного для разгадки случившегося в том, что рассказали девки да парни, Кудряшу узнать не удалось. Вот только брошенные в конце повествования слова заставили Чеслава насторожиться:

— А еще говорили, что младший из чужаков на девок- то наших ой и засматривался...

Обдумать услышанное молодой муж так и не успел, поскольку порог их жилища переступили помощники верховного жреца Миролюб и Горазд.

— Хозяевам щедрот от Купавы! — приветствовал Миролюб соплеменников.

— И от нас оберег вашему дому, — протянул Горазд искусно сделанный из дерева символ Чура — хранителя семейного очага.

Болеслава, сердечно поблагодарив гостей, пригласила их за стол и поспешила приладить подарок на стене, где располагался очаг.

Присев за стол, мужи отведали предложенной снеди, чтобы не обидеть хозяйку, и лишь после этого Миролюб обратился к терпеливо ожидающим пояснения причины их появления Чеславу и Кудряшу:

— До Колобора слух дошел, что вы на дальнем хуторе побывали, да про то, что сожженным его нашли...

«Если бы только хутор! — мрачно подумал Чеслав. — И пошесть, о которой предупреждал волхв, в том наверняка ни при чем».

Но вслух лишь заметил:

— И про другое разное... есть что поведать...

— Это про что же еще? — поинтересовался жрец, и в его обычно спокойных глазах вспыхнул живой интерес.

Чеславу совсем не хотелось рассказывать сейчас о походе на хутор, а потому ответил он Миролюбу уклончиво:

— Вот загляну к волхву, обо всем и расскажу. Так и передай Ко лобору.

— Так и передам, — с некоторым разочарованием кивнул Миролюб.

— А я, Кудряш, как и обещал, для твоих погребальницу соорудил, — обратился к парню молчавший до того Горазд. — Зашел сказать, чтоб посмотрел ты, насколько складная она получилась. Времени ушло на то немало, старался исполнить, как только мог, но для крови твоей, думаю, хорошим пристанищем будет.

— Да усердию Горазда позавидовать можно, — похлопал по плечу товарища Миролюб. А после с улыбкой и тоном, в котором, при всем дружелюбии, сквозила скрытая ирония, добавил: — Он если чего задумает, то несколько дней кряду не спать может, пока своего не добьется. Уж я не раз тому дивился. И Колобор его за то отмечает.

— А ты не завидуй! Каждому дается по заслугам и усердию! — то ли отшутился, то ли огрызнулся Горазд. А после, потерев свои совсем небольшие, как для мастеровитого человека, руки и одарив всех сдержанной улыбкой, с глубоким убеждением добавил: — Великим и общине служить по-разному можно.

Услышав о готовности домовины для праха своей семьи, Кудряш тут же засобирался с жрецами посмотреть на сооруженную Гораздом погребальницу.

Чеслав с ними не пошел. Его не оставляла мысль, что уж не за деву ли пытались поквитаться с ним купальской ночью, а после и поутру? Ведь о той же Зоряне немало парней в округе подумывают. И головы у многих ой какие горячие! Вот только бы узнать, кто из них мог.

И Чеслав, кажется, знал, у кого можно о том разведать.

Молодой охотник застал Кривую Леду в разгаре битвы. Ее отголоски донеслись до его ушей еще на подходе к халупе старухи, а когда он обогнул соседнюю хату, то картина сражения предстала перед ним во всем своем цветастом безобразии.

Разъяренные женщины стояли одна напротив другой, яростно размахивая руками и осыпая друг друга смачной руганью. Одной из них, конечно же, была старуха Кривая Леда, а второй — молодка Буяна. Было понятно, что неугомонная Леда опять активно поучаствовала в жизни одной из соплеменниц.

— Будешь мужику моему еще на меня напраслину наговаривать, кикимора болотная, я клюку твою тебе же в глотку затолкаю! — наступала на бабку покрывшаяся красными пятнами от переполнявших ее чувств пышнотелая Буяна. — Так затолкаю, что даже каркнуть больше не сможешь!

— А чтоб тебя и пучило, и крючило, и ломало, зараза! — кричала Леда, предусмотрительно прикрываясь клюкой, позволявшей держать соперницу на расстоянии. — А я все одно видела! Видела, как ты...

Буяна угрожающе надвинулась на бабку, которая значительно уступала ей в размерах.

— Да чтоб у тебя, старая болячка, язык твой брехливый отсох да глаз твой поганый разорвало!

— А я все одно молчать не стану, блудница мордастая! — подняв еще выше клюку, не давала ей приблизиться Леда.

— Короста тебя покрой, яма зловонная! — не осталась в долгу оскорбленная молодуха Буяна и плюнула в бабку.

Уязвленная Леда проворно нагнулась и, схватив ком грязи, кинула его в обидчицу. Да как ловко поцелила — прямо в лоб! Черная жирная масса обильно потекла по лицу молодухи, и это на какое-то мгновение заставило ее остановиться. Она медленно отерла лицо и, казалось бы, уже не способна была и дальше продолжать свару, но впечатление это было явно ошибочным. Даже грязь не помешала заметить, как побледнело только что бывшее макового цвета лицо Вуяны, а зубы закусили нижнюю губу. Умудренная опытом в таких битвах, Леда знала, что это могло означать. Она сделала осторожный шаг назад, а после бросилась со всех ног к двери своей хатки. Вуяна же, резко кинув свое налитое тело в сторону и схватив валявшуюся неподалеку жердь, широкими шагами помчалась за обидчицей, но дверь халупы захлопнулась перед самым ее носом. И молодка, замахнувшись что было сил, ударила жердью по двери ненавистной старухи. Удар был такой силы, что жердь с громким хрустом переломилась надвое. Но это не остановило воинственный запал Вуяны. Откинув обломок в сторону, она что было мочи принялась колотить в дверь Кривой Леды. И как же повезло старой сплетнице, что дверь ее оказалась крепкой!

Окончательно смирившись с тем, что вряд ли удастся подступиться к вредной бабке, Вуяна смачно, от всей души плюнула на порог, подняв комок грязи, швырнула его в дверь, погрозила кулаком и только после этого, рассыпая на ходу угрозы и оскорбления, пошла прочь.

Рассудительно выждав в стороне, пока бабья битва стихнет и рассерженная Вуяна уйдет, Чеслав подошел поближе к халупе, которая только что устояла в столь яростной осаде. Казалось, домишко затаился и, как порой поступает слабый зверь лесной в миг опасности, притворился мертвым. И только усиленное сопение выдавало присутствие живого существа за дверью. Чеслав решил не кликать Леду и дождаться, пока она окончательно успокоится. Тогда легче будет выманить старуху из ее укрытия А то ведь и заупрямиться может.

Как оказалось, расчет его был верным. Прошло совсем немного времени, и дверь, вздрогнув, осторожно приоткрылась, но лишь настолько, что и мышонку в эту щелочку проскочить было бы трудно. Старуха явно решила разведать, как обстоят дела за пределами ее убежища и миновала ли опасность.

— За что сражаешься, Леда? — спросил как можно мягче Чеслав.

Однако помогло это мало. Дверь резко захлопнулась.

— Да это я, Чеслав. А Вуяна ушла уже, — снова подал он голос.

Дверь не сразу, но все же с осторожным скрипом снова приоткрылась, и в образовавшуюся щель стал виден настороженный глаз Кривой Леды. Убедившись, что перед ней таки Чеслав, старуха открыла дверь шире и ступила за порог.

— А-а-а, Чеславушка! — сладко пропела бабка, но при этом ее глаз смотрел никак не на парня, а лихорадочно шарил по округе.

Старуха явно опасалась, что взбешенная Вуяна затаилась неподалеку и в любой момент может неожиданно выскочить, чтобы продолжить схватку. Но, не заметив ничего, сулящего продолжение взбучки, Леда наконец-то перевела взгляд на Чеслава и каркнула:

— Чего?

Чеслав почувствовал, что боевой пыл у нее еще не остыл.

— Тебя повидать пришел. Да, чую, не до меня тебе сейчас, бедалашной... — с сочувствием сказал он и сделал шаг, желая якобы уйти.

— Да куда ж ты, ясен день? — поспешила остановить его старуха и даже за рукав схватила, решив, наверное, что с Чеславом ей будет безопаснее. — Чего лишний раз ноги трудить? Да ты заходи. Только, смотри, головушку не зашиби, — потащила она парня в свою халупу.

Согнувшись едва не вдвое, Чеслав переступил порог Лединого жилища. Но и там распрямиться в полный рост не было ему никакой возможности — прокопченный дымом от очага деревянный настил, придавив хатку сверху, позволял разве что хозяйке передвигаться не сгорбившись. Предусмотрительно закрыв покрепче дверь, Леда указала гостю на пень, куда он с облегчением и присел. Сама же старуха, все еще растревоженная недавней битвой, прикипела к крохотной оконнице, высматривая, не воротилась ли злыдня Вуяна.

— Ну, я тебе... Кобыла бешеная! Все мужику перескажу... Уж он-то тебя за патлы оттаскает! Ой уж оттаскает! А я полюбуюсь... — бормотала бабка себе под нос, не в силах пережить нанесенную обиду.

Чеслав негромко кашлянул, напоминая старухе о себе, и та, не отрываясь от наблюдения, тут же мало что не пропела:

— Да ты говори, Чеславушка, говори... Зачем пожаловал?

Парень сразу решил перейти к разговору, волновавшему его.

— Ты, Леда, тайны многих в городище и в округе знаешь. И про сердечные дела, небось, немало. Кто кому люб, к кому тропку топчет...

Бабка с подозрением воззрилась на парня, очевидно пытаясь разглядеть в его глазах какой-то подвох: а не грозит ли его речь новой напастью?

— Видишь, все меня обидеть норовят, — заскулила она на всякий случай. — Вот и ты тогда на привязи в лесу держал...

Видя, что старуха начинает заводить свою излюбленную песню, Чеслав что было силы стукнул кулаком по столу, да так, что тот едва не развалился.

Старуха хотела было испугаться, но быстро передумала.

— А про кого ж тебе знать, Чеславушка, надо? — заискивающе поспешила поинтересоваться она.

— Про Зоряну.

Бабка даже руками всплеснула, а глаз ее вспыхнул таким откровенным любопытством и азартом, словно на едва тлеющий уголек бросили охапку сухой травы.

— Ай! Неужто про чужачку, девку Буревоеву, решил позабыть? — поцокала она языком. — На Зоряну глаз опять положил? И правильно, Чеславушка, на кой леший тебе чужачка? А Зоряна девка справная! А красна-а-а-я! Любому мужику что ягода сладкая будет! Ай, всем парням на зависть! — снова всплеснула руками старая сплетница.

Чеслав и не подумал разубеждать вошедшую в раж старуху.

— Дак я как раз про зависть и хочу спросить тебя, Леда, — заговорил он приглушенным голосом, давая понять, что разговор у них вовсе не праздный. — Поведай, кто среди мужей наших на Зоряну виды имеет.

— Да откуда же мне про то... — начала было ломаться бабка, вскинув остатки куцых бровей и нарочито удивленно выпучив глаз.

Но Чеслав решительно прервал притворщицу, с явной издевкой спросив:

— Тебе и не знать, Леда? Аль дряхлеешь?

Бабка на это хоть и обожгла его испепеляющим взглядом, но промолчала. Подойдя к столу, она села напротив юноши, руками подперла голову и задумалась — очевидно перебирая в памяти свои наблюдения и слухи.

— Ну, Бореславка рыжий проходу ей не дает, — сказала она через какое-то время.

— Про того и я знаю. А еще кто? Может, кто тайно смотрит в ее сторону?

— На такую девку да чтоб не смотрели?!

И тут с глазом бабки произошла перемена — он отчего- то хитро прищурился. Ее явно осенила какая-то идея.

«Ой, не к добру это...» — подумалось Чеславу.

— Но про всех знать не могу... — развела руки в стороны старуха. Чеслав хотел уже было прикрикнуть на плутовку, когда та подозрительно ласково продолжила: — Да коль я и не ведаю сейчас, так для тебя, Чеславушка, расстараюсь, разузнаю про всех. Дай только время — выведаю. — Тут Леда неожиданно схватила его за руку. — Да и ты, если что, не оставь меня сиротинушку, защити от поносителей да обидчиков злющих. А то, видишь, самой, убогой, жизнь свою отстаивать приходится. Обещай, ясен день!

«Ох и лукава эта Кривая Леда! Выгоду свою ни в чем не упустит!»

— Ладно, обещаю, — нехотя вынужден был согласиться Чеслав, хорошо представляя, сколько у Леды может оказаться обидчиков при таком ее «человеколюбивом» характере.

С тем и вышел он от старухи.

Чеслав хотел уже войти в пещерное обиталище Мары, как оттуда неожиданно ему навстречу выпорхнула лесная птаха. Молодой охотник инстинктивно пригнулся, и стремительная пичуга, едва не задев крылом его макушку, унеслась к верхушкам деревьев.

«Вот так завсегда с Марой: нужно быть готовым к любой неожиданности».

Юноша прошел в жилище старой отшельницы — с дневного света под своды, освещенные костром.

Сама хозяйка пещеры стояла возле очага, подперев бока руками, и, казалось, только его и ждала.

— Нет яства слаще воли... — непонятно к чему сказала Мара, а после не то спросила гостя, не то уверилась в его появлении: — Пришел.

— Сама наказывала прийти поглядеть, жива ли еще, вот и пришел.

В глазах парня заплясали лукавые светляки. Подойдя ближе к очагу, он уселся на сухой пень и даже с каким-то вызовом уставился на знахарку.

— Зубаст! — покачала головой старуха, но беззлобно, скорее с любованием.

— В наших лесах беззубому да немощному не жизнь, сама знаешь. Такого если не зверье дикое порвет, так люд лихой сгубит, — не уступил ей в ответе парень.

Какое-то время они перебрасывались колкими шутками, поддевая друг друга, но во всем этом чувствовалась лишь большая симпатия и доверие.

— Как видишь, еще жива, не немощна и даже сплю порой крепко... — вдруг многозначительно сказала Мара.

Взяв глиняный кувшин, она налила в миску янтарного напитка и подала гостю. Чеслав пригубил и почувствовал горько-сладкий вкус трав. Мара села напротив, взяла из его руки миску, сделала глоток и снова ее вернула.

— Снился мне сон, Чеслав, — совсем уже серьезно сказала знахарка, — тень видела за тобой, парень...

Чеслав, перестав пить, затаил дыхание. И было отчего...

Кроме знахарского, был у Мары еще один дар — пожалуй, самый дивный и ценный. О том, что он есть у отшельницы, многие в племени шептались, но уверенно никто не мог сказать. А Чеслав мог. Как-то он застал старуху в момент, когда она общалась с... Она общалась! Юноша страшился даже думать, с кем именно, но Мара могла то, что под силу только избранным. И теперь это было их тайной.

Глаза Мары остановились, затуманились, перестали замечать Чеслава, и она, будто снова унесясь в свой сон, продолжила рассказ:

— Тень дивную... То вроде есть за тобой: куда ты, туда и она следует, а остановишься или шагнешь в сторону — и она вроде как отступает, не преследуя тебя. Будто кто-то невидимый, покрытый той тенью, хочет, чтобы ты не шел дальше... Да только сколько ни старалась, ни силилась да ни просила, все никак разглядеть обличье, скрытое сумраком, не могла. — И совсем понизив голос и резко подавшись к Чеславу, она едва слышно прошептала: — Словно сами Великие охраняют ту тень...

И Чеслав готов был поклясться, что был страх в тех словах ведуньи.

А старая знахарка, немного помолчав, заговорила снова:

— А еще... Не знаю уж, в самом ли деле так мне виделось или совсем все во сне спуталось, да только будто бы та тень порой одна, а то еще одна за ней проступает и тоже за тобой следует...

После этого Мара, пребывая в задумчивости, прошептала еще несколько слов, которые Чеслав не разобрал, поднесла руки к лицу и медленно, даже с каким-то усилием вытерла его, а также начавшие слезиться глаза, словно стараясь стереть остатки воспоминаний о своих беспокойных снах.

— Думаю, уж не потравитель ли да поджигатель той тенью за тобой следует? — Она посмотрела на парня теперь уже ясными глазами. — Ты за ним, а он за тобой...

— А больше, кажись, и некому, — задумчиво сказал Чеслав и почувствовал, что покривил душой.

Покривил, потому как упоминание знахарки о второй, скрытной тени, что, возможно, следовала за ним, беспокойной занозой засело в голове.

— Уж не знаю, в помощь ли тебе, Чеслав, мой сон аль в слова пустые, а все, что смогла, я сделала, — поднялась Мара с пня и взяла из рук юноши пустую миску, поскольку содержимое ее во время рассказа знахарки тонкой струйкой пролилось на землю.

Сам Чеслав и не заметил того — так жадно впитывал повествуемое.

— А теперь, коль надумал, скажи, что дальше делать собираешься, муж?

Мара решительно взяла его за подбородок пальцами и, приподняв голову, заглянула в глаза. А у самой взгляд стал колюч и взыскателен, будто ждала от него чего-то, да не говорила, чего именно.

— Смерти, что в округе нашей стались, с чужаками к нам пришли...— начал размышлять юноша. — И у нас же их самих и настигли. Ну, одного так уж точно.

— Так, может, за ними смерть и ходила? — непонятно к чему вела знахарка.

— Отчего же теперь за мной гоняется?

— Потому как знать про то хочешь, — жестко резанула Мара.

Чеслав рывком высвободился от ее руки.

— И не только знать, а и покарать нелюдя! — Кровь ударила ему в голову и разожгла дремавшую злость. — За родню Кудряша. За невинно погубленных. И чтобы в страхе не жить нам!

— Не отступишься? — спросила так, словно прикрикнула, Мара.

— Не пристало сыну Велимира и мужу нашего племени спускать обидчикам да погубителям крови нашей! — схватился с места Чеслав.

Он и сам не заметил, как руки сжались в кулаки.

Неожиданно Мара, только что жесткая и взыскательная, обмякла и удовлетворенно усмехнулась:

— То и хотела услышать от тебя, парень.

«Ох и хитра же старуха! Хитра! А скорее, мудра... Вон как злость во мне распалила! Да желание докопаться до истины раззадорила! Хоть и без того хотел...» — подумал Чеслав.

Вслух же заговорил решительно:

— Смерть за чужаками пришла, а про самих пришлых мы мало что знаем. А то и вовсе ничего. И потому прознать про них больше надо: что за люди и кому тропу неудачно перешли. Думаю, прознать можно там, откуда они к нам пришли. Старый Сокол, наставник мой, мудро учил начинать искать оттуда, откуда след пошел.

— Верно молвишь, охотник, — подхватила знахарка. — Потому как голос мне тоже сказал, что искать надо в той стороне, откуда чужаки пришли. Тебе не сказала сразу, потому как хотела, чтоб то твоя воля была, твой выбор, а не мной или бреднями моими сонливыми навязанный...

Подойдя, Мара потянулась к его вихрам и, потрепав их, с серьезным, сосредоточенным видом, что-то бормоча себе под нос, провела рукой по его лицу. Закончив, со слабой улыбкой оттолкнула молодца от себя.

— Как все, что скрыто ночью, днем становится явным, так и тень когда-нибудь распознается...

Чеслав уже выходил из жилища, когда его настигли напутственные слова старой знахарки:

— Не ходи прямыми тропами, парень. Да хранят тебя Великие!

Сказанное гулким эхом откликнулось под каменными сводами пещеры.

Чеслав и не думал, что пробудет в пещере старой Мары столько времени, что Даждьбог-батюшка уже успеет уйти на покой и на округу опустятся густые сумерки. Не предвидя того, что ночь так близка, он и не подумал прихватить с собой горящую головешку из очага старой Мары, чтобы легче было распознавать тропу. А возвращаться за ней счел излишним, потому как хорошо знал дорогу в родное городище и рассчитывал добраться до дома еще до наступления полной темноты.

Однако черноликая ночь оказалась более прыткой, чем проворные ноги молодца. Юноша едва успел миновать болото, как все вокруг стало малоразличимым.

Но что опытному охотнику глухая тьма? Ведь столько раз ему доводилось коротать ночную пору среди дикого леса. Чеслав стал лишь продвигаться не так торопливо, чтобы не потерять тропу.

Внезапно ночную тишину расколол резкий треск и что- то тяжелое с шумом рухнуло впереди него.

«Не ходи прямыми тропами, парень...» — искрой вспыхнуло в сознании предупреждение старой знахарки.

Чеслав в одно мгновение выхватил нож, выставил его перед собой, навстречу окружающей темноте, и принялся стремительно поворачиваться на каждый подозрительный звук, следя, чтобы к нему не подобрались сзади.

— Кто здесь? Выходи! Покажи свое обличье поганое! Я все одно тебя разыщу! Все одно распознаю лютого! — яростно выкрикивал он невидимому врагу.

Но время, пульсируя напряженной жилкой на виске Чеслава, стекало, а никто не выказывал своего присутствия рядом.

Немного успокоившись, молодой охотник подумал о том, что это могло рухнуть и трухлявое дерево, подточенное неумолимым временем, или сухая ветка надломиться под тяжестью зверя либо птицы. Хотя могла быть и подстроенная неизвестным, который в последнее время стал преследовать его, западня. Ведь нож и камень, брошенные в его сторону, не привиделись ему. Но если сейчас кто и был на тропе или рядом, то разве распознаешь в эдакой темени?

Чеслав сделал несколько осторожных шагов вперед, готовый в любую секунду отпрыгнуть в сторону. Но ничто, кроме упавшего дерева, через которое он с легкостью перебрался, больше не мешало продвижению.

И все же не надо забывать о предостережении мудрой Мары:

«Не ходи прямыми тропами, парень...» — вспомнил Чеслав.

Знахарка попусту слов на ветер не бросает.

Да только другой тропы от пещеры Мары не было.

Мелкий летний дождик тихо шелестел по лесу, осыпая кроны деревьев, листья кустов, стебли травы, лепестки цветов и все, что не могло от него укрыться, неисчислимым количеством прозрачных стрел-капель. Взял он в осаду и избушку волхва, что стояла неподалеку от капища, и, казалось, каждой своей частичкой старался проникнуть в ее деревянную утробу. Но только самым метким водяным горошинам удавалось проскочить через узкую оконницу и, ударившись о твердь бревна и разлетевшись на еще более мелкие части, опуститься водной пылью на одного из присутствующих там мужей. И кто после этого скажет, что настырник-дождь не достиг своей цели?

В тесном жилище у жарко пылающего, несмотря на летнюю пору, очага сидел волхв Колобор и два его гостя — Сбыслав и Чеслав.

Колобор, почти не мигая, слушал рассказ Чеслава о походе на хутор Молчана и о страшной находке, обнаруженной там, а также о мертвом чужаке, на которого они с Кудряшом случайно наткнулись в лесу. Внешне волхв казался совершенно спокойным и только вздрагивающие время от времени пальцы рук, что покоились на коленях, выдавали его встревоженность. Страшная смерть хуторян, а перед тем семьи Кудряша, мало кого могли оставить безучастным, вот и пришли глава городища Сбыслав с племянником Чеславом держать совет с волхвом Колобором о тех смертях внезапных, потому как народ в городище роптать стал, пребывая в неведении их причин.

Дослушав рассказ молодого охотника до конца, старый волхв закрыл глаза — то ли от усталости, то ли для того, чтобы скрыть тревогу, а может, обдумывая услышанное. Какое-то время он молчал, а после, так и не открыв очей, тихо промолвил:

— Чуяло сердце, что не к добру все то...

Сбыслав и Чеслав, не совсем понимая, к чему были сказаны слова те, переглянулись. Колобор же, резко открыв глаза, пояснил:

— Не приглянулись мне сразу чужаки те. Вроде и с миром, и с почтением пожаловали к нам... Однако помыслы их... скрытными мне показались. Речи медоточивы, сами учтивы, а глаза... Было в них что-то... Так старшие порой на дитятей неразумных смотрят...

На пороге незаметно, отчего Чеслав даже вздрогнул, появился помощник волхва Миролюб с деревянной миской в руках. Подойдя к жрецу, он протянул ему сосуд со словами:

— Испей, ведун, самое время.

Колобор поморщился, но все же взял миску и выпил содержимое большими глотками, скривившись еще больше.

— И что ты туда такое мешаешь? — пробурчал волхв скорее для оправдания своей слабости перед малоприятным напитком, чем от недовольства, а мужам пояснил: — Прихворнул малость... Вот Миролюб и пользует зельем. Да уж больно горьким... — Отдав миску помощнику, отер Колобор губы и усы.

Подкинув в очаг еще одно полено, Миролюб вышел незаметно, как и появился.

Колобор же, встав с ложа, на котором до того сидел, подошел к оконнице и подставил ладонь под летящие капли дождя. После, выждав немного, поднес руку к глазам и, сосредоточенно глядя, как бегают дождинки по ладони, задумчиво продолжил:

— Да... Уж не знаю, что занесло гостей чужинских к нам, а только вместе с ними и Зло черное пришло в городище наше, а теперь, видно, и в округу проникло. — Тень легла на лицо волхва. — Как бы не довелось нам сжечь городище наше, пращурами основанное, чтобы люд сохранить, да искать новое место для прожитья. Страшной пошестью одарили нас пришлые. Смерть посеяли...

— Да только то вовсе не пошесть была, а потрава, — неожиданно подал голос Чеслав.

Колобор остановился и, медленно повернувшись, впился в него глазами.

— Потрава? Откуда тебе про то ведать?

Чеслав закусил губу. Знал, что сказать правду — навлечь на себя и Мару гнев Колобора. Уж непонятно отчего, но сильно лютой была вражда волхва к отверженной знахарке. Запретным было ходить в пещеру к ней. И под запретом было даже имя ее.

— Знаю, что потрава то... — твердо сказал Чеслав.

— Ведать про то доподлинно только Великим под силу!

В негромком до того голосе волхва зазвучала резкость, смешанная с подозрением.

— Знаю... — стоял на своем Чеслав.

— С Марой водился, неслух! — взревел неожиданно волхв и махнул в его сторону раскрытой пятерней. — Запрет нарушал!

Никогда еще Чеслав не видел Колобора таким лютым. Губы старца дрожали, глаза потемнели, а пальцы сжались в кулаки и побелели. Да и Чеслав был не из робких. Впервые он посмел спорить со служителем Великих. И только потому, что считал себя правым.

— Не про то сейчас думать надо, Колобор. Не про распри... — вмешался в их противостояние Сбыслав. — И коль Чеслав подозревает, что хуторян пожгли живьем, то искать надо, кто сделал это. А если Горшиному семейству и чужакам потраву кто учинил, то и того нелюдя сыскать следует. А может, и нелюдей.

Слова Сбыслава подействовали на пылающего гневом волхва подобно холодной воде. Закрыв глаза и сделав глубокий вдох, кудесник провел рукой по своей длинной бороде, выдохнул и уже мирно прошептал:

— Да простят Великие гнев мой!

Колобор снова сел на свое ложе, стараясь не смотреть в сторону Чеслава: то ли сердясь на юношу, то ли испытывая неловкость за то, что дал волю гневу, а не мудрому слову.

— И за упрямство парня не кори. Чеслав, конечно, по молодости своей может ошибаться, и все беды наши таки от пошести... — Сбыслав заблаговременно положил руку на плечо парня, предупреждая вероятный протест. — Однако и то проверить надо. Коль чужаки пришли к нам в городище от соседского племени и родов, то, думаю, следует к ним в ответ пожаловать, да и прознать, не от них ли ту болячку пришлые нам занесли. И если то мор, так и у них смерть празднует. А если нет пошести, то все одно про чужаков больше узнать можно будет.

Дослушав главу рода, волхв согласно кивнул:

— Здраво ты, Сбыслав, молвишь. — Теперь старец, казалось, совсем успокоился. — Злодеев, порешивших жизни соплеменников наших, конечно же, сыскать надо. Если то и в самом деле были злодеи.

Жрец все же не утерпел и зыркнул в сторону Чеслава.

Однако парня это нисколько не смутило. Он был уже полноправным мужем своего племени, знал свое право на слово и никому уступать в том не собирался. Даже служителю Великих — волхву. Покориться он готов был лишь воле самих богов.

Дядька Сбыслав между тем продолжил развивать свою мысль:

— Да и про пропавших в нашей округе чужаков ответ перед соседями держать все одно придется. Не хватало нам еще дурной славы, что люд, пришедший с миром, жизни лишаем. Не ровен час, нас и други наши дичиться станут. Так что и в этом разобраться следует.

— С миром ли? — казалось, задал самому себе вопрос Колобор, но тут же согласился с Сбыславом: — Однако следует разобраться... — И озабоченно поинтересовался: — Кого к соседям послать думаешь?

У Сбыслава уже был ответ и на этот вопрос.

— Да вот хоть и Чеслава, — легонько хлопнул он племянника по спине. — Пусть докажет правоту свою. А сноровку в делах путаных он уже в разгадке смерти отца своего и брата показал. Авось и теперь не сплошает.

Ой как радостна была та похвала для Чеслава! Но он, как уже опытный охотник и следопыт, и вида в том не подал, лишь рассудительно добавил:

— Я с Кудряшом пойду. Ему прознать, отчего родня сгинула, не меньше моего жжет.

Ни Сбыслав, ни Колобор не стали возражать против того. Сбыслав же поспешил заручиться поддержкой кудесника в другом.

— Скажи, волхв, будут ли благосклонны Великие к походу тому? — И поскольку волхв не спешил с ответом, добавил уже настойчивее: — Что скажешь, Колобор?

Но и тогда Колобор заговорил лишь через время, да так, что и понять трудно было, одобряет ли он искренне тот поход:

— Пусть жертву Великим поднесут достойную и в путь выступают. А я за них слово перед богами держать буду...

Он положил руку на символ Даждьбога, что висел на груди.

Вдруг едва уловимый шорох заставил Чеслава отвлечься от разговора, что продолжался в хижине. Ему показалось, что за стеной, у самой оконницы, кто-то есть. Дарованное ему чутье зверя распознало среди шума дождя затаенное, едва различимое дыхание. И в том слабом, замедленном движении воздуха чувствовалась огромная жажда уловить каждый звук, каждое слово, произнесенное в хижине. Но было то сильное желание смешано и с неменьшим страхом быть обнаруженным.

Чеслав и сам когда-то именно так, у этой самой оконницы, подслушал важный для себя разговор.

«Но кто там сейчас? Кому есть дело до того, о чем здесь речь ведется? Может, это тот, кто тенью безликой во сне Мары являлся, а теперь за нами и сюда последовал? Или кто другой праздный интерес имеет? Или не праздный? Кто же? Неподалеку хижина, где обитают помощники Колобора. Может, кто из них любопытствует? Хотя к святилищу любой доступ имеет...»

Чеслав хотел было выбежать из хижины, чтобы застать подслушивающего, но сдержался, подумав, что если чутье его обманывает, тревога окажется ложной и под оконницей никого нет, то хорош же вид он будет иметь перед почтенными мужами, которые доверяют ему такую важную миссию. А если даже и справедливы его предчувствия, то успеет ли он застать неизвестного обладателя любопытных ушей или тот окажется более проворным? И тогда поднятая тревога опять же выставит его на посмешище.

Между тем Сбыслав засобирался уходить. Тронув Чеслава за плечо, он подтолкнул его к выходу.

— Парни, как соберутся в путь, придут Великим поклониться. А тебе желаю здравия и погибели хвори твоей, Колобор! — сказал Сбыслав и шагнул за порог.

Чеслав, шедший следом, успел услышать слова Колобора:

— И все же я думаю: пошесть то была. — А после еще более убедительно: — Да что я, смертный служитель? Великие мне про то поведали!

Выйдя за порог, Чеслав первым делом подошел к стене, где была расположена оконница. Сейчас там, конечно же, никого не было. Но кусты под прорезью были слегка примяты, а на земле виднелся едва различимый след...

Несколько крадущихся, почти бесшумных шагов по траве... Осторожная рука отвела ветку, заслонившую от его взора поляну, и пытливый глаз быстро оглядел открывшееся пространство... На той стороне, куда деревья отбрасывают густую тень, ни единого движения. По окраине у колючего кустарника — ничего приметного. Чуть подальше, где солнцу удалось прорваться сквозь кроны деревьев и светлыми пятнами покрыть траву, тоже никого нет. Только малоприметные прыгуны стрекочут, перекликаются, заявляя сородичам о своем присутствии в безмятежном травяном мирке.

И вот наконец-то!

У небольшого куста, щедро залитого солнечным светом, он увидел ту, которую выслеживал от самого ручья. Именно там он обнаружил ее первый след, четко отпечатавшийся на влажной земле. Видать, приходила утолить жажду.

Она была неспешна и так грациозна в движениях, что Чеслав невольно залюбовался лесной дикаркой. А та, словно желая, чтобы ее рассмотрели еще лучше, сама сделала несколько шагов в его сторону. Опасаясь спугнуть ее, а значит, и упустить, молодой охотник даже затаил дыхание, как будто она могла уловить его напряженный шум. И теперь ему казалось, что он слышит малейший шорох травы под ее осторожными ногами. Вот она замерла, словно раздумывая, шагнуть дальше или нет, вскинула голову, повернула ее в одну сторону, в другую... В какой-то момент ему показалось, что ее влажное, с поволокой черное око смотрит ему прямо в глаза. Но она, на его удачу, не видела тайного наблюдателя, укрытого зеленой гущей ветвистого куста.

Чеслав оглянулся через плечо, подал беззвучный знак, и осторожно, как и он до того, следом прокрался Кудряш. Он тоже с неменьшим вниманием уставился на лесную лань.

Этим утром с первым лучом новорожденного светила они вышли за порог дома, а далее за ворота селения и отправились во владения лесного духа — приветствовать его и задабривать. Готовясь к отбытию в продолжительный поход к соседнему племени, они не могли оставить Болеславу без пропитания и должны были запасти для нее как можно больше свежей дичи. О том и просили у духа, потому и отправились в такую рань на охоту.

Кивнув Кудряшу, чтобы действовать синхронно, Чеслав поднял свой лук, выбрал удобный просвет между густыми ветками и прицелился в ничего не подозревающего зверя. Неожиданно лань, словно все же учуяв опасность, напряглась, тревожно вскрикнула и рванулась прочь, но после первого же прыжка упала в траву как подкошенная. Молодой охотник обескураженно смотрел на бьющееся в судорогах животное, ведь он даже не успел спустить стрелу. Краем глаза он заметил, что и находящийся рядом Кудряш еще не спустил свою и с неменьшим недоумением смотрит то на Чеслава, то на сраженную лань. А из брюха поверженного животного торчала стрела!

Возможно, Чеславу это показалось, но внезапно он уловил тихое клокотание, похожее на птичье. Оно доносилось откуда-то со стороны, но с какой именно — было не совсем понятно. Юноша дал знак Кудряшу замереть и прислушался. То, что раньше показалось ему клокотанием, теперь было больше похоже на сдавленный смех. Ну конечно! Это был людской смех и доносился он с противоположной стороны поляны. Там явно кто-то скрывался, а Чеслав, увлеченный выслеживанием лани, и не заметил, что кто-то тоже приглядел себе эту дичь. Кудряш, очевидно, услышав звуки, доносящиеся из лесной чащи, и, раздосадованный утратой выслеженной ими добычи, придав голосу грозности, что было мочи закричал:

— Эй, что там за олух пустоголовый таится? Выйди да покажись! — А услышав новый, уже нескрываемый взрыв смеха, прокричал еще рьянее: — Кто там хохоталку свою удержать не в силах? Выходи, а не то сами выволочку устроим да бока-то пообдерем как следует!

Послышались шум и треск ломающихся кустов, и на поляну со смехом и перекликами высыпала ватага вооруженных луками парней и девок из их городища. Был среди них рыжий Борислав, здоровяк Добр, близнецы Мал и Бел да их старший брат Стоян, а также длинный Серьга да еще с тройку парней. Была с ними и Зоряна с подругами.

Увидев, что это не кто иные, как их соплеменники, из укрытия выбрались на поляну и Чеслав с Кудряшом. Наблюдая нахмуренные лица двух друзей, ватага разразилась еще большим весельем. Кудряш, не выдержав издевки, перекривил смеющихся:

— Гы-гы-гы! Ни дать ни взять — жеребцы да кобылы взбесившиеся!

Парни да девки на те слова его едва в пояс не гнулись от одолевавшего их смеха.

— Да вы, хлопцы, не серчайте, мы ведь не со зла... — отдышавшись немного, обратился к ним простодушный Добр. — Мы тоже на охоту выбрались, да узрев ненароком, как вы лань выслеживаете, позабавиться решили. Зоряна и подбила вашу дичь вперед вас сразить. Ну вот мы и...

Чеслав заметил, как от тех слов Зоряна резко обернулась в сторону Добра и резанула его взглядом своих красивых глаз так, что парень, не договорив, осекся на полуслове. Ей было явно не по душе то, что Добр выдал ее. Чеслав ждал, что она, бойкая от природы, тут же даст отпор или попытается поддеть незадачливых охотников, но девка и глаз на него поднять не захотела, не то что как-то объяснить свое желание подшутить над ними. Молча, словно и не о ней была речь, отошла в сторону.

— Да не одна Зоряна шутку ту затевала. Я тоже потехе той ой как рада была. Поделом вам! — выскочила вперед Малка, то ли прикрывая подругу, то ли и впрямь имея за что-то зуб на него или Кудряша.

«Да не на меня ли?» — подумал Чеслав, вспомнив, как в хороводе купальском Малка обхаживала его взглядами. А что, как затем и на берегу?

— Раз уж у вас сноровки взять дичь не хватило, так хоть мы сподобились, — с наглым прищуром вместо Зоряны подначил их Борислав, давний соперник Чеслава за первенство в ватаге

Кудряш, едва не задохнувшись от такого оскорбления, хватанул воздуха, отчего стал больше похож на тетерева на токовище, и горячо выпалил:

— Ас твоей сноровкой, Бориславка, даже дохлых блох не поймать! Потому как и там соображать надо! А тебе ведь нечем — гарбуз-то пустой!

Слово за слово, укор да похвальба, и парни едва не схлестнулись в драке, благо ватага растащила их в разные стороны, не дав пустить в дело кулаки. Но словесную перепалку задиры не оставили и все норовили сразить один другого словом побольнее.

— А твоя башка только для кучерей и пригодна, пустобрех!

— Пес рыжий!

— Говорят, вы к соседям, что вниз по реке обитают, собрались? — спросил Чеслава не участвующий в общей сваре и молчавший до того Стоян.

— Говорят... — проворчал Чеслав, недовольный тем, что об их походе известно уже всей округе.

— Откуда пошесть пришла к нам искать затеяли? — снова спросил Стоян, вроде как и без большого интереса, а так, между прочим, для поддержания разговора.

Чеславу не очень нравились те расспросы, и он хотел было промолчать, однако шустрый Кудряш, как раз прервав перепалку с Бориславом, ответил вместо него:

— Затеяли дознаться, кто смерть в округе сеет!

В его голосе трудно было не уловить явный вызов.

После тех слов его парни да девки из ватаги почему-то притихли и переглянулись между собой. А некоторые даже принялись качать головами, словно удивляясь намерению двух друзей.

Стоян же после недолгого молчания заговорил вновь:

— По городищу слухи бродят, что то кара нам от Великих, а с волей богов спорить себе во вред. И покарать могут. Не боитесь? — Он словно испытывал их.

— Это чем же кровь моя прогневила Великих, что сгинули все, от мала до велика? — вскипел от сказанного Кудряш.

— Только Великим ведомо то было... — пожал плечами Стоян.

— Да им Великие не указ! — заметил с издевкой Бориславка.

Чеслав даже не взглянул в сторону извечного соперника, выражая тем самым свое презрение, а Стояну и ждущей ответа ватаге сказал:

— Кары Великих не боимся, потому как верим в их справедливость. А познать причины тех смертей следует, чтобы избежать больших.

— Как знаете, ваше дело, — оглянувшись на остальных, заметил Стоян.

Когда ватага, прихватив убитую лань, подалась прочь, Чеслав, глядя вслед уходящим сородичам, задумчиво заметил:

— Видать, Кудряша, кому-то ой как не по нраву то, что мы хотим дойти до истины да причину смертей отыскать. Вон какими слухами народ потчуют! Страх нагоняют. Неспроста это, ой неспроста.

Кудряш на то лишь молча потер ладонью грудь. В душе он испытывал двойственные чувства: с одной стороны, как и каждый смертный, боялся кары Великих, а с другой — до боли хотел найти и покарать убийц своей семьи. И спрашивая себя, что для него сейчас гораздо важнее, несмотря на все страхи, понимал — месть. Тем более что в союзниках у него был Чеслав.

Из задумчивости Кудряша вывел легкий толчок в плечо. Без лишних слов друг направился в лесную чащу, и Кудряш, отбросив потайные умствования, поспешил за ним. Время шло, день добегал середины, а им еще предстояло выследить новую дичь.

Вернувшись с охоты, Чеслав решил навестить старого Сокола. Уже вторая новая луна народилась на ночном небосводе, как Сокол был ранен пришлым чужаком стрелой в спину, и до сих пор хворь не отпустила его окончательно. Так и сидел старик в своей хижине да топтался вокруг нее, не имея еще достаточно сил самостоятельно выйти в лес. Отчего сильно и тяготился.

В племени и городище Сокол был в особом почете, потому как обучал отроков охотничьему и ратному делу, тем и служил общине. Многому, чему научен был по выживанию в диком лесу, Чеслав обязан был старому охотнику.

Согнувшись едва ли не пополам, Чеслав вошел в хижину Сокола. Но и здесь распрямиться ему полностью не удалось: уж слишком низенькой была хатка у старого мужа. Сам хозяин, очевидно, дремал на лежаке в темном углу, на что указывало густое сопение, но заслышав, что в жилище кто-то вошел, сразу пробудился.

— Это кто здесь шастает непрошеный, леший тебя закусай? — грозно рыкнул старик из полумрака.

— Чур меня! Чур! Это я, Чеслав.

Юноша вышел в просвет, что шел от узкой оконницы, чтобы хозяин смог увидеть его.

— А-а, Чеславка... — распознав гостя, более миролюбиво заворчал Сокол. — Я уж думал, ты совсем забыл старика, что уму-разуму тебя учил... В городище, сказывала дочка, объявился, а ко мне так и глаз не показал. Дак конечно, кому теперь хворый нужен? Брось-ка щеп в очаг — хоть разгляжу тебя, непутя, толком.

Чеслав поспешил выполнить просьбу наставника. Слабо тлеющие в очаге угли, получив щедрую поживу, резво вспыхнули ярким огнем, отвоевав у сумрака значительное пространство, чтобы присутствующие в хижине мужи смогли увидеть друг друга.

Наверное, если бы кто незнающий вошел вместо Чеслава в хижину и узрел ее хозяина, то от увиденного мог и вздрогнуть. Из полумрака на него глядело лицо, сильно изуродованное на охоте зверем. Глубокая рана, пересекавшая лоб, глаз и щеку, придавала и без того суровому обличью старого охотника свирепый вид. А растрепанные усы, борода да густая косматая шевелюра довершали этот устрашающий образ.

— Зря серчаешь на меня, Сокол. Ведь как только мы с Кудряшом в городище воротились, на нас такие горькие вести да напасти посыпались, что только успевай уворачиваться. Сам, небось, знаешь, что в селении да в округе творится неладное. Смерти странные гуляют да празднуют вольно. А мне в тех смертях разобраться хочется... Так что не серчай на мой такой нескорый приход, Сокол. Вот принес тебе гостинец ушастый с охоты.

Чеслав поднес ближе к огню убитого зайца и положил его у очага.

Сокол посмотрел на подарок, отвел глаза и уставился в темный потолок:

— Э-хе-хе, леший всех задери! — тяжко вздохнул старик. — Когда-то сам лучшим охотником в округе был, не чета многим, а теперь с чужой подачи живу!

Но, несмотря на недовольное ворчание, в душе старого наставника потеплело от того, что один из его лучших учеников проявил такую заботу.

— Ты, Сокол, и теперь справный охотник. А то, что хворь после стрелы тебя одолела, так неужто ты ее, сопливую, не поборешь? — подзадорил старого охотника Чеслав.

— Леший ее... А уж и не знаю, кто кого — или я ее, или она, зараза, меня! Давеча вон до ворот городищенских дошкандыбал, а дальше зась. Силушки былой нет...

— Да то пока. Мара сказала, по лесу еще побегаешь... А Мара редко ошибается.

Чеславу было чудно, что он поучает наставника терпению, как сам Сокол когда-то учил его, мальца. Да, нелегко дается деятельному от природы Соколу вынужденное бездействие.

От порога послышался шум быстрых ног, и в хатку вбежала Руда —единственное дитя Сокола. Вбежала и застыла у входа, увидев в жилище гостя.

— Где пропадала? — строго спросил Сокол дочку.

— Отчего ж пропадала? Всего за крапивой и выбежала, — показала она отцу большой пучок крапивы, завернутый в лист лопуха. — Да по дороге девок повстречала, что с речки шли. Словом перекинулись...

— Гляди у меня! Узнаю, что с парнями лясы точишь да глазами стрелы в них пускаешь, лозиной отхожу! Не гляди, что хворый!

Руда решила не спорить с суровым отцом, да еще и при госте, лишь тяжко вздохнула. И было отчего. Девушка была очень схожа обличьем на отца и оттого красотой совсем не отличалась. Потому и парни на нее не засматривались, и на гульбищах не привечали, как ее подруг-однолеток. А при таком грозном родителе Руда могла остаться на всю жизнь в девках.

— Вот, Чеслав зайца нам принес, возьми да обдери, — уже совсем миролюбиво распорядился Сокол.

— Спасибо тебе, Чеслав, — боясь поднять на парня взгляд, чтобы ненароком не рассердить отца, тихо сказала Руда и, покорно взяв ушастого, вышла за порог.

Пристроившись недалеко у входа в хижину, девушка принялась обдирать зайца, умело орудуя ножом. Отсюда она хорошо слышала, как мужчины возобновили прерванный ее приходом разговор.

— А ведь у меня к тебе, Сокол, дело важное есть. Вот просить тебя пришел, — неспешно и с расстановкой перешел Чеслав к цели своего прихода.

— Меня? Какое такое дело важное? — заворочавшись на постели, оживился старик.

— Общине послужить.

Было слышно, как старик крякнул не то от боли, неловко повернувшись на лежаке, не то от удовольствия быть полезным и от того, что в нем нуждаются.

Чеслав же принялся пояснять:

— Мы с Кудряшом в дорогу к соседям нашим собираемся, разузнать хотим про пришлых чужаков, что гостили у нас, поподробнее. А тебя хочу попросить, пока мы в отлучке будем, чтобы ты, как только окрепнешь и силы в себе почувствуешь, походил по лесу, поглядел опытным глазом, а вдруг что странное в око бросится или кто...

Руда даже рассердилась на Чеслава за то, что он просит ее отца снова в лес отправиться. Ей гораздо спокойнее было, когда Сокол в городище возле нее находился, несмотря на его частое ворчание и суровость в отношении ее. Ведь один он у нее кровный остался. Да и годы уже у старика не те, чтобы лесом рыскать. А после того, как ранили отца и он едва выжил, думала, не станет больше в лесную глушь рваться. Да, видать, ошиблась.

Руда уже хотела было вбежать в дом и вмешаться, да испугалась гнева родительского. Знала, что не следует женщине в дела мужские соваться.

Чеслав между тем продолжал:

— Кому, как не тебе, знающему лес лучше, чем свою избу, странность в нем какую приметить? А еще хотелось бы, чтобы ты...

Тут Чеслав притишил голос, и Руда, как ни старалась, но не смогла разобрать, о чем еще шептались мужчины.

Часть вторая

ПО СЛЕДУ

Растревоженный паук — верный служка духа и хозяина жилища Домового, удивленно взирал с жерди из-под крыши на непривычную для столь раннего часа суету, затеянную в доме по непонятному для него поводу. Огонь, что обычно в эту глухую пору еще едва теплился в очаге, словно набираясь сил к утреннему прыжку, сейчас полыхал во всю силу, накормленный домовитой Болеславой сухими поленьями до отвала. Сама она, казалось, поглощенная хлопотами, то ловко сновала у очага, помешивая длинной деревянной ложкой варево в котле, то в который уже раз вытирала рушником стол, а после и миски, то складывала еще какую-то мелочь в стоявшие у двери на лавке сумы. Но если бы кто повнимательнее присмотрелся к ее суете, то заметил бы, как время от времени женщина нет-нет да и замрет на месте, украдкой глядя на сидящих за столом парней, тихо вздохнет и продолжит свое кружение по избе. И из тех брошенных украдкой взглядов станет понятно, что она так активно хлопочет, находя себе все новые и новые дела и специально забивая голову мыслями о хозяйстве, лишь для того, чтобы не выказать своей тревоги, а то и горя, которое готово было выплеснуться слезами. И повод для того был основательный. Ведь опять ее ненаглядный выкормыш Чеслав с другом Кудряшом собрались в дорогу, к тому же пугающе дальнюю и по ее, Болеславиному, разумению жуть какую опасную.

Чеслав замечал все тщетные попытки Болеславы скрыть свое волнение, но вида не подавал и, как и Кудряш, терпеливо и молча сидел за столом, ожидая, когда хозяйка подаст им снедь перед дорогой. А молчал потому, что все успокоительные и резонные слова Болеславе были уже сказаны многократно, но, как он понимал, мало чем помогли. Несвойственное же Кудряшу молчание было вызвано, скорее всего, большим недосыпом и слабой попыткой наверстать за столом прерванный ранним подъемом отдых.

— Поешьте горяченького, когда еще потом придется... — нарушила молчание Болеслава, ставя перед ними миску с дымящейся ароматной кашей.

Кудряш, голова которого вот-вот готова была стукнуться лбом о дубовый стол, от неожиданности вскинулся, но, быстро сообразив, что происходит, схватил вслед за другом ложку. Чеслав же, зачерпнув из миски каши, отправил дань предкам и духам дома в очаг, после чего принялся есть все так же молча.

Только когда они уже поели и, попрощавшись с домом и взяв сумы, переступили порог, Чеслав, не выдержав скорбных взглядов вышедшей вслед за ними Болеславы, тихо сказал:

— Обещаю, что беречь себя будем и зря на рожон лезть не станем.

— Не-е, я так точно лезть не стану, — поддержал товарища Кудряш.

Видя по глазам Болеславы, что слова их ее вовсе не убедили, Чеслав как можно ласковее добавил:

— Мы ведь только разузнать к соседям наведаемся и сразу воротимся. Ты, Болеслава, и соскучиться не успеешь.

Она, не соглашаясь, покачала головой:

— Соседи-то те вон за сколькими деревьями да днями укрыты...

Не договорила, всхлипнула и замолчала — наверное, чтобы окончательно не разрыдаться. Она поцеловала парней по очереди в лоб и, призвав Великих в помощники, отступила к дому. А потом даже нашла в себе силы слабо улыбнуться им на дорожку.

Перекинув связанные между собой сумы через круп Ветра, Чеслав дал команду трогаться. А вслед за конем через спящее еще городище к воротам пошли и они с Кудряшом...

Тропа, что вела в ту сторону, где несколькими днями хода лежали городища племени их соседей, вела вниз вдоль реки. Повторяя все ее изгибы и повороты, она совсем скоро переставала виться и исчезала, растворяясь среди деревьев. Другой тропы в том направлении не было. Да и зачем? Не так часто наведывались к ним гости с той стороны, да и вообще с какой-либо стороны, а сами поселенцы редко уходили далеко от городища, чтобы тропа была усердно утоптанной.

Чеслав неторопливо шел по дорожке первым, за ним легкой поступью вышагивал резвый Ветер, а позади плелся все еще сонный Кудряш. Накануне они отнесли щедрые подношения на жертвенник Великим и, заручившись их поддержкой и напутствием волхва, теперь с легким сердцем и твердой уверенностью в успешном походе выступили в путь.

Они уже основательно прошли по тропе, и совсем скоро она могла исчезнуть из-под их ног, как внезапно Чеслав насторожился, остановился и придержал Ветра. Кудряш тоже перестал перебирать ногами. И когда шуршание, что раздавалось от ходьбы последнего, стихло, стало понятно, что привлекло внимание Чеслава и заставило его остановиться. В прохладном утреннем воздухе хорошо был слышен волчий вой.

— Скажешь, опять твоя волчица? — спустя какое-то время спросил Кудряш, и в его голосе сквозило явное недоверие.

— Она... — прислушиваясь, ответил Чеслав.

Но похоже было, что слушает он не только вой далекой волчицы, а и еще что-то, скорее всего, не явное, а доступное только его уху, а может, вовсе и не уху. И это что-то пробуждало в нем осторожность, заставляло не спешить двигаться дальше. По его напряженному лицу, по тому, как он начал вглядываться в окружающие их заросли, ловя малейший шорох, как резко поворачивал голову на любой вскрик скрытых от глаз птиц, было видно, что юноша пытается разгадать какие-то понятные только ему знаки. И знаки те о чем-то его предупреждали.

А волчица, время от времени прерываясь, но снова зачиная с новой силой, все продолжала свое унылое пение.

— Да мало ли в округе волков бегает? — не выдержав напряжения, брякнул Кудряш, пытаясь разубедить скорее самого себя.

— Ее я узнаю из всех...

Кудряш с явным сомнением покачал головой, но сердце в его груди стучало с такой силой, что было понятно: он верит другу и разделяет его тревогу, хотя и не понимает, чем она вызвана.

Чеслав же, вдобавок к своей внезапной настороженности, принялся медленно водить головой из стороны в сторону, глубоко вдыхая воздух, прикрывая глаза и лишь при выдохе открывая их, зорко вглядываясь в направлении, куда привлекал его, очевидно, учуянный запах.

«Совсем как волчина!» — подумал Кудряш, не зная, то ли смеяться при виде такого зрелища, то ли опасаться за рассудок друга. Но все же здравая мысль, что на любой охоте и запах — тоже след, немного его успокоила. Внезапно парень с замиранием сердца подумал о том, что посвящение их в мужи племени, когда они, посвящаемые, пили волчью кровь и ели плоть его, очевидно, каким-то образом повлияло на Чеслава, наделив его, возможно, тем, что не получили другие. Ведь недаром старики в племени говорили, что кое-кому после обряда дух зверя становится свойственным, родным более, чем другим...

Неожиданно Чеслав тронулся с места, но направился не прямо, а сошел с тропы, уводя за собой и отчего-то присмиревшего Ветра. Кудряш, в растерянности оставаясь на тропе, с изумлением смотрел на друга, упорно продирающегося сквозь заросли.

— Куда?

— Пойдем... — уверенно позвал Чеслав.

Тяжко вздохнув из-за того, что не получает никаких разъяснений и вынужден слепо следовать за другом, Кудряш сошел с тропы. Нет, он, конечно же, доверяет чутью своего товарища, ведь столько раз оно оказывалось правильным и отводило от них беду, но при этом очень хотелось бы понимать, чего именно опасаться. Подобная неизвестность пугала его еще больше, заставляя с тройным усердием крутить головой.

Они отошли на некоторое расстояние от тропы и теперь двигались параллельно ей, прокладывая себе дорогу среди труднопроходимых зарослей или, если была возможность, обходя их.

На вопрос Кудряша «Зачем?» Чеслав сосредоточенно ответил:

— Не знаю... — А после добавил увереннее: — Но чувствую, что так безопаснее.

«Ну, надо так надо», — смирился Кудряш. Тем более что даже норовистый Ветер, хоть и фыркал, выражая свое недовольство таким изматывающим путем, послушно шел за хозяином.

Обходя стороной совсем уж непролазные заросли терновника, они случайно спугнули молодого зубра, который отчего-то бродил лесом один, без стада. То ли отбился случайно, то ли был изгнан главным самцом, поскольку достиг уже того возраста, когда мог составить угрозу его владычеству над самками. А какой же главарь потерпит такое?

Молодой зверь шарахнулся в сторону тропы, а после, похоже, понимая, что никакой опасности люди для него не представляют, побрел по ней, лишь изредка косясь, не приближаются ли они.

Даже убравшись с тропы и теперь прокладывая путь через нехоженые дебри, Чеслав держался настороже и, двигаясь неторопливо, внимательно осматривался по сторонам. Вой волчицы был уже не так слышен, но все равно продолжал волновать его, не отпуская и не давая возможности расслабиться.

Кудряш же, полностью доверившись другу, перенес все свое внимание на сражение с ветками и сучками, которые, казалось, норовили оставить его без клока волос, а то и вовсе без глаза. Он как раз пытался отцепить от сорочки ветку колючего куста, когда со стороны тропы послышался какой-то устрашающий шум, глухой удар, а затем рев, полный отчаяния и боли.

Молодые охотники, выхватив ножи, остановились, а после, многозначительно переглянувшись и поняв друг друга без слов, принялись осторожно пробираться к месту, откуда несся крик. Ветра они оставили в зарослях.

Выйдя к тропе и раздвинув ветки, что загораживали ее от их взоров, юноши увидели лежащего на земле зубра. Животное лежало на боку, придавленное колодой, из которой торчали заостренные сучья, и часть их глубоко вонзилась в его тело. Кровавые ручейки, сочась из ран и прокладывая себе путь среди бурой шерсти, стекали на землю, образуя лужицу, которая быстро увеличивалась. Карий глаз молодого бычка, налитый болью и яростью, следил за приближающимися двуногими существами, от которых он не ждал ничего хорошего.

Они подошли ближе к раненому зубру, и он отчаянно засучил ногами, пытаясь подняться. Но его потуги были напрасными — не было сомнения, что молодому зверю не бегать уже по вольному лесу. Он больше не кричал, а дыхание его становилось все более хриплым и прерывистым.

Постояв какое-то время, Чеслав шагнул к обреченному зверю и, придержав одной рукой морду, второй с силой полоснул ножом по его горлу, прерывая мучения. Через какое-то мгновение следящий за ним глаз зубра стал туманиться — жизнь уходила из могучего тела.

Вытерев нож о шкуру быка, Чеслав поднял взгляд на стоявшего чуть в стороне Кудряша.

— Думаю, нам эта ловушка зубастая предназначена была... Не зря волчица выла... Не зря знак подавала...

Кудряш живо представил их на месте погибшего зверя, сглотнул подкативший к горлу комок и поспешно выпалил, правда, почему-то шепотом:

— Кому ж мы так не любы-то?

— Видать, есть такие...

Они, конечно же, знали, что подобные ловушки лесные племена порой использовали при охоте, однако нечасто, и устанавливали их подальше от селений, совсем в глухих местах, потому как не знающий о них путник мог легко лишиться жизни. А кто мог поручиться, что это не окажется родич охотников или дружественные им соседи? И своих соплеменников о таких ловушках обязательно упреждали.

Чаще всего такие колоды применяли при отражении нападений чужаков, особенно кочевых, желающих поживиться набегами на лесные племена. И устанавливали их в местах, где могли пройти хищные нелюди, подбираясь к жилищам поселян. Шагнет такой пришлый или конь его, заденет спрятанную в траве веревку, и вылетит из лесной чащи на него сучковатая колода, сшибет и сучками, что кольями острыми, пронзит. А нечего соваться непрошеным да мирное житье рушить!

Чеслав был уверен, что сейчас это бревно явно предназначалось им. Ведь в городище все знали, что они собираются соседнее племя навестить. И знали, зачем они туда направляются. И тропа в ту сторону вела одна. И если бы не свернули с нее...

«Не зря старая Мара предупреждала не ходить прямыми тропами... Ой не зря!»

И если нож и камень, что метали в Чеслава, можно было за предостережение счесть, то бревно это на верную смерть было установлено. Вот только кем? И за что?

К землям, на которых располагались угодья да поселения соседнего племени, молодые охотники добрались без особых приключений. Если не считать, конечно, того, что Кудряшу как-то ночью во сне примарилось видение страшное в виде бревна сучковатого, что с воем гонялось за ним.

И он, подхватившись, сонный, понесся по ночному лесу от того бревна с криками ужаса. Чеславу, от ночной встряски самому едва не дрогнувшему, с большим трудом удалось поймать и угомонить друга. И весьма своевременно, потому как настиг он бедолагу у самого края крутого оврага. А не то летел бы Кудряш кубарем на дно каменистое, да еще неизвестно, не свернул ли бы себе там шею.

Но после нескольких дней пути они благополучно вступили во владения соседей.

На первом же хуторе, попавшемся на их пути, друзья попытались разузнать о двух чужеземцах, что недавно появлялись в этих краях. Но кроме того, что те заночевали у них в доме, когда шли с проводником мимо, хозяева ничего поведать им не смогли. Зато парни разузнали, где обитает муж Тур, что привел чужаков в их городище, верно решив, что кому, как не ему, знать о пришлых больше других.

К городищу, куда их направили хуторяне, молодцы прибились, когда уже почти полностью стемнело. Совсем не зная этой местности и продвигаясь только по приметам, подсказанным жителями хутора, в темноте они едва не прошли мимо поселения. И только беспокойный лай собак да рев не уснувшей еще скотины вывел их к людскому обиталищу.

Шагнув к закрытым на ночь воротам городища, Чеслав постучал в них подобранной тут же палкой. По другую сторону деревянной преграды послышалось слабое движение и приглушенные голоса, которые принялись напряженно переговариваться между собой. Чеслав повторил удары по воротам, присоединив к ним обращение:

— Агов! Гостей, с миром пришедших, пустите?

Не сразу, наверное, после небольшого совета из-за ворот донесся сердитый голос:

— Это кого же лесные духи нам под ворота пригнали? Уж не упырей ли? Сказывайте, кто такие! И люди ли смертные?

Чеслав даже усмехнулся такому подозрению, больше похожему на скрытую шутку, но ответил вполне серьезно:

— Люди смертные. Сыны родов чтимых. Верим в Даждь- бога Сварожича, защитника нашего, и всех Великих. Я Чеслав — сын Велимира. — Он оглянулся на присмиревшего друга. — А со мной Кудряш — сын Горши. Соседи ваши с верховья реки.

Из-за частокола вылетела горящая головешка и, описав небольшую дугу, упала неподалеку от них, осветив округу своим пламенем. Предосторожность полезная. Чеслав знал, что сейчас их внимательно рассматривают цепкие глаза сторожи. Да и не только их, а и близлежащую округу: не притаился ли там еще кто, грозящий опасностью? Очевидно, удостоверившись, что за воротами путники одни, их решили все же впустить. Крепкие ворота дрогнули, и образовалась небольшая щель, широкая как раз настолько, чтобы в нее могли пройти юноши и следом их скакун. Как только они вошли, деревянную заслону за ними тут же затворили.

За воротами парней встретили трое мужей, двое из которых стояли с наставленными на них острыми рогатинами и настроены были весьма решительно.

— Сказывайте живо, зачем тропы к нам топтали?

Строгий и сердитый голос, как оказалось, принадлежал неказистому мужику невысокого роста с проплешиной на голове и лукавыми глазами.

Прибывшим юношам поначалу даже не верилось, что этот непоказной муж обладает столь грозным и зычным голосом. Но это было так. Вообще-то, мужчины в их племенах были все более рослые да крепкие, иначе и не выжить им в диких дебрях, но часом встречались и такие. И по всему было видно, что неказистый есть старшим среди сторожи.

— В дружбе да злагоде соседской заверить приехали... — настороженно ответил Чеслав. Ему был не понятен такой негостеприимный прием. — Да с мужем Туром повидаться. Он бывал у нас в городище недавно...

— С Туром, говоришь, повидаться? — Громогласный муж даже вытянулся, чтобы заглянуть поглубже в глаза Чеслава. А заглянув и выждав, не отведет ли гость взгляд, расслабился. — Ну, тогда с сердцем открытым принимаем...

Только после этого лукавый мужик кивнул двум другим, и те опустили рогатины.

— Хорошо же вы соседей дружественных привечаете... — недовольно пробурчал Чеслав.

— Что собак бешеных, — не отставал от друга Кудряш.

— А что, страху-то нагнали? — подмигнул им мужичок. — Други не обидятся, а кто с дурными мыслями пришел, авось и убоится. А поди знай, кого глухой ночью к селению принесло. Аль всех пускать без разбора?

Чеслав вынужден был согласиться, что такая сторожа гораздо надежнее, чем у них в городище. И отметил для себя, что об этом следует рассказать дядьке Сбыславу — перенять опыт похвальный.

После того как путников таки признали за дружественных соседей, отношение к ним сразу переменилось. Сторожа стала более приветливой, посыпались расспросы про то, как добирались, дали напиться холодного кислого молока с дороги, а старшой муж, что назвался Хрумом, даже предложил остановиться в его доме. Но парни учтиво отказались и попросили провести их к жилищу Тура.

В сопровождении старшего сторожи Хрума, который вызвался быть провожатым, они прошли по погруженному в сон селению. Угадать, что находятся в людском обиталище, можно было лишь по темным силуэтам домишек, что виднелись на фоне звездного неба, да время от времени неожиданно возникавшим где-то совсем рядом фрагментам построек, которые выхватывала из темноты горящая головешка, что нес, выставив перед собой, их сопровождающий. Да еще по злобному рычанию псов, которые, зачуяв незнакомцев, выказывали к ним лютую злобу и пытались напасть. И только не менее злобные окрики Хрума останавливали их.

— Вот тут он и обитает с семейством, — объявил зычным голосом этот муж, внезапно остановившись перед одним из строений, и первым шагнул в дверной проем. — Принимай гостей, Тур! — загрохотал его голосина из глубины дома.

Можно только представить, что могло подуматься и привидеться мирно спящему семейству, когда такой горлопан устроил им побудку среди ночи. Чеслав и Кудряш, немного замешкавшись при входе, пропустили это зрелище, а когда вошли, на них со всех сторон уставились перепуганные сонные глаза домочадцев потревоженного семейства. А сам хозяин, очевидно, успев подхватиться первым, стоял на шаг впереди всех со сжатыми кулаками, словно защищая свою кровь собой.

— Ну, я пошел. Завтра свидимся, — казалось, не замечая вызванного их приходом переполоха, сказал Хрум и как ни в чем не бывало покинул растревоженный дом.

С его уходом жилище погрузилось почти в кромешную темноту, если не считать едва тлеющие угли в очаге, потому как головешку, что с их появлением осветила дом, Хрум забрал с собой.

— Мир вашему дому, духу его и хозяевам! — не нашел ничего лучшего, как пожелать в темноту Чеслав.

Возле очага произошло какое-то движение, шуршание, и совсем скоро от тлеющих углей разгорелись тонко наструганные щепы. А хозяйка — это, как оказалось, она засуетилась, — подхватив одну из щеп, подпалила масляную плошку и подняла ее повыше, отчего в хижине сразу развиднелось. Когда мрак отступил, гостям стало очевидно, что остальные члены семейства так и остались на своих местах, выжидательно глядя в их сторону.

— Так вот, значит... — переступив с ноги на ногу, не вполне уверенно начал Чеслав, испытывая неловкость за внезапное варварское вторжение в чужое жилище. Но тут же вспомнив, что вышло это не по их вине, а явился он как посланец от своего рода, уверенно продолжил: — Я Чеслав — сын Велимира. А это Кудряш — сын Горши, — кивнул в сторону друга Чеслав. — Мы пришли с тобой, чтимый Тур, повидаться. Дядька мой Сбыслав, глава рода нашего, уважение тебе передает.

Видимо, сказанное Чеславом возымело благоприятное воздействие, потому как хозяин разжал кулаки.

Более подробно рассмотреть семейство Тура им удалось только утром за столом, куда позвала их немногословная хозяйка. Она пришла за ними к копне сена у дома, куда они попросились определить их на ночлег, поскольку все еще испытывали неловкость за свое ночное вторжение.

Когда гости вошли в дом, вся семья уже расположилась за столом, ожидая, очевидно, только их. Во главе стола, как и полагается, сидел глава семейства Тур. Ночью он показался Чеславу слишком уж грозным и совсем не приветливым. Однако сейчас в глазах мужа и на всем его покрытом бронзовым загаром обличье было только спокойствие и внимание. А руки, тогда сжатые в опасные кулаки и казавшиеся почти колодами, сейчас мирно лежали на столе и ничем не отличались от рук любого мужа, что знались с орудиями от топора до лука. Да и сам Тур был скорее жилистым, чем коренастым. И только мощная шея придавала его облику обманчивую величину.

Кроме него за столом сидели еще с пяток разновозрастных мальцов да отроков, а с краю примостилась старшая дочка, что уже входила в девичью пору. Жена же Тура хлопотала у очага и, едва завидев вошедших юношей, поспешила подать дымящийся горшок с варевом к столу.

Широким жестом хозяин указал на свободные места на лавке возле себя.

Парни, пожелав здравия хозяевам и помянув добрым словом предков их, с большой готовностью уселись за стол, поскольку голод уже резво барабанил по их молодецким брюхам. И хоть большого изобилия снеди за столом не было, хозяйка постаралась выставить все свои припасы, чтобы угодить гостям. Ведь так она выказывала уважение и расположение прибывшим.

Приступив к трапезе, туровские домочадцы — кто исподтишка, а кто и не таясь — с интересом рассматривали гостей. У младших отпрысков от любопытства вообще рты не закрывались, они даже забывали орудовать ложкой, так им были интересны гости. А старшая дочь то и дело бросала скрытные взгляды на Кудряша. Тот в ответ улыбался ей широкой улыбкой, после чего девушка густо краснела и старалась какое-то время не поднимать глаз на кудрявого откровенника. Но хватало ее ненадолго...

Ели практически молча, бесед не вели. И только когда семейство закончило трапезу, хозяин, удостоверившись, что гости сыты, и отправив отпрысков своих во двор, спросил парней о цели их прибытия.

— Сказывайте, молодцы, что вас к нам в городище занесло, — отер вспотевший от горячей трапезы лоб хозяин. — Проходом куда следуете? Аль к нам по делам каким занадобилось? Охотным? А может, сменять чего-нибудь?

— Шли тебя обязательно повидать, — откликнулся на его вопрос Чеслав.

Муж Тур от такой новости усмехнулся:

— Неужто я невидаль такая, что на меня стоит издалека ходить глазеть?

— Ага, топали б мы столько из-за того! — вмешался в разговор Кудряш. Ему уж никак не хотелось чувствовать себя лишним.

— Просто так глазеть на тебя, хозяин, мы не собирались, — не дал развить другу его задиристую мысль Чеслав, — а пришли разузнать подробнее о чужеземцах, что недавно ты привел в наше городище.

На лице Тура отразилось искреннее удивление, и он озадаченно поскреб свою мощную шею.

— А чего про них узнавать?

У двери послышался тихий шорох и показались любопытные глазенки младшего из туровской крови, но тут же исчезли и показались другие — постарше. А судя по тому, что оттуда же доносились шепот и ярые, едва сдерживаемые, пожалуй, только страхом выдать себя, перепалки, остальные мальцы тоже толпились у входа. Кудряш, отвлекшись на шум, недолго думая, скорчил страшную рожу очередной паре любопытных глаз. Рожа и впрямь, наверное, была ужасная и страшная, поскольку глаза подглядывающего округлились и он с испуганным возгласом исчез, вызвав панику у остальных. Множество босых ног зашлепали по земле, уносясь прочь от дома. Когда-то Кудряш не раз проделывал такую штуку со своими младшими братьями, забавляя их. Когда-то... Тогда они еще были живы... От этого воспоминания его комично-страшное кривлянье сменилось горькой улыбкой.

— Они ж, чужаки, как есть у вас в городище. Вот у них самих и разузнали бы... — продолжил Тур, не совсем понимая, зачем было тащиться к нему в такую даль с расспросами. — Так ведь? — обратился он почему-то за поддержкой к Кудряшу.

Кудряш же, только покончив с усмирением любопытных сорванцов и на время утратив нить разговора, смог лишь похлопать в ответ глазами.

— Так-то оно так... Но когда прибыли они в наше городище с тобой, проводником, то мы с Кудряшом сами в других краях были, — стал терпеливо объяснять Туру Чеслав. — А после чужеземцы покинули селение. И это произошло еще до нашего прибытия. Так что мы их и не повидали.

— Ну, не повидали, велик убыток... — Заподозрив, что, очевидно, не все так просто с пришлыми чужаками и не шли бы к нему несколько дней зазря соседи, Тур, подавшись ближе к гостям, с неподдельным интересом спросил: — Аль было у них чего такого занятного, что вам покоя не дает до сих пор?

Как ни хотелось Чеславу сознаваться в том, а пришлось.

— Мертвыми их в лесу нашли...

Это сообщение заставило Тура отпрянуть. Сделал он это медленно и без испуга — не пристало мужу испытывать таких чувств! — но было очевидно, что новость его поразила.

— Мертвыми... — задумчиво повторил он и, взглянув по очереди на гостей, спросил: — Да как же то статься могло?

— Про то точно не ведаем. — В голосе Чеслава слышалась неподдельная досада. — Они без провожатых на хутор дальний подались. А уже в лесной глуши мы случаем и обнаружили их. Точнее, тело одного. А другого, видать, зверье растащило.

— Вот оно как... — сказал Тур, качая головой, а через какое-то время раздумий озабоченно добавил: — Как бы те смертушки беды на племя ваше не накликали...

— Сами разумеем, — не утерпев, вмешался в разговор Кудряш, которому невмоготу была такая неторопливость в речах Тура. — Оттого и пришли к тебе, чтобы больше прознать про чужинцев. Авось знания о пришлых помогут того лиходея, что их порешил, сыскать.

Тур же, не обращая внимания на горячность Кудряша, опять задумался. Несколько раз он хотел было что-то начать рассказывать, чесал шею, но передумывал. А после, словно даже раздосадовавшись на себя, проворчал:

— Да я ведь и знаю о них не больно много. Они у Хрума, что вчера вас ко мне привел, на постое в доме обитали. Он у нас в роду и в селении глава.

Решив тут же идти к Хруму, юноши дружно встали из- за стола и вышли за порог.

А у дома неожиданно для них кроме вездесущей ватаги мальцов собрались уже и взрослые общинники — гостей повидать да байки про житье в их краях послушать. Весть о путниках, что прибились к их воротам ночью, с первыми лучами утреннего светила проворной мухой облетела уши всего поселения. Но Тур скупым словом урезонил наиболее нетерпеливых, объяснив, что им сейчас не до праздных разговоров. А за байками пускай позже приходят.

Войдя в городище ночью, парни не смогли, ну разве что кроме невнятных силуэтов строений, рассмотреть селение как следует. Теперь же, идя за Туром, который оказался гораздо проворнее в ногах, чем в речах, они с интересом глазели по сторонам.

Селение, в отличие от их родного, оказалось совсем небольшим — хаток едва чуть больше, чем пальцев на обеих руках. Жилища почти ничем не отличались от привычных, вот только большей частью камышом крыты были.

Встречающийся им немногочисленный люд с любопытством рассматривал двух молодцов, что торопливо шли за Туром. По пути они приблизились к большому деревянному столбу посреди селения. На его серо-буром теле виднелись вырезанные символы, орнаменты и малюнки, которые мало что могли рассказать непосвященному чужаку, а на самом деле повествовали о давних временах и жизни этой людской обители. Это был оберег городища, тут обитал дух хозяина и покровителя селения. Парни поклонились ему с большим почтением и поднесли дары — несколько своих стрел, чтобы не препятствовал их пребыванию в своих чертогах, а наоборот — удостоил своего расположения.

Придя к дому главы селения, они застали там одну лишь хозяйку, которая сообщила, что сам Хрум с ранней зорей подался с сыновьями в лес мед добывать. А когда вернется, только ему да Великим известно.

— Я, кажется, знаю, где это может быть, — подумав, сказал Тур и повел парней из селения в сторону леса.

Даждьбог-батюшка — красное солнышко только начал набирать полную силу, лаская верхушки деревьев своими лучами и одаривая лесные просторы щедрым теплом, пока первым, не палящим, нежным, но, судя по всему, обещающим жаркий день. Даже войдя под кроны деревьев, трое мужей скоро стали ощущать паркое дыхание светила, а вместе с тем и то, как начинала благоухать терпким лесным духом зеленая чаща. Запахи янтарной, теряющей твердость сосновой смолы, подсыхающей у корней, покрытой зеленым мхом дубовой коры, пряный душок мяты и множества других пахучих трав, а более всего дух от нежных головок лесного цвета — все это пахучее многообразие сливалось в общий дурманящий и дразнящий дыхание аромат. И влекло это благовоние, а особенно то, которое шло от яркого цвета, не столько Чеслава и его спутников, сколько малых тружениц, что собирали сладкую дань для прокорма своего многочисленного семейства. Вот и первая из пчел пронеслась низко над их головами (Кудряш даже пригнулся), натужно жужжа, — понесла собранную сладкую взятку к себе в жилище. Значит, близки мужи к цели.

Пройдя еще немного, они заметили двух отроков, которые, задрав головы, сосредоточенно смотрели куда-то вверх. А подойдя ближе, и сами, устремив взгляды в высоту, смогли рассмотреть сквозь ветки дерева находящегося там мужа, что как раз подбирался к дуплу. Поздоровавшись с отроками, они принялись наблюдать за ловкими движениями верхолаза.

Благополучно добравшись до дупла, Хрум, а это был именно он, перекинул конец веревки, которой был обмотан, через ветку, что располагалась над головой, и завязал, обезопасившись тем самым от падения. После этого осторожно вынул из сумы, что висела на поясе, небольшой горшок. Чеслав, в племени которого добывали мед таким же способом, знал, что горшок тот с углем тлеющим. Хрум между тем сунул в горшок пучок сухой травы и быстро поднес к дуплу. Из горшка почти сразу повалил густой сизый дым, заполняя собою пространство пчелиного убежища.

Хорошо, что Хрум, опытный добытчик, обвязал голову рядном, оставив лишь прорезь для глаз, да надел рубаху поплотнее, а иначе вырвавшиеся из дупла разъяренные хозяйки могли закусать его до смерти, защищая свои запасы. А лесные труженицы умели боронить нажитое сладкое добро! Но дурманящий дым вскоре сделал свое дело, погубив большую часть защитниц, и постепенно нападки пчелиного семейства ослабли. Тогда Хрум начал сноровисто выламывать соты, полные меда, и класть их в свою суму.

Когда немного времени спустя охотник за медом спустился с дерева, его сума оттягивалась от увесистой сладкой дани. Вполне довольный обильной добычей, Хрум зычным голосом приветствовал Тура и пришедших с ним гостей:

—Доброго здравия славным мужам! А я сверху и не распознал сразу, кто такие... Хотел по самому утру зайти проведать другов наших, да дай, думаю, гостюшек медком побалую. Вона! — поднял он суму, показывая ее полноту.

Но вместе с Хрумом, а точнее сопровождая его, спустилось и некоторое число неугомонных защитниц дупла, которых не смог погубить дым. И они в природном стремлении отогнать разорителя, а то и отомстить ему, угрожающе жужжа, носились теперь вокруг мужчин.

Кудряш с малолетства терпеть не мог пчел, еще с тех самых пор, как мальцом попытался полакомиться одной из них. Да и они его отчего-то тоже не любили. А потому, как только несколько пчел принялись кружить неподалеку, он, недолго думая, стал рьяно от них отмахиваться. Те же, почуяв в нем новую угрозу, подступили плотнее. И уже через мгновение отчаянное «Ух!», а потом и «Ой!» возвестили о первых укусах. А затем так скоро, что никто и опомниться не успел, вокруг Кудряша собрались, наверное, все уцелевшие от погубленного роя легкокрылые злюки, решившие именно на нем выместить все свое жалящее зло. Ошалевший же Кудряш с утроенной прытью пытался избавиться от них, усиленно размахивая руками и крутясь во все стороны.

— Да стой ты, стой на месте, ретивец! — подбежал к нему Хрум и начал окуривать дымом из горшка. — Да ручищами. .. Ручищами не колобродь!

В такой более действенный способ пчелы вскоре-таки отстали от бедолашного Кудряша. А когда дым вокруг него развеялся, стало видно, что отстать-то отстали, но следы стычки на его лице и шее все же видны. Из-под кудрявой копны волос на мужей, часто мигая, смотрел растерянный глаз, второй же, быстро заплывая от укуса, вскоре превратился в узкую щелочку. А на лице, шее и руках вспухали еще несколько укусов.

— Вона как тебя! — озадаченно покачал головой Тур.

— Кто ж голыми ручищами с ними воюет, кудрявая твоя головень? Тут разум да приспособления нужны! — пробасил Хрум, снимая с головы рядно. В лукавых глазах его распознавалась явная насмешка. — Аль прыти поболе иметь! Бежать надо было, парень! Наперегонки с медоносами!

И он задиристо хлопнул Кудряша по плечу. Тот только ойкнул хмуро: видать, и там пчелы свой след оставили.

— А вы чего это в лес за мной подались? — вдруг поинтересовался Хрум. — Мед, небось, и у вас дерут? Эка невидаль!

— Да вот у парней к тебе, Хрум, дело важное есть, — сообщил Тур.

— Угу? — с усмешкой пророкотал Хрум, что должно было означать удивление.

— И дело это отлагательства не терпит, — добавил Чеслав.

— За поспех и пострадали... — лукаво кивнул в сторону Кудряша, все еще продолжая подшучивать, Хрум.

— Потому как в нашем городище не все ладно, — сурово добавил Чеслав, пытаясь тем самым дать понять Хру- му, что дело у них к нему нешуточное. — Оттого и прибыли издалека к вам.

Отправив сыновей со сладкой добычей вперед, Хрум с остальными мужами пошел неспешно следом, внимательно слушая рассказ Чеслава. Узнав о гибели чужинцев, он строго посмотрел на рассказчика:

— Худо это, ой худо! — И куда только делось обычное его лукавство в глазах, теперь они были озабочены и даже жестки. — Завет предков «Кто с миром пришел к нам, тот другом стал» вы не хуже меня знаете. Такого за кровного родича почитать следует. Под вашей защитой находились чужеземцы. Вашему племени переданы были. С вас и спрос. А как прознают в дружественных нам племенах, что небезопасно с вашими родами знаться гостям, так и отвернутся от вас. Обособлениками станете.

— А то сами не ведаем... — пробурчал Кудряш, зыркнув на Хрума щелочкой заплывшего глаза.

Слова Хрума были хоть и горькими, но вполне справедливыми, и Чеслав понимал это. Он и сам бы стоял за такую правду, завещанную предками, не окажись теперь его племя в беде. Но Хрум ведь пока не знал всего, что произошло в их городище и вокруг него, а потому Чеслав считал укоры его поспешными. И когда он рассказал о других смертях, что стали косить их люд после прихода чужаков, и о предположении волхва Колобора, что они принесли пошесть с собой, Хрум уже не спешил с выводами. Он шел какое-то время молча, потирая проплешину на голове, словно это могло помочь в раздумьях.

— Пошесть, говорите? — неожиданно подал голос Тур, и видно было, что эта новость взволновала его не на шутку. Наверное, потому что именно он привел чужеземцев к ним в городище и теперь чувствовал свою сопричастность к последствиям. — Так ведь у нас никакого мора нет, сами видите. А принесть его они могли только отсель.

— Да и я в пошесть ту не верю, — откровенно признался Чеслав. — Но кто-то же смерть сеет. И началось это с приходом чужинцев. Да и их сгубил кто-то. Вот и пришли к вам разузнать, что за люди они были и кому тропу перейти могли.

— Так ведь и у нас они... — начал было Тур.

Но зычный голос Хрума продолжил вместо него:

— Гостили недолго... А про них что ж поведать? — Теперь отчего-то во всем его облике и речах было желание помочь. — Сказывали, что любопытно им края наши повидать да с людом нашим познаться. Также про то повествовали, что исходили и повидали уже немало, а пришли из далекого далека...

Пока они дошли до городища, Хрум обстоятельно рассказал о пребывании чужаков в его селении, а также о том, что говорили они о своей родимой далекой земле и их обычаях. И несмотря на то, что припомнить ему удалось довольно много, ничего такого, что могло бы хоть малой занозой послужить в раскрытии тайны смерти пришлых, парни не услышали.

Войдя в ворота городища, мужи расстались с главой селения, но с уговором, что, лишь дневной жар пойдет на убыль, гости пожалуют к нему на угощение. А то что ж потом о его, Хрума, гостеприимстве рассказывать будут?

Когда мужчины вернулись к дому Тура, у порога их встретила ватага ребятишек, которая не могла оставить их появление без внимания. Еще бы! Завидев искусанного пчелами Кудряша, они сперва застыли, не признав его, а после, распознав, дружно подняли на смех да потеху.

— Вона рожу разнесло! Гы-гы-гы! На порося схож стал, что мы в лесу давеча словили!

И даже суровое наставление отца не могло сдержать их едких насмешек. Кудряш же, мужественно поборов искушение догнать сорванцов и надрать им уши, молча проследовал в избу. А там хозяйка с дочкой, увидев разукрашенное лицо страдальца, всплеснули руками и тут же засуетились вокруг него, готовя примочки от пчелиных укусов.

Чеслав, наблюдая все это с порога, в дом не вошел. Он ничем не мог помочь другу, да и был тот сейчас в более опытных и заботливых руках.

Его же обуревали более тяжкие заботы и думы. Ведь выходило, что весь их неблизкий поход к соседям оказался напрасным. Ничем приметным или необычным чужаки в городище Хрума не отметились. Ничего такого, что могло бы дать подсказку к тайне их гибели, разузнать не удалось.

«А может, все же было что-то? Да не обратили соседи на это внимания?»

Из избы с ковшом узвара вышел хозяин и предложил его гостю. Чеслав с удовольствием выпил прохладного напитка и, отдавая ковш, со слабой надеждой еще раз поинтересовался:

— А может, упустил чего Хрум в своем рассказе, запамятовал?

Но Тур только молча пожал плечами. Это могло означать лишь одно: к тому, что поведал Хрум, ему добавить нечего. И так немногословный сам по себе, Тур отчего-то стал и вовсе молчаливым. А вскоре, сославшись на хозяйские заботы, куда-то ушел. От предложенной же Чеславом помощи решительно отказался: «Сам справлюсь. А гостям с долгой дороги отдых нужнее».

Едва спала дневная жара, как прибежал один из сыновей Хрума и передал приглашение отца пожаловать к их жилищу. Селение выказывало желанным гостям уважение — таков обычай, заведенный их предками в этих диких лесах. Обычай, крепивший дружбу и добрососедство.

На привечание гостей у дома Хрума собрались, наверное, все жители городища — и стар и млад. Каждому хотелось новостей и небылиц каких-нибудь про житье соседнего племени услышать да на новых людей посмотреть. Особенно же на пришлых молодцев глазели девки — конечно, больше украдкой. Но были и такие, которые, забывая о скромности, глаз не отводили. И даже искусанный пчелами Кудряш не был лишен девичьего внимания. А чего — парни статные да видные. Не одно девичье сердце сильнее биться заставили. Не одного ревнивого парня поволноваться да позлиться принудили. А двое, а то и трое ухарей и вовсе не по-доброму смотрели исподлобья на пришлых. Особенно один, с небольшой ямкой на подбородке.

Чеслав же, повествуя о жизни в своем городище (о смертях, что случились у них в последние времена, рассказывать он не стал), ловил на себе и другие взгляды — быстрые, но очень внимательные и даже, как ему показалось, обеспокоенные — Хрума. А может, было в тех взглядах и еще что-то, что не мог разгадать Чеслав?

С чего бы это? Неужто весть о смерти чужеземцев черным вороном между ними и соседями пролетит да раздор накаркает?

«Обособлениками станете...» — вспомнились Чеславу суровые слова Хрума.

И слова те могли в дурную явь воплотиться. Нет, ему, Чеславу, нужно во что бы то ни стало дознаться, отчего чужинцы сгинули, а вместе с ними и соплеменники в селение к предкам отправились...

Расходились с пиршества уже затемно. Попрощавшись с Хрумом и остальными поселенцами и поблагодарив за угощение, Чеслав вместе с Туром и его семейством отправились к их жилищу. За тяжкими раздумьями молодой охотник только на полдороге заметил, что друг его Кудряш куда-то подевался. Вот только рядом был — и уже нет.

— Кудряш! Кудряша! — позвал Чеслав.

Но темнота ответила ему лишь дружным стрекотанием сверчков.

«Ну и пусть! У парня не горшок битый, а своя голова на плечах», — с досадой решил Чеслав.

Жизнь в ночном селении постепенно замирала. Тур со своей кровью отправились в дом и, немного повозившись и пошумев там, вскоре тоже затихли — видать, заснули.

К Чеславу же сон все не шел. Примостившись на бревне неподалеку от дома, он, впав в добровольное оцепенение, угрюмо размышлял над тем, что дальше делать и как выбраться из глухого каменного тупика неведения на тропу с нужным следом. Неужели и Мара, и он ошиблись и начало того следа вовсе не здесь искать надо было?

Неожиданно откуда-то — видать, с другого конца городища — полилась песня. Глубокий девичий голос проникновенно пел о двух птахах горлицах, что, несмотря на даль далекую да бурю лютую, летели навстречу друг дружке, чтобы спароваться на всю жизнь. И все они преодолели: и непогоду, и даль-разлучницу. Да стрельнул одну из птах лихой охотник... Но вот к девичьему голосу присоединился второй, молодецкий, и полились они вместе, сливаясь, словно два ручья по весне. Про то, как загрустила вторая птица без пары, заотчаялась... И Чеслав без труда узнал тот второй голос, потому что частенько слышал его ранее. То пел его внезапно исчезнувший друг Кудряш. Вот уж душа разгульная! И покусы пчелиные ему нипочем, и усталости не ведает. Без гульбищ — жизнь не всласть бесшабашному.

От той песни почувствовал Чеслав, как екнуло что-то в груди, и защемило, заныло сердце. Подумалось Чеславу о Неждане. Будет ли верна слову данному — ждать его приезда за ней? Не забыла ли его? И какой сейчас молодец поет ей песни?

Со стороны дома раздался какой-то неясный шорох, после легкий стук, и через мгновение на пороге показался Тур. Постояв немного в дверном проеме и, очевидно, рассмотрев в темноте сидящего у дома гостя, неспешно подошел и сел рядом. Он потирал свою могучую шею и молчал, лишь тяжко вздыхал время от времени. И внезапно произнес тихо, словно боясь спугнуть ночную тишину:

— А ведь на жизнь-то одного из чужаков и у нас кто- то зарился. Вот только в толк не возьму, отчего Хрум про то вам не сказал...

У Чеслава от такой неожиданной новости едва дух не перехватило.

— Зарился, говоришь? — И тут же, пока Тур не передумал, поспешил спросить: — А на которого из них?

— Да на того, который младой еще.

— А как то сталось?

— Да я толком и не знаю, за зверем в лес как раз отлучился. Но Хрум уж точно должен знать. Я все думал, сам о том вам скажет. А не сказал отчего-то...

И он со вздохом хлопнул себя по щеке, истребляя назойливого комара.

Охотнику Туру вовсе не по душе было то, что именно ему пришлось рассказать гостям о происшедшем в его селении. «Чего не бывает среди родичей? И не про все след знать сторонним». Он весь день надеялся, что Хрум сам поведает пришлым о том случае с чужаками, но глава городища почему-то не захотел этого сделать. И тогда Тур после тяжких размышлений и колебаний решился помочь парням. Ведь это он привел чужеземцев в соседнее племя, после чего там стал гибнуть люд.

«Не сказал Хрум... С чего бы это ему крыться? Али сам к тому причастен был? Не угодил ему чем пришлый, вот он и...» — бежали мысли у Чеслава.

Тур снова заговорил:

— Да, после того и спровадил Хрум гостей из селения больно скоро. Позвал меня и сказал: «Сведи чужеземцев к соседям нашим верховным по реке. Уж очень им охота на житье их посмотреть». Я их и увел к вам.

И он снова тяжело вздохнул.

Чеслав чутьем охотника почувствовал, что вот он, тот долгожданный след, за началом которого они сюда пришли. Значит, есть он, есть! Неспроста старой ведунье сон был, что здесь искать надо.

— Собирались мы с рассветом выступить от вас, да теперь, думаю, следует еще задержаться, погостить, — едва сдерживая радость от появившегося следа, сообщил молодой муж Туру свое решение.

— Как знаете, я не гоню... — все так же тихо ответил Тур и, поднявшись, отправился в дом спать.

Чеслав перебрался на ночлег в копну сена, туда, где провел предшествующую ночь. Но в отличие от той ночи, когда он был в плену усталости, а потому и заснул, казалось, еще не опустив голову на свернутый пучок сена, сейчас услышанное от Тура будоражило его, не оставляя места для отдыха.

«Как теперь подступиться к скрытному Хруму, чтобы разузнать про нападение на чужака? Отчего глава рода утаил тот случай? И если в этом селении при чужаках никто не отправился в городище к предкам, то отчего же у нас так сталось? Неужто просто совпало? Но нет, ведь Мара уверена, что то была потрава. Да и я так думаю...»

Проворочавшись еще немало времени, не в силах усмирить свои мысли и замыслы, Чеслав и не заметил, как долгожданный сон все же стал его одолевать. Ворочаться не осталось сил, раздумья потекли медленнее, видения перед глазами стали туманиться, звуки затихать... Однако то ли сквозь накатившую дрему, то ли уже в своем сне он услышал шуршание сухой травы.

«Мышь, наверное, к норе своей пробирается...» — лениво шевельнулось в голове.

Но шуршание усилилось и стало понятно, что пробирается вовсе не мышь, а что-то гораздо большее. Следующей же была мысль, что он, возможно, еще не спит и все, что слышит, — явь!

Осознание, что сюда кто-то крадется, вырвало Чеслава из объятий подступившего сна. Приподняв голову, насторожившись, он попытался рассмотреть то, что, судя по шуршанию, двигалось в его сторону. Но было слишком темно — ничего не разобрать. Внезапно что-то очень тяжелое упало совсем близко от него. Чеслав вмиг откатился в сторону, тут же изготовившись к нападению или обороне.

— Фу-у-ух! — протяжно донеслось с места падения.

«Фу-у-ух!» — эхом откликнулся в голове Чеслава вздох облегчения. Он сообразил, что это не кто другой, как его друг Кудряш наконец-то прибился к ночлегу после славной гулянки. Ох, как же ему захотелось хорошенько наподдать позабывшему, зачем они сюда прибыли, пустоголовому гуляке!

— Да что ж ты за образина такая со сквозняком в головешке! — рявкнул Чеслав на товарища так, что тот от неожиданности даже подскочил.

— Э-ей-ей! Ты чего? Чего? — зачастил Кудряш с перепугу: уж на ту ли копну он залез? Но, убедившись, что рядом с ним Чеслав, обмяк и, вырвав из копны клочок травы, бросил в товарища. — Ну, Чеславка! Ну, дурило! Ох и шибанул же меня испуг!

— Дубинушкой тебя шибануть следовало бы, нерадивого! Да со всей моченьки! — продолжал злиться друг.

— Это за что? — Теперь в голосе Кудряша были даже возмущение и вызов.

— Чтоб опамятовал, зачем пришли мы сюда, и головой думал, а не баловнем! Нам про чужаков разузнать следует, а не по гульбищам бегать да глотку в песнях драть.

Чеслав отвернулся и, устроившись поудобнее, приготовился спать.

— А вот и зря ты на меня оскалился. Одно другому вовсе не помеха, — оправдывался в ответ Кудряш.

Но Чеслав всем своим видом демонстрировал, что и слушать его не хочет.

— Слышь, Чеславка... — через какое-то время снова заговорил Кудряш.

— Отстань, непуть! — огрызнулся тот, все еще продолжая сердиться на неразумного.

— А девки у них заводные! Не чета, конечно, нашинским, но тоже не кикиморы страхолюдные.

— Спи!

Но Кудряш, кажется, и не думал униматься. Вкрадчиво, словно готовя хитрую наживку для западни, он негромко произнес:

— И на одну из них чужак засматривался... — И через мгновение добавил: — Тот, который в парубках еще ходил. .. Тропу к ней топтать стал.

— Откуда прознал? — придвинулся к нему Чеслав, да так быстро, что Кудряш и не ожидал. Куда только и делось желание сердитого друга поспать!

— Так на гульбище... — как бы между прочим сообщил Кудряш и, отвернувшись, замолчал, желая помучить друга в отместку за несправедливые упреки. А затем и вовсе стал вроде как спать устраиваться.

Чеслав, конечно же, не выдержал такого испытания и, схватив за плечо, принялся его тормошить.

— Говори, заноза!

По недовольному сопению Чеслава Кудряш понял, что достаточно уже отомстил, а потому продолжил:

— Дочка Тура, Умила, поведала. Да еще сказала, что мало кто знал про ту благосклонность. Тайна то сокровенная подруженьки ее.

— А тебе, стороннему, так и поведала сокровенное? С чего бы это? — поддел его Чеслав.

— Так подход к девичьей натуре знать надобно, — невозмутимо поделился опытом Кудряш. — На гульбище с девками да парнями сходить, слово приятное в ушко розовое молвить, чтобы замалинилось, песню проникновенную, чтобы душу затронула, спеть.

Это уже явно был камень в его, Чеслава, сторону. И поделом! Но каяться Чеславу совсем не хотелось, а вот побольше разузнать он, наоборот, спешил.

— И что ж то за девка такая, что чужаку полюбилась?

Кудряш же, не получив признания его неправоты, с ответом не спешил. Испытывая терпение друга, он лениво, со смаком потянулся, несколько раз зевнул, но, получив легкий тычок в плечо, все же сжалился:

— А дочка Хрума...

— Дочка?! — удивился Чеслав, даже привстал. — Так у него ж парни...

— И девка имеется.

— Вона как! А на той учте, что Хрум для нас устраивал, она была? — допытывался раззадоренный новостью Чеслав.

— В том-то и дело, что нет. Из дома не показывалась.

— А Хрум про нее смолчал... — стал размышлять вслух Чеслав, закусив сухой стебелек травинки. — И про то, что на жизнь чужака кто-то зарился, тоже смолчал.

Теперь пришло время Кудряшу удивляться, а Чеславу делиться с товарищем тем, что узнал от Тура. И из всего разведанного ими выходило, что вовсе не бесследным осталось пребывание чужаков в этом селении, как хотел представить им Хрум. И весть о нападении на младшего из пришлых, и его любощи к дочери главы селения — это, возможно, именно те просветы в темени их поисков, которые укажут нужный путь.

— Нам обязательно с дочкой Хрума переговорить следует, — выплюнув искусанную травинку, подытожил Чеслав.

— И дурню понятно... — согласился Кудряш. — Да только как, если она из дома глаз не кажет? То ли сама не желает, то ли Хрум не велит.

— А если дочку Тура попросить, чтобы поутру выманила затворницу? — нашелся Чеслав. — После того, как она примочками тебя жалела да песен твоих наслушалась, небось, не откажет поспособствовать?

Ненадолго задумавшись, Кудряш покачал головой.

— Не-а, не выйдет. Девки с рассветом по грибы идти сговорились. — Он сделал вид, что совсем не замечает иронии друга.

— Так пусть с собой и зовут ее в лес, — настаивал Чеслав.

— Уж и не знаю, захочет ли дочка Тура... — неуверенно затянул было Кудряш.

Но Чеслав не дал ему договорить.

— А кто про подход особый к девкам только что бахвалился? — что комара, припечатал он не в меру самонадеянного друга.

Кудряш недовольно шмыгнул носом и озадаченно почесал затылок.

— Так девка ж, что та коза с норовом, и заартачиться может...

И был в том суждении неподдельно искренним.

Разомлевшая от тепла серо-зеленая ящерица, прикрыв свои крохотные глазки, блаженно подремывала на посеревшем от времени пне. С рассвета в трудах и поиске, она недавно славно поохотилась и вот теперь выбралась на возвышение погреться, подставив свое крохотное тельце под пробивающиеся с трудом сквозь густую листву, а оттого и не такие жгучие солнечные лучи. Полное брюшко и теплый покой, наверное, и составляли ее незатейливое ощущение лесного счастья. Но вот зверушку что-то насторожило, глаза полностью открылись, голова приподнялась... Через мгновение шустрой твари уже не было на серой древесной поверхности.

Время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться, не раздаются ли людские голоса, Чеслав и Кудряш продвигались в лесной чаще. Потратив полночи на разговоры и обдумывание дальнейших действий, парни шли теперь неспешно и безмолвно, словно остатки сна все еще не выветрились из молодецких тел и бродили где-то в головушках, то пленяя их сознание, то нехотя попуская, но не покидая окончательно.

...Чеслав проснулся, когда солнце стало уже припекать, неумолимо пытаясь прорваться сквозь сомкнутые ресницы. Ну как тут не проснуться?

Кудряшу же пришлось покинуть их сенное пристанище гораздо раньше. Разбуженный весьма ощутимым тычком Чеслава под бок, он вынужден был отправиться на уговоры дочери Тура помочь им.

Всласть потянувшись, Чеслав выбрался из копны и нашел друга дремлющим под ней.

— Эй, сонная тетеря, ты чего? — потряс за плечо спящего Чеслав. — Не ходил к ней?

Кудряш сперва промычал что-то нечленораздельное, потом попытался отмахнуться от него, словно от приставучей мошкары, но после все же продрал глаза и, сообразив, чего от него требует Чеслав, ответил:

— Как же! Сам с копны меня вытолкал... — Смачный зевок с протяжным завыванием прервал его тираду. — Повидались... Все сказал, чего от нее хотим.

— А она? — Чеслав был терпелив.

Кудряш скривился и помотал головой.

— Сперва испугалась. Руками замахала на меня. Мол, тайну подруженьки не сберегла, тебе, прыткому, пожалев, выдала, так не желаю ей еще и горестей подносить да душу девичью печалью теребить. — Рассказчик отчаянно вздохнул. — Ох! И пришлось кудрявому молодцу соловьем нежным сладко заливаться! — Горделивая улыбка расплылась на довольной роже Кудряша. — Сказала, что попробует зазвать, а там уж как выйдет, — развел он руками.

— Ну? И вышло? — не оценив достигнутого товарищем, поторопил его Чеслав.

— Да я откуда ведаю? Или мне вместе с ней надо было идти просить? — постучал себя по лбу Кудряш. — Вот наведаемся в лес и узнаем, вышла аль не вышла Хрумова девка с подругами.

...По едва уловимым приметам и следам на кустах, траве, мху и земле молодые охотники замечали, где совсем недавно прошли собирательницы грибов и в какую сторону они подались. Вслед за ними и шли парни.

— Желань... — услышал Чеслав за спиной негромкий голос Кудряша.

Он обернулся, и по его лицу было видно, что сказанное товарищем ему непонятно.

— Желань ее кличут, — пояснил Кудряш. — Дочку Хрума...

Чеслав молча кивнул. «Желань — красное имя. Да вышла ли в лес с подругами скрытница? Не заупрямилась ли?»

Внезапно Чеславу показалось, что легкий ветерок донес отголоски девичьих перекриков. Он остановился и дал другу знак замереть. Прислушавшись, они таки распознали девичьи голоса. Пройдя еще немного вперед, парни наконец-то заметили среди деревьев и самих неугомонных цокотух. Небольшими ватагами, а где поодиночке или по двое они разбрелись по округе и время от времени перекликались между собой, чтобы не потеряться и не отбиться от остальных.

Дабы не привлекать излишнего внимания всей девичьей компании, парни принялись осторожно обходить места, где мелькали искательницы грибных россыпей, высматривая тех, ради которых сюда последовали. Но как ни искали, как ни высматривали, а дочки Тура среди них приметить не могли. Но вот Кудряш порывисто схватил Чеслава за руку и указал в сторону, где в небольшом отдалении среди зарослей просматривались две девичьи фигуры. Прокравшись ближе, юноши таки обнаружили дочку Тура, а с ней еще одну деву, что как раз присела за очередным грибом. Она и могла быть дочкой Хрума. Но так ли это, им еще предстояло выявить.

Парни вышли на поляну так тихо, что девушки не сразу и заметили их. Первой заприметила появление молодых охотников дочка Тура, но лишь прикрыла губы ладонью — наверное, чтобы не вскрикнуть от неожиданности. Подруга же ее, сорвав гриб, положила его в лукошко и только тогда, поднявшись, заметила незнакомцев. От растерянности она выронила лукошко, и собранное грибное богатство рассыпалось по траве.

— Ты, Желанюшка, не пугайся. Гости то наши, други... С племени да городища, что вверх по реке от нас, — поспешила успокоить подругу Умила.

«Значит, это и есть та девка, что мы искали, дочка Хрума. Та, что зачаровала чужака», — оценил подсказку Чеслав.

И тут же подумал, что такая и впрямь могла приглянуться, да и не одному, а многим из парней. Краса ее была неброской, такой, на которой не остановишь первый скорый взгляд, но, уже отведя его, захочешь отчего-то вернуться и взглянуть вновь. В ее лице было что-то трогательно-беззащитное, что в мужской натуре всегда вызывает желание приголубить да заслонить. И в то же время чувствовалось, что есть в ней та скрытая, непоказная женская сила, что способна любого молодца в полон взять.

Лицо девушки отличалось от загорелых лиц подруг слабой бледностью, словно мороз еще зимой дыхнул на нее белой стужей, да так она до сих пор и не оттаяла.

Льняные волосы были собраны в густую косу, перехваченную синей нитью. Длинная сорочка, очерчивая справную грудь, прятала гибкий и стройный стан. Это Чеслав заприметил, еще когда девушка склонилась, чтобы сорвать гриб. Такую и впрямь пожелать не дивно.

Желань смотрела на них строгими голубыми глазами, в которых хоть и был мимолетный испуг, но от Чеслава не укрылась и большая доля интереса. Но чем он был вызван?

— Это Чеслав, — нарушила затянувшееся молчание дочка Тура. — А это Кудряш. — И тут же почти искренне удивилась: — И как вы нас в лесу отыскали?

— Дак не слепые и не глухие ведь... — пробурчал Кудряш.

Чеслав подошел к Желани и, присев, начал собирать

в лукошко рассыпавшиеся грибы. Девушка же, не тронувшись с места, молча наблюдала за тем, как он это делает.

— Ты, Умилка, кажись, тоже за грибами в лес подалась? — склонившись к уху дочки Тура, спросил Кудряш, а когда та с недоумением взглянула на него, лукаво подмигнул. — Так не будем ротозейничать да комаров внутрь приваживать. От них сытости — чуть. Пойдем, с грибным сбором подсоблю.

Кудряш увел девушку на другой край поляны.

Выбирая из травы грибы, Чеслав время от времени посматривал на стоявшую рядом Желань. Она же, наблюдая за ним, оставалась все так же безучастной и, похоже, думала о чем-то своем.

— Не примечал тебя раньше... Ни в селении, ни на уч- те в нашу честь. Отчего бы это? — прервал затянувшееся молчание парень.

Но губы девушки так и остались неподвижны. С таким же результатом он мог заговорить с лесной красавицей березой. Но та хотя бы листвой прошелестела.

Собрав все до единого рассыпавшиеся грибы, парень поднялся и протянул лукошко Желани.

— Что молчишь-то? Аль немая? Или боишься меня?

Увидев совсем близко от себя его лицо, девушка словно очнулась и, взяв корзину, тихо сказала:

— Хворалось мне...

И будто приняв какое-то решение, повернулась и сделала несколько шагов, чтобы уйти.

— Мы в селение ваше неспроста пришли... Не слыхала про то? — вымолвив ей вслед, поспешил удержать девушку Чеслав. — Из-за чужаков, что Тур привел от вас к нам.

Желань остановилась, как будто споткнулась, бросила быстрый взгляд в сторону, куда отошли дочка Тура с Кудряшом, а после перевела глаза на Чеслава.

— Мне что за забота?

Чувствуя, что у девушки нет желания говорить с ним, а точнее, может, таковое и было, но что-то ее сдерживало, заставляло молчать, Чеслав как можно терпеливее пояснил:

— Не все теперь ладно в нашем селении. Лихое и непонятное случается... Мы пришли разузнать про тех чужаков...

Но Желань, не дослушав, резко его перебила:

— Отец сказал, что сгинули они... Правда то?

Ее голубые очи в упор смотрели на Чеслава и требовали ответа. Она вся как-то вдруг переменилась. Куда и подевались сдержанная молчаливость и робость!

— Правда.

От Чеслава не укрылось, как слегка дернулось лицо девичье. И только сейчас он заметил, что глаза у девушки слегка припухшие. Может, от слез? Или от хвори? А может, показалось?

— И отчего же сгинули они?

Голос ее был сух и требователен.

— Кто говорит, что то мор сгубил их, а кто — что потрава. А я думаю: таки потрава...

— А если потрава, то есть потравитель?

— Его, злыдня, и пытаюсь найти. Да ускользает он, что угорь речной между рук.

В ответ на губах девушки появилось подобие улыбки, вернее, насмешки:

— А может, ловец неумел? Несноровист? Да отчего же здесь ищешь, у нас, если сгинули в вашей округе?

Чеслава хоть и хлестнули, что кнутом, обидные слова девы про его неумелость, но он и виду не подал.

— Потому как понять надо, за что их потравили... — Но и сам дерзкую девку щадить не стал. — Сказывают, что люба ты была одному из них. И что здесь, у вас, кто-то на его жизнь зарился.

От тех слов девушка напряглась, что тетива, и даже, кажется, еще больше побелела.

— Не было того! — яростно выпалила она шепотом.

Чеславу показалось, что Желань хотела закрыться от него, спрятаться, да рука ее задрожала. А потому, судорожно отмахнувшись и сдавленно крикнув: «Пустое то!» — она заспешила прочь.

Но Чеслав, не получив ответа и не желая упускать возможность разузнать все до конца, бросился за ней.

— Постой, шалая, я ведь только...

Не прошли они и десятка шагов, как неожиданно где- то рядом раздалось резкое:

— На ловца, как молвят, и зверь бежит.

Еще не успев понять, откуда раздался голос, Чеслав увидел Хрума, который, преградив ему дорогу, внезапно появился из зарослей — тех самых, что ранее пришлось преодолеть им с Кудряшом. Желань, заметив отца, припустила еще быстрее и через мгновение исчезла из виду.

Хрум же, посмотрев ей вслед, перевел лукавый взгляд на Чеслава:

— А я хотел повидать тебя и друга твоего, да в городище не нашел. А сторожа сказала, что в лес подались... Так вот я...

«Ох, не случайно, совсем не случайно появление Хрума здесь!» — в этом Чеслав ни на миг не сомневался. Не случайно кинулся уважаемый муж за ними вслед. Вон и дыхание от спешки еще не успело выровняться — грудь вздымается. Сильно, видать, торопился. И дочку свою отчего-то скрывал от гостей. Да и вообще, как теперь выяснилось, многое таил от них, дружественных соседей. А потому и Чеслав решил с хитрым мужем лукавый хоровод поводить.

— А мы вот решили ноги размять, места ваши поглядеть, угодья, — с чистым, невинным взором сообщил парень. — Да невзначай на девок, собирательниц грибных, вышли... Совсем случаем.

Но как ни старался юноша, было видно, что не поверил ему Хрум. За внешним лукавством его глаз время от времени, словно с мутного дна, всплывали и скрытая досада, и раздражение, а то даже и злоба, и угроза. Такого отговоркой не проведешь. Хоть статью совсем и непоказной, а матер мужик да смекалист. Оттого, наверное, и верховодит в городище.

— Вижу, дочку мою вниманием уважил? — кивнул Хрум в сторону, куда поспешно ушла Желань.

— Дочку? А ведь ты про то, что есть у тебя дочка, и не сказывал. — Чеславу ничего не оставалось, как выказывать мнимую неосведомленность.

И снова Хрум — само добродушие:

— А чего похваляться да напоказ выставлять? Девка спелая, за ней глаз да глаз нужен. Вот, не успела выйти за порог, а ты уж метешься за ней да, что лань, гонишь по лесу.

— Да говорю же: случаем вышли на поляну, она и испугалась.

— А ты за ней? — подначил Хрум.

Тут Чеслав был вполне искренен:

— Да затем только, чтобы успокоить и объяснить, что не Леший я и не примара из болот, не опасен и бояться меня нет причин.

— А тут я ненароком подвернулся и помешал?

Хрум, откровенно веселясь, даже чуть присел и в ладоши хлопнул.

— Помешал.

— Ну, от нее не убудет. Испуг, что вода, стечет, — махнул рукой Хрум и как бы невзначай поинтересовался: — А вы когда к себе в городище собираетесь аль еще куда? Нет, ты не подумай, я вовсе не гоню вас, гостите сколько хотите. Спрашиваю только затем, чтобы к учте в честь вашего ухода подготовиться. Проводить достойно, чтобы по-людски было.

И глава городища принялся прилежно приглаживать свою проплешину.

«Не гонит, а мягко выпроваживает — ловчее и не придумаешь! Чем не кошачья лапа: за мягким ой какие острые когти прячутся!» — подумал Чеслав, а вслух сообщил:

— Засиживаться мы и не собирались.

— Да, гостите, гостите, я ведь только... — тут же загорланил Хрум.

Но Чеслав, будто не слыша, продолжил:

— У самих дел невпроворот. — И, чуть подумав, добавил: — Завтра, может, и выступим. — А после, словно все взвесив, сказал: — А там, как Великим будет угодно...

Против такого Хруму нечего было сказать, Великим все подвластно.

— Ага, ага...

Он стал топтаться на месте и, как показалось Чеславу, шнырять глазами по сторонам, пытаясь высмотреть за кустами и деревьями, далеко ли ушли девки.

А собирательниц грибов и правда не было ни видно, ни слышно. И это, кажется, вполне удовлетворило хитрого мужа.

— Ну, раз решили, так решили, ваше дело, — добродушно улыбнулся Чеславу глава селения. — А я побреду домой. Тоже ведь за хозяйством общинным глаз да глаз нужен. — И еще немного потоптавшись и, похоже, окончательно удостоверившись в отсутствии девок поблизости, решительно добавил: — Пойду.

И только после этого, резво развернувшись, заспешил в сторону городища.

— А зачем искал-то нас? — крикнул Чеслав ему вслед.

Хрум, остановившись, стал чесать плешь.

— Зачем? Да вот хотел места наши показать и охоту с вами затеять. Потешить, значит... Но места вы и так оглядели. А раз в обратный путь нацелились, так какая уж тут охота? — развел руками и, повернувшись, удалился почтенный муж.

Чеслав уже повернулся, чтобы идти к поляне, где оставил друга, как совсем рядом зашелестели кусты и появился Кудряш. Очевидно, заметив маячившего вдалеке Хрума, он с ходу напустился на товарища:

— Я думал, ты с Желанью сверчком заливаешься да нужное нам выведываешь, вот и не спешил прерывать, а ты, оказывается, с Хрумом язык околачиваешь! — И тут же искренне удивился: — И откуда он тут взялся?

— С грибами вырос, — буркнул недовольный сорвавшимся с девушкой разговором Чеслав. — По следу нашему прибежал. Как почуял, что за дочкой его охотимся.

— Вот это нюхальник у мужика! Он мне ой как не понравился, еще когда за ворота нас не пускал да куражился над нами. А потом... пчелы! Ведь из-за него меня искусали едва не до смерти!

Чеслав, не обращая внимания на рассуждения друга, медленно двинулся в сторону селения. Кудряш же, продолжая развивать свою мысль, поплелся за ним, сперва отставая, а затем все больше распаляясь и даже начиная забегать вперед и размахивать руками, выражая таким образом свое возмущение. Они шли довольно долго, когда Чеслав вдруг остановился и задумчиво сказал:

— Придется тебе, Кудряша, нынче животом тяжко маяться.

На лице Кудряша появилось недоумение, смешанное с неподдельным испугом.

— С чего бы это?

Чеслав же, словно и не заметив, какое впечатление произвело его предложение, сосредоточенно продолжил:

— И чем тяжче, тем лучше. Так, чтобы всему городищу про то известно стало.

— Это зачем же так маяться? — невольно подтянул штаны Кудряш.

— Затем, что нам во что бы то ни стало в городище задержаться надобно, а нас ласково, но очень настойчиво выпроваживают, — объяснил Чеслав.

Уже к вечеру в селении не было, наверное, ни одной души, которая бы не знала о том, что у пришлого гостя в брюхе кикиморы болотные хороводят, а часом и резво отплясывают со всех своих костлявых ног. Народ воспринимал эту новость по-разному: кто сочувственно качал головой, а кто и усмехался украдкой, судача о том, что парень, скорее всего, был слишком прожорлив в гостях, вот теперь и мается. Но, в общем, все решили, что это дело житейское.

Больше всех эта оказия озаботила жену Тура, поскольку женщина подумала, что это ее стряпня могла нанести такой урон брюху Кудряша. Но Чеслав поспешил успокоить приютившую их хозяйку:

— Скорее всего, гриб какой-нибудь поганый сжевал в лесу, дурило, да не сознается.

А поскольку больше ни у кого из семейства живот не прихватило, то женщина перестала волноваться понапрасну и, призвав дочку в помощницы, принялась готовить целебные узвары, чтобы облегчить участь несчастного Кудряша.

Сам же виновник беспокойства лежал на сене, часто тяжко вздыхал и охал, да так, чтобы звуки страдания разносились как можно дальше по округе и не оставляли ни у кого сомнений по поводу его хвори. А для пущей достоверности время от времени он срывался со своего мягкого ложа и опрометью несся прочь, подальше от глаз людских, но через какое-то время медленно возвращался и снова валился, изможденный, на сухую траву сеновала.

— И сколько мне так маяться? — яростно шептал он при каждом появлении Чеслава. — Меня уже от их отваров да снадобий мутит, наизнанку выворачивает! Великие свидетели, что так и впрямь захворать немудрено. А мальцы местные? Они после покусов пчелиных мне проходу не давали, зубоскалили да дразнили, а теперь совсем хохоталками обложили. И ведь покарать наглецов никак не могу, догнать да уши отодрать — совсем хворый вроде как. Хорошо хоть Тур отгоняет злыденят.

Чеслав как мог успокаивал расстроенного друга:

— Да что тебе их зубоскальство неразумное? Пустое. Главное, Кудряша, что Хрум теперь знает, что никак мы не можем выступить из их селения.

Кудряш, конечно же, понимал нужность своей вынужденной хвори, но страдать от уязвленного самолюбия все равно не переставал:

— Посмешищем всеобщим стал! Мужик с нежным брюхом!

Чеслав на эти горькие стенания лишь ободряюще хлопал друга по плечу и шел бродить по селению.

Молодой охотник чувствовал, что скрытность соседей каким-то образом связана с тем, про что они с Кудряшом желают прознать и ради чего явились сюда. Ведь неспроста их так ловко из городища выпроводить пытались. Неспроста и Хрум оберегает дочку от встречи с ними. Значит, есть что-то такое, о чем глава рода здешнего не хочет, чтобы прознали пришлые гости. И связано это каким-то образом с чужеземцами.

Не добившись ничего от встречи с Желанью в лесу, молодой охотник решил, что надо выждать и приглядеться попристальнее к Хрумовым родичам да соплеменникам. Да и что ему оставалось? Так обычно мальцов и отроков учат наблюдать за повадками зверья в лесу, знать и разгадывать все их секреты и увертки, чтобы потом на охоте иметь достойную добычу.

Чеслав бродил по селению, вроде бы маясь от вынужденного бездействия, а на самом деле внимательно наблюдая за его жителями и особенно за жилищем главы Хрума. Но пока что ничего, что могло бы дать ответы на его вопросы, обнаружить так и не смог. До самых ночных светил Желань так и не покинула пределов дома.

Вернувшись уже в темноте к месту ночлега, Чеслав, прежде чем заснуть, со слабой надеждой спросил Кудряша:

— А может, Умила еще чего-нибудь поведает о секретах подружки?

Кудряш нервно заворочался на сене и с безнадегой в голосе проворчал:

— Куда там! После встречи в лесу Желань и с ней говорить не хочет. А Умила теперь и на нас сердита как на виновников их разлада. Сказала: знать ничего не знает. Придет, сунет горшок с отваром, взглядом обожжет до нутра и прочь убегает.

Весь следующий день Чеслав провел в наблюдении за жилищем Хрума. А чтобы это было не так заметно, вызвался помогать местному деду плести корзины-ловушки для рыбной ловли. Сидели они поодаль от дома, в тени развесистой липы, за стволом которой и схоронился Чеслав от глаз лукавого главы городища. А сам частенько косился, не появится ли на пороге хаты скрытница Желань. Из жилища часто выходили, а после возвращались туда хрумовы домочадцы, сам Хрум ушел куда-то с одним из сыновей, очевидно, в хозяйских хлопотах, но та, из-за которой молодой охотник теперь плел корзины, не появлялась.

Зато дед, которому парень вызвался помогать, был рад- радешенек такой неожиданной компании, поскольку нашел в лице Чеслава не только прилежного помощника, но и терпеливого слушателя неисчислимых баек да случаев из своей довольно продолжительной жизни. Самого же старика расспрашивать о чем-либо было делом практически бесполезным, так как был он сильно туг на оба уха. И каждый задаваемый вопрос приходилось повторять ему по несколько раз кряду, крича при этом в самое ухо.

Криком же дед и отвечал, опять же невпопад. Какая уж при этом скрытность? Поэтому Чеслав предпочел молча слушать все, что рассказывал ему старый болтун.

А тот старался на славу. Только и слышно было:

— А еще я как-то... Слышишь, да? А вот еще со мной такое приключилось... Чуешь меня? И такая напасть со мной как-то сталась... Да ты, младость, не слушаешь, что ли? А сейчас такое поведаю, у-у-у...

Так они за плетением да стариковскими россказнями и коротали время. А день между тем незаметно стал угасать.

Внезапно краем глаза молодой охотник заметил, как от дома Хрума отделилась какая-то фигура. Дед как раз с жаром рассказывал о своей молодецкой удали, показывая, как он когда-то рубился топором с кочевыми, делая свирепое лицо и размахивая при этом руками так, что Чеслав, засмотревшись, едва не пропустил появление из дома одного из его обитателей. А привлекло его внимание то, что фигура двигалась уж очень осторожно и как-то даже нерешительно. Присмотревшись повнимательнее, молодой охотник понял, что это именно та, чье появление он так долго ждал. Желань! Девушка явно опасалась быть замеченной, а потому, осмотревшись по сторонам и, похоже, не заметив любопытных глаз, заспешила от дома в сторону ворот.

Чеслав, недолго думая, отбросил недоплетенную корзину, вскочил с места и, крикнув оторопелому от такой внезапности старику: «Большая надобность, дед! Потом доплету!» — помчался к воротам.

Сбитый с толку подобной спешкой, дед едва успел проследовать за ним глазами, так ничего и не сообразив, поскольку все одно не расслышал, что прошептал ему этот шебутной пришлый молодец.

Понимая, что, скорее всего, Желань и говорить с ним не захочет, Чеслав решил последовать за ней в надежде разгадать, куда она направила свои стопы. Авось эта скрытная вылазка приведет его к разгадке ее странной таинственности?

Бесшумной тенью, стараясь держаться на разумном расстоянии, чтобы не быть замеченным и в то же время не упустить преследуемую из виду, Чеслав шел за девой. Миновав ворота, она вышла из селения и направилась по одной из троп в сторону леса. Дождавшись, пока Желань скроется за деревьями, Чеслав со всех ног преодолел открытое пространство и тоже вошел в чертоги леса.

Следуя по хорошо утоптанной множеством ног тропе, они продвинулись вглубь леса на несколько полетов стрелы, пересекли ручей и поляну, а после еще поляну. Чеслав заметил, что чем дальше они удалялись от городища, тем реже оглядывалась Желань, проверяя, не преследует ли кто ее, и тем спокойнее становился ее ход.

На поляне, где под легкими порывами налетающего время от времени баловника ветерка дружно покачивалось буйно цветущее лесное разнотравье, Желань вдруг остановилась и начала сосредоточенно рвать свежий цвет.

«Чего это она? Неужто затем из городища сбежала, чтобы цветов лесных нарвать? Совсем глупая девка!» — обеспокоился Чеслав.

Но при этом и невольно залюбовался неразумной, что бродила среди такого разноколерного благоухающего великолепия. Отчего-то она напомнила ему Неждану. На какое-то мгновение Чеславу даже показалось, что это именно его избранница бродит там среди цветов. Но это видение длилось лишь краткий миг. Нет, они вовсе не были схожи внешне — дочери разных племен. Но была у них какая-то общая притягательность, что непонятным образом влечет к себе мужей.

Одурманенный то ли видением, то ли пьянящим ароматом лесного цвета, Чеслав почувствовал, как его мужская сущность начинает набирать силу, пробуждая желание. Ох, слаб порой, несмотря на всю свою удаль, перед таким искушением мужик! Да еще когда молодость переполняет тебя бурлящими соками, как деревья по весне! А ведь и впрямь хороша девка, да и он ей мог глянуться. Все могло бы быть, если бы только не... Но нет, он больше не сделает ошибки, что сотворил в купальскую ночь с той, имя которой так и осталось ему неизвестным. Хоть и было то по обоюдному желанию, та ночь стала для него хорошей наукой. И даже если Неждана никогда не прознает про те его любощи, ему самому не хотелось быть неверным и сгубить в себе то, что чувствовал к ней. А иначе какой он хозяин слову своему и воле своей, достойный муж и продолжатель рода своего?

Чеслав отвел взгляд от поляны.

А Желань все рвала и рвала цвет, укладывая его во внушительную охапку, вовсе не подозревая о присутствии совсем рядом молодого охотника, в голове которого бродили ой какие шальные да смутные мысли.

«Да что ж она и впрямь сюда за цветами пришла?» — стал досадовать Чеслав.

Он уже изготовился отойти подальше от тропы в лес, чтобы Желань не заметила его присутствия, когда будет возвращаться в селение, но, нарвав цветов, она не повернула в сторону городища, а пошла дальше в лесную глубь. И Чеслав, конечно же, направился за ней.

Лесная чаща в том месте, куда они далее проследовали, была не так густа, все больше низкорослые кусты да тонкостволые березы, и юноша из осторожности немного отстал от преследуемой и даже упустил ее из виду. Когда же снова заметил, то девушка стояла посреди большой поляны перед деревянным изваянием с женским обличьем. Все открывшееся взору Чеслава пространство имело нарядный вид, столь неожиданный среди суровой простоты леса. На окружающих поляну деревьях и кустах было повязано множество цветастых лент и поясов, на нескольких плоских камнях лежали символы мужской силы и женского плодородия, стояли расписные горшки и кувшины с какими-то яствами, множество цветов и венков из трав устилали подступы к изваянию. И сама деревянная дева была в пышном венке.

Да это поляна богини Лады — поверенной в сердечных делах! Так вот зачем Желань выбралась из городища!

Между тем, низко поклонившись божеству, девушка стала раскладывать у ее подножия принесенные свеже- сорванные цветы, покрывая ими увядшие, а разложив, сняла плетеную нить с головы — один из своих девичьих оберегов — и повязала на богиню. После закрыла глаза, словно что-то загадывая или вспоминая, и замерла.

Внезапно Желань опустилась на землю и, глядя неотрывно прямо в лицо Лады, стала страстно шептать, а потом совсем уж неожиданно тихо запела, моля о чем-то богиню. Находясь слишком далеко, Чеслав не мог разобрать слов, но ему показалось, что девушка просит защитницу избавить ее от какой-то муки. А может, ему так только показалось?

Разочарованный тем, что следование за девой не оправдало его надежды разузнать ее тайны, Чеслав уже подумывал возвратиться в селение, но на всякий случай решил не спешить и понаблюдать еще. Он лишь отошел от поляны чуть дальше в чащу, чтобы в случае, если Желань внезапно покинет пристанище богини, не быть обнаруженным.

Для наблюдения Чеслав решил укрыться за старым вязом, случайным образом затесавшимся среди тонких, стройных берез. Не зная, сколько придется томиться в ожидании, парень присел у «старика», но еще не успел устроиться поудобнее, как, ненароком бросив взгляд, заметил, что совсем рядом с ним меж узловатых корневищ в прошлогодних листьях притаилась змея. Чеслав оцепенел, но еще толком и обеспокоиться не успел, как уже понял, что опасаться нечего: это был всего лишь безобидный уж. Ползучий хитрец спрятал голову с яркими пятнами под увядшим листом — не сразу и распознаешь. А юркому существу сейчас, очевидно, и дела не было до наблюдавшего за ним мужа. Он сам, оказывается, засев таким способом в засаде, охотился. Его целью была ничего не подозревающая жаба, которая, пристроившись в сыром местечке под лопухами возле гнилого гриба, охотилась на мошкару, кружащуюся над гниющим лакомством. Время от времени буро-зеленая тварь хватала одну из неосторожных мошек и, проглотив, ожидала следующую жертву. При этом она с каждой новой мошкой медленно, но неуклонно продвигалась в сторону корней, где подстерегал ее затаившийся уж. Молниеносный бросок — и жаба уже в его пасти.

Наблюдая все это, Чеслав подумал, что очень уж схожа эта охота на то, что происходит с ним. Не он ли, считая себя ловким ужом, может стать глупой жабой, что пала жертвой собственной неосмотрительности? Но нет, он должен оказаться мудрее и глазастее, чтобы вовремя распознать, кто таится под неразгаданной пока личиной. А иначе ценность его как охотника, защитника и продолжателя своего рода сродни выеденному яйцу!

Засмотревшись на охотничьи успехи ужа и задумавшись над своими, Чеслав едва не пропустил идущую от поляны богини Желань. Девушка, словно обессилев, скорее брела, чем шла, а судя по тому, что время от времени ее рука касалась лица, было ясно, что она плакала. Видать, не принесло девичьей душе облегчения пребывание на поляне поверенной в сердечных делах богини.

Чеслав неспешно стал пробираться за девой. Желань должна была уже выйти к месту, на котором до этого рвала цветы, когда внезапно остановилась. Что-то насторожило ее или напугало. Чеслав не видел ее лица, поскольку находился неблизко, но невольный шаг назад говорил о том, что там, впереди, она увидела что-то или кого-то, встреча с кем была бы нежелательна.

Через мгновение Желань, очевидно, приняв какое-то решение, сорвалась с места, стала удаляться в сторону от тропы и скоро скрылась за деревьями. Чеслав хотел было кинуться за ней, но передумал и решил дождаться того, кто напугал беглянку. А вдруг то наблюдение окажется сейчас гораздо нужнее? Но пробегали мгновения, а с той стороны поляны никто не появлялся. Еще и еще, но никто не шел. Уж не духа ли лесного она там увидела?

Чувствуя, что, скорее всего, ожидания тщетны, Чеслав, досадуя не то на так и не появившееся из леса существо, не то на себя, бросился вслед за Желанью и, понимая, что пока он ждал неизвестно кого, дева могла уйти далеко, бежал изо всех сил. Зачем? Он не знал. Но чуял: так надо.

Вот примятая трава — здесь она проходила; вот сбитый лопух — здесь повернула, кажется, в сторону городища; вот следы на влажной земле — осматривалась или искала направление; а вот на этом кусте сломан молодой побег — здесь пробежала. Он продвигался по следу, но все никак не мог настигнуть Желань. Видно, слишком много времени потерял на ожидание.

Увлекшись погоней, Чеслав не особенно соблюдал осторожность. Он перепрыгнул через небольшой ручей, затем перемахнул овраг, едва не угодив в него, при этом ему на мгновение пришлось остановиться, чтобы не потерять равновесие. А после снова сорвался с места и, пробежав совсем немного, едва не натолкнулся на Желань. Молодой охотник тут же нырнул за ствол ближайшего дерева. Все же вовремя он ее заметил — их разделяли всего несколько десятков шагов. Хорошо еще, что девушке сейчас было не до него. Да-да, не до него, потому как сквозь деревья Чеслав заметил, что она была не одна. Напротив нее, преградив дорогу, стоял парень. Приглядевшись внимательнее, Чеслав узнал молодца с ямкой на подбородке из селения Хрума — одного из тех, кто жег его глазами на учте, устроенной главой селения в честь их прибытия. Парень был высоким и плечистым, под стать самому Чеславу, только летами постарше и с взглядом очень уж тяжелым да скрытным. О таких говорят: невозможно знать, что задумал и что утворит.

Так вот от кого, завидев его издалека, бежала Желань, вот кого опасалась. Хитрец, очевидно, тоже заметил девку на тропе и, разгадав ее намерение обойти его, бросился наперерез. А может, там был вовсе не он, а еще кто-то? Ведь это всего лишь его, Чеслава, догадки.

Молодые, стоя напротив друг друга, какое-то время напряженно молчали, жаля друг друга взглядами. А потом парень о чем-то тихо спросил, и Желань, ответив резко и даже со злостью, попыталась обойти его. Но он снова заслонил ей путь и стал говорить, порой с трудом подбирая слова, долго и горячо. Чеслав не слышал слов, но и без того было понятно, что парень уговаривает деву, пытается в чем-то убедить. Лицо его от напряжения и, очевидно, волнения покрылось пятнами. Желань слушала молча, сжав губы и упрямо отведя взгляд в сторону. В какой-то момент она взглянула на говорившего и, ответив что-то кратко, но твердо, сделала шаг в сторону, чтобы уйти. Наверное, уж очень обидным было сказанное, потому как Чеслав увидел, что молодец переменился в лице и, вскипев от оскорбления, схватил ее за руку, намереваясь притянуть к себе. На какое-то мгновение ему это даже удалось, и он попробовал, прижав деву, поймать ее губы своими губами. Второй рукой он попытался задрать ее сорочку, но Желань, наверное, неимоверно разозленная непониманием и настойчивостью парня, с удвоенной силой рванулась от него. Ее руки выскользнули из его захвата, но сама девушка от такого рывка утратила равновесие и упала на землю.

«Да уж не хочет ли он ее силой взять?»

Первым порывом Чеслава было вмешаться в их перебранку, но он тут же подавил это желание, напомнив себе, зачем он здесь. Нет, он не может поддаваться таким необдуманным действиям и раскрывать тайну своего наблюдения — ведь по следу идет, и от того, насколько удачлив будет в том следовании, возможно, зависит жизнь его соплеменников. И мудрость людская «Милые бранятся — только тешатся. И стороннему соваться в те потехи — себе в убыль» тоже посетила его голову в этот миг. Да и до явного насилия пока что не дошло. А иначе ему, скорее всего, придется-таки вмешаться.

Желань между тем стала говорить парню какие-то весьма дерзкие, нелестные слова. Нет, она не кричала, а говорила скорее тихо, сквозь зубы, но действовали речи ее на молодца, похоже, ой как хлестко. Тяжело дыша, он какое- то время недвижимо слушал ее, а после, сделав шаг вперед, наклонился, то ли протягивая руку, чтобы помочь ей встать, то ли желая повалить ее навзничь. Но вместо того чтобы поддаться, Желань, захватив горсть сухой земли, внезапно швырнула ее ему прямо в глаза.

Глухо вскрикнув от неожиданности и боли, ослепленный парень отпрянул и стал протирать запорошенные очи. А прыткая Желань, воспользовавшись этим вынужденным отступлением, не теряя времени, бросилась в лесную чащу. Чеслав, не раздумывая, рванулся за ней...

Торопясь, он шел по следу, примечая малейшие признаки ее продвижения, но в какой-то момент вдруг понял, что потерял беглянку. Все же эти места были совсем незнакомы ему, пришлому, к тому же и Желань, очевидно, в горячечном запале, а может, и намеренно, побежала в сторону, противоположную городищу. Чеслав уже несколько раз возвращался к тому месту, где видел последний оставленный ею знак, и начинал искать следующий. Вот, казалось, есть ее след, и ведет он в определенную сторону, а вот уже и нет отметин, и там, далее, места нехоженые. Постепенно Чеслав догадался, что, скорее всего, Желань — дочь леса намеренно спутала след, опасаясь, что обидчик бросится разыскивать ее. Но теперь ему, Чеславу, приходится ломать голову, разгадывая ее хитрости. И он, конечно же, в конце концов их разгадает — и не такие хитросплетения распутывал. Но есть опасность, что скоро сумерки опустятся на лес, и тогда разыскать ее до утра станет невозможно. И Чеслав торопился, торопился найти след или какую-нибудь примету Желани...

Обследовав небольшую ложбину и обнаружив возле поваленной старой березы едва приметную вмятину в сырой земле, он таки понял, куда, пройдя по стволу дерева, направилась дева, когда совсем уж неожиданно вдалеке завыла волчица. Прислушавшись, Чеслав подумал, что очень уж похож тот вой на голос его серой подруги. Только с чего бы ей быть так далеко от привычных мест? И что за знак тревоги она подает? О чем предупреждает?

Чеслав, поспешно взбежав по склону ложбины, так как здесь можно было яснее слышать, снова напряг слух, однако волчьего голоса больше не уловил. Была ли это его знакомая волчица или другая какая? А может, и не было воя вовсе, а то лесной дух, балуя, устроил себе игрища, обманывая его уши?

Но вот в лесную разноголосицу ворвался новый вскрик. И теперь он показался молодому охотнику похожим на девичий. И опять тишина... Неужели обманулся? Вскрик был совсем коротким, а потому и разобрать трудно было, людской он или это крик какой-то птицы. Парень так напряг слух, что от усилия даже в ушах зашумело, но различить больше ничего не смог. Сбитому с толку Чеславу уже и впрямь стало казаться, что это Леший эхом балуется, когда он явственно расслышал полный ужаса женский крик. Совсем неподалеку от него. И кричали именно с той стороны, куда, скорее всего, направилась Желань. Сорвавшись с места, не разбирая дороги, Чеслав кинулся на тот вопль отчаяния.

Стволы деревьев, ветки, кусты, овраги и пни промелькнули, казалось, с одним глотком воздуха. Воздуха, которого почему-то стало не хватать. Но остановился Чеслав не от его недостачи в груди, а от того, что внезапно узрели его глаза. Среди деревьев лежала недвижимая Желань, а к ее распростертому телу, жадно вдыхая воздух, тянулась морда медведя...

Чеславу, конечно же, не раз доводилось встречаться с косолапым в лесу, а то и охотиться на него. Но в тех встречах они либо расходились со зверем мирно, либо забивали его ватагой. Сейчас же разойтись им вряд ли удастся, а помощи Чеславу ожидать было неоткуда. Разве что от ножа, который всегда был с ним, да от толстой сучковатой палки, которую подобрал тут же.

Молодой охотник стоял с подветренной стороны, а потому медведь, занятый своей жертвой, не сразу учуял его присутствие. Жадно сопя, он обнюхивал лежащую добычу, сосредоточив на ней все свое внимание. Когтистая лапа как раз собиралась перевернуть тело несчастной девушки, когда Чеслав яростно закричал, привлекая его внимание.

Бурая морда вмиг повернулась, вонзив в него маленькие злобные глазки. Юноша чувствовал, как от напряжения и осознания опасности на лбу и спине выступил холодный пот, как он быстрыми каплями побежал вниз. Разум же приказывал ему не паниковать и действовать неспешно, но решительно, чтобы зверь ни в коем случае не почувствовал его слабости и уж тем более — запаха страха.

— Даждьбог, батюшка-защитник, и другие Великие, помогите, не дайте сгинуть! И ты, дух лесной, рассуди! Ведь за правое дело стою: зверю за девку помститься хочу, — шептал пересохшими губами парень, касаясь оберега на шее и не отводя глаз от грозного противника.

Медведь тоже не спешил двигаться в его сторону, явно стараясь понять, что за наглое двуногое существо не побоялось бросить ему вызов.

Пытаясь отвлечь медведя от Желани, Чеслав еще раз грозно вскрикнул и для пущей убедительности стукнул палицей по стволу дерева. Только после этого зверь пошевелился, но вместо того чтобы двинуться в сторону человека, фыркая, встал на задние лапы и, топчась на месте, зарычал, пытаясь, похоже, таким образом испугать дерзкого и отстоять свою добычу.

Видя, что медведь не отходит от распростертого тела, Чеслав, крича и размахивая палкой и ножом, сделал несколько шагов в сторону бурого хищника. Это моментально возымело действие. Прекратив топтаться на месте, зверь снова опустился на четыре лапы, шерсть на его загривке вздыбилась, и он, оскалившись, изготовился к атаке. Но это ничуть не испугало парня, наоборот: Чеслав почувствовал, как в нем начинает закипать ярость и просыпаться дух, перешедший в него когда-то от поверженного волка. В это он сейчас и сам свято верил, ощущая, как волосы на голове и теле встали дыбом, мышцы напряглись до предела и стали тверже камня, а в голове забилась одна мысль-желание: убить! И он, издав зычный волчий рык битвы, бросился навстречу дикому зверю.

Медведь от такого дерзкого поведения двуногого на какое-то мгновение озадаченно застыл, изготовившись к нападению, но в следующий момент, ужаленный злостью, уже рванулся в сторону вызвавшего его на бой. В несколько прыжков они достигли друг друга. Чеслав и заметить не успел, как мощная, оперенная невтягиваемыми когтями лапа сбила его с ног, и он оказался под медведем. Как опытный охотник, он знал, что у косолапого наиболее страшны даже не его огромные когти, а жаждущая крови пасть. Зверь постарается рвать его зубами, кусать за лицо, а то и лишить скальпа, сорвав кожу с головы и натянув ее на глаза, чтобы лишить дееспособности. Поэтому как только он уловил над собой оскаленную пасть, то тут же сунул туда захваченную именно для этого палку. Медвежья челюсть с огромной силой сомкнулась, стараясь сокрушить деревянное орудие, но, на счастье парня, его палица оказалась достаточно крепкой, чтобы зубы зверя не переломили ее с первого захода. А довольно острые сучки, ранив пасть, явно не пришлись бурому хищнику по вкусу. От внезапной боли он отстранился, пытаясь избавиться от воткнутой в пасть палки, и заревел. Чеслав незамедлительно воспользовался слабостью противника, чтобы еще глубже протолкнуть свое оружие, отчего медвежий рев перешел в хрип.

Лишенный возможности рвать зубами, еще более распаленный болью, зверь стал яростно орудовать когтистыми лапами, стараясь порвать и втоптать людского выкормыша в землю. Чеслав сопротивлялся изо всех сил, изворачиваясь и прикрывая руками голову. Охваченный злостью и диким желанием победить, он не слышал звуков рвущейся одежды, не чувствовал нанесенных когтями ран и сочащейся крови, не ощущал и не слышал, казалось, ничего, сам превратившись в сплошное оружие. Но при этом, что удивительно, он никак не утратил холодного расчета. Сопротивляясь зверю, он ждал, выбирал момент, чтобы нанести главный удар. В какой-то миг он даже ослабил пыл борьбы, продолжая сопротивление лишь затем, чтобы не быть убитым. И зверь, тут же почувствовав, что его противник слабеет, умерил ярость своих лап. Как раз этого только и ждал Чеслав. До того нанеся косолапому лишь несколько несмертельных ран ножом, теперь он мог воспользоваться им для решающего удара.

Удерживая одной рукой палку в пасти зверя, Чеслав быстро продвинул вторую, с ножом, к медвежьему брюху. Ощутив, что лезвие коснулось нижней, наименее защищенной его части, Чеслав, оперев рукоять клинка о свой живот, резко выгнулся и сколько было сил подался вперед, помогая себе ногами и всем телом. С дикой радостью, сравнимой разве что с любовным удовлетворением, он почувствовал, как разящее жало, с силой пробив шкуру, вошло в звериное нутро, и с волчьим рыком победителя рванул клинок вдоль брюха, всем своим телом ощущая, как железо рвет медвежью плоть и внутренности...

В его взбудораженном сознании яркими вспышками Перуновых молний отчего-то стали возникать видения того, как кто-то, азартно и яростно загоняя, настигает зверье лесное и ловко разит его. Сперва в парне шевельнулась мысль, что это воспоминания о его многократных охотничьих победах. Но тут же он понял, что это не так. Да, это были видения охотника, но не его. Потому как, настигнув жертву, он расправлялся с ней, разрывая с наслаждением зубами... И тогда юноша догадался, а скорее почувствовал, что это видения того, убитого волка, дух которого обрел он, Чеслав. И среди той достойной добычи было немало зверья: были там и крупные олени, и лесные великаны лоси и зубры... Был там даже человек, загрызенный стаей зимней ночью, но медведя не было.

Явь навалилась на него всей тяжестью поверженной туши медведя. Так вот почему ему так трудно дышать... И только с осознанием этого Чеслав ощутил резкий запах лежащего на нем зверя, смешанный с запахом крови. Вот только чьей — звериной или своей? А вслед за этими запахами пришло и ощущение боли.

С большим трудом Чеслав выбрался из-под туши убитого медведя и отполз в сторону. Встать сразу сил не хватило, так измотал его зверь. Он поднес руку к лицу, чтобы стереть пот, застилавший глаза, и только сейчас заметил, что она покрыта запекшейся кровью. Да и все тело было залито темной вязкой жидкостью, а сорочка и штаны изодраны в клочья так, что и не понять, одет он или голый. Но зато живой...

Бросив взгляд на косолапого, еще совсем недавно грозного противника, Чеслав отметил, что медведь был не матерый, молодой, лет трех-четырех, и, наверное, это обстоятельство, несмотря на всю мощь зверя, дало ему возможность выйти из этой схватки победителем. Странно только, что бурый увалень напал на человека. Ведь это не медведица, охраняющая своих чад, — та могла бы запросто... И не шатун, разбуженный среди зимы... С чего бы ему нападать, когда пропитания полон лес? И тут его ухо уловило шорох и слабый треск возле кустов, что раскинулись в полулете стрелы. Приподнявшись на локте, Чеслав разглядел мелькнувшую в зарослях бурую шерсть.

«Похоже, медведица скрылась, — предположил он. И тут же возникла внезапная догадка: — Сейчас же у косолапых гон любовный заканчивается... Видать, помешала запоздалой медвежьей свадьбе Желань, вот и поплатилась».

Желань!

Пронзившая сознание мысль о девушке заставила Чеслава вскочить, а усилившаяся при этом боль от ран — лишь зло зарычать. Стиснув зубы, хромая, он поспешил туда, где лежало неподвижное тело.

Ее волосы светлыми нитями разметались по земле. Лица он не увидел, так как лежала она, обратившись к земле, а вот на спине сквозь разорванную сорочку заметил глубокую рану от когтей — постарался косолапый. Спину ранил — значит, убегала дева от зверя лютого.

— Желань... Эй, девка! — позвал он, дотронувшись до ее плеча.

Но девушка оставалась немой и неподвижной, и Чеслав осторожно перевернул ее на спину. Слабый стон, вырвавшийся из побелевших губ, сообщил ему, что жизнь не покинула ее, только беспамятство в плен взяло.

Возблагодарив за это, а заодно и за свое спасение и победу Великих, Чеслав снял с себя остатки сорочки и приложил к ране на спине девушки, дабы кровью не истекла, а после, сжав до онемения зубы, чтобы не кричать от боли, поднял Желань с земли и понес туда, где, по его мнению, должно было находиться городище.

Видит он или ему кажется? Двигающиеся огоньки среди ночи... Может, светляки? Но почему такие большие? А может, это глаза Лешего светятся в лесной чащобе? Только отчего же их так много? Вурдалаки? Чур! Чур, защити нас!

Чеслав чувствовал, что каждый следующий шаг дается ему все с большим трудом, но упрямо переставлял налитые усталостью ноги, а занемевшими от напряжения руками удерживал свою теперь, казалось, потяжелевшую вдвое ношу. Желань все еще не опамятовала и только нечастые стоны выдавали в ней жизнь. Эти невольные отголоски боли, да еще сдержанные Чеслава, когда он делал неловкий шаг, нарушали обычную колыбельную песню ночного леса, пугая его обитателей. Пугая и в то же время привлекая их внимание.

И вот теперь, узрев среди деревьев причудливо движущиеся светила, в туманящемся от усталости разуме молодого охотника зародилась мысль, что их стоны, да еще смерть косолапого зверя, вполне возможно, призвали действительных хозяев леса — духов. Но несмотря на это холодящее душу приближение, Чеслав продолжал продвигаться навстречу загадочным сполохам.

«Будь что будет... Будь что будет...» — то ли шептал, то ли мысленно повторял он при каждом шаге. Нет, он не испытывал чувства страха, сжимающего невидимой рукой что-то в груди, что, наверное, было его душой. Сжимающего настойчиво, неумолимо, до тревоги и боли. Наверное, свою долю переживаний на сегодня он испил до дна. И теперь все усиливающаяся усталость притупила в нем чувство опасности.

А огни, похожие на очи чудищ, все ближе и ближе — то там, то там возникают из-за деревьев... Разгадка светящихся глаз пришла внезапно. В какой-то момент Чеслав увидел, как из-за раскидистой ели появилась фигура мужа, освещенная огнем, что горел у него над головой. И тогда парень понял, что навстречу ему шли люди с горящими головешками в руках. Вот уже и приглушенные голоса можно различить. .. А он-то, одурманенный усталостью, думал...

Внезапно чей-то резкий голос тревожно вскрикнул, и все остановились. Вскрикнувший показал рукой в сторону, где находился Чеслав, — очевидно, заметил его приближение. Ватага стала напряженно всматриваться в темноту.

Собравшись с остатками сил, чтобы скорее дойти туда и развеять их настороженность, Чеслав сделал еще несколько поспешных шагов и едва не упал, зато наконец- то попал в свет факелов. Но, на удивление, его появление вызвало еще большее замешательство среди ватаги. Стоящие впереди мужчины даже сделали невольный шаг назад. Неподдельный ужас отразился на их лицах, а ведь среди них было много храбрых мужей, не раз ощущавших дыхание смерти совсем рядом. И тогда Чеслав понял, что этот ужас вселяет в них он своим видом: практически голый, покрытый запекшейся кровью, с неподвижной девой на руках... Узрев такое среди ночи, когда самый разгул духов, редкий смертный не дрогнет.

— Неужто не признали Чеслава — сына Велимира? — произнес он, с трудом ворочая языком.

Его слова внесли оживление в ряды мужчин. Один из них подался вперед, и Чеслав распознал в нем Хрума. Только теперь глава селения совсем не был схож на себя прежнего. Куда подевались его обычное балагурство и лукавство, желание верховодить в разговоре? Глубокие морщины залегли на его будто застывшем, посеревшем лице. Руки, что невольно потянулись было к родной крови, вдруг замерли, словно невидимое препятствие не позволило им далее двигаться, и, дрожа, опустились. А глаза, прикипевшие к безвольно свисавшему с рук Чеслава телу дочери, выдавали откровенную боль и тревогу. Но как ни трудно было его очам оторваться от тела дочери, он все же сделал усилие и посмотрел на Чеслава. И теперь в глазах Хрума пылало подозрение и даже лютая ненависть.

— Жива? — с нескрываемой враждой и примешавшимся к ней страхом спросил он.

— Жива... — одним выдохом ответил юноша и почувствовал, как руки с девушкой стали опускаться помимо его воли.

Мужчины тут же подхватили ускользающую ношу, а поскольку Чеслав и сам едва не рухнул на землю, поддержали и его.

— Что сталось, парень? — долетел до него голос Тура.

— Косолапый... Деранул девку.

Все, что случилось далее, Чеслав помнит смутно, какими-то кусками, словно видел все происходящее с ним и вокруг него сквозь рваную, окровавленную и пошматованную медведем сорочку. В одной из таких прорех видел парень, как, поддерживая, повели его, едва что не понесли, к реке и отмыли от крови, а затем, в другой прорехе, как отвели в дом, и там какой-то дед осматривал его раны и прикладывал к ним прохладные тряпицы, пропитанные пахучими мазями. Потом откуда-то возникло озабоченное и перепуганное лицо Кудряша, который что- то спрашивал, и Чеслав силился что-то ему ответить, но все с убывающим желанием, пока совсем не стало мочи шевелить губами и сам Кудряш не начал таять, уплывая куда-то в тягучую, усталую темень покоя. А далее — ничего...

Где-то в далеком далеке журчит быстроводный ручей... А вот уже вроде и не ручей, а стекающая речная вода, которой смывали с него засохшую кровь... А вот уже и не вода вовсе, а чей-то приглушенный говор... И бубнит, говорит, щебечет... А вот уже на этот неугомонный голос шикнул другой, строгий, и наступила тишина...

Ощущение приглушенной боли в нескольких местах и воспоминание о причинах этой боли давало понять, что он уже не спит. Осталось только открыть глаза, что Чеслав и поспешил сделать.

Первыми он разглядел беззаботно резвящихся над ним двух мух, а далее, выше, деревянные посеревшие жерди, покрытые камышом. Молодой муж, повернув голову, обнаружил, что находится в доме Тура, что в самом жилище никого нет и что, судя по проникающему сквозь оконницу и открытые двери солнечному свету, проснулся он днем.

Откинув рядно, Чеслав неторопливо сел на лежаке и принялся осматривать тревожащие его раны. В голове немного шумело, но скорее от долгого и глубокого сна, чем от нездоровья, потому что юноша вовсе не ощутил себя больным. Сразу после битвы из-за залившей его медвежьей крови и не разглядеть было, где когти косолапого оставили глубокие раны, а где так — царапины. На его счастье, серьезных ран оказалось не так много, и они были заботливо прикрыты тряпицами с целебным зельем. А ночная слабость была, скорее, результатом усталости после сражения с медведем и долгого пути с девушкой на руках.

Он уже хотел встать и искал глазами свою одежду, позабыв, что накануне она была изодрана, когда в дом вошли Кудряш и Умила.

— Проспался, героюшка? — искренне обрадовался, увидев его, друг. — А мы уж ждали, ждали, когда же ты сном насытишься, а тебя и за уши не оттащишь, лежебоку...

Под любопытным взглядом Умилы, что и не подумала его отвести, Чеслав прикрыл свою наготу рядном.

— Мне бы одежку какую... — пробормотал он и посмотрел на девушку.

А та, озорно хохотнув, закатила глаза и выскочила за дверь. Кудряш вмиг подскочил к лежаку, на котором сидел Чеслав.

— Ну, сказывай!

С горящими любопытством глазами он разве что не пританцовывал.

Кудряшу явно не терпелось разузнать подробности приключившегося с Чеславом, поскольку вчера из скудных ответов друга он мало что смог почерпнуть.

— Чего сказывать-то?

— Да как же, ведь такой переполох устроили! — даже удивился непонятливости Чеслава Кудряш. — Сперва девку кинулись искать, а ее что корова языком слизала. А потом ты весь в кровище заявился да с ней недвижимой на руках... А еще про медведя... ты сказывал...

— А что с Желанью? — прервал его Чеслав.

Кудряш махнул рукой:

— Опамятовала девка, но очень уж слаба пока что. Зато Хрум... И сам приходил сюда уже несколько раз, и сыновей присылал разузнать, не проснулся ли ты.

Чеслав снова увидел, каким черным взглядом стеганул его вчера глава рода. Вот это запомнилось хорошо.

— Да расскажи, как ты медведя-то поборол! — наседал на него Кудряш.

— Да как? Случаем вышло...

В отличие от непоседливого друга, Чеслав пребывал в расслабленном состоянии. Очевидно, остатки сильной усталости все еще бродили в его молодецком теле.

— Я тебе потом все поведаю, Кудряша, день-то длинный. Мне бы Желань повидать...

— Да какой день? Вечер уже на подходе! — сообщил неугомонный Кудряш. — А девка совсем еще слаба. Чего на нее смотреть?

Вечер... Выходит, он весь день проспал. Неудивительно, что в голове так шумит.

У порога послышались шаги. Чеслав ожидал увидеть Умилу, что раздобыла какую-нибудь одежду для него, но вместо нее в дом вошел глава городища Хрум. А за ним в проеме двери появились любопытные лица Тура, его жены и других обитателей городища. И судя по гулу голосов, уважительно-приглушенному, но довольно густому, их там собралось немало.

Завидев главу селения, Чеслав, помня последнюю встречу с ним, внутренне собрался для достойного отпора. Но Хрум, остановившись шагах в трех и пристально глядя на него, заговорил не сразу, казалось, решая, с чего начать. По его лицу сложно было угадать, с какими намерениями пришел он сюда. Затем, похоже, определившись, почтенный муж шумно вдохнул и, проведя ладонью по лицу, зычным голосом зарокотал:

— Я сегодня возблагодарил богов Великих в капище нашем, принеся им жертву щедрую за спасение дочери моей... — И помолчав, продолжил: — А теперь вот пришел тебе поклониться, парень.

Хрум и впрямь поклонился Чеславу глубоким поклоном.

А тот при этом ощутил некую неловкость и даже лицом покраснел: «Что я, идол в капище священном?» Стоявший же рядом Кудряш от неожиданной торжественности плюхнулся на лежак.

Хрум, кашлянув, будто в горле запершило, продолжил:

— А за то, как я встретил тебя ночью, не осуждай. От неведения то да страха за Желань.

И Чеслав почувствовал в голосе главы искреннее волнение.

— Как она?

Тень набежала на лицо заботливого отца.

— Хворая и хилая пока что, все больше спит, в забытье впадает... — Но тут же напряженная озабоченность уступила место слабой улыбке. — Однако дед наш знахарь говорит, что сдюжит девка ту рану и горячку, что приключилась от нее. Время от времени опамятовывает, птаха моя...

— И что сказывает? — не удержался от вопроса томимый неведением Кудряш.

Хрум, даже не взглянув на Кудряша, продолжал рассказывать Чеславу:

— Помнит, что на зверя косолапого в лесу вышла, что рванулся он с ревом бешеным за ней, а она от него подалась, а потом от боли в темень кромешную канула... Она и знать не знала, что ты ее, Чеслав, из леса вынес. Не видала тебя там...

— Да я и сам не знаю, как забрел в те места, — пробормотал едва слышно Чеслав. — Так, блуждал по округе да вдруг крик девичий и услышал... — не стал он открывать цели своего похода в лес.

Глава рода на то одобрительно кивнул.

— Видать, Великие направили тебя туда! — Ему уже неважно было, что делал Чеслав в лесу. Главное, что он спас жизнь его дочери. — Парни наши сходили на заре в лес, по следу твоему нашли убитого медведя и тушу принесли в городище. Славная добыча! Не каждому дано против зверя такого в одиночку выстоять.

От двери, где сгрудился люд, послышались одобрительные вздохи, возгласы и цоканье языками. Народ по заслуге оценил добычу Чеслава. И тут же, с трудом протиснувшись сквозь толпу, в хижину вошел один из сыновей Хрума. Подойдя к лежаку, где сидел Чеслав, он положил рядом с ним штаны и расшитую нитями сорочку.

— Это тебе во что облачиться, парень. Чтоб по городищу голяка не разгуливал да девок и молодок наших баловнем своим не смущал, а может, кого и не радовал!

И на лице Хрума снова появилось привычное лукавство.

А люд и вовсе покатился со смеху, передавая друг дружке шутку главы городища и добавляя к ней собственные затейливые версии и домыслы. Хрум же, перекрывая общий шум своим громогласным голосом, пригласил всех завтра на большую учту в честь Чеслава и, призвав соплеменников дать покой раненому, покинул жилище, уведя с собой родичей.

Но Чеславу так и не пришлось воспользоваться предоставленным покоем, поскольку томимый любопытством Кудряш голодной пиявкой прилип к нему, выспрашивая все новые и новые подробности сражения с медведем и спасения Желани.

Затеянная днем учта к вечеру все еще была в разгаре. Обычно рачительный хозяин Хрум тут уж расстарался на славу, потчуя родичей да гостей множеством богатых да сытных яств: пусть все видят, как он может быть благодарен за добро. И народ отдавал должное лакомой снеди. Но не только ей. Шаловливые отроки, подбитые Кудряшом, решили позабавить соплеменников игрой про то, как Чеслав в лесу медведя добывал, и теперь под общие окрики одобрения, а временами и хохот, показывали забаву.

Один из них, накинув старую медвежью шкуру, ходил вразвалку, рыча и задирая веселящийся люд. А когда появился второй с огромным деревянным ножом, должно быть, изображавший Чеслава, наряженный зверем затрясся весь, заголосил и стал улепетывать от него, пытаясь скрыться между людьми и даже под сорочками девок да баб, вызывая при этом дружные взрывы визга и хохота.

Глядя на это веселье, всецело захватившее селение, Чеслав подумал, что в его городище в последнее время все больше тризны по ушедшим в селение предков справляют. И если здесь легкокрылой птицей витает веселье, то неизвестно, что сейчас и какой тяжестью легло на его сородичей.

Пребывая в этих нахлынувших нерадостных воспоминаниях и бесцельно блуждая взглядом по смеющимся лицам, Чеслав внезапно среди прочих заметил и молодца, который повстречался Желани в лесу и от которого она после бежала. Держался этот муж замкнуто и вроде как в стороне от общего веселья, а взглядом всякий раз провожал любого из семейства Хрума, кто шел в сторону их хаты. Туда, где лежала раненая дева...

«А ведь Желань-то, кажись, не открылась отцу, что бежала в лесу от этого молодца... И с чего бы ей скрытничать? И отчего бежала от него девка?»

Несколько раз Чеслав ловил и на себе его взгляды, и трудно было понять, что скрыто за ними — праздное любопытство или неприязнь, потому как молодец тут же отводил глаза в сторону. Но в какой-то момент их взгляды все же встретились и, словно репейники, сцепились — ни один из парней не захотел отвести глаза в сторону, уступить. Так они и мерили один другого, пока это немое противостояние не прервала внезапно опустившаяся на плечо Чеслава рука. Молодой охотник поморщился от боли, поскольку под рубахой в том месте была глубокая царапина, оставленная медведем, но руку не сбросил. Повернув голову, он увидел, что это Хрум хочет привлечь его внимание.

— Что, гостюшка, задумчив да невесел? Аль раны подлые так тревожат? — Глаза главы рода искрились довольством от происходящего.

— Думы... Думы невеселые покоя не дают, — со вздохом признался Чеслав. — Про городище родимое вспомнилось да про беду, что пришла в него. А пришла вместе с чужинцами, что привел Тур.

От Чеслава не ускользнуло, что его слова оказались не по нраву почтенному мужу, хотя он и постарался скрыть это.

— Дак ведь сам видишь, пошести у нас нет. — Хрум показал рукой в сторону веселящегося народа. — Слава Великим заступникам!

— Пошести нет, да про чужаков не все ты, Хрум, поведал...

Чеслав твердо и в упор смотрел в глаза Хрума, пока лукавый прищур не покинул их и за ним не перестал скрываться житейский серьез.

Помрачневший лицом Хрум молча кивнул в сторону, давая понять, что им следует удалиться, и первым двинулся в указанном направлении. Чеслав, немного прихрамывая и не так прытко, как обычно, пошел за ним.

Они присели на бревна под липой, где Чеслав до этого плел корзины для рыбной ловли с говорливым дедом, украдкой наблюдая за домом Хрума. Поодаль в свете уже зажженных костров все еще продолжалось веселье, долетали смех и гомон. Кудряш даже затянул залихватскую песню. А здесь, и это понимали оба, предстоял нелегкий разговор двух мужей, каждый из которых хотел отстоять тайны своего племени.

— А ведь чужинцы из городища вашего не по своей воле ушли — ты поспехом спровадил, — решил, не петляя зайцем, пойти напролом Чеслав.

— Спровадил, — не стал отрицать Хрум, говоря при этом необычно тихо, скорее всего, чтобы поверенное не стало достоянием посторонних ушей. — Потому как гостевание их едва до беды не довело.

— Что ж так? Ведь с миром пришли, сказывали...

— Да с миром, но, видать, не с согласием...

В темноте уже практически невозможно было различить лица собеседника, но по тому, как он резко пошевелился, Чеславу стало понятно, что приключившееся все еще беспокоит Хрума, как беспокоят познавшего немало битв воина зарубцевавшиеся, но продолжающие напоминать о себе приглушенной болью раны.

— Про старшего из них ничего плохого не скажу, уважительный муж и жизнь познавший, а вот про младого... Больно горяч да несдержан в желаниях своих молодецких был. С бурлящими соками своими, видать, совладать не мог, оттого и в голове мутилось, и законы гостеприимства попирать стал... — Помолчав, Хрум со скрежетом в зубах промолвил: — На Желань мою заглядываться удумал! — И здесь-таки прорвался сдерживаемый ранее рык.

— Так девка у тебя — загляденье... — сказал Чеслав, вспомнив, какие шальные да жгучие мысли у самого возникали при виде Желани. — Слепому разве что не глянется.

Соглашаясь с ним, Хрум даже крякнул.

— Эк! Глядеть-то запрета никому нет, на то и красой ее цветущей божественная Лада наградила, а вот трогать тот цвет не каждому дозволю! — Произнесено это было с таким убеждением и угрозой, что и сомневаться не стоило: Хрум любого переломит, кто посягнет на его волю. Но тот уже миролюбивее продолжил: — Дорога она мне, как любое желанное дитя отцу, и доли ей счастливой хочу. И не с черноволосым пришлым, что шатается по чужим землям любопытства ради, а с наших племен мужем. Чтобы обычаи наши чтили, богов Великих, защитников наших славили, предков, от которых пошли, помнили и своим потомкам то завещали. Потому как не все одно мне, с чьей моя кровь смешается, кто продолжит мой род и память обо мне хранить будет.

— И тогда ты решил чужинца припугнуть, чтобы от дочери отвадить? — предположил Чеслав, почти уверенный, что именно так оно и было.

— Знаешь про то уже?

— Знаю, — подтвердил юноша и невольно оглянулся.

У него отчего-то зародилось смутное ощущение, что то,

о чем говорят они с Хрумом, слышит еще кто-то. Сперва почти безотчетное, это чувство все росло и укреплялось, хотя вроде как ничто не выдавало чьего-либо нежеланного присутствия. Так бывает, когда соринка, настолько малая, что и разглядеть трудно, угодит в глаз и донимает его, и сколько ни стараешься, а достать ее не можешь, потому как почти не видна. Чувствуешь, а не видишь. Так и Чеслав чуял, что где-то неподалеку от них, в темноте, притаился неизвестный и внемлет их беседе.

Поначалу он хотел было выявить любопытного, но после рассудил, что застать того врасплох у него, раненого, прыти не хватит, а сказать Хруму, что кто-то из его родичей нагло подслушивает их, да не подтвердить потом свои слова пойманным — себя дурнем выставить и соплеменников Хрумовых подозрением обидеть. Да, может, и не слышит крадущийся в ночи того, о чем они говорят, а так, поблизости хороводит. Ну а если все же и слышит, так это ведь не его, Чеслава, тайны. А в своем племени, между собой пусть сами разбираются...

Хрум же, казалось, ничего не замечал.

— Да только вовсе не я то затеял и утворил! — рокотал он. — Сам за хозяйскими заботами не заметил, как и Желань глаз на том ухаре задерживать стала да улыбкой привечать. Завлеклась девка очами черными... — запнулся Хрум, очевидно, все еще негодуя на ту дочерну вольность, но уже через мгновение продолжил: — И не пугали чужинца попусту, а жизни таки лишить хотели совсем, чтоб на костре сгорел аль лег в сырую землю, — не знаю, как у них там, у пришлых, заведено. Да, видать, не его это еще был час покинуть живых.

— И как же то сталось?

— Да проще простого... В лесу молодец болтался, уж и не знаю чего ради, а кто-то возьми и стрельни стрелой в него. Да только в тот самый момент он как раз за ягодой и нагнись. .. Повезло парню — уберегся. А не то... — Хрум махнул рукой. — Сам молодец и рассказал мне про то, прибежав всполошенный из леса. Шуметь я по городищу о том не стал, да и ему запретил. А сам тут же, поспехом, от беды подальше спровадил чужинцев с Туром из селения к вам.

— А кто стрельнул в чужака, распознал? — не давал прерваться рассказу Чеслав.

При этом он настороженным ухом уловил, что скрывающийся в ночи сделал несколько едва различимых шагов в их сторону.

— Распознать не распознал, а соображение, кто утворить то мог, имею твердое. И, думаю, не ошибаюсь... — пригладил плешь Хрум.

— И кто же тот лютый охотник?

Неожиданно Хрум насторожился:

— А тебе зачем знать про то? — Но, очевидно, вспомнив, зачем Чеслав прибыл к ним и что это связано с гибелью чужаков, решил не таиться перед ним. — Горяй то был... Тот, что давеча на учте глазами в тебя метил.

Чеслав сразу понял, что речь идет о парне с ямкой на подбородке.

— Он ведь давно Желань парой своей назвать хочет, все ждал, пока взрастет и в пору девичью войдет. А я не прочь был: парень он подходящий, хотя и нерассудительный порой. Да и она не противилась тому... Не противилась, пока не появился тот пострел черноволосый.

На этом Хрум замолчал, но Чеслава интересовал еще один вопрос:

— Что ж ты сразу про то не поведал?

— А чего девку по округе славить? Ей еще жить да пару искать. А то, что чужак ей глянулся, так это блажь девичья, и незачем про то славу по ветру пускать. — Хрум явно давал понять, что хотел бы сохранить разговор их в тайне. — Да и не имеет все то, что приключилось у нас, касательства к гибели чужаков в ваших краях, сам видишь. Горяй из городища не отлучался, за то ручаться могу. — И, уже встав с бревна, добавил: — Не думаю, что поведанное мною очень уж тебе пригодится и поможет в твоих исканиях, но пусть это будет хоть малой толикой благодарности за спасение чада моего. А теперь пойдем к люду нашему да разделим с ними празднество в твою честь.

Сказав это, Хрум дружелюбно хлопнул Чеслава по плечу, забыв или не ведая при этом, что там у парня рана, и отправился в сторону, где во всю полыхал костер и продолжалась веселая учта.

Чеслав, переждав, пока утихнет боль в плече, тоже поднялся, но уходить не спешил.

— И долго еще там стоять будешь? — негромко спросил молодой охотник, не оборачиваясь, но явно ощущая людское присутствие где-то за спиной. — Аль убоишься рядом встать?

Теперь он был почти уверен, что знает, кто скрывался за пологом ночи. И не ошибся.

Через несколько мгновений неспешной походкой из темени появилась фигура молодого мужа.

— Горяй? — спросил Чеслав больше для верности.

Парень молча кивнул.

— Отчего же, Горяй, тенью черной за мной крадешься да глазом злым со света белого сжить готов? — спросил Чеслав с вызовом.

Ему и в самом деле была непонятна неприязнь этого парня. Ведь до этого они и словом не обмолвились, да и виделись всего несколько раз.

Сделав еще шаг в сторону Чеслава, Горяй сперва слегка хрипловатым, а после вполне четким голосом ответил:

— Больно знать хотел, не за Желанью ли ты к нам пожаловал и с Хрумом теперь не про то ли уговаривался. — И, помолчав, резко добавил: — Сорочку ту, что на тебе, Желань для меня готовила.

«Да ведь он решил, что я сюда за суженой явился! За его девкой! Слепец!» — подумал Чеслав, вслух же сказал:

— Сорочку эту я в подарок взамен своей подранной медведем получил. А что до девки... Ты ведь разговор наш с Хрумом слышал?

— Слышал... — откровенно признался Горяй. — Да не все...

Пришлось Чеславу ревнивому упрямцу пояснять:

— Желань — девка видная и любому в пару глянется, да мне дела до нее нет. Своя зазноба имеется, о ней и думы мои, — прибавил он для большей убедительности. — А вот про чужаков, что гостили в вашем городище, разузнать ой как хотелось бы. Потому и явились сюда издалече.

Горяй какое-то время молчал, наверное, решая, стоит ли доверять словам мужа из соседнего племени, что у него и в помыслах нет претендовать на Желань. А после, решив, скорее всего, поверить в их правдивость, заговорил:

— Тот, что старшой летами из них, Квинтом его звали, видать, славным воином когда-то был. И уж очень мне прознать про его навыки в этом деле хотелось. Оттого и стал расспрашивать пришлого...

Чеславу, конечно же, был понятен интерес Горяя к воинскому прошлому чужака. В их племенах, где каждый муж должен быть воином и защитником своей крови, ратное дело, а тем более опыт других, в том числе и чужеземцев, не оставляли равнодушными мужчин. Ведь опыт тот мог и им сгодиться.

Горяй между тем продолжал:

— Но рассказывать про воинские доблести свои отчего- то большой охоты чужак не имел. Однако как-то проговорился, что немало люда в жизни своей прежней сгубил и желающих за то ему смерти во многих землях тоже немало найдется. Мести жаждут за погубленных. И сказывал, что о содеянном он жалеет теперь сильно.

— А отчего перемена в нем такая случилась, не сказывал? — воспользовавшись паузой в рассказе спросил Чеслав.

Горяй неопределенно пожал плечами.

— Сказывал, что вроде как понял чего-то, прозрел... — И тут же переключился на то, что волновало его гораздо больше. — Да интереса мне до разговоров тех совсем не стало. Потому как начал я замечать, что младшой товарищ его, злыдень приблудный, на Желань мою поглядывать стал, да не просто поглядывать, а глазами жадными желать, улыбками зазывными умасливать и словами ласковыми привечать. Тут уж все, окромя этого, перестало существовать для меня... Уж так меня лють одолела, что глаза и уши застила! А Хрум, проведав про то и про вольности гостя, мудро поспехом отослал пришлых из наших краев. Да только вот Желань... Видать, все забыть того чужака не хотела девка... Не хочет пока... — В голосе парня была все еще мучившая его горечь. — Слыхал, что и вам их приход бедой обернулся.

Чеслав утвердительно кивнул.

— Люда немало сгинуло: и мужей, и жен, и чад малых... Вот только отчего — не ведаю. Пока что... — А после неожиданно спросил: — Неужто и впрямь погубил бы чужака?

Но и без ответа был уверен: сгубил бы Горяй соперника — глазом не моргнул, и совсем не печалился бы о том.

Сам же Горяй вместо ответа сказал:

— Говорят, сгинул он?

— Сгинул. И товарищ его старшой...

В темноте хоть и трудно было рассмотреть, но Чеслав был почти уверен, что на лице Горяя появилась усмешка.

— Вот как... — После, раненный ревностью, добавил жестко и зло: — Не я на его девку зарился... — И тут же голос его дрогнул. — Скажи, а медведь Желань сильно деранул?

— Порядком. Пошел бы сам да поглядел.

Поникла горячая голова Горяя.

— Не пускают меня к ней. Да и, сказывают, сама меня видеть не хочет.

Теперь в голосе Горяя звучало искреннее отчаяние.

А Чеслав вспомнил, как наблюдал в лесу их встречу, как Желань бежала опрометью от парня, явно не желая его видеть.

— Не тебе бы ее от косолапого уберечь... — начал было Горяй, но, безнадежно махнув рукой, внезапно повернулся и ушел в темноту.

— Так вышло... — кинул Чеслав слабое успокоение ему вслед.

Затем еще какое-то время задумчиво смотрел туда, где в черноте ночи растворялось светлое пятно Горяевой сорочки, и только когда оно совсем исчезло, двинулся к горящим кострам, где пели и веселились участники учты, устроенной в его честь.

У самого же Чеслава на душе обильным урожаем разрасталась жгучая крапива. Медленно переступая, он с тяжелой грустью думал о том, что прибытие их сюда ничего не принесло, не прояснило и оказалось напрасной тратой времени.

Казалось, что нападение на младшего из чужаков могло стать той нитью, что вела к дальнейшей его гибели. И быть простой местью. Но Хрум уверяет, что Горяй не отлучался из их округи и не мог погубить чужеземцев в отместку за разлад с девкой. А если все же отлучался? Однако придется пока что довериться слову главы рода. Что же до старшего чужака... Как же его назвал Горяй? Квинт! Бывший воин, с мечом прошедший по разным землям, у которого множество кровников, желающих его смерти. Но вряд ли кто-то из родимого городища Чеслава мог быть в их числе. Ведь его родичи, насколько он помнит, никогда не сталкивались с племенем этих чужеземцев... Или Чеслав чего-то не знает? Да и как гибель этих пришлых может быть связана со смертью его соплеменников, притом целыми семействами? Вот и получается, что их с Кудряшом поход к соседям оказался ложным следом, который привел в никуда.

Когда Чеслав был уже почти возле празднующих, совсем неожиданно, перекрывая гомон веселящегося люда, раздалось призывное ржание верного коня Ветра. Четвероногий товарищ, застоявшийся в чужом городище и почти забытый своим хозяином, явно звал его в дорогу...

Несмотря на то что раны Чеслава все еще были свежи, поутру после учты парни начали собираться в обратный путь. Весть о том, что они уходят, быстро распространилась по городищу. И некоторые из поселян уже стали наведываться к дому Тура, чтобы удостовериться, так ли это. А услышав от гостей подтверждение, многие высказывали сожаление, что парни так мало погостили у них в селении. Уж очень они пришлись им по сердцу, особенно веселун Кудряш — затейник и певун на игрищах у молодежи.

Среди прочих внезапно прибежал один из сыновей Хрума и, отозвав Чеслава в сторону, шепнул, что его очень хотела видеть сестра и просит не уходить из селения, не повидавшись с ней. Пришлось молодому охотнику уважить просьбу раненой девы и отправиться к ее жилищу.

Подойдя к обиталищу Хрума, он увидел Горяя. Тот, скорее всего, прятался где-то неподалеку и сейчас выскочил Чеславу наперерез, остановился в нескольких шагах от него и, похоже, хотел что-то сказать или о чем-то попросить, но переборол это желание. По лицу его пробежала судорога, и он, помотав головой, сделал шаг назад. А после, обхватив голову руками, повернулся и неровной поступью побрел прочь.

«Во как мается парень! Совсем тяжко бедолаге...»

Может, и впрямь его мука схожа с тем, что он, Чеслав, испытывает к Неждане? Но нет, его мука сладкая, а у Горяя горькая, с дурманом в голове. Да и разве может кто еще желать Лады своей так, как желает он, Чеслав, терпя разлуку с ней? Нет, не может того быть с другим...

Задев головой висящий прямо за дверным проемом домашний оберег в виде солнца, Чеслав вошел в жилище. Попав с яркого дневного света в сумрак, он решил, что внутри совсем безлюдно, но, присмотревшись, различил у стены сгорбленную фигуру, что стояла к нему спиной. Его следующий шаг, очевидно, не остался незамеченным, потому как фигура резко распрямилась и повернулась в его сторону, и Чеслав увидел испуганное лицо жены Хрума.

— Чур! Чур меня! — вскрикнула женщина, призывая духа в защитники. Но поняв, что никакой угрозы нет, со вздохом облегчения добавила: — Футы! Испугал, красень! Ох и тих же ты на ногу! Что тебе кот лесной. Истинный охотник!

За ней был виден лежак, на котором лежала раненая Желань, И, скорее всего, до его прихода мать поправляла повязку на ее теле. Девушка лежала почти полностью прикрытая рядном, лишь бледное лицо белело в полумраке ее угла.

— Может, не ко времени я? — спросил Чеслав.

— Да что ты, ясный! — всплеснула руками хозяйка. — В этом доме ты первый гость. Наижеланнейший! — искренне улыбнулась она, приглашая его пройти от порога.

— Ну, тогда добра дому, духу Домовому и хозяевам привечающим! — склонился в легком поклоне Чеслав. А заметив следящие за ним глаза Желани, спросил: — Кликала меня?

Девушка беззвучно утвердительно кивнула, после взглянула на мать просящим взглядом, и та, на какое-то мгновение засомневавшись, отозваться на просьбу дочери или нет, все же вышла из дома, оставив их одних.

Какое-то время Желань задумчиво смотрела на парня, но было заметно, что смотрит она будто сквозь него и мысли ее потаенные, похоже, совсем не о нем, а где-то далеко, неведомо с кем.

— Сказали, что ты меня у зверя отбил... — вдруг шевельнулись ее губы. — В городище принес...

— Принес. И зверя одолел, — не без гордости ответил Чеслав.

— Может, и не следовало тебе того делать... — снова нарушила свою задумчивость девушка и, отвернувшись, какое-то время молчала.

Чего-чего, а уж такого Чеслав никак не ожидал услышать.

«Вот уж поблагодарствовала! — резанула его досада. — Я сам едва жизни не лишился, а она такое мне гласит, дурища неразумная...»

Но тут же подумал, что, может, девка в горячке от раны своей сама не ведает, что говорит, а потому участливо спросил:

— Что рана твоя, болит?

Девушка будто и не заметила его вопроса. Испытывая справедливое раздражение от такого задевающего его гордость приема, Чеслав хотел уже уйти и даже стал поворачиваться для того, как Желань неожиданно спросила:

— А как разыскал меня в чаще?

— Шел за тобой по лесу, — от досады не стал скрывать Чеслав.

— Зачем?

Ответил он резко и даже со злостью:

— Да уж больно мне про чужаков разузнать надо было. Про то, кто да отчего на жизнь одного из них зарился. Да ни ты, ни батюшка твой сказывать про то никак не хотели, таились. Туманом густым все покрыли. И тебя от глаз моих подале держали. Вот и решил я, что, проследовав за тобой, смогу узреть да разузнать то важное, что поможет мне проникнуть сквозь тот туманный морок в тайны ваши...

Все время, пока Чеслав говорил, Желань не сводила с него гневно-удивленных глаз, а в какой-то момент не выдержала:

— Значит, узрел да выведал, что хотел?

В ее голосе Чеслав распознал легкую усмешку, похожую скорее на издевку. А потому ответил довольно грубо и с большой долей язвительности:

— Да, теперь уж про все ведаю. Что сам повидал, а что отец твой прояснил. Вот только от того в моих исканиях не полегчало. Из-за ваших страстей да скрытости столько времени напрасно рекой убежало! А у нас там люд...

— Я позвала тебя из-за Луция... — со словно давно мучительно-сдерживаемым, а теперь наконец-то вырвавшимся на свободу вздохом перебила его дева.

«Это она про младшего из чужаков», — догадался Чеслав.

Внезапно Желань высвободила из-под рядна руку, и он заметил в ней нож. Заподозрив неладное, Чеслав рванулся к ней, но дева, зло зыркнув на него, коротко предупредила:

— Не подходи!

Слегка скривившись от боли, что исходила от потревоженной раны, девушка быстрым движением захватила второй рукой часть своих волос, в один миг проведя по ним клинком, отрезала их и выронила на земляной пол. Следующим коротким взмахом она разрезала руку и опустила ее над срезанными волосами так, чтобы появившаяся из раны кровь попала на них. Алые капли, стекая по пальцам, падали на белокурые локоны, окропляя их и окрашивая кровавым узором...

Когда Желань решила, что пролила уже достаточно крови, то подняла глаза на Чеслава и прошептала:

— Отнеси эту частичку меня туда, где покоится его прах, и смешай с ним... — И, помолчав, добавила: — Сделай это!

Да, не пронесся здесь бесследным залетным ветром неведомый ему чужак — обжег душу девичью. Ой как изранил, до углей горячих!

Чеслав застыл в нерешительности и раздумье. Он не стал говорить деве о том, что не знает, где находится прах чужеземного парня и что, вероятнее всего, тело его стало добычей зверья лесного... Зачем? Пусть думает, что дух его отправился в селение предков, а прах смешался с землей. Может, так ей будет спокойнее дальше жить?

Желань же, расценив его бездействие как нежелание выполнить ее просьбу, снова прошептала:

— Прошу, сделай это!

Теперь в ее голосе слышалась глубокая мольба.

— Хорошо, сделаю.

Чеслав нагнулся, чтобы забрать с земли волосы, и расслышал тихое:

— И прости... за зверя.

Юноша поднял окропленный девичьей кровью локон и сжал его в кулаке.

После полученного от парня согласия выполнить ее просьбу Желань вся будто обмякла. Видать, немалых сил стоил ей этот разговор, да еще и новой потери крови. Дева отвела от гостя взгляд и, устремив его куда-то вверх, зашептала, предаваясь воспоминаниям:

— Смотрел он на меня глазами своими жгучими с нежностью, а сам словно про другое думал... Говорил с жаром в голосе, а мне и понять его порой нелегко было... Про край свой солнечный он сказывал, что грустит о нем... Не видать его черным очам больше родимого края... Про волхвование их диковинное сказывал, про Великих своих. .. Да, видать, не уберегли они его... В пути дальнем сберегли, от опасностей многих схоронили... Здесь погибель отвели... А у вас не уберегли... — И, прерывисто вздохнув, продолжила: — Как забыть теперь глаза его жгучие? Ой, Лада Светлая, пусть отпустит меня та мученька сладко-горькая, а теперь такая невыносимая...

Чеслав подумал, что раненую таки одолела горячка, и поспешил выйти из дома, чтобы призвать на помощь ее родительницу.

Туп... Туп... Туп... Туп...

То раздавались глухие удары конских копыт.

Деревья неспешно сменялись кустами, кусты — сухостоем, затем чередой болот, россыпью камней среди деревьев, холмами, оврагами, непролазной чащей...

Туп... Туп... Туп... Туп...

Несмотря на желание скорейшего возвращения в родовое селение, из-за еще не затянувшихся ран Чеслава обратный путь они проделывали не так быстро, как изначальный к соседям. Подчиняясь этой вынужденной неспешности, едущему верхом Чеславу порой даже приходилось сдерживать резвого Ветра, который все никак не мог понять, отчего они тащатся, словно дряхлые клячи, и то и дело норовил ускорить шаг.

Идущий впереди Кудряш, лишь изредка замолкая, делился впечатлениями от их пребывания и проводов из городища Хрума. А провожали их и в самом деле знатно и уважительно.

У ворот, желая им спокойной и легкой дороги, собрался весь городищенский люд. Их снабдили сумами, полными съестных припасов и лакомств, подарками для главы их рода дядьки Сбыслава — шапкой из волчьего меха и богатым кожухом, а также вручили шкуру медведя, добытого Чеславом. И эта добыча покоилась теперь перекинутая через круп коня. Кроме того, Хрум вручил Чеславу добротный лук с двумя десятками искусно оперенных стрел, из которых ни одна не походила на другую.

Мужи, как и положено, прощались сдержанно, давая дельные советы, касающиеся пути следования. Зато бабы и девки провожали гостей с перекликами, смехом да веселыми прибаутками. И только у стреляющей очами в сторону Кудряша Умилы то и дело наворачивались невольные слезы. Но Кудряш усиленно делал вид, что не замечает этой девичьей слабости, — нечего привселюдную забаву устраивать. Все, что хотел, он сказал девке еще сразу после учты.

Улучив момент, пока люд обступил Кудряша, глава селения Хрум отвел Чеслава в сторону и, еще раз высказав сердечную благодарность за спасение дочери, с многозначительной расстановкой добавил:

— Славный ты муж, Чеслав, как и отец твой был, как и род ваш весь... Вот тебе бы девку свою отдал, парень. .. — И уставился на него хитрыми глазами.

Чеслав хорошо понимал, что, несмотря на присущее ему лукавство, Хрум сейчас всерьез предлагает породниться двум их родам. И от того, какой ответ даст он, Чеслав, главе этого рода, во многом будут зависеть их добрососедские отношения. А потому слова подбирал неспешно и вдумчиво, но говорил без хитрости:

— За честь бы почел породниться с твоим давним родом и кровь свою смешать с твоей, Хрум, и девка твоя любому мужу в радость и честь будет. Но словом я связан уже с другой... А слово свое ценю и чту, дабы и другие его ценили. И случись так, что нарушил бы его, ты бы первый презрение мне выказал... — И, предвидя возможный вопрос Хрума, добавил: — А взять сразу две жены, так это мне еще не по возрасту. Да и не по мудрости...

Хрум какое-то время не отводил глаз от лица парня, словно выверяя, насколько он был честен, а после неопределенно крякнул, встряхнул головой и, почесав проплешину, заговорил:

— И здесь ты, парень, завидный толк проявил и зря о незрелости разума своего сетуешь... — И весомо хлопнул Чеслава по плечу, снова попав по незажившей ране.

Юному мужу даже показалось, что сделал это хитрый мужик нарочно, будучи недовольным его пусть и обоснованным, но все же отказом. Чеславу же на такое «дружелюбие» оставалось только сдержать стон и не выдать своей боли лицом. А Хрум с искрами большого лукавства в глазах продолжил:

— Про то, как у тебя с другой девкой сложится, то лишь Великим ведомо. Всякое случается... Но я свое слово сказал. Ты его слышал. А там как будет...

С тем и расстались.

И теперь Чеслав размышлял, удалось ли ему, не нанеся обиды отказом, объяснить Хруму толком свое решение. Потому как слова словами, а главное, что у соседа на душе осталось да в думах сокровенных. А еще Чеслав подумал о том, что на прощании не было видно Горяя, и хорошо, что тот не видел, как шептался с ним Хрум, а иначе этот ревнивый молодец со слишком буйной головушкой запросто мог устроить им засаду да извести попытался — с него бы сталось...

Туп... Туп... Туп... Туп...

Привычная болтовня Кудряша не отвлекала Чеслава. Думалось ему и о том, как в чем-то схожим оказалось приключившееся с чужаком Луцием в селении Хрума и то, что стало преследовать его, Чеслава, после купальской ночи. Но кто желал погибели пришлому в селении Хрума, он теперь знает — уязвленный за девку Горяй, а вот кто стал угрозой для него, он так и не разгадал... Пока что не разгадал.

Явным было лишь одно: опасность исходит от его родимых соплеменников, точнее, от кого-то из них, потому как у соседей ни явно, ни скрыто на его жизнь не покушались. Ну разве что медведь. Да и то была честная битва.

Из того, что ему стало известно, выходило, что, скорее всего, и двух чужаков погубил тоже кто-то из его племени. А значит, и семейство Горши и Молчана тоже свои сгубили. Вот только за что? Возможно, конечно, что чужаки им сперва потраву содеяли, а после кто-то самих чужаков изничтожил. Но кто? Мудрено! И только ли кто-то неведомый желает ему погибели из-за любощей с ночной девой, или кто-то другой не желает, чтобы он дознался, кто сгубил соплеменников и чужаков? Снова муть болотная, непроглядная... Ясным было лишь одно: их поход к соседям оказался пустым и ничего нового, что помогло бы в поиске душегубов, не дал.

Туп... Туп... Туп... Туп...

Неожиданно Кудряш замолчал. Из-за такой перемены Чеслав отвлекся от мыслей и уловил на себе пытливый взгляд друга.

— А дальше что делать-то будем?

Вопрос не застал Чеслава врасплох. Он уже сам себе задавал его не раз, а потому ответил не раздумывая и кратко:

— След искать... Верный...

С тревогой в сердце парни продвигались к родному городищу, и чем ближе были к нему, тем больше росла их обеспокоенность. Да и как не тревожиться, пребывая столько времени в неведении, как там обстоят дела? Ведь с бедой большой оставили они родовой кров. А вдруг там продолжает собирать обильную жатву злодейка смерть? Да мало ли какие еще горести могут встретить их у ворот родного гнезда!

Между тем, пробыв в дороге уже несколько дней, они вот-вот должны были достигнуть границ охотных угодий своего племени. И хоть до самого городища было еще шагать и шагать, от этого обстоятельства и продвигаться хотелось скорее, и сил, несмотря на уже пройденный путь, казалось, прибавилось.

Но владычица ночь, что по заведенному порядку спешила сменить ясный день и вступить в свои права, была равнодушна к людским желаниям. Совсем скоро она готова была принять в свои темные объятия всю лесную округу.

Парни загодя спешились и, выбрав удобное место для ночлега, решили развести костер, чтобы не зябнуть ночью да подальше от себя и коня держать зверя дикого. Но такое обычное для лесного жителя дело, как разведение костра, в этот раз вызвало некоторое затруднение. А причиной тому был обильный дождь, что поливал лесные просторы ни много ни мало с полудня, и теперь найти сухие сучья да ветки, поживу для огня, было не так легко. Разойдясь в разные стороны, молодые охотники отправились на поиски сухого хвороста.

Чеслав чувствовал, как уже высохшая было после дождя сорочка очень быстро становится влажной. Дождевые капли, задержавшиеся на листьях после ливня, так и норовили обрушиться дружной гурьбой всякий раз, когда он пытался достать из укромного места какую-нибудь корягу или трухлявую ветку, надеясь, что она окажется более сухой, чем обнаруженные ранее. Чеслав отошел уже на значительное расстояние от того места, где они разбили лагерь, но ничего путного, на его взгляд, для костра пока не обнаружил, ну разве что средних размеров сучки. Да разве для огня на всю ночь это сытная трапеза? Так, щепка для затравки...

Лес здесь был довольно густым, а местами просто труднопроходимым: деревья стояли плотным частоколом, воюя между собой за каждый локоть земли и сноп солнечного света, а где мог, между ними втиснулся колючий кустарник. И оттого по этим зарослям удобнее было следовать звериными тропами. Идя по одной из них, Чеслав и выискивал сухие дрова.

Внезапно юный муж поймал себя на том, что, забравшись под очередной куст и пытаясь достать из-под него почерневшую от времени коряжку, не ощутил уже ставшей привычной россыпи дождевых капель. Их, скорее всего, сбил кто-то ранее. Птица? Маловероятно. Зверь, что проследовал по тропе? Лютый хищник? Возможно.

Но, наверное, даже не это заставило его насторожиться. Точнее, не только это. Чеслав ощутил, как зашептало его верное чутье, пророча опасность!

Он стал осторожно, с оглядкой выбираться из-под куста. Парню хотелось сделать это как можно бесшумнее и незаметнее, но тревожащие до сих пор раны делали его не таким ловким и быстрым. Слабого шелеста чуть затронутой ветки и совсем вроде бы негромкого треска оказавшейся, как назло, под ногой и присыпанной прошлогодней листвой сухой ветки — вот уж не знал, где найти! — было достаточно, чтобы привлечь к себе внимание. Молодой охотник не успел еще разогнуться, когда над его головой стремительным прыжком ядовитой змеи прошмыгнула чья-то шальная стрела. От этого желание выпрямиться в полный рост улетучилось совсем. К сожалению, он не успел заметить, с какой стороны было выпущено смертоносное жало, да и разглядеть это в зеленом хаосе было очень трудно. Разве что дождаться еще одной стрелы... У Чеслава из оружия был нож, но не было лука и стрел, а оттого защититься ответной стрелой он никак не мог, даже если бы и заметил стрелявшего. Холодный расчет подсказывал, что было бы глупо оставаться слепой мишенью для преследователя, а потому, пригибаясь так, чтобы не появляться над кустами, благо они были довольно высокими, Чеслав по звериной тропе бросился прочь от этого гиблого места.

Он бежал... Бежал не так быстро, как мог до ранения, чувствуя тупую боль в ноге, тем не менее преследователи были все еще на значительном расстоянии от него. О том, что их несколько, он распознал по топоту, остановившись на какое-то малое мгновение и прислушавшись, но для него и этого было достаточно. Его преследовала ватага!

Он не знал, ни кто они, ни отчего стреляли и теперь преследуют его. Да сейчас он и не думал об этом. Он думал лишь об одном: как скрыться?

Тропа мудрено петляла между зарослями, и беглец вынужденно повторял все ее изгибы. Но чем дальше он бежал по ней, тем все большим становилось внутреннее беспокойство. Снова проснувшееся в нем его оберег-чутье подсказывало, что впереди опять возможна опасность, и через какое-то расстояние уже даже понял, какая именно, а оттого постарался перепрыгнуть ее как можно более длинным прыжком. Но раненая нога, которой он попытался оттолкнуться от земли, дала сбой — боль подрезала прыжок, и Чеслав опустился как раз на то место, откуда чуял исходящую опасность. В следующий миг он почувствовал резкий рывок, земля ушла из-под ног и перевернулась...

От внезапности случившегося и взыгравшей бессильной злости парень издал наполненный дикой мощи волчий клич.

Чеслав видел, как под ним, зажатая с двух сторон зарослями, разбегалась в разные стороны звериная тропа, а на месте, куда угодила его нога, на взлохмаченной лесной подстилке из пожухшей листвы остался след от петли. Слегка покачиваясь, он висел вниз головой, захваченный за ногу цепкой веревкой, свисающей с близстоящего дерева.

Он попал в ловушку, словно глупая дичь! А ведь его загоняли в эту петлю по всем правилам и обычаям охоты, предварительно спугнув и после преследуя! И ведь он понял это загодя, еще на бегу, и если бы не раненая нога...

Но где же его преследователи? Почему не настигают, не разят? Чего ждут? Почти мгновенное вынужденное бездействие после столь стремительного бега, а также вскипевшая злость от случившегося лишили Чеслава реального ощущения времени. Ему казалось, что он висит так уже целую вечность, хотя истекла совсем ничтожно малая толика времени. С каждым ударом сердца прилившая к голове кровь отдавалась тяжелыми глухими ударами в ушах, будто отсчитывая оставшиеся ему мгновения жизни. Чеслав очередной раз дернулся всем телом, пытаясь освободиться, хотя четко понимал, насколько безуспешны его усилия в таком положении. Оставалось только покорно ждать. Покорно! Мучительно! Ждать!

Наконец по шуму и треску зарослей он разобрал, что к нему кто-то подбирается. Чеслав попытался повернуть голову в сторону, откуда доносился шум, но тщетно — он висел к тому месту спиной. А иначе бы сперва заметил шевелящиеся и вздрагивающие от чьего-то движения ветки и только немного спустя узрел бы, как, тяжело дыша от спешки, из кустов выбрался Кудряш. Лицо и руки его были оцарапаны, а в кудрявых волосах застряли листья, колючки и мелкие веточки. Скорее всего, верный товарищ прорывался напрямик через заросли.

Сам же Кудряш, увидев болтающегося в воздухе друга, слегка опешил. Зрелище было уж очень необычным. После небольшого замешательства он поспешно сделал несколько шагов к висящему вниз головой Чеславу и, заглянув ему в глаза, настороженно спросил:

— Ты зачем так? То есть кто это... тебя так вздыбил?

Несмотря на глупейшие вопросы, Чеслав испытал величайшее облегчение оттого, что первым его обнаружил Кудряш, а не неведомые пока преследователи. Теперь у него есть явная возможность побороться за свою жизнь.

Он не успел ничего ответить, потому как уже слышал отголоски бегущих в их сторону ног. Кудряш, тоже заслышав шаги, насторожился. Оба, один стоя, а другой повиснув в воздухе, застыли в ожидании, когда же покажутся преследователи. Но на некотором расстоянии от того места, где находилась ловушка, шаги отчего-то затихли. Чеслав понял, что бежавшие, скорее всего, заметив у западни Кудряша, затаились за поворотом тропы и рассматривают их оттуда.

Теперь обе стороны решали, что же предпринять дальше.

Заходящее солнце, прорвавшись между деревьями сквозь прорезь звериной тропы, слепило глаза, и оттого Чеслав не смог сразу разглядеть появившихся из-за поворота людей. Он видел, что их несколько, вооруженных, кажется, луками, но кто они — разобрать никак не мог, даже когда они двинулись в их сторону.

Стоявший рядом с ножом наизготове Кудряш тоже не спешил поделиться с ним соображением о том, кого увидел. И только когда идущие были от них на расстоянии шагов двадцати пяти, Чеслав распознал, что это их соплеменники, близнецы Мал и Бел с братом Стояном. Так вот кто устроил на него эту охоту!

Подошедшие к ним молодые мужи, казалось, и сами были несколько сбиты с толку — то ли завидев, что попавшийся в их ловушку не один, то ли...

— Вы чего? — наконец-то прорвался голос у Кудряша.

— Ничего... охотимся мы здесь... — оглянувшись на стоявших чуть позади братьев, сообщил Стоян.

Мал и Бел были одного возраста с Чеславом и Кудряшом и последышами в своем семействе. А вот Стоян был лет на десяток старше близнецов, а оттого, само собой разумеется, и верховодил братьями.

— И ловушка ваша? — кивнул Кудряш в сторону висевшего Чеслава.

— Наша.

— Справная какая! И надо ж было такому статься, что Чеслав в нее как раз и угодил!

Похоже, Кудряш готов был развеселиться от такого курьезного обстоятельства, отчего Чеславу захотелось дать ему хорошего пинка.

— А может, сперва меня освободите, а уж потом языки поточите? — спросил Чеслав, до того молча и терпеливо висевший вниз головой.

Только после этого парни поспешили освободить его. Ослабив веревку, его опустили на землю и избавили от петли, захватившей ноги.

— А стреляли-то в меня зачем? — хмуро спросил Чеслав, как только оказался на земле.

— Стреляли?! — изумился Кудряш, не знавший о пущенной в друга стреле, и уставился на братьев.

— Так мы и не в тебя вовсе... — как-то замялся с ответом Стоян. — Я не разглядел толком, а эти двое задолдонили, что вороны: рогач, рогач там... стрельнуть надо, пужнуть, аль поранить, чтоб не ушел. Ну и стрельнули...

Мал и Бел только молча поглядывали исподлобья на них да еще время от времени друг на друга.

— Уж за то прости нас, Чеслав... — продолжал объясняться Стоян и, глянув на братьев глубоко посаженными глазами, с укором проворчал: — У-у-у, дурни!

— Да мы же думали... И рогач там, кажется, все же был... — в свое оправдание забубнили почти одновременно близнецы, переминаясь с ноги на ногу. — Только вот делся куда-то... А может, то Леший — хозяин лесной глаза нам застил да подмену свершил?

Чеслав ничего не ответил. Да и что тут скажешь?

На ночлег друзья расположились вместе с братьями. Наскоро перекусив уже почти в темноте, ватага быстро затихла, погрузившись в сон. Только Чеслава все никак не отпускали беспокойные думы.

Уж очень странным было это приключение с охотой. В лесу, конечно, чего только не бывает, но спутать его с оленем довольно опытным охотникам... Слишком уж глупо и как-то по-ротозейски. А если это не охотничья ошибка, а наглый умысел? Но ведь о том, что они с Кудряшом появятся в этих местах, братья никак не могли ведать заранее. Потому как об их возвращении в городище никто из соплеменников знать не мог. Не стерегли же их с самого отбытия? А вот не возникло ли у этой троицы желание расправиться с ним при случайной встрече? Только за что? Он никогда ранее не враждовал с братьями. Да и какая вражда между своими? И мелких ссор с ними не припомнит, разве что в отрочестве. А со старшим Стояном и совсем редко пересекался, только по общинным делам... Но, может, у них все же был повод желать ему погибели, вот только ему он пока не известен? И если бы не было с ним рядом Кудряша, неизвестно, чем эта охота могла для него завершиться. А уж не они ли, братья, по какой-то причине изводят людей в округе их городища? Но зачем? Или таки не они, а на охоте нынче просто проявили беспечность, едва не стоившую ему жизни? Эх, если бы знать причину тех смертей! А может, это ему, Чеславу, Леший застил глаза, и он не может разглядеть очевидное? Но ведь и другие не могут...

Борясь с тревогами и сомнениями, но уступив усталости, Чеслав и не заметил, как забылся сном. Спал он беспокойно, с нехорошими сновидениями, просыпаясь от каждого шороха и зычного уханья филина, что облюбовал ближайшие деревья для своей ночной охоты.

Часть третья

ОХОТА ЗА ТЕНЬЮ

Раннее утро, безжалостной влажной прохладой украв у молодых мужей сон, развело их в разные стороны: незадачливые братья продолжили свою охоту, а Чеслав с Кудряшом отправились в сторону городища. Проследовав по знакомым им местам без новых неожиданностей, ближе к вечеру они увидели частокол своего селения.

Из рассказов братьев они уже знали, что за время их отсутствия ничего страшного, подобного череде смертей, в племени не случилось, а потому въезжали в ворота родного городища со спокойной душой.

Перебросившись возгласами и приветствиями с радостно встретившими их мужами, находившимися в стороже, и пообещав им подробный пересказ своего похода, Чеслав и Кудряш под нетерпеливое фырканье и ржание Ветра, который так и стремился к родимой кормушке, проследовали далее. Но, не сделав и трех десятков шагов от ворот, поняли, что не все так спокойно в их обиталище, как они ожидали.

Первой они заметили бегущую в направлении городищенских ворот Кривую Леду. Вытаращив от напряжения единственный зрячий глаз и сосредоточившись, казалось, только на спасительной дыре широко открытых деревянных створок, бабка что было духу неслась селением. Расставив в стороны руки, в одной из которых держала неотъемлемую клюку, а во второй, для быстроты и удобства передвижения, край своей сорочки, она бежала стремительно, но при этом еще и с каким-то легким подскоком, как обычно делают дети, играя в скачки на палочке. И с каждым таким подскоком из ее тяжело дышащей груди со свистом вырывалось озабоченно-перепуганное «Ой! Ай! Ой!».

На значительном удалении от нее, с криками и угрозами, содержание которых из-за расстояния разобрать пока что было невозможно, бежали несколько баб и молодух.

— Опять, кажется, старуха болотную жижу в крутую кашу заварила. Вот уж никак не уймется старая кочерыжка! — проворчал Кудряш и хихикнул, предвкушая яркое зрелище разгорающейся свары.

Кривая Леда, очевидно, сосредоточившись на своем спасении, поначалу даже не заметила только что прибывших парней и едва не пронеслась мимо них. Но в какой- то момент при очередном подскоке ее глаз дернулся в их сторону, и она, таки узрев парней, бросилась к ним с жалобным возгласом:

— Ой, спасайте меня, милочки дороги-я-я!

Пытаясь спрятаться, она забежала за коня, который от испуга шарахнулся от налетевшей старухи, недовольно заржал и даже вознамерился ее лягнуть. Но Кривая Леда, закаленная в многочисленных бабьих сражениях и научившаяся ловко уворачиваться от соперниц, и сейчас сумела избежать конских копыт.

— Ай, убивца, зверюка бестолковая!

Облаяв Ветра, бабка перебежала за спины парней.

Гнавшиеся за ней бабы были уже совсем рядом, но, увидев, что их обидчица спряталась за спинами Чеслава и Кудряша, вынуждены были остановиться перед такой преградой.

— А ну выходи, змеюка ядовитая! Мы уж твое жало поганое повыдерем! — решительно крикнула стоящая впереди ватаги молодка Вуяна.

— Выходи! Выходи, злыдня! — дружно поддержали ее остальные бабы.

— А вы, парни, лучше расступитесь! Не встревайте в дела наши бабьи! Кому говорю?! — шагнула в их сторону дебелая Вуяна.

— Да нам-то что... — дернулся было в сторону Кудряш, но Леда, крепко уцепившись за его сорочку, не дала парню сойти с места.

Взвизгнув, она, приподнявшись на цыпочки и пытаясь дотянуться до уха Чеслава, яростно зашептала:

— Чеславушка, ты же обещал заступаться за обездоленную сиротку! Помнишь, а?

Чеславу, хорошо знающему скверный характер Леды, да и не более благовидные дела ее, и самому часом хотелось удавить старуху, но сейчас, когда на нее хотели навалиться хоть и бабьей, но все же ватагой, он посчитал это несправедливым. Тем более что он и правда как-то пообещал ей свою защиту. А еще больше парня возмутило то, что какая-то молодка Вуяна посмела ему, мужу, указывать, как поступить, да еще с окриком!

— А ты, Вуяна, язык свой попридержи да гонор умерь на мужа глотку драть! — сказал Чеслав негромко, но так убедительно, как когда-то это умел его отец. — Коль есть вина за бабкой, то будет ей и расплата. Да не вам ее учинять. А прежде разобраться следует, так ли уж напакостила старуха, что вы ее ватагой, что стаей собачьей, загоняете.

— Так с этой же кикиморой сладу нет никакого! Ей же до всего дело есть, — зачастила одна из рассерженных баб, размахивая и грозя кулаками. — Так и рыщет по городищу, так и рыщет: носом вынюхивает да глазом своим поганым за всем людом подглядывает!

— А потом ссоры да разлад между мужьями да женами, девками да парнями сеет, — снова поддала жару Вуяна.

— Палками ее исколотить, гадюку! Палками! — посыпались дружные выкрики.

— Космы ей последние повырывать! — злобствовали пострадавшие бабы.

Как видно, намерения у женщин были весьма серьезные: покончить с ненавистной бабкой немедленно и окончательно. И та, можно было не сомневаться, заслужила подобной расправы сполна.

Сдвинув грозно брови, Чеслав уставился на старуху и не менее грозно спросил:

— Ты, Леда, видать, и впрямь лютуешь неистово по городищу да любопытством своим люду житья спокойного не даешь? — При этом в глазах его выплясывали искры-веселуны.

— Будто она того раньше не делала... — заметил, едва сдерживая хохот и потому отворачиваясь от разозленных баб, Кудряш.

— Так в последнее время она, плесень черная, что взбесилась! Никому проходу не дает! Из-за каждого угла таращится! — снова сердито загалдели наперебой бабы.

Обвиняемая старуха от криков тех, всем телом задрожав, сжалась и будто в единый миг стала меньше ростом. Руки ее страдальчески заломились, а губы болезненно искривились, вздрогнули и в следующий момент выдавили:

— Да что же мне, несчастной, уж и по селению не пройти, и не глянуть никуда? И... и... и уж не сказать ничего-о-о-о?! — обиженно завыла, запричитала Леда.

Но хитрый глаз бабки при этом не упускал из виду грозных соперниц — для большей безопасности. А они, раззадоренные ее плаксивыми стенаниями, опять закричали:

— В шею, в шею ее! Палками! Палками! Камнями забросать, мерзавку!

И даже двинулись было в сторону державшей оборону троицы.

Но Чеслав решил опередить их и, подняв руки, заставил женщин остановиться.

— Правы, бабы! Правы! Вижу, гнев ваш вполне справедливый и праведный...

Сбитая с толку его поддержкой, воинственно настроенная бабья ватага притихла. Чеслав же, воспользовавшись наступившей тишиной, продолжил:

— Заслужила Леда вашей взбучки...

За своей спиной он услышал удивленный и вместе с тем возмущенный возглас Кривой Леды, не ожидавшей такого коварства с его стороны, и мог безоглядно поклясться, что глаз старухи, будь такая возможность, готов был испепелить его немедленно. Но Чеслав не останавливался и старался говорить как можно рассудительнее:

— Ну, изувечите вы старую, забьете до полусмерти, так всей общине ее, немощную, потом выхаживать да кормить придется. Зачем же селению такая обуза от вашей дури злобной? Или уж вам следует прибить старую совсем, до смерти... Чтоб и забот не было...

Весьма ощутимый тычок в спину дал парню понять, что Леда никак не согласна с его словами. Но ее сейчас никто и не спрашивал. А вот среди женщин доводы его, кажется, возымели действие и посеяли сомнения. Они принялись переглядываться и неуверенно перешептываться.

А пострадавшая от Леды уже не раз Вуяна, закусив губу, с недоверием, но все же с поутихшей злостью спросила:

— Да что ж нам делать-то с ней? Может, из селения изгнать гадину?

Чеслав, казалось, задумался на какое-то время, на самом деле давая возможность ретивой ватаге еще больше поостыть, а после, словно делясь только что пришедшей мыслью, предложил:

— А пусть по праву и обычаям нашим будет... — Он обвел внимательно смотрящих на него баб взглядом и пояснил: — Пусть совет племени да старейшин решит, что с ней делать.

Подсказывая такое решение, Чеслав, конечно же, несколько лукавил, поскольку знал, что, скорее всего, совет вряд ли захочет разбираться в бабьих битвах, а тем временем гнев женской ватаги постепенно поутихнет и золой покроется, да и Леда, может быть, уймется на какое-то время, не будет дразнить соплеменниц. Надеяться на то, что она перестанет совать нос в чужую жизнь, конечно же, не приходилось. Это то же самое, что рыжей лисе запретить мышей давить. Ну не лишать же ее за это жизни!

Среди ватаги повисла нерешительность. Бабы, обдумывая слова Чеслава, поглядывали на Вуяну, явную заводилу этой свары, но, казалось, подсказанный им выход готовы были все же принять.

— А ну ее... — махнула рукой одна из баб и, повернувшись, пошла прочь.

Одна за другой за ней потянулись и остальные. И только молодка Вуяна все еще раздумывала, стоит ли уходить несолоно хлебавши. Но и она, видя, что их отряд быстро тает, плюнув в сторону бабки, а парням под ноги, резко развернулась всем своим пышным телом и зашагала прочь, только пыль по дороге закурилась.

Выждав, пока бабы отойдут на достаточно безопасное расстояние, Кривая Леда, до того присмиревшая и притихшая, враз отмерла, зашевелилась и, выскочив из-за спин парней, яростно погрозила удаляющимся женщинам.

— У-у-у, дурищи патлатые да с коротким умишком! Ишь чего удумали расправу надо мной учинить! Руки да ноги коротки, гусыни общипанные! Уж я вам отблагодарствую, лихорадка вас схвати всем скопом!

Благо, что бабы не видели этой дерзкой проделки только что избежавшей расправы старухи.

— Да ты, Леда, должна нам в пояс кланяться... — прервал Кудряш поток ругательств и злобных обещаний, посылаемых бабкой соперницам.

Заслышав это, Кривая Леда и впрямь остановила свой злобный родник, но всего лишь затем, чтобы набрать побольше воздуха, а набрав, повернулась в сторону Кудряша.

— Это с чего ж я так спину трудить буду? — воззрела она на парня свой глаз, выразив полное недоумение.

Кудряш от такого поворота едва не поперхнулся.

— Потому как если бы не мы, лежать бы тебе уже на дне речном, бабка, колодой потонувшей или, в лучшем случае, учитывая дивную для твоих лет прыть, скакать по лесу в гости к самому Лешему.

— Ой-ей-ей! — передразнила его Леда.

— А ведь Кудряш прав, — поддержал друга Чеслав.

Кривая проныра еще больше оживилась.

— Так ведь я, Чеславушка, из-за тебя нынче пострадала- то, — подскочила она к нему. — От смертушки наглой на мизинчик была-а-а! — И закатила свой плутовской глаз.

Чеслав уже давно привык к тому, что старуха имеет на него давний зуб, впрочем, у той весь свет был в чем-то виновен, но, услышав подобное в свою сторону после того, как только что спас ее, опешил от такой черной неблагодарности.

— Да ты, бабка, совсем заговариваться с перепугу стала! — постучал он пальцем ей по лбу. — Меня ведь и в селении не было.

На лице Кривой Леды заиграло подобие загадочной улыбки, отчего оно приобрело еще более хитрое выражение:

— Тебя-то не было, сын Велимира, — игриво погрозила она пальцем Чеславу, — а наказ твой приглядеть за теми, кто в сторону Зоряны масляные зеньки пялит да обхаживает ее, что шмели маков цвет, был! Вот я и старалась вовсю. За то и пострадала... А как захочешь узнать, что разумница Леда узреть смогла, милости прошу ко мне в хатку пожаловать... — заливисто захохотала-закудахтала старуха, вполне довольная собой. — С прибытием к родимому очагу!

После этого, шустро оглядевшись по сторонам, старая плутовка короткими перебежками, от укрытия к укрытию, ринулась в сторону своей хижины.

Парни же, покачав головами и подивившись очередной раз бабкиной наглости и живучести, направились к дому Чеслава, ожидая встретить там более радушный прием заждавшейся их Болеславы.

Уже утром следующего дня спасенная бабка под просевшими от времени сводами своей халупы делилась с Чеславом наблюдениями по поводу мужей да парней, заглядывающихся на Зоряну и старающихся привлечь ее девичье внимание. Прежде чем начать повествование, умудренная опытом Леда высунула нос за дверь и, повертев им в разные стороны, основательно проверила, не притаился ли кто, уподобившись ей самой, у ее стен. И только убедившись, что их никто не слушает, удовлетворенно крякнула и деловито начала:

— Значит, так... Бориславка рыжий часто хвостом за ней увивается да волю ее и прихоть любую выполнить норовит. Ох и липуч этот парень! Добр кузнецов — вот уж позаимствовал у отца силушки! — как завидит девку за работой какой, все подсобить старается. Серьга длинный — и уродилась же такая жердь! — как проходит Зоряна мимо, шею так за ней воротит, что удивительно, как не своротил еще. Стоян... Этот все больше молчком. Но глазищами своими бесстыжими как взглянет на нее, так мало что не облапит всю взглядом. Да слюну жадно так взглотнет! Ай! — шлепнула сморщенными губами Леда и, закатив мечтательно зрячий глаз, поднесла руки к тому месту, где должно быть сердце. — Меня б саму от такого в дрожь бросило.

Чеслав едва сдержался, чтобы не расхохотаться от подобного откровения Кривой Леды, но упомянутое ею имя вмиг подавило его веселость.

«Стоян! Опять Стоян из дебрей, укрытых тайной, показывается. .. Уж очень подозрительно показывается! Неужто так запал молодец на Зоряну, что и до края дойти готов? Вот где я мог тропу ему перейти... И вот она причина явная стрелять в мою сторону и ловушки на меня ставить. Или то всего лишь совпадение?»

Гораздо старше своих братьев-близнецов и Чеслава, Стоян уже был когда-то спарован с девкой из соседнего городища. И вроде как лад между ними был и согласие, и жили не хуже других. Вот только детей им Великие больно хилых давали, что и месяц полный прожить не могли. Уж как они ни милостивили богов, как ни просили, а не выживали их наследники. Застигла их как-то гроза купающимися в реке, а Перун грозный возьми да и порази молодку стрелой своей огненной насмерть. Стоян же от стрелы той только рухнул что подкошенный и, день провалявшись в беспамятстве, отошел и поднялся... Волхв Колобор сказал на то, что, видать, прогневили они с женой громовержца чем-то, за то и покарал. А Стояну, в искупление вины той непонятной, несколько лет без жены жить велел, чтобы гнев Перунов переждать. Вот и жил овдовевший Стоян одиночкой, выжидал. Да, видать, стал выходить тот наложенный волхвом на мужика срок...

А говорливая старуха между тем старательно перечислила почти всех парней и мужей, уже и еще пока что способных по мужской части, обитающих в их городище да соседних хуторах.

— Ты бы еще деда Божко приплела сюда, старая, — осадил ее старания Чеслав.

— А что? Дед Божко в свое время еще тем ухарем был, — ничуть не смутилась ретивая сплетница. — Это он сейчас пень трухлявый, чихнет — и рассыплется, а тогда... Ух!

Но Чеслав, не желая слушать воспоминания о прошлых заслугах деда Божко, решил направить «многоводные» россказни Леды в нужное русло:

— А она-то, Зоряна, кого больше привечает?

Тут старуха, подперев кулаком свою неугомонную голову, а зрячий глаз уперев в жерди под крышей, вынуждена была задуматься.

—Дак вроде никого особо... — прошамкала она после некоторого молчания. — Со всеми приветлива и ровна. Ну, может, скажет кому слово едкое да на смех подымет с подругами, но ты же ее знаешь, занозу...

Поняв, что больше от Кривой Леды ничего путного не узнает, Чеслав, несмотря на большое желание бабки поделиться с ним и другими, на ее взгляд, не менее интересными новостями из жизни селения и округи, поспешил покинуть неуютную хижину.

Своего двоюродного дядьку, главу рода и городища Сбыслава, молодой охотник навестил еще с вечера. Рассказал ему в подробностях об их походе в городище Хрума, передал дары и заверения в дружбе от дальних соседей и поделился вестями о том, что следов смертоносной пошести, как он и предполагал, там обнаружить не удалось. А заодно поведал и о том, что не удалось приподнять полог над загадкой гибели чужаков, а потому и соплеменников. Теперь же о том следовало сообщить и волхву Колобору.

После многоголосой, суетливой жизни селения и утомительной трескотни Кривой Леды лес по тропе к священному капищу был на удивление тих и почти недвижим. Наверное, неугомонный баловник ветер загулял нынче где-то далече в низовьях реки, а то и еще дальше — в неведомых краях. В их же округе тишина стояла такая, что, кажется, оторвись от дерева лист — и звук его падения на землю глухим гулом отзовется в лесных оврагах и низинах.

К капищу молодой охотник подошел, не встретив на подступах никого ни из люда городищенского и хуторского, ни из помощников кудесника. Наверное, и у тех и у других было немало утренних забот по хозяйственным делам. Ведь летняя пора, прибылью в дом богатая, так скоротечна. А Даждьбог-батюшка уж день за днем урезать ее стал, к зиме шествуя. Самое время общине припасами себя обеспечить, чтобы не голодать в лютую стужу.

Самого же верховного ведуна Чеслав заметил у божественных идолов. Одетый в обрядовую сорочку, Колобор, склонившись перед богами, замер в смиренном ожидании. И понятна была теперь эта завладевшая округой дивная тишина: Всемогущие Великие говорили с их волхвом.

Чеславу, конечно же, следовало уйти, дабы не помешать великому таинству общения с богами и не прогневить покровителей их племени, но присущее парню чувство любознательности и природная тяга к разгадке и познанию всего тайного, заставили его подобраться к идолам и жрецу ближе.

Теперь он хорошо видел, что лицо старца, преисполненное доверенной ему миссии, было привычно строгим и даже суровым, но, как показалось молодому мужу, необычно бледным и напряженным. Да и во всем поведении жреца была какая-то не свойственная ему натянутость и нервозность. Он то и дело дрожащей рукой вытирал тряпицей выступающие на лице капли пота и время от времени оглядывался назад, суетясь глазами.

«Неужто все еще не избавился от хвори своей Колобор?» — подумалось юноше. Но, как далее заметил Чеслав, волхв стоял перед божествами не один. Чуть поодаль, не сразу заметный в своей неподвижности, с чашей мудрости в руках стоял младший жрец Миролюб. Его полные смирения и внимания глаза неотрывно наблюдали за действиями мудрого старца. Заметив, что тот подал знак, и тут же выйдя из оцепенения, помощник сделал несколько шагов вперед и протянул чашу Колобору.

Взятый еще мальцом из многодетной семьи в помощники жрецу и взращенный в капище, Миролюб с полуслова понимал и угадывал желания и замыслы своего наставника. Постигая науку волхвов, он был прилежен и сметлив, а еще больше — послушен. Но порой за этим внешним послушанием нет-нет да и проступала глубоко скрытая воля, такая знакомая самому Колобору.

Отпив из священного сосуда, верховный волхв устремил взгляд на застывшие в дереве божества, пытаясь сосредоточиться на общении с ними. Но, похоже, усилия его оказались тщетными. Произнеся обращение к Великим, он запнулся, после повторил призыв еще раз, подождал... И все же, так показалось Чеславу, остался неуслышанным, потому как снова подал Миролюбу знак поднести чашу.

Немного постояв, Чеслав хотел было уйти, дабы и в самом деле не нарушать таинства церемонии и опасаясь, что именно его присутствие могло помешать жрецу услышать глас Великих, но что-то необычное в происходящем заставило его задержаться. Юноша не сразу понял, что за странность его насторожила, но что-то непривычное в том, что он видел, таки привлекало внимание.

После того как Колобор сделал несколько долгих глотков священного напитка, Миролюб, приняв чашу, тоже приложился к ней. Но даже не это удивило Чеслава. Вкусив напиток мудрости, Миролюб, призакрыв глаза, стал что-то тихо говорить, а Колобор, уловив сказанное помощником, повторять его слова. В том, что волхв повторяет слова помощника, у Чеслава не было никаких сомнений, уж очень различимы были они в нынешней тишине. Именно это и поразило Чеслава. Поразило так, что в сознании, пронзив парня до самых пят, громом пророкотала мысль: «Верховный волхв Колобор внемлет воле богов Великих со слов помощника своего Миролюба! Так чью же волю и мудрость вещает нам Колобор — Великих или Миролюба?»

Первые мгновения ошеломления сменились в Чеславе вспыхнувшей искрой справедливого гнева.

Не бывать тому! Крикнуть? Выбежать из укрытия? Остановить, прервать это святотатство? Призвать соплеменников и рассказать всему люду об увиденном поругании? Но поверят ли ему? Ведь жрецы могут сказать, что было вовсе не так, что ему все привиделось. Его слово против их слов, и никаких подтверждений его правоты. Как же быть? Как быть?!

Жалящие мысли роем диких пчел еще атаковали его разум, когда кипящая от гнева душа уже стремительно вытолкнула его из укрытия. Чеслав в несколько прыжков оказался между идолами и жрецами. И, повернувшись лицом к смертным, широко расставил руки, словно заслоняя собой от них Вечных.

Внезапность и быстрота его появления заставила волхва и его помощника резко попятиться, а Колобор, если бы Миролюб его не поддержал, и вовсе повалился бы на землю. Но не только неожиданность появления Чеслава вызвала смятение у служителей капища, весь его решительный вид выказывал явную угрозу

Какое-то время, застыв, словно деревянный идол, и проявляя жизнь только тяжелым гневным дыханием и напряженно подрагивающими желваками, Чеслав молча стоял перед испуганными служителями Великих. Но ему все же удалось разжать крепко стиснутые зубы, чтобы заявить: — Я все видел и слышал!

Несмотря на бушующие в душе чувства, Чеслав как опытный охотник заметил, что слова его вызвали еще больший переполох у стоящих перед ним жрецов. Они обменялись между собой долгим взглядом, будто безмолвно о чем-то советуясь или сговариваясь, а потом снова взглянули ему в лицо. И молодой охотник увидел на их обличьях явный след вины.

— Поверь, Чеслав... — нерешительно прервал молчание Миролюб.

Но резкий взмах руки Колобора заставил помощника замолчать. Седовласый старец тяжело вздохнул и, как показалось Чеславу, хотел было что-то сказать, но то ли не найдя слов, то ли не решаясь, только склонил голову к земле.

— Но, ведун... — попытался вмешаться Миролюб. И теперь в его голосе прозвучала даже некая строптивость.

Однако Колобор, снова подняв руку, не позволил ему договорить. Все так же глядя в землю и по-прежнему безмолвно, старый волхв сосредоточенно закивал головой, скорее всего, каким-то своим потаенным мыслям. После, махнув рукой в сторону хатки помощников, дал знак Миролюбу удалиться. Но младший жрец явно не спешил выполнить его повеление. И только брошенный Колобором суровый красноречивый взгляд заставил его сделать это.

Только после того, как помощник ушел, Колобор, с почтением взглянув на идолов и поклонившись им, тихо произнес:

— В хижину мою пойдем. Негоже богов дрязгами нашими людскими тревожить...

И побрел тяжелой поступью в сторону своего жилища.

Все еще возмущенный увиденным из укрытия, Чеслав, тоже взглянув в сторону священных изваяний и где-то в глубине души дивясь, отчего Великие тут же не покарали святотатцев, вынужден был последовать за Колобором.

Войдя в хижину, волхв зажег от тлеющего очага масляный светильник, отчего с набирающим силу огоньком жилище постепенно стало обретать контуры, убранство и предметы. После, указав Чеславу на колоду, Колобор тяжело опустился на свое ложе. Какое-то время он сидел молча, сосредоточенно что-то обдумывая, и лишь потом

с тяжелым, похожим скорее на стон вздохом медленно промолвил:

— Праведный... Праведный гнев твой, Чеслав — сын Велимира... — И помолчав, с тем же вздохом, словно теребя болючую рану, продолжил: — И то, что ты узрел, скверно для меня, волхва, служащего Великим богам нашим. Но, возможно, зримое тобой несоизмеримо с тем, о чем ты помыслил?

Слова, которые должны были бы успокоить Чеслава, вызвали в нем еще большее возмущение. Он едва усидел на месте. И только возраст старца и почтение к его священной миссии в племени заставили юношу сдержаться. Но резкости в речах своих и в тоне молодой муж скрыть не смог, да и не захотел.

— Глаз имею верный, не раз доказавший зоркость свою и точность, а разум мой привык глазу доверять.

Колобор, словно и не заметив его раздражительности, слабо улыбнулся и грустно кивнул.

— Зимой на реке нашей твердь ледовую тоже видишь, но прыгать по ней шибко поостережешься, потому как знаешь, что под твердью той — вода опасная. Так, про воду скрытую ты знаешь, а видишь твердый лед. — Говоря это, он, не боясь обжечься, накрыл ладонью горящий в глиняной плошке огонек, так что в хижине стало темно, и снова убрал руку. — Так ведь и в другом бывает: видишь одно, а что скрыто за ним, не всегда ведомо.

Чеслав внимательно слушал, стараясь понять, к чему ведет кудесник. А Колобор, уставившись на пляшущий огонек застывшим взглядом, продолжил все так же необычно тихо и размеренно:

— Лета мои немалые, Чеслав, ой немалые... Как сок жизнедающий по капле из дерева истекли. А без этого-то сока живого дерево сохнет. И до последнего вроде как крепок дуб и кроной еще зелен, да крона та уж ветвей новых не дает, все редеет и редеет... Так и я...

Все так же продолжая смотреть сквозь крошечный огонек светильника, жрец улыбнулся чему-то своему, потаенному. Только теперь в этой улыбке была то ли усталость, то ли горечь, а может, и смиренная обреченность.

Внезапно Чеслав, обратив внимание на отрешенный взгляд седовласого мужа, направленный то ли в неведомое прошлое, то ли в грядущее, а возможно, и в самое себя, и проникнув в смысл сказанного им, посмотрел на Колобора совсем другими глазами. И на празднествах разных, и во время проведения обрядов племенных, да и в повседневности суетной он привык видеть в волхве могучего, осанистого и величавого мужа в летах, чье мнение было непререкаемым, кто доносил им священную волю и мудрость Великих. А сейчас перед ним, сгорбившись от усталости, нелегкой жизни в суровых лесах и прожитых лет, сидел белый как лунь старик со спутанными волосами.

— Об ушедших годах нет горечи и печали у меня, — продолжил усталым голосом волхв, но тут же поправился: — Ну, может быть, совсем чуть. Ведь я тоже всего лишь муж смертный и слабостями людскими не обделен... — Старик провел ладонью по лицу, словно стирая с него что- то внезапно нахлынувшее. — Смертный, которому племя наше доверило огромную честь и ношу — служить Вечным, а тем самым и общине лесной. И на то сил немало требуется. Возносить хвалу и мольбы богам каждый из люда может. А вот услышать и понять их мудрость да правильно растолковать ее — дар особый нужен. И ведь дар этот редко кому дается. Избранным! Наградили этой способностью Великие и меня. Но я... — Неожиданно Колобор замолчал, но после, словно с новым вдохом набравшись решимости, снова заговорил. — Но я последнее время... не всегда волю Великих слышать, а то и разбирать стал. А у Миролюба, как оказалось, тоже этот дар есть.

После этих слов Колобора в хижине повисла напряженная тишина. Колышущаяся тень от огонька в светильнике безмолвно подрагивала на лице старого волхва, а глаза его испытующе смотрели на парня. И ждали, ждали понимания. Или смирения?

Но Чеслава не смутил тот требовательный взгляд, поскольку червь сомнения, грызущий его, не был удовлетворен. Казалось, сказанное Колобором весьма разумно и все объясняет. Но было что-то неправильное во всем этом. Ведь племя не наделяло Миролюба священным правом толковать волю Великих! Не было для него испытаний и посвящения! А ну как ложны его слова и толкования? И представить трудно, какие оттого великие и страшные беды могли пасть на головы их соплеменников.

Чувствуя свою правоту и тревогу за судьбу родичей, молодой муж с упрямым вызовом выпалил:

—А где уверенность, что то, что вещает помощник твой, и впрямь воля Великих, а не самого Миролюба?

Заданный вопрос был столь неожиданным, а предположение таким дерзким, что Колобор даже подался назад, а глаза его расширились и черной тучей потемнели.

— Может, я и стал дряхлеть, но из ума еще не выжил! — воспылал негодованием волхв и даже затрясся.

Казалось, сказанное Чеславом раскаленным железом коснулось его старческого тела и прожгло до самого чувствительного места. Ведь поначалу Колобор, когда почувствовал, что временами утрачивает дар слышать Великих, а стоящий рядом Миролюб вдруг уверенно зашептал, и сам испытал потрясение сродни ужасу. Но, пережив первый шок, вида не подал, а продолжил повторять произносимое помощником, словно сам слышит божественное вещание. Уже по окончании священнодействия его стали тревожить сомнения, страхи и переживания по поводу подлинности и происхождения слов, произносимых Миролюбом. Но после долгих раздумий, тяжких терзаний и попыток перепроверить свою интуицию, волхв смог-таки убедить себя в их божественном источнике. Миролюб же и вида не подавал, что причастен к ним. Лишь видя затруднения Колобора, испив из чаши мудрости, начинал тихо доносить ему волю Великих...

Дрожащей рукой Колобор дотронулся до символа Даждь-бога на груди и уверенно, горячо зашептал:

— Чую я то, чую! — И после слабеющим голосом, словно еще раз убеждая самого себя, добавил: — Чую!

Во вновь повисшей тишине слышно было, как алчущая крови комариха затянула свою пронзительную песню, выбирая жертву на поживу. Вот только кого из них — старшего летами или младого?

Выждав какое-то время и, очевидно, поборов в себе разыгравшиеся страсти, Колобор заговорил уже привычным суровым тоном мудреца:

— Ты, Чеслав, хоть и молод еще, но не по летам здравый муж. Может, когда-нибудь возглавишь род ваш, а то и городище. — Увидев недоверие в глазах парня, он продолжил все так же уверенно: — Говорю слова эти, вовсе не хвалебные, а скорее справедливые, не чтобы задобрить тебя, а к разуму взываю и мудрости. Не мути тины речной, не вноси смуту в общину и племя. Ей и так смертей наглых достаточно. От того только хуже будет...

Чеслава ставили перед нелегким выбором: скрыть увиденное в капище, чтобы сохранить и так шаткое спокойствие среди соплеменников, или открыть тайну волхвов и, возможно, уберечь племя от еще больших бед. Что избрать? Что будет меньшим злом для люда? Где сыскать ту мудрость?

— Я подумаю... — коротко ответил молодой охотник и, уже поднявшись, чтобы уйти, вспомнил, зачем шел к волхву. — То не пошесть была...

— Что? — не сразу понял Колобор, очевидно, все еще думами оставаясь в только что пережитом.

— Погибель семейства Горши, Молчана и чужаков — не от пошести сталась, — пояснил Чеслав. — В городище у Хрума смертей вовсе не было.

Лишь на миг Чеслав заметил в глазах волхва смятение. А далее Колобор уверенно повторил сказанное когда-то ранее:

— Великие мне про пошесть поведали.

«Уж не со слов ли Миролюба?» — пронеслось в голове у Чеслава. И по легкой судороге, пробежавшей по лицу жреца, он понял, что мысль эта не осталась тайной для старого волхва. Но вслух о том никто из них не проронил ни слова.

Уже дойдя до выхода из хижины, Чеслав внезапно остановился.

— Спросить хочу...

— Спроси, — отозвался Колобор.

— А кто еще в племени нашем этим даром обладает?

Даже в полумраке, разбавляемом лишь слабым огоньком светильника, было видно, как, весь напрягшись, подобрался Колобор, как сжались его губы, а в глазах вспыхнул ледяной осколок гнева. Не надо было быть провидцем, чтобы понять: волхв, конечно же, догадался, о ком спросил его Чеслав. Знахарка Мара! Непримиримая вражда этих двух людей и ее причина, покрытая седой древностью, интересовала Чеслава не меньше других. И ведь у Мары был дар — Чеслав это знал точно.

— Не ведаю о таких... — От слов старика повеяло жестоким холодом. Сжав символ Даждьбога в руке с такой гневной силой, что она даже побелела, Колобор пророкотал на всю хижину: — Сколько живет племя наше на этой земле, сколько стоит городище, Великие только в этом капище, заложенном по их божественному указанию и для служения им, волю свою гласят. А все остальное — скверна!

И уже за дверью, а после и по дороге в городище в ушах Чеслава все еще звучало пронзительно холодное и грозное: «Скверна!»

Прошло уже несколько дней после их возвращения от соседей, и, несмотря на то что в городище и округе, казалось, воцарилось наконец-то спокойствие и не было новых смертей, Чеслав едва находил себе место.

Он искал. Упрямо и упорно. Искал след, за который можно было ухватиться и, распутав его, найти нелюдя, погубившего соплеменников и ставшего теперь его личным врагом. Искал и того, кто мог преследовать его за девку. Искал...

Поглощенный беспокойными думами, молодой охотник почти утратил сон. Часто по ночам он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в глухую черноту, скрывающую чертоги их жилища, как будто хотел рассмотреть в ней обличье тени, о которой говорила Мара. И лишь к утру, измордовав себя мысленными блужданиями, забывался коротким сном. Кроме того, он почти ничего не ел, не находя в пище прежнего вкуса. Ранее цветущий, юный муж осунулся и даже похудел к величайшему огорчению заботливой Болеславы, которая, видя мытарства своего выкормыша, маялась не меньше его.

Пытаясь найти подсказку, Чеслав несколько раз наведывался в пещеру старой Мары, но все никак не мог застать знахарку на месте. Не застал он в селении и своего учителя Сокола, который, по полным горечи и скрытой досады словам дочери, едва почувствовав в себе силы, отправился в лес как раз перед их возвращением в селение.

Как-то, возвращаясь после очередной неудачной попытки застать в пещере Мару, он заприметил в стороне от тропы Зоряну. И отчего-то одну. Уже несколько дней — где сам, а где подсылая Кудряша — присматривал Чеслав за теми, кто, по его мнению и по словам Кривой Леды, мог затаить на него зло за купальские любощи с девкой. Однако те наблюдения ничего не дали. Мужи вели себя как обычно и ничем не выказывали своего внимания к жизни Чеслава. Присматривали они время от времени и за самой Зоряной. Авось еще какой тайный мститель за похищенный девичий первоцвет проявится возле нее? Если только той ночью была с ним Зоряна...

Чеслав, прильнув к стволу старой березы, наблюдал, как девушка, бродя между большими каменными валунами, время от времени присаживалась и ловко собирала в корзину ягоды. Место здесь для этого и впрямь было удачное: из-за камней деревья росли редко, и солнце баловало ягоду теплом, наполняя сладостью, а еще неподалеку располагались болота, которые давали своей влагой сочность. Вот и устилало лесное лакомство все пространство вокруг каменных глыб.

Посматривая на увлеченную сбором ягод Зоряну, Чеслав размышлял о том, чтобы выйти к ней открыто и спросить, не она ли была с ним в купальскую ночь. Но, зная нрав красавицы, был почти уверен, что она никогда не сознается по принуждению, разве только по своей воле. А ее воли на то может и не быть вовсе. Ведь он уже пытался как- то выведать у нее про это, правда, не спросив напрямик, а намеком. Та, которая была с ним на ночном берегу, безусловно, намек поняла бы. Зоряна же тогда промолчала. Неожиданно Чеслав утратил ее из виду. Его внимание отвлекла свара глупых птиц, затеянная в кроне березы, под которой он стоял. Пернатые шумно делили какую-то добычу. Он лишь на миг отвлекся, а когда перевел взгляд на место, где только что стояла Зоряна, там уже никого не было. Скорее всего, девка зашла за ближайший камень и больше из-за него не появлялась, хотя до этого долго на одном месте не задерживалась. Выждав еще какое-то время, не появится ли она, Чеслав неспешно направился туда, где только что видел девушку.

Зайдя за камень, за которым, как он предполагал, могла спрятаться Зоряна, молодой муж увидел брошенную корзину и рассыпанные по траве ягоды. Девушки рядом не было. Смутное чувство беспокойства тихонько кольнуло его. Отчего ягоды рассыпаны? Чеслав осмотрелся. Никого. Тогда он доверился своему чутью. Но оно не предвещало серьезной угрозы. Была тревога, но он не ощущал опасности.

Чеслав принялся осторожно обходить поляну, заглядывая за самые крупные валуны, за которыми могла спрятаться девушка. Он не видел ее, но чувствовал, что Зоряна где-то рядом. Но где? Легкий шорох выдал ему чье-то вкрадчивое присутствие за спиной. Юноша хотел было повернуться, но оказалось, что уже поздно. Что-то острое уперлось ему в то место на шее, где билась беспокойная жилка.

«Нож!» — мгновенно сообразил он, кожей ощущая опасную остроту лезвия. И приставил его не кто иной, как Зоряна.

Что это была Зоряна, он понял, услыхав ее грозный шепот возле своего уха:

— Не ожидал, Чеславушка?

Он почувствовал, как вторая ее рука цепко схватила его за плечо с противоположной стороны — чтобы не выскользнул.

— Как можно было ждать такого... оборота? — сознался парень вполне искренне.

Даже не видя ее лица, он был уверен: несмотря на грозность в голосе, на губах пленившей его девы играла довольная улыбка, что удалось застать его врасплох.

— А что ж ты хотел, милок? — Ее дыхание обдавало жаром негодования. — Обложил меня загонщиками почище зверя любого и думал, что не замечу, глупая? То старая лиса Кривая Леда хвостом ободранным метет, хороводы вокруг водит да своим черным глазом в мою сторону постреливает, то Кудряш, дружок твой верный, из-за углов да схронов разных приглядывает. А теперь и сам тайно следишь за мной?

— Я тебя случайно здесь узрел, проходил мимо, — резко ответил Чеслав, недовольный тем, что приходится оправдываться.

— Да на глаза не показался... — не упустила едко заметить Зоряна.

На это Чеславу ответить было нечего, и он лишь задышал чаще от бессильной злости на себя.

— Молчишь, охотничек? — жестко отчеканила девка ему в ухо и надавила на нож чуть сильнее. — И чего же я тебе так понадобилась, что нет мне теперь прохода без соглядатаев ни в городище, ни в лесу вольном?

Ну и что ей ответить? Всю правду как есть? Ведь ведомо ему наверняка, что люб Зоряне и до сей поры. И взгляды ее вкрадчивые красноречивее любых слов. Оттого и злится на него, что не разделил ее страсти. И если с ним той ночью была другая, то удержит ли она свою руку от того, чтобы не дать ножу обагриться его кровью? А-а, была не была.

Чеслав сглотнул и осторожно начал:

— Оттого, что знать мне надо... — И одним махом выдохнул: — Не была ли ты со мной ночью купальской на берегу реки?

Он почувствовал, как замерло ее дыхание. Но что это могло означать, понять не мог. Или это таки она была, а теперь решает, сознаться ему или... Вырвется затаившийся вздох из ее груди зверем диким или пощадит?

Чеслав ощутил, как острие ножа слегка задрожало, царапая его кожу.

— Да ты, Чеславушка, оказывается, ночью той сладость плотью своей вкусил, но не знаешь с кем!

Он ждал от нее чего угодно, но не насмешки. А Зоряна явно потешалась над ним, над его загадкой и положением, в котором он оказался и тогда, и сейчас. От досады и бессилия у Чеслава сжались кулаки. Да разве они сейчас ему помощники? Не воевать же с девкой? И поделом ему за слабость!

Чеслав почувствовал, как прильнула к нему Зоряна еще ближе, всем телом, и жар ее смешался с его теплом. Она заговорила быстро и совсем уж без веселья:

— А как же чужачка из проклятого рода Буревоя, о которой думы твои не проходят, а? — А после уж совсем не сдержалась девка и окриком, что крапивой, стеганула его: — Али забыл ее?

Только Чеславу окрик тот не крапивой жгучей, а железом раскаленным показался, застил глаза злостью. Не думая об опасности, он перехватил руку девы с ножом, отчего оцарапал горло в кровь, и, рванувшись, повернулся к захватчице своей лицом. Они пересеклись взглядами, и Чеслав увидел в глазах ее не только злобу, но и муку. Это-то и заставило его после недолгого молчаливого противостояния отвести глаза.

— Пусти! — прошептала Зоряна побелевшими губами и попыталась вырваться.

Чеслав и собирался уже это сделать, но прежде решил вырвать нож из ее рук. Однако Зоряна вовсе не желала так легко уступать свое оружие, как будто оно придавало ей сил не расплакаться от обиды из-за равнодушия этого каменного Чеслава.

— Что ж ты девку против воли ее тискаешь? — перекрыл их молчаливое противостояние грозный окрик.

Чеслав метнул взгляд в сторону, откуда донесся крик. Там, выйдя из-за камня, стоял их соплеменник Стоян. И, судя по свирепому виду, не собирался оставаться равнодушным наблюдателем. Стоян был из тех, у кого кровь при волнении приливает к лицу, и теперь оно у него горело почище солнечного заката в ветреную пору. Набычившись, он смотрел на Чеслава.

«Дурь какая-то! Ведь он подумал, что я... — шевельнулась в голове у Чеслава вялая мысль, но тут же была задавлена другой: — А-а, и пусть... Не объяснять же ему, отчего девка оказалась в моих руках!»

Чеслав неспешно разжал руки и отпустил Зоряну. Она потянулась было к его шее, чтобы отереть кровь, что сочилась из царапины от ножа, но Чеслав отвел ее руку, давая понять, что не желает заботы. Усмехнувшись сложившейся ситуации и покачав головой, он развернулся и пошел прочь от строптивой девки и ее внезапного защитника.

— Чеслав!

Резкий, тревожный крик Зоряны за спиной заставил его обернуться.

И вовремя... Сорвавшейся с утеса колодой налетел Стоян на Чеслава, пытаясь сбить его с ног. И если бы тот не успел обернуться, так бы оно и было. Но в последний момент, видя надвигающегося мужа, Чеслав смог опереться на ногу и сдержать натиск противника, лишь отступил на пару шагов назад.

Не сбив парня с ног с наскока, Стоян перехватил его в поясе и попытался опрокинуть на землю. Однако Чеслав быстро сообразил, что его сила в ловкости, и, предприняв резкий разворот, смог освободиться от цепких рук нападавшего. По инерции сделав несколько шагов, Стоян тут же повернулся в сторону Чеслава и шагнул ему навстречу. Вены на шее его вздулись, в глазах полыхало бешенство. Поскольку Стоян был старше Чеслава, то уже успел по-мужски заматереть, да и телом был мощнее молодого охотника. Но Чеслава выручали природная ловкость и быстрота, чем не обладал старший муж.

Чуть отклонившись, Чеслав смог избежать взметнувшегося в воздух внушительного кулака соперника, который задел его лишь по касательной, а иначе видеть бы ему ночные светила в ясный день. Мгновенно подскочив к Стояну, он сумел заехать ему кулаком в лицо, а другой рукой достать под дых. Но и сам при этом ощутимо получил по загривку. Отпрянув после обмена ударами друг от друга, разъяренные дракой мужи какое-то время топтались на месте, делая лишь ложные выпады руками. Но, едва восстановив дыхание и выбрав удачный момент для нападения, они снова готовы были пойти на сближение.

Неизвестно, как долго продолжалось бы их сражение и чем закончилось, но неожиданно между ними оказалась Зоряна. Держа нож в вытянутой руке, она поворачивала его то в сторону одного, то другого, не давая им снова сойтись.

—Хватит! — крикнула она срывающимся голосом. — Негоже вам калечить друг друга!

Но соперники, буравя один другого лютыми взглядами, казалось, не замечали этой внезапно возникшей преграды. Тогда, видя, что мужи не собираются отступать, Зоряна прикрикнула на них еще жестче:

— Я сказала: хватит! Любой, кто сделает хотя бы шаг вперед, моего ножа отведает! Рука моя не дрогнет!

А сама делала выпады попеременно в сторону то одного, то другого, заставляя их отступать и увеличивая тем самым расстояние между дерущимися.

Вид разъяренной девки, разбороняющей их ножом, немного охладил пыл противников. Под ее грозными окриками их руки опускались все ниже, выражая все меньше угрозы. Они все еще разили один другого злыми взглядами, стараясь вложить в них решимость продолжить драку, но то были лишь взгляды.

— Прочь идите! Зреть вас не хочу! — видя, что мужи все еще не желают расходиться с миром, то ли прокричала, то ли прорычала Зоряна.

Те не проронили ни слова.

Не сразу, выжидая, кто двинется первым, они в полном молчании все же разошлись в разные стороны: сперва отступая лицом к лицу, не упуская соперника из виду, а разойдясь подальше, таки повернулись спинами и стали удаляться каждый в своем направлении, неспешно, не оборачиваясь.

На поляне среди каменных валунов, немых свидетелей только что случившегося противостояния, осталась одна Зоряна. И лишь когда оба мужа скрылись с глаз, она обессиленно выронила нож и, опустившись на траву, дала себе волю — беззвучно зарыдала.

О драке со Стояном Чеслав никому не сказал, даже верному Кудряшу. Иначе следовало рассказать и про купальскую ночь. Но такой мысли парень и допускать не хотел, потому как это была не только его тайна. А девку, кто бы она ни была, Чеслав славить не хотел. И если даже месть за любощи с ней ходила за ним по пятам да грозила опасностью из любого укромного места, то и это было лишь его личное дело, посвящать в которое он никого не хотел.

Но... Стоян. Что-то часто на его пути стал появляться Стоян. То стрелой его якобы ненароком пущенной метил да в силки загонял, а теперь и вовсе открытую драку затеял. А то, что этот муж оказался у каменных валунов неслучайно, сомнений у Чеслава и вовсе не было. Вот только за кем шел да присматривал — за ним или за Зоряной? Скорее уж за Зоряной. Видать, не ошиблась пронырливая Кривая Леда, что запала девка в душу вдовца, да не просто, а ой как крепко. И уж не он ли тот мститель, что метнул нож в купальскую ночь, грозя смертью Чеславу, да и потом спуску не давая? Если только в ту ночь с ним была Зоряна... А если нет? Если Стоян не знает про ту ночь, а нынче, гонимый страстью, тайно приглядывал за девкой и случайно увидел, как схлестнулась она с Чеславом, но понять не мог отчего? Вот и взыграла в нем кровушка. Но тогда есть кто-то еще, кто преследует его с той ночи... А если тот нож был всего лишь разовым предупреждением случайного свидетеля? Ведь он не разил, а предостерегал. И что, если все остальные попытки лишить его жизни связаны только с тайной смертей в округе и его желанием найти виновного в них? Может ли Стоян быть причастным к этому? И как это связано с чужаками?

Кипит и мирно побулькивает варево в котле над очагом, время от времени помешиваемое Болеславой, которая, по-хозяйски следя за стряпней, украдкой нет-нет да поглядывает в сторону притихшего в углу Чеслава. Кипучим варевом, а совсем даже не мирным, бурлили мысли и в голове Чеслава, изводя его все больше и больше, не давая ответа, что же за кушанье из происходящего с ним и вокруг него доведется отведать. А может, и не доведется вовсе?

И потому с большой радостью он воспринял весть, принесенную в дом возникшим на пороге Кудряшом, что дядька Сбыелав собирает ватагу мужей идти поутру лес валить, надеясь хоть на время работой отвлечься от тяжких размышлений.

Наверное, для пришлого, не рожденного в окружении леса, он мог казаться всегда одинаковым. Однако каждый рожденный в его обители наверняка знал, что это вовсе не так. Лес был всегда разный: то красив до заглядения, то поразителен в своем дремучем безобразии; то тих и смирен, а то буен и губителен до ужаса; то ласковый, хоть к ране приложи, а то грозный и неприступный — неповторимый.

Вот и этим утром солнечные лучи гуще обычного пронизывали толщу лесного древесного воинства, и оттого было ощущение, что среди бурых и серых стволов произрастали и чудные, посаженные самим Даждьбогом Великим, — из света и воздуха. И малейшая пылинка или былиночка, вклиниваясь в этот светлый поток-ствол, неспешно и беззвучно кружила-скользила по нему к земле драгоценной сверкающей частицей, не нарушая своим падением спокойствия лесного владычества.

Немалая ватага мужей во главе с Сбыславом тоже следовала по лесу без суеты и шума, что и полагалось в таком важном деле, как порубка деревьев. Деревья городищу нужны были для замены подгнивших бревен в частоколе, а также домишко кому подлатать и другие постройки, да и на зиму дрова уже следовало запасать.

По обычаю и порядку, заведенному еще прародителями племени, духу лесному поднесли дань щедрую, чтобы дозволил смертным похозяйничать в своих чертогах, а после у тех деревьев, что избрали, прощения просили за то, что срубить их должны.

Чеславу достался дуб в один обхват шириной, что рос чуть поодаль от остальных, выбранных для порубки. С большим неудовольствием парень заметил, что недавний соперник его по драке, Стоян, расположился невдалеке и уже помахивает топором — упорно и рьяно. После случившегося сражения при встрече в городище они лишь обменялись недобрыми хмурыми взглядами, но большим свою неприязнь не выдали.

Прежде чем приступить к порубке, Чеслав провел рукой по шершавой коре дерева, еще раз прошептал искреннюю просьбу не серчать на него и лишь потом, замахнувшись, вогнал топор в его тело. Мощный дуб даже не дрогнул под ударом, и только легкий шелест листьев в его кроне напоминал стон обреченного. Но парень, подгоняемый дружными ударами топоров, зычно разносящимися по округе, уже не обращал внимания на такие тонкости, считая, что выполнил перед духом древа нужный обряд, и с силой вгонял и вгонял лезвие в древесину...

Гулкий перестук топоров далеким эхом разносился по лесной округе, оповещая о трудах общины. Старательно трудились мужи, врубаясь в лесных великанов, не жалели силушки. Многие из них уже и рубахи, пропитанные потом, посбрасывали, и водицы, принесенной в кувшинах, не раз испили.

Был среди ватаги и дед Божко, который был уже не в силах топор держать, но все равно активно участвовал в рубке. Переходя от одного к другому и раздавая бесценные, на его взгляд, советы, дед тем самым доказывал, и в первую очередь себе самому, собственную важность. Часто докучливость старика раздражала и служила помехой в работе, но мужи старались сдерживаться из почтения к его немалому возрасту. Особенно дед старался помочь Кудряшу, отчего парню хотелось не рубить дерево, а залезть на него от приставучего Божко повыше. А дед старался изо всех сил...

Чеслав тоже порядком вспотел, да и вырубил уже немало щеп из крепкого ствола, когда неожиданно ему показалось, что мимо что-то пролетело: то ли птица малая, то ли камешек. Прекратив на миг рубку и не увидев поблизости никого, кто мог бы шалить, бросая в него камни, он решил, что это был, скорее всего, лесной птах, и продолжил свое занятие. Но почти сразу о ствол дуба ударился комочек сухой земли, который от удара так и брызнул земляной крошкой. Теперь сомнений в том, что кто-то с ним таким образом озорует или пытается привлечь его внимание, у Чеслава не было. Вот только кто?

Стряхнув попавшую на сорочку землю, юноша огляделся и, определив, откуда мог быть брошен комок, прихватив с собой на всякий случай топор, гонимый любопытством, направился в сторону, где, шагах в тридцати от него густыми зарослями буял молодняк. Он миновал плотную преграду из молодых деревьев и кустов, которые в борьбе за выживание, влагу и солнечный свет старались захватить побольше места и занять его своими побегами да ветками. Затем зашел еще чуть глубже, туда, где открывалось небольшое пространство, когда-то занятое стволом мощного дуба, а теперь лишь пнем от него. И никого не увидел... Подумав, что, возможно, ошибся с направлением поисков, он хотел было повернуть обратно. Но в этот момент навстречу ему, словно из развесистого куста, шагнула женщина.

— Мара?! — выдохнул Чеслав то ли удивленно, то ли с облегчением оттого, что наконец-то увидел знахарку.

«Умеет же старуха глаза отвести и появиться так, что и не поймешь откуда. Вот ведь вроде и не было ее у куста, а уже и есть», — подумалось юноше.

Изгнанная племенем, старая мудрая Мара не могла показаться на глаза остальным мужам из ватаги, дабы не вызвать их ропот, потому и отозвала Чеслава в заросли, где их не могли заметить.

— Мара... — передразнила она с легкой улыбкой, довольная тем, что парень обрадовался ее, вынужденной отшельницы, появлению. — Ты же меня видеть хотел, искал, в пещеру ходил... Вот я и явилась к тебе сама.

Она подбросила в руке то ли черный камешек, то ли уголек.

— Откуда тебе ведомо... — начал было Чеслав да спохватился, вспомнив, с кем дело имеет.

Что для Мары распознать его желание, когда для нее и большее, неведомое другим часто не тайна?

— Скажешь, не искал? — засмеялась седовласая отшельница.

— Искал, — подтвердил Чеслав, все еще оставаясь под впечатлением ее появления.

Знахарка еще больше развеселилась, коротко рассмеялась, вздохнула и, сложив руки на груди, медленно покачала головой.

— Да не гляди на меня своими очами ясными, словно я и впрямь дух лесной, кикимора какая аль русалка. Мудрости тут большой не надо. Прослышала, что вернулись вы с Кудряшом от соседей, и подумала, что видеть меня захочешь... — Она поцокала языком, показывая, как все просто, и продолжила: — И даже знаю зачем.

Чеслав в ответ даже не попытался что-то сказать, смиренно ожидая, что же Мара поведает дальше. А она, вмиг утратив веселость, прищурила глаза под выцветшими от времени бровями и неспешно произнесла:

— Не открылось ли мне... лицо тени, что преследует тебя?

Молодой охотник напрягся и даже затаил дыхание. Но старуха, очевидно, не желая его мучить, поспешила ответить:

— Нет, не открылось.

Ах, как же жаждал он услышать от нее совсем другое! Имя... Примету... Малейшую зацепку, занозу. Хоть что-то, что дало бы подсказку!

От досады он с каким-то диким, злым стоном бросил об пень топор, и тот наполовину лезвия врезался в черную древесину.

— Злость есть — еще не все потеряно. Плохо, когда руки бессильно опускаются. А когда еще машут... — усмехнулась на то Мара и присела возле топора.

Чеслав тут же пожалел о своей молодецкой несдержанности, выказанной перед знахаркой. Не отрок ведь уже, а муж. Но кто бы на его месте остался смиренным? Разве что камень!

Тоже присев на пень и поспешив укротить свою досаду, он поделился с Марой вестями о походе в городище Хрума и о своих поисках там, поведал, стараясь не бахвалиться, о битве с медведем, а после о злоключениях на обратном пути.

— Вот только про чужаков пришлых ничего нового не прознали. Да и в дебрях, погубивших их да наш люд, тропу так и не нашли, — с тяжкой грустью закончил Чеслав свое повествование.

Мара слушала молча, не шевелясь, устремив глаза вроде бы на него, а на самом деле куда-то вдаль, едва ли не в городище Хрума. Чеславу даже казалось, что она не столько слушает его, сколько думает о чем-то своем, но окликнуть ее он не решился.

И даже когда парень уже закончил повествование, старуха заговорила не сразу.

— Никто из смертных не знает, где найдет, а где потеряет. Так и поход ваш в городище к соседям кто знал, чем обернуться может... — проговорила Мара, все еще пребывая в задумчивости. — И несмотря на то что не услышал ты слов, каких жаждал, мне есть что тебе сказать. — Она вдруг замолчала и внезапно заговорила вновь: — Тайна та уже открывалась тебе, да ты пока не уразумел, что это было то, что ты ищешь.

— Открывалась? — повторил за знахаркой Чеслав с недоверием и растерянностью. — Это как же, Мара?

Взгляд Мары ожил. Она посмотрела юному мужу прямо в глаза, а ему показалось, что и гораздо глубже.

— А это тебе, Чеслав — сын Велимира, лучше знать. Тайна тебе открывалась, не мне, — разведя руками, ответила вещунья. — Я про то лишь во сне видела, да голос мне шептал... С тем и пришла к тебе.

Чеслав начал лихорадочно соображать, что же он мог прознать или узреть, сам не понимая, что это то, что он ищет. Но с ходу ничего такого припомнить не смог. А потому, недовольно поворчав от бессилия, снова обратился к Маре:

— И что же мне с этим делать?

И в ответ неожиданно услышал клокотание в груди старой женщины и не сразу понял, что это смех. А не понял потому, что глаза знахарки при этом совсем не смеялись, а требовательно и, как показалось Чеславу, даже придирчиво смотрели в его глаза. Перестав клокотать, Мара раскрыла перед ним сжатую ладонь, и Чеслав снова увидел на ней черный камешек. Не понимая, для чего это, он перевел полный недоумения взгляд на старуху. И тогда она заговорила шепотом, да со страстью немалой:

— А то, что и раньше делал: огонь желания найти лиходея в себе поддерживать да жарче разжигать. Тогда и толк будет. — При этом она продолжала вертеть в руках свою малую забаву. — Знание про тайну ту пока дремлет в тебе, ничем не приметное. И тебе, парень, искать нужно, чем пробудить его. А если найдешь, сам поймешь, про что тайна та была, а от нее и до убийцы или убийц тропа приведет. А может, и без того до погубителя доберешься. Сможешь... Если только не отступишшь...

При этом она выронила из рук свой камешек, похожий на уголек, и он покатился, подскакивая, по серо-черной поверхности пня. А когда остановился, из него вдруг явилась тонкая струйка дыма. Или это только показалось Чеславу и никакого дыма не было? Точно юноша, у которого и так после сказанного Марой ясности в голове поубавилось, ответить бы не взялся.

Старуха же на то лишь усмехнулась, а потом уже строго добавила:

— А теперь иди, а то еще искать тебя, пропавшего, кинутся.

И снова подхватила свой уголек.

Чеслав, понимая, что и впрямь слишком уж засиделся, поднялся с пня, с силой выдернул крепко вошедший в древесину топор и собрался уже идти, но вспомнил, о чем давно хотел спросить старуху, да все не решался. А вот теперь подумал, что знать точно хочет.

— А за что Колобор так люто ненавидит тебя, Мара?

Чеслав заметил, как на лицо Мары легла глубокая серая тень, а глаза посмотрели так пристально, что ему даже не по себе стало. Не хотела, похоже, отвечать на этот вопрос Мара, но все же губы ее, поначалу крепко поджатые, дрогнули, а голос сухо — видать, тщательно подбирала она слова — сообщил:

— Оттого, что двум стихиям, если сойтись, то буря будет и многое в округе погубить может. Да и сами стихии... одна другую изничтожить могут... — И, явно не желая говорить дальше, отмахнулась от него. — Ай, не спрашивай, пострел, большего не скажу тебе.

Знал, что таки не скажет. Крепко хранили Мара и Колобор какую-то свою тайну, что связывала их и в то же время так разъединяла, делала непримиримыми врагами. И чем упорнее они ее сохраняли и берегли, тем более она интересовала Чеслава. Он и сам не ответил бы отчего. Может, природная людская тяга познать все тайное говорила в нем, а может... Но сейчас у него и без того загадок, которые требовали скорейшего ответа, в жизни хватало.

Молодой охотник уже повернулся, чтобы уйти, но Мара остановила его.

— Ходи с оглядкой... Для того, за кем гонишься, жизнь людская — что червь под ногой, ценности не имеет. Да ты и сам ведаешь. Пусть хранят тебя Великие! — И провела рукой от головы его до пят. А потом, помолчав, внезапно добавила: — И вверх поглядывай...

Чеслав ожидал, что знахарка как-то пояснит смысл сказанного. Но та лишь пожала плечами, показывая, что произнесла те слова, сама не зная почему.

Сделав несколько шагов, он оглянулся, чтобы поблагодарить мудрую женщину, но оказалось, что Мары уже нет. На том месте лишь едва колыхались ветки густого кустарника.

Выйдя в смутной задумчивости из зарослей молодняка и сделав всего несколько шагов в сторону, где его ожидала работа, неожиданно для себя юноша услышал резкий треск и нарастающий где-то над ним шум. Чеслав взглянул вверх и увидел, что прямо на него, надвигаясь всей своей громадной кроной, падало срубленное дерево, и было оно совсем уже рядом. Бежать было поздно. Чеслав замер, и, как ему показалось, все вокруг точно тоже замерло: люди, птицы, лес, звуки, время... И только дерево падало...

Оно глухо ухнуло об землю прямо перед юношей, обдав его мощным воздушным вихрем и хлестнув по телу, на удивление, лишь листьями. Только мгновение спустя, когда все вокруг отмерло и задвигалось и Чеслав понял, что остался жив, лишь тогда он смог осознать, что сделай еще хоть один шаг — и быть бы ему раздавленным и погребенным под лесным великаном. Осознал он теперь и то, к чему были последние слова Мары, которая и сама не знала, почему их произнесла. Или знала? Да кто ж ее разгадает?

К нему уже со всех сторон, привлеченный шумом падения дерева, бежал народ. Но Чеслав никого не замечал.

Он смотрел в сторону, где еще совсем недавно рос упавший дуб. Там с топором в руке стоял Стоян.

А может, младой чужак Луций на Зоряну тоже глаз положил? Он ведь, сказывают, до девок ох как охоч был. Вон и у Хрума в городище из-за Желани едва до его погибели не дошло. А тут мог Зоряну присмотреть. Кто ж такую красу не приметит? Вот Стоян его и порешил, а заодно и товарища его старшего... Только тогда к чему тут смерти остальных?

Нет, как-то не сходятся эти тропки-дорожки... Или все же сходятся, да ему пока неведомо, в каком месте?

А слова Мары о том, что ему якобы уже открылась тайная причина тех смертей... Сколько ни старался, ни силился припомнить, ничто путное на ум не шло.

Обо всем этом Чеслав думал, лежа на сеновале, куда забрался сразу после прихода в городище с рубки в лесу. Болеславе и Кудряшу было строго-настрого наказано никому не сообщать, где он залег. С него хватило слез да причитаний Болеславы, которая, узнав, что его чуть не прибило деревом, сама едва не рухнула что трава скошенная. И это при том, что они с Кудряшом живописали все происшедшее так, словно ничего страшного и не могло статься, и дерево то было так себе — всего лишь жердь с ветками. Расспросов же и сочувствий остальных любопытных соплеменников — а таких, он знал, будет немало — Чеслав хотел избежать.

Случайно ли дерево упало в тот момент, когда он проходил мимо?

Все мужи, конечно, так и порешили. Да он бы и сам так думал, если бы... Если бы не было стрелы и ловушки в лесу... Не было драки из-за Зоряны... И если бы Чеслав не видел глаз Стояна, когда жив остался и взглянул в его сторону. Нехорошие то были глаза. Разочарование было в них...

От мыслей Чеслава отвлекли чьи-то шаркающие шаги, которые приближались к его скрытному лежбищу. Зашуршав сеном, он высунул голову с вершины копны и увидел Болеславу с кувшином молока да куском хлеба в руках — поесть ему принесла. Передав еду, она взглянула на парня полными слез глазами и горестно вздохнула.

— Родичи наши с расспросами все приходят: что да как? — Заломив руки, Болеслава качнулась из стороны в сторону, не в силах отойти от вести о случившемся с ним. Губы ее скривились, будто от кислой ягоды, и она продолжила уже не так миролюбиво: — Кривая Леда прибегала, сокрушалась, что не первая прознала про жуть, которая с тобой на рубке приключилась. Да все чушь какую-то несла, что будто бы так и знала, что подобное случится. Так я ее, болячку дурную, едва метлой не отходила. Чтоб ей пусто было! — И оттого, что все еще сердита была на глупую бабку, она выхватила клок сухой травы из копны и, в сердцах разорвав его, бросила.

Чеслав, слушая Болеславу, еще раз возблагодарил разумную мысль, что, посетив его голову, надоумила скрыться от городищенских ротозеев да любителей посмаковать из чужого котла. Он с удовольствием умял кусок ароматного хлеба и, с жадностью запив его молоком, вернул кувшин кормилице. Болеслава же, топчась под копной, все никак не уходила. Похоже, она не все сказала, что хотела, и решала, стоит ли о том говорить или не стоит. А после, приняв- таки решение не молчать, несмело кашлянула и поведала:

— И другие заглядывали в хату... Зоряна приходила... — заговорила осторожно, зная о непростых отношениях между ними. — Все о тебе да о том, что в лесу сталось, расспрашивала... Поговорить с тобой хотела, уж и не знаю о чем. Да я ж молчу, где ты скрылся, как наказал...

Выговорив все это, Болеслава даже невольно на цыпочки поднялась, чтобы лучше видеть, как он отнесся к ее сообщению, — ждала, что скажет.

Чеслав же, словно и не услышав ее, молча перекатился по шуршащему ложу подальше от края копны и там затих.

Болеслава, постояв еще какое-то время и не дождавшись ответа, повернулась к дому.

— Вот-вот, уж лучше в сене сиди. А то что не отойдешь от дома, так и напасть какая случается... — уходя, бормотала себе под нос женщина, как когда-то в его детстве. Хоть и муж он уже полноправный и в их семействе — глава, а для нее все одно дитя, за которым глаз да глаз нужен.

Чеслав же, несмотря на внешнее безразличие к словам Болеславы о Зоряне, думал теперь именно о ней. Чего ж эта гордячка приходила? Только ли обеспокоившись угрозой его гибели? Ишь, всполошилась! А то и видеть не желала. И о чем говорить с ним хотела? Надо бы, наверное, повидать ее.

Вылазку для встречи с дочкой Зимобора юноша решил совершить, когда надвигающиеся сумерки наполнятся густотой. И ждать этого пришлось совсем недолго. Дневное светило все глубже и глубже погружалось за лесной частокол и быстро там гасло. И как только на небосклоне осталась от него лишь узкая светлая полоска, Чеслав ужом выбрался из своего укрытия. Не особенно таясь, но стараясь обходить места, где можно было повстречать не отправившихся еще на покой соплеменников, чтобы тем самым избежать претящих ему расспросов, он направился в сторону дома Зоряны.

Но когда Чеслав добрался до цели своей вылазки, городище уже почти что погрузилось в плотную серую тьму.

И только набравшая силы бледноликая луна не давала ей стать непроглядно-черной.

Подойдя к дому Зимобора, Чеслав отступил к ближайшему овину, где не раз скрывался в пору, когда его еще волновали прекрасные очи Зоряны. Когда это было! Сейчас ему казалось, что очень давно, в неразумной младости. А на самом деле и полгода не минуло.

Из-за бревенчатого угла овина очень хорошо просматривался вход в жилище. И сейчас Чеслав, осмотревшись, не заметил там чьего-либо присутствия, но все же надеялся: «Авось Зоряна выйдет зачем-то поздней порой из хаты, и удастся ее окликнуть».

Можно было, конечно, как когда-то, бросить камешком в стену— вызвать девку. Но в этом был немалый риск нарваться на ее родителя.

Идти в дом в открытую Чеслав не мог. У них с толстобрюхим Зимобором была если не вражда, то уж наверняка давняя неприязнь. Тянулось это с тех еще пор, когда был жив отец Чеслава, славный Велимир, и завистливый Зимобор пытался негласно оспорить главенство его в городище и возглавить общину. А еще, догадывался молодой муж, не мог уважаемый глава своего рода простить ему то, что пренебрег его дочерью.

Убаюкиваемое летней ночью селение постепенно затихало. И в этом безмятежном затихании Чеслав ненароком расслышал чьи-то приглушенные голоса. И почти сразу догадался, откуда они доносились, — с другой стороны овина. Там под неостывшей еще от дневного солнца стеной, укрывшись от посторонних глаз, тоже кто-то пристроился. Голосов было двое: один — явно девичий, а второй погрубее, но не мужа еще, а скорее отрока, потому как был неровным и при разговоре то и дело пускал петуха.

«Воркуют голубки!» — улыбнулся Чеслав чужому парованию.

Он не хотел мешать, но поскольку сам вынужден был здесь сторожить — а лучшего места и не найти! — то невольно улавливал обрывки беседы уединившейся парочки.

— Ну расскажи, расскажи еще... — просила дружка девушка.

Тот что-то недовольно пробормотал, но, очевидно, не в силах сопротивляться девичьей настойчивости заговорил чуть громче:

— Шли они долго. Много дней и лун... И чего только не повидали на своем пути... Горы, что поболе всех наших холмов и утесов, и вроде как снег там даже летом не тает, а вершины их в тучах теряются... — Понизив голос, так что Чеслав едва расслышал, он добавил: — И я так думаю, может, даже до Великих наших там есть путь... Потом видели они немало просторов безлесных, зерном засеянных да колосящихся; городища — и за полдня не обойдешь, вместо частокола камнем обнесенные, что голову задираешь, чтоб на край глянуть, а человечишко на той вершине с комара величиной кажется. Хаты у них из камня сложены и не чета нашим — громаднее... Да они и сами, сказывал, в таком городище проживали. А все больше селений больших да малых повидали, по-разному устроенных...

Здесь голос отрока затих так, что и не расслышать было, а Чеслав подумал: «Уж не о чужаках ли пришлых он рассказывает? Похоже на то. Ведь и Кривая Леда что-то подобное болтала...»

А голос продолжил чуть громче:

— А народа разного в тех краях они повидали тьму. Да везде порядок свой заведен, не схожий ни на какой другой. Рассказывал чужак про края, где вожди всем в общи

не заправляют и с люда часть взращенного на полях урожая себе требуют. А в одном племени видели они, как люд осерчал на вожака своего... Порезали и самого, и всю кровь его до корня.

— Страх-то какой! Меня прямо оторопь берет от такой жути. Но до чего же любопытно-то про чужинские края! — с горячим восхищением в голосе отозвалась девка. — Вот самой бы про то послушать... Да теперь уж и не расскажут... — вздохнула от досады и тут же пожаловалась: — А нам ведь батюшка и видеть их тогда запретил. Уж так осерчал, что наш дом своим постоем не уважили. Даже ногами жуть как сердито топал, вспоминая, что они убогую хижину Горши нашей хате предпочли.

«Да это, видать, одна из дочек Зимобора, сестра Зоряны! А ведь и правда Леда что-то про ссору Зимобора и Горши говорила...» — припомнилось Чеславу.

Сказанное отроком дальше заставило его ловить каждое слово, долетающее из черноты ночи:

— А младший-то чужак про твою сестру все расспрашивал...

— Про Зоряну? — удивилась его подружка.

— А то про кого?

— И что ж расспрашивал? — с еще большим жаром поинтересовалась девка.

И тут словно злой дух ночной или городищенский вмешался да напакостить решил: как Чеслав ни напрягал слух — не смог разобрать, о чем говорит отрок. А подобраться ближе он не решался, боясь спугнуть их. И только новый порыв ветерка донес слова юной девы:

— А что они про свое племя сказывали? Ну, не томи...

Но неожиданно отрок, вместо того чтобы продолжить рассказ, с дрожью в голосе попросил:

— А можно, я тебя сперва еще поцелую?

Легкий смешок и торопливое: «Да целуй уж скорей и рассказывай!» — было ответом томящейся от любопытства девки.

«Угораздило же непутя эдакого про поцелуи вспомнить!» — с раздражением подумал Чеслав, недовольный, что прервался рассказ, который все больше и больше становился ему интересен. Но ничего не оставалось, кроме как ждать, пока отрок получит обещанное.

После неясных звуков, вздохов и шорохов наконец-то снова послышался девичий насмешливый голосок:

— Ай, обслюнявил всю щеку! — И уже в открытую, не сдержавшись, она прыснула смехом. — А теперь сказывай дальше.

А отрок, смутившись от ее насмешки, со скрытым довольством прокашлялся и, стараясь прибавить солидности в голосе, продолжил:

— Луций этот сказывал, что с нашим укладом совсем все не схоже. И одежду носят не такую, как мы, не помню уж, как и называл ее. И еда у них от нашей отличается. И волхование у них чудное. И боги на наших Великих совсем не схожи — добры ко всем... — И опять переменившийся ветерок унес слова отрока от ушей Чеслава в другую сторону, и молодому мужу потребовалась вся его выдержка, чтобы не выдать себя от досады. И только через какое-то время ему снова стали слышны слова отрока. — А еще племя их множество других племен побороло да в союз свой заключило. А тот, что старший из них, воином раньше был, в битвах многих участвовал и люда немало жизни лишил да врагов нажил. Да только бросил он ратное дело и теперь совсем о нем сказывать не хочет. А еще...

Но далее отроку договорить так и не довелось.

— Кто там темень словами баламутит? — прервал его негромкий, но строгий окрик.

С другой стороны овина послышались звуки лихорадочной сумятицы, и Чеслав заметил, как из-за угла стремительно выскочила неясная в ночи тонкая фигурка и бросилась к дому Зимобора. И одновременно с этим с противоположной стороны донесся быстро удаляющийся топот ног. Вдогонку же разбежавшимся несся все так же негромкий, но заливистый смех. Как показалось Чеславу, это был смех Зоряны.

— Зоряна! — позвал он осторожно, не совсем уверенный в том, что это она.

— Кто здесь?

Смех резко оборвался.

Чеслав оторвался от стены и вышел в круг лунного света.

— Да никак ты подстерегал меня, Чеслав? — узнала его девушка.

— Сама ведь нынче искала меня. Болеслава мне сказала.

Зоряна покачала головой:

— А так бы и не пришел?

Как ни пыталась, но ей так и не удалось скрыть горечь в своих словах.

— Ты же сама видеть меня не хотела. На поляне, помнишь, прогнала?

— Прогнала... — согласно кивнула она головой, а после, отбросив упавшую на глаза прядь волос, чуть дрогнувшим голосом добавила: — Да как прознала, что гибели сегодня едва избежал... И Стоян был при том...

— Что? Жалость ужалила? — невольно вспылил Чеслав, услышав имя своего неприятеля. — Так погибели моей не только Стоян желает, а и другим, возможно, она ой как в радость будет. Ведь не раз уже только случаем да защитой Великих избегал ее. И с оглядкой теперь хожу по округе, не зная, откуда напасть смертельная налететь может. А она постоянно рядом где-то — чувствую ее поганое дыхание... — словно резанув по давно мучившей гнойной опухоли, уже не сдерживал в себе наболевшее парень. — И ночью купальской, о которой тебя выспрашивал, тоже кто-то смертушкой мне грозил. Вот только не знаю, за кого месть принять придется.

Внезапный пронизанный мукой выкрик девы заставил захлебнуться его пылкую тираду.

— Да ночью той купальской я была с тобой, Чеславушка! — выпалила и замолчала она. Наверное, и сама не ожидала от себя этого признания.

Постояв какое-то время безмолвно, не глядя на парня, Зоряна вдруг чуть качнулась и, возможно, чтобы не упасть, схватилась за его сорочку на груди. Чеслав по этому прикосновению почувствовал, как бьет ее мелкая дрожь, словно в стужу озябла.

— Как же ты не распознал-то меня? — Наконец она через силу подняла глаза, желая видеть его лицо. — Аль так головушка кругом шла да мужская сила играла, что и не до того было? — И со стоном добавила: — И нож тот, как проснулся ты после один-одинешенек на бережку, я в твою сторону метнула...

— Ты-ы-ы?! — не поверил услышанному Чеслав.

— Да я же! — с еще большим отчаянием вырвала из себя Зоряна.

В лунном свете лицо ее было почти белым, и холодный блик безучастного светила вовсе не был тому причиной. Сейчас Зоряна испытывала то же чувство, какое переживала тогда, купальской ночью, когда обнажилась перед этим мужем в желании отдаться ему. И совсем не нагота и не стыд самой предложить предаться любощам были тогда преградой, которую она смогла преодолеть, задавив в себе гордость, а то, что он мог той ночью оттолкнуть, не любить, отвергнуть ее. И это было бы сродни удавке, что лишила бы ее возможности дышать. Но тогда он не отверг...

— Понимаю! — эхом донесся до нее ответ Чеслава.

— Да и что ж ты понимаешь?! — вырвалось у девушки с такой болью, словно нож тот сейчас в нее угодил.

— Пожалела о том, что со мной была... Что мне первоцвет свой отдала...

— Дурень! Дубинушка ты неразумная! — еще приблизилась к нему Зоряна, так, что губы стали шептать туда, где под сорочкой гнало взволнованную кровь сердце. — Не жалела я тогда, не жалею и сейчас. А нож метнула... Да чтобы ты покоя не знал да думал, что соперник есть у тебя, который за меня и порешить готов. Знала, что не убоишься и доказать свое бесстрашие перед соперником захочешь. Хотела ревность твою разжечь так, чтобы вспыхнула да глаза и душу тебе застила, и тем к себе сильнее привязать. Так сильно, чтобы и не разорвать навеки! А ты... А ты даже не распознал меня!

Чеслав слушал ее горячие слова-всполохи, пытался вникнуть в ее пояснения, но давалось ему это с трудом, потому как думал он только об одном: «Нож бросила Зоряна... и смерти вовсе не желала. Но кто ж тогда пытается укоротить мне жизнь? И за что?» А последние слова девы, преисполненные, может, и справедливой, но казавшейся сейчас совсем неуместной обиды, даже возмутили его. Он порывисто схватил Зоряну за плечи и встряхнул, совсем не думая, что может причинить ей боль, а может, даже желая того.

— Что ж ты раныпе-то всего этого не сказала?! Ведь я бы не ходил тропами ложными, не плутал, как слепец беспомощный! А может, уже бы убийцу чужаков да людей наших распознал.

Чеслав почувствовал, как тело девушки в его руках ослабло, будто какая-то сила ушла из него. И губы ее уже без прежнего запала прошептали:

— Ох, видишь, о чем думы у тебя, Чеславушка. Не обо мне... — И вдруг, словно обретя утерянную было силу, почти прокричала зло, с надрывом: — Да пропади они пропадом, твои розыски!

— Да люди ведь сгинули! — пытался урезонить ее парень.

— А мне, кроме тебя, никого и не надо!

Девичью грудь сдавило железными клещами отчаяния, и как Зоряна ни старалась схватить побольше воздуха, чтобы разомкнуть эти клещи, ей этого не удавалось. Она тяжело дышала, словно после долгого бега за тем, что требовалось ей больше всего в этом диком лесу и вроде было совсем рядом, но стоило протянуть руку — и оно тут же удалялось в неприступные дебри. И она ждала, что Чеслав скажет ей нечто подобное, прошепчет, прокричит. Но он не сказал...

— Думала, забудешь чужачку проклятой крови... А ты...

Оттолкнув его, Зоряна быстрым, неровным шагом бросилась к дому.

Чеслав кинулся за ней, полагая, что их разговор еще не закончен, но неожиданно споткнулся обо что-то невидимое в темноте и едва не упал, с трудом удержавшись на ногах. Однако эта заминка дала возможность Зоряне добежать к дому и укрыться за его стенами. А из темного дверного проема, похоже, привлеченный их бурным разговором, на порог вышел Зимобор. Чеслав сделал еще несколько шагов и остановился. Мужи смерили друг друга долгими взглядами, не сулящими ничего хорошего, и Чеслав, понимая, что Зоряну он упустил, вынужден был отступить.

Он был зол. Ох, как же он был зол! Он шел в темноте не разбирая дороги, отмахиваясь резкими ударами от возникающих на пути препятствий и круша некоторые из них. Он и сам не замечал, как с губ время от времени слетали резкие слова и брань. Ему хотелось выплеснуть, выкричать эту злость: он чувствовал, что может захлебнуться ею, или она разорвет его грудь. Злость на Зоряну, которая, несмотря на все его усилия расспросить ее, до этой встречи не сознавалась, что была с ним в ту купальскую ночь и, как оказалось, метнула в его сторону нож; на неведомого убийцу, который по непонятным причинам безжалостно лишил его сородичей жизни, а его — покоя и чувства безопасности; а главное — на самого себя за то, что поддался девичьим чарам и даже не смог распознать чьим, а еще более за то, что оказался слаб найти нелюдя.

Вдруг Чеслав резко остановился. Застыл от внезапной мысли, которая пронзила его, как, наверное, могла пронзить молния Великого Перуна — от самой макушки до пят, не пощадив ни кусочка тела. В первое мгновение он даже боялся пошевелиться, опасаясь спугнуть и утерять, возможно, правильный ответ на давно мучающий его вопрос. Нет, это был еще не ответ, а скорее догадка — пока смутная, далекая, но вероятная. Намек на нее всплывшими в памяти словами невероятным образом промелькнул в мешанине его гневных мыслей, после был отметен, отброшен и загнан куда-то в бездну сознания, но почему-то снова и снова выныривал оттуда, пока не стал крутиться в общем потоке дум, задевая и царапая их. Так бывает, когда в ступу, где толкут зерно, попадает небольшой камешек, сперва невидимый и мало ощутимый среди грубых злаков, но чем мягче и дробнее становятся они, тем все заметнее становится его присутствие.

Чеславу показалось, что случайно услышанные и почему-то всплывшие теперь в его памяти слова отрока, укрывшегося с подружкой за стеной овина, могут быть отгадкой к тайне, которую он искал. И что самое важное, он вспомнил, что уже слышал нечто подобное ранее, — так, как и ведала ему Мара. Конечно, все может быть совсем не так, и внезапное его озарение окажется ложным, однако это был пусть и нечеткий, но след.

Чтобы немедленно подтвердить свою догадку, Чеслав повернул было обратно, но тут же спохватился, что сейчас это тщетно. Он не знал, что за отрок повествовал подружке про чужаков под овином этой ночью. Да и кто из сестер Зоряны был с ним, тоже пока оставалось неясным. С трудом утихомирив желание разузнать все немедля и со смутным ощущением, что вот-вот перед ним может оказаться правильный след, он побрел по ночному селению к своему жилищу.

Хитроумной Леде понадобилось всего полдня, чтобы разузнать, которая из многочисленных дочек Зимобора минувшим вечером могла быть у овина. Ею оказалась третья — Роса. Но вот с кем она там таилась, этого бабка, как ни старалась, не прознала. Все губы обкусала от такой досады старая. Но не спросишь же напрямик девку про такое!

Тогда за это щекотливое дело взялся затейник Кудряш. Он разыскал девку за городищем на небольшом лужку, где она с подругами сгребала сено для скотины. Увлеченная сбором травы, Роса не сразу заметила появившегося у края поляны парня. Оставаясь в тени деревьев, Кудряш тихо окликнул ее и поманил к себе. Удивленная такой его скрытностью, она оглянулась на ничего не заметивших подруг и подошла к молодцу.

Кудряш молча протянул ей небольшой искусно сделанный деревянный гребень. Дева с недоумением посмотрела на безделицу, а потом с немым вопросом подняла глаза на дарителя.

— Это тебе... Просили передать... — загадочно улыбнулся парень.

— Кто? — Глаза Росы округлились.

— Бери, недогадливая. — Кудряш поспешно сунул гребень в девичью руку, а шепотом добавил: — Тот, с кем за овином нынче виделась...

Девичьи щеки вмиг стали пунцовыми, а в глазах появился испуг. Роса была еще в той поре, когда о парнях девке рано думать. Оттого и устыдилась по младости.

— А чего же он сам не... — прошептала она растерянно.

Но Кудряш не дал ей договорить.

— Так недосуг ему — делами да заботами заняли. — В его обычно озорных глазах сейчас не было ни тени лукавства — так старался быть убедительным в вынужденной лжи. — А он мне наивернейший друг. Вот и попросил тебе гостинец передать.

Роса от смущения крепко прижала подаренный гребень к груди.

— Да, он сказывал, что забот у него все прибавляется, а старшие еще и лаются, что, мол, нерадив да неповоротлив. .. — посочувствовала дружку наивная дева.

Слово за слово разговорив доверчивую Росу, Кудряш совсем скоро догадался, кто тот отрок, что занимал думы юной сестры Зоряны, и, вернувшись домой, тут же поведал его имя Чеславу.

С малых лет знакомая тропа... Сейчас она казалась Чеславу долгой, бесконечной. Он торопливо шел по ней, временами даже бежал, а она будто вовсе и не приближала его к месту, куда он так стремился. Каждый пригорок, изгиб, ложбина словно откидывали его в ее начало, и все эти препятствия возникали на пути как будто вновь и вновь. Словно баловался проделками сам дух лесной.

Но несмотря на это Чеслав все же достиг пределов... капища. Быстро оглядевшись, он заметил сидящих возле своей хатки помощников жреца Миролюба и Горазда, которые усердно чистили ритуальные чаши. Привлеченные его появлением, они оторвались от работы и подняли головы в ожидании, пока он приблизится.

— Колобора ищешь? — предвосхитил его вопрос Миролюб.

— Нет... — Чеслав перевел дух и выдохнул: — Блага!

На лицах мужей появилось недоумение.

— А зачем тебе отрок? — поинтересовался Горазд.

Чеслав замялся было с ответом, не желая открывать цели своего прихода, но все же уклончиво поведал:

— Да спросить о безделице одной нужно...

Мужи недоверчиво переглянулись.

— Уж не натворил чего непутевого детинушка? — заподозрил Горазд.

— Говорю же, про безделицу спросить надобно, — вроде как беззаботно махнул рукой молодой охотник, выжидательно глядя на мужей.

— Так он с другими отроками за лозой ивовой подался на приток к валунам, — наконец сообщил Миролюб, все еще надеясь узнать причину поиска Блага.

Чеслав же лишь благодарственно кивнул за ответ и, попрощавшись с мужами, пошел прочь. Но, несмотря на то что уходил с капища не оглядываясь, чувствовал, что помощники жреца пристально смотрят ему вслед.

Чуть выше по течению в полноводную и весьма широкую реку впадала маленькая речушка. Начинаясь где-то в глубине леса от родника, неширокая, местами тихая, а там, где теснили ее берега, весьма быстрая, она юрким, сверкающим на солнце ужом напористо прокладывала себе путь сквозь лесную чащобу.

Старики сказывали, а им их старики, что как-то еще в вечные времена сам дух лесной Леший решил порой летней да жаркой из нее воды испить, а она, игривая, возьми да и обдай его с ног да головы — ничего сухим не оставила. Рассердила такая проказа хозяина лесного. Взял он да и рассыпал в гневе на пути шалуньи валуны малые да большие, чтобы не до проказ было, чтобы с каменной твердью боролась, путь себе прокладывая. В назидание к такому наказанию приговорил — будет каждый знать, как сердить владыку леса!

С тех пор и увивается в том месте среди каменных порогов дерзкая речушка, расплачиваясь за свою шалость. Сама теперь сердится на эту преграду, шумит и клокочет там, где совсем уж узко ей течь среди глыб, да поделать ничего не может. С годами лишь обточила своими водами их острые края, а с пути своего не сдвинула — куда ей такую твердь одолеть!

К этому месту и шел Чеслав.

По берегам речушки на прогалинах среди валунов росли развесистые ивы, купая густые зеленые косы в ее водах. А люд из городища время от времени подрезал эти косы, используя их для плетения различной хозяйской утвари. Вот отроки, видать, и отправились нынче на заготовку ивовых прутьев. А с ними и нужный ему Благ.

Еще на подходе к порожистому месту молодой охотник сквозь шум воды расслышал зычные выкрики, в которых уже прорывались мужественные баски. Это отроки весело перекрикивались между собой.

Чеслав вышел на берег и обвел его цепким взглядом. Отроки, очевидно, резали прутья на другом берегу. Из-за густых деревьев ничего не было видно, и только крики выдавали их присутствие. Но тут молодой охотник бросил взгляд на реку и возблагодарил Великих за везение: он заметил того, кого искал — Блага. Юноша, наверное, решив передохнуть, сидел в реке между двумя большими камнями, и шумный поток, бурля и неистовствуя, омывал его худощавое тело. От удовольствия он закрыл глаза и позволил водным струям пестовать себя.

— Благ! — позвал юношу Чеслав.

Но тот, очевидно, из-за шума воды не расслышал его зов. Тогда Чеслав, прыгнув на валун, который был ближе к берегу, и таким образом хоть немного приблизившись к сидящему в воде отроку, позвал его вновь. Теперь Благ таки услышал призыв, открыл глаза, посмотрел в его сторону и вопросительно кивнул: мол, чего тебе?

Чеслав, понимая, что перекричать реку будет сложно, поманил парня к себе. Тот, недовольный, что блаженство в воде закончилось, нехотя выбрался на ближайший валун. Потом перебрался на следующий, осторожно прошел по дну реки к другому, взобрался на него и, перепрыгнув на ближайший, оказался на том, где его ждал Чеслав.

— Чего? — спросил он недовольно, стряхивая с себя капли воды.

— Спросить о чем-то хочу...

— О чем?

Чеслав ответил не сразу, предложив отроку присесть на валун.

— О чужаках, что были в нашем городище... — продолжил он, когда тот примостился рядом.

— А чего спрашивать, были и были... — пожал плечами Благ, но в глазах его промелькнуло что-то сродни легкой тревоге.

Чеслав, внимательно следя за отроком, заметил это, а потому многозначительно проронил:

— А после их мертвыми нашли...

— Так пошесть свела... — дрогнувшим голосом ответил Благ.

— А ты, я слышал, дружбу свел с одним из них, с младым, Луцием, — решил зайти с другого бока Чеслав, больше предполагая, чем зная наверняка.

Лицо юноши стало напряженным. Он больше не отвлекался на стряхивание сбегающих по телу капель, не отбивался от тут же налетевших комаров и мошек. Отрок притаился, как маленький зверек перед внезапно возникшей и пока непонятной опасностью, ожидая, чем же она ему грозит.

— Он ведь тебе и про свою сторону сказывал, и про то, что по свету повидал, пока к нам они с другом шли... И про многое другое... — продолжил Чеслав, не сводя с него глаз.

— Откуда знаешь? — поспешно спросил отрок, и по тому, что теперь в его словах было не только любопытство, но и явный испуг, Чеслав понял, что Благ не желал, чтобы о его дружбе с чужаком знали.

— Дух лесной поведал, — как можно серьезнее ответил он. — А еще поведал, что знать ты можешь, отчего смерть свою они нашли в нашем лесу.

— Так пошесть же... — начал было Благ, но, запнувшись, так и не договорил.

— Не было никакой пошести, и ты, я думаю, об этом тоже знаешь...

— Ничего я не знаю...

Но Чеслав с полной уверенностью в голосе дал понять, что ведает об обратном:

— Значит, думаешь, да только сказать отчего-то боишься.

— Благ! — раздался басистый голос из ивовых зарослей.

Благ обернулся на тот голос, но не отозвался. Чеслав

смотрел на него с ожиданием, а отрок, так и не взглянув на него в открытую, казалось, раздумывал, что ответить.

— Благ, помоги! — снова позвал тот же голос, но уже более требовательно.

— Иду! — ответил на зов отрок и, бросив Чеславу: — Я сейчас вернусь, — поднялся с камня.

Чеслав хотел было удержать его, но в этот момент из гущи ивовых ветвей выскочили два пострела-молодца и с диким гиком влетели в воду. Это озорство отвлекло Чеслава, и когда он вновь бросил взгляд на Блага, тот уже, ловко прыгая по камням, был почти у противоположного берега, а сделав еще несколько шагов, и вовсе скрылся за деревьями. Ну не гнаться же следом! Чеславу оставалось только ждать его возвращения.

Неожиданно над рекой появился юркий зимородок. Перелетев с одного берега на другой, он уселся на веточку и, подергивая хвостиком, принялся высматривать добычу в быстрых водах лесной речки. Покрутившись во все стороны и ничего не присмотрев, птах, сияя бирюзовой спинкой, перелетел на другую ветку, которая располагалась над местом, где течение было не столь стремительным, а благодаря камням образовалась небольшая заводь. Снова покрутившись, пернатый охотник свистнул-пискнул, взлетел, трепеща крыльями, завис на какое-то мгновение в воздухе, прицелился и камнем бултыхнулся в прозрачные воды... Но вынырнул он с пустым клювом — охота оказалась неудачной. Через мгновение зимородок стремительно унесся вниз по течению, словно пытаясь догнать ускользнувшую рыбешку...

Наблюдение за маленьким охотником и его досадным промахом породило в душе Чеслава смутное беспокойство. Он перевел взгляд в сторону берега, куда ушел Благ, и начал медленно приподниматься, а через миг, спеша успокоить свое предчувствие, уже мчался, перепрыгивая с камня на камень, вздымая вихри брызг и перебегая по мелководью.

Спрыгнув с последнего лежащего в воде валуна, молодой охотник в три широких шага влетел под сень густых ив. Здесь с десяток отроков деловито складывали в кипы нарезанные прутья и, ловко перехватив поперек несколькими лозинами, делали вязанки, чтобы легче было нести их в селение. Блага среди них не было.

— А где Благ? — кинулся Чеслав к ближайшему из них.

Тот, не отрываясь от своего занятия, лишь недоуменно пожал плечами. Чеслав спросил и у другого паренька.

— Да вроде тут был... Вот только... — ответил тот и, оставив свою вязанку, оглядел поляну. — Благ!

Но в ответ — лишь птичий щебет. Для верности Чеслав решил обследовать округу, но, обойдя все прилегающие к поляне заросли, лишь удостоверился, что Благ ускользнул от него. Ускользнул, как ловкая рыбешка от пернатого охотника зимородка.

Побег отрока только подтвердил предположение Чеслава, что тот знает о чужаках больше, чем готов рассказать, а возможно, и причина их гибели для него не тайна. Он и сам уже смутно догадывался, что могло быть этой причиной. Однако то были лишь догадки, и подтвердить их, скорее всего, мог только Благ. Но где теперь его искать?

Благ был сиротой. Волхв Колобор подобрал его еще совсем мальцом, когда на один из дальних хуторов налетела кочевая ватага, которых по лесу шаталось немало. Они убили старших в семье, которые как могли пытались отстоять свой кров, а младших, очевидно, забрали, чтобы сделать рабами и обменять на что-то более полезное для кочевого воина. Заплаканного и дрожащего Блага нашли в яме, куда, скорее всего, спасая от гибели и плена, его успела спрятать мать. Малец только тихонько поскуливал, не в силах кричать и плакать от страха. Жрец пристроил осиротевшее дитя в одно из семейств, чтобы доглядели несмышленыша, а когда тот подрос, взял себе в помощники.

И опять Чеслав пришел к капищу...

Он постарался подойти к святилищу незамеченным, не выходя на открытое пространство и оставаясь под прикрытием деревьев и кустов. На первый взгляд пристанище, где смертные говорят с Великими, показалось ему безлюдным. Лишь легкий ветерок беззаботно пробегал между идолами и стоящими чуть поодаль хатками жрецов, возможно, унося в лесную глушь шепот мудрости от деревянных воплощений богов. Но вот молодой следопыт заметил, как со стороны жилища помощников верховного жреца появился младший жрец Миролюб. Он сосредоточенно прошел в сторону идолов, а остановившись перед ними, приложил руку к груди и поклонился. Какое-то время он самозабвенно что-то шептал, а после, прикрыв глаза, долго прислушивался к чему-то. Лицо его было напряженным и даже отрешенным. После этого, подойдя к деревянным изваяниям, жрец принялся осторожно сметать с них что- то еловой веткой, которую принес с собой. Очевидно, тонкие нити паутины, которой многопалые труженики пауки бесцеремонно оплетали святые изваяния.

Голос, прозвучавший совсем близко, заставил Чеслава вздрогнуть.

— Чего по кустам таишься, Чеслав?

Чеслав обернулся. За его спиной стоял Горазд. На его лице, словно вырезанном из дерева, как у идолов, блуждала снисходительная улыбка.

— Все ищешь кого-то, высматриваешь...

— Так я ведь охотник, — ответил ему тоже с улыбкой Чеслав, скрывая досаду от того, что был замечен в тайном наблюдении.

«И как этому жрецу удалось так незаметно и бесшумно подойти?»

Горазд улыбнулся еще шире.

— У нас здесь дичь не водится... — Но тут же улыбка слетела с его уст, и он вполне серьезно добавил: — Если только за кем-то не охотишься.

— Ты прав, Горазд, сюда за истиной ходят... — в тон помощнику волхва ответил Чеслав.

Краем глаза он заметил, как из хижины, о чем-то беседуя, вышли Колобор и Стоян.

«Что это ему от жреца понадобилось?» — застучало в голове молодого охотника.

Завершив разговор, Стоян кивнул жрецу и пошел в сторону селения.

— Я к Колобору пришел, — нашелся, как ускользнуть от дальнейших расспросов допытливого мужа парень.

Горазд снова улыбнулся, но Чеславу показалось, что в этом вроде бы искреннем выражении приязни проскользнуло какое-то сомнение или недоверие к его словам.

«А не поверил ведь!»

— А вон и ведун очи Даждьбогу-батюшке выказал... — тоже заметил жреца Горазд и, указав в ту сторону, пошел в сторону идолов.

Чеслав неспешно направился к Колобору, по дороге обстоятельно шаря взглядом: не видать ли сбежавшего Блага? Но мальчишки нигде не было...

— Здравия тебе, почтенный Колобор! — приветствовал он старика.

— И тебе, сын Велимира, — приложил руку к груди волхв.

Чеслав обратил внимание, что мудрый жрец приветствовал его с большим почтением — не как юношу, который лишь недавно, этим летом, стал полноправным мужем племени, а как равного по уважению в общине.

— Хорошо, что пришел. Думал я о тебе, — добавил старец. — Слова добрые и признательные сказать хотел, Чеслав. За разум твой, не по годам проявленный, и понимание. За то, что не раскрыл люду виденное тобой здесь... — слегка запнувшись, седовласый муж то ли поперхнулся, то ли подавил стон досады. — Когда Миролюб помогал мне при общении с Великими. Хоть и не святотатство узрел, вредящее племени, как ты тогда подумал, но и не красящее меня как верховного волхва действо. Но, видать, ты сам во всем разобрался.

Чеслав же в поисках ускользающего нелюдя, хотя и размышлял об увиденном здесь, в капище, но окончательно так и не решил, стоит ли оглашать это общине. И вот теперь Колобор похвалой ему делает оглашение это сродни глупости. Уж не хитрость ли это дальновидная старого волхва?

Но ни в глазах, ни в лице старика лукавства заметно не было. Вот только пальцы морщинистой руки, лежащей на обереге, что висел на груди, время от времени сжимали его беспокойно, невольно выдавая, насколько волнителен этот разговор для ведуна. А голос его был так же ровен и тих.

— Слыхал я, что смерть едва не подстерегла тебя, Чеслав, что дух лесной жертву захотел людской крови за порубку деревьев его.

Никак не ожидал молодой охотник, что волхв заговорит о случившемся на порубке. И, скорее всего, это было как-то связано с приходом к нему Стояна. А потому и отвечал с настороженностью:

— Не знаю, как дух лесной... С ним у меня всегда ладно было, потому как чтил я его волю и власть в лесу и подношениями ублажал. А вот жизнь у меня и впрямь едва не похитили.

— Это только во власти Великих! Не держи зла на Стояна, — заговорил еще определеннее жрец. — Не было у него умысла губить тебя, сам ты под дерево срубленное шагнул.

В этом Колобор был прав: сам Чеслав шагнул, не ведая опасности. Но ведь Стоян мог и поджидать, пока он пройдет в том месте, куда должно было рухнуть срубленное дерево! Служитель же богов между тем поучительно и, казалось, по-дружески, но с явной настойчивостью, вещал:

— Негоже в соплеменнике из-за случайности врага видеть!

И ждал, требовательно ждал, что ответит молодой муж.

— Не знаю... Не знаю... — покачал головой Чеслав.

Не хотел он посвящать волхва в их противостояние со

Стояном из-за Зоряны и рассказывать, что то был не первый случай, когда его жизнь подвергалась опасности. А еще Чеславу не понравилось, что Колобор по непонятной причине стал выгораживать Стояна.

Пожелав старику здравия, молодой охотник собрался уже уходить, когда жрец неожиданно спросил:

— А зачем ты приходил сюда?

Одолеваемый недоверием, не мог, да и не хотел сказать правду жрецу Чеслав, потому решил слукавить:

— Да Блага хотел на охоту с собой взять. Просил отрок, коль надумаю, чтоб непременно и его известил. А теперь найти не могу. А скажет ведь, что я слово свое не сдержал.

На лице Колобора отразилось удивление.

— Блага? Что-то не видал я пострела с утра. И куда запропастился неслух? — И, обернувшись в сторону помощников, что наводили порядок возле идолов, окликнул: — Миролюб, Горазд!

Младшие жрецы, оставив работу, сразу явились на его зов.

— Вы Блага давно видели?

Чеслав заметил, что, прежде чем ответить волхву, они, едва скосив глаза, успели переглянуться между собой. Что это могло значить, понять было трудно, но почему-то они переглянулись...

— Так он... — начал было Миролюб.

Но более скорый Горазд опередил его:

— Как с утра с отроками за лозой пошел, так очей больше сюда и не казал. А ты, Чеслав, разве не нашел его там?

Чеслав покачал головой.

— Да разминулись мы с ним...

И то была почти правда.

Разбуженное вместе со всем городищем лучами утреннего солнца жилище главы рода Зимобора, подобно пчелиному рою, бурлило своими каждодневными заботами. Жены и многочисленные дочери почтенного мужа проворно сновали то с припасами, то с утварью домашней за порог и обратно, а также вокруг дома, управляясь с большим хозяйством и скотиной. Сам глава семейства, выйдя на порог и почесывая свое немалое брюхо, поглядывал сурово и часто покрикивал на них, с утра чем-то недовольный. Постояв какое-то время у входа в жилище, он, очевидно, решил осмотреть свои хозяйские владения и то, как с ними управляются женщины, а потому неспешно двинулся в направлении овина.

Лишь только отец покинул порог хаты, как оттуда показалась одна из младших его дочерей — Роса. Внимательно понаблюдав за родителем какое-то время и дождавшись, пока он отойдет подальше, она метнулась снова в дом и появилась оттуда уже с небольшой ношей — чем-то спрятанным в свернутый плат. После чего, решительно забросив косу за спину, прыткая девка со скрытой оглядкой заспешила в сторону выхода из городища.

Выйдя за ворота, Роса пошла было в сторону леса, но, завидев возвращающихся оттуда баб да девок с хворостом, резко повернула к реке. Дойдя до нее и оставив свою ношу на берегу, плутоватая девка зашла в воду по щиколотки и принялась бродить по мелководью, вроде как моя ноги, а между тем зорко наблюдая за округой. И как только заприметила, что на открытом пространстве перед частоколом селения не видно более никого из соплеменников, подхватила свой свернутый плат и побежала в сторону, куда направлялась изначально.

Далее скрытница, резво ступив на утоптанную множеством ног тропу, пошла в сторону капища, но, не дойдя до него, стала обходить святилище стороной, явно стремясь не туда. Удаляясь все дальше от городища, она оглядывалась все реже, похоже, утвердившись в мысли, что ускользнула от любопытных взглядов незамеченной.

Тайно следивший за ней от самого дома Кудряш, вынужденный держаться на значительном расстоянии, чтобы не быть замеченным, едва поспевал за быстроногой Росой. Перебегая от укрытия к укрытию, парень старался не терять ее надолго из виду. Он хоть и злился на то, что пустоголовую понесло в такую даль, а красться за ней приходится со всей осторожностью, но сносил это испытание молча, кляня слишком прыткую девку лишь в своих думах, да и то сдержанно, ведь сам вызвался на это преследование.

Еще с вечера они с Чеславом, обыскавшись по всему городищу и округе сбежавшего Блага, но так и не обнаружив его, подумали о том, что неплохо было бы проследить за его подружкой. Авось она знает, куда скрылся отрок. И, возможно, их предположение оказалось верным.

Лес становился все гуще и труднопроходимее, но, казалось, проворному продвижению юной девы это ничуть не мешало. Было понятно, что она хорошо знает, куда идет. Юркой ящерицей Роса пробралась между деревьев, спустилась в овражек, перепрыгнула ручей, что бежал по его дну, а после стала подниматься на пологий холм. Кудрявый преследователь имел теперь возможность держаться поближе, так как мог в любой момент укрыться от ее глаз за деревьями.

Вынырнув из-за очередного дерева, Кудряш едва не наскочил на Росу, которая отчего-то замерла на месте, настороженно вглядываясь в зеленую гущу зарослей. Очевидно, разглядев там какую-то опасность, она вдруг резко присела за соседний куст. Кудряш тоже ретировался за выступающий из холма ребристый бок большого камня и сосредоточил все свое внимание в направлении, куда смотрела девка. Совсем скоро раздался легкий хруст сухой коры под чьей-то ногой, вздрогнули тонкие ветки молодого деревца, и из серо-зелено-бурых дебрей появился человек. Роса, прятавшаяся за не очень густым кустом, приникла к земле, стараясь остаться незамеченной. Человек сделал еще пару шагов, и только тогда Кудряш смог разглядеть, от кого поспешила укрыться девка. Это был помощник волхва Миролюб.

Понаблюдав какое-то время за жрецом, который временами то останавливался, сосредоточенно прислушиваясь и всматриваясь в лесную чащобу, то продолжал идти, но неспешно и опять же продолжая бросать пытливые взгляды по сторонам, Кудряш понял, что Миролюб бредет по лесу не бесцельно, а явно что-то или кого-то выискивает. А еще он с удивлением отметил перекинутую через плечо жреца веревку, на которой висели кожаные ножны с охотничьим ножом. Это было довольно необычно, потому как Кудряш знал Миролюба как мужа тихого и даже замкнутого, все больше пребывающего в капище у идолов, а уж никак не на охоте. И встретить его здесь, в лесу, да еще с оружием, было странным. Ну какой из него охотник? Или он здесь совсем не для того?

Тем временем жрец прошел рядом с кустом, за которым укрылась Роса, но, на везение девки, не заметил ее. Побродив еще какое-то время на этом месте и, похоже, не обнаружив того, что искал, он пошел дальше. И только когда Миролюб скрылся среди деревьев, укрывшаяся за кустом отроковица позволила себе пошевелиться и робко приподняла голову. Убедившись, что жрец уже не сможет увидеть ее, Роса бесшумно, но прытко поднялась, отряхнула прилипшие к сорочке листья и хвою, подхватила свой узелок и продолжила восхождение на холм.

А там, дальше, за склоном холма, Кудряш знал об этом, был лес, по которому года три назад разухабистой пляской прошелся сильнейший бурелом, насланный Великим и грозным Перуном, наверное, в назидание Лешему, чтобы указать, кто, кроме него, лесного духа, может быть в лесу хозяином. Вывороченные с корнем, наполовину поваленные, лишенные кроны, расщепленные вдоль и переломленные поперек, торчали в разные стороны искалеченные, а когда-то могучие лесные молодцы. По прошествии времени некоторые из них с ярым желанием жить продолжали зеленеть и даже пускать новые ростки, но многие, сломленные и оторванные от питающей их соками земли, усохли, и теперь их когда-то мощные стволы медленно превращались в труху.

К этому нагромождению искореженных живых и мертвых деревьев и устремилась девка. А следом, все больше кляня ее, конечно же, и Кудряш...

Где переступая и перелезая через поваленные деревья и сучья, а где пробираясь под сломанными, Кудряш неотступно следовал за Росой. Несколько раз споткнувшись о коряги и один раз даже упав, наскочив на коварную сухую ветку, неизвестно каким образом попавшую под ноги, и едва не разбив нос, он, тем не менее, был упорен в преследовании. Но в какой-то миг парень вдруг понял, что потерял девку: вот, казалось, только была и уже не видать, куда исчезла. Кудряш лихорадочно закружил по тому месту, где только недавно стояла отроковица. Ее нигде не было...

Выручил его тонкий и острый слух песенника. Откуда- то издали долетело эхо слабого людского говора, и Кудряш, тут же воодушевившись, поспешил в том направлении. Преодолев несколько труднопроходимых завалов из корней и вывороченных стволов деревьев, он стал слышать говор громче и отчетливее, но пока не мог видеть говоривших. Чтобы не привлечь к себе ненужного внимания и не спугнуть их, парень шел осторожно, зорко следя, чтобы не наступить на какую-нибудь сухую щепу-предательницу, которых тут было огромное количество. И только подобравшись еще ближе, причем последние несколько шагов проделав почти ползком, а после высунув кудрявую голову из-за сучковатого ствола сухой березы ровно настолько, чтобы был обзор для глаз, он наконец- то увидел то, для чего проделал вслед за девкой немалый и такой нелегкий путь...

— Уж и не знаю, что тебе еще сказать, Чеслав, — смачно облизала почти бесцветные губы Кривая Леда, польщенная вниманием, с которым он ее слушал. — Стоян-то ходит чернее тучи грозовой. Он и раньше веселуном не был, а теперь и вовсе шальной стал. А часто ли из городища отлучался? Так какой же охотник сиднем тут сидеть будет? Покалеченный разве что только!

Укрывшись от посторонних глаз за жердями, на которых сушилось несколько звериных шкур, Чеслав с Ледой стояли неподалеку от хижины старухи. Парень явился сюда, решив выспросить у самой сведущей обо всех и обо всем происходящем в округе проныры, что ей ведомо о его сопернике Стояне. Уж никак не верилось Чеславу, что не было у этого мужа злого умысла, против него направленного. Слишком многое говорило об обратном.

— Ах ты ж зараза!

Внезапный резкий окрик бабки привел Чеслава в изумление, потому как он вроде бы совсем не давал ей повода так сердиться на него. Но оказалось, что ее вопль его вовсе и не касался, а направлен был на козу, которая шествовала с какими-то своими намерениями в сторону хижины и которую старуха хватко узрела своим единственным глазом.

Позабыв о Чеславе и вскинув клюку наперевес, Леда сорвалась с места и с воплями понеслась прогонять «поганую скотину». Коза же, завидев приближающуюся опасность, тут же резво понеслась прочь.

Глядя с досадой из-за прерванных расспросов вслед уносящейся вдогонку за козой старухе, Чеслав неожиданно заметил направляющегося в его сторону Кудряша и поспешил ему навстречу.

Встретившись и о чем-то недолго пошептавшись, молодые мужи тут же скорым шагом отправились к воротам городища. Далее их путь лежал в сторону леса, а после к бурелому и туда, где уже побывал Кудряш.

Они обходили стороной капище, когда услышали откуда-то из глубины леса уже знакомый протяжный вой, от которого так и веяло холодной тоской.

— Волчица! — первым определил голос хищницы Кудряш и озабоченно посмотрел на друга.

— Слышу! — коротко ответил Чеслав, даже не скосив глаз на идущего рядом товарища, поскольку и так знал, что увидит в его взгляде тревогу.

Стиснув зубы, отчего лицо стало жестким и еще более сосредоточенным, молодой охотник даже прибавил шагу, чтобы у его друга не возникло и тени сомнения, что им необходимо идти дальше. А уверенность эта им сейчас нужна была, как твердая кочка среди топкого болота, которое может засосать в любой момент, потому что вой этот, что им обоим было уже хорошо известно, мог предвещать только одно — опасность. Точнее, предупреждение о ней.

Первые капли дождя ударили так неожиданно и с такой силой, что Кудряш даже остановился и удивленно заморгал, словно не понимая, что на них обрушилось. Увлеченные поисками, парни не обратили внимания на небольшое темное облачко, которое возникло со стороны верховья реки и, подталкиваемое ветром, летело в сторону городища. Продвигаясь под кронами деревьев, они и не заметили, как это неприметное облачко разрослось в огромную темную тучу, отягощенную реками воды. И вот теперь, переполнив пределы тучи, эти реки всей мощью полились на землю.

Чеслав словно и не заметил хлынувших с неба потоков. Только на миг обернулся, чтобы взглянуть на отставшего товарища, и, удостоверившись, что тот уже снова нагоняет его, последовал дальше, стремительно врезаясь в водную стену.

У подножия холма парни едва не столкнулись с бегущей по склону Росой. Из-за шума дождя они не расслышали приближающихся шагов, а рассмотреть ее издалека и подавно не смогли. Но и девка, со всех ног улепетывающая под дождем в сторону городища, их не заметила.

Пропустив беглянку, они преодолели холм и вошли в лес.

— Туда... — показал Кудряш, куда им следовало идти.

Но Чеслав внезапно остановился и, на какой-то миг задумавшись, рассудительно поделился с ним своими соображениями:

— Думаю, разумнее будет тебе не ходить дальше со мной. Не будем пугать отрока, а то еще подумает, что ло- вы на него ватагой затеяли. А он и так скрывается, что заяц пугливый.

— Знать, есть чего таиться стервецу... — деловито пробурчал Кудряш, вытирая лицо от струящихся по нему капель, будто от этого оно станет суше. — Я здесь подожду, — кивнул он на покосившийся ствол ясеня, на котором еще частично сохранилась крона, и пошел к укрытию.

Чеслав же стал продвигаться по лабиринту искореженных деревьев.

Порой эти созданные лесом и стихией нагромождения напоминали страшных чудищ из давних времен, о которых старики в сказках да былинах сказывали. А густая пелена дождя, из которой они появлялись часто неожиданно, придавала им еще более зловещий вид. Но Чеславу некогда было предаваться суеверному страху, тем более что он не раз охотился на лис в этих причудливых дебрях и искореженные чудовища не были для него новью. Он лишь пытливо вглядывался в казавшиеся укромными завалы, стараясь обнаружить сбежавшего отрока.

Пройдя к месту, на какое указал Кудряш, Чеслав вышел на небольшое открытое пространство, удивительным образом не захламленное обломками деревьев. Осмотревшись, но из-за дождя так ничего и не разглядев, он решил обойти его пределы и, сделав небольшой круг и несколько раз наткнувшись на выступающие из завалов зубастые бревна, таки заприметил Блага.

Парнишка сидел под вывороченным корневищем огромного дуба, которое служило ему укрытием от секущих струй. Корни дуба были такими большими и раскидистыми, что вытянись отрок во весь рост — и тогда достал бы до них лишь макушкой. Видать, несказанно могучей была сила, что смогла разорвать связь лесного великана с землей-матушкой!

Сидя под корневищем, сжавшись от пронизывающего ветра и залетавших туда время от времени дождевых капель, отрок с усердием и жадностью уминал кашу, которую принесла ему в горшке Роса. Благ был настолько сосредоточен на этом занятии, что не сразу заметил возникшую перед ним фигуру. А когда рассмотрел в потоках дождя Чеслава, то, похоже, не сразу поверил в его реальность, потому как какое-то время, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, пристально всматривался в стоящего на некотором удалении мужа.

Когда же Благ все-таки понял, что перед ним живой человек, а не призрак, то неожиданно занес руку с горшком и запустил им что было сил в Чеслава. Молодому охотнику хватило быстроты и опыта среагировать на летящий предмет и уклониться от напасти, но когда он бросил взгляд в сторону, откуда прилетело глиняное орудие, то отрока на том месте уже не было. Он растаял в потоках воды, что снег в кипящем котле.

Чеслав не раздумывая кинулся вслед за ним.

Не имея возможности видеть за пеленой дождя, куда бежит Благ, он лишь по отдельным звукам, нарушавшим равномерный шум капель о землю, по треску сучков, попадавшихся отроку под ноги, догадывался о направлении его движения и следовал туда же.

А стихия, словно входя во вкус, разгулялась, разухаби- лась не на шутку. Раскаты грома сотрясали, казалось, приникший к земле в желании уцелеть лес. Ослепительные всполохи молний рассекали небо, на мгновение освещая холодным светом потемневшую округу. Ветер все усиливался и явно преуспевал в своем шальном стремлении как можно ниже согнуть деревья. И вот уже слышен стал треск сломанных веток и сучков, а то и молодой поросли, не устоявших против его напора. Ох, видать, и тешился от такой дикой пляски Великий Перун в своем желании поозорничать да поразмяться на лесных просторах! Песенной усладой для него были скрипы-вздохи могучих лесных великанов, а устрашающее завывание ветра — сладкоголосой музыкой огромной дуды.

Чеслав настолько был увлечен погоней за вновь ускользнувшим отроком, что разыгравшуюся бурю усматривал лишь как досадную помеху в своем поиске. Ни секущий густой дождь, ни падающие время от времени сучья не могли отвлечь его от преследования. Упорно и неотступно продвигался он по неровному, полному препятствий проходу среди поваленных и расщепленных деревьев.

Но вот, обогнув очередное буретворное нагромождение, молодой охотник вынужден был остановиться, так как далее перед ним открывалось два вероятных прохода, по которым мог бежать Благ. И теперь Чеславу следовало принять безошибочное решение, в каком направлении продолжать преследование. Он стоял на распутье и с каждой упавшей каплей, с каждым учащенным ударом сердца все больше ощущал, как удаляется так необходимый ему отрок. И все никак не мог определить, по какой тропе бежал мальчишка.

Внезапно из водной пелены прямо на него выскочил зайчонок. Узрев перед собой двуногого зверя, ушастый бегун — видать, от огромного ужаса! — так резко замер на месте, что едва не ткнулся мордочкой в землю, а после сделал невероятно высокий прыжок в сторону и был таков.

«Неспроста зверек в такую погоду из укрытия своего выскочил. Видать, спугнули его», — пронеслось в голове Чеслава.

Возблагодарив лесного духа за подсказку, молодой муж свернул на тропу, откуда только что выскочил заяц. Прибавив в беге, чтобы наверстать упущенные на принятие решения мгновения, и проследовав какое-то время по тропе, вскоре он различил топот ног. Его охватил азарт, который испытывает в долгой погоне охотник, когда вот-вот должен настигнуть свою жертву и наконец-то добыть ее. Еще немного, и она будет в его досягаемости, он сразит ее...

Топот все ближе и ближе. Даже, кажется, слышно громкое дыхание бегущего. А может, это просто шумит ветер? Но все равно он совсем рядом... Еще усилие, еще рывок...

Тропа вывела Чеслава на поляну, посредине которой лежало большое сухое сучковатое дерево, и он наконец- то разглядел преследуемого отрока. Сквозь завесу дождя он увидел, как Благ неожиданно споткнулся о торчащую ветку, быстро вскочил, но, сделав первый же шаг, захромал. Очевидно, он ушиб ногу. Благ пытался идти дальше, но было понятно, что боль лишила его былой прыткости.

Теперь Чеславу можно было не спешить. Он сделал еще несколько шагов в сторону беглеца и остановился, успокаивая дыхание и не желая пугать отрока внезапным появлением.

Видимо, расслышав его шаги за спиной, Благ оглянулся и тоже заметил Чеслава. Хромая, он продолжал идти, но уже не пытаясь скрыться с поляны, а старался обойти ее так, чтобы между ним и Чеславом оставалось сухое дерево с острыми сучками. Они медленно кружили под проливным дождем вокруг разделяющего их дерева, испытующе смотрели друг на друга, тяжело дышали после продолжительного бега и молчали... Один — не зная, с какого вопроса начать. Второй — не зная, что спросит у него первый. И лишь шум дождя и ветра заполняли это напряженное молчание.

— Что ж ты бежал-то от меня? — через какое-то время спросил Чеслав.

— Так ты гнался, я и бежал... — выдохнул отрок.

—А горшком в меня отчего запустил? — поинтересовался Чеслав и, стараясь выказать дружелюбие, даже усмехнулся, будто метание горшка в свою сторону принял за шутку.

Благ, обдумывая, очевидно, что сказать, ответил не сразу. Продолжая идти по кругу, он исподлобья смотрел на Чеслава, крепко сжав губы, но в конце концов глухо пробурчал:

— За другого принял.

В это Чеслав готов был поверить. Парнишка мог бояться встречи вовсе не с ним, а кем-то другим. Но с кем?

— Это за кого же? — спросил он.

Но вместо ответа тот сам спросил:

— А ты зачем за мной гнался?

Чеслав подошел ближе к дереву, чтобы лучше видеть лицо отрока, и положил руку на один из сучков.

— Да ведь мы с тобой кое о чем не договорили. Вот я и разыскивал тебя. А ты бежать...

— Не договорили? — будто не понимая, о чем идет речь, переспросил Благ, но глаза его при этом предательски засуетились.

— О чужаках... Об их погибели внезапной... — с нажимом принялся напоминать Чеслав, и голос его становился все тверже и требовательнее: ему начинало надоедать напускное притворство отрока. — О погибели люда нашего. О Горше и Исте, о братьях Кудряша да о семействе Молчана. И не говори мне больше о пошести. Не было ее! — почти срываясь на хрип, прорычал молодой охотник.

— Не было... — едва слышно сквозь шум дождя то ли повторил за Чеславом, то ли признал Благ.

— Но тогда кто-то сотворил это зло, лишив стольких людей жизни. И он должен понести ответную кару! Благ, скажи, кто он? — потребовал Чеслав.

По тому, как отрок нервно покусывал нижнюю губу, было понятно, что он колеблется, не зная, как поступить, и отчего-то не решаясь назвать имя соплеменника, который погубил себе подобных.

— Кто он, Благ?

Чеслав едва сдерживался, чтобы, опершись о сук, не перепрыгнуть через разделявшую их преграду.

— Я не знаю наверняка... — По дрожащему голосу парня чувствовалось, что он и готов бы назвать имя, которое требует от него Чеслав, но что-то мешает ему это сделать. — Догадываюсь... Он просто сказал, когда те смерти стались, что, значит, так надо было... Для всех: для общины, для племени, для тех, кто живет, и для тех, кто народится после...

— Назови его! — перекрикивая шум дождя, то ли требовал, то ли уже молил Чеслав.

Но Благ лишь отрицательно покачал головой.

— Ты его боишься?

Благ, словно преодолевая тяжкую внутреннюю препону, утвердительно кивнул, а после вдруг резко вскинул руку и поднес ее к лицу. Но Чеславу только показалось, что к лицу, потому как в этот момент парнишка стоял к нему боком. И когда он медленно, будто подчиняясь не своей, а чьей-то внезапно сковавшей его воле, стал поворачиваться, полностью открывая лицо, молодой охотник увидел, что руку отрок держит у горла. И причиной тому — стрела, что торчала оттуда.

От неожиданности Чеслав подался вперед, инстинктивно желая помочь раненому. И этот порыв спас его от следующей стрелы, которая, просвистев совсем рядом, впилась в сухую ветку дерева. Резко присев, почти приникнув к земле, молодой охотник, лишь зацепив глазами торчащую стрелу и определив, с какой стороны она была выпущена, стал высматривать лучника, пустившего ее. Но в той стороне не было заметно никакого движения. И очередной стрелы тоже не последовало. Тогда, рискуя напороться на острые сучья, Чеслав перемахнул через дерево и в следующий момент был уже около Блага, который, теряя силы, медленно оседал. Он подхватил паренька и вместе с ним опустился на пропитанную дождем землю.

Чеслав осторожно положил голову отрока себе на колени, внимательно осмотрел рану, из которой торчало деревянное жало, и понял, что вынимать стрелу бесполезно. Его глаза встретились с глазами паренька, которые сейчас так по-детски беззащитно ловили его взгляд, пытаясь прочесть в нем ответ: что это с ним?

Но что мог ответить Чеслав? Он лишь слабо улыбнулся, боясь, что Благ увидит в его глазах пугающее предсказание смерти. И неожиданно отрок, очевидно, поддавшись его посылу, ответил тоже слабой и какой-то растерянной улыбкой. И от этой улыбки, и от осознания своего бессилия противостоять неизбежности, Чеславу захотелось закричать, завыть волком... Но он лишь кивал и кивал, улыбаясь закаменевшей на губах то ли улыбкой, а то ли уже гримасой раненому пареньку, склонившись над ним так, чтобы струи дождя не попадали на лицо.

— Для него Великие... дороже всего... Любого смертного. .. — внезапно торопливо зашептал Благ.

Отрок попытался сказать еще что-то, но вместо слов из его горла вырвалось лишь клокотание, а после обильно хлынула кровь. Он силился сделать еще несколько глотков воздуха, но ему это уже не удалось. Тело его конвульсивно задергалось, после резко выгнулось дугой, и Благ затих, глядя широко открытыми глазами на невидимый теперь для него мир...

Дождь почти прекратился, когда Чеслав вошел в ворота городища. А когда приблизился к белому камню, прибежищу духа-покровителя их селения, то из-за воровато убегающих туч уже выглянуло дневное светило и заиграло, засверкало в задержавшихся на листьях, траве, бревнах, камнях и других местах каплях всеми цветами радуги. А сама огромная красавица дуга опоясала небо, словно подвязав праздничным плетеным кушаком. Ох и свежо, и нарядно смотрелось умытое дождем селение! Куда и делась неистовая мутная стихия, что бушевала в округе еще совсем недавно?

Однако совсем не празднично, а черно и тоскливо было на душе у молодого охотника, вернувшегося в городище. Сделав несколько последних тяжелых шагов к священному камню, он опустил у его подножия свою ношу — бездыханное тело отрока Блага. А опустив и поправив на лице погибшего упавшую на глаза прядь волос, выпрямился и только теперь заметил, как со всех сторон селения стал стекаться люд, заприметивший его необычное появление.

Соплеменники подходили кто по одному, а кто и семьями и, остановившись у распростертого тела отрока, молча смотрели то на бездыханного, с торчащей из горла стрелой Блага, то на застывшего возле него Чеслава. Они пока едва ли понимали, что произошло с мальчишкой, отчего и кем он пронзен стрелой, но все ясно осознавали — в их селение снова пришла смерть. И, придавленные этой тяжестью, не спешили выяснять причину его гибели, отдавая тем самым должное почтение погибшему, да и самой смерти, и выражая свою молчаливую скорбь его памяти.

Подошедший чуть позже других Сбыслав на правах главы городища первым нарушил скорбное молчание:

— Суровы последнее время к нам Великие... Ой как суровы! И чем мы их прогневили, что так карают? — А после, тяжело вздохнув и переведя взгляд на младшего родича, спросил: — Чеслав, тебе ведомо, что сталось с отроком?

Чеслав, до того безучастный к вниманию сбежавшегося люда, наконец-то пошевелился и молча кивнул. А потом, понимая, что от него ждут большего, добавил:

— В лесу во время бури кто-то стрелой его... — И, предвидя следующий вопрос, продолжил: — Не знаю кто...

Народ зашептался, зашевелился, взбудораженный словами молодого мужа.

— А ты, мля-мля-мля... как его нашел-то в лесу? — пробился сквозь толпу дед Божко.

— Там, где бурелом прошелся, он был... А я... случаем забрел... — передумав в последний момент, не стал говорить правду Чеслав.

— Это чего же он там делал-то, мля-мля? — подставил дед ухо, чтобы лучше расслышать.

— Про то теперь только духи знают... Да, может, тот, кто жизни его лишил, — ответил Чеслав и скользнул взглядом по толпе соплеменников. А после дядьке Сбыславу прошептал тихо, так, чтобы не слышали остальные: — Я рядом был, когда его стрела настигла. Прятался он от кого-то.

— А ты? — тоже тихо спросил дядька.

— Искал его... Мне разузнать у него кое о чем надо было. Он, кажется, знал, кто смерти у нас, что зерно по весне, сеет. Да сказать про то мне не успел — стрела горло прошила...

Дед Божко, присев к телу отрока, хоть и подслеповатыми глазами, но очень внимательно осмотрел стрелу, а после, крякнув, поднялся и с легкой растерянностью сообщил собравшемуся люду:

— Стрела-то нашенская!

Тут уж люд утратил всякую сдержанность, и над толпой повис многоголосый возмущенный ропот:

— Нашенская?! Из своих кто-то?! Не может быть! Что же это за напасть такая?! За что мальчишку-то? Изверг какой-то! Найти его! Изловить!

— Да кто ж тот душегуб, что моими руками сделанными наконечниками своих же разит?! — перекрывал всех зычный голос кузнеца Тихомира.

Подождав, пока народ выговорится и немного поутихнет, Сбыслав уверенно, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения, пообещал:

— Убийцу Блага искать будем, а найдем — пощады пусть не ждет.

А после глава селения распорядился усилить охрану городища, предпринять другие предосторожности, да и округу прочесать ватагами. Только и Чеслав, и сам Сбыслав понимали, что толку от этого теперь будет мало. Ведь убийца среди них кроется. И следов видимых, как показали поиски молодого мужа, не оставляет.

— В меня ведь тоже стреляли, — все так же тихо сообщил родичу Чеслав, когда дядька, закончив разговор с мужами племени, подошел к нему.

Сбыслав посмотрел на него долгим, озабоченным, исполненным тревоги взглядом и убедительно посоветовал:

— А тебе, Чеслав, из городища лучше не выходить пока что. Не хватало нам еще одной смерти наглой! Отец твой покоя мне не даст даже из небытия — селения предков, если я тебя не сберегу, кровь нашу.

Чеслав ничего не ответил на эти предостережения, лишь молча кивнул и пошел в сторону своего жилища. И были у него на то неопределенное молчание, а скорее внутреннее несогласие с доводами старшего родича, свои причины и соображения. Но делиться ими он не стал, полагаясь на задуманную рискованную затею, что уже зародилась в его голове.

Для начала он решил поискать Кудряша, с которым они расстались возле бурелома, так как среди собравшихся соплеменников его видно не было. Погоня за Благом и буря разлучили их, и теперь Чеслав опасался, не случилось ли с другом чего лихого.

Внимательно высматривая товарища по дороге, а то и спрашивая о нем встречный люд, он наконец добрался до своего обиталища, а не обнаружив кудрявую потерю и возле дома, бросился в хату. Но и там Кудряша не оказалось. Не видать было и Болеславы.

С утра не имея и крошки во рту, Чеслав схватил краюху хлеба и, жадно жуя на ходу, хотел уже выйти из дома, когда навстречу ему, едва вписавшись в дверной проем — так спешил! — влетел Кудряш.

Завидев жующего Чеслава, он, едва не задохнувшись, то ли с радостью, то ли с обидой выпалил:

— Чеславка, да где ж ты запропал, кикимора тебя слопай?! Я ж обыскался тебя среди коряг тех непролазных! Уже не знал, что и помыслить!

— Да вот же я, кудрявая башка! — обрадовался появлению друга Чеслав.

— Там Благ возле камня лежит? — без всякого перехода скорее спросил, чем сообщил взволнованный Кудряш.

Чеслав, перестав жевать, кивнул в ответ тяжелой головой и проронил через силу:

— Это я его принес.

Далее Чеславу пришлось рассказать жаждущему подробного повествования другу о погоне во время грозы, о гибели Блага и о том, как он сам едва избежал подлой стрелы. О том, что кто-то, следовавший за ними черной тенью, опять опередил его, Чеслава, своей стрелой, не дав Благу раскрыть имя сеющего смерть. А еще о том, что лучник был так ловок и опытен, что следов его найти в буреломе молодой охотник так и не смог, вдобавок в помощники нелюдь призвал непогоду.

— Но как же теперь мы смо... — поспешил с волнующим его вопросом Кудряш, как только рассказчик смолк, но договорить не смог — замер на полуслове, заметив чью-то тень, закрывшую дневной свет у входа.

И было от чего замереть. На пороге их жилища стояла Мара! Да, сама знахарка Мара! И это было сродни появлению лесного духа во плоти среди смертных. Отшельница. Отвергнутая. Изгнанная. Она посмела прийти в селение средь белого дня! Не испугавшись, что прогонят, а то и камнями забросают! Очевидно, на то у старой ведуньи были веские причины.

Взгляды обоих парней прикипели к вошедшей. Она же, видя их ошеломленные лица, лишь снисходительно усмехнулась. От неожиданности в жилище на какое-то время повисла звенящая тишина, прерванная наконец саркастическим поцокиванием языком.

— Ц-ц-ц... Неужто я так страшна, что все как один в этом городище цепенеют, завидев меня? — Она рассмеялась своим словам.

Парни же, сбитые с толку, даже и не подумали что-то ответить. Да и что здесь ответишь?

— Выйди из хаты, Кудряш! — повелела Мара, глядя при этом не на кудрявого мужа, а на Чеслава.

— Чего это... — с норовом начал было Кудряш.

Но старуха так зыркнула на него из-под выбеленных временем бровей, что у строптивого парня вмиг улетучилось всякое желание возражать ей, и он, стараясь обойти грозную бабку как можно подальше, опасливо проследовал вдоль стеночки и опрометью выскочил из хаты. Знал, что со старой ведуньей лучше не связываться. Себе в убыток будет.

Дождавшись, пока Кудряш удалится, Мара подошла к Чеславу и, заглянув ему в глаза, потребовала:

— Не ходи туда!

Не попросила, а именно потребовала. Так, будто имела на это право.

— Куда? — с некоторой растерянностью спросил Чеслав.

Мара, качая головой, снова скептически поцокала языком. А после жестко ответила:

— Куда намерился.

Ох уж эта дивная Мара! Ведь Чеслав и впрямь собрался идти... Он думал об этом всю дорогу от бурелома, пока нес мертвого Блага на руках в городище. Ни словом никому не обмолвился о том, что замыслил. И знал об этом пока только он один. Но, как видно, и Мара кое-что ведала. Неспроста, совсем неспроста явилась эта старуха, что слышит непонятно как и чем не слышимое другими.

— Ты спрашивал меня как-то, но я тогда ответить не захотела. А теперь, хоть и не хочу, да понимаю, что надо...

Слегка толкнув Чеслава в плечо, Мара указала ему, чтобы сел, а сама устроилась напротив.

Он покорно опустился на колоду, еще не понимая, к чему ведет старая знахарка, но предчувствуя, что услышит что-то важное для себя, а потому даже и дыхание затаил.

Мара же, сосредоточенно прищурив совсем не старушечьи глаза, вгляделась в узкую прорезь оконницы, словно увидела там то, о чем собиралась сказать. И начала свой рассказ так, словно и не Чеславу вовсе, а себе самой решила напомнить давнее.

— Я еще девкой тогда была, только соком наливаться стала. Жила, как и всякая, среди люда, здесь, в городище. Хороша была, да не сильно-то и выделялась. Жила и жила — заботы лишь те, что и все, знала. И приглядел меня один парень... — Она прикрыла глаза и на какой-то краткий миг замолчала. А потом, резко вдохнув, продолжила: — Все украдкой в мою сторону зыркал, глазами своими ясными до нутра прожигал. А я хоть и глупа еще была, да понимала, чувствовала, что неспроста на меня молодец засматривается. Долго он так за мной глазами водил... — слегка улыбнулась рассказчица. — Но вот как-то улучил момент, когда я в лесу, ягоду раннюю собираючи, от подруг отбилась, и явился, что из куста вышел. Тут и открыл, что люба я ему. А я уж и сама к тому времени про него задумываться начала, сердечко свое тревожить. Так мы и стали украдкой пароваться. Никто не ведал про нас, разве что Лада Светлая хранила нашу потаенную тягу друг к дружке. И все у нас вроде ладно складывалось, да не могло, видать, сложиться... Парень тот с волхвами больно знался, в помощниках у них прилежно ходил, премудрости их познавал и тайны, что скрыты от непосвященных.

Мара снова замолчала, будто раздумывая, продолжать свою историю или нет, а может, набираясь сил, которых недоставало, чтобы ворошить прошлое. Чего ей очень не хотелось, в чем и созналась ранее, да пришлось. Старая знахарка провела рукой по деревянной крышке стола и пробормотала, скорее, себе самой:

— Вот так оно и есть на самом деле: вроде гладко выглядит, а как коснешься, то понимаешь, что не гладко вовсе, а шершаво да бугристо.

Чеслав, затаившись у стены и стараясь не напоминать о своем присутствии, наблюдал за прожившей длинную и суровую жизнь женщиной и терпеливо ждал, в глубине души опасаясь, что она может передумать продолжать свое повествование, в котором, он чувствовал, есть важное для него.

Но Мара, словно вспомнив, о чем хотела поведать, по- прежнему не глядя на Чеслава, сказала:

— Да только и у меня была тайна своя. Проста, как все я была, да не совсем... Чуяла с малолетства в себе силу некую, смутную, да по неразумению сперва и значения тому не придавала. Видела порой чего-то во сне, что потом в селении случалось, аль чуяла, что вот-вот что-то статься может, а оно, глядишь, и приключалось. Правда, редко то бывало со мной. Матери своей про то сказала как-то, так она только посмеялась да рукой махнула, а как я спорить начала, свое утверждая, то рассердилась на меня и хворостиной даже стеганула за упрямство. «Ну, это же у многих бывает, — стала думать я, — как у зверя чутье привычное». Да только росла я, и оно, чутье это, со мной крепло. А как подросла да уразумела, что не у всех так, то и задумалась: что оно такое и откуда? Долго я не решалась никому про то сказать, а ему, верному моему ладо, как-то поведала про свое дарование. А еще в искренности своей наивной предположила, что это, наверное, Великие мудрость свою мне, смертной, ведают. Выслушал любый мое простосердечное признание и помрачнел лицом. Я к нему: «Чего, голубь мой, невесел стал?» А он от меня клонится да глаза отводит. Не по нраву, видать, ему мои откровения пришлись. Ну, думаю, пустое. «И забудь! — говорю ему. — Есть это чутье во мне, так и ладно, никому ведь от этого худа нет». И в очи его ясные заглянуть хочу. А очи-то уж грозовыми тучами стали, и в них молнии засверкали. Губы у парня моего задрожали, да и сам весь затрясся, что в лихорадке. А потом взглянул на меня, что на полоумную, и тихо так молвил: «Чего это ты удумала, непутевая? Не могут с тобой, глупой девкой, боги всевышние и вездесущие просто так говорить. Дано это только жрецам, посвященным в таинство. А все, что ты себе надумала, — выдумка скверная». И с тех пор разлаживаться стало наше желание друг к дружке. Словно ключ, сглазом помеченный, стал между нами водой порченой бить, а после ручьем да рекой полноводной разделять...

Она поднялась и, отчего-то торопливым шагом ступив от стола к деревянной посудине, что стояла у стены, зачерпнула оттуда ковшом воды, и только после этого, очевидно, дав себе отчет в суете, стала пить уже размеренно. Однако Чеславу показалось, что вовсе не воды хотела старая знахарка. Видать, сильно всколыхнула в себе былое и, может быть, поняла, что не отпустило оно ее совсем. А за водой потянулась, потому как не хотела Чеславу слабость свою лицом выдать.

Напившись воды, Мара утерла губы рукавом и, неспешно вернувшись на прежнее место, с решительным вздохом продолжила:

— Так и я же упряма была непомерно. Захотелось мне доказать дружку своему сердечному, что не выдумки неразумные ему поведала, а все как есть. Обида жгучая из-за недоверия его заговорила во мне. И все ждала и ждала только, когда мне сон вещий привидится. И дождалась-таки... — Она утерла дрожащей рукой сухой лоб и, вновь с прищуром уставившись в оконницу, продолжила: — Привиделось совсем уж что-то несуразное да жутью покрытое. Будто жрец наш верховный огнем небесным сгорит. Мне бы про то видение никому не сказывать, как до того обычно делала, да и думать о нем забыть, вот только норов-то разум неопытный подавил! Подстерегла я милого своего да и поведала ему про то, что во сне видела. Он на то ничего не сказал, только взглядом обжег да рукой махнул, как на пропащую. А я уж и рассердилась на него, а потом, поостыв да подумав, и сама уж хотела, чтобы видение мое пустым оказалось. Дни чередой стали проходить — и ничего. Да не оказалось... Прибегает как-то отрок в городище и орет перепуганно на всю округу, что жреца нашего верховного, когда он с Великими говорить стал, молния Перунова прожгла почти дотла. Тут меня оторопь и взяла: сбылось-таки предсказание, кем-то мне навещанное! А я уж и не знала, радоваться оттого, что видение мое свершилось, а значит, смогла я доказать другу своему недоверчивому, что не блажила вовсе, или печалиться, что такой жертвой доказательство это далось. — Голос Мары стих.

Чеслав же, движимый живым интересом, не выдержал и порывисто спросил:

— А далее?

Мара покачала утвердительно головой, давая понять, что будет и продолжение, и вскоре, судорожно сглотнув пересохшим горлом, заговорила вновь:

— Жреца, а вернее, то немногое, что от него осталось, вознесли на погребальный костер, и отправился он, как и подобает, к пращурам нашим. А обо мне заговорили в округе, что моя вина в той гибели есть. Мол, сглазила я жреца нашего. Со злой силой позналась! И поняла я, что любый проговорился о моих ведениях и о предсказании страшном. Народ после того меня сторониться стал, с опаской обходить. А совсем скоро жрецы в открытую обо мне как о несущей зло соплеменникам заговорили. А после собрали совет родов да племени и порешили изгнать меня из городища в лес дикий. Хорошо хоть так, а то ведь и сжечь хотели некоторые ретивые. И ладо мой в свидетелях там был — о моих прегрешениях повествовал. Дороже меня ему служение Великим оказалось. Так и изгнали... — И вдруг бесстрастное лицо ее исказилось горькой усмешкой, больше схожей на результат боли, а губы торопливо прошептали: — Колобором того молодца звали.

Чеслав безмолвно смотрел на старую ведунью, которая поникла, утомленная воспоминаниями, и все пытался рассмотреть в ее испещренном временем и морщинами лице когда-то младую деву, что любила и была так жестоко предана. Проникшись красноречивым и пронизанным горькой страстью рассказом Мары, он будто сам все происшедшее так давно, что мало кто из тех и дожил до сего времени, увидел наживо: и пронзенного молнией волхва, и судилище тогда еще цветущей девы на совете племени, и изгнание ее в дебри лесные. Так вот, оказывается, в чем тайна Мары, о которой все шепчутся, а толком никто ничего не знает! Да и откуда им знать было? А ему она поведала... И вот откуда вражда давняя между ней и волхвом верховным свой исток имеет! Только к чему она все это ведала ему, Чеславу? Уж не к тому ли, о чем и он думает?

Но спрашивать не стал. Знал — сама скажет.

Внезапно Мара, которая во время своего непростого повествования не обращала, казалось, на присутствие Чеслава никакого внимания, отыскала юношу глазами, и, как ему показалось, взгляд ее потеплел.

— Я в этой хате была последний раз, когда тебя из чрева матери вырезала. И жизнь не она одна тебе дала, а можно сказать, и я. А иначе ушел бы ты с ней не родившись. А потому и дорог ты мне больше других на этом свете. И пекусь о тебе, что о родном. И повторю тебе еще раз: не ходи туда, куда намерился! — Она устало прикрыла ладонями глаза и, утерев их, все такие же сухие, проговорила тихо: — Видела я что-то во сне... Да вот толком объяснить не могу! — От досады Мара ударила ладонями по столу. — Отчего-то все, что связано с тобой, неясно вижу. Наверное, потому как привязана к тебе и не могу холодным разумом постичь... А в этот раз и вовсе прервалось видение, чего раньше почти не бывало, — страх меня за тебя взял. Раньше сама тебя на поиск нелюдя сподобила, а теперь вот отговариваю. Не знаю, что ты замыслил, Чеслав — сын Велимира, лишь начало твоего пути во сне видела, однако прошу, молю: не ходи туда, не делай то, что задумал! Давно никого ни о чем не просила, не молила даже тогда на совете, когда меня изгнать порешили, а сейчас тебя, сынок, молю: откажись от затеи! Чую, всем нутром и разумом многоопытным чую: зло губительное на том пути для смертного стоит. Тень та черная, что за тобой охотится, почище любого зверя будет. Обещай, что не ступишь больше на ту тропу гиблую, Чеслав!

Мара какое-то время смотрела на упрямо молчавшего и не поднимавшего на нее глаза парня, а потом, тяжело вздохнув, встала и пошла к выходу.

— Я сам волк-охотник! И мы еще посмотрим, кто кому дичью станет и кто кому горло перегрызет! — неожиданно встрепенувшись, вскочил и огрызнулся не хуже молодого волка Чеслав.

Мудрая старуха на то лишь усмехнулась с грустью и нежностью, отчего даже и морщин на ее лице поубавилось. Чеслав под чарами той нежности медленно сел на место. Но тут же лицо ведуньи стало суровым, а голос требовательным:

— Не упрямься, парень! Тебе еще жить да жить. Что до жреца... Ничего больше не скажу, потому как не ведаю, сам думай. Однако Великие отчего-то так и не открыли мне лик тени той. Не знаю отчего: то ли не время, то ли не мне должны открыть, а может, и потому, что его преданность мудрость их застила?

Сказав это, старуха решительно переступила порог, и далее слышны были лишь ее удаляющиеся шаги.

Чеслав какое-то время сидел неподвижно, все еще слыша, нет, не звук шагов, а эхо последних слов старой Мары и обдумывая их. Ох и дерзки те слова были, да и бесстрашны! Самим богам Великим упрек в них был!

А после, понукаемый живым интересом, молодой охотник внезапно сорвался с места и приник глазами к оконнице, выходящей на центр городища, через который должна была проследовать знахарка, чтобы попасть к воротам.

Он видел, как седовласая женщина с высоко поднятой головой, открыто и уверенно шествовала по селению.

Нет, это шла не изгнанница, которая, гонимая страхом, не должна была бы и мысли допускать нарушить запрет, наложенный на нее издавна. Шла женщина, выстоявшая среди жестоких бурь и испытаний, что не под силу и многим из достойных мужей будет. А на пути Мары виднелся все прибывающий народ, уже прознавший о ее внезапном появлении и влекомый теперь сюда любопытством. Люд, пораженный новостью, что отшельница посмела явиться в селение, замирал чуть в отдалении, не зная, как реагировать на столь явную дерзость. И что удивительно: никто из них и рта не решался открыть, шага в ее сторону ступить, то ли пораженный смелостью Мары, то ли из боязни, молвой знахарке приписываемой, что худое наслать на обидчика может. Так и удалилась она из пренебрегшего ею городища — изгнанная соплеменниками, но не сломленная, не павшая духом.

Отгремела, отшумела неистовая битва двух стихий, двух братьев Сварожичей, богов Великих, властвующих над их краем и миром смертных, грозы и солнца — Перуна грозного и Даждьбога-батюшки. И как это было уже неисчислимо многократно, после разрушительного воителя Перуна, в гневе, а может, и в дикой радости пронесшегося по округе, опять возвластвовал на небесном небосводе Даждьбог-созидатель. Откуда-то издалека доносились еще отголоски грома, похожие на хриплый голос отступающего Перуна, грозящего вернуться, но это были лишь пустые угрозы уходящего с поля битвы.

Омытый грозовым ливнем лес под горячими лучами вновь выглянувшего из-за оскудевших туч солнца быстро терял приобретенную было прохладу, наполняясь от испарения лесных запахов влажным густым духом, обволакивая и дурманя.

Но этот размаривающий дух вовсе не брал следовавшего по тропе Чеслава. Сосредоточенный на своих размышлениях, он не спешил ни шагом, ни помыслами, на ходу тщательно обдумывая, что именно сказать, а о чем следует умолчать там, куда он шел. Ни запреты Сбыслава, ни предупреждения и мольбы Мары не заставили его изменить своего решения довести начатое дело до конца.

Он был почти уверен, что знает причину, по которой сгинули чужаки, да и остальные соплеменники. Вот только не знал пока, кто именно был тем нелюдем, что посеял эти смерти. А чтобы выявить его и заставить открыться, решился юноша на рискованный задум. И сделать это он собирался, не обращая внимания на то, будут Великие на его стороне или нет. И зарок себе такой непростой дал. А иначе не Чеслав он будет, достойный сын Велимира и хранитель своего рода и крови.

Вот уже завиднелась и та сторона, куда он стремился, — стрела при хорошем лучнике легко долетит. Как и каждый из их лесного племени, он часто приходил к этому месту, но впервые шел сюда с такой целью. Внутри, при всей его уверенности, нет-нет да и вздрогнет что-то, какая-то жилка сомнения: «А вдруг я ошибаюсь? Вдруг все совсем не так?» И тут же Чеслав успокаивал себя мыслью, что даже если и не так, как он себе намыслил, то следует убедиться в этом воочию.

Когда же он достиг пределов капища — а именно сюда направлялся молодой охотник, — то все его сомнения и колебания испарились, что остатки дождя на солнце. Потому как еще с малолетства и отец, и старый его наставник Сокол учили: выбрав цель и натянув тетиву, не раздумывай, отпускать ее или нет, а иначе упустишь дичь и останешься ни с чем.

Уверенно войдя в капище, Чеслав первым делом направился к священным идолам. Он, конечно же, заметил и самого верховного жреца, что стоял у своей хижины, и его помощников Миролюба и Горазда, которые убирали последствия неистовства бури — сломанные ветки, сучья да поваленные местами жерди с оберегами, но вида, что увидел их, не подал. Подойдя к божествам, молодой муж низко поклонился, а после, приложив руки к груди, стал шепотом просить их о справедливости.

Именно истинной справедливости жаждал сейчас Чеслав от идолов, застывших в дереве и, казалось, безучастных ко всему происходящему в их таком небольшом по сравнению с остальным огромным поднебесным миром крае. Но, несмотря на эту внешнюю безучастность, молодой следопыт верил в мудрость всевидящих и всепроникающих божеств, а потому и просил их горячо и искренне.

Удивленные его внезапным появлением, младшие жрецы, оставив свои дела, подошли к главному ведуну, и оттуда уже все трое наблюдали за ним, недоуменно перешептываясь. Чеслав же, закончив свое истовое общение с богами, неспешно подошел к служителям и молча кивнул им в знак приветствия.

— Приветствуем тебя, Чеслав! — первым отозвался Колобор. И в его словах чувствовался скорее вопрос, чем приветствие. — Внезапен твой приход...

— Дело к вам привело неотложное.

— Что ж мимо нас проследовал и не привечал? — наконец-то высказал вслух свое удивление волхв.

Чеславу, похоже, таки удалось то, чего он загадал добиться своим появлением в капище. Все трое жрецов, привлеченные его приходом и первоначальным к ним пренебрежением, пребывали теперь в некой озадаченности. А значит, и выдержка их в разговоре будет не столь прочна.

— Сперва хотел Великим божествам поклониться. А вот теперь и вам почтение готов выказать, — опять слегка кивнул Чеслав.

На такой резонный ответ даже мудрый старец не нашелся что возразить, только понимающе покивал головой да все с тем же сомнением проронил:

— Конечно... — И тут же поинтересовался: — А что за дело неотложное?

Чеслав постарался собрать всю свою выдержку в кулак и как можно хладнокровнее поведал:

— Да вот пришел сказать... Я ведь Блага-то нашел. Нелегко мне это далось, но нашел.

Говоря это, молодой охотник старался держать в поле зрения всех трех мужей, не упуская и малейшего изменения на их лицах.

— Надо же... А мы ведь тоже искали, — сообщил с долей досады Горазд.

— Ну и где же неслух? — нахмурил брови Колобор.

— В городище. Я его мертвого туда снес. Стрелой его какой-то нелюдь пронзил прямо в горло.

От такой новости по лицу старого волхва пробежала едва уловимая судорога. Он побледнел и слегка покачнулся. Два же его помощника, казалось, были поражены не менее. У Миролюба от страшного известия расширились глаза, а Горазд шумно вздохнул и, похоже, непроизвольно поднес руку к груди.

— Не может быть того... — немного придя в себя, слабо прошептал старик.

— Я сказал как есть.

— Это кому ж жизнь мальца-то понадобилась? — похоже, все еще отказывался верить Колобор.

Чеслав говорил тихо и взвешенно, хотя ему хотелось крикнуть и выплеснуть наружу всю свою злость и неистовство. Но нет, он не позволит себе такую вольность. Знал: ярость застит глаза. А потому бесстрастно продолжил:

— Есть, видать, такой нелюдь. И отрок, скорее всего, прознал про него аль догадался. И боялся его, потому как таился от кого-то. Да не уберегся.

Говоря это, молодой охотник ни на миг не ослаблял своего внимания, следя за жрецами.

Старик с несвойственной ему беспомощностью оглянулся на стоящих рядом помощников, но, казалось, и не увидел их, продолжая шептать:

— Ведь я мальцом его подобрал... Община выходила, взрастила... Да не уберег... — И снова покачнулся.

Жрецы, заметив слабость Колобора, поддержали его с двух сторон и помогли присесть на колоду.

— А ты про отрока у нас зачем выспрашивал? Искал его? — неожиданно подал голос нахмуренный Миролюб. — Уж не затем ли, чтоб про убийцу того у парня выведать?

—Хотел выведать... — подтвердил с некоторым даже намеренным вызовом Чеслав и продолжил жестко и с едва сдерживаемой яростью: — Чтоб остановить нелюдя! Чтоб смертей не учинял он больше в племени да в округе! Да стрела чья-то подлая опередила.

— Вот и выведал... — с печалью в голосе проронил Горазд.

Чеслав отреагировал на те слова быстрым и цепким взглядом, но и тени осуждения не увидел в глазах помощника жреца, лишь задумчивую грусть. Миролюб, сжав губы так, что они едва не побелели, тоже не проронил ни слова упрека. Казалось, оба мужа подавлены вестью о гибели отрока не менее старого Колобора.

Тогда Чеслав вновь обратился к верховному жрецу:

— Спросить тебя, волхв мудрый, хочу...

Он видел, как нелегко сейчас старому волхву, но решил не щадить никого, пока не докопается до истины. А иначе она так и останется скрытой, и угроза убийств будет витать над их племенем и далее.

Колобор, тяжело вздохнув, оторвался от своих переживаний и устало поднял на него глаза.

— Спроси. Коль смогу — отвечу.

— Скажи, какая кара следует вурдалаку в людском обличье за жизни загубленные соплеменников и люда, пришедшего с миром в край наш?

В потускневших и словно покрытых пеленой прожитых лет глазах старца проявился интерес.

— По правде нашей да справедливости, по укладу, предками нам завещанному, кара одна — смерть.

— И чем бы он ни оправдывал погибель их? Какими бы благими намерениями? — настойчиво допытывался Чеслав.

Он, конечно же, и сам не хуже жреца знал, что грозит убийце, но для него важно было услышать это подтверждение от Колобора.

— Не знаю я такого оправдания, — покачал головой волхв. — Нож в сердце или костер ему расплата.

— Будет и расплата, — уверенно пообещал Чеслав. — Обязательно будет. — И сделал следующий заготовленный ход: — У старой Мары видение было...

— С отринутой племенем изгнанницей знаешься, Чеслав?! — несмотря на постигшую его слабость, сверкнул гневными очами Колобор.

Он даже попытался подняться, но сил на то не хватило. А оба помощника, слушая молодого мужа, казалось, и не заметили этого.

Чеслав же, оставив этот окрик без внимания, будто и не было его вовсе, спокойно и твердо продолжил:

— Видение у Мары было, что прознаю я, кто люд в округе нашей изводит, мнимой пошестью прикрываясь. А убив Блага стрелой, и не прикрываясь уже совсем. И я уверен, что так оно и будет, Великие мне в помощь!

— Все, что вещает эта старуха... эта изгнанная племенем блажная — скверна! Скверна! — вскипел Колобор, и на его челе выступили капли пота, совсем не от испаряющейся на солнце влаги, а от гнева.

Чеслав в ответ на это вполне ожидаемое проявление возмущения, слегка подавшись вперед, хладнокровно, жестко и с вызовом спросил:

— Уж не против ли ты того, жрец верховный, чтоб я нелюдя, погубившего люд наш, разгадал? И чтоб кара постигла его справедливая?

В первое мгновение Колобор даже не нашелся, что ответить парню. Капли пота одна за другой скатывались с его лба, некоторые попадали в глаза, но старик этого не замечал. Он в упор смотрел на бросившего ему вызов молодца и, пораженный его дерзостью, борясь с рвущимся наружу гневом, казалось, не мог принять мудрое решение, как поступить, что ответить.

Два его помощника, скорее всего, тоже не ожидали столь яростной словесной схватки между жрецом и парнем, а потому пока оставались лишь сторонними наблюдателями.

— Не следовало бы... — все же не выдержав, заговорил Миролюб, обращаясь к Чеславу.

Но резкий взмах руки Колобора заставил его замолчать. Он наконец совладал с собой и, положив руку на символ Даждьбога, висящий на груди, прежним уверенным голосом верховного жреца ответил бросившему ему вызов:

— Пусть кара падет на голову убийцы люда нашего! И если Великим будет угодно, чтоб ты, Чеслав, отыскал его, то так оно и будет. А то, что тебе сказала Мара... — его голос дрогнул, — так то лишь бредни неразумные... Бредни, что исходят от костра чадящего в ее пещере. Чада надышалась несчастная, вот и видится ей...

«А ведь он ее до сих пор так ненавидит, что с такой ярой страстью можно лишь любить», — подумал Чеслав. Но тут же, откинув залетную и совсем не своевременную мысль, вернулся к воплощению своего задума и уже примирительным тоном обратился к почтенному жрецу:

— Я ведь к тебе, Колобор, не только с дурной вестью пришел, но и за помощью... — И будто и не было только что никакой перепалки, сделав шаг назад, уважительно приложил руку к груди. — Чтоб благословил ты нас, мудрый Колобор, на охоту завтра поутру. Тризну ведь по отроку погибшему справлять надо. Вот и пойдем ватагами дичи набить для нее.

Колобор, тоже полностью уже овладев собой, с неменьшим уважением и искренностью ответствовал:

— И сам желать буду, и Великих просить стану, чтоб охота ваша была удачной. Благ хоть и прожил век свой недолгий сиротой, но племя ему семьей было и помянет его по обычаю нашему достойно. — И, оглянувшись на своих помощников, добавил: — А мы начнем костер погребальный для него на утесе готовить.

Утро следующего дня ватаги мужей встретили в лесной чаще — охотничьих угодьях племени. К большому неудовольствию дядьки Сбыслава, был среди них и Чеслав. Молодой муж, предвидя ропот главы рода, не выступил из городища вместе со всеми, а явился позже, прямо к месту охоты. За такое внезапное появление дядька лишь одарил неслуха тяжелым взглядом да покачал головой осуждающе, но корить при всех не стал. Но что бы он ни сказал, Чеслав все равно вынужден был бы ослушаться. Не мог он не принять участие в этой охоте, потому как это было частью его задума.

Еще неся в городище убитого Блага, он сообразил, что для поминок отрока нужна будет дичь, а значит — и охоте быть. И не будет лучшего случая заставить проявиться убийцу, как побудить нелюдя охотиться на того, кто пытается разгадать его истинное обличье, а значит, заставить охотиться на него, Чеслава. Потому молодой муж и соврал вчера намеренно жрецам, что знахарка Мара напророчила ему разгадку этой тайны. И если он не ошибся в своих подозрениях, то слух о пророчестве должен достигнуть ушей того, кому грозит разоблачение. А значит, заставит его действовать.

Притаившись за стволом дуба, что рос на краю большой поляны, Чеслав ожидал, пока ватага загонщиков, что отправилась в обход, спугнет обнаруженное ранее стадо оленей и заставит их двигаться в направлении укрывшихся лучников. Но ждал он не только этого.

С далеко загнанной внутрь, а потому и не заметной для стороннего глаза тревогой ждал юноша, когда же лютый враг проявит себя и попытается его изничтожить. И конечно же, яростно гоня от себя эту мысль, но зная, что противник весьма коварен, опасался, что в возможной схватке может и не выйти победителем. И все же надеялся, что возьмет верх, полагаясь на свою сноровку, опыт, чутье, удачу и, конечно же, помощь Великих, поскольку они, как и он сам, должны были защитить его племя от нелюдя. Во всяком случае, он верил, что это именно так.

Внезапно раздался резкий протяжный вой. Волчий вой. Причем совсем рядом от того места, где затаились охотники. И в этом была большая странность, так как зверь не мог не почуять присутствие людей, но все равно выказал себя. Дикой, тревожной песней ворвался этот вой в напряженную тишину, заставив вздрогнуть людей и всполошив в округе пернатое племя, которое тут же, хлопая крыльями, поднялось в воздух. Чеславу и гадать не нужно было, что это завыла его волчица, и завыла неспроста, а предупреждая об опасности, как случалось уже не раз. И почти сразу он почувствовал, что с противоположной стороны поляны из гущи зарослей за ним кто-то наблюдает. Он не заметил ни малейшего явного признака, что там кто-то может быть. Ни шорохом, ни движением тот, кто мог там находиться, не выдал себя. Но Чеслав все равно почуял, что там кто-то есть. Чутье зверя, заговорившее в нем, подсказывало это.

В лесной чаще раздался крик ночной птицы. Чеслав знал, что это подал знак к началу охоты находящийся среди загонщиков голосистый Кудряш. И сразу лес в той части, откуда донесся крик, наполнился шумом и движением — загонщики спугнули окруженное стадо.

Грубые вскрики мужей... Треск кустов... Глухой топот множества ног и копыт... Вот-вот на поляне должны были появиться олени, уже слышно было их быстроногое приближение. Чеслав по привычке изготовил лук, но все его внимание было приковано к зарослям, откуда, он чувствовал, на него взирали чьи-то пронизывающие глаза. Вот только в какой именно части зарослей, за каким кустом, деревом затаился неизвестный и насколько он, Чеслав, укрыт от него, парень все никак не мог определить.

Дальше все произошло почти одновременно. Неожиданный шорох — и серая стремительная тень, на мгновение мелькнув между двумя кустами в прыжке, очевидно, помешала чьей-то точности. Очевидно, потому как вылетевшая из кустов почти сразу с ее прыжком стрела, предназначавшаяся, без сомнения, Чеславу, не угодила в цель, а пронеслась чуть выше его головы и с силой врезалась в соседнее дерево. Молодой охотник с благодарностью успел подумать о волчице, прыжком спасшей дух своего волка, живущий в его теле, а значит, и его самого. И почти одновременно со свистом стрелы на поляну, с треском продираясь сквозь густой кустарник, выскочила пара оленей. Но Чеславу было уже не до них...

Петляя не хуже резвого зайца, чтобы не настигла следующая шальная стрела, понесся он прочь от злополучной поляны. Молодой охотник слышал еще, как за его спиной зашипели стрелы, разящие оленей, как тяжело рухнуло тело первого из них и как второй попытался последним усилием перескочить через куст... Слышал? Или это были уже игры его охотничьего воображения, которое по памяти представляло, что происходило на покинутой поляне?

Сам же он, перепрыгивая через кусты, камни, овражки, огибая деревья и колючие кустарники, бежал, подгоняемый двумя мыслями, и одна была заветнее другой: остаться живым и выполнить свой задум! А для этого молодому следопыту во что бы то ни стало нужно было, чтобы вражина, стрелявший в него... Но тут его заветные думы черным вороньем нагнали другие, беспокойные: «А вдруг не выйдет? А может, он не стал преследовать меня? Может, ему что-то помешало или он передумал?»

Чеслав резко остановился. Прислушался... И ничего не смог разобрать из-за стучащей в висках, мешающей слышать, пульсирующей крови. Но вот ему удалось уловить звук глухого топота, хлестнувшей кого-то ветки, а далее и шум бегущих в эту сторону ног... Преследователь, как парень и полагал, не оставлял надежды догнать его. Не хотел отпускать живым.

Мгновенно сорвавшись с места, Чеслав выскочил на звериную тропу и помчался по ней. Бежать по утоптанной звериными копытами и лапами земляной ленте было гораздо легче, но и опаснее, так как его спина была менее защищенной от стрел. Но выбора у Чеслава не было — он не мог сейчас свернуть. Надежда только на прыть и быстроту ног. Вот небольшой изгиб тропы у гладкого валуна... Здесь она пролегла вдоль трухлявого ствола рухнувшей ели... Здесь погребла под собой небольшую кочку... А дальше... Оттолкнувшись посильнее от земли, молодой муж одним прыжком проскочил между двух старых берез и, удачно приземлившись, побежал далее. Однако теперь уже не так стремительно. Пробежав еще немного и оглянувшись на ходу, но так никого и не заметив, он вынужден был свернуть вслед за тропой, огибающей высокие кусты, за поворот. ..Ив этот момент услышал позади себя глухой удар...

Сердце Чеслава на миг замерло, словно попросив у тела небольшой передышки после трудной, изнурительной работы, а отмерев, забилось еще сильнее, чем при беге. Он ждал! Ждал этого удара! Хотел его услышать! Еще как хотел!

Повернувшись в сторону, откуда только что бежал, будто соревновался с ветром, молодой охотник поспешил обратно. Вынырнув из-за поворота и еще не добравшись до того места, откуда донесся удар, он уже успел заметить, что его рискованный и хитроумный задум осуществился вполне. На бревне, привязанном к двум старым березам, висел пронзенный заостренными сучками муж. Ловушка сработала!

Теперь уже неспешно — а куда и зачем спешить? — Чеслав подошел к висевшему на бревне человеку.

Он был еще жив. Его окровавленное тело била мелкая дрожь, а из пробитой груди время от времени вырывались глухие хрипы. Совсем как когда-то у молодого зубра, который угодил в точно такую же зубастую западню, устроенную на Чеслава. Тот случай и натолкнул парня на мысль, как изловить коварного нелюдя и заставить его ответить за сотворенное зло.

Хотя голова у поверженного мужа была поникшая, Чеслав почти сразу догадался, кто это был. Стоян! Да-да, Стоян, который уже не раз пытался лишить его жизни, выдавая это за случайные совпадения. Муж, который видел в нем соперника из-за благосклонности Зоряны. Кровавый соплеменник, который боялся, что Чеслав разоблачит его злодеяния перед племенем.

Очевидно, почувствовав чье-то присутствие, раненый чуть вздрогнул, пошевелился, а после, сделав над собой усилие, напряг мышцы, и его поникшая голова стала медленно подниматься. Затуманенным от боли взором он не сразу смог распознать стоящего перед ним Чеслава, но в какой-то миг все же сосредоточил на нем осмысленный взгляд своих серых глубоко посаженных глаз. В этом взоре были и боль, и удивление, и немая мольба о помощи. Смотрел он долго...

— Ну что, упырь, напился крови соплеменников? — зло прошептал, глядя ему прямо в глаза, Чеслав.

И вдруг — совсем уж неожиданно! — пригвожденный муж усмехнулся, а может, всего лишь скривился от боли, и покачал головой из стороны в сторону. Раз, еще раз и еще... Хотел что-то сказать... Беззвучно пошевелил губами... И, очевидно, не имея больше сил, опять уронил голову.

Чеслав неподвижно стоял перед поникшим телом и без тени жалости смотрел на то, как оно тщетно цепляется за жизнь. Молодой охотник мог бы прекратить мучения раненого соплеменника, как когда-то поступил с зубром, но не собирался этого делать. Он хотел, чтобы Стоян испил чашу боли до дна, почувствовал то, что испытали его жертвы перед кончиной. В душе Чеслава клокотала злоба даже на поверженного врага, которую он едва сдерживал. Злоба на того, кто осмелился по своему желанию распорядиться жизнью ни в чем не повинных соплеменников.

Почему Стоян качал головой, что хотел сказать, молодому охотнику было непонятно, но, наверное, теперь и не важно. Главное, что задум Чеслава сработал. Нелюдь, что погубил немало люда невинного, найден и понес заслуженную кару. Вот он висит безвольно на бревне, пронзенный сучками почти насквозь. И жизнь вместе с ручейками темной — а Чеславу она казалась и вовсе черной — крови медленно покидает его проклятое тело.

Послышался легкий шорох, и, обернувшись, он заметил появившегося на тропе Кудряша. Накануне Чеслав посвятил его в свой задум, поэтому и не был удивлен его появлению. Но сам друг, казалось, его присутствия и не заметил, поскольку все его внимание было приковано к висящему на бревне Стояну.

С искаженным от лютой ненависти и вновь нахлынувшей боли от утраты родичей лицом, выхватив на ходу нож, Кудряш направился к поверженному мужу. Он уже занес клинок, чтобы вонзить его в сердце врагу, когда Чеслав тихо сказал:

— Твое право, Кудряш, но так ты лишь облегчишь его страдания. Не думаю, что он достоин такой чести, и вряд ли ты сам хочешь этого.

Немного поколебавшись, Кудряш медленно опустил нож. А после, резко взмахнув рукой, вогнал его в бревно рядом с умирающим.

Когда их обнаружили остальные мужи, участвовавшие в охоте, Стоян был уже мертв. Его младшие братья Мал и Бел, бывшие на охоте вместе с другими, сняли его с острых сучьев и, положив на землю, стояли рядом с опущенными головами. Внезапная для охотников очередная смерть их сородича была воспринята со сдержанной скорбью, как и полагалось мужам. С немым вопросом они поглядывали на главу городища Сбыслава, но тот старательно делал вид, что не замечает их взглядов, поскольку был занят тем, как доставить тело погибшего в селение. Но между делом сам Сбыслав время от времени украдкой поглядывал на младшего родича, очевидно, ожидая пояснений происшедшего.

Чеслав и Кудряш не стали сознаваться, что ловушку на соплеменника-нелюдя соорудили именно они, предвидя, что открытие такой правды может вызвать попытку кровной мести. А поскольку место это было уже почти на границе их угодий, то и установить ее вполне могли и чужаки.

Кудряш необычно для себя сдержанно и скупо растолковал соплеменникам, что они с Чеславом, погнавшись за оленем, обнаружили Стояна уже мертвым. Знал — в пылу охоты мало кто мог заметить, так ли это было на самом деле.

Неся на себе тушу небольшого олененка, Чеслав шел среди ватаги возвращающихся с добычей в городище охотников. Впереди на ношах, сделанных из веток, мужи несли погибшего Стояна. И молодой охотник, наблюдая, как покачивается тело его поверженного врага, пронзенное, безвольное, а потому уже не несущее опасности, тем не менее становился все более хмурым и задумчивым.

Первый укус сомнения — крохотный, не больнее комариного, но все же ощутимый — он почувствовал, как только стала стихать радость, что удалось осуществить задуманное и найти того, кто своими злодеяниями держал в страхе всю округу. Почему-то память выхватила из мутного водоворота еще совсем свежих событий лицо качающего головой Стояна — лицо, на котором была мука, недоумение, удивление, но, как теперь вспомнилось Чеславу, совсем не было ненависти. Почему же этот муж, так долго желавший ему погибели, боявшийся разоблачения, не выказал злобы, видя своего соперника живым и торжествующим, в то время как сам прощался с жизнью? Или это грядущая смерть примирила его? Но нет, Стоян не был малодушным человеком. Значит, было что-то другое...

И тогда уже с холодным разумом, последовательно и обстоятельно, Чеслав стал вспоминать все малейшие подробности происшедшего на охоте.

Лесная чаща... Вот он подошел к ранее прибывшим к месту охоты мужам... Брошенный в его сторону недовольный взгляд дядьки за то, что нарушил его наставления: не выходить из городища... Дружественный подбадривающий удар по плечу Кудряша, и его едва заметная хитровата я улыбка заговорщика... Крепкая фигура Стояна среди прочих соплеменников, и хмурый взгляд, скользнувший по Чеславу... Вот они ватагой стоят вокруг Сбыслава, который указывает, кто из мужей и отроков станет в засадах лучниками, а кто пойдет в загонщики... Вот они расходятся крадучись, чтобы не спугнуть осторожных оленей, по своим местам, беря дичь в круг... Стоп!

И тут Чеслав ощутил уже не комариный укус, а резкий удар сродни Перуновой стрелы, что со всего своего бешеного лета, пронзив сознание, саданула его...

Стоян ведь был среди охотников, которые поджидали оленей в засаде с луками! А значит, находился с той же стороны, что и он. А стрела, выпущенная в Чеслава, прилетела со стороны, откуда гнали оленей, со стороны загонщиков. Выходит, что Стоян не мог быть тем скрытным стрелком... Да, но гнался-то за ним Стоян! Почему он? Зачем? И если он не мог стрелять в Чеслава, то наверняка там был кто-то еще, кто это сделал... Кто-то очень хитрый и дальновидный. И, кажется... кажется, Чеслав догадывался, кто бы это мог быть. Точнее, его подозрения падали не на одного человека, а на нескольких.

Случайные слова Желани, дочки Хрума, а после и схожие с ними отрока Блага подсказали Чеславу возможную причину гибели чужаков и соплеменников и навели его на мысль, кем эти злодеяния могли быть совершены. Но он не знал наверняка, кто это был. И теперь выходило, что выявить его, несмотря на все усилия, снова не удалось. Как же быть?

Между тем растянувшаяся неспешной змеей ватага охотников уже выходила из леса к городищу.

Пребывая в задумчивости и оттого глядя больше себе под ноги, чем по сторонам, Чеслав не сразу заметил, как, отделившись от стены частокола, опоясывавшего селение, в сторону их отряда быстрым шагом направилась Руда. Добежав до головы ватаги, где мужи несли тело Стояна, она на миг остановилась и широко открытыми от удивления и испуга глазами уставилась на страшную ношу, но тут же, очевидно, вспомнив о чем-то важном, отыскала взглядом Чеслава и, дождавшись его, пошла рядом.

— Вот ждала тебя, Чеслав... — заговорила она почему- то совсем тихо.

Только после этих слов молодой охотник заметил ее появление и вопросительно взглянул на деву.

— Отец велел разыскать... — пояснила Руда.

— Старый Сокол объявился? — светлым лучом блеснула новость на хмуром лице Чеслава.

Руда утвердительно кивнула:

— Велел тебя к нему привести. И наказ дал: не мешкать!

Весть была неожиданной и в самом деле хорошей. Старый Сокол, едва оправившись от тяжелой раны, по словам дочери, отправился в лес и пропадал там уже немало времени. Чеслав даже беспокоиться стал, поскольку подозревал, что наставник ушел в лесную чащу, чтобы выполнить его просьбу, о которой шла речь еще до того, как они с Кудряшом отправились в селение Хрума. И вот, хвала Великим, старый охотник, кажется, вернулся в родное городище.

Чеслав, что-то тихо сказав шедшему рядом Кудряшу, переложил на его плечо добытого олененка, после чего решительно кивнул Руде, давая понять, что готов незамедлительно следовать за ней, и даже сделал шаг к воротам, но Руда, схватив юношу за руку, неожиданно увлекла его совсем в другую сторону.

Дочь Сокола повела его в часть леса, которую их соплеменники старались обходить стороной. Среди люда бытовало суеверное убеждение и ходили упорные слухи, что там шалит злой лесной дух, приходящий с болот, что раскинулись неподалеку от тех мест. Стоило забрести туда смертному, и будто пелена падала ему на глаза, а голову туманило забытье. Сбитый с толку несчастный мог блуждать в чаще, не находя дороги к дому родимому, долго, а то и совсем сгинуть. А еще, сказывали, видения у люда там появлялись разных чудищ невиданных. Оттого и старались не ходить без надобности той стороной. И чего только старому Соколу понадобилось в таком месте?

Но сколько Чеслав ни пытался расспросить Руду об отце и о том, почему он не пришел в городище, девка лишь упрямо мотала головой и твердила одно:

— Не знаю!

То ли и впрямь не ведала о том, о чем пытался разузнать парень, то ли старый охотник наказал дочери крепко держать язык за зубами, что она и выполняла послушно, потому как держал он ее в строгости. Чеслав же, не получив ответов на свои вопросы, решил дождаться встречи с наставником.

Руда, хорошо, конечно же, знавшая все россказни, связанные с этими местами, тем не менее шла все дальше и дальше — правда, с опаской озираясь по сторонам и время от времени оглядываясь на Чеслава, очевидно, ища в нем поддержки. Она хоть и боялась этой поганой округи, но раз отец велел привести Чеслава к нему, значит, так тому и быть.

Они неспешно и осторожно спустились в небольшую низину, проход в которую кроме деревьев преграждали заросли колючих кустов, и, пройдя еще немного среди молодых сосен, увидели каменную груду, которая когда-то, очевидно, была одним целым, но беспощадное время или какая-то неведомая сила расколола ее на несколько больших частей. Сверху эти каменные обломки были тщательно укрыты сосновыми ветками и служили, скорее всего, чьим-то скрытным пристанищем.

Навстречу Чеславу и Руде из узкой расщелины каменного укрытия, наверняка заслышав их приближение, показался старый Сокол. Увидев юношу, он довольно крякнул, но и всего лишь, а дочери подал знак уйти, что та безропотно и выполнила. Дождавшись, пока девка поспешно растворилась между деревьями, старый охотник позволил сдержанной улыбке появиться на своих губах, отчего его обезображенное шрамом лицо приобрело еще большую свирепость, хотя на самом деле это должно было выражать радость от встречи с Чеславом.

— Здоров, Чеслав!

— И тебе, Сокол, столько лет здравствовать, сколько желания у тебя будет!

— На все воля Великих! — снова сдержанно улыбнулся старший муж, довольный пожеланием.

— Звал?

Вместо ответа Сокол обстоятельно почесал бороду, отчего она стала еще более растрепанной, хмыкнул себе под нос от какой-то внезапно пришедшей в голову мысли и только после, уперев руки в бока, многозначительно сообщил:

— Звал. Эх, всех задери... потому как есть что сказать тебе. — И, сверкнув из-под низко посаженных бровей загадочным взглядом, с расстановкой продолжил: — А еще вернее — показать.

И кивнул кудлатой головой в сторону каменной прорези, приглашая Чеслава проследовать туда.

Войдя в схованку, молодой охотник из-за царящего там полумрака не сразу смог рассмотреть то, что хотел показать ему Сокол. И только когда его глаза немного попривыкли, в редких лучах света, проникающих сквозь ветвистую крышу, он заметил, что там кто-то находится. А подступив ближе, Чеслав понял, почему Сокол позвал его сюда, а не пришел в селение. Гостя, который находился в этой схованке, в городище вести было никак нельзя.

Когда он приблизился к капищу, в его ушах все еще звучали обрывки повествования, услышанного в схованке Сокола. О многом из сказанного он и сам уже разузнал, о многом догадался, и единственное, что открылось ему, так это имя того, кто бешеным зверем губил своих соплеменников, не ведая пощады ни к старому, ни к младому. Он и сам был совсем близок к разгадке, так близок, что уже чувствовал ее горячее дыхание. Но не хватало малого — верного имени, без тени сомнения. И теперь он знал... Знал это имя наверняка...

Капище, куда Чеслав стремительно вошел, поразило его своим спокойствием. Поразило, возможно, потому, что сам он чувствовал, как огонь справедливой мести жжет и разрывает изнутри. И это спокойствие, царящее в святилище, было для него сродни кощунству. Справедливость требовала действия! Решительного! Немедленного!

А здесь все словно замерло. Поначалу ему даже показалось, как уже не раз, что в святилище никого нет. Но это оказалось не совсем так. Миг спустя он заметил верховного жреца Колобора, который сидел на колоде у своего жилища и длинной деревянной палочкой рисовал что-то на земле перед собой.

Чеслав подошел так тихо и внезапно, что, когда его тень упала на рисунок старого волхва, тот от неожиданности вздрогнул и, только тогда заметив его присутствие, поднял глаза. Но, как показалось Чеславу, совсем не удивился его появлению, будто ждал или предчувствовал это.

— Где они? — коротко спросил Чеслав.

Но ответа даже и ждать не стал. По взгляду, брошенному Колобором в сторону утеса, — как будто кудесник знал, о чем спросит его молодой муж! — Чеслав понял, где должен искать тех, кто ему нужен. Не медля больше ни единого удара сердца, он вихрем понесся к реке.

А волхв Колобор, так и не двинувшись с места и не вымолвив ни единого слова, слегка покачивая головой, смотрел и смотрел полными горя глазами ему вслед. Смотрел долго, пристально, пока быстроногий молодец не скрылся из виду. И лишь потом опустил измученный, наполненный слезами взгляд на рисунок, на котором изобразил огромные глаза, взирающие сверху на пылающее пламенем кострище. И очи эти, нарисованные на земле, почему-то походили на те, что были у деревянного идола Даждьбога Великого.

Если в чаще лесной, среди частокола деревьев да переплетения густых кустарников ветру вольному разгуляться было трудно, то на просторе реки этот ретивый баловник мог покуражиться в полную силу. Сюда и рвался он, неудержимый, дерзкий, напористый, преодолевая все препоны владений лесного духа.

А здесь, ничем не сдерживаемый, кружил в буйном хороводе все, что мог оторвать от земли: сухие травинки-былинки, сорванные с деревьев кружева паутины с перепуганными пауками на ней, всякую жужжащую и легкокрылую живность, застигнутую в полете. А после, наигравшись и бросив, бешено несся дальше, пригибая к тверди земной, словно расчесывая зеленые косы, прибрежные кусты, высокие травы да заросли камыша, швыряя мелкие песчинки с берега в прозрачные воды, пуская рябь по гладкой поверхности, а то, поднатужившись посильнее, и малую волну вздымая. Ничто не было ему помехой в буйных шалостях, разве что высоченный береговой выступ, возле которого и сама река делала плавный поворот, уступая его неподдающейся тверди.

Каменным зубом вгрызался этот утес в тело водной красавицы, возвышаясь над ее быстрыми водами. Не один пращур лесного племени ушел с этой заветной древней скалы в селение предков. Сюда на погребальный костер совсем скоро должны были принести тело отрока Блага, чтобы и он смог проделать этот последний путь.

Помощники верховного волхва Миролюб и Горазд как раз заканчивали приготовления к проводам соплеменника в мир иной. Работали молча, каждый поглощенный своими мыслями. Миролюб, находясь наверху погребального ложа, плотно закладывал пучки сухой травы между бревнами, чтобы огню было легче разгореться и охватить собой все сооружение, а с ним и тело покойного. Горазд подносил снопы соломы и обкладывал ими будущее кострище снизу.

С резким порывом ветра, радостно и внезапно вырвавшимся из лабиринта леса, Чеслав стремительно вышел на открытое пространство каменной поляны. Наконец-то найдя верный путь в сумеречных, путаных дебрях чужого злодейства, он и сам сейчас был схож с этой неудержимой, порывистой силой. Его вздыбленные стихией волосы казались вдруг ставшей видимой буйной гривой самого ветра, а лицо, бледное от огромного напряжения и осознания того, что зависело сейчас от него, выражало непреклонную решимость действовать.

Новый неожиданный порыв ветра с беспечной легкостью и коварством, подняв с земли пыль, смешанную с мелкими травинками, швырнул ее в глаза мужам, находящимся на поляне. Поспешно прервав свое занятие, они принялись протирать запорошенные очи.

— Великие в помощь! Славное ложе для проводов Блага соорудили! — перекрывая шум бьющейся у подножия утеса реки и остальные звуки, слышимые на поляне, приветствовал их Чеслав.

Оба молодых жреца, заслышав его голос, от внезапности даже отшатнулись и, живо протерев глаза, уставились на него с искренним удивлением: откуда он взялся?

— Уж не решили ли вы, что я из городища мертвых вернулся на этот утес? — с жесткой усмешкой ответил Чеслав на их недоумение.

— С чего это нам думать так? Глаза ветер запорошил, оттого и не заприметили тебя сразу, — ответил, помолчав, Горазд, похоже, все еще пребывая под впечатлением от его внезапного появления.

Чеслав, сопровождаемый неотрывными взглядами жрецов, сделал несколько шагов и, подойдя к деревянному кострищу, по-хозяйски подоткнул выбившийся из-под жердей клок соломы. А после, будто осматривая воздвигнутое жрецами сооружение, как бы между прочим сообщил:

— А я пришел сказать, чтоб ложе на погребальном кострище шире делали... — И слова эти прозвучали с нескрываемой жесткостью.

— Для чего ж шире делать? — с недоумением спросил Миролюб и даже взглянул на Горазда, будто проверяя, понимает ли он, о чем говорит Чеслав. Но тот ответил лишь недоуменным пожатием плечами.

— Для Стояна... — коротко резанул Чеслав, но потом все же пояснил: — Не стало его нынче...

— Как не стало?! — вырвалось внезапно тихое восклицание у Горазда.

Перед глазами Чеслава ярким всполохом пронеслось воспоминание пронзенного на охоте окровавленного мужа, качающего в отрицании чего-то неведомого головой. Теперь парень догадывался, чего именно. Но ни один мускул, ни одна жилочка не дрогнули на его лице, ни одна тень не выдала истинных его мыслей. Молодой охотник лишь сухо сообщал:

— На охоте в западне сгинул. На бревне сучкастом. — И, выдержав паузу, многозначительно добавил: — Подобному тому, что и на нас с Кудряшом ранее поставлено было.

Какое-то время жрецы молчали, будто слова Чеслава все еще не достигли их сознания, а после Миролюб с трудом выдохнул:

— Все в воле Великих!

И поднял глаза к еще сияющему в полную силу дневному светилу.

— В воле Великих! — эхом отозвался голос Горазда.

Чеслав не сводил глаз с потрясенных, казалось, новостью служителей Великим божествам. Он с уверенностью мог сказать, что ни один самый прозорливый смертный не усомнился бы сейчас в их искренней скорби. Но ведь он точно знал, что по крайней мере один из них не так уж искренен в своем печальном изумлении. И о многом, связанном с гибелью Стояна, уже, скорее всего, догадался. Вот только вида в том не кажет, лукавый!

— Да, многое в их божественной воле... — согласился со жрецами Чеслав, но тут же поспешил добавить: — Но только порой неведомо, их ли волю исполняют смертные или своей подменяют.

— Про что это ты, Чеслав? — несмотря на только что постигшую его глубокую печаль, насторожился Миролюб.

— Про дива разные... — холодно блеснули глаза Чеслава.

— Уж не загадки ли пришел ты нам загадывать? — недовольно пробурчал Горазд. — Так нам недосуг нынче их разгадывать...

Но Чеслав, словно и не замечая того недовольства, продолжил:

— Дива страшные да кровавые, что стали случаться в округе нашей. А началось это с тех самых пор, как пожаловали к нам в городище гости с далекой чужбины. Да вы и сами про то знаете. И приход их, видать, не по нраву пришелся кое-кому. Вот кому только? А может, самим Великим? Ведь сгинули пришлые, а за ними и наш люд страшные смерти косить стали... Родичи Кудряша... Все семейство Молчана... Волхв Колобор то пошестью заразной объявил, занесенной чужаками. И очень схоже на то было.

— Наш волхв Колобор жизнь прожил и мудр... — начал было Миролюб.

Но Чеслав не дал жрецу договорить, перекрыв его голосом своим, полным уверенности:

— Да не пошесть то была, а злодеяние людское, скрытое под мор. Скрытое ловко, изворотливо да искусно вполне. Но ведь всего не скроешь! Всех следов в лесу не сотрешь, как ни старайся... Не Великий же всесильный люд губил, а всего лишь смертный! И смертный тот среди нас обитает. А как заподозрил я, что не мор вовсе людей губит, так и стал думать, разбираться, в чем причина гибели их. Что породило ее, все никак понять не мог. Даже в городище Хрума, где чужаки ранее нас побывали, подался с Кудряшом, да и там ничего не разведал. Думал, что не разведал... Да боги-защитники, видя, наверное, что за правое дело стою, смилостивились надо мной и племенем нашим и знак через Мару дали, что тайну ту уже ведаю.

Упоминание имени и деяний старой знахарки, очевидно, не на шутку задело и возмутило жрецов. Оба, не сговариваясь, встрепенулись и заговорили с едва сдерживаемым возмущением и в один голос:

— Скверна!

— Не могла старуха Мара...

Но Чеслав жестко отмахнулся от тех слов, прокричав:

— Могла! Может! И значит, Великим так угодно!

Он сказал это с такой убедительной яростью, что жрецы от неожиданности даже замерли на полуслове, не смея возразить. А Чеслав, уже совладав с собой, прежним голосом, будто и не он кричал сейчас, продолжил:

— Да мне от переданного Марой не сильно-то и полегчало. Потому что знал я вроде как ту причину тайную, но в то же время не ведал ее осознанно. И поэтому не знал, в чем истинная суть ее. Долго я мучился той загадкой... Пока однажды не подслушал случаем рассказ отрока Блага про чужаков, с которыми он подружился до того, как их сгубили. А в подслушанном повествовании угадалось мне что-то, уже ранее слышанное. И вспомнилось мне тогда, что и Желань, дочка Хрума, в городище, где чужинцы ранее побывали, говорила о том же. И тогда — схоже с тем, как снег с земли сходит по весне, обнажая все ее изъяны да прикрасы, — и я прозревать стал, понимая, что было причиной гибели чужаков да сородичей наших.

От ожидания, что он скажет дальше, Миролюб, находящийся все еще на деревянном настиле будущего кострища, нетерпеливо пошевелился, и под его рукой треснула сухая щепка. Но ни один из троих мужей будто и не услышал резкого звука: двое — поглощенные тем, что хотели услышать, а один — тем, что хотел высказать.

— А причина была в самих чужаках! — произнес Чеслав, но тут же поправился: — Нет, даже не в них, а в вере их диковинной!

И снова, не зная правды, Чеслав ни за что не угадал бы, что для одного из находящихся перед ним жрецов это вовсе не новость. А может, и для двоих? Ведь сейчас оба напряженно смотрели на него, ожидая, что он скажет дальше, и ничем не выдавая своей осведомленности. И было в их глазах нескрываемое любопытство, которое и поспешил удовлетворить Чеслав.

— А было, я думаю, все так... —Вроде как невзначай молодой охотник провел рукой по поясу, где висел нож, на всякий случай проверяя, там ли он. — Явились в городище наше чужаки из неведанного далека и приняты были, как заведено у нас в племени, за почитаемых гостей. Стали люду нашему про края свои да те, что повидали в пути, повествовать, про житье там да про обычаи. Рассказывали они о многом. И многие послушать про то собирались. И не было в том ничего необычного. Кому ж про дива дальние, невиданные послушать неохота? И все бы ничего, погостили бы гости, сколько захотели, да и дальше подались. Да вдруг в одночасье сгинули, а за ними и наши соплеменники целыми семьями. Страшными смертями! Пусть покой теперь обретут в селении предков!

Чеслав ненадолго замолчал, чтобы перевести дух, и заметил, как оба жреца то ли от нетерпения, то ли от других причин слегка подались в его сторону: Миролюб — вроде как чуть присев на неудобных жердях, а Горазд — сделав небольшой шаг.

Но Чеслав был готов ко всяким неожиданностям и уверен в том, что в любой момент с быстротой жалящей змеи сможет выхватить висящий на поясе клинок.

— И люд наш сгубило, думаю, любопытство чрезмерное. — Вроде как переступив с ноги на ногу, молодой охотник сделал шаг назад, на всякий случай сохраняя безопасное расстояние между собой и жрецами. — Уж очень некоторым из них хотелось узнать про веру пришлых, о которой те вроде как вскользь помянули. А чужаки и рады были поделиться рассказами о боге своем добром да справедливом, о сыне его смертном, что вроде как муку тяжкую за других принял, за что и бессмертие получил. И особенно любопытство то свербело у Горши да у друга его Молчана, что как раз в городище наведался, а потом и к себе на хутор чужинцев пригласил. Уж и не знаю, отчего этим мужам захотелось про бога того дивного поболее знать, будто им своих Великих мало было! А чужаки то ли по опыту какому, то ли еще не знаю уж и отчего, понимали, что не всем в чужом племени по нраву придутся россказни про их веру, и потому не в открытую то ведали, а лишь некоторым, наиболее любознательным. И как в воду глядели чужаки. Уж и не знаю как, но кто-то проведал про их россказни да похвальбу верой своей и решил положить этому конец. И сгубил пришлых, а после еще и своих зачем-то, выдав все хитро за пошесть смертельную. А когда я вернулся в городище да заподозрил, что не пошесть то вовсе, и, пообещав другу найти убийцу его семейства, стал докапываться до истины, нелюдь этот и на меня ловушки ставить начал. Учуял, что я на след его вышел. И отрока Блага, который мог кое-что про чужаков поведать, а потом и про то, кто их покарать мог, догадываться стал, он же стрелой сразил. Ловко! Безжалостно! Так, будто имел на это право! А следы так хитроумно путал, что уверен был: ни за что никому не распутать. А я старался. Извелся весь, но старался. И уж сам догадываться стал, поняв, в чем причина тех смертей, кто их сотворить мог, да вот только сомневался — подозревал не одного, а нескольких... И тогда я сам поставил ловушку на нелюдя, а приманкой себя выставил, оповестив, что на охоте поутру сегодня буду и что Мара навещевала мне найти убийцу. И таки сработало! Стрелял в меня сегодня злодей из кустов, пытаясь насмерть сразить. А в ловушку, расставленную на него, Стоян угодил. Я сперва подумал, что он и есть тот нелюдь, что люд наш подло губит, да, поразмыслив, прозрел, что нет, другой.

— И ты уверенно знаешь, кто это? — донесся из-за спины Чеслава тихий голос.

Парень резко обернулся и увидел за собой волхва Колобора. Сейчас старик вовсе не был похож на того одолеваемого хворью мужа, которого Чеслав оставил совсем недавно в капище. Перед ним стоял прежний верховный жрец их племени, убеленный сединами мудрец, могучий и величавый, со строгим, требовательным взглядом, пронизывающим, казалось, до самых потаенных глубин души.

Но Чеслав, осознавая свою правоту и снедаемый неудержимым желанием довести начатое дело до справедливого завершения, чувствовал сейчас в себе силу противостоять натиску не только верховного жреца, а и совету племени, если это понадобится. А потому, и вида не подав, что удивлен внезапному появлению старца, ответил так же твердо, как тот спросил:

— Знаю ли кто? Знаю! Тот, для кого Великие дороже жизни любого смертного, — повторил он слова, сказанные отроком Благом перед тем, как отойти в мир иной.

— И имя его назвать можешь? И вину доказать? — даже не спрашивал, а скорее требовал Колобор.

Вот только не очень понятно было Чеславу, чего в этом звучало больше: требования правдивого ответа или того, чтобы он отступил. Но уж этого он точно не собирался делать. А взыгравший в нем упрямый дух противостояния заставил вспомнить ту, чье имя и деяния уж никак не были приятны жрецу.

— Мара сказала, что тень за мной ходит... — начал он едва ли не вкрадчиво, а заметив, как вздрогнул старый волхв, продолжил уже с жесткостью удара клинка о клинок: — Ошибалась знахарка: не только за мной, но и впереди меня... А ой как трудно догонять тень, когда она опережает тебя и бежит все время на несколько шагов впереди. Невозможно! Но то тень, не оставляющая следа...

Молодой муж многозначительно замолчал и так, чтобы это было не очень очевидно, сделал еще шаг, теперь уже в сторону, чтобы держать в поле зрения не только старого жреца, но и его помощников.

А уловив краешком глаза их фигуры, заговорил вновь, но вроде как уже совсем о другом:

— На поляне, где умертвили чужаков, не нашел я кое- чего, что должно было бы там находиться. А потому, отправляясь в городище к соседям, на всякий случай попросил старого Сокола, учителя моего опытного, когда окрепнет от хвори, поискать, авось повезет найти то, что я не обнаружил... И надо же — сыскалась пропажа! Ай да Сокол! Ай да нюх и глаз! Разве что из-под земли не достал! — Легкая улыбка промелькнула на устах Чеслава, но тут же исчезла. — А не нашел я на поляне тела младшего чужака, Луция. И не нашел лишь потому, что удачливым оказался пришлый... и выжил. И имя того, с кем последний раз виделся из нашего племени, назвал...

— Выжил, говоришь, чужинец? — раздался внезапно бесстрастный голос со стороны младших жрецов.

В этом голосе не было удивления, скорее — холодное сожаление. И Чеслав точно знал, кому принадлежит этот глас.

— Выжил... — подтвердил он, обратил лицо в сторону младших жрецов и, глядя в упор на одного из них, отчеканил каждое слово: — И имя твое назвал... Горазд!

Почти сразу, как только он произнес имя, со стороны, где стоял Колобор, раздался то ли стон, то ли тяжелый вздох. Но когда Чеслав мельком взглянул на старика, тот все так же твердой глыбой стоял на месте, правда, теперь уже со скорбью глядя на своего помощника. А тот лишь с какой-то усталостью отер лицо рукой и, махнув ею, как-то беспечно, будто и не его вовсе обвиняли, внезапно улыбнулся Чеславу и покачал головой. Совсем как пронзенный сучками Стоян.

У парня даже сомнение на миг закралось: «Неужели все не так? Неужели и теперь не он?» Но тут же исчезло, поскольку Чеслав точно знал: теперь он не ошибся. Это был Горазд!

Два жреца заговорили почти вместе, словно соревнуясь в прыти. Старый ведун успел произнести лишь короткое: «Молчи!» — но было уже поздно.

Молодой жрец обогнал его призыв, роняя слова с улыбкой, полной сарказма и сомнения:

— Неужто бог его диковинный ему помог, чужинцу поганому? Не верю! Скорее, я промашку досадную дал... — И с сожалением опустив бритую голову, Горазд замотал ею из стороны в сторону, укоряя себя за промашку. А после, вновь вскинув, с вызовом во взгляде спросил непонятно у кого — может, у Чеслава, а может, и у себя самого: — А иначе что ж добрый бог не защитил пришлых, когда их изгоняли из родного племени за веру, как они говорят, в спасителя? Они ведь сами про то сказывали, про гонения на них лютые, про то, как замордовывали их единоверцев да зверью живьем скармливали. А я так думаю, что это им за то было, что богов своих прежних предали да новому идолу поклоняться стали. Вот прежние на них за предательство погибель и насылали, на отступников. А этим двоим сбежать удалось! Так они сюда подались, в края наши, люд смущать да от богов исконных отваживать, что защитниками нам верными были с дедов-прадедов. За то и смерть поганцы приняли!

Не выдержав разглагольствований жреца, Чеслав с едва сдерживаемой злостью прервал его:

— Да мне дела нет до их бога, какой бы он ни был! Ты скажи, за что люд наш сгубил?

Горазд помрачнел лицом и с тяжким вздохом, словно объясняя неразумному дитяти то, что и так очевидно и понятно по летам его уже должно быть, ответил:

— За что? Неужто не понятно? В них посеяли сомнения в Великих богах наших. Да нет, не посеяли, а заразу смертельную занесли! А если палец гнить да пропадать начал, так уж лучше его рубануть, чем после всю руку. Ведь так?

Жрец перевел взгляд с Чеслава на Колобора, явно ища у старого ведуна поддержки своим словам.

Но тот, не выказав ни поддержки, ни возражения, казалось, пребывал в глубоком раздумье. Возможно, слушая страшную исповедь помощника, Колобор пытался собственный внутренний голос услышать, а может, и еще чей-то — высший?

Не уловив поддержки мудрого старца, Горазд ничуть не смутился, приняв, скорее всего, его молчание за одобрение, потому как кивнул согласно головой и с горькой усмешкой на губах продолжил:

— Горша ведь бахвалиться передо мной стал, что, мол, наши боги ему негожи, а есть мудрее и главнее над ними божество, и теперь они с Молчаном подумывают, не к нему ли, чужинскому, под защиту встать? И повернулся же язык у выродка!

И опять не выдержал Чеслав:

— Да он, может, по глупости своей простосердечной сболтнул такое, от обиды какой скорой? Зачем же...

— Зараза та в нем заговорила! — перебил его Горазд. — Та, которой заразили чужинцы его, а с ним и семейство его! Вот я и не дал распространиться ей, выкорчевав всю кровь его, что могла слушать их россказни! — И, разведя руками, одной из них сделал жест, словно ловко бросая что-то. — Что за трудность незаметно сыпнуть отраву в котел с кашей, что млеет на очаге? А для верности, чтоб без шума отошли, сон-травы добавить? А чтоб народ остальной не смущать гибелью их да чтоб впредь люд наш чужаков сторонился, решил я за пошесть это выдать, занесенную пришлыми.

— И не жаль тебе, извергу, чад племени нашего было? — спросил Чеслав, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, не заскрежетать зубами, поражаясь тому, с какой легкостью жрец лишил соплеменников жизни.

Горазд с силой неспешно провел рукой по бритой голове и с протяжным болезненным стоном, вызванным, скорее всего, тем, что его не понимают, стал терпеливо пояснять:

— У-у-у, отчего ж не жаль? Жаль! Еще как жаль было! Ведь не чужих губил — своих! И мучился от того, в сомнениях пребывал! Да что поделать, когда они скверной той других заразить могли? И уж лучше малой кровью расплатиться! Да вот чужакам тогда повезло — ушли из городища раньше, не отведали каши той. Так я их уже по дороге из хутора Молчана перехватил и едой, что разделить со мной предложил, сгубил. Благо не отказались отведать! Вот уж кого-кого, а их-то и не жаль было вовсе.

А на хуторе Молчана и того проще справиться смог — подпер выходы из жилища, чтоб не выбрался никто, да и сжег дотла Огнем Сварожичем очищающим. И все бы так на том и закончилось, отбоя лея бы народ пошести да и жил дальше, чтя наш лад да Великих... — И ударив с силой кулаком о кулак, жрец с большим сожалением продолжил: — Да вот ты, Чеславка, от родичей в городище не вовремя воротился и стал вынюхивать да выведывать, в чем причина тех смертей. А я ведь не хотел тебе зла вовсе. Несколько раз предупреждал тебя, знаки давал, чтоб не шел по следу моему да не искал причин гибели люда. Дак ты ж упрямый, тебе до истины докопаться нужно! И Блага по твоей вине сгубить пришлось. Да, по твоей! Приглядывался да прислушивался отрок ко мне и, наверное, догадываться стал, кто мог постоять за богов наших Великих, потому как не раз мы с ним о том помеж собой говорили. Так ты с расспросами к нему приставать начал, выпытывать про чужаков да, наверное, про то, кто их покарать решился. А мальчишка ведь слаб, проговориться мог — и сам чувствовал это. Оттого и прятаться стал. Так ты ж нашел его!

— Да это он от тебя прятался! Знал наверняка, что не пощадишь! — бросил Чеслав, судорожно схватившись за бревно помоста и едва сдерживаясь, чтобы не кинуться на ненавистного жреца.

Но Горазд оставил его выкрик без внимания и, переведя взгляд на верховного волхва, чуть качнувшись в его сторону, обратился к старцу:

— Прости меня, Колобор, за выкормыша своего...

Напряженно нахмуренные брови старого волхва дрогнули, будто от укола острой костью, а в затуманенных глазах появилась внезапная растерянность. Во всяком случае, так показалось Чеславу. Но тут же эта прорвавшаяся на миг слабость и пропала, задавленная волей, закаленной долгой жизнью. А то, что она была, выдало лишь то, что старик неопределенно повел рукой в сторону своего помощника, но потом в каком-то бессилии уронил ее.

Лицо Горазда исказила болезненная гримаса, словно эта бессильно упавшая рука ударила его с неимоверной силой. Но, как оказалось, причина боли была не в том, что он не услышал слов прощения от старика, а совсем в другом.

— Страх меня обуял, что выдаст отрок. Убоялся! — скрежетал зубами жрец, злясь на себя. — И Стояна от того страха сегодня на Чеслава натравил, когда сам в него стрелой не поцелил... Сказал я, что сын Велимира жизни лишить его поклялся, да и пустил на охоте стрелу, чтоб подумал он, что Чеславка в него стрельнул. Вот он и погнался за тобой, парень... Да ты ловчее оказался, в ловушку мужа заманил. Вот за тот страх и стыжусь. Но, может, тот страх не столько за себя был, сколько за то, что если меня не станет, то кто ж тогда на защите наших богов стоять будет? Ведь любимец твой, Колобор, товарищ мой Миролюб не пойдет ради них на те страшные деяния, что я пошел. Изничтожить, выкоренить, выжечь скверну дотла — кишка у него тонка!

— Неужто Великие за себя постоять не смогли бы, что им понадобился такой защитник, как ты? — подал голос долго молчавший, а теперь задетый за живое Миролюб.

Вскинув голову, Горазд посмотрел на него снисходительно и ответил с назидательной убежденностью:

— Всесильны Великие, если вера в них непоколебима! А если усомниться в них кто посмел, то и защиты та вера требует! И защитой той меня Великие сделали!

— Да с чего ж ты решил, что Великие тебе то право дали? — возмутился Чеслав.

Но Горазд, словно был готов к этому вопросу, не остался в долгу и сам спросил не менее требовательно:

— А с чего ты, Чеслав, решил, что должен до истины в тех смертях докопаться? Кто тебя тем правом наделил? Да потому, что не мог по-другому? Вот и я не мог! Чуял я, что Великие меня направляют! Вот ты, Колобор, — вскинул жрец руку в сторону волхва, — Миролюба своим преемником видишь, будто даром он наделен вещание Великих богов слышать. А мне ведь тоже они во снах вещали, в защитники призвав...

— Брешешь, Горазд! — возмущенным окриком прервал его Чеслав. — Потому как если бы по-твоему было, то и я бы уже неживой был. А так стою перед тобой как есть.

Эти слова заставили Горазда на какое-то время замолчать. Он смотрел в упор на Чеслава и о чем-то напряженно думал, будто сказанное молодым охотником всколыхнуло в нем неразрешимые пока сомнения.

— Да вот и сам понять не могу, отчего так... — сказал он в задумчивости. — И сегодня таки хотел тебя стрелой сразить. Да, видать, везуч ты, парень, и в защитниках духи у тебя лесные, что помешали мне и волчицу на поляну направили... Аль не пришел еще твой час? — На лице Горазда появилась некая растерянность, словно он заблудился на тропе, которую хорошо знал. — А может, Великие отступились от меня, став на твою сторону? Но отчего? Отчего так? Нет, не могли они... Не могли...

— Оттого, что не дано тебе право решать, кому жить, а кому сгинуть, — внезапно заговорил верховный жрец.

Его голос был крепок и уверен, так что Горазд от тех его слов даже дернулся. Но тут же, чувствуя свою правоту, нашелся, что ответить старому жрецу:

— Но ты сам говорил, что от чужинцев тех скверна пойти может. И что из племени спровадить их следует, пока словами про бога своего лживого люд не опутали, сомнений не посеяли. Так они ж посеяли!

— Говорил... — кивнул согласно Колобор, а после, назидательно подняв указательный палец вверх, пророкотал: — Но не люд смертям предавать! На то только у Великих право и мудрость есть. А они, Всесильные, своего слова не сказали!

«Значит, старик знал, в чем причина тех смертей могла быть! — заметил про себя Чеслав. — Давно ли? Изначально или потом уже, когда и я в том разобрался? Знал и молчал! Все лишь про пошесть поганую твердил!»

Но сказанное Колобором ничуть не остудило уверенности Горазда, казалось, разожгло с новой силой.

— Да может, ты не расслышал слово то по старости и дряхлости своей? — въедливо спросил Горазд. — Ведь сам знаешь, что не слышишь уже порой волю божеств, а Миролюба слушаешь слова. А кто знает наверняка, чьи они на самом деле? А мне ведь сны вещие были...

Но и Колобор от таких обидных слов не смог остаться сдержанным. Наверное, не найдя сразу нужных слов, он несколько раз махнул в сторону обидчика руками, с каждым взмахом делая шаг в сторону Горазда, а после, остановившись, выдохнул едва что не пламя:

— Да мало ли кому какие сны снятся? — И, ткнув пальцем в сторону, где в лесной чаще находилась пещера отверженной знахарки, с великим сарказмом продолжил: — Выжившая из ума Мара тоже видениями бредит, так и ей верить, что она глас Великих слышит? Так и тебе, неразумному, силы той захотелось? Сны ему вещие Великие навеяли! А может, то зависть в тебе к Миролюбу говорила?

Однако, несмотря на всю грозность старика, Горазд вдруг рассмеялся продолжительно и заливисто, будто верховный жрец сказал чушь веселящую.

— К Миролюбу! — Он даже согнулся от смеха, но когда, отсмеявшись, разогнулся, на лице его была лишь легкая улыбка сомнения, которая по мере того, как он говорил дальше, сменялась жестким презрением. — Да на что твой тщедушный Миролюб готов ради Великих? Поклоны им подобострастно гнуть да хвалу воздавать? А когда на защиту их стать понадобилось? Да поплатиться за то жизнью? Готов ли он?

В мгновение ока Горазд сперва присел, а после резко распрямился и, схватившись за крайнее бревно, вдруг прыгнул на деревянное сооружение кострища, столкнув находящегося там Миролюба. Сброшенный жрец от неожиданности с глухим возгласом растянулся на земле. Но ни Чеслав, ни Колобор не обратили на это никакого внимания, поскольку взгляды их были прикованы к так ловко взлетевшему на возвышение жрецу.

«Да, мужу с такой ловкостью да силой нелегко противостоять», — не к месту подумалось Чеславу.

И тут молодой охотник заметил, что в руке Горазд держит глиняный горшок. Очевидно, чтобы взять его, он и приседал к земле перед прыжком на деревянное возвышение. Но раньше, чем Чеслав сообразил, зачем жрецу этот горшок, старый волхв понял это.

— Не делай того, Горазд! — повелительно крикнул Колобор.

— Отчего же? — с презрительной улыбкой спросил младший жрец. — Ты ведь сам Чеславу, когда он выпытывал, что погубившему соплеменников наших будет, ответил, что смерть, какие бы благие намерения за теми погибелями ни стояли! Так я готов принять ее! Чужаки сказывали, что их муж за веру смерть принял в муках! Сыном их бога назван! Так и мне в том страха нет — сгинуть, а только радость... За Великих! За веру, предками нам завещанную, за то, что преданно сохранил ее от скверны. И чтоб примером наглядным другим было, как поступать впредь надо!

«Горшок-то с углями для того, чтобы кострище разжечь!» — пронеслось в голове Чеслава.

Горазд взмахнул рукой и что было силы ударил горшком по деревянным жердям так, что только черепки разлетелись, а с ними и тлеющие угли, от которых рванулись во все стороны огненные искры.

Вырвавшись на свободу и резво разбежавшись по настилу, пламенные частицы тут же нашли для себя щедрую поживу. От их жара вмиг вспыхнула сухая трава, заложенная между бревнами нарочно для того, чтобы костер мог быстрее разгореться. И теперь он разгорался, креп и ширился, с бешеной быстротой охватывая деревянный настил. Только сейчас на этом настиле было не мертвое тело, а живой муж.

Горазд же, казалось, и не замечал, что возле его ног разрастается губительное огненное пламя. Он с полным спокойствием и даже явным вызовом смотрел на стоящих внизу мужей, а заметив на их лицах смятение, лишь победоносно улыбнулся и так стоял неподвижно какое-то время. Затем вздрогнул и, словно потеряв к ним всякий интерес, вспомнив о более важном, устремил взгляд к небесному светилу Даждьбогу Солнце и, воздев руки, принялся страстно шептать, говорить, а после и кричать ему хвалу.

Между тем набирающее силу пламя уже вплотную подобралось к тому месту, где стоял молящий светило Горазд. Жадные языки огня, один за другим, принялись лизать его ноги, пытаясь укусить все выше и выше...

Не выдержав этого зрелища, Миролюб дернулся было в его сторону, но неожиданно крепкая и властная рука Колобора удержала его на месте. И ему оставалось лишь отвести взгляд, чтобы не видеть, как огонь пожирает его товарища. Сам же старик, на лицо которого падали горячие отблески огня, казалось, с холодным спокойствием наблюдал за происходящим. И лишь крепко сжатые в пучок, побелевшие губы, выдавали его чувства.

А беспощадный огонь, вцепившись в штаны и сорочку Горазда и прожигая их насквозь, добирался до его тела. Явно не в силах терпеть невыносимую боль, жрец принялся сперва раскачиваться из стороны в сторону, продолжая взывать к огненному божеству, а после, поднимая то одну ногу, то другую, и вовсе пустился в какую-то дикую пляску, словно стараясь переплясать неистовые языки пламени. Горящий заживо, он уже не просил, не кричал, а выл дико, исступленно, за гранью человеческого голоса, все продолжая и продолжая двигаться по охваченному огнем помосту.

От этого терзающего слух безумного воя по телу Чеслава пробегали мурашки, но жалости к пылающему человеку он не испытывал. Парень смотрел на корчащуюся, охваченную огнем фигуру Горазда и видел в языках пламени, пожирающих его, горящую заживо семью Молчана, умирающих в муках от смертельной отравы родичей Кудряша, пронзенного стрелой Блага... В его глазах это горел не человек, а лютый, взбесившийся зверь, безжалостно загрызший членов своей стаи, своего племени...

— И все же Великие были, как всегда, правы, предупреждая нас о пошести. Да не всегда мы скудоумием своим людским охватить и понять ту мудрость можем... — донесся до Чеслава сквозь вопли и шум пожарища голос Колобора. — Пусть и через неразумные и страшные деяния Горазда, но все же удалось-таки пресечь заразу поганую. Пошесть ведь не только тела губит, а и души. Скверной губит, лживой и опасной! Мудры и всесильны наши Великие! И власть их над миром этим пребудет во веки веков!

Старик произносил эти слова едва слышно, неотрывно глядя на ярый огонь погребального кострища и совсем, казалось, не обращая внимания на Миролюба и Чеслава, словно их и не было рядом. Да и слова те, похоже, вовсе не им предназначались. Но юноша чуял, был уверен, что убеждал старик теми словами именно их: своего преемника Миролюба и его, Чеслава — сына Велимира.

Да, не прост, совсем не прост был их старый волхв. Молодому мужу так до конца и неясно было, а знал ли Колобор, кто жертвует людьми, той пошести противостоя.

Но спрашивать о том — и Чеслав хорошо понимал это! — верховного жреца бесполезно. Одно для молодого охотника было несомненно: «Если старик и не знал наверняка, то, скорее всего, догадывался, кто приносит те страшные жертвы за веру, и не противился тому, отдав все на волю богов».

И тогда крамольные мысли, словно жгучие искры, отлетевшие от пылающего перед ними кострища, проникли в сокровенные размышления Чеслава:

«А стоит ли эта неистовая борьба таких жертв? Жизни человеческой, люда племенного, крови Кудряша — матери его, отца, братьев малых? — И тут же молодой охотник поспешил прогнать как можно дальше от себя эти дерзкие мысли. — Все по воле Великих! И власть их над миром этим пребудет во веки веков!»

Новый порыв ветра, налетевший со стороны леса, с беспечным неистовством ворвался на поляну и закрутил бушующее пламя вокруг горящего помоста и пылающего факелом человека, заставив огненные языки взвиться еще выше. Этот внезапный порыв довершил начатое другой силой — огненной. Совершенно утратив возможность противостоять сжигающей стихии и боли, тот, кто когда-то звался Гораздом, упал и больше уже не шевелился, скрытый густой пеленой огня. А сам Огонь Сварожич, словно радуясь этой новой людской жертве, все продолжал и продолжал свою неистовую пляску.

Светлая сорочка чужака еще раз мелькнула между переплетений зеленых зарослей и растаяла в их густом лабиринте. Наблюдавший за его уходом Чеслав облегченно вздохнул, надеясь больше никогда не увидеть этого пришлого молодца в их округе.

Он проводил Луция до границ угодий их племени и пожелал ему удачного пути.

Прощаясь с чужаком, Чеслав еще раз подумал о том, что каким-то высшим силам угодно было уберечь жизнь этого пришедшего издалека в их края парня, не дав ему сгинуть от подлой потравы, которой попотчевал его Горазд. Что помогло ему, так и осталось загадкой. То ли диковинный чужинский бог защитил его... А может, их Великие оказались к нему почему-то милостивыми... Но отчего? Зачем? Что они уготовили ему в будущем? О том пока только им, всесильным своей мудростью, и ведомо.

Чужак решил вернуться в соседнее племя, которое спасло ему жизнь, выходив после того, как их охотники случайно обнаружили его без сознания в лесу и подобрали. И как показалось Чеславу из разговоров с парнем, не только чувство благодарности за спасение тянуло туда чужака, а еще и благосклонность какой-то девы, плененной его карими очами. В ней, сознался пришлый, нашел черты и схожий нрав сгинувшей на далекой его родине девы. С ней же Луций надеялся смешать кровь и продлить свой род.

Глядя вслед уходящему парню, молодой охотник достал из висящего на поясе мешочка прядь светлых девичьих волос и пустил их ветром вдогонку чужаку. Это была прядь красавицы Желани, которую она просила упокоить на могиле похитившего ее сердце Луция, считая его мертвым. Так молодой муж выполнил ее волю. Зная, что чужака ждет уже другая, Чеслав решил благоразумнее не напоминать ему о дочке Хрума. Да и Желани, уже вдоволь настрадавшейся от своей страсти и смирившейся с утратой, это будет только к лучшему.

А что до самого Чеслава... Он чувствовал, как к нему снова стала возвращаться прежняя жизнь с ее заботами, желаниями, надеждами. Надеждами на Неждану... Поглощенный поиском лютого убийцы соплеменников, он хоть и вспоминал о той, с кем хотел связать свою жизнь, но было это все больше во снах. Теперь ему нужно было убедить совет племени разрешить взять ее в жены. Деву из враждебного и проклятого ими рода! Но он, упрямый Чеслав — сын Велимира, надеялся, что ему это удастся. Ведь даже, несмотря на все свое неудовольствие, сам верховный волхв Колобор обещал ему поддержку в этом. Конечно, если на то будет воля Великих!

Content

Чеслав. Ловец тени
Валентин Тарасов

Часть первая ПОШЕСТЬ

Часть вторая ПО СЛЕДУ

Часть третья ОХОТА ЗА ТЕНЬЮ