Графтон Сью

Убийца

ГЛАВА 1

Позднее я узнала, что его зовут Джон Даггетт, однако тогда в моем офисе он представился совсем под другим именем. Во время нашей беседы я ощущала в нем какую-то фальш, но причину своей настороженности в тот момент мне определить не удалось. Дело, которым он просил меня заняться, на первый взгляд, казалось пустяковым, но потом выяснилось, что этот бродяга всучил мне несостоятельный чек. Когда сама себе являешься работодателем, к подобным вещам невозможно оставаться равнодушной. Согласившись взяться за какое-нибудь дело, нужно всегда быть начеку: любой рад тебя безнаказанно надуть.

Словом, я отправилась к Даггетту за причитающимися мне деньгами и в результате оказалась втянутой в такое, что и по сей день не могу оправиться.

Меня зовут Кинзи Миллхоун. Я работаю частным детективом, имею свой собственный маленький офис в Санта-Терезе, где прожила все свои 32 года. Сама себе зарабатываю на жизнь, сейчас живу одна, хотя дважды была замужем, но оба раза неудачно. Я готова признать, что временами бываю вспыльчивой, но вообще-то у меня добродушно-веселый нрав. Просто преувеличенное стремление к независимости, свойственной мне, не позволяет разглядеть это сразу. Кроме того, я очень упряма, что делает работу частного следователя желанной перспективой для человека с университетским образованием и сертификатом об окончании полицейской академии, если ему к тому же претит любая наемная работа. Я своевременно плачу по счетам, в основном соблюдаю законы, полагая, что и остальные должны действовать подобным образом. По крайней мере, из обыкновенной порядочности. Стоит речи зайти о законности, я — убежденный пурист, хотя в интересах дела с легкостью иду на обман. Собственная непоследовательность меня никогда особенно не беспокоила.

Заканчивался октябрь, приближался Хеллоуин [1]. Погода — точь-в-точь очень на Среднем Западе: такое же синее небо, яркое солнце и прохлада.

Подъезжая к городу, я явственно ощутила запах сжигаемых листьев и приготовилась было увидеть желто-красные пятна осенней листвы. Однако мимо меня проносились все те же однообразные пальмы — бесконечный зеленый коридор. С летними пожарами удалось справиться, но дождей до сих пор не было. В общем — типичное калифорнийское межсезонье. Но тем не менее в воздухе уже пахло осенью, и я пребывала в отличном расположение духа. Мелькнула даже безумная мысль: а не рвануть ли мне вечерком на полной скорости через ворота на военный полигон? Люблю сильные ощущения.

В субботу утром я отправилась к себе в офис доделать разную канцелярскую мелочевку — оплатить личные счета и оформить письменные показания клиентов. Я выключила калькулятор, вставила официальный бланк в пишущую машинку и отпечатала все четыре бумаги. Написала адрес, поставила печать и сложила документы в аккуратную стопку слева от себя. Я была так поглощена работой, что не замечала стоявшего возле дверей мужчину до тех пор, пока он не кашлянул. Реакция моя походила на реакцию человека, который, не ожидая подвоха, раскрывает вечернюю газету, а из нее прямо на него выскакивает здоровенный паук: я буквально подскочила на стуле.

Похоже, незнакомца это слегка позабавило, мне же потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться: сердце готово было выскочить из груди.

— Алвин Лимардо,— представился незнакомец.— Извините — я, похоже, напугал вас.

— Ничего. Просто не ожидала, что в комнате я не одна. Вы меня ищете?

— Если вы Кинзи Миллхоун, то вас.

Мы обменялись рукопожатием, после чего я предложила ему сесть. На первый, беглый взгляд он мне показался человеком опустившимся, но в дальнейшем я не смогла обнаружить ничего, что смогло бы подтвердить мое первое впечатление.

На вид ему было лет 50, изможденное узкое лицо и худосочная фигура свидетельствовали о подорванном здоровье. Обращал на себя внимание массивный, резко очерченный подбородок. Пепельного цвета волосы, пахнущие цитрусовым одеколоном, были коротко подстрижены, карие глаза — невыразительны. Руки его казались огромными в первую очередь благодаря длинным и костлявым пальцам с непропорционально большими костяшками. На нем был костюм редко встречающихся зеленых тонов. Узкие, длинные кисти рук, не закрытые манжетами рубашки, выглядывали из-под коротковатых рукавов пиджака дюйма на два, что говорило о нужде, хотя в целом одежда не производила впечатления поношенной. В руках он вертел сложенный пополам листок бумаги.

— Чем могу быть полезна? — поинтересовалась я.

— Я бы хотел, чтобы вы доставили по назначению вот это.

С этими словами он развернул листок и положил его передо мной. Это был чек лос-анджелесского банка, выписанный 29 октября на имя некоего Тони Гаэна на сумму 25 тысяч долларов.

Мне с трудом удалось скрыть удивление. Мистер Лимардо явно не походил на человека с лишними деньгами. Впрочем, возможно, что он одолжил деньги у Гаэна и теперь возвращает их владельцу.

— А если подробнее?

— Он оказал мне большую услугу. Теперь я говорю ему «спасибо». Вот, собственно, и все.

— По всей видимости, услуга была поистине королевской. Вы не могли бы мне рассказать, что именно он для вас сделал?

— Он протянул мне руку помощи, когда от меня отвернулась удача.

— А для чего нужна вам я?

Он сдержанно улыбнулся.

— Любой юрист затребует с меня за услуги по 120 долларов за каждый час работы. Насколько я понимаю, вы береге значительно меньше.

— И курьерская служба сдерет с вас не меньше,— заметила я.— Все так. Но почему бы вам не передать чек самому? Обойдется-то ведь гораздо дешевле.

Вообще я разговаривала с ним довольно сухо. Никак не могла понять, зачем ему понадобился частный детектив.

Лимардо хмыкнул.

— Я хотел обойтись без посторонней помощи, но дело в том, что мне неизвестно настоящее местожительство мистера Гаэна. Одно время он проживал на Стэнли-Плейс. Сегодня утром я побывал там, но дом оказался пуст. Более того, судя по запущенности обстановки, Тони там давно не появлялся. Все, что я хочу, это чтобы его нашли и вручили чек. Если вы в состоянии просчитать, во сколько вам обойдется эта работа, я готов заплатить вперед.

— Все зависит от степени неуловимости мистера Гаэна. Его нынешний адрес могут знать, к примеру, в кредитном бюро. Несколько запросов можно сделать по телефону, но все равно это требует времени. Я беру 30 долларов в час, но работа предстоит кропотливая.

Лимардо достал чековую книжку.

— Двести долларов?

— Лучше четыреста. Я в любой момент смогу выплатить остаток, если затраты окажутся меньшими. У меня есть лицензия на подобного рода операции, так что не стоит волноваться. Была бы вам признательна, если бы вы все-таки рассказали мне о деле с большими подробностями.

Я проглотила наживку — дело меня заинтересовало. В сказанное им верилось с трудом. Я сама могу приврать, но мне еще никогда не встречалась такая причудливая смесь лжи и правды.

— У меня были неприятности с законом,— ответил он.— Сидел в тюрьме, только вот недавно вышел. Тони Гаэн оказал мне содействие незадолго до ареста. Ему и в голову не приходило, что помогает преступнику. Его, как и вас, соучастником никак не назовешь. Я перед ним в долгу.

— И все же почему вы не хотите расплатиться с ним без посредников?

От меня не скрылось, что с секунду Лимардо колебался.

— Вспомните книгу Чарльза Диккенса «Большие надежды». Вряд ли Гаэну понравится, что в качестве его благодетеля выступает отсидевший срок уголовник. Люди обычно с предубеждением относятся к бывшим преступникам.

— Предположим, он не согласится принять анонимное пожертвование. Что тогда?

— Вы возвращаете мне чек, а весь гонорар остается у вас.

Я беспокойно ерзала в кресле, спрашивая себя, в чем причина моей смутной тревоги.

— Откуда у вас столько денег, если вы только что вышли из тюрьмы?

— Выиграл в Санта-Аните [2]. Меня освободили под честное слово, категорически запретив играть на деньги, но я не смог побороть искушения. Поэтому я стремлюсь, пока не поздно, отдать этот чек вам. Я по натуре игрок, азартный человек, если хотите. Мне нельзя иметь при себе столько денег — к чертовой матери спущу их в мгновение ока. Прошу прощения за не слишком изысканный язык.

Он замолчал. Вопросительно посмотрел на меня, ожидая дальнейших вопросов. Этот Лимардо определенно не желал говорить больше, чем требовалось, чтобы рассеять мои сомнения. При этом он сохранял удивительное терпение. Потом я, конечно, поняла, что скрывалось за такой необычной выдержанностью: все было подчинено одной цели — как можно сильнее заморочить мне голову этими детскими сказками. Его, должно быть, развлекал сам процесс игры, в данном случае со мной. Врать вообще весело. Я сама способна заниматься этим весь день напролет.

— В чем состояло ваше преступление? — спросила я его.

Обратив взор на свои скрещенные на коленях ручищи, он изрек:

— Я не думаю, что это имеет какое-то отношение к делу. Деньги абсолютно чистые, и достались мне честным путем. В нашей с вами сделке не может быть ничего незаконного, если именно это вас волнует.

Разумеется, это меня как раз и волновало, но тем не менее после его слов я подумала, не слишком ли я привередничаю. Ничего из ряда вон выходящего в его просьбе не было. Я так и сяк пыталась обмозговать его предложение, чтобы обнаружить подвох, и терялась в догадках, что же такого должен был сделать Тони Гаэн для Лимардо, чтобы последний готов был расплатиться за услугу столь щедрым образом. Конечно, не мое это дело, ведь никаких законов, заключив сделку, мы не нарушим. Интуиция подсказывала мне послать этого типа куда подальше, но тут я вспомнила, что завтра предстоит вносить плату за квартиру. У меня имелись на счету кое-какие деньги, однако провидение ниспослало мне в виде гонорара кругленькую сумму, от которой грех было отказываться.

— Хорошо, я согласна,— сказала я.

— Прекрасно,— довольно кивнул Лимардо.

Я сидела и смотрела, как он ставит свою подпись на чеке. Он вырвал его из книжки, подвинул ко мне, а книжку засунул во внутренний карман пиджака.

— Мой домашний телефон и адрес вы найдете на чеке. На тот случай, если я вам понадоблюсь.

Я вытащила из ящика стола бланк контракта. На его заполнение потребовалось несколько минут. После того как клиент поставил свою подпись, я попросила его дать мне последние из известных координат Тони Гаэна. Оказалось, что Тони до недавнего времени проживал в Кол-гейте — поселке, расположенном к северу от Санта-Терезы.

Оформив контракт, я вдруг стала чувствовать какое-то неясное беспокойство: втравила, понимаете, себя в сомнительное предприятие. Но что сделано, то сделано, и я решила, что не стоит падать духом.

Лимардо поднялся и направился к выходу. Я проводила его до дверей. Когда мы поравнялись, я обратила внимание, насколько все-таки он меня выше: его 195 сантиметров (так я вычислила его рост) против моих 170. Он секунду помедлил, держась за дверную ручку и глядя на меня сверху вниз невыразительными глазами. Затем сказал:

— Есть еще небольшая деталь относительно Тони Гаэна.

— Какая же?

— Ему 15 лет.

Я стояла и молча смотрела, как Алвин Лимардо спускался вниз по лестнице, вместо того чтобы окликнуть его, остановить… С самого начала мне надо было прислушаться к голосу разума: ничего хорошего от этой встречи ждать нельзя.

Итак, я не остановила его, и словно во сне, механически вернулась к своему столу. Тут мне удалось, наконец, сбросить с себя оцепенение. Распахнув створки двери, я вышла на балкон. Но сколько я ни всматривалась в проходивших внизу людей, Лимардо среди них я не увидела — как в воду канул. Расстроенная, я вернулась в комнату.

Чек на двадцать пять тысяч долларов я заперла в шкафу, где находилась картотека. В понедельник откроется банк, и я отнесу чек на хранение, где он пролежит до тех пор, пока я не найду Тони Гаэна. Но… 15 лет?

Ровно в полдень я закрыла офис и через заднюю дверь спустилась к автомобильной стоянке, где меня дожидался потрепанный фольксваген. Еще не известно, чего на нем больше — краски или ржавчины. Конечно, такая развалюха явно не предназначена для длительной погони за улепетывающими на другой машине преступниками, но частный детектив в основном зарабатывает себе на жизнь не столь захватывающим образом. Иногда моя работа сводится к копанию в бумагах, что подчас здорово надоедает, но в основном я занимаюсь тем, что по просьбе клиентов навожу справки о прошлом их потенциальных сотрудников, веду розыск пропавших без вести, подготавливаю материалы к судебным процессам для кого-нибудь из местных адвокатов. Офис мне предоставила страховая компания «Калифорния Фиделити Иншуренс», на которую я раньше работала. Штаб-квартира компании находится в этом же здании, и время от времени я оказываю им кое-какие услуги в обмен на две скромные комнатушки с отдельным входом и балконом с видом на Стейт-Стрит.

По пути домой я заехала на почту, чтобы бросить в ящик корресподенции. Потом заскочила в банк и положила 400 долларов Алвина Лимардо на свой счет.

Через четыре дня в четверг, я получила из банка письмо, в котором говорилось, что четыреста долларов не могут быть переведены на мой счет, поскольку, по их данным, Алвин Лимардо свой счет в банке закрыл. В доказательство в письмо был вложен чек, на котором стояла внушительная фиолетовая печать, означавшая, что банк недоволен.

Ладно там банк, представьте мою реакцию! Мало того что мой счет «похудел» на четыреста долларов, так ведь с меня еще дополнительно взыскали три доллара для того, чтобы я в будущем хорошенько подумала, прежде чем вступать в контакт с сомнительными личностями.

Я позвонила по номеру Лимардо в Лос-Анджелес — связи не было. По-моему, я поступила достаточно благоразумно, не начав поиски Тони Гаэна, пока не станет большей ясности с необеспеченным чеком. Но как же все-таки хочется добиться, чтобы чек был заменен? И что, скажите на милость, мне делать с этими двадцатью пятью тысячами? Чек этот лежал в одном из банковских сейфов, и я не собиралась им заниматься, пока мне не заплатят. Теоретически я могла бы, конечно, послать Алвину Лимардо записку, но, кто знает, чем бы это могло для меня обернуться. Вполне возможно, что история с его фиктивным чеком вышла бы здорово боком. Черт!

И тогда я решила отправиться к нему сама. Одну вещь насчет денег я усвоила наиболее прочно: чем быстрее двигаешься, тем больше шансов их получить.

Я нашла его улицу по путеводителю Лос-Анджелеса. Район, где жил Лимардо, даже на карте не казался привлекательным. Я посмотрела на часы: было 10.15 утра. Чтобы добраться до Лос-Анджелеса, потребуется часа полтора. Наверняка не менее часа уйдет на то, чтобы найти Лимардо, тряхнуть его как следует, заменить чек и чего-нибудь проглотить перед обратной дорогой. Затем снова полтора часа езды, и в офисе я окажусь не раньше половины четвертого, а то и позднее. Что ж, не так уж страшно. Утомительно, конечно, но необходимо. Мудро решив, что хватит ныть, я начала действовать. В 10.30 я уже разогревала машину, а через минуту стремительно неслась к цели.

ГЛАВА 2

Возле Шерман Оукс я свернула с шоссе Вентура на скоростную магистраль, ведущую в Сан-Диего. Перед съездом на Венецианский бульвар свернула направо. По моим подсчетам, нужный мне дом находился где-то поблизости. Еще дважды свернув, я выехала на параллельную сан-диеговскому шоссе улицу Сотель.

Когда я увидела дом, который искала, то поняла, что проезжала мимо него по шоссе со двора. Это было довольно непрезентабельное строение, выкрашенное в желто-зеленый цвет; на фасаде светящейся оранжевой краской было выведено: «Сдается в аренду». От дороги здание отделялось бетонированным желобом для стока дождевых потоков и защищалось от проносящихся на большой скорости автомобилей шлакобетонной стеной высотой 10 футов. Стена была сверху донизу исписана информацией для проезжающих мимо водителей. Из-под стены упрямо пробивалась колючая трава, повсюду виднелись кучи мусора, с нескольких приземистых кустов, сумевших приспособиться к жизни в никогда не рассеивающемся облаке выхлопных газов, свисали причудливыми гирляндами разные отбросы. Таких домов в Лос-Анджелесе множество — грубые, убогие строения из дешевых материалов, с облетевшей на стенах краской. Со двора дом выглядел малопривлекательно, а с фасада смотрелся еще хуже.

Сама улица состояла в основном из так называемых калифорнийских бунгало — маленьких деревянных домиков с оштукатуренными стенами. К бунгало, состоявших, как правило, из двух комнат, примыкали неуютные, грязные дворики, где не было ни одного дерева. Дома были окрашены в пастельные тона. Цвета большим разнообразием не отличались — чаще всего встречался бирюзовый или розовато-лиловый. Краска покупалась явно со скидкой: в некоторых местах сквозь нее виднелась старая.

Обнаружив место для парковки на противоположной стороне улицы, я оставила там машину, а сама направилась к интересующему меня дому. Здание пребывало в запущенном состоянии. Штукатурка кое-где осыпалась, алюминиевые оконные рамы перекосились и были сплошь покрыты пятнами коррозии. Кованные ворота перед фасадом, когда-то крепившиеся к стене, теперь стояли сами по себе, так что в щель между ними и стеной свободно проходил кулак. Окна первого этажа на уровне земли были заколочены. Хозяева дома весьма осмотрительно распорядились установить возле крыльца несколько баков для мусора, но, очевидно, забыли договориться с соответствующими службами на предмет его регулярного вывоза. Большая рыжая собака с энтузиазмом рылась в горе отбросов, однако в результате интенсивных поисков наткнулась лишь на кусочек пищи. Подобрав добычу, пес затрусил прочь. Зажатая в пасти корка издалека напоминала кость. Я вошла в дом. Большинство почтовых ящиков были со сломанными замками, поэтому письма и газеты просто валялись на полу, словно попали сюда из стоящих снаружи баков.

Согласно написанному на чеке адресу, квартира Лимардо имела номер 26 и, как я вычислила по почтовым ящикам, находилась где-то наверху. Всего же ящиков было 40, и лишь на некоторых стояли имена владельцев. Любопытно, подумала я, у нас в Санта-Терезе почтовики ни за что не положат корреспонденцию в ящик, который требует ремонта или на котором номер квартиры проставлен недостаточно четко. Я представила себе почтальона, торопливо вываливающего на пол содержимое своего мешка, чтобы затем немедленно дать деру, прежде чем жильцы не облепят его со всех сторон, словно осиный рой.

Квартиры располагались ярусами вокруг внутреннего дворика, в котором, как правило, разбивался садик. Здесь же «сад» представлял собой беспорядочно разбросанные булыжники для мощения улиц, гравий, сорняки.

Я стала подниматься по бетонным ступенькам, покрытым трещинами. На площадке второго этажа на расшатанном складном стуле расположился темнокожий человек и строгал ножом кусок мыла. Стружка с мягким стуком падала на журнал, который он разложил нэ коленях. Это был грузный мужчина с оплывшей фигурой. На вид ему было лет 50, коротко стриженные курчавые волосы его на висках были тронуты сединой. На меня смотрели мутные карие глаза; от одного нижнего века до середины щеки тянулся глубокий кривой порез с наложенными швами. Он косо посмотрел на меня, затем снова сконцентрировался на фигурке из мыла, которая на глазах рождалась в его руках.

— Ты, должно быть, ищешь Алвина Лимардо? — спросил он, не глядя на меня.

— Да-а,— подтвердила я, опешив.— Но как вы догадались?

Он ослепительно улыбнулся, показав, что является обладателем великолепных, белых, как кусок мыла в его руках, зубов. При этом из-за поврежденного глаза создавалось впечатление, что мой собеседник постоянно подмигивает.

— Ты ведь, подруга, не местная. Я знаю всех живущих в округе. А по выражению твоего лица видно, что ты явно не собираешься снять здесь комнату. Если бы точно знала, куда тебе нужно, ты бы не озиралась по сторонам, словно боишься, что кто-то в любой момент может на тебя наброситься. Включая меня,— сказал он. Потом помолчал, внимательно разглядывая меня с головы до ног.— Сдается мне, что ты из какого-нибудь благотворительного общества. Или из надзирающих за досрочно освобожденными.

— Неплохо,— похвалила я его.— Но почему Лимардо? Что заставило вас подумать, что я ищу именно его?

Он вновь улыбнулся, обнажив розовые десны:

— Мы все здесь Лимардо. Шутка у нас такая. Просто выдуманное имя, с помощью которого дурим людей. На той неделе, получая пособие, Алвином Лимардо был я. Лимардо пользуется всеми благами — разной благотворительной помощью, пособиями по нетрудоспособности. Однако недавно его искали с ордером на арест. Я сказал им: «Ребята, Алвин Лимардо куда-то свалил и здесь больше не живет». Дескать, никого с таким именем в доме вам не найти… Алвин Лимардо, которого ты ищешь,— он белый или черный?

— Белый,— ответила я и описала подробно человека, который субботним утром пришел в мой офис. В середине моего рассказа он, видимо, поняв, о ком идет речь, закивал головой, но при этом лезвие его ножа, ни на мгновение не останавливаясь, продолжало скоблить поверхность мыла. Мне показалось, что он вырезал лежащую на боку свинью, к которой прильнул целый помет поросят. Вся композиция была размером чуть более 4 дюймов.

— Это Джон Даггетт. Ух и дрянной человек! Но его здесь сейчас точно нет.

— Вы не в курсе, куда он мог отправиться?

— Я слышал, в Санта-Терезу.

— Да, я это знаю. Он был там в субботу. Именно там мы и встретились. Он что, не возвращался с тех пор?

Мой собеседник презрительно выпятил нижнюю губу:

— Я видел его в понедельник, но в тот же день он опять слинял. Он многим нужен. Даггетт ведет себя как человек, который от кого-то бегает и очень не хочет быть пойманным. А зачем он вам?

— Он дал мне несостоятельный чек.

«Скульптор» посмотрел на меня с искренним изумлением:

— Взять чек у такого человека? Да ты что, подруга? У тебя с головой все в порядке?

Я заставила себя рассмеяться:

— Я знаю, что просчиталась. Но у меня была надежда, что смогу застать его, прежде чем он исчезнет с концами.

Толстяк покачал головой, видимо, не в силах поверить, что я могла допустить подобную глупость.

— Никогда ничего не бери у таких, как Даггетт. Это была твоя первая ошибка. То, что ты пришла сюда, может стать второй.

— Но кто-нибудь в этом доме может быть в курсе его местопребывания?

Собеседник мой показал на одну из дверей:

— Расспроси Ловеллу. Она может знать, хотя вовсе не обязательно.

— Она его подружка?

— Не совсем. Вернее, совсем нет. Она его жена.

Я несколько воспрянула духом и через минуту уже стучала в дверь квартиры № 26. Я боялась, что Даггетт вообще съехал отсюда. На высоте коленей в двери красовалась дыра, словно пробитая чьей-то ногой. Из маленького окошка в двери с раздвижным стеклом, приоткрытого дюймов на 6, виднелся угол шторы. Большая трещина по диагонали стекла была заклеена изоляционной лентой. Я почувствовала запах готовящейся пищи: пахло супом из свежей капусты, доносилось шипение свиного сала.

Дверь распахнулась. На меня вопросительно смотрела женщина с опухшей верхней губой — такого типа ссадины часто случаются у детей, которые учатся кататься на двухколесном велосипеде. Под левым глазом у нее красовался здоровенный фингал, иссиня-черный посередине и с радужными переливами зеленого, желтого и серого цветов по краям. Похоже было, что синяк она заработала совсем недавно. Волосы цвета свежего сена были расчесаны на прямой пробор и схвачены возле ушей заколками. По ее внешнему виду трудно было определить возраст. Моложе, чем я думала, так как Даггетту было за 50.

— Ловелла Даггетт?

— Да, это я,— с видимой неохотой призналась женщина.

— Я Кинзи Миллхоун. Мне нужен Джон.

Ловелла беспокойно облизнула верхнюю губу, забыв о ее новой форме и величине. Место, где была содрана кожа, покрылось корочкой, издалека похожей на усы.

— Его нет. И где он сейчас, мне неизвестно. Для чего он вам сдался?

— Он нанял меня для одной работы, но расплатился несостоятельным чеком. Я пришла в надежде получить объяснение.

Пока я говорила, женщина внимательно меня изучала.

— А для какой работы он вас нанял, позвольте спросить?

— Я должна кое-что передать одному человеку.

Она мне явно не поверила.

— Вы что из полиции?

— Нет.

— Тогда кто вы?

Вместо ответа я показала ей свое разрешение на частную практику, где была моя фотография. Ловелла молча повернулась и пошла в комнату. Я расценила это как приглашение войти и последовала за ней, закрыв за собой входную дверь.

Пол гостиной, где я очутилась, покрывал шершавый ковер столь любимого хозяевами зеленого цвета. Из мебели здесь имелся лишь карточный столик да два простых деревянных стула. Еще один ковер на стене — светло-зеленый прямоугольник высотой 180 сантиметров — свидетельствовал о том, что когда-то он тоже был на полу на нем стоял диван, а вмятины на ковре позволяли предположить, что здесь были еще и два тяжелых стула и кофейный столик — гарнитур, который дизайнер назвал бы «интерьером для непринужденной беседы». Даггетт, видимо, по-своему понимал, что значит непринужденная беседа, когда он разукрашивал лицо жены синяками и ссадинами, а заодно крушил все, что попадало под руку. Я также заметила, что у одной из настольных ламп была оторвана вилка и оголенные провода торчали из-под обмотки, словно порванные сухожилия.

— А что случилось с обстановкой?

— Он ее заложил на прошлой неделе и теперь, похоже, пропивает где-нибудь деньги. До мебели такая же участь постигла и автомобиль. Старое корыто, конечно, но ведь я его на свои кровные покупала. Вы бы только видели, на чем мне приходится спать! Какой-то обос… старый матрац, который он, скорей всего, нашел на улице.

Увидев в углу две табуретки, я примостилась на одной из них и стала наблюдать за Ловеллой, которая неторопливо прошла в закуток, служивший кухней. В стоявшей на газовой плите алюминиевой кастрюле вовсю кипела вода. На соседней горелке в видавшем виды котелке булькал овощной суп.

На Ловелле были синие джинсы и надетая наизнанку скромная белая тенниска, на спине которой торчал лейбл фирмы-производителя. Низ тенниски выше поясницы был завязан в тугой узел.

— Хотите кофе? — спросила она.— Я как раз собиралась сделать себе, когда вы постучали.

— Спасибо, не откажусь,— поблагодарила я.

Она ополоснула чашку под струей горячей воды, потом вытерла бумажным полотенцем. Поставила на стол, насыпала ложку растворимого кофе, а затем, воспользовавшись тем же полотенцем вместо тряпки, взяла за ручки кастрюлю и налила в чашку кипятку. Потом то же проделала и со второй чашкой, быстро помешала содержимое, после чего подвинула одну из них ко мне, так и не вынув из нее ложки.

— Даггетт — подлец. Такие должны сидеть пожизненно,— заметила она будто нехотя.

— Это он вас так разукрасил? — спросила я, кивая на ее избитое лицо.

Она посмотрела на меня равнодушными серыми глазами и ничего не ответила. Сидя напротив Ловеллы, я отметила, что ей было лет 25, не больше. Она сидела, слегка подавшись вперед и положив локти на стол, в руках — чашка. На ней не было лифчика, и видны были груди, большие, мягкие и обвисшие, словно воздушные шарики, наполненные водой. В двух местах, где соски касались ткани, на ней образовались бугорки. Не исключено, что она подрабатывает проституцией, подумала я. Я встречала нескольких с такой же, я бы сказала, беспечной сексуальностью — все очень поверхностное и никакой чувствительности.

— Сколько времени вы за ним замужем? — поинтересовалась я.

— Вы не возражаете, если я возьму сигарету? — спросила она, словно не слыша мой вопрос.

— Это ваше право. Вы у себя дома.

Впервые на лице Ловеллы появилось какое-то подобие улыбки. Она взяла пачку «Пэл Мэл 100», щелчком выбила сигарету, прикурила от газовой горелки, наклонив голову немного набок, чтобы не подпалить волосы. Глубоко затянулась. Затем, выдохнув в мою сторону облако синего дыма, ответила на мой вопрос, чего, признаться, я уже и не чаяла от нее услышать.

— Полтора месяца,— сказала она.— Мы переписывались с тех пор, как он попал в тюрьму «Сан-Луис». Год длилась переписка, и как только его выпустили, мы поженились. Дура я, не так ли? Вы можете поверить, что я пошла на такое, находясь в здравом уме?

Я пожала плечами, не найдя, что ответить. Ей, по-моему, совершенно безразлично, верю я ей или нет.

— А как вы узнали друг о друге?

— Через его дружка Билли Поло. Я с ним встречалась какое-то время. Они любили посидеть и поговорить о женщинах. Ну, однажды Билли, видимо, обмолвился обо мне, и, должно быть, так расписал, что Даггетт взял у него мои координаты.

Я поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. Кофе имел присущий растворимому кисловатый привкус. По краям чашки плавали комочки нерастворившегося кофейного порошка.

— У вас не найдется немного молока? — спросила я.

— О да, разумеется! Извините, что я не предложила.

Она подошла к холодильнику и достала маленькую баночку сгущенного консервированного молока. Это было не совсем то, что я хотела, но тем не менее я добавила немного молока в кофе, с интересом наблюдая, как на поверхности одна за другой появляются белые точки. Интересно, а смогла бы гадалка по этой картинке предсказать мне будущее? Будь на ее месте, я предсказала бы себе хроническое расстройство желудка в самое ближайшее время. Не дай Бог, конечно.

— Даггетт — само очарование, когда в настроении,— сказала Ловелла.— Но стоит ему немного выпить, превращается в грубое, мерзкое животное.

Мне уже не раз приходилось слушать подобные истории, и я задавала свой традиционный вопрос:

— Почему вы не бросите его?

— Потому что он станет преследовать меня,— резко бросила она.— Вы даже не представляете, что это за человек. Он убьет меня, не задумываясь. Тот же результат, если вызвать полицию. Попробуйте возразить ему — и он без колебаний свернет вам челюсть. Даггетт — женоненавистник, вот что с ним такое. Конечно, протрезвев, он способен обворожить любую. Надеюсь, впрочем, что он сгинул навсегда. В понедельник утром он с кем-то говорил по телефону, после чего собрался и в мгновение ока исчез. С тех пор я о нем ничего не знаю. Хотя… вчера у нас отключили телефон, поэтому связаться со мной он не может, как бы ни хотел.

— Его ведь освободили условно, не так ли? Почему в таком случае вам не поговорить с полицейским, который за ним надзирает?

— Можно, наверное,— нерешительно сказала она.— Даггетт регулярно отчитывался перед ним о своем поведении. Он устроился на работу, но через два дня бросил ее. Разумеется, ему запрещен алкоголь. Мне кажется, он некоторое время пытался играть по правилам, но очень быстро сорвался.

— И все-таки почему бы вам не уехать отсюда, раз судьба дает такой шанс?

— Куда? На моем счету нет ни цента.

— Ну существуют же специальные пункты для женщин, избиваемых мужьями. Потом можно позвонить в кризисный центр борьбы с насилием. Там вам подскажут, куда обратиться.

Ловелла остановила меня:

— Мне нравятся люди вроде тебя. Кстати, а тебя случаем мужики не поколачивали?

— Ни один из мужей рукоприкладством не грешил. Пускай бы только попробовал!

— Я тоже так сначала говорила, сестричка. Теперь же послушай, что я тебе скажу: в жизни все получается гораздо сложней. В особенности с таким подонком, как Даггетт. Он любит повторять, что найдет меня хоть на краю света. И это не пустые слова.

— За что его посадили?

— Он никогда не рассказывал, а я не спрашивала. Глупо с моей стороны, но тогда мне было все без разницы. Первые две недели были просто замечательными. Он вел себя, как ребенок, понимаете? Ласковый, любящий. Боже, он почти что ползал передо мной на брюхе, как верный пес. Мы никак не могли насытиться друг другом, и казалось, что совместная наша жизнь будет такой, какой мы представляли себе в письмах. Но при первом же контакте с Джеком Даниэлем [3]все пошло прахом.

— Он когда-нибудь упоминал имя — Тони Гаэн?

— Нет. Кто это такой?

— Точно не знаю. Какой-то юнец, которого он просил разыскать.

— Чем он с тобой расплатился? Могу я взглянуть на чек?

Я достала из сумочки чек и положила его на стол. Я, конечно, предпочла бы не упоминать о нем, резонно полагая, что Ловелла вряд ли благосклонно отнесется к тому, что ее муж тратит деньги так.

— Насколько я понимаю, Лимардо — вымышленное имя? — спросила я.

— Да,— подтвердила она, изучая чек.— На этом счету в Даггетта были деньги. Думаю, он снял их, перед тем как отправиться в бега.

Ловелла вернула мне чек и глубоко затянулась. Я успела отвернуться, прежде чем она снова пустила мне в лицо клуб дыма.

— Возвратимся к телефонному разговору, после которого ваш муж исчез. Вы не в курсе, о чем там шла речь?

— Не знаю, что и ответить. Короче, когда я уходила в прачечную, он уже разговаривал, а когда вернулась, он все еще висел на телефоне. Лицо — серого цвета, как тряпка для мытья посуды. Он судорожно бросил трубку на рычаги, схватил вещевой мешок и начал кидать в него вещи. Он все перевернул вверх дном, так как никак не мог найти чековой книжки. Я боялась, что он набросится на меня, полагая, что я взяла ее, но, похоже, он настолько был возбужден и напуган, что обо мне даже не подумал.

— Он объяснил вам как-то свое состояние?

— Нет. Помню только, что он был трезв как стеклышко и у него здорово тряслись руки.

— А у вас есть какие-нибудь догадки, куда он мог податься?

В глазах Ловеллы вспыхнул огонек, но она тут же опустила глаза, стремясь скрыть свое состояние.

— У Даггетта был только один друг — Билли Поло из Санта-Терезы. Если Джону нужна была помощь, он направлял свои стопы к Поло. Если я не ошибаюсь, у Билли также была семья, но не знаю, что с ней теперь. Даггетт не большой любитель распространяться о своих делах.

— Иными словами, Поло сейчас на свободе?

— Я слышала, что он совсем недавно освободился.

— О'кей, видимо, придется искать Поло, так как это единственная ниточка, которая у меня имеется. Могу я попросить вас позвонить мне, если вы что-нибудь узнаете об обоих? — Я достала визитную карточку, написала на ней свой домашний адрес и телефон, протянула Ловелле.— Звонок за мой счет.

Она посмотрела на визитку:

— Что, по-вашему, могло произойти?

— Я не знаю, да меня это особенно и не интересует. Как только найду Даггетта, расторгну контракт и выйду из игры.

ГЛАВА 3

Пока я искала дом Лимардо, я несколько раз проезжала мимо банка. Сразу после разговора с Ловеллой я направилась прямым путем туда. Заведующая отделом обслуживания клиентов, молодая, лет 25 брюнетка, не имела ни малейшего желания помочь мне. Она явно была новичком в деле общения с посетителями, судя по тому, с каким озадаченным видом она реагировала на каждую мою просьбу. С ее лица не сходило выражение неуверенности, словно она плохо усвоила свои права и обязанности, и посему, что бы я ни говорила, она неизменно отвечала «нет». Она отказалась посмотреть номер счета Алвина Лимардо и проверить, был ли закрыт недавно счет на это имя. Я знала, что всегда в банке имеется копия чека, но служащая сказала, что не имеет права мне его показать. Я напряженно думала, какие еще шаги можно предпринять в такой ситуации, особенно если учесть, что в дело включены большие деньги. Наверняка, банк должно интересовать, что стало с 25 тысячами долларов. Я молча смотрела на нее, и она по ту сторону стойки молча смотрела на меня.

«Может, она просто не понимает, что я ей говорю?» — подумала я.

Я показала свою лицензию:

— Послушайте, вы видите это? Я частный детектив, и у меня серьезная проблема. Меня наняли, чтобы передать банковский чек одному человеку, но в данный момент я не знаю, ни где находится человек, давший мне этот чек, ни местонахождение того, кому чек предназначен. Мне нужны хотя бы какие-нибудь сведения, которые помогли бы мне выполнить поручение.

— Да, я понимаю,— сказала девица.

— Но тем не менее вы не дадите мне интересующую меня информацию, не так ли?

— Это противоречило бы установленным правилам.

— Скажите, а разве не противоречит правилам то, что Алвин Лимардо выписал мне несостоятельный чек?

— Противоречит.

— Тогда что бы вы мне посоветовали с ним делать?

Конечно, я и без нее знала ответ на свой вопрос: «Съешь его» или «Засунь его себе в…» и тому подобное. Но будучи чрезвычайно упрямой, я продолжала разговор.

— Обратитесь с иском в претензионный суд,— предложила она.

— Но я же вам говорила, что не могу найти его. Как можно тащить в суд человека, о местопребывании которого никому не известно?

Она тупо смотрела на меня, не зная, что сказать.

— И что мне делать с этими 25 тысячами. Может, что-нибудь посоветуете?

— Я не знаю.

Сжав зубы, я стояла и смотрела себе под ноги. Когда я ходила в детский сад, я была жуткой драчуньей, отчаянно кусалась, и желание сражаться до конца сохранила до сих пор. Мне нравится сам процесс борьбы, понимаете.

— Я хотела бы поговорить с вашим шефом,— прервала я паузу.

— С мистером Сталлингсом? Его сегодня не будет.

— В таком случае, может быть, есть еще кто-нибудь, кто способен мне помочь?

Она покачала головой:

— За обслуживание клиентов отвечаю я и никто другой.

— Но вы же ни черта не можете сделать. Как можно это называть обслуживанием клиентов, если вы не в силах даже задницу от стула оторвать!

Она поджала губы:

— Прошу вас изменить этот оскорбительный тон.

— Как же мне добиться, чтобы кто-нибудь вошел в мое положение?

— У вас есть счет в этом банке?

— Даже если и есть, что из этого? Вы мне поможете, что ли?

— Да нет. Мы не имеем права разглашать какую-либо информацию о наших клиентах.

Полная идиотка! Я развернулась и пошла прочь. Меня так и подмывало сказать напоследок что-нибудь чрезвычайно язвительное и обидное, но ничего подходящего голова моя не смогла родить. Я страшно злилась на себя за то, что согласилась взяться за эту работу и готова была выместить досаду на любом встречном.

До Санта-Терезы я добралась в 16.35. В офис заезжать не стала и сразу отправилась домой. Настроение стало ухудшаться, когда я открыла ключом свою дверь. Моя квартира, бывшая когда-то гаражом, теперь состояла из жилой комнаты длиной 5 метров и узкого закутка, отделенного от комнаты невысокой перегородкой и служившего кухней. Мне пришлось проявлять чудеса находчивости, когда обустраивала свое жилище. Так, посудомоечная машина была втиснута между книжными полками, письменным столом и встроенным в стену шкафчиком для продуктов. Квартирка моя очень уютная, всегда содержится в абсолютной чистоте и устраивает меня полностью. Из мебели здесь есть раскладывающийся двухметровый диван — правда, из-за недостатка места я сплю на нем, не раскладывая,— письменный стол, стул, приставной столик, а также большие, плотно набитые подушки, которые заменяют стулья в случае прихода гостей. Моя ванная сделана из блоков стеклопластика, там есть вешалки для полотенец, углубления для мыльниц и вырезанное в стене крохотное окошко, выходящее на улицу. Иногда я по несколько минут простаиваю в ванной, облокотившись о подоконник и наблюдая через стекло за проезжающими автомобилями. В такой момент я особенно ясно осознаю, насколько я счастливый человек. Мне нравится одиночество. Быть одной для меня означает почти то же самое, что быть богатой.

Бросив сумочку на стол и повесив куртку, я присела на кушетку, сняла туфли, после чего добрела до холодильника, достала бутылку белого вина, взяла штопор. Вообще временами я стараюсь вести себя по-светски. Это выражается, в частности, в том, что пью вино из бутылки, а не из пакета. Я вытащила пробку и наполнила стакан. Подошла к письменному столу, достала из верхнего ящика телефонный справочник и удобно расположилась на диване. Поставив стакан на столик, я раскрыла справочник, правда, особо не надеясь найти там номер Билли Пола. Так оно и оказалось. Тогда я стала искать фамилию Гаэн. С тем же результатом. Сделав глоток, я стала думать, что же делать дальше.

На всякий случай я решила посмотреть, нет ли в справочнике кого-нибудь с фамилией Даггетт. Ловелла обмолвилась, что когда-то он жил в Санта-Терезе. А вдруг у него здесь остались родственники?

Судя по справочнику, в городе проживали по крайней мере четверо Дагтеттов. Я стала звонить по каждому номеру, произнося одну и ту же фразу: «Здравствуйте, я разыскиваю Джона Даггетта, который когда-то здесь проживал. Я правильно набрала номер?»

Первые два звонка оказались неудачными, но в третий раз ответом на мой вопрос стало долгое молчание, говорившее о том, что на другом конце провода идет мучительное раздумье.

— Что вам от него нужно? — последовала, наконец реакция моего собеседника. Судя по голосу, я разговаривала с мужчиной лет 60, несколько озадаченным моим звонком и настороженно ожидавшим ответа на свой вопрос. По его интонации я чувствовала, что он еще не решил, как вести себя дальше.

Тем не менее своим вопросом он показал, что не собирается ходить вокруг да около, а предпочитает взять быка за рога. До сих пор все называли Даггетта лодырем, бродягой, а то и подбирали словечко похлеще. Поэтому я не рискнула представиться его приятельницей. Если бы я призналась, что он мой должник, думаю, трубка моментально упала бы на рычаги. Обычно в таких ситуациях я осторожно намекаю, что я хожу в должниках, хотя и не верю, что хитрость моя пройдет. Большинство уже таким образом не проведешь.

В результате я сказала первое, что мне пришло в голову:

— Знаете, по правде говоря, мы виделись с Джоном лишь однажды, но у нас есть общий знакомый, и я надеюсь, что у Джона есть его домашний адрес и телефон.

— Как зовут вашего знакомого?

Вопрос едва не застал меня врасплох, поскольку я не успела до конца продумать легенду.

— Как зовут? М-м… м-м… ах, да, Алвин Лимардо. Джон упоминал когда-нибудь это имя?

— Нет, никогда не слышал. Тем более, что мне кажется, что мы говорим о разных людях. Джон Даггетт, которого я имею в виду, в настоящее время находится в тюрьме и провел в ней, если мне память не изменяет, почти два года.

Разговорчивость моего собеседника-пенсионера, готового выложить семейные тайны даже тому, кто ошибся номером, укрепила меня в первоначальной догадке, что здесь я смогу узнать много интересного. Иными словами, я наконец-то напала на золотую жилу.

— И все-таки мы говорим об одном и том же человеке. Насколько мне известно, он содержался в «Сан-Луис-Обиско».

— Он и сейчас там.

— Да нет же. Он уже вышел. Его выпустили полтора месяца назад.

— Кого, Джона? Ну что вы, мадам. Он по-прежнему в тюрьме и, я надеюсь, пробудет там еще долго. Не хотел бы плохо говорить о человеке, но он из тех, кого я называю сомнительными личностями.

— Сомнительными?

— Именно так. Джон относится к тому типу людей, которых буквально притягивают различные сомнительные предприятия. Он постоянно создает проблемы и, как правило, весьма серьезные.

— Да что вы говорите! — изобразила я удивление.— Я и не предполагала.

Мне нравилось, что он просто горит желанием поболтать со мной. Пока он будет говорить, думала я, мне удастся продумать ходы, которые в конце концов выведут меня на Даггетта. Первый мой ход был довольно рискованный, я бы даже сказала, авантюрным.

— Вы его брат?

— Брат, но только в некотором смысле. Меня зовут Юджин Никерсон.

— В таком случае вы женаты на его сестре?

Он рассмеялся:

— Нет, это он женат на моей сестре. Прежде чем стать Даггетт, она носила фамилию Никерсон.

— Вы брат Ловеллы? — спросила я, тщательно пытаясь представить единокровных братьев и сестру с сорокалетней разницей в возрасте.

— Нет — Эсси.

У меня чуть трубка из руки не выпала. Я тупо уставилась на телефонный аппарат. Что он говорит!

— Минуточку. Ничего не понимаю. Наверное, мы все-таки говорим о разных людях.

Я нарисовала словесный портрет Джона. Трудно представить, что можно было ошибиться, но что-то было не так.

— Это Джон, все равно… Как, вы сказали, познакомились с ним?

— Мы встретились в прошлую субботу здесь, в Санта-Терезе.

Там, на другом конце провода, воцарилась глубокая тишина. Прервала тишину я:

— Думаю, мне стоит подъехать к вам, и мы могли бы спокойно поговорить. Вы не возражаете?

— Да-да, конечно, приезжайте. Кстати, как вас зовут?

— Кинзи Миллхоун.

Никерсон объяснил, как до него добраться, и мы попрощались.

Дом Даггеттов, аккуратное белое строение с маленьким деревянным крыльцом, находился у подножья Капилльского холма, в западной части города. Улочка, на которой он располагался, состояла всего из трех домов. Черное асфальтовое полотно неожиданно обрывалось перед покрытой гравием площадкой, служившей автостоянкой, прямо напротив обиталища Даггеттов. На склоне холма, который начинался прямо за домом, виднелись редкие деревья и чахлый кустарник. Создавалось впечатление, что там никогда не бывает солнца. Натянутая в несколько рядов провисшая проволока отделяла один участок от другого. Кусты перед домом были посажены через равные промежутки, но не сумели прижиться и теперь наводили тоску голыми черными ветками. В углу участка стояла конура, возле которой на цепи сидел пес, похожий на бездомную собаку, привязанную к дереву до приезда собачников, а не на животное, имеющее хозяина.

Поднявшись на крыльцо по крутым деревянным ступенькам, я постучала. Дверь открыл сам Юджин Никерсон. Он выглядел именно так, как я его представляла: чуть старше шестидесяти, среднего роста, с седыми волосами, сросшимися густыми бровями. У него были маленькие бесцветные глазки с почти что белыми ресницами. Несмотря на узкие плечи, он обладал довольно дородной фигурой. На Юджине была фланелевая рубашка, подтяжки, в левой руке он держал Библию, заложив указательный палец на нужной странице.

«Ну и ну!» — произнесла я про себя.

— Будьте любезны, напомните мне свое имя,— попросил он, жестом приглашая войти.— Память уже не та, что прежде.

— Кинзи Миллхоун,— представилась я, протянув руку.— Надеюсь, мистер Никерсон, не отрываю вас от важных дел?

— Нет-нет, что вы. Мы собирались устроить чтение Библии. У нас такая традиция — каждую среду собираться вместе. Однако наш пастор простудился, и встречу пришлось отложить. Разрешите вам представить мою сестру — жену Джона. Эсси Даггетт,— кивнул он в сторону сидящей на диване женщины.— Можете называть меня Юджин.

Я улыбнулась ему в знак согласия, после чего сконцентрировала свое внимание на миссис Даггетт.

— Здравствуйте! Как поживаете? Спасибо, что согласились встретиться со мной.

Я приблизилась к ней, протянув руку. Единственное, что она позволила мне,— задержать в руке на долю секунды несколько своих пальцев. Впечатление было такое, что я обменялась рукопожатием с резиновой перчаткой. У Эсси было широкое бледное лицо, начинающие седеть волосы. Прическа совершенно ей не шла. Она носила очки с толстыми стеклами в массивной пластмассовой оправе. На носу справа у нее красовался жировик размером с кукурузное зерно. Нижняя челюсть с заметно торчащими клыками выдавалась вперед, что придавало ей воинственный вид. От нее исходил тяжелый запах ландышей.

Юджин предложил мне сесть, дав возможность выбрать место на диване рядом с Эсси или кресло, на деревянной резной спинке которого торчала сломанная планка. Я сделала выбор в пользу этого кресла, аккуратно опустилась на него, чтобы, не дай Бог, не сломать что-нибудь еще. Юджин разместился в плетеном кресле-качалке, которое поскрипывало под его тяжестью. Он заложил узкой фиолетовой лентой страницу Библии, на которой они остановились, и положил книгу на стол рядом с собой. Эсси сидела молча, неподвижно уставившись себе под ноги.

— Хотите воды? Мы не держим напитков, содержавших кофеин, но я с удовольствием предложил бы вам 7-Ир.

— Спасибо, не хочу.

Я вообще занервничала. Находиться рядом с набожными христианами, все равно что проводить вечер в компании Ротшильдов и крезов. И там, и здесь действуют особые правила и нормы поведения, странный этикет. И меня всегда охватывает страх нарушить этот установившийся ход вещей. Я попыталась подумать о чем-нибудь добром, возвышенном, чтобы, упаси Господь, с моего языка не сорвалось ненароком нехорошее слово из четырех букв. Непостижимо, что общего было у этих двух Даггеттов?

— Я рассказал Эсси о той путанице по поводу местонахождения Джона. Мы пребывали в полной уверенности, что он по-прежнему в заключении, но тут появились вы с противоположной информацией.

— Я озадачена не менее вашего,— сказала я, размышляя, сколько информации мне удастся из них выудить с помощью общих фраз. Даже будучи изрядно выведенной из себя этим Даггеттом, я старалась не допускать опрометчивых шагов. Речь шла не только о том, чтобы не сболтнуть, что Даггетта выпустили под честное слово, но и о Ловелле. Мне совсем не улыбалась перспектива стать тем человеком, от которого прежняя жена Даггетта узнала бы о существовании другой, более молодой супруги.

— У вас случайно нет его фотографии? Не исключено, что мужчина, с которым я разговаривала, лишь только выдавал себя за вашего шурина и не имел к вам никакого отношения.

— Не знаю, не знаю,— с сомнением ответил Юджин.— Судя по вашему рассказу, это был именно он.

Эсси протянула руку к полке и сняла с нее цветную студийную фотографию в отдававшей безвкусицей серебряной рамке.

— Здесь мы сфотографированы в тридцать пятую годовщину нашей свадьбы,— Эсси говорила в нос, тоном недовольного человека. Она передала фотографию брату, словно он ее никогда раньше не видел и сейчас жаждал посмотреть.

— Незадолго до того, как Джон попал в Сан-Луис,— передавая мне снимок, уточнил Юджин как бы между прочим, словно Даггетт отправился в обычную деловую поездку.

Я внимательно изучила фотографию. На меня действительно с самодовольным видом смотрел Джон Даггетт. Такое несколько гротескное выражение спеси на лице можно наблюдать у людей, скинувших свои обычные одежды и облачившихся в изысканную униформу солдата армии конфедератов [4]или в роскошный костюм викторианской эпохи [5]. Воротничок рубашки Даггетта казался слишком тесным, волосы — слишком напомаженными, лицо — слишком напряженным, словно он в любую минуту готов был сорваться и пуститься наутек. Стоявшая рядом с ним Эсси выглядела безмятежной, как бланманже [6]. На ней было сиреневое платье из крепдешина с накладными плечами и стеклянными пуговицами, а к корсажу слева был приколот внушительный букет из искусственных орхидей.

— Очень мило,— пробормотала я, чувствуя, что не могу скрыть фальш в своих словах. Это был кошмарный снимок. Она была похожа на бульдога, а Джон, казалось, едва сдерживался, чтобы не пукнуть. Я передала снимок Эсси.

— А за что Джон попал в тюрьму? — спросила я. В ответ Эсси запыхтела, как паровоз.

— Мы предпочитаем об этом не говорить,— мягко вмешался Юджин.— Я думаю, будет лучше, если вы нам расскажете о своем знакомстве с Джоном.

— Хорошо, но, по-моему, я уже сказала вам по телефону, что у нас было лишь шапочное знакомство. Просто у нас есть общий друг, и я подумала, что смогу связаться с ним через Джона. Ваш родственник упомянул, что у него есть близкие в Санта-Терезе, и я сделала попытку, как оказалось, удачную, с ними связаться. Но, как я уже поняла, вы не видели его уже давно.

Эсси беспокойно заерзала на диване:

— Мы мирились с его выходками очень долго, но любому терпению приходит конец. Пастор сказал, что, по его мнению, мы сделали все, что в наших силах. Мы не можем знать, с чем Джон все борется в глубине своей души, но ведь окружающие тоже имеют пределы терпения,— говорила она с надрывом. Интересно, чем вызван этот надрыв: гневом, унижением, или, может, здесь налицо классический пример страданий кроткого агнца из-за безжалостного тирана.

— Вы хотите сказать, что Джон был постоянным источником неприятностей?

Эсси поджала губы, скрестила на груди руки.

— Лучше, чем в Библии, не скажешь: «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас» [7].

Она говорила, словно читала обвинительное заключение. Ее даже начало трясти от возбуждения.

«О-ля-ля,— подумала я.— У дамочки нагреватель, похоже, зашкалило».

Юджин заскрипел в своем кресле-качалке, осторожно кашлянул, пытаясь привлечь мое внимание.

— Вы сказали, что виделись с ним в субботу. Могу я спросить, с какой целью?

Тут я поняла, что раз решила приврать, надо было все хорошенько продумать заранее. Теперь же я совершенно не представляла себе, что ответить. Меня настолько впечатлило эмоциональное состояние Эсси, что голова отказывалась вообще соображать.

— Спаслись ли вы? — спросила вдруг Эсси, наклонившись в мою сторону.

— Простите, что вы сказали,— переспросила я, обратив на нее свой взгляд.

— Храните ли вы Господа в сердце своем? Грешны ли вы? Мучает ли вас раскаяние? Довелось ли вам умыться кровью агнца?

Я ощутила на лице брызги ее слюны, но не подала вида.

— В прошлом — да,— ответила я. Интересно, что есть во мне такого, что так возбуждает женщин?

— Успокойся, Эсси. Мне кажется, она здесь не затем, чтобы изливать нам свою душу,— заметил Юджин.— Боже мой, мы чуть было не забыли: тебе пора принимать лекарство, дорогая.

Воспользовавшись моментом, я попыталась раскланяться:

— Не хочу больше злоупотреблять вашим временем — вы мне и так очень помогли. Если мне потребуется какая-нибудь информация, я вам позвоню.— Пошарив в сумочке, я достала визитную карточку и положила ее на край стола.

Эсси тем временем распалялась все сильнее и сильнее:

— И тебя забросают камнями, и мечи вонзятся в твою грудь, твое жилище предадут огню, а приговор тебе приведут в исполнение на глазах толпы женщин. Тебя же, распутную, я заставлю прекратить заниматься проституцией, но после всего тебя уже никогда никуда не возьмут на работу…

— Хорошо, я все поняла, большое спасибо,— бормотала я, пятясь к двери. Юджин подсел к Эсси, гладил ей руки, пытаясь ее успокоить. На меня он не обращал никакого внимания.

Я закрыла за собой дверь и быстрым шагом направилась к машине. Уже темнело, а район этот мне не внушал доверия.

ГЛАВА 4

В пятницу я поднялась в 6 утра и первым делом отправилась к океану на традиционную пробежку. Правда, большую часть лета я пропустила из-за травмы, но вот уже второй месяц бегаю ежедневно и отлично себя чувствую. Я не собираюсь петь дифирамбы утренней гимнастике или бегу трусцой и при любой возможности отлынивала бы от них, но с некоторых пор я стала замечать, что чем старше я становлюсь, тем быстрее размягчается мое тело, словно масло при комнатной температуре. Мне не нравится рассматривать в зеркале свою обвисшую задницу и массивные, оттопырившиеся, словно бриджи, бедра. Чтобы влезать в обтягивающие джинсы, а это моя повседневная одежда, мне приходится каждое утро пробегать три мили по велосипедной дорожке, которая извивается вдоль береговой линии.

На востоке разгорался рассвет, расцветивший небо возле линии горизонта причудливыми переливами красок, словно акварель, разведенная на матовом стекле. Кобальтовая синь, фиолетовый и розовый цвета шли друг за другом длинными горизонтальными полосами. Далеко над океаном клубились синие, насыщенные влагой тучи, время от времени вместе с рокочущим прибоем доносившие до суши запахи далеких морей. Было прохладно, и я бежала, думая не столько о фигуре, сколько о том, чтобы не замерзнуть.

Вернувшись домой в 6.25 я приняла душ, натянула джинсы, свитер, надела туфли, съела миску овсяной каши — мой традиционный завтрак. Затем от и до прочитала утреннюю газету, с особым интересом изучив карту погоды, на которой закручивающиеся в спираль линии указывали на приближение шторма со стороны Аляски. Метеорологи обещали 80-процентную вероятность дождя во второй половине дня, а в субботу и воскресенье — осадки, которые, по их прогнозам, прекратятся в ночь на понедельник. Вообще-то дожди в Санта-Терезе довольно редкое явление, и, когда они идут, в городе царит приподнятое настроение. Что касается меня, то, услышав стук дождевых капель о стекло, я ухожу в себя и, забравшись на диван с ногами, читаю какую-нибудь хорошую книгу. Недавно я приобрела новый роман Лена Дейтона, и мне не терпелось засесть за него.

В 9.00 неохотно поднялась, достала ветровку (нечасто приходилось ею пользоваться), взяла сумочку и, заперев дверь, отправилась в офис. Светило солнце, но тепла почти не давало. Со стороны островов, что в 26 милях от берега медленно наползала гряда иссиня-черных облаков. Припарковавшись на стоянке, я миновала стеклянные двойные двери с табличкой «Калифорния Фиделити», за которыми уже вовсю кипела работа, вошла в скромную боковую дверь и поднялась по лестнице в офис.

Работы у меня почти не было, я планировала немного посидеть над бумагами, а потом поехать домой. Включила автоответчик — никто ничего не передавал. Затем просмотрела корреспонденцию за четверг, после чего отпечатала на машинке факты, почерпнутые из разговоров с Ловеллой, Юджином Никерсоном и его сестрой. Поскольку никто из них не знал, где можно найти Даггетта, я сделала попытку связаться с Билли Поло. Для начала я позвонила в полицейское управление Санта-Терезы и попросила связать меня с сержантом Роббом.

С Джоном Роббом я познакомилась в июне, когда занималась делом, связанным с исчезновением человека. Неопределенное семейное положение Джона, с моей точки зрения, делало наши взаимоотношения проблематичными, но я все равно поглядывала на него с интересом. Это был традиционный тип так называемого «черного ирландца»: черные, как смоль, волосы, голубые глаза, склонность (как мне казалось) к мазохизму. Я недостаточно хорошо его знала, чтобы определить, в какой степени его страдания являлись плодом его собственного воображения, да и, по большому счету, я особо не хотела в это вникать. Вообще, как кажется, иметь внебрачную связь — самый оптимальный вариант. Никакой тебе суеты, никаких претензий, разочарований, нервотрепки. Какие бы ни были внешние проявления, эмоциональная сторона человека сложна, деликатна. Когда два человека находятся в близких отношениях друг к другу, рано или поздно глубоко затаившиеся слабости человеческой психики обнаруживают себя, а от столкновения характеров, как от двух несущихся навстречу друг другу поездов по одной колее, урон может оказаться непоправимым. Сама я по горло сыта супружеским «счастьем». Будучи замужем, я пребывала в таком подавленном состоянии, как сейчас Джон. Так что не следует усложнять жизнь.

После двух гудков трубку сняли и послышался знакомый голос:

— Отдел поиска пропавших без вести, сержант Робб.

— Привет, Джон, это Кинзи.

— Здравствуй, здравствуй, красавица. Неужели я способен сделать для тебя что-то, что не противоречит законам вашего штата?

Я улыбнулась:

— Я хотела бы навести кое-какие справки о парочке бывших преступников.

— О чем может быть речь! Выкладывай!

Я назвала ему оба имени и поделилась той скудной информацией, которой располагала. Робб все записал и сказал, что позвонит, как только что-нибудь раздобудет. Ему потребуется всего лишь написать заявку, чтобы получить доступ к компьютеру, содержащему информацию по зарегистрированным в стране преступлениям. Мне доступ к этой информации закрыт. Работа частного лица с компьютером квалифицировалась бы по законам США как серьезное правонарушение. Вообще у частного детектива прав не больше, чем у рядового гражданина. Все, на что я могу рассчитывать в поисках фактов, это собственная изобретательность, терпение и находчивость. Неприятно, конечно, но лазейки есть всегда. Что я имею в виду? Просто я поддерживаю отношения с людьми из различных учреждений. Так, у меня есть связь в телефонной компании, в кредитном бюро, «Садерн Калифорния Гэс», «Садерн Калифорния Эдисон» и в Ди-Эм-Ви. Иногда я устраиваю набеги на некоторые правительственные учреждения, но, правда, только в том случае, если у меня есть что предложить взамен. Что касается информации частного характера, то я часто пользуюсь готовностью людей доносить друг на друга при малейшем поводе.

Зная Джона, я предполагала, что первым делом он свяжется с отделом, осуществляющим надзор за условно осужденными и досрочно освобожденными, и узнает теперешний адрес Билли Поло. Тем временем я решила, так сказать, самостоятельно сделать несколько пробных выстрелов. Самостоятельное расследование всегда приносит неожиданные открытия. Я люблю сюрпризы — в работе частного детектива они не редкость, и проходить мимо возможности немного поразвлечься было бы глупо.

Я уже знала, что в новом телефонном справочнике номера Билли нет. Я пролистала дополнение к справочнику в надежде найти его фамилию, но и здесь меня постигла неудача.

Я позвонила знакомой в сервисную службу узнать: а вдруг ему телефон установили совсем недавно? Но нет, как мне ответили, человек с фамилией Поло к ним не обращался с такой просьбой. Как не было и заявлений на подключение водопровода, газа и электричества. Впрочем, добавила служащая, она не исключает, что он где-нибудь снимает комнату, в стоимость которой включены все удобства.

Затем я позвонила в пять или шесть заштатных гостиниц-клоповников. Тщетно. Билли Поло не останавливался ни в одной из них, и его имя никому ничего не говорило. Я просила также посмотреть на имя Джон Даггетт, но с тем же результатом.

Я была уверена, что и обращение в местное отделение системы социального обеспечения, и попытки найти его имя в регистрационных списках избирателей успеха иметь не будут, и решила не тратить времени зря.

Что же можно было еще предпринять? Я посмотрела на часы: прошло всего полчаса после разговора с Джоном. Я могла только гадать, сколько времени потребуется сержанту Роббу, чтобы добыть нужную информацию. Сидеть сложа руки и ждать звонка мне не приходилось, поэтому я надела куртку, заперла офис и по парадной лестнице спустилась на Стейт-Стрит.

Пройдя пешком два квартала, я подошла к публичной библиотеке Санта-Терезы. Войдя внутрь, я прямым ходом направилась в справочный зал, разыскала телефонные справочники за последние пять лет и начала их перелистывать один за другим. В четвертом я, наконец, нашла то, что искала,— адрес Поло. Он проживал по улице Мерсед-стрит, и я подумала, что отсутствие его имени в более поздних справочниках объяснялось, видимо, его пребыванием в тюрьме. Затем я заглянула в отдел истории Санта-Терезы: меня интересовал путеводитель по городу четырехлетней давности. Помимо расположенных в алфавитном порядке имен жителей, в нем также в алфавитном порядке были указаны адреса. То есть, если у вас имеется адрес и вы хотите знать, как зовут проживающего там человека, достаточно найти название улицы и номер дома и прочитать напечатанное рядом имя и номер телефона. Во второй части путеводителя в математической последовательности напечатаны все телефонные номера, и если вы располагаете только номером телефона, эта полезная книжка сообщит вам имя и адрес владельца. Здесь же вы можете узнать профессию интересующего вас человека, как зовут его соседей, любого, кто проживает на данной улице. За десять минут я составила список из семи человек, живших четыре года назад по соседству с Билли Поло. Затем взяла путеводитель за этот год и посмотрела, кто из них по-прежнему живет на Мерсед-стрит. Таких оказалось двое, и я, записав номера телефонов, поставила книги на место и отправилась обратно в офис.

Солнце, в последний час лишь время от времени показывавшееся из-за облаков, скрылось окончательно за густой облачностью. Только в двух-трех местах на небе, словно дырки в одеяле, синели небольшие просветы. Температура заметно упала, насыщенный влагой ветер с моря надувал пузырем платья проходивших женщин. Бросив взгляд в сторону океана, я увидела, что серая дождевая завеса уже повисла над водой в нескольких милях отсюда, и прибавила шаг.

Вернувшись в офис, приобщила новую информацию к делу Даггетта. Я уже собиралась заканчивать свой рабочий день, когда в дверь постучали. Секунду помедлив, я подошла к двери и выглянула. Напротив меня стояла женщина лет сорока, с бледным, невыразительным лицом.

— Могу я вам чем-то помочь? — спросила я.

— Я Барбара Даггетт.

Так, приехали. Жена номер три, была моя первая мысль. Но вслух я произнесла более возможный вариант.

— Вы дочь Джона Даггетта?

— Да. У-ф-ф!

Это была ярко выраженная блондинка с очень нежной тонкой кожей, словно простыня из перкали. Высокая, со стройной фигурой, жесткими, короткими волосами, зачесанными назад, она, несмотря на крупноватые скулы, имела тонкие черты лица и пронзительный взгляд своего отца. Что было удивительно и приводило в замешательство, так это разноцветные глаза: правый — зеленый, левый — голубой. Лишь однажды я видела нечто подобное — это была белая кошка с разными глазами.

На Барбаре был строгий деловой костюм серого цвета из шерсти и не менее строгая белая блузка с высоким воротом с кружевами. Туфли из бургундской кожи отлично гармонировали с висевшей на плече сумочкой. Барбара походила на адвоката, может быть, биржевого маклера, короче говоря, на делового человека.

— Заходите, пожалуйста! — пригласила я.— Я по-прежнему не оставляю попыток разыскать Джона. Как я понимаю, это ваша мать рассказала вам, что я заходила?

Я пыталась завести разговор. Она же, судя по всему, не была расположена к беседе. Сев на стул, она устремила на меня свой пронзительный взор. Я подумала: а не предложить ли ей кофе? Но решила, что не стоит: мне совсем не хотелось, чтобы она засиделась у меня. От нее просто веяло холодом. Кроме того, мне не нравилось, как она на меня смотрела. Откинувшись в своем вращающемся кресле, я задала стандартный вопрос частного детектива:

— Чем могу быть полезна?

— Я хочу знать, зачем вам понадобился мой отец.

Я пожала плечами, вспоминая роль, которую играла в разговоре с матерью и дядей.

— Мне не столько он нужен, сколько его друг.

— Почему нам никто не сказал, что отца выпустили из тюрьмы? У матери нервное расстройство. Нам пришлось вызвать врача и вколоть ей дозу успокоительного.

— Я очень вам сочувствую.

Барбара Даггетт скрестила ноги и нервным движением оправила юбку.

— Сочувствуете? Вы не представляете, как она восприняла это известие! Ведь только-только начала себя чувствовать в безопасности! И вдруг нам становится известно, что он в городе. Мы испытали шок. Не понимаю, что вообще происходит?

— Прошу не путать меня с человеком, надзирающим за заключенными, которые отпущены под честное слово, мисс Даггетт,— сдержанно сказала я.— Я абсолютно не в курсе, когда ваш отец вышел из тюрьмы и почему вам об этом никто не сообщил. Насколько я понимаю, проблемы у вашей матери начались не вчера.

Бледные щеки Барбары едва заметно порозовели.

— Вы правы. Проблемы начались в первый же день их совместной жизни. Он загубил жизнь не только ей, но и всем нам.

— Вы имеете в виду, что он сильно пил?

Она проигнорировала мой вопрос.

— Я хочу знать, где он сейчас находится. Мне необходимо с ним поговорить.

— В настоящий момент я не имею ни малейшего представления, где он может быть. Если я найду его, то обязательно передам, что вы хотите с ним встретиться. Это максимум того, что я могу сделать для вас.

— По словам дяди, вы виделись с отцом в субботу?

— Это была очень короткая встреча.

— Что он делал в городе?

— Мы не обсуждали этот вопрос.

— О чем же вы тогда разговаривали? Что нужно было ему от частного детектива?

Я не собиралась делиться с ней информацией и, воспользовавшись ее тактикой, проигнорировала вопрос. Вместо ответа я взяла ручку и попросила номер телефона, по которому я могу с ней связаться. Открыв сумочку, она достала визитную карточку и дала ее мне. Выяснилось, что ее офис располагался также на Стейт-Стрит, всего в трех кварталах от моего. На визитке было написано, что Барбара Даггетт являлась председателем и главным администратором компании Эф-Эм-Эс. Словно предвидя мой вопрос, она сказала:

— Я занимаюсь разработкой систем программного обеспечения в области финансового менеджмента для фирм-производителей. Здесь указан мой рабочий телефон. В справочнике вы его не найдете. Дома со мной можно поговорить по этому телефону.

— Ничего не могу сказать — впечатляет,— заметила я, рассматривая карточку.— Вы что заканчивали?

— Стэндфордский университет по специальности «химия» и «математика». У меня также две степени магистра — в инжиниринге и программировании, полученные в Калифорнийском университете.

Я удивленно подняла брови. Что-то не верится, что Даггетт угробил ее жизнь. Однако вслух высказать ей свои мысли я не решилась. Не исключено, впрочем, что Барбара Даггетт принадлежала к той категории людей, которые, достигая высот в бизнесе, не способны устроить свою личную жизнь. Так как меня совсем недавно обвинили в том же самом, я посчитала, что лучше будет не делать поспешных выводов. Интересно, где это написано, что быть составной частью супружеской пары — мерило всего на свете?

Мисс Даггетт посмотрела на часы и поднялась.

— Мне надо торопиться: деловое свидание. Пожалуйста, свяжитесь со мной, как только у вас появится о нем какая-нибудь информация.

— Могу я поинтересоваться, на что он вам так сдался?

— Я уже давно уговариваю маму подать на развод, но до сих пор она не соглашалась. Может быть, мне удастся уговорить его.

— Удивительно, что она не развелась с ним много лет назад.

Барбара холодно улыбнулась:

— Мама любит повторять, что вышла за него, чтобы вместе делить и радость, и горе. До сегодняшнего дня было только горе. Возможно, она еще не потеряла надежды хотя бы ненадолго ощутить себя счастливой.

— И все-таки, за что его посадили?

По ее лицу пробежала тень, и я в первый момент подумала, что она не станет отвечать.

— Непредумышленное убийство,— наконец сказала она.— Управлял машиной в нетрезвом состоянии. Пять человек погибли, включая двоих детей.

Я хотела что-то сказать, но никак не могла найти подходящих слов. Она, судя по всему, и не ждала моей реакции. Пожав мне руку, она показала, что считает разговор оконченным. Через несколько секунд я услышала, как высокие каблучки ее туфелек застучали по коридору, удаляясь.

ГЛАВА 5

К тому времени, когда я, заперев офис, направилась к своей машине, погода испортилась окончательно. Небо над головой было покрыто низкими темно-серыми, словно пыль, тучами. Только что начавшийся дождь рисовал на мостовой узоры из разбивающихся об асфальт капель. Я бросила папку с досье на Даггетта на заднее сиденье. Тронувшись с места, я сразу повернула направо, на улицу Каннон, и еще раз направо, на улицу Чапл. Проехав вверх три квартала, я остановилась возле супермаркета. Там я купила пакет молока, бутылку Диет-Пепси, хлеб, несколько яиц и рулон туалетной бумаги. Мне очень хотелось запереться в своем доме, как в крепости, уйти в себя, отвлечься от всех проблем и, пока идет дождь, носа на улицу не показывать. Если повезет, мне не придется выходить наружу несколько дней.

Телефон затрезвонил, как только я захлопнула за собой дверь. Положив пакет с продуктами на стол, я схватила трубку.

— Слава Богу! А то я уже собирался давать отбой,— услышала я голос Джона.— Я позвонил тебе на работу — тебя нет, только автоответчик.

— Я сегодня раньше закончила. Когда я в настроении, то могу работать дома. Впрочем, не сегодня. Ты в курсе, что пошел дождь?

— Дождь? Ты серьезно? Я с утра в окно так и не посмотрел ни разу… Да, действительно идет. Это здорово. Слушай, похоже, у меня есть кое-что для тебя. Информация, к сожалению, неполная, и тебе придется подождать. У Вуди был более срочный запрос, и мне пришлось его пропустить вперед. Я завтра работаю и обещаю найти все, что тебя интересует.

— Разве ты работаешь по субботам?

— Вообще нет, но завтра я заменяю Собела. Взяла ручку? Кое-что о Билли Поло я для тебя раздобыл.

И он начал диктовать данные о Поло: возраст, дата и место рождения, рост, вес, цвет глаз, клички и т. д. Джон дал мне короткую биографическую справку. Все это я автоматически записала. Он также узнал имя офицера, надзирающего за Билли после его досрочного освобождения. К сожалению, этого сотрудника на месте не было, и, по словам Джона, на работе он появится теперь только во второй половине дня в понедельник.

— Спасибо,— поблагодарила я Робба.— Я тут решила предпринять самостоятельные шаги. Спорим, я разыщу его раньше, чем ты сообщишь мне, что обещал?

Джон рассмеялся, и мы попрощались.

Положив продукты в холодильник, я достала портативную машинку «Смит-Корона», поставила на стол и начала перепечатывать сведения, полученные от Джона, на каталожные карточки. Закончив, еще раз внимательно прочитала напечатанное. Итак, Билли Поло, урожденный Уильям Полоковский, 30 лет, рост 5 футов 8 дюймов, вес 160 фунтов, шатен, глаза карие, шрамов, татуировок и других примет не имеет. Перечисление его приводов в полицию напоминало контрольную работу на знание уголовного кодекса штата Калифорнии. Билли арестовывали уйму раз, как за мелкие правонарушения, так и за серьезные преступления: словесные оскорбления и угрозу действием, подделку документов, скупку и хранение краденого, кражу в особо крупных размерах, хранение и сбыт наркотиков. Однажды его признали виновным в «нанесении ущерба зданию тюрьмы» — это уголовно наказуемое деяние по законам штата. Случись подобное во время попытки побега, проступок этот расценивался бы как гораздо более серьезное преступление. А так его, видимо, застали врасплох, когда он царапал на тюремной стене какое-нибудь неприличное слово. «Просто рекордсмен какой-то»,— подумала я, изучая карточки.

Совершая преступления, Билли Поло проявил себя полным неумехой. Все они были плохо подготовлены, и Билли раз за разом попадал в руки правосудия. Его арестовывали 16 раз, 9 раз он был осужден, а дважды оправдан, 5 раз дела прекращались ввиду отсутствия состава преступления. Два раза Поло отпускали на свободу досрочно, однако, похоже, ничто не могло его изменить. В упорстве, с которым он преступал закон, было что-то патологическое. Короче говоря, парень был просто одержим стремлением сделать окружающим как можно больше гадостей. Впервые получив срок в 18-летнем возрасте, он провел в тюрьме в общей сложности 9 лет! Вряд ли стоит говорить, что Билли если еще не рекордсмен в области молодежной преступности, то скоро им станет. Судя по всему, его знакомство с Джоном Даггеттом состоялось во время последней отсидки Билли за вооруженное ограбление, за которое он получил 2 года и 10 месяцев. Наказание Поло отбывал в мужской колонии обычного режима «Сан-Луис — Обиско», расположенной в 90 милях к северу от Санта-Терезы.

Я снова взялась за телефонный справочник, чтобы посмотреть, нет ли в ней фамилии Полоковский. И вновь неудача. Черт возьми, почему все так сложно? Ну ладно. Не стоит заводиться.

А тем временем дождь все усиливался. Я слышала, как капли дождя стучали по стеклянной галерее, соединявшей мою комнату с домом Генри Питта. Генри — мой домовладелец, у которого я снимаю комнату вот уже почти два года. В сухую погоду он имеет обыкновение выставлять в галерее видавшую виды кадку с квашней. Когда светит солнце, галерея под действием лучей превращается в своего рода печку — тесто, увеличиваясь в объеме, поднимается, свешивается через край кадки, напоминая пуховую подушку. Профессиональный хлебопек, Генри из одной квашни формует дюжину буханок, а затем выпекает их в большой пекарне, которую устроил у себя в доме после ухода на пенсию. Выпеченный хлеб и кондитерские изделия он продает различным организациям в округе — словом, хорошо прирабатывает к пенсии. Еще один источник его доходов — кроссворды, которые он составляет и затем продает некоторым малоизвестным журнальчикам. Вы можете их или им подобные приобрести в любом супермаркете. Генри Питту пошел восемьдесят второй год, и все знают, что у меня с ним чуть ли не роман. «А не заскочить ли мне к нему ненадолго»,— подумала я, но пройти даже каких-то полсотни футов в тот день было выше моих сил. Подлив чая и достав книжку, я завалилась на диван, накрывшись стеганым одеялом. Весь остаток дня я провела за чтением.

Ночью дождь полил сильнее. Я дважды просыпалась и слышала, как струи бьют о стекло. Впечатление было такое, что кто-то взял шланг и поливал из него мое окно. Время от времени доносились отдаленные удары грома, и комната на долю секунды озарялась голубоватым светом. Я даже могла видеть ветви растущего напротив дерева. Но через мгновение все опять погружалось в темноту. Стало ясно, что придется отменить утреннюю пробежку, устроить вынужденный выходной. Я еще глубже зарылась под одеяло, затаившись в тепле, как маленький зверек в уютной норке, и наслаждалась мыслью, что можно спать долго-долго.

Проснулась я в 8 часов, приняла душ, оделась, сделала себе завтрак из круто посоленного яйца всмятку на поджаренном куске хлеба. Я люблю соленое и не собираюсь отказываться от соли. Мне наплевать, что говорят врачи.

Джон позвонил, когда я мыла посуду.

— Привет! Сногсшибательная новость! Твой дружок Даггетт нашелся!

Быстро закрыв кран и вытерев руки, я прижала трубку плечом и стала внимать тому, что порывался сказать Джон.

— Как это случилось? Его что, поймали?

— Можно сказать и так. Сегодня утром рыбак на своем обшарпанном дрифтере обнаружил его качающимся на прибойной волне лицом вниз. Ноги его запутались в рыбацких сетях, поэтому он не ушел на дно. А ярдах в двухстах от него на берег вынесло ялик. У нас есть серьезные основания считать, что эти две вещи связаны между собой.

— Он погиб еще ночью?

— Похоже на то. По мнению коронера [8], Даггетт оказался на воде между полуночью и пятью часами утра. Мы пока еще не сможем с уверенностью говорить о причине и обстоятельствах смерти. Вскрытие покажет.

— Как вы обнаружили, что это именно Даггетт?

— По отпечаткам пальцев. В морг его доставили как Джона Доу [9], но потом компьютерный анализ помог нам идентифицировать его. Хочешь взглянуть на него?

— Уже еду. Родственникам сообщили?

— Да, участковый немедленно поставил их в известность. Ты знакома с ними?

— Не слишком хорошо, но мы встречались. Я не хотела, чтобы информация исходила от меня, но и сам скоро узнаешь, что Даггетт двоеженец. Недавно в Лос-Анджелесе я познакомилась с женщиной, которая утверждает, что он ее муж.

— Неплохо. Думаю, тебе стоит подъехать к нам после Сан-Терри,— сказал он и повесил трубку.

Полицейское управление Санта-Терезы не имеет собственного морга. Но есть коронер-шериф — его должность в округе является выборной, а все необходимое в области судебной медицины делают несколько патологоанатомов. В городе два морга — в больнице «Санта-Тереза», именуемой в народе «Сан-Терри», и в центральной больнице округа. Тело Даггетта доставили в «Сан-Терри». Туда я и направилась, взяв из шкафа непромокаемый плащ и зонт.

Стоянка для машин посетителей больницы не была заполнена и наполовину. Все-таки суббота, подумала я, и, скорее всего, встречи с больными начинаются позднее, чем обычно. Небо было затянуто густой облачной пеленой. Чуть ниже сплошных свинцовых туч с огромной скоростью неслись белые облака — значит, там, наверху, стихия разбушевалась не на шутку. Мостовая была сплошь усеяна веточками и приклеившимися к асфальту листьями. Повсюду образовались лужи, в которых от непрерывных дождевых потоков вода как бы кипела. Я постаралась как можно ближе подъехать к заднему входу в здание больницы. Припарковав и заперев машину, я, как заправский спринтер, рванула к входной двери.

— Кинзи! — кто-то окликнул меня сзади.

Я обернулась только после того, как оказалась под козырьком: из дальнего угла автостоянки ко мне торопливо шла Барбара Даггетт. Зонт она немного наклонила вперед, чтобы хоть как-то защититься от косых струй дождя. Она была в плаще и в туфлях на шпильках. Намокшие светлые волосы образовали что-то вроде нимба над ее головой. Я придержала для нее дверь — и мы буквально влетели в помещение.

— Вы слышали об отце? — спросила она.

— Именно поэтому я здесь. Вам рассказали, как все произошло?

— Нет. В 8.15 мне позвонил дядя Юджин. Насколько я поняла, полицейские хотели сообщить о несчастье матери, но вовремя вмешался дядя. Доктор так напичкал ее успокоительным, что разговаривать с ней сейчас бесполезно. Он очень беспокоится, как она с ее нервами воспримет эту весть.

— Ваш дядя тоже подъедет?

Барбара покачала головой:

— Я сказала, что все возьму на себя. Нет сомнений, что это папа, но тем не менее требуется опознание и подпись родственника. Только после всех этих формальностей морг возьмется за подготовку тела к похоронам. Прежде, конечно, будет вскрытие. А вы откуда узнали?

— От знакомого полицейского. Я сказала ему, что занимаюсь розыском вашего отца, и он мне сразу же позвонил, когда по отпечаткам пальцев установили личность погибшего. Вам удалось его вчера найти?

— Нет, но, судя по всему, кому-то удалось.

Она закрыла зонт, встряхнула его и посмотрела на меня:

— Мне кажется, что это не несчастный случай. Его убили.

— Давайте не будем делать поспешных выводов,— сказала я, хотя в глубине души согласилась с Барбарой.

Пройдя через внутреннюю дверь, мы оказались в длинном коридоре. Здесь было значительно теплее и пахло латексной краской.

— Я бы хотела, чтобы вы занялись расследованием,— сказала Барбара.

— Послушайте, для этого ведь есть полиция. У меня же ограниченные возможности. Почему бы вам не подождать официального заключения?

Мисс Даггетт секунду пристально смотрела на меня, потом ответила:

— Потому что их абсолютно не волнует, что произошло. Да и почему, собственно их это должно беспокоить? Он ведь был никчемным человеком, горьким пьяницей. С какой стати?

— Ну что вы такое говорите! Полицейских такие вопросы действительно не должны волновать. Но если произошло убийство, значит, у них есть работа, а работу они привыкли делать хорошо.

Разговаривая, мы подошли к кабинету аутопсии. На стук дверь открыл молодой темнокожий санитар в зеленом хирургическом халате. Согласно нашивке на груди, его звали Холл Инграхен. Он был худощав, кожа его цвета орехового дерева блестела, словно покрытая лаком. Коротко стриженные волосы, немного вытянутое, словно высеченное из камня лицо, совершенство и законченность линий фигуры делали его похожим на скульптуру.

— Это Барбара Даггетт,— представила я ему свою спутницу.

Он посмотрел в ее сторону, не встречаясь с ней взглядом.

— Подождите здесь,— сказал он, после чего отпер комнату для осмотров и жестом пригласил войти.— Все будет готово через минуту,— сказал он и скрылся в смежной комнате. Мы сели.

Комната, где мы находились, была совсем маленькой, где-то 9 на 9 футов. В центре стояли четыре соединенных у основания кресла из цельного пластика: перед ними низкий деревянный столик, на котором лежало несколько старых журналов. В одном из углов к стене был прикреплен большой экран. Я обратила внимание, что взгляд Барбары остановился именно на нем.

— Замкнутый телеканал,— объяснила она. Нам покажут тело на экране.

Мисс Даггетт взяла один из журналов и начала рассеянно его листать.

— Вы так мне и не сказали, зачем он вас нанял,— сказала она. Тут ей на глаза попалась реклама колготок, и она стала ее рассматривать, словно мой ответ ее совсем не интересует.

Я не находила основания, почему мне не стоит ей отвечать, но, с другой стороны, слишком уж я привыкла к внутренней цензуре. Мне нравится что-нибудь скрывать, не договаривать. Скажем, ты поделился информацией с каким-то одним человеком, он рассказал еще кому-то, что может повредить интересам дела. Так что я предпочитаю тысячу раз подумать, прежде чем открыть рот.

— Он попросил меня найти мальчишку по имени Тони Гаэн,— сказала я часть правды.

Два разноцветных глаза мгновенно уставилась на меня. Я поймала себя на мысли, что пытаюсь решить, какой из двух мне нравится больше. Зеленый цвет встречался реже, однако голубой удивлял своей холодной глубиной. Глаза разного цвета у одного человека представляли явную сообразность, все равно как если бы красный и зеленый сигналы светофора горели бы одновременно.

— Вы его знаете?

— Его родители и младшая сестра и еще двое погибли в той самой катастрофе, о которой я вам рассказывала. Но что отцу от него было нужно еще?

— Он сказал, что Тони здорово помог ему, когда он скрывался от полиции. Ваш отец хотел отблагодарить парня.

На лице Барбары было написано неподдельное изумление:

— Но это же полнейший бред!

— Полностью с вами согласна.

Она наверняка собиралась задать еще вопрос, но в следующее мгновение зажегся экран. Сначала ничего не было видно — экран слабо мерцал, но через несколько секунд молочная пелена исчезла и мы крупным планом увидели Джона Даггетта. Он лежал на хирургическом столе, до самой шеи аккуратно закрытый простыней. Смерть придала его лицу быссмысленно-детское выражение, будто изначально лицо человека — чистая страница, на которой опытом и переживаниями в течение жизни делаются записи, исчезающие, словно стертые ластиком, когда душа расстается с телом. Теперь ему можно было дать скорее 20 лет, нежели 55 — так помолодело его лицо. Он был не причесан — вихры торчали во все стороны, виски, скулы, подбородок заросли темной щетиной.

Барбара, словно окаменев, неотрывно смотрела на него. Губы ее приоткрылись, лицо покраснело. В глазах стояли слезы — они никак не могли пролиться и все скапливались и скапливались на нижних веках. Поняв, что слишком уж бесцеремонно разглядываю ее, я отвела глаза, оставив ее наедине с собственным горем.

Из динамиков послышался голос санитара:

— Когда закончите — скажите.

Вздрогнув, Барбара резко отвернулась.

— Все, достаточно, спасибо,— сказала я. Экран погас.

Секунду спустя послышался негромкий стук в дверь и появился Холл. В руках он держал запечатанный конверт из плотной бумаги и папку.

— Нам бы хотелось знать, что вы собираетесь предпринять,— сказал он. Холл говорил с подчеркнуто напускным безразличием — с такими интонациями обычно говорят те, кто по роду деятельности имеют дело с родственниками умерших. Бесстрастный тон звучит успокаивающе и позволяет обходиться без излишней назойливости и эмоций. Впрочем, Холлу можно было не беспокоиться.

Барбара Даггетт была деловой женщиной, поэтому отличалась исключительным самообладанием, что часто выбивает мужчин из седла, привыкших к мягкости и уступчивости. После минутной слабости она вновь надела маску холодной безучастности, обратившись к санитарам своим обычным равнодушным тоном:

— Я уже связалась с «Уинингстон-Блейк»,— сказала она, имея в виду одну из городских погребальных контор.— Позвоните туда, как только закончите вскрытие,— они возьмут на себя выполнение всех формальностей… Вы хотите чтобы я здесь расписалась?

Холл кивнул, дал ей папку:

— Здесь список его личных вещей.

Барбара размашисто расписалась, словно спортсменка, дающая автограф надоедливому поклоннику.

— Когда станут известны результаты вскрытия?

— Сегодня, часам к пяти-шести,— ответил Холл Инграхен, передавая ей конверт — вероятно, с личными вещами Даггетта.

— Кто устанавливает время?

— Доктор Йи. Он назначил вскрытие на 14.30.

Барбара Даггетт посмотрела на меня.

— Эта женщина — частный детектив,— сказала она.— Я хочу, чтобы ей сообщали любую информацию, имеющую отношение к делу. Мне нужно получить специальное разрешение или можно обойтись без этого?

— Я не знаю. Вероятно, существуют какие-то правила, но ни с чем подобным до сих пор не сталкивался. Если вам будет угодно, я узнаю и сообщу вам.

Мисс Даггетт вложила в папку свою визитку, протянула санитару:

— Так и сделайте.

Впервые их взгляды пересеклись, и я увидала, что он тоже обратил внимание на то, что ее правый и левый глаз имели радужную оболочку разного цвета.

Она стремительно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, а он еще несколько мгновений смотрел ей вслед.

— Разрешите представиться, мистер Инграхен. Я Кинзи Миллхоун.

Он улыбнулся:

— Да-да, я слышал о вас от Келли Бордена. Рад с вами познакомиться.

Келли Борден также работал санитаром в морге. Я познакомилась с ним в августе, когда занималась расследованием одного убийства.

— Взаимно. Вы мне не расскажите подробности?

— Пожалуйста, но я знаю совсем немного. Его доставили около семи утра. Я только что пришел на работу.

— Как вы думаете, когда он умер?

— Точно не скажу, но вряд ли давно. Труп не раздут, никаких признаков разложения. Мне приходилось иметь дело с утопленниками, и на основе собственных наблюдений могу сделать вывод, что он оказался в воде не раньше, чем вчера поздно вечером. Только просьба: на меня не ссылаться. Часы у него остановились в 2.37 ночи, но я не исключаю, что они были сломаны. Дешевые часики, стекло все в царапинах. Они в конторе вместе с остальными вещами. Да что меня спрашивать? Я всего лишь жалкий неудачник, низший среди низших. Да и доктор Йи очень не любит, когда мы разговариваем с посетителями на подобные темы.

— Поверьте мне, все, что вы сказали, останется между нами. Я никому ничего не скажу и спрашиваю только для себя. Кстати, во что он был одет?

— Куртка, брюки, рубашка.

— В туфлях и носках?

— В туфлях, но на босу ногу. Ни носков, ни бумажника — ничего такого нет.

— Какие-нибудь повреждения, следы от ударов?

— Я ничего не заметил.

Спросив все, что хотела, я поблагодарила Холла и заручилась его согласием связаться с ним, если возникнет необходимость.

Затем я отправилась на поиски Барбары Даггетт. Надо было сразу же обговорить финансовую сторону дела.

ГЛАВА 6

Я нашла Барбару в холле. Она неподвижно стояла возле окна, выходившего на стоянку. Все так же уныло сыпал дождь, редкие порывы ветра раскачивали верхушки деревьев. В домах напротив почти в каждом окне горел свет, что создавало ощущение тепла и уюта и лишний раз подчеркивало, как сыро и зябко снаружи. Медицинская сестра в синем плаще, из-под которого выглядывали полы халата, шла к входу, смешно перепрыгивая через лужи, словно играющая в классики девочка. Ее белые чулки в тех местах, где они намокли, приобрели телесный цвет, а ее белые туфельки были забрызганы грязью. Когда она добралась до входа, я открыла ей дверь.

— У-у-ф, спасибо,— сказала она, одаривая меня благодарной улыбкой.— Пришлось выдержать настоящий бег с препятствиями.

Она стряхнула воду с плаща и пошла вдоль по коридору, оставляя за собой мокрые следы гофрированных подошв. Барбара Даггетт, словно застыв, стояла все в той же позе.

— Поеду к маме,— наконец нарушила она молчание.— Ей нужно все рассказать. Затем посмотрела на меня: — Сколько вы берете за свои услуги?

— Тридцать долларов в час плюс непредвиденные расходы. Если вы решили окончательно, я составлю контракт и сегодня же завезу к вам в офис.

— Вам нужно заплатить вперед?

Я быстро посчитала в уме. В таких ситуациях, как эта, когда я знаю, что придется общаться с полицией, я обычно прошу аванс. Полицейские не делают различий между клиентом и частным детективом. Выплаченные же вперед деньги по крайней мере позволяют рассчитать, сколько наглости и бесцеремонности требует от меня работа.

— Думаю, четырех сотен будет достаточно,— ответила я, подумав, что сумма пришла мне на ум как воспоминание о несостоятельном чеке Джона Даггетта.

Странно, но мне хотелось заступиться за него. Конечно, он надул меня — в этом не может быть никаких сомнений, но раз я согласилась работать на него, значит, у меня перед ним есть обязательства и я не имею права выходить из игры. Разумеется, будь он жив, я бы не стала заниматься филантропией, но ведь мертвые беззащитны и кто-то должен позаботиться о них.

— Я распоряжусь, чтобы моя секретарша в понедельник утром первым делом выписала вам чек,— сказала она. Бросив взгляд на стеклянные двойные двери, за которыми бушевало ненастье, она снова повернулась к окну. Закрыла глаза, прислонившись лбом к стеклу.

— С вами все в порядке? — встревожилась я.

— Вы себе не представляете, как часто я желала, чтобы он умер,— медленно произнесла она, не меняя положения.— Вам не приходилось иметь дело с алкоголиками?

Я отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Они доводят до безумия. Я когда-то верила, что он сможет бросить пить, если того захочет. Сколько раз я разговаривала с ним, умоляя остановиться. Тогда мне казалось, что он просто ничего не понимает. Я думала, что он не сознавал, как он нас мучил. Меня и маму. Я до сих пор не могу забыть его глаза, когда он бывал пьян. Маленькие, красноватые, поросячьи глазки. Казалось, все его тело испускает мерзкий запах бурбона [10]. Боже, как я ненавижу это пойло! От отца пахло, как будто кто-то разбил бутылку виски о радиатор, когда тяжелый алкогольный дух теплыми волнами распространяется по всему помещению. Он насквозь провонял спиртом.

Она посмотрела на меня сухими, безжалостными глазами.

— Мне тридцать четыре, и я ненавидела его, сколько себя помню, каждой клеточкой своего тела. Но у меня не было выбора. Он победил, вы понимаете, что я имею в виду? До конца жизни он так и не изменил себе, ни разу даже не попытался привести себя в порядок, не уступил нам ни на дюйм. Он был просто отвратительным, смердящим куском дерьма. Лучше не вспоминать, а то захочется разнести эту стеклянную дверь вдребезги. Не понимаю, почему меня взволновала его смерть. По идее я должна чувствовать облегчение, но ирония состоит в том, что… он по-прежнему властвует надо мной и, боюсь, будет влиять на мою жизнь и в дальнейшем.

— Как так?

— Посмотрите, что он со мной сделал! Когда я пью что-то крепкое, я думаю о нем. Когда я решаю не пить ничего крепкого, я опять-таки думаю о нем. Когда я вижу человека со стаканом виски в руках или пьяного на улице, или просто от кого-либо пахнет бурбоном, первый, кого я вспоминаю, опять он. Да, Боже ты мой, это пытка — находиться в обществе подвыпившего человека. Я срываюсь. Вся моя жизнь — постоянные напоминания о нем, я вспоминаю его сбивчивые извинения, фальшивое обаяние, вкрадчивый голос, пьяные слезы, когда алкоголь ударял ему в голову. Я вспоминаю, как он падал, когда терял способность стоять на ногах. Не могу забыть то время, когда его судили и посадили в тюрьму, как он пропивал до последнего цента наши с матерью сбережения. Когда мне исполнилось двенадцать, мама вдруг ударилась в религию, и я не знаю, какая из двух напастей страшнее… по крайней мере, отец по утрам бывал в нормальном состоянии. У матери же и на завтрак, и на обед, и на ужин был Иисус. Абсурд! Ну и, конечно, все прелести одиночества, когда ты единственный ребенок в семье.

Барбара внезапно замолчала, и было видно, что она пытается себя успокоить.

— Какого черта я ударилась в воспоминания? Что, интересно, это изменит? Я понимаю, что мой рассказ звучит как жалоба, но он был таким подонком, и нет конца моим мучениям.

— Вообще-то вы производите впечатление преуспевающего человека,— осторожно заметила я.

Взгляд ее сконцентрировался на автостоянке, и я увидела на стекле отражение ее горькой улыбки.

— Вы знаете, как говорят: лучший способ отомстить врагу — жить, ни в чем не нуждаясь. Я добилась богатства и признания, потому что это было моей единственной защитой. Стремление убежать от отца и матери, отгородиться. Вот главная движущая сила моей жизни. Спрятаться от него, спрятаться от нее, вырваться из гнетущей обстановки родного дома. Но что самое смешное, я не смогла преодолеть и дюйма. Чем быстрее я бежала, тем быстрее оказывалась в их душных объятиях. Есть такая разновидность пауков, которые закапываются в землю, оставляя на поверхности маленькую воронку с осыпающейся по краям сухой почвой. Когда их жертва оказывается в западне и начинает делать попытки выбраться из ямки, земля начинает осыпаться, погребая под собой несчастное существо. Вся наша жизнь протекает по определенным правилам. Вот только жизнь в неблагополучных семьях не подчиняется никаким законам.

Засунув руки в карман плаща, она пошла к выходу. Когда она открыла дверь, в холл ворвался поток холодного воздуха. Держась за ручку, она повернулась ко мне:

— Вы идете или остаетесь?

— Думаю, что неплохо было бы заскочить в офис.

Выйдя на улицу, она нажала на кнопку зонта, и он с приглушенным щелчком раскрылся. До моей машины мы шли под ее зонтом. Стук дождевых капель о материю напоминал звук лопающихся зерен кукурузы на закрытой сковородке.

Я открыла машину, села. Барбара, которая уже ушла вперед, крикнула мне через плечо:

— Позвоните мне на работу, как только что-нибудь узнаете. Я буду там до двух часов.

В здании, где располагался мой офис, было пустынно. «Калифорния Фиделити» в субботу и воскресенье не работает, поэтому ни в одном окне свет не горел. Я вошла, на ходу подобрав толстую пачку воскресных газет, которую бросили внутрь через щель. Автоответчик не зафиксировал никаких сообщений. Я достала бланк контракта из верхнего ящика стола и в течение нескольких минут заполнила его, списав адрес Барбары с ее визитной карточки. После этого заперла дверь и спустилась вниз по парадной лестнице.

Пройдя пешком три квартала, я занесла готовый контракт в офис Барбары, после чего направилась в полицейское управление на Флорести-стрит. В управлении было безлюдно и тихо, что объяснялось концом недели и отвратительной погодой. На отдел по борьбе с преступностью закон о 40-часовой рабочей неделе, конечно, не распространялся, однако бывают дни, когда и преступники делают перерыв. На линолеуме виднелись мокрые узорчатые следы разных размеров, как будто здесь недавно побывала группа танцоров, которые демонстрировали причудливые па, слишком сложные, чтобы в них можно было сразу разобраться. Пахло сигаретным дымом и мокрой одеждой. На деревянной скамейке рядом с входной дверью кто-то забыл сделанный из газеты колпак.

Один из работников отдела идентификации и архивов вызвал по селектору Джона. Тот спустился к запертой двери в холл и приветственно помахал мне рукой. Выглядел он неважно. За лето Джон сбросил фунтов 12 лишнего веса, и в разговорах упоминал, что ходит в спортивный зал. Он был не причесан, давно не стригся, под глазами — темные круги. Вообще он имел какой-то потрепанный вид, что часто бывает у людей, которых преследуют неудачи.

— Что такое с тобой случилось? — спросила я, пока мы шли к его кабинету.

В июне после годичного перерыва он помирился с женой, но, насколько мне было известно, их совместная жизнь шла не лучшим образом.

— Она хочет, чтобы у нас был свободный брак,— бросил он.

— Ты шутишь,— сказала я, подумав, уж не ослышалась ли я. Видимо, на моем лице застыло выражение недоверия и удивления, поэтому он не смог удержаться от усталой улыбки:

— Это ее слова.

Он открыл дверь, пропустил меня вперед, и мы оказались в большой комнате в форме буквы Г. Из мебели там было только несколько больших деревянных столов. Отдел поиска пропавших без вести был частью подразделения по борьбе с преступлениями против личности, которое в свою очередь входило в отдел расследований, куда входило еще три подразделения: по борьбе с имущественными преступлениями, по борьбе с наркотиками и подразделение специальных расследований.

Когда мы вошли, кабинет был пуст, но во время нашего разговора в него то и дело входили люди. Из одного из соседних кабинетов до моих ушей доносился визгливый женский голос, временами срывавшийся на крик. Судя по всему, там шел допрос. Однако, когда Джон, извинившись, дошел и закрыл дверь, разделявшую этаж на две секции, оказалось, что со звукоизоляцией в полицейском управлении все в порядке: посторонние звуки исчезли.

Джон налил кофе в две пластмассовые чашечки, достал микроупаковки с молоком и сахаром. Как раз то, что мне было нужно! Для полного счастья мне не хватало пары глотков горячей химии. Затем мы долго и сосредоточенно разбавляли молоком «дивный» напиток и размешивали сахар, пытаясь отбить запах, который приобретает кофе, когда слишком долго стоит на огне.

Несколько минут у меня ушло на то, чтобы в общих чертах обрисовать «дело Даггетта». В тот момент нам еще не были известны результаты вскрытия, поэтому наша гипотеза, что мы имеем дело с убийством, не подкреплялась фактами. Тем не менее я рассказала Джону о предпринятых мною шагах и дала короткие характеристики остальным действующим в этой истории лицам. Я говорила с ним как с другом, а не полицейским, и не как профессионал, а как лицо неофициальное.

— Как долго он находился в Санта-Терезе после возвращения из тюрьмы?

— Думаю, что с прошлого понедельника. Хотя не исключено, что, прежде чем объявиться здесь, он побывал еще где-нибудь. Ловелла утверждает, что когда Даггетту требуется помощь, он сразу же отправляется к Билли Поло.

— Наши данные о Поло тебе хоть как-то помогли.

— Пока нет, но еще наверняка пригодятся. Прежде чем продолжать расследование, я хочу немного поработать с тем материалом, который у меня уже имеется. Я почти что уверена, что Барбара Даггетт захочет, чтобы я не бросила это дело, даже если официально будет объявлено, что причиной смерти ее отца был несчастный случай. Но ведь действительно если подумать, неясностей много. Например, что он делал ночью в сильный ветер под проливным дождем на лодке в океане. И где он, уйдя от Ловеллы, все это время пропадал?

— А где пропадала ты?

Я непонимающе уставилась на него, не сразу сообразив, что он сменил тему.

— Я? Нигде. Где всегда.

Джон взял карандаш и начал отстукивать ритм, словно на прослушивании какой-нибудь маленькой блюзовой группы. Он обжег меня взглядом, полным страсти и недвусмысленного намека:

— Ты встречаешься с кем-нибудь?

Я с улыбкой покачала головой:

— Все достойные представители мужского пола имеют жен.

Я откровенно кокетничала, и ему, похоже, это нравилось. Слегка нагнув голову, он не сводил с меня своих голубых глаз. Кожа лица порозовела от возбуждения:

— Как ты удовлетворяешь свои сексуальные потребности?

— Бегаю трусцой вдоль берега. А ты?

Джон отвернулся и отвел глаза. Таким образом он дал понять, что это не мое дело. Я засмеялась:

— Я не ухожу от ответа, как ты видишь.

— Серьезно? Странно, а мне всегда казалось, что ты любительница сильных ощущений.

— Я свое отлюбила несколько лет назад — сейчас же подобное не вызывает у меня ничего, кроме раздражения. Секс накладывает определенные обязательства, он привязывает к партнеру. Я всегда с осторожностью отношусь к тому, кто претендует стать моим партнером. Каждая ночь любви превращается в борцовский поединок. Кроме того, секс дезорганизует, нарушает привычный ход вещей. Что ни говори, одной спокойней.

— Понимаю. Когда мы с женой разошлись около года назад, я поначалу был этаким живчиком, энергичным и решительным, но я так и не научился вести себя с бабой, если хочешь ее снять. Бывает, зайдешь в бар, сядешь за столик, и тут какая-нибудь красотка как бы невзначай пройдет мимо, а то и «случайно» заденет тебя ногой, а я… Черт их знает, что им нужно. Пару раз они громко обзывали меня грубияном, хотя я был уверен, что мы ведем нормальную светскую беседу.

— Было бы гораздо хуже, если бы тебе везло с женщинами. Благодари судьбу, что ты не научился искусству игры сомнительными приемами. Я знаю нескольких парней — «специалистов по сниманию». И что же? Они жестоки, бесчувственны и… очень несчастны. Враждебно относятся к женщинам. Трахаются, как кролики, и никакой романтики.

Открылась дверь, и вошел лейтенант Беккер. Он молча прошел мимо нас и сел за один из столов в дальнем конце кабинета. Джон вновь стал постукивать карандашом о край стола, но потом остановился и откинулся на спинку стула:

— Почему жизнь так сложна?

— Жизнь совсем не такая сложная, как тебе кажется,— мягко возразила я.— Ты просто привык все усложнять. Ты ведь прекрасно жил без Камиллы. Но стоило ей поманить тебя пальцем, как ты послушно побежал ей навстречу. А теперь гадаешь, почему жизнь пошла наперекосяк. Хватит вести себя так, будто ты жертва обстоятельств, хотя большинство проблем создал себе сам.

— Эй, Кинзи, Кинзи,— засмеялся он.— Неужели ты не можешь объяснить просто, что у тебя на уме?

— Я не понимаю людей, которые страдают добровольно, вот что я хочу сказать. Если ты несчастлив, значит, что-то в твоей жизни нужно изменить. Если семейная жизнь не складывается — разойдитесь. В чем проблема?

— Именно так ты и поступила, не так ли?

— Не совсем. С первым мужем я рассталась по собственной инициативе, а второй сам проявил инициативу. С обоими я перенесла свою долю страданий, но теперь, оглядываясь назад, я не могу понять, что заставляло меня так долго тянуть. Это было глупо, стоило больших нервов и массы потерянного времени.

— Ты никогда не говорила, что была замужем.

— Когда-нибудь я тебе расскажу о своих впечатлениях.

— Не хочешь сходить куда-нибудь выпить, когда я закончу работу?

Я испытующе посмотрела на него, затем медленно покачала головой:

— И окончится все постелью, я знаю.

— В самую точку! Разве это плохо? — он улыбнулся и задвигал бровями, подражая Груго Марксу.

Я засмеялась и перевела разговор на Даггетта:

— Позвони мне, как только у доктора Йи будут результаты,— сказала я, поднимаясь.

— Обязательно позвоню, но не только для этого.

— Разделайся сначала со своими проблемами!

Когда я уходила, он неотрывно смотрел мне вслед. А меня вдруг охватило необъяснимое желание развернуться и со счастливым смехом броситься к нему в объятия, осыпать его поцелуями, но я подумала, что здесь этого не поймут. Закрывая дверь, я украдкой посмотрела назад и увидела, что Беккер смотрит на нас с дурацкой улыбкой, хотя только что притворялся, что очень занят изучением содержимого своего стола.

ГЛАВА 7

Даггетт погиб в результате несчастного случая — таково было заключение патологоанатомов. Джон сообщил мне эту новость по телефону в 16.00.

Всю вторую половину дня я провела с книгой на диване, укутавшись одеялом. Решив ненадолго оторваться от чтения, я, накрывшись одеялом, дошаркала до розетки и поставила воду для кофе. Звонок раздался, когда я направлялась обратно. Заключение врачей меня удивило, но я не прерывала Джона, надеясь, что самое интересное он оставил напоследок. Но нет, мой собеседник не лукавил.

— Постой, разве доктор Йи не в курсе предыстории дела Даггетта?

— Кинзи, дорогая, все дело в том, что в его крови было не просто повышенное содержание алкоголя. Речь шла о сильнейшем алкогольном отравлении — интоксикации этиловым спиртом. Иными словами, он оказался в воде, когда был уже в коматозном состоянии.

— Это и стало причиной смерти?

— Да нет, он утонул, и, по словам Йи, никаких свидетельств насильственной смерти не было. Даггетт отплыл на лодке от причала, лодка же влетела в рыбацкую сеть и застряла. В результате резкого торможения он потерял равновесие и упал за борт. Он был слишком пьян, чтобы попытаться удержаться на поверхности, и быстро захлебнулся.

— Дерьмо собачье! Не верю.

— Кинзи, некоторые люди гибнут случайно. Это факт.

— Не верю. Только не Даггетт.

— Бригада, выехавшая к месту происшествия, ничего не обнаружила. То есть вообще ничего. Что я могу еще сказать? Ты не хуже меня знаешь этих парней. Они настоящие профессионалы. Если ты считаешь, что его убили, предъяви доказательства. А пока это всего лишь несчастный случай. Что касается нас, то мы дело закрываем.

— И все-таки, что он делал, мертвецки пьяный, в лодке? Ночью, под проливным дождем? К тому же без гроша в кармане? А где он взял напрокат лодку?

Джон вздохнул:

— Напрокат он не брал. Он ее просто-напросто угнал. И не лодку, а маленький десятифутовый ялик с первого причала. Ясно, что трос, с помощью которого ялик крепился к причалу, перерезан.

— Где нашли ялик?

— На берегу, неподалеку от пирса. Никаких следов обнаружить не удалось.

— Мне это не нравится.

— Послушай, я понимаю, что ты имеешь в виду. Готов даже согласиться с твоими аргументами, если от этого тебе станет легче. Расценивай это заключение как подарок судьбы. Признай они, что это убийство, тебя и на выстрел не подпустили бы к делу. А так у тебя карт-бланш. В разумных пределах, конечно.

— Долан знает, что я интересуюсь этим делом?

Лейтенант Долан был заместителем начальника отдела расследований и моим старым недругом. Он терпеть не мог, когда частные детективы вмешивались в работу полиции.

— Дело поручено Фельдману. Ему наплевать. Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

— Если нетрудно. И выясни реакцию Долана. Не люблю, когда меня бьют по рукам.

— О'кей. Я тебе позвоню в понедельник. Ты тоже держи меня в курсе.

— Конечно. Спасибо, Джон.

Попрощавшись с Джоном, я сразу же набрала номер Барбары Даггетт и рассказала ей все новости. Когда я закончила, она некоторое время молчала.

— Что вы сами по этому поводу думаете?

— Давайте так. Я не удовлетворена заключением. Если хотите, я могу продолжить расследование. Вдруг что-нибудь откопаю еще. Если не хотите, бросим эту затею, и вам придется смириться с тем, что есть.

— Каковы шансы на успех?

— Не хочу ничего обещать. Единственное, что могу предпринять — ухватиться за кончик нити и выяснить, куда она нас приведет. Может случиться, что будут один за другим обрывы, но, по крайней мере, мы потом с чистой совестью скажем себе, что сделали все возможное.

— Согласна. Действуйте!

— Отлично. Обязуюсь регулярно информировать о результатах.

Сбросив одеяло, я села. Я очень недеялась, что Билли торчит где-нибудь поблизости. Пока он был моей единственной ниточкой.

Выключив кофейник, я налила кофе в термос, сделала бутерброд с арахисовым маслом, укропом, маринованным огурцом, положила его в бумажный пакет, словно собирающаяся в школу прилежная ученица. Внутри меня зашевелилось то почти забытое чувство скуки, смешанной со страхом, которое меня всякий раз посещало, когда рано утром тащилась в начальную школу имени Вурдо Вильсона. Вот и теперь мне страшно не хотелось выходить под проливной дождь. Меня совсем не радовала перспектива встречи с Билли Поло, который, вполне вероятно, был грязным подонком. Он мне напоминал нескольких парней из шестого класса, необузданных, безжалостных, невероятно агрессивных. Завидев их, я просто цепенела от страха.

Захватив плащ и зонт, я не без сомнения покинула теплую уютную квартиру и поехала по старому адресу Поло — на Мерсед-стрит. Было всего 16.15, но из-за низкой облачности уже начинало темнеть. Когда-то этот район выглядел довольно привлекательным, но сейчас маленькие одно— и двухэтажные домики совсем затерялись на фоне нависших над ними многоквартирных гигантов. Мало радующая глаз смесь безвкусного современного дизайна, убогости и дешевой пышности старых строений. Крошечные домишки оказались втиснутыми в промежутки между трехэтажными коробками из бетона, где рядом расположились просторные автостоянки для личного транспорта их жителей. Все говорило о безвкусице и неуважительном отношении к истории.

Я остановила машину под раскидистым деревом, используя его густую крону в качестве крыши, пока раскрывала зонт. Затем посмотрела в записной книжке, как зовут бывших соседей Поло, и уточнила номера домов, в которых они проживают, в надежде, что кто-нибудь из них знает новый адрес Билли.

На стук в первую дверь открыла старая женщина в инвалидной коляске — видимо, страдающая подагрой. Ее ноги были туго забинтованы, шишкообразные наросты на больших пальцах ног выступали наружу из разрезов зашнурованных ботинок. Мне пришлось разговаривать с ней, стоя на мокром крыльце под протекающим навесом, так как внутрь она меня не впустила и слушала мои вопросы через запертую внешнюю дверь. Она хотя и с трудом, но вспомнила Билли, однако не знала, где он и что с ним. Женщина направила меня в соседний дом, точнее в крошечную сдаваемую внаем квартирку, которая располагалась в дальнем крыле дома и имела отдельный вход. В моем списке этого адреса не было. Она сказала, что семья Поло раньше как раз проживала в доме по соседству, а через стенку от них обитал старикан по фамилии Толбот. Старик и по сей день живет в своей конуре — лет, наверное, тридцать. Я поблагодарила ее, спустилась вниз по скользким ступенькам и пошла вдоль шоссе к дому, на который указала женщина.

С фасада дом походил на здание ранней застройки — таких немало в этом районе: белая одноэтажная коробка с чердаком, островерхой крышей с двумя слуховыми окнами, крыльцом с навесом, заваленным всяким хламом. Я заметила спираль трубок холодильника, перед ним груду картонных коробок, набитых дешевыми книгами в мягкой обложке. Дом по периметру зарос гортензиями и бугенвилем. Из водосточной трубы на мостовую вырывался мощный водяной поток, и мне пришлось обойти его справа.

Заднее крыло мало походило на жилое помещение, а скорее всего напоминало подсобку или сарай, к которому справа прилепилась пристройка с односкатной крышей, а слева — навес для автомобиля. Однако машины я не увидела — большую часть защищенного от влаги пространства занимала поленница дров у стены. На свободном месте с трудом мог уместиться велосипед, не более.

Обиталище мистера Толбота представляло собой строение из выкрашенных в белый цвет шлакобетонных блоков, посередине — дверь, по обе стороны от нее — окна, на крыше — крошечная труба. Домишко как будто сошел с рисунков, которые мы делали в начальной школе — даже вьющийся из трубы дымок, и тот присутствовал.

Я постучала. Дверь открыл сморщенный беззубый старик. Рот его представлял собой просто толстую линию, едва отделявшую кончик носа от устремленного вверх подбородка. Увидев, что перед ним незнакомый человек, он довольно резво для своего почтенного возраста сделал несколько шагов назад. Он выжидательно посмотрел на меня, потом приветливо улыбнулся, обнажив при этом розовые десны. Закрывая рот, он немногими оставшимися железными зубами издал клацающий звук, словно закусывающая удила лошадь. На вид он уже разменял восьмой десяток лет — божий одуванчик, хилый, с дряблой кожей, покрытой розовыми и фиолетовыми пятнами; седые волосы, причесанные в стиле «помпадур», закрывали уши и сзади лежали на воротнике. На нем была вылинявшая, видимо, от многолетних стирок рубашка и кардиган [11], некоторые детали которого свидетельствовали о том, что когда-то он принадлежал женщине: пуговицы из блестящих стекляшек, петли с правой стороны. Дрожащей рукой старик пригладил волосы, не спуская вопросительных глаз с моего лица.

— Вы мистер Толбот?

— Это зависит от того, кому он понадобился.

— Меня зовут Кинзи Миллхоун. Ваша соседка сказала, что вы сможете оказать мне помощь. Я разыскиваю Билли Поло. Его семья жила через стенку от вас лет пять тому назад.

— Мне нужна информация об одном из его друзей.

Не видя причин изворачиваться и кривить душой, я честно рассказала ему о Джоне Даггетте и его отношениях с Билли. Пока я говорила, мистер Толбот, моргая и щурясь, слушал. Когда я закончила, он заговорил дрожащим голосом:

— Билли Поло — очень плохой человек. Надеюсь, вы это знаете.

Я обратила внимание, что, когда он говорил, у него тряслась голова.

Похоже, это была болезнь Паркинсона.

— Да, мне это известно. До недавнего времени он сидел в калифорнийской мужской колонии и, думаю, именно там познакомился с человеком, о котором я вам рассказала. Я пришла к вам в надежде, что вы сможете вывести меня на след Билли.

— Гм… Вы знаете, мать Билли раньше владела этим домом. Но два года назад она вновь вышла замуж, после чего дом продала.

— Она по-прежнему живет в Санта-Терезе?

— Да, и, если я не ошибаюсь, на улице Транвиа. Теперь у нее другая фамилия — Кристофер. Одну минуту! Я дам вам адрес.

Он развернулся и шаркающей походкой направился в одну из комнат. Скоро вернулся, держа в руке маленькую записную книжку:

— Она чудесная женщина. Каждый год на Рождество присылает мне открытки с поздравлениями… Так, так… Записывайте: Берта Кристофер, для знакомых просто Бетти. Если увидите ее, передайте ей мои наилучшие пожелания.

— Обязательно передам, мистер Толбот. Большое вам спасибо!

Транвиа оказалась просторной улицей в восточной части города. На всем ее протяжении я не увидела ни деревца — только сильно разросшиеся кусты высотой с человеческий рост, их листья вздрагивали от падающих капель. Дома в округе были в основном одноэтажные с небольшими участками, огороженными мелкой проволочной сеткой. Подъездные аллеи были выложены параллельными бетонными блоками. Валялись забытые, насквозь пропитавшиеся влагой игрушки. Многие дома были довольно запущены, да и вообще во всей округе не чувствовалось хозяйской руки. Однако дом Берты Кристофер, выкрашенный в горчичный цвет с темно-коричневой отделкой, выглядел более презентабельно. Я оставила свой «Фольксваген» на противоположной стороне шоссе, в 50 ярдах от дома: так я могла спокойно наблюдать за движением на улице, не опасаясь быть застигнутой врасплох. Большинство машин, стоявших рядом, были обшарпаны, так что моя развалюха в глаза не бросалась.

Шел шестой час. Темнело на глазах. Стало прохладней, дождь немного стих, и я решила не брать зонт. Надев свой желтый плащ и подняв капюшон, я вылезла из машины, заперла ее и пересекла покрытую лужами дорогу. Кожа моих туфель быстро пропиталась водой и потемнела. Дождь барабанил по капюшону, и мне представилось, будто я нахожусь где-нибудь за городом в палатке.

Дом Кристоферов окружала невысокая стена, сложенная из валунов величиной с мускусную дыню, а пазы между валунами были заделаны цементом. Окна на фасаде были закрыты от любопытных взглядов многочисленными подвесными кашпо. Над крыльцом в углу висели колокольчики, издававшие при порыве ветра мелодичный перезвон. Чуть в стороне от крыльца стояли металлический столик и два алюминиевых стула. Все было пропитано влагой, в воздухе пахло мокрой травой.

Кнопки звонка не было, и я постучала по застекленному смотровому окошечку в центре входной двери. Потом, прижавшись к нему лицом, попыталась что-нибудь внутри разглядеть. Однако в доме было темно и тихо, и из дальних комнат свет не пробивался. Свет не горел и в соседних домах, из чего я сделала вывод, что большинство жителей этого района еще не вернулись с работы.

Через несколько минут я вновь сидела внутри своего автомобиля. Включив двигатель, я стала нагревать салон, пока не запотели стекла. Стерев капельки воды с небольшого участка любового стекла, я уселась поудобнее и уставилась в темноту. Зажглись уличные фонари. В 17.45 я съела бутерброд, чтобы хоть как-то убить время. В 18.15 я сделала несколько глотков кофе. Включила радио: шло ток-шоу с участием какого-то медиума. Через 15 минут, сразу же после выпуска новостей в 18.30, одна из проехавших машин замедлила ход и повернула к дому Кристоферов. Из нее вышла женщина. Секунду она стояла, едва различимая при тусклом свете фонарей, словно раздумывая, стоит ли ей раскрывать зонтик. Видимо, решив, что не стоит, она стремглав побежала к дому, но не к парадному, а к заднему входу. Через несколько мгновений в окнах поочередно стал вспыхивать свет: сначала в дальней левой комнате (скорее всего, это была кухня), потом в гостиной и наконец свет загорелся в передней. Я дала ей несколько минут, чтобы снять верхнюю одежду и немного привести себя в порядок, после чего направилась к крыльцу.

Постучала. Через освещенное окно увидела, как она выглянула в переднюю, затем после секундного замешательства приблизилась к входной двери. Прильнув к окошечку, она долго и сосредоточенно изучала меня.

На вид ей было лет пятьдесят. Лицо изможденное, болезненно желтое, шатенка, но вряд ли натуральная: слишком ровный, без оттенков цвет. Она носила пробор сбоку, пышная челка нависала над морщинистым лбом. Глаза ее цветом и размером походили на старые потускневшие одноцентовые монеты, а макияж утратил яркость и свежесть и требовал обновления. На ней была униформа, которую я уже видела раньше, но не могла вспомнить где: коричневые брюки и желто-коричневая блузка.

— Что вы хотите? — спросила она через стекло.

Усилив голос, чтобы шум дождя его не заглушал, я сказала:

— Мне нужен Билли. Он дома?

— Он не живет здесь, милая, но обещал сегодня заехать к 8 часам. А вы кто?

— Шарлин,— назвала я первое пришедшее в голову имя.— Вы его мама, да?

— Какая Шарлин?

— Один из его приятелей попросил проведать его, если я когда-нибудь окажусь в Санта-Терезе. Билли еще на работе?

Она странно на меня посмотрела, словно мысль, что ее сын может работать, никогда раньше не приходила ей в голову.

— Он ездит по стоянкам подержанных автомобилей. Ищет машину, имеющую мало-мальски приличный вид.

У нее было невероятно знакомое лицо, и вдруг я вспомнила, где я ее видела: она работала в супермаркете кассиром, где я время от времени делаю покупки. Мы как-то разговаривали с ней, и я упоминала о своей работе в качестве частного детектива. Я сделала шаг в сторону, чтобы свет фонаря не падал мне прямо в лицо, в надежде, что она меня не узнала. Подняла воротник, делая вид, что пытаюсь закрыть лицо от ветра. Миссис Кристофер, похоже, почувствовала что-то неладное:

— Зачем он вам понадобился?

Я проигнорировала вопрос, сделав вид, что не расслышала.

— С вашего разрешения я зайду еще раз. Передайте ему, что заходила Шарлин и что она хотела бы встретиться! — прокричала я.

— Хорошо, передам,— нерешительно ответила она. Помахав на прощание, я спустилась по ступенькам в темноту, чувствуя, что она подозрительно смотрит мне вслед. Скоро я, видимо, пропала из поля ее зрения, потому что она погасила свет над крыльцом.

Вернувшись к машине, я бухнулась на сидение и съежилась. Когда я встречусь с Билли, то признаюсь, кто я на самом деле и что мне от него нужно. А пока я считала преждевременным раскрывать свои карты. Я посмотрела на часы и глубже погрузилась в кресло, приготовившись к ожиданию. У меня было такое чувство, что предстоит долгая бессонная ночь.

ГЛАВА 8

Прошло четыре часа. Дождь прекратился. Становилось очевидным, что Билли не просто опаздывает, а скорее всего не приедет вообще. Может быть, он купил машину и сейчас гоняет на ней по пустынному шоссе где-нибудь за городом. Или по какой-то причине позвонил домой и решил не приехать, узнав о визите некой таинственной Шарлин. Я выпила из термоса весь кофе: мозг, получивший допинг от изрядной дозы кофеина, работал как никогда активно. Казалось, что он даже слегка потрескивал от бесчисленного количества рождавшихся идей. Иногда, чтобы убить время, я выкуриваю одну за другой целую пачку сигарет. На этот раз, чтобы не умереть со скуки, я включила радио. За это время я успела прослушать восемь выпусков новостей, сельскохозяйственное обозрение и часовой концерт латиноамериканских групп. Я подумала, что выучить испанский язык можно просто слушая эти выворачивающие душу мелодии. Я вспоминала Джона и других женатых мужиков, которых я знала. Уверена, что если я снова в кого-нибудь влюблюсь, лучше всего мое состояние сможет передать именно такая музыка. Хотя, что касается текста песен, то это тихий ужас: в них с большим чувством поется о глистах, паховой грыже. Берущие за душу мелодии — и такое содержание… Я чуть было не свихнулась от идиотских мыслей и поэтому ощутила огромное облегчение, увидев машину, остановившуюся на обочине напротив дома Кристоферов. Это был «Шевроле» 1967 года выпуска с временным регистрационным номером, прилепленным на лобовое стекло. Было слишком темно, чтобы хорошенько разглядеть водителя, но я с интересом наблюдала, как он поднялся на крыльцо и постучал.

Бетти Кристофер открыла дверь, и они скрылись внутри. Через мгновение в освещенном окне кухни мелькнули две тени. Я представила, как они сидят за кружкой пива и ведут задушевную беседу. Однако в следующий момент дверь распахнулась и мужчина вышел. Я пригнулась, так что мои глаза оказались на уровне нижней кромки стекла. Облака еще не рассеялись и по-прежнему закрывали луну, что было мне на руку. Мужчина пристально всматривался в стоявшие на обочине машины, медленно переводя взгляд с одной на другую. Я почувствовала, как учащенно забилось мое сердце, когда он спустился по ступенькам на землю и направился в мою сторону. На середине улицы он остановился и после недолгого раздумья пошел в направлении фургона, стоявшего через две машины от меня. Включив фонарик, открыл дверь со стороны водителя и заглянул внутрь. Я потеряла его из виду. Прошла минута. Я всматривалась в тени, пытаясь угадать, появится ли он с этой же стороны или же подкрадется сзади. Я услышала приглушенный хлопок — это он захлопнул дверцу фургона. Луч фонарика пробежал по соседним автомобилям, после чего уткнулся в стекло моей. Однако мощности ему не хватало, и свет был слишком слабый, чтобы разглядеть что-нибудь внутри. Он выключил фонарь. Постоял немного, глядя по сторонам. Наконец, видимо, решив, что все спокойно и повода для беспокойства нет, неторопливо пошел к дому. Когда он поднялся на крыльцо, дверь открылась и на пороге показалась Бетти Кристофер в наброшенном на плечи халате. Несколько минут они о чем-то говорили, затем Билли (судя по всему, это был именно он) сел в машину и уехал. Как только Бетти захлопнула дверь, я включила зажигание. Развернувшись, последовала за «Шевроле», надеясь, что спешный отъезд Билли не являлся изощренной уловкой с целью разоблачить меня.

Я заметила его далеко впереди, когда он делал левый поворот. Повернув, я оказалась на неширокой, плохо освещенной и совершенно пустынной улице. Лишь время от времени наше продвижение замедляли знаки «стоп». Мне нужно было сокращать отставание, в противном случае я могла потерять его из виду. В такой поздний час машин на улице почти не было, и через несколько минут он наверняка бы сообразил, что маячащий сзади «Фольксваген» не простая случайность.

Я думала, что он собирается выехать на шоссе, ведущее на север, однако вскоре «Шевроле» сбросил скорость и повернул направо. В этот момент я находилась от него довольно близко, поэтому, не задумываясь, съехала на обочину и остановилась, заглушив мотор. Заперев машину, я бегом бросилась ему вслед, ориентируясь по включенным задним фарам его машины. Тем временем Билли повернул налево на старую стоянку для автоприцепов и остановился. Мы находились на узкой улочке Пуэнте, параллельной шоссе No 101, в восточной части города. Стоянка трейлеров была зажата между двумя выездами на шоссе и отделялась от автомагистрали дощатым забором высотой 10 футов и густыми зарослями олеандра. Стремительной походкой я миновала несколько темных зданий, площадки перед которыми были заполнены старыми машинами, в большинстве своем покореженными, с вмятинами. Освещение оставляло желать много лучшего, но впереди ярко горели разноцветные лампочки, которые опоясали территорию стоянки.

Когда я добралась до въезда на стоянку, «Шевроле» нигде не было видно, хотя пространство и было совсем небольшое. Дорога, извиваясь, исчезала в дальнем конце стоянки. Черное покрытие, мокрое от дождя, блестело, с могучих эвкалиптов, высившихся через равные промежутки, падали капли, то реже, то выбивая по листьям частую дробь. На каждом шагу глаз натыкался на таблички: «Сбросьте скорость», «Парковка разрешена только для арендаторов», «Подъездные пути не блокировать» и т. п.

Большинство трейлеров были стандартных размеров — от 15 до 20 футов. Именно такие чаще всего встретишь на дорогах — их прицепляют к машинам любители дальних путешествий. Чаще всего попадались трейлеры фирм «Номад», «Эйрстрим» и «Конкорд». У каждого под стеклом на картонке стояла определенная цифра, означавшая номер места на стоянке. Некоторые встали на прикол совсем недавно — трава под ними не успела пожухнуть, однако большинство фургонов, судя по тому, как они выглядели, находились здесь не один год. Места стоянки представляли собой грязные, замусоренные загончики, обнесенные белым частоколом высотой около двух футов или отделенные друг от друга потемневшими от времени бамбуковыми циновками. Когда-то вокруг стоянки был ухоженный садик, «населенный» пластмассовыми оленями и фламинго.

Было около 11 часов, и свет горел лишь в нескольких местах. Случайно в одном из освещенных окон я заметила голубовато-серый отблеск работающего телевизора. Рядом с трейлером стоял «Шевроле» с еще теплым капотом и тикающим двигателем. Из видавшего виды трейлера, во многих местах поцарапанного, с наполовину оторванной алюминиевой кромкой, раздавались ухающие удары — играла кассета с записью какой-то рок-н-рольной группы, и звук для небольшого пространства был слишком громок. Овальные окна трейлера, залитые ярким светом, находились где-то на фут выше уровня глаз. Прижимаясь к стенам, я осторожно обошла его вокруг, желая определить, видит ли меня кто-нибудь из соседей. Мне повезло: на соседнем фургоне висела табличка «Сдается», а в другом, по ту сторону дороги, занавески на окнах были опущены. Я вернулась к окну и, встав на цыпочки, заглянула внутрь. Окошко было слегка приоткрыто, и мне в лицо ударила волна горячего воздуха, насыщенного запахом жареного лука. Занавески, сделанные из старых хлопчатобумажных кухонных полотенец на медной проволоке, не были плотно задернуты, так что я отчетливо видела Билли Поло и женщину, с которой он разговаривал, однако из-за грохочущей музыки слов различить было невозможно. Внутри трейлер выглядел уныло: обшитые дешевыми панелями стены, горы немытой посуды, мусор, изодранная обивка дивана и стульев, разбросанные по всему помещению рваные и мятые газеты, сваленные в кучу на шкафу консервные банки. На дверь по диагонали был налеплен стике «Я был во всех 48 штатах!»

В углу на картонной коробке стоял черно-белый телевизор. На экране, по всей видимости, мелькали заключительные кадры сегодняшнего «прайм-тайма» [12]— остросюжетного детектива. Сначала по горной дороге неслась машина, вдруг она потеряла управление, несколько раз перевернулась и со всего размаха врезалась в скалу. Раздался мощный взрыв. Далее картинка изменилась: на экране возник офис с двумя сидевшими мужчинами, один из которых разговаривал по телефону. Похоже, ни Билли, ни его собеседницу фильм совершенно не интересовал. Да и в любом случае оглушительная музыка из магнитофона не позволила бы им слышать разговор действующих лиц фильма.

Я почувствовала, как лодыжку на правой ноге начала сводить судорога и отправилась на поиски какой-нибудь подставки для ног, чтобы снизить напряжение. В нескольких шагах на заросшем кустарником пустыре я нашла то, что искала — деревянные ступеньки, которые обычно приставляются к двери трейлера. Продираясь обратно с тяжелым грузом через заросли, я промокла до нитки.

Я правильно рассчитала, что громкая музыка заглушит треск сучьев и шум, когда я приставляла ступеньки под окном. Я осторожно взобралась наверх и снова прильнула к просвету между занавесками. Билли Поло имел удивительно детское лицо для человека, который в тридцать лет заработал прочную репутацию головореза. У него были темные курчавые волосы, маленький нос. чувственный рот и ямочка на подбородке, издалека напоминавшая колотую рану. Он не отличался крупным телосложением, но обладал крепкой мускулатурой, что говорило о немалой физической силе. В его жестах было заметно напряжение — признак человека с маниакальными наклонностями. Взгляд беспокойных глаз перебегал с одного на другое. Даже непосредственно обращаясь к сидевшей рядом девушке, он ухитрялся не смотреть на нее, как будто прямой взгляд собеседника вызывал у него чувство дискомфорта.

Девушке я дала бы двадцать с небольшим. У нее был большой рот, волевой подбородок и крошечный курносый, словно вылепленный из воска, носик. Она была без макияжа, а белокурые густые и волнистые волосы, подстриженные неаккуратно, доставали до плеч. На ней был мужской шелковый халат, слишком большой для нее. Судя по всему, девушка была простужена: в кармане у нее лежала пачка бумажных носовых платков «Клинекс», которые она каждую минуту прикладывала к носу. Она находилась от меня так близко, что я могла видеть, какой красный был у нее нос и ложбинка над верхней губой от постоянного сморкания. Интересно, кем она ему приходится? Наверное, одна из старых подружек Билли.

С одной стороны, было непохоже, что они находились в интимных отношениях, однако между ними определенно существовала тесная связь. Любопытно! Не исключено, впрочем, что речь шла о старом любовном романе — чувства притупились, новизна исчезла, а привязанность сохранилась.

Я готова была ругаться самыми нехорошими словами: чудовищно громкая музыка заглушала все. Так мне никогда не узнать, о чем они разговаривают — барабанные перепонки трещали от непрерывного грохота. Я слезла со ступенек и, обойдя трейлер, подошла к двери. Справа от нее окно было открыто настежь, но занавески плотно задернуты.

Дождавшись короткой паузы между песнями, я глубоко вздохнула и замолотила в дверь кулаками:

— Эй, вы, послушайте! Не могли бы вы сделать немного потише? Заснуть при таком шуме невозможно!

— Прошу прощения,— донесся из трейлера голос девушки.

Музыка резко прекратилась, и я снова отправилась шпионить за парочкой к облюбованному окну. Тишина воцарилась божественная. Звук у телевизора тоже был отключен. На экране читавший рекламные объявления диктор беззвучно открывал рот, и я, наконец, стала улавливать обрывки разговора Билли с девушкой, хотя они и бубнили себе под нос, невнятно артикулируя.

— …и, конечно, она так и скажет. Ты думал, будет по-другому?

— Я не люблю, когда на меня оказывают давление, и не хочу, чтобы она сидела у меня на шее.

Он сказал что-то еще, но я не разобрала.

— …я не вижу разницы. Никто не заставлял ее. Черт возьми, если она свободна, белая и ей всего двадцать один… все, что нужно, это заняться… она ведь не думает, что… целиком, не так ли?

Девушка понизила голос, и я перестала слышать даже отдельные слова. Билли сидел ко мне вполоборота, подперев щеку, поэтому я его тоже не понимала, как ни старалась. Говорил он, глядя рассеянно на экран. Судя по тому, что начинался вечерний выпуск новостей, было уже 11 часов. Сначала появилась традиционная заставка информационного блока, после чего несколько секунд режиссер держал общий план: длинный стол, за которым с серьезными лицами сидели двое ведущих — один белый, другой черный, оба в темных костюмах. Наконец камера наползла на темнокожего ведущего, и новости пошли. За спиной появилась фотография Джона Даггетта, затем крупный план берега. Прошло несколько мгновений, прежде чем до меня дошло, что показывали место, где обнаружили труп Даггетта. Вдалеке я разглядела вход в гавань и на его фоне какое-то судно. Билли порывисто выпрямился, схватив девушку за руку. Она повернулась и тоже стала смотреть на экран. Диктор продолжал зачитывать сообщения, время от времени откладывая в сторону листы. Камера переключилась на второго ведущего, который стал читать следующую информацию. На заднем плане возникла фотография местной свалки промышленных отходов.

Билли и девушка обменялись продолжительными тревожными взглядами. Билли стал в волнении потирать руки.

— Господи! — только и произнес он.

Девушка раскрыла газету и ткнула в нее пальцем.

— Я же тебе говорила, что это он! Догадалась в ту самую минуту, как прочитала, что какого-то бродягу выбросило на берег. Черт подери, Билли! Что бы ты ни делал, все выходил боком. Ты вновь по уши в дерьме. Ты думал, что все предусмотрел. Комар носа не подточит! Куда уж тебе!

— Они даже не подозревают, что мы его знали. Как они догадаются?

Она презрительно посмотрела на него, сердясь, что он пытается оправдываться.

— Неужели ты считаешь, что в полиции работают одни только идиоты? Они наверняка идентифицировали его по отпечаткам пальцев, так? Потом они узнали, что он сидел в «Сан-Луисе». Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы обнаружить, что ты отбывал срок вместе с ним. В любой момент может раздаться стук в дверь, и посыпятся вопросы: «Когда вы в последний раз видели этого парня?» И разное другое дерьмо.

Билли внезапно встал, подошел к кухонному шкафу и распахнул его дверцы:

— У тебя остался «Блэк Джек»?

— Нет, у меня больше нет «Блэк Джека». Ты все выдул вчера вечером.

— Давай одевайся! Я хочу в Хоб.

— Билли, я же болею! И уже поздно. Нет, езжай без меня. Да и тебе пить сегодня совсем необязательно.

Билли надел куртку, в которой как-то сразу сгорбился.

— Найди себе работу. Ищи деньги сам. Мне надоело тебе все время давать.

— Послушай, я верну. Чего ты психуешь? Давай, давай, не ершись! — сказал он, нетерпеливо щелкая пальцами.

Девушка медлила, не желая быстро сдаваться, но в конце концов, порывшись в кошельке, извлекла из него мятую пятидолларовую бумажку, которую он молча положил в карман.

— Ночевать вернешься?

— Пока не знаю. Может быть. На всякий случай дверь не запирай.

— Ладно, только тихо, о'кей? Я паршиво себя чувствую и не хочу, чтобы меня разбудили.

Он положил свои руки ей на плечи:

— Ну-ну, успокойся. Ты слишком близко все принимаешь к сердцу. Так нельзя.

— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты уверен, что достаточно тебе сказать, что все в порядке, и так оно и будет на самом деле. В жизни все бывает по-иному. Совсем даже не так.

— А твоя проблема в том, что ты пессимистка.

На этой фразе я решила прекратить подслушивание, сочтя благоразумным поскорее вернуться к машине. Я аккуратно, чтобы не создавать шума, слезла со ступенек, размышляя, оставить их под окном или же отнести обратно. Лучше отнести, решила я и, подняв их, быстро продралась сквозь заросли до открытого места, где был свален в кучу остальной хлам. Положив ступеньки, я быстро выбралась на дорожку и быстрым шагом направилась к своему «Фольксвагену».

Запустив двигатель, я развернулась, полагая, что Билли поедет обратно тем же путем. И действительно, через несколько минут в зеркале заднего обзора я увидела, как, сделав левый поворот, на главную дорогу выехал «Шевроле» и пристроился за мной. Так мы двигались в одной связке целый квартал. Потом он не выдержал и, нетерпеливо сигналя, обогнал меня. На одной из развилок он, не сбавляя скорости, с визгом тормозов повернул налево и помчался в сторону Милагро. Я не торопилась, прекрасно зная, куда он направлялся. Через три квартала я подъехала к заведению «Хоб». Внутрь я вошла, наверное, минут через десять после Билли. Он уже заказал себе стакан «Джека Даниэля» и теперь играл партию в пул [13], время от времени отхлебывая виски маленькими глотками.

ГЛАВА 9

«Хоб» — бар, устроенный в помещении бывшего склада. В нем слишком просторно для того, чтобы обстановка отличалась уютом, и слишком холодно, чтобы можно было полностью расслабиться. Под высоким черным потолком проходили водопроводные трубы и электрические провода. Столики в главном зале располагались на большом удалении друг от друга, а стены были оклеены старыми черно-белыми фотографиями бара и его завсегдатаев в разные годы. За широкой аркой находилась комната поменьше, с четырьмя биллиардными столами. В углу стоял массивный проигрыватель-автомат, украшенный по периметру желтыми, зелеными и бордовыми лентами. Для субботнего вечера в баре было удивительно малолюдно. Звучала незнакомая мелодия в исполнении Вилли Нельсон [14]. Я оказалась единственной женщиной в баре и почувствовала, что стала объектом осторожного и внимательного изучения сидевших и стоявших у стойки мужчин. Войдя, я несколько секунд постояла у двери, давая возможность обнюхать меня, словно собака, забредшая на чужую территорию. В помещении висел сигаретный дым, в котором угадывались силуэты людей с киями в руках, неподвижно застывших в напряженных позах над зеленым сукном биллиардных столов. Я вычислила Билли Поло по копне пышных волос. Широкоплечий, с могучей шеей и стройными бедрами, в полный рост он выглядел выше, чем я предполагала. Играл он с молодым, лет двадцати двух, мексиканцем с вытянутым худощавым лицом и татуированными руками. Из-под расстегнутой до пояса цветастой гавайской рубашки виднелась впалая грудь с жидкими волосками посредине.

Я подошла к столу и стала ждать окончания партии Билли. Билли без интереса взглянул на меня и вновь погрузился в игру. Он прицелился бьющим шаром по шестому номеру, ударил, послав чужого в среднюю лузу. Затем перешел на противоположную сторону и, ни секунды не раздумывая, вогнал в боковую лузу еще два шара. Обрабатывая мелом кожаную набойку кия, он изучал позицию на столе в поисках выгодных вариантов. Выбрал угол, стал целиться, но что-то ему не понравилось, и он передумал бить. Избрал другой вариант и, почти лежа на столе, забил третий номер в боковую лузу, в то время как номер пятый, отскочив от борта, медленно докатился до средней и, словно нехотя, свалился в нее. На губах Билли появилась довольная улыбка, но он по-прежнему не открывал глаз от стола.

Тем временем мексиканец стоял, опираясь о кий, и, улыбаясь, пялился на меня:

— Я люблю тебя,— сказал он, усмехаясь. Блеснул золотым зубом. На его подбородке виднелась голубая полоса — видимо, испачкался мелом, натирая кий. Билли убрал шары со стола и укрепил кий в зажиме на стене. Проходя мимо мексиканца, он выдернул у парня из кармана рубашки двадцать долларов и засунул в свой. Не глядя на меня, он спросил:

— Ты, что ли, цыпка, искала меня сегодня?

— Я. Я подруга Джона Даггетта.

Он мотнул головой, искоса посмотрел на меня и, картинно приложив руку к уху, переспросил:

— Чья подруга?

Я лениво улыбнулась. Так, значит, нам хочется поиграть в шарады. Громко и отчетливо я повторила:

— Джо-на Даг-гет-та.

— Ах, да! Как у него дела? — Билли начал прищелкивать пальцами в ритм музыке. Пела уже не Вилли Нельсон — теперь выводил рулады Джордж Бенсон.

— Он умер.

Надо было отдать ему должное: он отлично сымитировал искреннее удивление, ничуть при этом не переиграв:

— Без дураков, Даггетт мертв? Очень-очень жаль. Что случилось со старым чудаком? Сердечный приступ?

— Утонул. Вчера ночью возле одного из причалов.

Я махнула в сторону берега.

— Здесь, в городе? Ничего себе! Плохо. А я ничего и не знал. Я думал, что он в Лос-Анджелесе.

— Удивительно, что вы не узнали об этом по телевизору.

— Я не люблю смотреть по ящику всякую ерунду. Глупое времяпрепровождение. Мне есть чем заняться.

Глаза Билли бегали по сторонам, разговаривал он со мной, стоя ко мне вполоборота. Думаю, он пытался догадаться, кто я такая и что мне нужно. Наконец он на мгновение задержал на мне взгляд:

— Пардон, запамятовал, как тебя зовут.

— Кинзи Миллхоун.

Он поглядел на меня более пристально:

— По-моему, мать назвала другое имя — Шарлин, кажется.

— Не знаю, откуда она его взяла.

— Чем ты занимаешься?

— Научной работой. Провожу теоретические исследования. Так сказать, свободный художник. И что из этого?

— Ты не похожа на подругу Даггетта. Он типичный плебей, а в тебе же чувствуется порода. Ты слишком тонкая штучка для такого мешка с дерьмом, как он.

— Я же не говорю, что мы были близки. Я познакомилась с ним совсем недавно через знакомого моего знакомого.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Мне до лампочки, кем ты ему приходишься и что произошло.

— Очень жаль. А Даггетт говорил, что если с ним что-нибудь случится, мне следует найти вас.

— Меня? — переспросил он, не веря.— Чертовски странно. Ты, должно быть, меня с кем-то спутала. То есть я, конечно, был знаком с Даггеттом, но совсем его не знал, сечешь?

— Не совсем. Мне он говорил, что вы его самый близкий друг.

Он улыбнулся и покачал головой:

— Старина Даггетт навесил тебе лапшу на уши, куколка. Я действительно его плохо знаю. Я даже не помню, когда мы с ним последний раз виделись. Очень давно.

— По какому поводу?

Билли посмотрел на мексиканца, который совершенно нагло подслушивал наш разговор.

— С тобой, приятель, мы поговорим позднее,— сказал он ему. И когда тот отошел, презрительно добавил: — Пако! [15]— Он дотронулся до моего локтя и легонько подтолкнул меня в направлении главного зала.— Эти мексиканские ублюдки все одинаковы,— доверительно сказал он.— Думают, что большие мастера игры в пул, а на самом деле ни хрена не могут. И вообще — не люблю обсуждать личные дела, когда меня подслушивают. Хочешь пива?

— Не откажусь.

Билли подвел меня к свободному столику и поддержал стул, пока я садилась. Он привлек внимание бармена и молча показал ему два пальца. Кивнув, бармен достал две бутылки пива, открыл и поставил на стойку.

— Желаешь что-нибудь еще? Может, картофельные чипсы? Здесь неплохо их готовят. Правда, многовато жира, но все равно ничего.

Я отказалась и продолжала наблюдать за ним с неослабевающим интересом. Любопытно, что вблизи он обладал своеобразным обаянием — грубоватой привлекательностью, о чем он, вероятно, даже и не подозревал. Прежде мне несколько раз встречался подобный тип мужчин, и, помнится, они неизменно вызывали у меня повышенный интерес.

Билли подошел к стойке и бросил на нее две мятые долларовые бумажки. Что-то сказал бармену. Последний надел на горлышко обеих бутылок по стакану и с глупой ухмылкой взглянул на меня.

Билли вернулся с пивом к столику и плюхнулся на стул.

— Бог ты мой, попроси в этой дыре обыкновенный стакан, эти ублюдки начинают важничать, словно речь идет о чем-то сверхъестественном. Кретины… Я бываю в этом баре только потому, что у меня сестра здесь работает три раза в неделю.

«Ага,— подумала я,— та самая девушка в трейлере».

Наполнив стакан, он поставил его передо мной, после чего наполнил свой. У Билли были глубоко посаженные глаза, а по краям губ небольшие впадинки и вертикальные складочки.

— Послушай,— сказал он,— я вижу, что ты вбила себе в голову, что я всегда недолюбливал Даггетта, и думаю, что и он ко мне дружеских чувств не испытывал. Кто рассказывал тебе небылицы о нашей дружбе, не знаю, но наверняка это был не Даггетт.

— Вы звонили ему по телефону в понедельник утром?

— Нет. С какой стати я буду ему звонить?

— Я не знаю, что вы ему сказали, но он был очень напуган,— продолжала я как ни в чем не бывало.

— Сожалею, но ничем тебе помочь не смогу. Очевидно, звонил кто-то еще. Но, интересно, что он вообще делал здесь, в Санта-Терезе?

— Не имею понятия. Знаю только, что сегодня утром после отлива его тело нашли на песке. Я думала, что как раз вы сможете рассказать, как он оказался в городе. Словом, вы не знаете, где он был вчера вечером?

— Я же сказал. Не имею даже представления.

И Билли сделал вид, что всерьез заинтересовался соринкой, плавающей в оседающей пене. Он наклонил стакан и выловил ее ногтем.

— Мне кажется, вы не ответили, когда виделись с ним в последний раз.

— Ах, какая жалость — я не взял с собой свой любимый хронометр,— заговорил он с сарказмом.— Тогда бы я обязательно зафиксировал время этого исторического события с точностью до сотых… Не помню — может быть, мы обедали с ним в каком-нибудь уютном уголке. Он и я — больше никого.

— В «Сан-Луисе», должно быть?

Он на секунду задумался, но потом его улыбка засияла ярче еще на несколько ватт.

— Да, мы были с ним в «Сан-Луисе» в одно и то же время. Мы и еще триста семьдесять человек. Ну и что?

— Я просто подумала, что вы могли продолжать видеться, выйдя на свободу.

— Плохо же ты знала Даггетта. Куда бы ты ни шел, он неотступно следует за тобой по пятам, понимаешь? Как приклеенный. Такое вряд ли может понравиться.

— Есть у него другие знакомые в городе?

— Ничем не могу тебе помочь — ты уж извини. Я не ищейка.

— А ваша сестра? Она была знакома с Даггеттом?

— Корал? Исключено. Чтобы она встречалась с таким ничтожеством? Я бы ей такую трепку задал — на всю жизнь бы запомнила. Я что-то никак в толк не возьму, что ты пристала ко мне со своими идиотскими вопросами, а? Я тебе уже сказал и могу повторить: ничего не знаю. Поняла? Тебе что, мало моего честного слова?

— Проблема как раз в том, что я не уверена, что вы говорите правду.

— Какого черта? Слушай, ты меня разыскала, потому что я тебе был нужен, а не наоборот. Я не обязан с тобой разговаривать и мог бы послать тебя куда подальше, улавливаешь? Разговаривая с тобой, я тебе делаю одолжение. Не знаю, кто ты и откуда и какого хрена тебе от меня надо.

— Боже мой, Билли,— покачала я головой с укоризной,— какие мы употребляем слова. Никак не думала, что вы способны разговаривать с женщиной подобным тоном.

— Издеваешься, да? Ты что, из полиции?

Я выдержала паузу, делая вид, что занята тем, что сдираю ногтем наклейку с пивной бутылки. Потом ответила:

— Боюсь, что вы не ошиблись.

— М-м-да,— хмыкнул он. Теперь для него все встало на свои места.

— Продолжай. Из какого подразделения?

— Ни из какого. Я — частный детектив.

— Дерьмо собачье.

— Это правда.

Билли откинулся на спинку стула с таким видом, словно понимая, что его пытаются разыграть, не слишком, правда, умело.

— Ты перегибаешь палку. Неужели ты думаешь, что имеешь дело с круглым идиотом? Может быть, я и родился в ночное время, но это случилось НЕ ВЧЕРА ночью. Я знаю всех частных детективов в городе, так что не морочь мне голову и придумай что-нибудь более убедительное.

— Ладно, Билли, допустим, что я пошутила. Я просто назойливая девчонка, пытающаяся узнать, почему погиб человек, с которым я однажды познакомилась.

— Хорошо, принимается, но ты так и не объяснила, откуда такой интерес к моей персоне.

— Вы познакомили Даггетта с Ловеллой, не так ли?

Повисла напряженная пауза.

— Ты знаешь Ловеллу? — наконец, спросил он.

— Конечно. Виделась с ней в Лос-Анджелесе. У нее квартира в Сотеле.

— Когда это было?

— Позавчера.

— Ч-черт. И она посоветовала тебе встретиться со мной?

— А как иначе я бы тебя разыскала?

Билли уставился на меня, и по его лицу было видно, насколько напряженный мыслительный процесс идет в его голове.

Я подумала, что откровенность с моей стороны поможет развязать ему язык.

— Известно ли вам, что Даггетт регулярно избивал ее?

На лице Билли отразилось волнение, и он, не выдержав моего взгляда, отвел глаза.

— Да, но Ловелла-то взрослая девушка. Пора ей самой о себе позаботиться.

— Почему бы вам ей не помочь?

Он горько улыбнулся.

— Знающих меня людей разобрал бы просто гомерический хохот, если бы им сказали, что я кому-то помогаю. Кроме того, Ловелла — девка крутая. Не стоит ее недооценивать, поверь мне.

— Насколько я понимаю, вы знаете ее уже давно.

У него от волнения начало дрожать колено.

— Семь лет, даже восемь. Мы познакомились, когда ей только-только исполнилось семнадцать. Какое-то время мы жили вместе, но как-то у нас не сложилось. Мы постоянно ругались и выясняли отношения. Она, конечно, упрямая сучка, но я ее, видит Бог, очень любил. Потом меня взяли за кражу со взломом, и тут начался закат наших отношений. Какое-то время мы переписывались, но, ты понимаешь, нельзя вернуться к тому, что уже умерло. Тем не менее хочется верить, что мы расстались друзьями. Во всяком случае, я к ней так до конца и не охладел. Правда, не знаю, испытывает ли она нечто подобное ко мне.

— Вы виделись с ней в последнее время?

Колено дрожать перестало.

— Нет, мы давно не встречались. А ты, зачем ты к ней ездила?

— Разыскивала Даггетта. Телефон ведь был отключен.

— Что она тебе рассказала?

— Ничего особенного,— пожала я плечами.— Я пробыла у нее недолго, она себя чувствовала не лучшим образом. У нее под глазом был здоровенный синяк.

— Господи, вот ты скажи, почему женщины такие? Почему позволяют бить и унижать себя?

— Не знаю.

Он залпом выпил содержимое стакана и, перевернув, поставил на стол.

— Мне пора,— сказал он, поднимаясь и заправляя вылезшую рубашку в брюки. Всем своим видом он показывал, что разговор окончен и он вообще-то уже на улице, вот только одежда подводит его.

Я тоже встала, сняла со спинки стула плащ:

— Вы, надеюсь, никуда не собираетесь из города?

— Какое твое дело, а?

— Я хочу сказать, что было бы опрометчиво уезжать куда-нибудь сейчас, после смерти Даггетта. Предположим, у полиции появится желание потолковать с вами.

— Насчет чего?

— Например, где вы были вчера ночью.

— Где я был? — он повысил голос.— Что ты хочешь этим сказать?

— Скажем, они захотят узнать, какие между вами были отношения.

— Какие отношения? Будет врать-то. Чего ты выдумываешь?

— Не обо мне идет речь. Я только предполагаю, располагает же полиция.

— Какая полиция!

— Ты сам знаешь, как это все делается. Стоит кому-то что-то нашептать им — и видеть тебе небо в клетку.

Он буквально взорвался:

— Слушай, ты… Почему ты так со мной разговариваешь?

— Потому что вы лжете, Уильям.

— Лгу? Я рассказал все, что знал.

— Не думаю. У меня есть основания полагать, что вы знали о смерти Даггетта. Более того, думаю, что вы встречались с ним на этой неделе.

Билли стоял подбоченясь и неподвижно глядя в дальний конец зала:

— Это ни в какие ворота не лезет, подруга! Да не вру я! Не влезаю в чужие дела и вообще веду себя, как мне было сказано. Я даже не знал, что старый хрыч приезжал в город.

— Продолжаешь настаивать на своем? Пожалуйста. Но помяни мое слово: у меня записан номер твоей машины. Один твой неверный шаг — и я звоню лейтенанту Долану в отдел по расследованию убийств.

Билли пребывал не столько в смятении, сколько в замешательстве:

— Как это можно назвать? Вымогательство? Правильно понял?

— Не смеши меня. Вымогательство… У вас же нет ни цента. Мне нужна информация, вот и все.

— Нет у меня информации! Сколько можно повторять!

— Послушайте,— терпеливо сказала я, делая вид, что не обращаю внимания на его возбужденное состояние.— Почему бы вам все не обдумать сначала. Мы бы могли еще раз встретиться позже?

— А почему бы вам не пойти к такой-то матери?

Я надела плащ, повесила на плечо сумочку:

— Спасибо за пиво. Следующий раз плачу я.

Он сделал рукой жест: дескать, скатертью дорога — так как был слишком измочален и расстроен, чтобы ответить. Направился к выходу, а я немного задержалась. Посмотрела на часы: было уже далеко за полночь. Только теперь почувствовала, как я здорово устала. Заболела голова, и я с отвращением ощущала, что вся моя одежда и тело пропахли сигаретным дымом. Мне захотелось поскорее оказаться дома, раздеться, принять душ и залезть под любимое одеяло. Но вместо этого, глубоко вздохнув, последовала за Билли.

ГЛАВА 10

Я дала ему возможность оторваться и, будучи уверена, что он направился к сестре, не торопясь, ехала следом. Похолодало — было градусов десять, не больше. Поднимавшийся время от времени ветер стряхивал на меня с эвкалиптов капли дождя, но ночь была ясной. Над моей головой еще виднелись бледные клочья распавшихся облаков, сквозь которые проглядывало звездное небо. Оставив машину на некотором расстоянии от стоянки трейлеров, я, как и в прошлый раз, остальной путь проделала пешком. Машину Билли под навесом возле трейлера Корал я заметила еще издалека. Слежка мне уже изрядно надоела, но необходимо было убедиться до конца, что парень не отправится к какому-нибудь сообщнику, о существовании которого я не знаю.

Все так же горел свет на кухне, но к нему теперь добавился приглушенный свет в задней части трейлера, где, видимо, находилась спальня. Продравшись сквозь кусты, я оказалась под нужным мне окном, однако шторки были плотно задернуты. К счастью, рядом было затянутое сеткой вентиляционное отверстие, и через него до моего уха долетали отдельные слова и фразы. Присев на корточки возле отогнутой обшивки, я приникла к прохладному алюминию. Из отверстия тянуло табачным дымом — вероятно, от сигарет Корал.

— Хотела бы я знать, почему она объявилась именно сейчас,— говорила Корал.— Вот что нас должно беспокоить. Насколько я понимаю, они действовали заодно.

— Да, но что именно они делали? Вот в чем загвоздка.

— Когда, она сказала, с тобой свяжется?

— Она не сказала. Предложила мне обдумать мое положение. Интересно, как она вычислила мой «Шевроле». Машина-то у меня была каких-то два часа.

— Она наверняка висела у тебя на хвосте, тупица. Воцарилась тишина. «Черт возьми!» — услышала я голос Билли. Затем раздался звук шагов в направлении выхода. Я выглянула из-за угла: капот его «Шевроле» находился от меня всего в шести футах. Территорию вокруг него покрывали кучи мусора.

Дверь трейлера распахнулась, и вокруг стало светло. Я осторожно пятилась назад, бросая взгляды через плечо. Оказавшись за задним колесом машины, я присела и, съежившись, напряженно вслушивалась в шаги. Иногда мне казалось, что я сижу в столь неудобной позе целую вечность. Я слышала, как Билли обходил прицеп.

— Дьявол! — выругался он.

Из бокового окна выглянула Корал.

— Что случилось? — спросила она хриплым шепотом.

— Заткнись! — зашептал он в ответ.— Ничего не случилось. Голень ушиб. Здесь столько всякого дерьма! Почему ты никак не уберешь весь этот мусор?

— Мои соболезнования, Билли.— Корал рассмеялась и задернула занавеску.

Билли появился на другой стороне навеса, потирая голень. Он несколько раз огляделся по сторонам, однако чувствовалось, что он не верит, что кто-то затаился поблизости. Покачал головой. Затем я услышала, как под его тяжестью заскрипели ступеньки, после этого дверь захлопнулась. Навес снова погрузился во тьму. Я облегченно вздохнула. До меня донеслась их болтовня, но ее содержане меня уже не интересовало. Убедившись, что все тихо, я осторожно выбралась из своего убежища и пошла к машине.

Воскресное утро выдалось хмурым. Даже воздух казался серым и влажным. Пахло сыростью. Я не изменила своей утренней практике и успела пробежать традиционные три мили, прежде чем небеса разверзлись вновь. В 9 часов я позвонила Барбаре Даггетт и рассказала ей о своих ночных похождениях.

— Что дальше? — спросила она.

— Дам Билли день-другой на раздумья, а потом еще раз побеседую с ним.

— Почему вы думаете, что он не ударится в бега?

— Его выпустили под честное слово с испытательным сроком, и, я думаю, он вряд ли захочет усложнить себе жизнь. Кроме того, мне кажется, платить мне за то, чтобы я торчала под окнами сутки напролет, было бы пустой тратой денег.

— Насколько я помню, вы говорили, что Билли — единственная нить, которая у вас есть.

— Может быть, и не единственная,— осторожно заметила я.— Есть еще Тони Гаэн и погибшие в автокатастрофе.

— Тони Гаэн? — переспросила с удивлением Барбара.— Как он может быть в этом замешан?

Пока не знаю. Началось ведь все с того, что ваш отец нанял меня, чтобы я разыскала Тони. Может быть, Джон сам нашел мальчишку, и этим объясняется его исчезновение в начале недели.

— Но, Кинзи, зачем отцу понадобился Тони? Парень наверняка ненавидит папу всей душой: как-никак все его родные погибли.

— Не следует отбрасывать даже самые бредовые версии.

— Понимаю.

— Вы случайно не знаете, как найти Тони? У вашего отца был адрес их дома на Стэнли-Плейс, но сейчас там никто не живет. В телефонном же справочнике фамилии Гаэн нет.

— Он теперь живет у своей тетки, по-моему, где-то в районе Колгейта. Подождите минутку — я посмотрю, не сохранился ли у меня адрес.

Колгейт — это спальный район, скорее даже отдельный город, поскольку, вплотную прилегая к Санта-Тереза примерно одного размера, но если второй имеет все черты города, то первый — это в основном жилые дома, а также «драйв-ин мувиз» [16], магазины разнообразной электроники и кегельбан.

Некоторое время в трубке слышался лишь шорох переворачиваемых страниц. Затем вновь донесся голос Барбаты:

— Прошу прощения — я вас дезинформировала: они живут рядом с музеем. Тетку зовут Рамона Уэстфолл.

— Интересно, почему ваш отец не знал о ее существовании.

— Трудно сказать. Она присутствовала на суде. Я запомнила, потому что кто-то мне ее показал. Чуть позже я написала ей записку, в которой предложила свою помощь, но она не ответила.

— Вы знаете о ней какие-нибудь подробности? Например, она замужем?

— Да. Ее муж работает в компании по производству промышленных товаров — названия, к сожалению, не помню. Кстати, я вспомнила, где работает сама Уэстфолл — в магазине кухонной техники на Капилла-стрит. Несколько месяцев назад я там что-то покупала и вдруг смотрю — знакомое лицо. Думаю, вам бы удалось ее застать на месте уже сегодня. Если, конечно, она все еще работает там.

— В воскресенье?

— Конечно. Магазин открыт с 12.00 до 17.00.

— Пожалуй, я так и сделаю. Посмотрю, может ли она быть чем-нибудь нам полезна. Как перенесла ваша мама известие о гибели мужа?

— На удивление спокойно. Похоже, она рассматривает его смерть как свою победу. Все, что бы ни происходило в жизни, она оценивает сквозь призму Библии. Я боялась, что она начнет биться в истерике, но она, напротив, словно обрела твердую почву под ногами. Окружила себя старушками-богомолками и весь день проводит в обществе их и пастора. Стол на кухне заставлен керамическими кастрюльками с запеченной макрелью и коробками с шоколадными пирожными. Не знаю, как долго все это продлится, но сейчас она явно в своей стихии.

— Когда похороны?

— Во вторник во второй половине дня. Тело уже перевезли в морг крематория. Доступ к телу будет открыт сегодня с 12 часов. Вы придете?

— Думаю, что да. Надеюсь, к тому времени я сумею перговорить с Уэстфолл или мальчишкой.

Магазин кухонных принадлежностей «Джорден» — настоящий рай для хорошей хозяйки. Чего здесь только нет! Бесконечные ряды полок, заставленные разнообразнейшей кухонной посудой, электроникой, кулинарными книгами, баночками и коробочками со специями и приправами, упаковками кофе десятков сортов, электрическими кастрюлями и термосами, плетеными корзинками, сковородками, ножами, стеклянной посудой, бутылями с уксусом и растительным маслом. Я видела прилавки, на которых стопками лежали льняные кухонные полотенца. Войдя внутрь, я несколько минут смотрела по сторонам, очарованная разнообразием предметов, так или иначе имеющих отношение к пище. Автоматы по приготовлению пиццы, приспособления для приготовления капучино, печи СВЧ, кофемолки, комплекты для приготовления мороженого и кухонные комбайны. В воздухе витал аромат шоколада.

Я заметила трех продавщиц в нарядных полосатым фартучкам, в верхней части которых темно-бордовой нитью было вышито название магазина, и подошла к ним. В ответ на мой вопрос о Рамоне Уэстфолл они направили меня в дальнее крыло здания, где, по их словам, она занималась инвентаризацией.

Я увидела ее сидящей на маленькой деревянной табуретке. Она проверяла по списку комплектность неэлектрических приспособлений. Когда я подошла к ней, она извлекала из коробки подвижно закрепленные пластинки из нержавеющей стали с острыми лезвиями, с помощью которых без труда можно отхватить руку или ногу.

— Как эта штука называется? — спросила я.

Рамона посмотрела на меня с любезной улыбкой. На вид ей было около пятидесяти, карие глаза смотрели на меня сквозь стекла державшихся на кончике носа очков, песочного цвета волосы были коротко острижены. Она обходилась практически без косметики. Одета она была скромно — в белую блузку с длинными рукавами и круглым воротничком и серую твидовую юбку. На ногах — недорогие кожаные туфли типа мокасин.

— Мандолина. Те, что вы сейчас видите, сделаны в Германии.

— Я думала, что мандолина — это музыкальный инструмент.

— Нет, это всего лишь омонимы. Устройство, которое у меня в руках, предназначено для резки овощей тонкими ломтиками. Можно также резать вафли или грибы для жульена.

— Здорово,— сказала я. Неожиданно меня охватили видения ровных ломтиков жареной картошки и шинкованной капусты домашнего приготовления, хотя ни то, ни другое я никогда сама не готовила.— Сколько она стоит?

— Сто десять долларов. С запасным ножом — сто тридцать восемь. Хотите, чтобы я вам показала, как она работает?

Я отрицательно покачала головой, не желая тратить столько денег ради красивой картошки. Рамона встала, поправила фартук. Она оказалась ниже меня на полголовы, и от нее исходил запах духов, образец которых мне на прошлой неделе прислали по почте. Аромат лаванды и жасмина. Впрочем, меня удивил не столько запах духов, сколько их цена. Я бросила флакончик в ящик шкафа, и теперь всякий раз, когда достаю нижнее белье, меня буквально одолевает лавандо-жасминный аромат.

— Если я не ошибаюсь, вы Рамона Уэстфолл, не так ли?

Выражение любезной учтивости на ее лице сменилось на осторожно-выжидательную улыбку:

— Да, это я. Мы уже встречались?

— Нет, не приходилось. Меня зовут Кинзи Миллхоун. Работаю здесь, в Санта-Терезе, частным детективом.

— Чем могу быть полезна?

— Я ищу Тони Гаэна. Насколько мне известно, вы его тетя.

— Вам нужен Тони? Боже мой, зачем?

— Ко мне обратились с просьбой разыскать его по личному делу. Я вышла на вас, потому что не знаю других способов связаться с ним.

— Что за личное дело? Не понимаю.

— Один человек, который недавно умер, попросил передать ему денежный чек.

Рамона непонимающе смотрела на меня, но вскоре я заметила в ее глазах огонек понимания:

— Вы имеете в виду Джона Даггетта, да? Мне сегодня рассказали, что его имя прозвучало вчера вечером в сводке новостей. А я думала, что он по-прежнему в тюрьме.

— Его выпустили полтора месяца назад.

Лицо Рамоны залила краска:

— Отлично, просто великолепно! Пять человек погибли, а он вновь разгуливал по улицам.

— Не совсем так. Мы могли бы где-нибудь сесть и поговорить?

— О чем? О моей сестре? Ей было всего тридцать восемь. Красавица, замечательный человек. Он врезался в них, несмотря на сигнал «стоп», когда они переходили улицу. Ей оторвало голову, муж тоже погиб. И сестру Тони он задавил насмерть. Ей шел седьмой год, совсем еще дитя…— Рамона говорила короткими, рублеными фразами, не сознавая, что усилила голос и почти что кричит. Люди, работавшие неподалеку, стали оглядываться.

— А остальные двое? Вы знали их?

— Вы же детектив. Вот и выясните.

Сидевшая через проход темноволосая женщина в полосатом фартуке с беспокойством поглядывала на нас и наконец смогла привлечь внимание Рамоны:

— Все ли в порядке?

— Я немного отдохну,— сказала ей Рамона.— Если меня будут искать, я в задней комнате.

Темноволосая женщина мельком взглянула на меня и отвернулась. Рамона стремительно пошла по торговому залу в дальнюю часть помещения. Я последовала за ней. На нас больше никто не обращал внимания, но я подозревала, что становлюсь участником неприятной сцены.

Когда я вошла в комнату, где несколько секунд назад скрылась Рамона, та трясущимися руками рылась в сумочке. Наконец ей удалось справиться с молнией бокового отделения, и я увидела у нее в руках флакон с таблетками. Вытряхнув одну из них себе на ладонь, женщина разломила ее на половинки, одну из которых отправила в рот, запив холодным кофе из белой кружки с наклейкой с ее именем. После секундного колебания она проглотила и вторую половинку.

— Простите, что вызвала у вас неприятные воспоминания,— извинилась я.

— Не стоит извиняться, лучше от этого мне не станет. Она пошарила в сумочке и извлекла оттуда пачку «Уинстона». Достав сигарету, она помяла ее пальцами и прикурила от одноразовой зажигалки «Бик», которую достала из кармана фартука. Держа сигарету на уровне лица, впилась в мое лицо злым взглядом потемневших глаз:

— Что вам вообще нужно?

Я почувствовала, что к моему лицу приливает краска. Как-то неожиданно денежный вопрос, который меня, собственно, и привел сюда, отошел на задний план: любая сумма в этой ситуации выглядела мелкой, незначительной.

— Джон Даггетт передал мне чек на имя Тони, попросил доставить его по назначению.

В ее улыбке был максимум презрения:

— А-а-а, чек, значит… Интересно, сколько? За каждую голову отдельно или за общий живой вес, так сказать?

— Миссис Уэстфолл…

— Можете звать меня Рамоной, дорогая,— у нас ведь такой неофициальный разговор. Мы говорим о людях, которых я любила больше всего на свете.

Она глубоко затянулась и выпустила дым в потолок.

— Я понимаю, насколько больно вам говорить об этом,— сказала я, пытаясь говорить спокойно и вежливо, ничем не выдавая своего раздражения.— Я прекрасно осознаю, что гибель близких ничем не компенсировать. Но Джон Даггетт сделал такой жест и, независимо ни от чего, желательно, чтобы Тони смог получить причитающееся.

— Благодарю, но Тони ни в чем не нуждается. Нам ничего не нужно ни от Джона Даггетта, ни от его дочери, ни от вас.

Я с трудом пробиралась через волны исходившего от нее гнева, словно пловец сквозь бурлящий прибой.

— Позвольте мне сказать, и прошу вас, не перебивайте. На прошлой неделе Даггетт явился в мой офис с чеком на имя Тони.

Рамона начала было говорить…

— Я же вас просила,— укоризненно сказала я.

Она так и не успела ничего сказать, и я продолжала:

— Я положила чек на хранение в банк до тех пор, пока не смогу их вручить согласно договоренности. Вы можете порвать его, выбросить в мусорную корзину — мне наплевать, но я сделаю, что обещала. А обещала я убедиться, что именно Тони получил этот чек. Собственно, Тони, и никто другой, должен распорядиться чеком. И я бы вам была обязана, если бы вы переговорили с ним, прежде чем что-либо предпринимать.

Она задумалась, потом, не сводя с меня глаз, спросила:

— Сколько?

— Двадцать пять тысяч. По-моему, неплохое подспорье. Можно оплатить учебу Тони в колледже или съездить за границу…

— Я все понимаю, поверьте,— прервала она меня.— А теперь разрешите мне сказать. Мальчик живет у нас уже почти три года. Сейчас ему пятнадцать. Его мучает мигрень, он обкусывает во сне ногти. Я не помню, спал ли он хотя бы раз восемь часов после трагедии. Учится он отвратительно, часто пропускает занятия. По умственному развитию он находится на одном из последних мест в классе. Он конченый человек, и всему виной Даггетт. Нет таких денег, которые могли бы возместить ущерб, нанесенный этим человеком.

— Да, я понимаю.

— А я говорю, что нет.

Глаза ее неожиданно наполнились слезами. Она плакала молча, но руки тряслись так сильно, что она с трудом доносила до губ сигарету. Ей удалось еще раз затянуться. Было видно, какие усилия она предпринимает, чтобы успокоиться… Молчание затягивалось. Некоторое время ее била дрожь, но вдруг прекратилась: видимо, начало действовать успокоительное. Она отвернулась, бросила сигарету, наступила на нее:

— Дайте мне номер вашего телефона. Я поговорю с мужем и посмотрю, что он скажет. Потом свяжусь с вами.

Я дала ей свою визитку, быстро набросав на обороте домашний адрес и телефон.

ГЛАВА 11

Расставшись с Рамоной Уэстфолл, я заскочила домой переодеться. Через несколько минут я вышла на улицу, полностью преобразившись: в колготках, туфлях на низком каблуке и своем универсальном платье. Что касается платья, то оно у меня уже пять лет. Сшито оно из какой-то волшебной материи, не мнущейся, не теряющей цвета и к которой совершенно не пристает грязь. В сложенном виде платье — размером не больше капюшона и свободно помещается на дне моей сумочки. Его можно прополоскать в раковине, и за ночь оно спокойно высохнет. Оно черного цвета, очень легкое, с длинными рукавами, с молниями по бокам, и, вероятно, оно требует различных аксессуаров, которых я не признавала никогда. Я ношу платье «как оно есть», и с меня этого вполне достаточно. Я замечаю время от времени на себе пристальные взгляды, но вероятно, они выражают не более чем удивление по поводу того, что на мне не джинсы и ботинки, а что-то другое.

Морг Уинингтона-Блейка — «Похороны», «Кремация», «Транспортировка», «Обслуживание граждан любых вероисповеданий» — находится на восточной окраине города, на темноватой боковой улице с широкой полосой земли посредине, засеянной травой, и с высаженными вдоль бордюра деревьями. Здание морга когда-то было жилым домом и до сих пор хранит атмосферу большого родового гнезда. Планировка, конечно, сильно изменилась. Первый этаж, например, теперь состоит из шести просторных помещений, обставленных металлическими складными стульями. На каждом — тисненое золотом название — нейтральное слово без какой-либо эмоциональной окраски.

Джентльмена, который встретил меня у входа, звали мистер Шаронсон. Это был непримечательный человек средних лет, в темно-сером костюме, с безучастным выражением лица и тихим голосом работника публичной библиотеки со стажем.

По его словам, тело Джона Даггетта находилось в комнате под названием «Размышление», вдоль по коридору по левой стороне. Семья усопшего, пробормотал мистер Шаронсон, находится в часовне «Санрайз», так что, если я хочу их увидеть, мне придется немного подождать. Знаком я дала понять, что согласна. Мистер Шаронсон удалился, неслышно ступая, и я была предоставлена самой себе. Я вошла в комнату. Спинки стульев блестели на ярком свету, в дальнем конце стоял на возвышении гроб. Лежавшие рядом два белых гладиолуса походили на искусственные, изготовленные бог весть когда и представленные от имени морга ввиду отсутствия венков от скорбящих о кончине Джона Даггетта. Негромко звучала органная музыка, невольно наводившая на размышления о бренности существования человека.

Я на цыпочках подошла к гробу. Кожа на лице Даггетта была одного цвета с куклой Бетси-Уэтси, с которой я играла в детстве. Черты лица его разгладились — в результате вскрытия, как я предполагала: сняв с человека кожу и потом натянув ее, медики не могут «вернуть оригинал». Нос Даггетта смотрел немного в сторону, словно наволочка, которую второпях надели на подушку немного косо, не по шву.

Я услышала за спиной легкий шелест, и справа от меня возникла Барбара Даггетт. Некоторое время мы неподвижно стояли рядом, не проронив ни слова. Вообще-то мне непонятно, почему люди подолгу стоят молча, внимательно изучая лица умерших. На мой взгляд, это все равно, что воздавать должное или свидетельствовать свое почтение картонной коробке, в которой вам подали ваши любимые туфли. Наконец, что-то пробормотав себе под нос, Барбара повернулась и направилась к дверям, где стояли Юджин Никерсон и Эсси Даггетт.

На Эсси было темно-синее платье из искусственного шелка, на фоне которого особенно обращала на себя бледность ее массивных, оплывших рук. Волосы, судя по всему, ей уложили только что: они были начесаны и спрыснуты лаком, образовав своеобразный восточный тюрбан серого цвета, с волнистой поверхностью. Юджин, тоже в темном костюме, поддерживал ее за локоть, управляя им словно румпелем судна. Эсси взглянула на гроб, и ее ноги подкосились. Барбара и Юджин успели подхватить ее, прежде чем она грохнулась на пол. Они осторожно довели ее до стула и посадили. Пошарив в кармане, она нащупала платок и судорожным движением приложила ко рту, словно пыталась побыстрее отключиться от действительности с помощью хлороформа.

— Господи Иисус Христос! — жалобно завыла она.— Дитя Божие…

Юджин стал гладить ей руку, успокаивая, а Барбара села рядом, обхватив ее за талию.

— Хотите я принесу воды? — предложила я.

Барбара кивнула, и я вышла за дверь, чуть было не столкнувшись с мистером Шаронсоном, который, видимо, почувствовал, что что-то не в порядке. На лице его был написан немой вопрос. Я передала просьбу, кивком головы он показал, что понял, и ушел. Я же вернулась обратно в комнату. Миссис Даггетт была в трансе. Раскачиваясь взад-вперед, она визгливым голосом произносила цитаты из Библии. Барбара и Юджин поддерживали ее, говорили ей что-то успокаивающее, а мне казалось, что Эсси выражала сильное желание влезть в гроб, присоединившись таким образом к любимому. Я была не прочь поддержать ее в этом стремлении.

Мистер Шаронсон вернулся с бумажным стаканчиком, наполненным водой. Барбара приняла его в свои руки и поднесла к губам Эсси. Та откинула голову назад, не желая принимать ничего, что могло бы хоть ненамного облегчить ей страдания:

— На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла его. Встретили меня стражи, обходящие город… Господь на небесах…

К своему немалому удивлению, я обнаружила, что мне знаком цитируемый Эсси фрагмент из Библии: это была Песнь Песней Соломона, которую я читала в детстве, посещая методистскую воскресную школу. Маленьким детям было строго-настрого запрещено читать эту часть Библии, поскольку она считалась слишком непристойной. Меня же очень заинтересовал рассказ о человеке, у которого ноги были похожи на мраморные колонны, вставленные в гнезда из чистого золота. Мое внимание также привлекли описания частей человеческого тела, в частности бедер. Кажется, мне удалось побывать в школе еще на трех занятиях, прежде чем от тетки потребовали забрать меня, и она вынуждена была перевести меня в аналогичное заведение при пресвитерианской церкви, находившееся на той же улице.

Тем временем Эсси быстро теряла контроль над собой и довела себя до такого состояния, что Юджину и мистеру Шаронсону пришлось, поддерживая ее с двух сторон, поставить на ноги и вывести из комнаты. Я слышала ее удаляющиеся вопли, пока ее вели по коридору.

Барбара утомленно потерла себе виски:

— Боже мой, бедная моя мама!

Потом спросила устало:

— Как у вас дела?

Я присела рядом с ней:

— Мне кажется, сейчас не самое удобное время говорить об этом.

— Ну что вы, не стоит беспокоиться. Мама быстро придет в себя. Просто она столько не видела его. Здесь, наверху, есть комната для отдыха, и я уверена, что скоро с ней все будет в порядке. Что с Рамоной Уэстфолл? Вы разговаривали с ней?

Я поведала ей о своем коротком свидании с Рамоной, после чего перешла к интересующей меня теме, а именно хотела узнать, кто были те двое, ставшие тоже жертвами дорожной трагедии. Барбара закрыла глаза: напоминание об этом явно причинило ей сильную боль.

— Одна из них — подружка маленькой Хилари Гаэн. Звали ее Меган Смит. Насколько я знаю, ее родители по-прежнему живут в городе. У меня должны были сохраниться их адрес и номер телефона. Я посмотрю, как только вернусь домой. Ее отца зовут Уэйн. Не помню названия улицы, но наверняка у меня адрес где-нибудь записан.

Я достала записную книжку и записала названное Барбарой имя:

— А кто был пятым?

— Один мальчишка случайно оказался с ними. Они подобрали его на шоссе при въезде в город и подбросили до его квартала.

— Вы не помните его имени?

— Помню. Даг Полоковский.

Я уставилась на нее с открытым ртом:

— Вы шутите?

— Шучу? Вы что, знали его?

— Полоковский — настоящая фамилия Билли Поло. Во всяком случае, в досье на него, хранящемся в полиции, он фигурирует именно под этим именем.

— Вы думаете, они родственники?

— Сто процентов. В Санта-Терезе проживает всего одна семья с фамилией Полоковский. Скорее всего, они братья. Не знаю, двоюродные или родные.

— А я-то думала, что Билли Поло и папа были лучшими друзьями. Ерунда получается.

В комнату заглянул мистер Шаронсон:

— Ваша мать уже несколько раз спрашивала о вас, мисс Даггетт.

— Вам нужно идти,— сказала я.— А мне предстоит еще много дел. Особенно с учетом новой информации. Я вам вечером позвоню.

Барбара отправилась вслед за мистером Шаронсоном, а я проследовала в холл, схватила телефонную книгу и стала ее торопливо перелистывать. Наконец нашла то, что искала: Уэйн и Мэрилин Смит проживали на Тупело-Драйв в Колгейте, прямо за углом Стэнли-Плейс. Я решила отправиться к Смитам без предварительного звонка, поскольку мне была любопытна их реакция на известие о смерти Даггетта, если, конечно, они не слышали о ней по радио или телевизору. Заскочив на бензозаправку, я прямым путем отправилась на Тупело-Драйв.

Домик Смитов не был похож на все остальные в радиусе двенадцати кварталов, застроенных совершенно одинаковыми зданиями. Я подумала, что изначально это был фермерский дом в самом центре цитрусовой рощи. По-прежнему то справа, то слева на глаза попадались большие группы или ряды апельсиновых деревьев, которые прерывались петляющими дорогами или огороженными автостоянками, зданием школы. Почтовый ящик Смитов представлял собой маленькую копию дома, номер которого был вырезан на толстой, потемневшей от времени сосновой доске, прибитой над крыльцом. Выкрашенный в белый цвет дом состоял из двух этажей с длинными узкими окнами и был покрыт шифером. За домом виднелись ухоженные огороды, а в дальнем конце участка — гараж. Справа от дома я заметила самодельные качели из автопокрышки, прикрепленной веревкой к высокому явору [17]. Старые апельсиновые деревья, росшие по всему периметру участка, искривленные и сучковатые, судя по всему, давно не плодоносили. Несколько детских велосипедов для мальчиков возле крыльца свидетельствовали об одном из двух: или в доме проживают несколько отпрысков мужского пола, или в самом разгаре было заседание велосипедного клуба.

Звонок представлял собой заводную ручку автомобиля, торчащую в середине двери. Я немного повернула ее, и звонок вывел громкую трель. Как и у Кристоферов, верхняя часть двери была стеклянной, что позволило мне рассмотреть интерьер — высокие потолки, натертый воском пол из сосновых досок, несколько маленьких ковриков и антиквариат эпохи возникновения Соединенных Штатов, который моему неопытному глазу показался подлинным. Стены покрывали коврики из разноцветных лоскутков, в большинстве своем, правда, вылинявшие до бледно-голубого и розовато-лилового цвета. Все крючки длинной вешалки занимали детские курточки, а под вешалкой аккуратно в ряд стояло несколько пар обуви.

Я увидела женщину в синих джинсах и белой рубашке, которая была ей явно велика. Она быстро спускалась вниз по лестнице, скользя рукой по перилам. Женщина приветливо улибнулась мне через стекло и открыла дверь.

— Здравствуйте! Вы мама Ларри? — спросила она, но тут же по выражению моего лица поняла, что я не имею ни малейшего представления, о чем она говорит.— Похоже, я ошиблась,— рассмеялась она.— Ребята полчаса назад вернулись из кино, и мы ждем, когда за Ларри приедет мама. Прошу прощения!

— Не стоит. Разрешите представиться: Кинзи Миллхоун, частный детектив,— сказала я, передавая свою визитку хозяйке.

— Я могу вам чем-то помочь?

Ей было немного за тридцать, белокурые волосы затянуты сзади в тугой неуклюжий узел. У нее были приятные черты лица и загар человека, который много времени проводит на свежем воздухе. По первому впечатлению я отнесла бы ее к той категории матерей, которые запрещают своим детям есть сахар и тщательно отбирают те телепередачи, которые их чада могут смотреть без ущерба для нравственности. Не знаю, насколько оправдан подобный неусыпный надзор. Если говорить обо мне, то я предпочитаю детей — как, впрочем и собак — спокойных, сообразительных и хорошо обученных.

— В пятницу ночью здесь, в городе, погиб Джон Даггетт.

Какая-то тень пробежала по ее лицу — может быть, от сознания, что придется бередить старую рану.

— Я ничего об этом не слышала. Как это произошло?

— Он выпал из лодки и утонул.

— Что ж, не так плохо для него. Подобная смерть считается легкой, не так ли?

Она говорила беспечным голосом, приветливо глядя на меня, и я не сразу сообразила, сколько жестокости было в ее словах. Интересно, каких мучений перед смертью она ему желала?

— Большинству из нас не приходится выбирать себе способ ухода из жизни.

— Моя дочь уж точно не выбирала,— сказала она с едкой иронией.— Скажите, это был несчастный случай, или ему кто-то помог?

— Как раз это я и хочу выяснить. Я узнала, что в понедельник он приехал в Санта-Терезу из Лос-Анджелеса, но никто не в курсе, где он провел неделю до гибели.

— Уверяю вас, не здесь. Если бы Уэйн его только увидел, он бы…

Она не договорила, и на ее губах заиграла улыбка. Потом продолжила почти весело:

— Я хотела сказать, что он убил бы его на месте, но я не имею в виду это буквально. Впрочем, я бы его уничтожила. Уэйн же пусть сам о себе скажет.

— Когда вы видели его последний раз?

— Не помню. Года два назад.

— На суде?

— Нет. Уэйн просидел на процессе один день и больше не выдержал. Как-то раз он разговаривал с Барбарой Даггетт, и с тех пор, уверена, никаких контактов не было. Полагаю, что вы клоните к тому, что этого человека убили. Я вас правильно поняла?

— Не исключено, что так оно и было. Полиция так не думает. Но я надеюсь, что они изменят свое мнение, как только в моих руках окажутся доказательства. У меня создалось впечатление, что очень многие желали Даггетту смерти.

— Я-то уж точно. Не скрою, меня очень обрадовала его смерть. А вообще его надо было придушить сразу же после рождения. Вы не войдете? Не знаю, что еще смогу вам сказать, однако неприлично держать вас в дверях. Проходите!

Мэрилин еще раз взглянула на мою визитную карточку, уточнив имя, и положила ее в карман. Она посторонилась, пропуская меня, закрыла дверь и проводила меня в гостиную.

— Где вы и ваш муж находились в пятницу вечером?

— Почему вы спрашиваете? Мы что, подозреваемые?

— Нет-нет, что вы! Никакого официального расследования пока не проводилось!

— Итак, где мы были… Я была дома, а Уэйн работал. Он обычно поздно приходит.

Она предложила мне стул, и я села. Мэрилин устроилась напротив на диване в расслабленной позе. Указательным пальцем левой руки она начала крутить цепочку золотого браслета, который носила на запястье правой.

— Сами вы встречались с Джоном Дагтеттом? — спросила она.

— Один раз. Он заходил ко мне в офис неделю назад в субботу.

— Ага! Не иначе как отпустили под честное слово. Что ж, свои десять минут он отсидел.

Я промолчала, а она продолжила:

— Чем он занимался в Санта-Терезе? Вернулся к месту кровавого преступления?

— Он хотел разыскать Тони Гаэна.

Мой ответ ее несколько озадачил:

— Интересно, для чего? Наверное, это не мое дело, но вы возбудили во мне любопытство.

Меня здорово сбивала с толку смесь шутливо-веселого тона и коротких, но яростных вспышек гнева в поведении Мэрилин.

— Я не совсем уверена в том, каковы были его истинные намерения. То, что он мне рассказал, оказалось с начала и до конца неправдой, так что вряд ли стоит это повторять. Думаю, он хотел возместить нанесенный им ущерб.

Ее улыбка медленно угасла, и она посмотрела на меня такими глазами, что мне стало не по себе.

— Какое, к черту, возмещение ущерба? Невозможно компенсировать то, что сделал этот человек! Меган погибла страшно. Пятилетняя малышка… Вам кто-нибудь рассказывал подробности?

— У меня в машине есть вырезки из газет. Кроме того, я встречалась с Рамоной Уэстфолл, и она мне все в деталях рассказала,— солгала я.

Мне не хотелось больше слышать об этой трагедии: я боялась, что не выдержу.

— Вы поддерживаете отношения с другими семьями?

С минуту я сомневалась, что мне удалось отвлечь ее от тяжелых воспоминаний. Она сидела в напряженной позе, явно собираясь поделиться со мной жуткими подробностями кровавой драмы. В глазах ее сверкали молнии, рот искривила гримаса. И тут в ней что-то переменилось: она дрогнула, ее нос покраснел буквально на глазах, даже очертания рта изменились из-за скорбных вертикальных складок по бокам губ. Самообладание покинуло ее, и она посмотрела на меня затуманенным взором:

— Простите, что вы сказали?

— Меня интересует, довелось ли вам общаться с семьями других погибших? Я имею в виду Уэстфоллов или Полоковских.

— Что вы! Я даже с Уэйном стараюсь не говорить на эту тему. Смерть Меган едва не убила нас.

— Как поживают остальные дети? Как они перенесли несчастье?

— Легче, конечно, чем мы. Люди часто говорят: «По крайней мере, она не была единственным ребенком, у вас есть мальчики». Но так же нельзя! Невозможно заменить одним ребенком другого — они ведь не вещи!

Она достала из кармана носовой платок и высморкалась.

— Простите, что заставила вас вернуться к этой трагедии. У меня никогда не было детей, но я понимаю, что нет ничего страшнее, чем потерять ребенка.

На ее лице на секунду появилось какое-то подобие улыбки:

— Знаете, что самое ужасное? Сознание того, что человек, который загубил пять невинных душ, провел в тюрьме каких-то несколько месяцев за непреднамеренное убийство. Знаете ли вы, сколько раз его задерживали за управление машиной в нетрезвом состоянии? Пятнадцать! Он заплатил множество штрафов, однажды его посадили на тридцать суток, но большую часть времени…

Мэрилин внезапно замолчала, затем продолжила другим тоном:

— Какого черта я об этом говорю? Ничего ведь уже не изменишь. Я расскажу Уэйну о нашей встрече. Может, он знал еще что-нибудь о Даггетте.

ГЛАВА 12

Я села в машину и постаралась расслабиться. Попыталась вспомнить, выпадал ли мне когда-нибудь разговор, после которого я чувствовала себя такой же измученной,— но и не смогла. «Даггетта нужно было убить»,— сказала она. А, собственно, чему я удивляюсь? Трудно сказать, как бы я себя повела на ее месте…

Мне никак не удавалось собраться с мыслями. В принципе, антигуманность убийства для меня очевидна. Какие бы недостатки ни были у жертвы, убийство ничем нельзя оправдать, и, с моей точки зрения, наказание, назначенное преступнику, должно быть максимально суровым, чтобы хотя бы как-то компенсировать тяжесть совершенного им злодеяния. В случае с Даггеттом, правда, подобный взгляд на вещи, выглядел слишком уж упрощенным. Действительно, именно Даггетт потряс основы мироздания: по его вине погибли пять человек, так что его собственная смерть, какими бы обстоятельствами она ни объяснялась, вернула на место сместившуюся было земную ось, восстановив справедливость, так сказать, в соответствии с человеческой моралью. Я по-прежнему сомневалась, являлось ли желание Даггетта материально возместить причиненные им страдания искренним или же это было элементом какой-то игры. Единственный вывод, который я была в состоянии сделать, это то, что я вляпалась и у меня появилась роль, которую мне придется отыграть до конца, хотя и не представляла себе ясно, в чем эта роль заключалась.

Я включила двигатель и поехала домой. Небо вновь стали заволакивать тучи. Неожиданно рано начало темнеть, часы показывали четверть шестого, на горы опускались сумерки. Подъехав к дому, я остановилась, выключила зажигание. Бросила взгляд на темные окна своего жилища. Идти домой совсем не хотелось. После разговора с Мэрилин во мне накопилось слишком много отрицательных эмоций, и я пребывала в скверном расположении духа.

Чисто импульсивно я включила зажигание и нажала на газ. Тронувшись с места, я решила прокатиться до побережья, чтобы немного подышать свежим соленым воздухом с океана — может быть, прогулка у воды поможет мне снять напряжение.

«Фольксваген» я припарковала на одной из прибрежных муниципальных стоянок. С облегчением стянула с себя колготки, сняла туфли, бросила их вместе с сумочкой на заднее сиденье. Затем вылезла из машины, заперла ее, надела ветровку и, перейдя через велосипедную дорожку, вышла на берег. Издалека океан казался серебряным, однако набегавшие волны были грязно-коричневого цвета и выбрасывали на берег гальку. Берег выглядел совсем по-зимнему, крупные валуны были занесены песком почти полностью в результате сильных штормов последних дней. Чайки летали низко над водой, высматривая в белых бурунах волн что-нибудь съедобное.

Я медленно брела вдоль мокрой полоски песка, в спину мне ударяли сильные порывы ветра. Одинокий виндсерфинист под ярким зеленым парусом, вцепившись в гик, с трудом удерживал равновесие на перекатывавшихся валах. Его доска, рассекая волны, стремительно неслась к берегу. Два рыбацких бота пыхтя, двигались в сторону причала. Царило ощущение надвигающейся опасности — ее предвещал и яростный, с клочьями пены прибой, и стремительно темневшее небо. В нескольких сотнях метров от берега можно было видеть настоящие водяные горы, которые двигались с монотонной безжалостностью и изо всей своей страшной силы ударялись о волнорез, сотрясая его до основания. Каждый такой удар сопровождался мощным фонтаном брызг, взмывавшим над каменным бордюром на высоту нескольких метров.

Я подошла к верфи. Впереди береговая линия расширялась, делая изгиб влево, дальше находился бассейн порта, специально оборудованные причалы, над которыми возвышались голые мачты яхт, раскачивающиеся, как метрономы. Песок под ногами стал глубже, мягче, и передвигаться стало труднее.

Я повернула назад и, сделав несколько шагов, остановилась, пытаясь определить свое местонахождение. Где-то в этой части гавани несколько дней назад прибило к берегу тело Даггетта. Место, где это произошло, показали в теленовостях, и я надеялась, что мне удастся его вычислить. Должно быть, где-то здесь, за стапелями, его и нашли. Чуть впереди и вправо от меня находилась детская площадка со всевозможными сооружениями и игрушками, огороженная сеткой территория с неглубоким бассейном.

В коротком сюжете, показанном по телевизору, была видна часть землечерпалки — она виднелась на заднем плане, чуть ближе — волнорез и нагромождение скал.

Я устала, ноги глубоко увязали в песке, но я упрямо продолжала идти, пытаясь найти то самое место. Наконец, все три запомнившихся мне элемента — волнорез, землечерпалка и скалы — расположились в том же порядке, как я видела, их на экране. Сухой песок здесь был утрамбован, виднелись следы от шин. Там, где волны накатывались на берег, все следы работы криминалистов были стерты. Выезжавшая к месту происшествия бригада, без сомнения, должна была провести хотя бы поверхностный осмотр. Я прочесала территорию без особой, правда, надежды обнаружить какие-нибудь «улики». Когда убивают человека в шторм, сбрасывая его, мертвецки пьяного, с весельной лодки в океан, шансы найти потом хоть что-нибудь, что могло бы помочь следствию, практически равны нулю. Что касается лодки, то ее довольно далеко снесло в сторону и, как сказал Джон, выбросило на берег неподалеку от пирса.

Я глубоко вдохнула пьянящий аромат моря, наблюдая за равномерно перекатывающимися волнами. Потом медленно повернулась, так, что океан оказался за моей спиной, а перед глазами появился бульвар, где виднелись домики мотеля. Даггетт погиб где-то между полуночью и пятью часами утра. Я стояла и размышляла, не попробовать ли мне поискать свидетелей. Интересно, принесут ли поиски хоть какой-нибудь результат?

Не исключено, конечно, что Даггетт сам отрезал веревку от лодки и без чьей-либо помощи отплыл от берега. Однако, если уровень алкоголя в крови составляет 0,35 процента, такой вариант развития событий кажется маловероятным. Когда же концентрация алкоголя достигает 0,40 процента, пьяный оказывается в состоянии глубокой анестезии, не способный ни к каким действиям, связанным с физическими усилиями,— например, к таким, как работа веслами. Впрочем, версия, что Даггетт, отплыв от берега, достал бутылку и нализался до бесчувствия, тоже имела право на существование, но я с трудом могла представить себе такую ситуацию. Я почему-то была уверена, что все время с ним был кто-то, кто терпеливо ждал своего часа, наблюдал и наконец дождался: схватив ничего не соображавшего Даггетта за ноги, резким движением столкнул его в воду: «Ну-ка, продемонстрируй нам сальто назад, Даггетт. Очень жаль, что ты его задавил. Тем хуже для тебя, приятель,— ты покойник!»

Я огляделась. Справа от меня в мусорном контейнере копался какой-то старый бродяга. Рядом с ним стояла тележка с расставленными на ней пластиковыми мешками. Я направилась к нему. Приблизившись, я увидела, что его кожа была почти серой от въевшейся грязи и шелушилась. Щеки, скулы были тронуты румянцем, то ли под воздействием солнечных лучей, то ли из-за регулярного употребления «Моген Дэвида» — дешевого крепленого вина, известного в среде местных алкоголиков как «Бешеная собака 20-20». Я бы дала ему лет семьдесят с небольшим. На бродяге в несколько слоев было намотано старье, кое-где превратившееся в труху и клочья. На голове у него была спортивная кепка, из-под которой виднелись свалявшиеся седые волосы, напоминавшие грязную половую тряпку. От него разило мускусом, как от старого бизона. Тело его источало тошнотворный запах, который чувствовался визуально — так волнами передают запах скунса в диснеевских фильмах.

— Добрый вечер! — поздоровалась я.

Он как ни в чем не бывало продолжал заниматься своим делом, не обращая на меня никакого внимания. Из кучи мусора он вытащил два велосипедных колеса, осмотрел их со всех сторон, и видимо, удовлетворенный, сунул их в один из необъятных мешков. Позавчерашняя газета его не заинтересовала, и он отбросил ее в сторону. Банки из под пива? Да, судя по всему,— желанная находка, поскольку они последовали вслед за колесами. Старик, не раздумывая, отверг пустую коробочку от куриных консервов и дырявый надувной мячик, а вот пара драных туфель и юбка после недолгой критической инспекции оказались в черном мешке.

— Вы слышали что-нибудь о парне, которого вчера вечером нашли на берегу? — спросила я.

Никакой реакции! Я ощущала себя призраком, тщетно пытающимся докричаться до него из потустороннего мира.

— Я слышала, что его обнаружил кто-то из местных и вызвал полицию. Вы случайно не знаете, кто именно? — спросила я громче.

Ноль внимания! Похоже, он просто не был расположен к разговору. Старик упорно избегал встретиться со мной взглядом. Поскольку я не захватила с собой сумочки, у меня не было одного доллара, что могло бы явиться стимулом к разговору. Мне ничего не оставалось, как отступиться от него и уйти. Последнее, что я увидела, как его голова целиком скрылась в контейнере — настолько он был поглощен своими поисками. Что ж, в качестве интервьюера я потерпела полное фиаско.

Когда я добралась до стоянки, стало уже совсем темно, поэтому заметить, что именно не в порядке с моей машиной, мне удалось, только когда я подошла к ней вплотную. Дверь с правой стороны была приоткрыта. Я остановилась как вкопанная.

— О, нет! — пробормотала я, не желая верить в худшее. Осторожно приблизилась, опасаясь, что злоумышленники заложили в машину мину-ловушку. Дверь была исцарапана — видимо, ее пытались взломать фомкой, но неудачно. Тогда один из подонков просто высадил стекло и отпер дверцу. Бардачок был открыт, его содержимое свалено в кучу на переднем сидении. Сумочка исчезла. Во мне закипел гнев, быстро сменившийся глубоким отчаянием. Я наклонила переднюю спинку и достала с заднего сидения портфель. Мои худшие опасения подтвердились: ремни, с помощью которых он закрывался, были срезаны, и, что самое ужасное, исчез пистолет. «Только не это!» — простонала я, после чего выдала длинную, витиеватую фразу, состоявшую сплошь из непечатных слов. В школе я предпочитала компанию ребят с дурной репутацией и научилась с их помощью изощренно ругаться.

С моего языка срывались такие слова и выражения, которые я не произносила многие годы. Я была просто вне себя от злости, но не столько на обчистившего машину мерзавца, сколько на саму себя: надо же было быть такой дурой — оставить портфель на самом видном месте! На стоянке к вечеру осталось совсем немного машин, и моя, очевидно, выделялась, как белое пятно на темном фоне. Захлопнув дверцу, я выехала на улицу, нажимая на педаль босыми ногами, бормоча проклятия и жестикулируя, как ненормальная. У меня не было даже мелочи, чтобы позвонить из автомата в полицию.

Остановившись возле придорожной закусочной, я уговорила женщину, готовившую гамбургеры, вызвать полицию. Пока черно-белые [18]не приехали: я сидела в машине. Патрульных Джеральда Петтигрю и Марию Гутьеррес я знала — мы познакомились несколько месяцев назад, когда они кого-то задерживали в моем районе.

Мария записывала мой рассказ, а Джеральд сочувственно вздыхал. Им удалось меня несколько успокоить, насколько это было возможно, конечно. Затем они вызвали следователя, который прибыл очень быстро и долго ползал по машине в поисках отпечатков пальцев. Мы все прекрасно понимали бесполезность его усилий, но я все же почувствовала облегчение. Петтигрю пообещал, что выяснит с помощью компьютера серийный номер моего пистолета — слава Богу, у меня хватило ума зарегистрировать его. Кто знает, вдруг в один прекрасный день пистолет обнаружится в ломбарде, и я смогу получить его обратно.

Я очень дорожила и гордилась своей полуавтоматической пушкой. Когда-то очень давно мне ее подарила тетка, вырастившая меня после смерти родителей. Этот пистолет — мое наследство, единственное звено, которое связывало нас. Тетка научила меня стрелять, когда мне было восемь лет. Она так никогда и не вышла замуж и не имела детей. Меня же воспитывала в соответствии со своими странными представлениями о женском характере. Она была убеждена, что умение стрелять заставит меня ценить одновременно и безопасность, и точность. Кроме того, она считала, что стрельба развивает глазомер, что тоже могло бы пригодиться. Она меня научила вязать, вышивать тамбуром, поскольку и то, и другое, по ее мнению, воспитывало в человеке терпение и внимание к деталям. Однако она никогда не пробовала научить меня готовить, так как считала это занятие скучным, угрожающим стройности фигуры. Ругаться в ее доме зазорным не считалось. Однако, когда приходили гости, предполагалось, что мы будем следить за своей речью, чтобы, не дай Бог, не сморозить что-нибудь лишнее. Утренняя гимнастика? Да, это считалось полезным. Модная одежда? Тетке было наплевать на моду, и ее безразличие передалось и мне. Чтение? Такое времяпрепровождение всячески поощрялось.

Две из трех болезней вылечиваются сами, любила повторять тетка, так что к докторам следует обращаться разве только при несчастном случае. С другой стороны, за состоянием своих и моих зубов она следила с особой тщательностью, хотя к дантистам относилась как к людям, способным выражать лишь самые нелепые суждения относительно вашего рта. Одно из них — высверлить все ваши старые пломбы и заменить их на золотые. Заповедей и правил у тетки было не счесть и большинство из них стали моими.

Правило номер один — самое главное: финансовая независимость. Женщина не должна никогда ни в чем быть материально зависимой от другого человека, особенно от мужчины, потому что с того момента, как она начинает от кого-либо зависеть, она становится уязвимой: ее можно легко оскорбить, ударить, посягнуть на ее свободу. Материально зависимые люди — например, старики, молодежь — неизбежно испытывают на себе плохое отношение и вынуждены мириться с таким положением вещей, поскольку у них нет выхода. У женщины выход должен быть ВСЕГДА! По мнению тетки, оптимальный вариант для женщины — стать специалистом в тех областях, где ее знания и умения могли бы способствовать получению наибольшего дохода. Основной критерий — деньги. Любые феминистские устремления, не имеющие конечной целью получение большей самостоятельности, с порога отвергались. Вопрос «как завлечь и женить на себе мужика» на повестке дня никогда не стоял.

Когда я училась в средней школе, она называла предмет «домоводство» «домодурством». И когда я однажды схлопотала по нему пару, с довольным видом начала аплодировать. Она считала, что занятия по домоводству были бы полезней для мальчиков, а девочкам стоило бы преподавать столярное и слесарное дело. Пожалуйста, не делайте преждевременных выводов: мужчины некоторые ей нравились, даже очень, но ее совершенно не привлекала перспектива, выйдя замуж, превратиться в домработницу или няньку.

Все изложенное так или иначе объясняет, почему я так переживала по поводу кражи пистолета. Мне не было необходимости рассказывать о своих чувствах Гутьеррес или Петтигрю. Они знали, что я два года прослужила в полиции, и прекрасно понимали, что такое личное оружие. Было уже совсем темно и накрапывал дождь, когда полицейские уехали.

Добравшись до дома, я первым делом начала составлять список украденных вещей. Так… Мне нужно будет сделать новое водительское удостоверение, завести новую книжку талонов на бензин и чековую книжку. Пропали кредитные карточки — хорошо, что я предусмотрительно сделала копии. Из наличности у меня осталось всего 20 долларов, но негодования по этому поводу я не испытывала. Я была слишком взвинчена, чтобы из-за этого переживать. Приняв душ, я влезла в джинсы, надела ботинки, натянула свитер и направилась к Рози перекусить.

Рози — хозяйка таверны, расположенной недалеко от моего дома, венгерка лет шестидесяти, толстая, невысокого роста, с крашеными рыжими волосами. Отличается диктаторскими замашками, всегда говорит, что думает, властная. Подозрительно относится к незнакомым людям. Готовит она восхитительно, но, вот беда, любит диктовать, что ты должен есть на первое, что на второе, и не терпит никаких возражений. Ко мне Рози относится покровительственно, но иногда бывает чересчур навязчивой. Но я терплю — ради мира и спокойствия, как в случае со сварливой бабкой вашего лучшего друга. Я часто заглядываю в ее заведение, потому что мне нравится здесь непритязательная обстановка. Кроме того, от моего дома до таверны рукой подать. Рози явно полагает, что раз я ее постоянная клиентка, то она имеет моральное право поучать меня. Впрочем, она не ошибается.

В тот вечер после злополучного происшествия, когда я показалась в дверях, ей достаточно было лишь бросить на меня беглый взгляд, чтобы понять, что у меня проблемы. Она тут же наполнила для меня стакан белого вина из своих личных запасов. Я заняла свою любимую кабинку в глубине зала. Не прошло и десяти секунд, как возле столика материализовалась Рози и поставила передо мной стакан с вином.

— Меня ограбили, Рози. Кто-то выбил стекло машины и прихватил с собой все самое дорогое для меня, включая пистолет,— сказала я мрачно.

— Я принесла тебе soska lues.— объявила она.— Потом ты отведаешь салат из сельдерея и красного перца, чудесные булочки Генри, пирожок с капустой и вишни во фритюре — если, конечно, будешь хорошей девочкой и быстро опустошишь тарелку. Ничего подобного с тобой не случилось бы, если бы у тебя был хороший муж. Это я тебе говорю.

Впервые за несколько дней я рассмеялась.

ГЛАВА 13

На следующее утро, в понедельник, я начала утомительный процесс восстановления содержимого моей сумки. Прежде всего я занялась своим «Фольксвагеном», так как нужные мне учреждения открывались в 8 утра. Я сделала всю бумажную работу, необходимую для получения дубликата водительских прав, заплатив за него три доллара. Как только открылся банк, я закрыла мой текущий счет и открыла новый. Потом я заехала домой и позвонила в Сакраменто, в Бюро расследовательских служб, в Отдел пропаж, подав заявление на выдачу мне удостоверения частного детектива взамен украденного. Я вооружилась пачкой визитных карточек, запас которых имелся дома, откопала старую сумку, которой могла бы пользоваться, пока не куплю новую. Я заехала в аптеку и сделала некоторые покупки, чтобы возместить небольшие запасы лекарств, которые я всегда имела при себе как само собой разумеющееся, в том числе противозачаточные таблетки. Еще придется заменить и стекло в машине. Такая тоска.

Я приехала в офис только к полудню, лампочка на автоответчике настойчиво мерцала. Я отложила утреннюю корреспонденцию, проходя мимо стола, нажала кнопку обратной перемотки и, открыв жалюзи, чтобы впустить свежий воздух, прослушала запись.

«Мисс Миллхоун, это Феррин Уэстфолл, мой телефон 555 5790. Моя жена и я обсудили вашу просьбу о встрече с нашим племянником Тони, и если вы с нами свяжетесь, мы решим, что делать дальше. Пожалуйста, поймите, мы не хотим нервировать мальчика. Мы надеемся, что вы поведете разговор с ним благоразумно».

Раздался щелчок, свидетельствующий о конце записи. Тон мистера Уэстфолла был бесстрастным, идеально подходящим к его официальному, хорошо поставленному голосу. Ни вздохов, ни тени колебания. Я оценивающе подняла брови. Тони Гаэн в надежных руках. Бедный ребенок.

Я сварила себе кофе и выпила половину чашки, прежде чем решила перезвонить. В трубке раздались два гудка.

— Здравствуйте! ПФК,— сказала женщина.

ПФК оказалась «Перфорейтид Форманек Корпорейшн» — поставщик промышленных шлифовальных средств, шлифовальных станков, скоб, резцов, фрез и точных инструментов. Я знаю это, потому что задала женщине вопрос, и она продекламировала весь инвентарный список мелодичным голосом, думая, вероятно, что я торгую одним из перечисленных товаров. Я попросила к телефону Феррина Уэстфолла.

Раздался щелчок.

— Уэстфолл,— сказал он.

Я представилась. Последовало молчание, возможно, означавшее испуг. Я подавила желание обрушиться на него со всякой пустяковой болтовней, дав возможность продлиться паузе столько, сколько было нужно ему.

Наконец он сказал:

— Тони свободен сегодня вечером между семью и восьмью, если вам это подходит.

И дал мне адрес.

— Отлично,— сказала я.— Спасибо.

А про себя добавила: «Осел». И повесила трубку.

Я опустилась во вращающееся кресло и положила ноги на стол. Итак, отвратительный денек. Мне нужна была моя сумка. Мне нужно было мое оружие. Я хотела наслаждаться жизнью, а не тратить время на всю эту конторскую ерунду. Я выглянула с балкона. По крайней мере, не было дождя. Я придвинула корреспонденцию и начала просматривать ее. Большая часть ее была ненужным хламом.

Я начала снова испытывать беспокойство, думая о Джоне Даггетте и его поездке на лодке через гавань. Вчера, на пляже, намерение опросить соседей в качестве свидетелей казалось бессмысленным. Сегодня я не была так уверена. Кто-то, может быть, видел его. Пьяный в общественном месте обычно бросается в глаза, особенно в то время, когда на улице не так много людей. Гости, приезжающие на уик-энд в прибрежные мотели, к этому часу уже уехали, по всей видимости, но, тем не менее, нужно попробовать. Я схватила куртку, ключи от машины, закрыла офис и спустилась по задней лестнице.

Всякий раз, когда я вижу свой «Фольксваген», он выглядит все хуже и хуже. Ему четырнадцать лет, этому поржавевшему бежевому и помятому созданию. А теперь еще и разбито окно со стороны пассажирского сиденья. Всякий раз, когда я подумываю о новой машине, мой желудок начинает выделывать сальто-мортале. Мне не хочется обременять себя новыми расходами на машину, скачками в страховых премиях, крупными регистрационными взносами. Моя теперешняя регистрация обходится мне в двадцать пять долларов год, что вполне меня устривает.

Я повернула ключ и мотор моментально завелся. Я хлопнула по приборной доске и вырулила задним ходом, направляясь к побережью на юг по Стейт-Стрит.

Я припарковалась у Кабана, как раз напротив входа на пристань. Вдоль бульвара расположились восемь мотелей, ни в одном из них номера не были дешевле шестидесяти долларов за ночь. Был уже «мертвый» сезон, но свободных мест все еще не было. Я начала с первого мотеля «Бродяга», где представилась администратору и узнала, кто работал ночным портье в предыдущую пятницу, быстро записала имя и оставила свою визитную карточку с запиской на обороте. В отличие от многих других аспектов моей работы, опрос людей требует чрезвычайного терпения и пристрастия к повторению одного и того же, что нелегко. Тем не менее это приходится делать на всякий случай — вдруг кто-то и в чем-то дополнит какую-нибудь деталь, которая сможет помочь. Направляясь к последнему мотелю, я вернулась к машине и проехала вниз по бульвару с полмили.

На этот раз я припарковалась около военно-морского ведомства, на стоянке, примыкавшей к пристани. Народу здесь было немного. Небо по-прежнему было затянуто облаками, а воздух казался тяжелым от стойкого запаха свежей рыбы и дизельного топлива. Я направилась по тропинке, которая шла вдоль порта, все восемьдесят четыре акра которого были заняты стапелями для одиннадцати сотен лодок. Деревянный узкий пирс выдавался в залив и был увенчан краном и блоками для подъема лодок. Я могла видеть топливный док и док для приезжающих из города, где двое мужчин закрепляли снасти на большом моторном катере, на котором они, очевидно, только что прибыли.

Справа от меня виднелся ряд прибрежных предприятий — рыбный рынок с рыбным рестораном наверху, магазин, торгующий морскими и рыболовными снастями, коммерческий центр для прыжков в воду, две брокерские конторы по продаже яхт. Деревянные фасады зданий стали серыми, но их яркие голубые тенты перекликались с голубыми брезентовыми чехлами на лодках по всей пристани. На минуту я остановилась перед стеклянной витриной с фотографиями лодок, выставленных на продажу,— катамараны, яхты с шикарными каютами, парусные шлюпки, которые могли разместить шесть человек. В гавани было небольшое количество так называемых «живущих на борту» — людей, которые действительно использовали свои лодки как основное жилье. Идея не очень мне нравилась, хотя меня интересовала реальность химических уборных в глухие ночи и водные процедуры в туалетных комнатах на борту лодок. Я пересекла тропинку и наклонилась над железными перилами, глядя сквозь прозрачный лес голых лодочных мачт.

Вода была темно-зеленой. Большие утесы, погруженные в мрачную глубину, напоминали остатки затонувших кораблей. Я заметила нескольких рыб и двух маленьких крабов, ползавших среди валунов у края воды, но далее отмель казалась холодной и безжизненной. На мели из песка и грязи покоилась бутылка из-под пива. Невдалеке причалили две патрульные лодки.

Я увидела линию яликов, привязанных у одного из доков внизу, и это меня заинтересовало. Четыре пристани были заперты, и в них можно было попасть только имея кодовую карточку, выдаваемую Управлением гавани, но эта пристань была доступна. Я спустилась вниз по склону, чтобы рассмотреть все получше. Там находилось приблизительно двадцать пять небольших яликов, сделанных из дерева и стекловолокна, большинство из них от восьми до десяти футов в длину. Я не знала, есть ли среди них лодка, которую брал Даггетт, но это было вполне вероятно: если использовать одну из этих лодок, то пришлось бы грести вокруг края дока и через гавань. Здесь не было течения, и дрейфующая лодка просто бы билась о сваи безо всякого движения.

Я снова поднялась по склону и повернула налево по дорожке, ведущей к доку номер один. У подножия склона я увидела цепную ограду и запертые ворота. Я прошлась по тропинке, наблюдая за прохожими. Наконец подошел мужчина среднего возраста с кодовой карточкой в одной руке и с сумкой с продуктами в другой. Он был мускулист и с загаром до красноты. На нем были бермуды, топсайдеры, свободный хлопчатобумажный свитер, в вырезе которого был виден клок седых волос.

— Извините,— сказала я.— Вы живете здесь, внизу?

Он остановился, глядя на меня с удивлением.

— Да.

Его лицо было таким же помятым, как и хозяйственная сумка после многократного использования.

— Вы не возражаете, если я пройду с вами на эту пристань? Я собираю сведения о человеке, которого выбросило на берег в субботу.

— Конечно, пошли. Я слышал об этом. Ялик, который он украл, принадлежит моему другу. Между прочим, меня зовут Аарон. А вас?

— Кинзи Миллхоун,— ответила я, спускаясь вприпрыжку по склону за ним.— Как давно вы здесь живете?

— Шесть месяцев. Я развелся с женой, и ей достался дом. Прекрасная перемена, лодочная жизнь… Много хороших людей… Вы полицейский?

— Частный детектив,— сказала я.— А чем вы занимаетесь?

— Недвижимостью,— ответил он.— Как вы попали в это дело?

Он вставил свою карточку, толкнул ворота и придержал их, пока я пройду. Я подождала его с другой стороны ворот, чтобы пропустить его вперед.

— Меня наняла дочь умершего,— сказала я.

— Я имел в виду, как вы попали в сыскное дело?

— О, я привыкла быть полицейским, но мне не очень это нравилось. Что касается работы по соблюдению законности — это прекрасно, но вся эта бюрократия… Сейчас я независима и более счастлива.

Мы прошли мимо тучи морских чаек, быстро слетавшихся на какой-то предмет, качавшийся на воде. Крики птиц привлекали чаек, проносившихся, как ракеты, в радиусе четверти мили.

— Авокадо,— лениво сказал Аарон.— Чайки любят их. Вот и моя.— Он остановился около двухдизельного траулера, длиной тридцать семь футов, с перекидным мостиком.

— Боже, какая красивая лодка.

— Нравится? Она может разместить восьмерых,— сказал он удовлетворенно. Он спрыгнул в кубрик и протянул мне руку.— Сбрасывайте свою обувь, проходите на борт и осмотритесь. Хотите выпить?

— Спасибо, лучше не надо. У меня еще много работы. Не могли бы вы представить меня тому парню, у которого украли лодку?

Аарон пожал плечами.

— Не могу помочь вам в этом. Он отправился в море на рыболовной лодке на весь день, но я могу передать ему ваш номер телефона и имя, если не возражаете. Я думаю, что полиция конфисковала ялик, поэтому если вы хотите увидеть его, вам лучше поговорить с ними.

Я не ожидала, что из этого что-то выйдет, но подумала, что лучше не пренебрегать и такой возможностью. Я достала свою визитную карточку, записала на обратной стороне свой домашний телефон и протянула ее ему.

— Пусть он позвонит мне, если знает что-нибудь,— сказала я.

— Я скажу вам, с кем вы, может быть, захотите поговорить. Спуститесь вниз на шесть стапелей и в одном из них увидите парня. «Сискейп» — название лодки. А его зовут Филипп Розен. Он знает здесь все сплетни. Может, он поможет.

— Спасибо.

«Сискейп» был двадцатичетырехфутовой Флиской с двадцатифутовой мачтой и палубой из тикового дерева, с корпусом из стекловолокна, имитирующим дерево, оснащенной гафелем и шлюпкой.

Я постучала по крыше каюты и крикнула: «Привет!» в открытую дверь. Появился Филипп Розен. Выходя наверх, он пригнулся. Его появление было, как оптический обман: он был одним из самых высоких людей, которых я когда-либо видела, за исключением баскетболистов. Его рост был, видимо, шесть футов десять дюймов. Он был бос. Огромные руки и ноги, большая голова с копной рыжих волос, крупное лицо с рыжей бородой и усами, широкая голая грудь — если бы не потрепанные голубые джинсовые шорты, он был бы похож на викинга, попавшего на судно, недостойное его. Я представилась, сказав, что Аарон рекомендовал мне поговорить с ним, и вкратце рассказала ему, что мне нужно.

— Ну, я не видел их, их видела моя подруга. Она приходила сюда, чтобы встретиться со мной и видела их на стоянке. Мужчину и женщину. Она сказала, что старик был зверски пьян и выделывал зигзаги по всей стоянке. Его девушке приходилось очень стараться, чтобы удержать его в вертикальном положении.

— Вы знаете, как она выглядела?

— Нет, Дина не говорила. Я могу дать вам ее номер телефона, если вы хотите расспросите ее сами.

— С удовольствием,— сказала я.— В какое время это было?

— Я бы сказал, в два пятнадцать. Дина работает официанткой на пристани и заканчивает в два. Я знаю, что в эту ночь она не закрывала бар, и ей нужно было только пять минут, чтобы добраться сюда.

— Она случайно сейчас не на работе?

— Сегодня понедельник? Может быть. Я не знаю ее расписания на эту неделю, но вы можете попытаться. Она работает в коктейль-баре. Рыжеволосая. Вы ее сразу заметите, если она там.

Что оказалось действительно так. Я проехала полмили до пристани, оставила машину служащему на стоянке у ресторана. Затем поднялась по лестнице на деревянную палубу бара. Дина шла через бар от стойки к столику в углу, балансируя с подносом, уставленным коктейлями под названием «маргаритки». Ее волосы были скорее оранжевые, чем рыжие, слишком рыжие, чтобы быть натуральными. Ростом она была около шести футов — на каблуках,— на ней были черные колготки в сеточку, голубой матросский костюм и юбка, едва прикрывавшая промежность. У нее была маленькая матросская шапочка, приколотая к волосам, и такой вид, как будто она могла отличать правый борт от левого с тех пор, как достигла половой зрелости.

Я подождала, пока она подала напитки и вернулась к стойке.

— Дина?

Она посмотрела на меня насмешливо. Вблизи я могла видеть на ее лице бледные веснушки, покрытые гримом, и длинный узкий нос. У нее были наклеенные ресницы, которые, словно запятые, окружали ее невыразительные карие глаза и придавали ей испуганный вид. Я кратко изложила суть дела, терпеливо повторив все, что мне было известно.

— Я знаю, кем был старик,— сказала я.— Я пытаюсь собрать сведения о женщине, которая была с ним.

Дина пожала плечами.

— Ну, я много не смогу вам рассказать. Я только видела их, когда проходила мимо. Место было плохо освещено. К тому же лило как из ведра.

— Как вы думаете, сколько ей лет?

— Молодая. Может быть, двадцать. Блондинка… Не крупная — по крайней мере, по сравнению с ним.

— Волосы длинные? Короткие? Полная? Плоскогрудая?

— Насчет фигуры не знаю. Она была в плаще. Или каком-то пальто. Волосы, кажется, до плеч, но очень кудрявые. Густые.

— Красивая?

Она на минуту задумалась.

— Господи, единственное, что я помню: сразу еще подумала, что что-то здесь не так. От него разило за десять футов. Бурбоном. Фу! Я даже решила, что это, должно быть, проститутка, которая пытается его снять. Я чуть было не сказала ей что-то, но потом решила, что это не мое дело. Он хорошо повеселился — вы знаете, как это бывает. Он был таким пьяным, что она могла ободрать его дочиста.

— Да она это и сделала. Мертвый — почти то же, что и ободранный.

ГЛАВА 14

Когда я выехала со стоянки у ресторана, было два часа, воздух казался влажным. Или, может быть, это был неясный образ спутницы Даггетта, от которого меня знобило. Я и раньше была наполовину уверена, что с ним кто-то был в ту ночь, но теперь у меня было подтверждение — не доказательство убийства, но какое-то ощущение событий, приведших к его смерти, дразнящий облик его спутницы, этого второго человека, чей призрачный путь я выслеживала.

Я проанализировала описание, данное Диной. Первое, что пришло мне в голову, было имя Ловеллы Даггетт. Дрянная внешность этой блондинки заставляла меня думать, что она занималась проституцией, когда я встретила ее в Лос-Анджелесе. С другой стороны, большинство женщин, с которыми я сталкивалась до этого момента, тоже были молоды и светловолосы — Барбара Даггетт, сестра Билли Поло Корал, Рамона Уэстфолл, даже Мэрилин Смит, мать другого умершего ребенка. Мне придется сортировать людей в зависимости от их местонахождения в ночь убийства — способ ненадежный, но у меня не было другой возможности найти ответ. У полицейских есть рычаги воздействия. У частного же детектива — ни одного.

Тем временем я подъехала к банку и забрала там чек из своего личного сейфа. Я заскочила в кафетерии, быстро перекусила и потом остаток дня провела в офисе, занимаясь бумажной работой. В пять часов я закрыла офис и поехала домой. Прослонявшись без дела до 6.30, я отправилась к дому Феррин и Рамоны Уэстфолл для встречи с Тони Гаэн.

Уэстфоллы жили в районе, называемым Клоуз, на тупиковой улице, обсаженной дубами, около музея естественной истории. Я проехала через каменные ворота в туманную тишину уединенности. В тупике было только восемь домов, все старомодные, но капитально отремонтированные и ухоженные. Район выглядел, даже сейчас, как маленькая деревенская община, необъяснимым образом воскресшая из прошлого. Поместья были огорожены низкими стенами из полевого камня, земельные участки заросли бамбуком, пампасовой травой и папоротником. Было уже совершенно темно, и Клоуз был окутан туманом. Густая растительность благоухала, напоенная недавним дождем. На улице был только один фонарь, и его бледное свечение затмевалось ветками деревьев.

Я нашла нужный мне номер дома и припарковалась на улице, затем пошла по тропинке к дому. Дом предоставлял собой одноэтажное деревянное опрятное сооружение с широкой верандой и белыми ставнями. На веранде была белая плетенная мебель с подушками, покрытыми светлым набивным ситцем. Две старомодные плетенные консоли поддерживали массивные бостонские папоротники. Все слишком уж совершенно, по-моему.

Я нажала звонок, стараясь не всматриваться через гравированный стеклянный овал в двери. Я подозревала, что интерьер окажется похож на тот, что можно увидеть в журнале «Дом и сад»,— элегантная смесь старины и модерна. Конечно, мое ощущение, вероятно, было подкрашено грубоватым отношением ко мне Феррина Уэстфолла и открытой враждебностью Рамоны. У меня был на них зуб.

Рамона Уэстфолл подошла к двери и узнала меня. Я старалась говорить приятным голосом, но не впадать в восторг от их дома, который действительно оказался безупречным, что было видно с первого взгляда. Она провела меня в гостиную и ушла, закрыв за собой скользящие двери, отделанные дубом. Я ждала, решительно уставившись в пол. Слышался приглушенный разговор в зале. Через минуту двери раздвинулись и вошел мужчина, представившись как Феррин Уэстфолл — как будто я не могла догадаться! Мы обменялись рукопожатием.

Он был высок и строен, с холодным красивым лицом и серебристыми волосами. Глаза у него были темно-зелеными, с таким же отсутствием тепла, как и вода в гавани. В их глубине, казалось, что-то было спрятано, но никаких признаков живого чувства. Он был одет в темно-серые брюки, мягкий серый кашемировый свитер, требовавший утюжки. Он предложил мне сесть, что я и сделала.

С минуту он изучал меня, рассматривая мои ботинки, полинявшие джинсы, шерстяной свитер, который начинал просвечивать на локтях. Я решила игнорировать его неодобрение, но это потребовало определенного усилия с моей стороны. Я равнодушно смотрела на него и, чтобы нейтрализовать его уничтожающий взгляд, представляла его на толчке в сортире со спущенными штанами.

Наконец он произнес:

— Тони будет через минуту. Рамона рассказала мне о чеке. Могу я взглянуть на него?

Я достала чек из кармана джинсов, разгладила его и протянула ему. Он, наверное, думал, что чек был фальшив, украден или подделан каким-то образом. Он тщательно осмотрел его, от кормы до носа, и возвратил, очевидно, удовлетворенный его подлинностью.

— Почему мистер Даггетт пришел к вам с этим? — спросил он.

— Я точно не знаю,— сказала я.— Он сказал мне, что он пытался найти Тони по старому адресу. Но когда это не удалось, он попросил меня найти Тони и вручить ему чек.

— Вы знаете, откуда у него эти деньги?

Снова я почувствовала возмущение. В конце концов, это было не его дело. Он, вероятно, хотел удостовериться, что Даггетт не получил эти деньги через какое-то грязное предприятие — наркотики, проституцию, продажу кошек и собак для медицинских экспериментов.

— Он выиграл их на стадионе,— сказала я. Лично я не вполне верила этой части рассказа Даггетта, но ничего не имела против, чтобы Феррин Уэстфолл заглотнул эту наживку. Похоже, он поверил этому не больше, чем я. Он сменил тему беседы.

— Не хотите ли остаться с Тони наедине?

Я была удивлена предложением.

— Да, конечно. Я хотела бы пойти с ним куда-нибудь попить кока-колы.

— Я думаю, это будет хорошо, только не задерживайте его долго. Ему завтра в школу.

— Конечно. Вы очень любезны.

Раздался стук в дверь. Мистер Уэстфолл поднялся и прошел через комнату.

— Это, должно быть, Тони,— сказал он.

Двери раздвинулись и вошел Тони Гаэн. Он выглядел лет на пятнадцать. Ростом был что-то около пяти футов шести дюймов, весом — фунтов сто двадцать пять. Его дядя представил меня. Я протянула руку. Глаза у Тони были темными, волосы довольно светлыми и аккуратно подстриженными, что очень меня поразило. Большинство старшеклассников, которых я видела за последнее время, выглядели так, словно они лечились от одной и той же болезни головы. Я подумала, что прическа Тони — это уступка понятиям Феррина Уэстфолла о хорошем вкусе.

Вел он себя беспокойно и был похож на ребенка, который отчаянно пытается угодить взрослым. Он метнул осторожный взгляд на дядю, в поисках каких-нибудь намеков на то, что его ожидает и как он должен себя вести. Было больно это видеть.

— Мисс Миллхоун хотела бы пойти с тобой попить кока-колы и побеседовать с тобой,— сказал мистер Уэстфолл.

— Зачем? — проворчал он. Он выглядел так, как будто сейчас упадет замертво, и я вспомнила, как я в его возрасте ненавидела есть и пить в присутствии этих чокнутых взрослых. Это же мучение — обедать, блюдя манеры поведения за столом, когда ты еще их не совсем освоил. Мне совершенно не хотелось усиливать его страдания, но я была убеждена, что в этом доме приличного разговора у нас с ним не получится.

— Она все объяснит,— сказал мистер Уэстфолл.— Разумеется тебе не обязательно куда-то идти. И если ты предпочитаешь остаться, просто скажи об этом.

Казалось, Тони не смог понять намека в словах дяди, которые хоть и были произнесены ровным тоном, но содержали какие-то особые побочные интонации — особенно в слове «просто», на котором он споткнулся, да и «разумеется» у него тоже фальшивило.

Тони взглянул на меня, слегка пожав плечами!

— Хорошо. Идем сейчас?

Мистер Уэстфолл кивнул:

— Это не займет много времени. Возьми куртку, конечно.

Тони вышел в холл, и я последовала за ним, подождав, пока он найдет свою куртку в стенном шкафу.

В пятнадцать лет, подумала я, он мог бы сам решить, нужна ему куртка или нет, но никто из них не советовался со мной по этому вопросу. Я открыла входную дверь и придержала ее, пока он прошел. Мистер Уэстфолл посмотрел нам вслед и закрыл дверь. Боже, это было почти как свидание. Я чуть ли не поклялась, что привезу его домой к 10.00. Абсурд!

Мы спустились в темноте по тропинке.

— Ты ходишь в школу Святой Терезы?

— Да.

— На каком курсе?

— На втором.

Мы сели в машину. Тони попытался опустить разбитое стекло, но без особого успеха. Со звоном посыпались осколки. Он бросил эту затею.

— Как это случилось?

— Я была неосторожна,— сказала я, оставив реплику без продолжения.

Я развернулась в переулке и поехала к «Ходикам» на Стейт-Стрит. Этот бар был местом сборищ подростков, вечно обшарпанный, грязный притон — тусовка юных головорезов. Они приходят сюда выпить колы, выкурить сигарету, подурачиться. Мне показал это место семнадцатилетний диллер по имени Майк. Волосы у него были розового цвета и зарабатывал он денег больше, чем я. Я не виделась с ним с июня, но собиралась поискать его в городе.

Мы припарковались на небольшой стоянке позади бара и зашли через задний вход. Помещение было длинным и узким, стены окрашены в темно-серый цвет, потолок обрамлен розовыми и фиолетовыми неоновыми огнями. Несколько сооружений, похожих на большие черные часовые механизмы, вращались в прокуренном воздухе. У уик-энды шум был оглушающим, музыка была такой громкой, что дрожал пол. В будние вечера она была спокойной и невероятно интимной. Мы нашли столик, и я пошла к стойке заказать пару колы. По моему плечу постучали, и, повернувшись, я увидела позади себя Майка. Я ощутила прилив теплого чувства.

— Я как раз думала о тебе,— сказала я.— Как дела?

Розовый румянец разлился по его щекам и он медленно и обворожительно улыбнулся.

— Я в порядке. Чем занимаешься?

— Ничего грандиозного,— ответила я.— Потрясающая прическа.

Прежде он носил волосы в стиле индейца-могаука: посередине головы — большой петушиный гребень, выкрашенный в розовый цвет, остальная часть черепа была чисто выбрита. Теперь же его прическа представляла собой ряд фиолетовых прядей, каждая из которых была схвачена резиновой завязкой, а пушистые кончики волос обесцвечены. Если не обращать внимания на эти его причуды, то в остальном он был очень милым мальчиком, с чистой кожей, зелеными глазами и хорошими зубами.

Я сказала:

— Сейчас я собираюсь поговорить вон с тем парнем… твоим однокашником.

— Да? — Он повернулся и бегло осмотрел Тони.

— Ты знаешь его?

— Я видел его. Но он не тусуется с такими людьми, с которыми я тусуюсь.— Он опять посмотрел на Тони, и я подумала, что он хочет сказать еще что-то, но передумал.

— Что поделываешь? — спросила я.— По-прежнему занимаешься посредничеством?

— Кто, я? Ну, нет. Я говорил вам, что завязал,— его ответ звучал не очень правдоподобно. Выражение в его глазах, конечно, предполагало как раз противоположное его словам. Если он и занимался чем-то незаконным, то я не хотела этого знать, поэтому я сменила тему разговора.

— Как дела в школе? Ты заканчиваешь в этом году?

— В июне. Я буду поступать в колледж.

— Неужели? — Я не могла сказать, дурит он меня или нет.

Он поймал мой взгляд.

— У меня хорошие оценки,— запротестовал он.— Я не какой-нибудь средний тупица, вы знаете. С деньгами, которые я заработал, я могу поступить в любое место. Вот для чего и нужно частное предпринимательство.

Я рассмеялась.

— Это уж точно,— сказала я. Девушка-бармен поставила на стойку две колы и я расплатилась.— Мне нужно возвращаться к моему спутнику.

— Рад был увидеть вас,— сказал Майк.— Приходите еще как-нибудь поболтать со мной.

— Может быть, я и сделаю это,— сказала я. Я улыбнулась ему, мысленно качая головой. Кокетливый маленький болтун. Я двинулась к столику, где сидел Тони. Протянула ему колу и села.

— Вы знаете этого парня? — спросил Тони осторожно.

— Кого, Майка? Да, я знаю его.

Взгляд Тони устремился в сторону Майка, затем назад и остановился на моем лице, в его глазах было выражение, близкое к уважению. Может быть, в конце концов я не была таким чудовищем.

— Твой дядя сказал тебе, в чем дело?

— Кое-что. Он сказал, что это насчет аварии и того старого пьяницы.

— Ты не против поговорить об этом?

Вместо ответа он пожал плечами, избегая смотреть мне в глаза.

— Я понимаю, что тебя не было в машине,— сказала я.

Он пригладил челку набок.

— Мы с мамой поссорились насчет этого. Они собрались к моей бабушке за пасхальными яйцами, а я не захотел ехать.

— Твоя бабушка все еще в городе?

Он задвигался на стуле.

— В доме отдыха. У нее был удар.

— Она мама твоей мамы? — меня это не особенно интересовало. Я просто надеялась, что парень расслабится и раскроется.

— Да.

— Как тебе живется с дядей и тетей?

— Отлично. Без больших проблем. Он все время влезает в мои дела, а она чудесная.

— Она сказала, что у тебя неприятности в школе.

— И что из этого?

— Просто интересно. Она говорит, что ты сообразительный, а твои отметки никуда не годятся. Почему так?

— Это все школьные неприятности,— сказал он.— Из-за того, что я не люблю людей, которые суются в мои личные дела.

— В самом деле,— сказала я. Я потянула колу. Его враждебность была как бы спрятана под подкладкой, и я подумала, что надо дать ей возможность излиться. Я ничего не имела против, если бы он начал ругаться. Я могла отплатить ему тем же в любое время.

Он не дождался от меня ответной реакции и заполнил паузу.

— Я постараюсь подтянуть свои отметки,— сказал он недовольно.— Мне пришлось сдавать эти дерьмовые математику и химию. Вот почему я неважно учился.

— А что ты любишь? Английский? Живопись?

Он колебался.

— Ты психиатр?

— Нет. Я частный детектив. Я думала, ты знал это.

Он уставился на меня.

— Я не знал. Какое это имеет отношение к аварии?

Я вытащила чек и положила его на стол.

— Один человек хотел, чтобы я нашла тебя и отдала тебе это.

Он взял чек и бегло осмотрел его.

— Это банковский чек на двадцать пять тысяч долларов,— сказала я.

— За что?

—• Я точно не знаю. Я думаю, Джон Даггетт надеялся возместить то, что сделал.

Смущение Тони было очевидно, так же, как и гнев, последовавший за этим.

— Мне это не нужно,— сказал он.— Почему вы даете это мне? Меган Смит тоже умерла, вы знаете, и тот парень Даг. Им тоже причитаются деньги, или только мне?

— Только тебе, насколько я знаю.

— Заберите это. Мне не надо. Я ненавижу этого старого ублюдка.

Он бросил чек на стол и толкнул его в мою сторону.

— Послушай. Подожди минутку и прежде всего позволь мне кое-что сказать. Это твой выбор. Честно. Все зависит только от тебя. Твоя тетя была обижена этим предложением, и я понимаю это. Никто не может заставить тебя принять деньги, если ты не хочешь. Но просто выслушай меня, хорошо?

Тони уставился в противоположный угол зала с застывшим лицом.

Я понизила голос.

— Тони, это правда, что Джон Даггетт был пьяницей и, может быть, вообще нестоящим человеком, но он сделал что-то, после чего очень переживал, и я думаю, что он пытался чем-то компенсировать это. Поверь ему и не говори нет, не подумав сначала.

— Я не хочу деньги за то, что он сделал.

— Я еще не все сказала. Позволь мне закончить.

Его губы дрожали. Он провел по глазам рукавом куртки, но не встал и не ушел.

— Люди ошибаются,— сказала я.— Люди делают то, что никогда и не предполагали делать. Он не убивал никого умышленно…

— Трахнутый пьяница! Он был на этой чертовой улице, в эти чертовы девять часов утра. Отец, и мама, и Хилари…— Его голос дрогнул, он старался не потерять контроль над собой.— Я ничего не хочу от него. Я ненавижу его до мозга костей и мне не нужен этот мерзкий чек.

— Почему бы тебе не получить по нему деньги и не забыть все это?

— Нет! Заберите его. Отдайте ему назад. Передайте ему, что я сказал, чтобы он шел к черту.

— Я не могу. Он умер. Его убили в пятницу ночью.

— Очень хорошо. Я рад. Надеюсь, кто-нибудь вырежет его сердце. Он заслужил это.

— Может быть и так. Но все же возможно, что он чувствовал что-то к тебе и хотел вернуть тебе часть того, что забрал.

— Что именно? Дело сделано. Все они мертвы.

— Но ты жив, Тони. Тебе нужно продолжать жить…

— Эй, я это и делаю, не так ли? Но я не должен слушать всю эту брехню! Вы сказали, что должны были сказать, и теперь я хочу домой.

Он поднялся, излучая ярость, все его тело было напряжено. Он двинулся к заднему выходу, разбрасывая стулья. Я схватила чек и последовала за ним.

Когда я пришла на стоянку, он выбивал кулаком остатки стекла из разбитого окна моей машины. Я начала возражать, но потом остановила себя.

Почему бы и нет, подумала я. Мне все равно придется заменить стекло. Я стояла и молча наблюдала за ним. Когда он закончил, он прислонился к машине и заплакал.

ГЛАВА 15

Когда я привезла Тони домой, он был спокоен, замкнут, как будто ничего необычного не произошло. Я остановилась перед домом. Он вышел из машины, хлопнул дверью и направился вверх по дорожке, не сказав ни слова. Я была уверена, что он не расскажет о своем взрыве тете и дяде, что было к счастью для меня, так как я поклялась говорить с ним так, чтобы не расстраивать его. Чек Даггетта был по-прежнему у меня, интересно, придется ли мне возиться с ним всю жизнь, тщетно пытаясь заставить кого-нибудь забрать его из моих рук.

Когда я вернулась домой, я потратила двадцать минут, чтобы разгрузить свой «Фольксваген». Я всегда старалась поддерживать в квартире порядок, достойный восхищения, но мои организаторские способности никогда не распространялись на машину. Заднее сидение обычно было завалено папками, книгами по законодательству, там же был мой кейс и груда разного барахла — туфли, колготки, куртки, шляпы,— кое-что из этого я использовала в качестве «маскировки» в своей работе.

Я упаковала все в картонную коробку и прошла на задний двор, где располагался вход в мою квартиру. Я открыла висячий замок на сарае, примыкавшем к служебному крыльцу и засунула туда коробку, затем защелкнула замок.

Когда я подошла к моей двери, темная тень возникла из темноты.

— Кинзи?

Я подпрыгнула, с опозданием поняв, что это был Билли Поло. Я не могла рассмотреть его в темноте, но голос был определенно его.

— О господи, что ты здесь делаешь? — сказала я.

— О, извини. Я не хотел напугать тебя. Просто хотел поговорить с тобой.

Я все еще пыталась оправиться от встряски, которую он устроил мне, мое раздражение запоздало росло.

— Как ты узнал, где меня найти?

— Я нашел твой адрес в телефонной книге.

— Моего адреса там нет.

— Да, я знаю. Сначала я зашел к тебе в офис, но тебя там не было. И я спросил о тебе в соседней страховой конторе.

— «Калифорния Фиделити» дала тебе мой адрес? — спросила я.— С кем ты там говорил? — Я ни на минуту не могла поверить, что фирма может выдать такую информацию ему.

— Я не знаю ее имени. Сказал ей, что я твой клиент и что у меня срочное дело.

— Брехня.

— Нет, это правда. Она только потому дала мне адрес, что я надавил на нее.

Я могла поклясться, что он не собирался отступиться от своей версии, и я это оставила.

— Хорошо, в чем дело? — сказала я. Я знала, что говорю раздраженно, но мне не нравилось, что он пришел ко мне домой, и я не верила его сказке о том, как он нашел мой адрес.

— Мы так и будем стоять здесь на улице?

— Совершенно верно, Билли. Теперь рассказывай.

— Ну, тебе не надо так раздражаться.

— Раздражаться! Какого черта ты это говоришь? Ты появляешься из темноты, пугаешь меня до полусмерти! Я ничего о тебе не знаю, почему я должна приглашать тебя домой?

— Хорошо, хорошо.

— Говори, что хотел. Я устала.

Он сделал несколько беспокойных движений — для эффекта, подумала я. Наконец он сказал:

— Я говорил с моей сестрой, Корал, и она сказала мне, что я должен поговорить с тобой откровенно.

— О, вот так сюрприз. Откровенно о чем?

— О Даггетте,— пробормотал он.— Он связывался со мной.

— Когда это было?

— В прошлый понедельник, когда он вернулся в город.

Он звонил тебе?

— Совершенно верно.

— Как он узнал, где тебя найти?

— Он звонил моей матери и говорил с ней. Меня не было тогда дома, поэтому она записала его номер телефона и я перезвонил ему.

— Откуда он говорил с тобой?

— Я не знаю точно. Из какого-то подвальчика. Я слышал в трубке шум. Он был пьян, и я понял, что он, должно быть, припарковался в первом попавшем баре.

— В котором часу это было?

— Вероятно, в восемь вечера. Или около того.

— Продолжай.

— Он сказал, что очень напуган и ему нужна помощь. Кто-то звонил ему в Лос-Анджелесе и сказал ему, что он мертвец из-за тех денег, которые он прихватил в тюрьме как раз перед освобождением.

— Каких денег?

— Я не знаю подробностей. Все, что я слышал,— это что его сосед по камере сыграл в ящик и Даггетт забрал приличную сумму наличными, которые тот парень прятал в своей койке.

— Сколько там было?

— Около тридцати косых. Там случился какой-то провал с наркотиками, вот почему парня и убили. Даггетт же ушел со всей казной и кто-то решил ее вернуть. Они шли за ним. По крайней мере, это то, что они сказали ему.

— Кто они?

— Я не хочу называть имена. У меня есть идея, и я мог бы выяснить это точно, если бы захотел, но мне не нравится совать голову в петлю, если в этом нет необходимости. Вообще-то я сочувствовал ему. Но я не собирался помогать этому старому простаку. Никаким образом. Он сам влип, сам пускай и выбирается. Я не хотел быть замешан в это дело. Тем более из-за этих парней, которые его выслеживали. Я слишком забочусь о своем здоровье.

— Итак, что произошло дальше? Вы поговорили по телефону и все?

— Ну, нет. Мы встретились с ним и выпили пару стаканчиков. Корал сказала, что я должен рассказать тебе об этом.

— Действительно,— сказала я.— А зачем?

— На случай, если потом что-то произойдет. Она не хотела, чтобы это выглядело так, как будто я что-то скрываю.

— Итак, ты думаешь, что они выследили его?

— Он ведь мертв, не так ли?

— Что это доказывает?

— Не спрашивай меня. Все, что я знаю,— это то, что сказал Даггетт. Он был в бегах и думал, что я ему помогу.

— Каким образом?

— Спрячу его.

— Когда ты встретился с ним?

— В четверг. До четверга я был очень занят.

— Был завален общественными делами, несомненно.

— Эй, я ищу работу. Я освобожден под залог и мне нужно было встретиться с людьми.

— Ты не видел его в пятницу?

— Нет. Я виделся с ним один раз и это было в четверг вечером.

— Что он делал до этого времени?

— Я не знаю. Он не говорил.

— Где ты с ним встретился?

— В баре, где работает Корал.

— О, теперь я понимаю. Она забеспокоилась, что я буду расспрашивать, и кто-нибудь скажет, что видел тебя с ним.

— Ну, да. Корал не хочет, чтобы у меня были неприятности с законом, особенно сейчас, когда я освобожден на определенных условиях.

— Как могло случиться, что этим парням потребовалось так много времени, чтобы разделаться с ним? Он ведь вышел из тюрьмы шесть недель назад.

— Может, они не сразу поняли, что это был он. Даггетт не был особенно сообразительным, ты же знаешь. Он не сделал в своей жизни ничего хорошего. Они, вероятно, полагали, что он слишком глуп, чтобы засунуть руку в матрац и уйти с кассой.

— Деньги были у Даггетта, когда ты говорил с ним?

— Смеешься? Он пытался занять у меня десять баксов,— сказал Билли обиженно.

— Не было ли между ними соглашения? — спросила я.— Если он им возвращает деньги, они снимают его с крючка?

— Вероятно, нет. Сомневаюсь в этом.

— Я тоже,— сказала я.— А что ты думаешь о том, каким образом Ловелла замешана в этом деле?

— Она не замешана. К ней это не имеет никакого отношения.

— Я не была бы в этом так уверена. Кто-то видел Даггетта на пристани ночью в прошлую пятницу смертельно пьяным в компании ужасно выглядевшей блондинки.

Даже в темноте я могла увидеть, как Билли Поло изумленно уставился на меня.

— Блондинка?

— Совершенно верно. Мне сказали, что она была молода. Он выписывал зигзаги, а она изо всех сил старалась удержать его на ногах.

— Я ничего не знаю об этом.

— Я тоже, но это очень похоже на Ловеллу.

— Тогда спроси ее об этом.

— Я собираюсь это сделать,— сказала я.— Что случится потом?

— С чем?

— С тридцатью тысячами, для начала. Даггетт мертв, и деньги вернутся к парням, которые его выследили?

— Если они найдут их, то думаю, что да,— сказал он, испытывая неловкость.

— А что, если не найдут?

Билли колебался.

— Ну, я думаю, если они где-то спрятаны, то они принадлежат его вдове, ведь так? Это часть ее имущества?

Я начинала понимать, в чем тут дело. Интересно, понимал ли он.

— Ты имеешь в виду Эсси?

— Кого?

— Вдову Даггетта, Эсси.

— Он развелся с ней,— сказал Билли.

— Я так не думаю. По крайней мере, законодательно это не оформлено.

— Он женился на Ловелле,— сказал он.

— Незаконно.

— Ты дуришь меня.

— Приходи завтра на похороны и увидишь сам.

— Деньги у этой Эсси?

— Нет, но я знаю, где они. По крайней мере, двадцать пять тысяч из них.

— Где? — спросил он с недоверием.

— В моем кармане, сладкий, в виде банковского чека на имя Тони Гаэна. Ты ведь помнишь Тони?

Гробовое молчание.

Я понизила голос.

— Ты хочешь сказать мне, кто такой Даг Полоковский?

Билли Поло повернулся и ушел.

Я простояла там еще минуту, а затем последовала за ним с неохотой, все еще раздумывая над тем, как он достал мой домашний адрес.

В последний раз, когда я разговаривала с ним, он даже не купился на тот факт, что я частный детектив. А теперь вдруг он ищет меня для конфиденциального разговора о Даггетте у дверей моего дома. Что-то здесь не складывалось.

Когда я вышла на улицу, то услышала, как хлопнула дверца его машины. Я отошла в тень, наблюдая, как он разворачивал со стоянки «Шевроле», все четыре дверцы которого были помяты. Он прибавил газу и быстро поехал по направлению к побережью. Я раздумывала, стоит ли мне поехать за ним, но мне была невыносима мысль о том, чтобы снова сидеть в засаде около трейлера Корал. Достаточно этой гадости. Я повернулась и пошла домой. Я продолжала думать о моей разбитой машине, похищенной сумке и удостоверении личности, которое было в ней. Не сделал ли это Билли Поло? Может, именно так он узнал мой адрес? Я не могла понять, как он выследил меня на побережье, но это могло бы объяснить, как он узнал, где найти меня сейчас.

Я была уверена, что он крутит, но не могла понять, чего он хочет добиться. К чему эта сказка о Даггетте и тех парнях в тюрьме?

Она совпадала с некоторыми фактами, но не давала полной и правдивой картины.

Я вытащила пачку алфавитных карточек и на всякий случай все записала. Может, это приобретет какой-то смысл потом, когда появится другая информация. Когда я закончила, было уже 10.00. Я вытащила бутылку белого вина из холодильника, отвинтила пробку и налила себе. Я разделась, выключила свет и, взяв стакан с вином, пошла в ванную комнату, устроилась на подоконнике и стала смотреть на темную улицу. Уличный фонарь был погребен под ветками джакарандового дерева, значительно оголенного непогодой. Окно было наполовину открыто, и струя холодного и влажного ночного ветра ворвалась в помещение. Я могла слышать, как дождь сильно застучал по крыше. Я испытывала беспокойство. Когда я была девочкой лет двенадцати, в такие ночи я бродила по улицам, босоногая, в плаще, испытывая тревогу и томление. Я не думаю, что моя тетя знала о моих ночных экскурсиях, но, может быть, и знала. Ей самой было присуще беспокойство, и, может быть, она уважала мое. Я много о ней думала в последнее время, возможно, из-за Тони. Его семья сгинула в дорожной аварии, так же, как и моя, и сейчас его воспитывала тетя. Иногда мне приходилось признаться самой себе — особенно в такие ночи, как эта — что смерть моих родителей не была столь трагична, как казалось. Моя тетя, несмотря на все ее слабости, была для меня великолепным воспитателем — бесстыдным, ненавязчивым, эксцентричным, независимым. Если бы мои родители были живы, моя жизнь пошла бы по другому руслу. В этом у меня сомнений не было. Мне нравилась моя жизнь такой, какой она есть, но было что-то еще, что должно было произойти.

Возвращаясь к событиям этого вечера, я поняла, как много я связывала с тем фактом, что Тони выбил стекло в моей машине. Его ярость и вызов гипнотизировали меня и затронули меня глубоко. На следующий день должны были состояться похороны Даггетта. И это тоже что-то затронуло во мне — прежние печали, хорошие друзья, сошедшие в землю… Иногда смерть рисовалась мне, как широкая каменная лестница, заполненная молчаливой процессией тех, кто ушел. Я вижу смерть так часто, что не очень беспокоюсь о ней, но мне не достает тех людей, с которыми пришлось расстаться, и интересно знать, буду ли я смиренна, когда придет мой черед.

Я допила вино и отправилась в постель, проскользнув обнаженной в теплые складки одеяла.

ГЛАВА 16

На рассвете шел мелкий моросящий дождь, темно-серая мгла постепенно уступила место холодному белому дневному свету. Обычно я не бегаю в дождь, но я плохо спала и мне необходимо было рассеять остатки изводящей тревоги. Я даже не знала, что меня тревожило. Иногда я просыпалась из-за какого-то низкого пугающего гула внутри себя. Бег — единственное облегчение, которое я могла найти, не считая вина и наркотиков, которые в шесть утра не привлекали меня.

Я натянула спортивный костюм и по велосипедной трассе пробежала трусцой полторы мили до базы отдыха. Ветер сорвал с пальм засохшие листья, и они лежали на траве, вдоль бульвара, как намокшее оперенье. Океан был серебристым, буруны мягко шуршали, как складки юбки из тафты с белой кружевной оборкой. Тускло-коричневое побережье было заполнено морскими чайками. Ловящими песочных блох. Голуби поднялись облаком, чем-то встревоженные. Должна признать, что в душе я не любительница прогулок на свежем воздухе. Я постоянно помню о том, что под нежный щебет хрустят кости и рвется в клочья плоть, и все это происходит безжалостно и инстинктивно. Я не считаю, что в природе царят комфорт и безмятежность.

Движение было небольшим. Я бежала трусцой в одиночестве. Миновала общественные туалеты, расположенные в шлакоблочном здании, недавно выкрашенном в розовый цвет. Двое безработных лепились у торговой тележки. Одного я позавчера уже видела, и он равнодушно проследил за мной. Его приятель скрючился под картонкой и напоминал груду старого тряпья. Я добежала до поворота и пробежала полторы мили в обратном направлении. Когда я вернулась домой, то была вся взмылена, спортивные брюки потемнели от дождя, а туман вышил в моих волосах узор из мелкого жемчуга. Я долго простояла под горячим душем, сознание того, что я снова дома в целости и сохранности, возвращало мне оптимизм.

После завтрака, я привела в порядок комнату, затем проверила свой страховой полис на машину и решила, что мне еще хватит денег на замену стекла. В 8.30 я начала торговаться с мастерскими, стараясь уговорить их сделать все до обеда. Я натянула то самое платье, что у меня на все случаи жизни, извлекла прилично выглядевшую черную кожаную сумку с длинным ремнем, которой я пользуюсь для официальных выходов, и заполнила ее всем необходимым, включая проклятый банковский чек.

Я остановила машину у ремонтной мастерской недалеко от моего офиса и остаток пути прошла пешком. Даже несмотря на то, что туфли были на низких каблуках, ноги мои болели, и было ощущение, как будто их стиснуло что-то горячее и влажное.

Я зашла в офис и начала свою обычную утреннюю работу. Как только я включила кофеварку, зазвонил телефон.

— Мисс Миллхоун, это Рамона Уэстфолл.

— О, здравствуйте,— сказала я.— Как поживаете? — У меня екнуло сердце, и было интересно узнать, сказал ли ей Тони Гаэн о своей вчерашней выходке в «ходиках».

У меня все в порядке,— сказала она.— Я звоню, потому что мне необходимо с вами кое-что обсудить. Надеюсь, вы сможете найти немного времени для меня сегодня утром.

— Хорошо, я свободна, но я без машины. Не могли бы вы приехать сюда?

— Да, конечно. Для меня это даже предпочтительнее. Десять часов вас устроит? Думаю, это не займет много времени.

Я взглянула на часы. Двадцать минут.

— Отлично,— сказала я. Она что-то ответила на прощание и положила трубку. Я переключила линию и позвонила Барбаре Даггетт в дом ее матери, чтобы сверить время похорон. Она не могла подойти к телефону, но Юджин Никерсон сообщил мне, что служба в два часа, и я сказала, что буду там.

Я потратила несколько минут, чтобы просмотреть почту предыдущего дня, приклеив пару чеков к полученным счетам, затем позвонила своему страховому агенту, изложив ей все подробности о разбитом окне в моей машине. Как только я положила трубку, телефон снова зазвонил.

— Кинзи, это Барбара Даггетт. Что-то происходит. Когда я приехала сюда сегодня утром, на ступенях у входа сидела какая-то женщина, которая говорит, что она жена отца.

— О Боже! Ловелла.

— Ты знаешь ее?

— Я встречалась с ней на прошлой неделе, когда была в Лос-Анджелесе, собирая сведения о твоем отце.

— И ты знала об этих ее претензиях?

— Я никогда не слышала подробностей, но полагаю, что их отношения были чем-то вроде гражданского брака.

— Кинзи, у нее есть свидетельство о браке. Я видела его собственными глазами. Почему ты не сказала мне, что происходит? Я потеряла дар речи. Она стояла у входа в дом, эта кровавая убийца, и орала до тех пор, пока я наконец не вызвала полицию. Я не могу поверить, что ты даже не упомянула об этом.

— Когда я могла это сделать? В морге? Или в похоронном бюро, когда твоя мама была без чувств?

— Ты могла бы позвонить мне, Кинзи. В любое время. Ты должна была прийти в мой офис и обсудить это.

— Барбара, я могла бы сделать полдюжины вещей, но я не сделала. Честно говоря, я хотела защитить твоего отца и надеялась, что тебе не придется узнать об этом его так называемом супружестве. Свидетельство, должно быть, подделка. Все это, наверное, сфабриковано, а если нет, то у тебя достаточно проблем и без добавления двоеженства к списку его личных недостатков.

— Не тебе решать. Теперь мама хочет знать о всей этой ерунде, и я не знаю, что сказать.

— Впрочем, я понимаю, почему ты так рассержена, но не уверена, что могу что-либо изменить.

— Я не могу поверить, что ты занимаешь такую позицию! Мне не нравится, что меня держат в неведении,— сказала она.— Я наняла тебя, чтобы расследовать это дело, и надеюсь, что мне будут сообщать все, что выходит на свет.

— Твой отец нанял меня задолго до того, как это сделала ты,— сказала я.

Это заставило ее на минуту замолчать, потом она принялась снова.

— Для чего? Ты никогда не рассказывала.

— Конечно, нет. Он говорил со мной конфиденциально. Это все ерунда, но не мне об этом трепаться. Я не могла бы остаться в своем деле, если бы выбалтывала все сведения, которые ко мне попадают.

— Я его дочь. Я имею право знать. Особенно, если мой отец двоеженец. За что же я плачу тебе?

— Ты, вероятно, платишь мне за то, что я умею разбираться в таких делах,— сказала я.— Ну, Барбара, будь благоразумной. Предположим, я бы рассказала тебе. Что бы это дало? Если твои родители все еще по закону женаты, Ловелла не может иметь никаких претензий, и насколько я знаю, она это очень хорошо понимает. Зачем усугублять свое горе, когда ее можно вышвырнуть, не говоря ни слова?

— Во-первых, как она узнала, что он умер?

— Не от меня, это я могу тебе сказать. Я не идиотка. Меньше всего на свете я бы хотела увидеть ее у твоих дверей. Может, она прочитала об этом в газете. Может, слышала в программе новостей.

Она пробормотала что-то, успокоившись на время.

— Что было, когда приехали полицейские? — спросила я.

Последовала еще одна пауза, во время которой она раздумывала, рассказывать ли дальше или продолжать придираться ко мне. Я чувствовала, что она получает удовольствие, когда пилит людей и ей трудно отказаться от этой возможности. На мой взгляд, она не так уж много мне платила, чтобы так разговаривать со мной. Совсем немного. Я, вероятно, должна сказать ей об этом.

— Двое полицейских отвели ее в сторону и поговорили с ней. Через несколько минут она ушла.

— Ну, если она еще раз покажется, я позабочусь об этом,— сказала я.

— Еще раз? А почему она снова должна явиться?

Я вспомнила, что, кроме выплывшего теперь на свет двоеженства ее отца, я не рассказала ей о покостных двадцати пяти тысячах долларов, которые Билли Поло считает частью имущества Даггетта. Может, Ловелла приходила сюда, чтобы получить их.

— Думаю, что мы об этом еще поговорим,— сказала я.

— В чем дело? Есть еще что-то?

Я подняла глаза. Рамона Уэстфолл стояла в дверях.

— Всегда есть еще что-то,— сказала я.— Это и делает нашу жизнь такой забавной. У меня посетитель. Я поговорю с тобой сегодня попозже.

Я положила трубку и поднялась, обменявшись рукопожатием с миссис Уэстфолл через стол. Я пригласила ее присесть и налила нам обеим кофе, используя принятый ритуал, как я надеялась, чтобы дать ей возможность почувствовать себя непринужденно.

Лицо ее было вытянуто, прекрасная кожа под кроткими глазами потемнела от усталости. На ней была рыжевато-коричневая поплиновая блузка с подплечиками, а в руках сетчатая парусиновая сумка, предназначенная разве что для охотничьих экспедиций. Ее потускневшие волосы блестели от шампуня «Брек», разрекламированного в журнале. Я пыталась представить ее в плаще, шатающейся по пристани с Даггеттом, обнявшим ее за плечо. Могла бы она выкинуть его, этого козла, из ялика? Да, наверняка. Почему бы и нет?

Выглядела она смущенной. Протянула руку и автоматически поправила вещи на моем столе — выровняла три карандаша, расположив их отточенными концами в мою сторону, словно маленькие ракеты земля-воздух, затем откашлялась.

— Так вот. Мы хотели бы знать. Тони ничего нам не рассказал, поэтому мы подумали, что, возможно, должны спросить вас об этом. Вы сказали Тони о деньгах, когда беседовали с ним вчера вечером?

— Конечно,— сказала я.— Это не дало никаких результатов. Я ничего не добилась. Он был непреклонен. Он даже не обсуждал это.

Она слегка покраснела.

— Мы думаем принять его,— сказала она.— Мы с Феррином говорили об этом вчера вечером, когда Тони уезжал с вами, и мы начинаем думать, что должны положить эти деньги на опекунский счет для него.— По крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать лет и он сам не распорядится ими.

— Что вызвало такую перемену?

— Думаю, что все. У нас был семейный совет, и наш домашний врач продолжает надеяться, что мы сможем преодолеть гнев и горе. Он чувствует, что мигрени Тони частично связаны со стрессом — они что-то вроде показателя его нежелания или, может, неспособности — более точное слово — преодолеть свою потерю. Интересно было бы узнать, скольким я пожертвовала ради этого. Я не имела никакого отношения к смерти Абби, но и это ему не может помочь.— Она замолчала и потом слегка покачала головой, как бы в смущении.— Я знаю, это поворот на 180 градусов. Думаю, мы были излишне резки с вами, и я очень сожалею об этом.

— Вам не нужно извиняться,— сказала я.— Что касается меня, я была бы очень рада, если бы вы забрали чек. По крайней мере, тогда я могла бы чувствовать себя выполнившей свои обязательства. Если впоследствии вы измените свое решение, вы всегда сможете оказать благотворительную помощь любому стоящему делу. Таких сейчас много вокруг.

— А как его семья? Даггетта? Вы не думаете, что они считают, что тоже имеют право на эти деньги? Я хочу сказать, что я не возьму их, если существуют какие-либо законные претензии с их стороны.

— Вам лучше поговорить об этом с адвокатом,— сказала я.— Чек выписан на имя Тони, и Даггетт нанял меня, чтобы вручить чек Тони. Я не думаю, что есть какие-либо вопросы насчет его намерения. Но могут быть другие правовые вопросы, о которых я не знаю, поэтому, конечно, вам нужно прежде всего с кем-нибудь поговорить об этом.— В глубине души, я хотела, чтобы она взяла этот проклятый чек, и дело было бы окончено.

С минуту она смотрела в пол.

— Тони сказал… Вчера вечером он упомянул, что, может быть, захочет пойти на похороны. Как вы думаете, ему следует это делать? Я имею в виду, вам это кажется хорошим намерением?

— Я не знаю, миссис Уэстфолл. Это вне моей компетенции. Почему бы не спросить об этом его врача?

— Я пыталась, но его до завтрашнего дня не будет в городе. Я не хочу, чтобы Тони расстраивался еще больше.

— Ему придется пережить то, что он переживает. Может, это как раз то, через что ему необходимо пройти.

— Феррин говорит то же самое, но я не уверена.

— А что это за история с мигренями? Как долго они продолжаются?

— С момента аварии. Собственно говоря, мигрень была у него и прошлой ночью. Но это не ваша вина,— добавила она поспешно.— Голова у него начала болеть примерно через час после возвращения домой. Он вскакивал каждые двадцать минут или около того с полуночи до четырех часов утра. В конце концов мы были вынуждены отвезти его в кабинет неотложной помощи в Св. Терри. Они сделали ему укол, и это помогло, но недавно он проснулся и говорит, что собирается на похороны. Он говорил с вами об этом?

— Вовсе нет. Я сказала ему, что Даггетт мертв, но в тот момент он на это не среагировал, не считая того, что сказал, что рад этому. Он себя достаточно хорошо чувствует, чтобы пойти?

— Думаю, он будет в порядке. Мигрени эти очень странные. Иной раз думаешь, что он никогда от нее не избавится, а он уже через минуту на ногах и умирает от голода. Так случилось ночью в прошлую пятницу.

— В пятницу,— повторила я. Ночь, когда погиб Даггетт.

— Он чувствовал себя на грани приступа. Мы пытались применить лечение, чтобы сбить его, но безуспешно. Тем не менее, через некоторое время он выкарабкался из приступа, и все закончилось тем, что в два часа ночи я готовила ему на кухне два мясных сандвича. Он чувствовал себя прекрасно. Конечно, у него еще был приступ во вторник и еще в прошлую ночь — два за неделю. Феррин считает, что, может быть, его желание пойти на похороны имеет символическое значение. Вы понимаете — покончить с этим и освободиться.

— Это очень возможно.

— Барбара Даггетт не будет возражать?

— Не вижу причин для этого,— сказала я.— Думаю, она чувствует себя такой же виноватой, как и ее отец, она ведь предлагала помощь.

— Когда я приду домой, посмотрю, как он себя чувствует,— сказала она и взглянула на часы.— Мне пора идти.

— Позвольте мне дать вам чек.— Я вытащила из нижнего ящика сумку, достала чек и передала ей его через стол. Так же, как и ее муж в предыдущий вечер, она разгладила складки и пристально его рассмотрела, как будто это могла быть какая-то нелепая подделка. Затем она его снова сложила, опустила в сумку и поднялась. Мы с ней так и не притронулись к своему кофе.

Я сказала ей о времени и месте службы и проводила ее до дверей. После ее ухода, я села снова за стол, еще раз обдумывая то, что она сказала. В какой-то момент мне захотелось повидать Тони Гаэна и узнать у него, сможет ли он подтвердить ее присутствие в доме в ночь убийства Даггетта. Трудно было представить ее убийцей, но меня так много раз обманывали.

ГЛАВА 17

Похороны Джона Даггетта проходили на кладбище, прилегавшем к мрачной, ничем не примечательной церквушке. Она представляла собой одноэтажное, покрытое желтой штукатуркой здание, лишенное каких-либо лепных украшений или орнамента, расположенное в стороне от дороги. Нечто вроде маленького храма, легко просматривавшегося сквозь кусты и заметного всем проезжающим мимо. Я приехала поздно. Слишком много времени заняли бесконечные неурядицы в магазине автомобильных стекол. Машина была готова только к двум часам дня. К счастью, новое стекло легко открывалось и закрывалось. Моросящий дождь грозил обернуться ливнем, оставалось только радоваться надежному укрытию в машине.

Когда я добралась до автомобильной стоянки позади церкви, там припарковалось уже с полсотни машин, хотя место было рассчитано не более, чем для тридцати пяти. Некоторые упирались носами в дверцы соседних машин, другие облепили забор, огораживавший стоянку. Свободных мест в этом столпотворении не оказалось, пришлось проехать дальше, в конец длинной вереницы автомобилей и пешком возвратиться назад. Уже была слышна мелодия электрического органа, по стилю более подходившая для атмосферы катка, чем для встречи с Богом. Удивляло и озадачивало, что исполнителя обряда называли пастором, вместо общеупотребительного «священник». Было это случайно, или с особым смыслом? Пастор Говард Боуэн. Название церкви тоже было каким-то странным, оно состояло из длинной цепочки слов. А собравшиеся напоминали группу религиозных фанатиков — из тех, что ходят по домам и раздают свои воззвания. Оставалось только надеяться, что их ажиотаж пока еще не достиг крайней точки.

На передних низких ступенях стоял сам мистер Шаронсон из «Уинингтон-Блейк». Он передал мне размноженную программу с нарисованной от руки лилией на первой странице, сопроводив это действие многозначительным взглядом. Шаронсон всем своим видом показывал, что духовная сторона этой церемонии второстепенна, для церкви это просто способ заработать деньги.

Я поднялась по ступенькам. Привратник открыл мне дверь, сдернув с кола длинную металлическую цепь. Собравшиеся встали для отпевания. Оставив мне место в последнем ряду среди других опоздавших. Стоявшая слева женщина предложила воспользоваться ее листком песнопений, и я бегло скользнула взглядом по странице, на которой повторялись четыре куплета о грехе и добродетели.

Мне пришлось произвести несколько звуков в надежде, что они сольются с общим хором и останутся незамеченными. Состав присутствовавших не внушал мне доверия, кроме того, я пела не слишком хорошо и боялась быть разоблаченной и в том, и в другом.

В первых рядах маячила белокурая головка Барбары Даггетт. Больше знакомых не наблюдалось. Все сели, шурша одеждами и скрипя ножками рассохшихся стульев. Пока пастор Боуэн, одетый в черное по случаю похорон, распространялся о никчемности существования, я рассматривала покрытый виниловой плиткой пол, изучала ряды витражей, изображавших загробные мучения в таких ужасных видах, что я невольно поежилась. Все здесь настраивало на покаяние.

Перед алтарем стоял гроб Даггетта. Он напоминал один из тех ящиков, которыми пользуются фокусники для распиливания человека пополам. Я взглянула в программу. К тому времени церемония уже одолела первую молитву, справилась с обращением к Господу, оставив без внимания один из гимнов, и вошла в стадию рассуждений об искушениях смертных, напомнив мне о многочисленных случаях, когда я не смогла устоять перед соблазнами. Все это было очень занимательно и даже развлекательно.

Пастору Боуэну, лысому, невысокому человеку с напряженным круглым лицом, было лет шестьдесят. Казалось, что вставная челюсть мешала ему дышать. Теперь он читал отрывок из второзакония: «Господь покроет тебя болезненными, незаживающими ранами с головы до пят…» — доносились до меня совершенно бессмысленные слова, не позволяя, однако, заснуть. Впрочем, какие еще слова мог найти пастор в отношении Джона Даггетта, много нагрешившего и мало раскаявшегося. А пастор тем временем продолжал: «Он дает тебе взаймы, а не ты ему, он — голова, а ты — хвост». Абстрактная молитва, которая годится на все случаи.

Служба подходила к концу, когда я почувствовала на себе чей-то взгляд. Двумя рядами ниже стояла Мэрилин Смит в сопровождении мужчины. Очевидно, это был ее муж, Уэйн. Мэрилин была во всем красном. Казалось, сейчас она вскочит и начнет танцевать на крышке гроба. Присутствующие достигли наивысшего состояния духовности, богопочитания, и были готовы рвать на себе одежду. Да простит меня Бог, но у меня было другое настроение. Моя душа рвалась на воздух.

Стоявшая рядом женщина начала кланяться, закатив глаза и время от времени вскрикивая: «Слава тебе, Господи!» Я никак не относила себя к фанатичным приверженцам православия, поэтому начала пробираться к выходу, столкнувшись там с Билли Поло и его сестрой Корал. Билли отвел меня в сторону, так как служба подошла к концу, и люди начали толпиться у двери. Эсси Даггетт причитала, но чувствовала себя на высоте положения, как тренер футбольной команды после крупной победы. Барбара Даггетт и Юджин Никерсон находились по обе стороны от нее, готовые поддержать Эсси, как только это понадобится. Остальные оплакивающие по очереди подходили к Эсси, похлопывали ее, обнимали, поглаживали, как будто в ее горе они черпали жизненные силы. Последней вышла из церкви шестерка мужчин, которые должны были нести гроб. Вместо этого они толкали его впереди себя на тележке. Каждому из них было не менее шестидесяти пяти лет, и «Уинингтон-Блейк», наверное, побаивался, как бы кого-нибудь из них не хватил удар во время процессии, и они не растянулись бы вместе со своим грузом прямо между церковными рядами. Вероятно, по этой причине и была предусмотрена тележка. Гроб словно бы сам собою перемещался между рядами. Сопровождавшие пытались поддерживать скорбное выражение, что давалось им с некоторым трудом, хотя они старательно контролировали себя.

На мгновение я заметила Тони Гаэна, но он снова исчез, прежде чем мне удалось поговорить с ним. Подали катафалк, процессия медленным шагом направилась к нему вместе с гробом. За катафалком стоял автомобиль, на его заднее сиденье усадили Эсси. На ней был черный костюм, черная соломенная шляпа с широкими полями и опущенной вуалью. Она смахивала на пчеловода, ужаленного Святым Духом. На Барбаре Даггетт был пепельно-серый костюм и черные туфли-лодочки. Пара разноцветных глаз на бледном лице, казалось, излучала электричество. Дождь усиливался, и мистер Шаронсон раскрыл большие черные зонты, чтобы люди не вымокли по дороге от крыльца до автостоянки.

Машины начали двигаться одновременно, с урчанием выхлопных труб, шуршанием гальки под колесами, пока не выехали на основную дорогу и не выстроились в длинную процессию по направлению к кладбищу, расположенному милях в двух от церкви. Там мы снова припарковали машины, хлопая дверями и выходя на мокрую траву. Это было новое кладбище с редкими деревцами — широкое поле, на котором росли только сорняки. Могильные камни, квадратные и низкие, не были украшены ни каменными ангелами, ни какими-либо другими гранитными излишествами. Территория содержалась в относительном порядке и была покрыта сетью асфальтовых дорожек, вьющихся между могильными участками, заблаговременно приготовленными для новых покойников. Удивляло, что кладбище, как и площадки для гольфа, создавались специалистами с минимальным эстетическим эффектом. Кладбище напоминало низкопробный деревенский клуб с умеренной вступительной платой для вновь появившегося покойника. Богатые и уважаемые были захоронены в другом месте, куда не сочли возможным принять Джона Даггетта.

«Уинингтон-Блейк» соорудил один навес над самой могилой и рядом с ней еще один, в два раза больший, разместив под ним складные стулья. Казалось, никто не знал, кого еще надо ждать, куда идти, поэтому образовалась толчея. Эсси и Барбару Даггетт проводили под большой навес, предоставив им первый ряд стульев, соединенных по четыре между собой. Ножки постепенно вдавливались в размокшую от дождя землю, так что людям пришлось сидеть, неловко откинувшись назад. И они напоминали загнанных в капкан беспомощных животных, озирающихся по сторонам, почти падающих со стульев и не имеющих никакой возможности что-либо изменить. Почему горе всегда сопровождается такими нелепостями.

Мне удалось протиснуться под один из навесов, но пришлось стоять. Большинство скорбящих были старше меня, и стулья им оказались нужней. Складывалось впечатление, что выразить соболезнование Эсси Даггетт собрались все члены церковного братства.

Пастор Боуэн скинул плащ и стоял с непокрытой головой. Капельки дождя собирались на лысине, терпеливо дожидаясь "друг друга, а потом ручейками стекали за воротник. Я заметила слуховой аппарат в правом ухе пастора. Он осторожно трогал его, сохраняя выражение благостной отрешенности, чтобы не привлекать к собственной персоне слишком большого внимания. Очевидно, в аппарате отказала батарейка. Легкие постукивания указательным пальцем должны были вернуть его к жизни.

В дальнем углу навеса я увидела Мэрилин и Уэйн Смитов, за ними Тони Гаэна в сопровождении тетки Рамоны. Тони выглядел как примерный школьник, настоящий юный джентльмен: серые шерстяные брюки, белая рубашка, матросский блейзер, репсовый галстук. Как будто почувствовав мой взгляд, он поднял глаза, но взгляд был пустой, отсутствующий, как у робота. В нем не наблюдалось ни тихой печали, ни ярой ненависти. Билли Поло с сестрой стояли за навесом, раскрыв зонты. Корал выглядела несчастной и жалкой. Она простыла и теперь судорожно кашляла в кулак. Ей бы лучше было лежать в постели с горчичниками на груди. У Билли был утомленный вид, он беспокойно осматривал толпу. Я проследила за его взглядом, пытаясь установить, кого же он высматривает.

— Дорогие друзья,— властным голосом произнес распорядитель церемонии.— Печальный случай, смерть Джона Даггетта, собрал нас здесь, чтобы засвидетельствовать его возвращение в тот мир, откуда он вышел, чтобы отметить его вхождение в мир Господен. Джон Даггетт покинул нас. Он освободился от жизненных забот и печалей, освободился от грехов, от своей ноши, от своей вины…

Откуда-то сзади женский голос простонал: «О, Господи!» Вторя ему, таким же тоном другой женский голос произнес: «Скотина!» Ведущий, не расслышав как следует, принял оба восклицания за библейские изречения, за выражение духовного подъема присутствующих, что побудило его к еще большему красноречию. Громким голосом, с закрытыми глазами проповедник читал наставления против греха, безнравственности, разврата, оскверненной плоти, сладострастия и растления.

— Джон Даггетт был самым большим мерзавцем из всех когда-либо живших на земле! — снова раздался тот же голос. Головы начали поворачиваться вокруг. И тут в задних рядах поднялась Ловелла. Все повернулись и удивленно уставились на нее.

Она была пьяна. Покрасневшие глаза выдавали наличие в ее организме еще и марихуаны вдобавок к спиртному. Левый глаз слегка припух, застарелые синяки немного обесцветились и пожелтели. Казалось, что Ловелла страдает больше от аллергии, чем от побоев лежавшего перед нами покойника. Волосы напоминали белый бесформенный куст, в глаза резко бросался глубокий разрез темно-красного рта. Лицо Ловеллы было залито слезами, черная тушь с ресниц размазана по лицу. Кожа покрылась пятнами, нос покраснел и хлюпал. Для этого случая она натянула черное, короткое платье с блестками, из-под которого как надутый шар, выпирала ее живописная грудь. Она была до дикости нелепой и смешной. Невозможно было понять, плачет ли Ловелла от ярости или от горя, да толпе и не было до этого никакого дела.

Я повернула голову назад и краем глаза увидела, что Билли Поло пытается пробраться к Ловелле по краю навеса. Проповедник понял, наконец, что ошибся в истинных чувствах Ловеллы и бросил недоуменный взгляд на мистера Шаронсона, который дал команду привратнику присмотреть за женщиной. Мы подошли к ней почти одновременно. Билли быстро обхватил Ловеллу сзади, скрутив ей руки. Она вырывалась, пиналась, кричала: «Скотина! Идиот!» Один из служителей поймал ее за волосы, второй схватил за ноги. Ловелла боролась и сопротивлялась все время, пока ее выносили к дороге. Оглядываясь назад, я пошла за ними. Барбару Даггетт заслоняли скорбящие, которые поднялись, чтобы лучше все видеть, но мне удалось заметить, что Мэрилин Смит с удовольствием наблюдает всю эту безобразную сцену, которую устроила Ловелла.

Когда мне наконец удалось добраться до Ловеллы, она лежала на переднем сидении «Шевроле» Билли Поло и плакала, закрыв руками лицо. Дверцы машины были распахнуты, и Билли суетился вокруг Ловеллы, утихомиривая и успокаивая женщину, поглаживая ее растрепанные волосы. Оба привратника обменялись взглядами, довольные тем, что Ловелла была теперь под присмотром. Билли рассвирепел от их бесцеремонности.

— Я присмотрю за ней. Убирайтесь! Она уже успокоилась.

Корал с зонтиком в руках обошла вокруг машины и, зайдя за нее, остановилась. Было заметно, что поведение Билли смущало Корал не меньше, чем выходка Ловеллы. И тем не менее все трое представляли собой странное единство, а у меня появилось мутное впечатление, что связь между ними была куда более тесной, чем Билли пытался меня убедить.

Погребальная церемония, участницей которой я оказалась, близилась к завершению. Из палатки доносились тонкие, высокие голоса плакальщиков, объединенные в общий хор для последних, прощальных песен. Всхлипывания Ловеллы были по-детски горьки и безутешны. Действительно ли ее так потрясла смерть Даггетта? Во всяком случае происходило что-то совсем непонятное.

— Что за дела, Билли? — спросила я.

— А никаких дел,— резко ответил он.

— Но что-то происходит. Откуда Ловелла узнала о смерти Даггетта? От вас?

Билли, не отвечая, уткнулся лицом в ее волосы.

— Корал взглянула на меня:

— Он ничего не знал.

— А вы, Корал? Не хотите ли вы что-нибудь сказать по этому поводу?

Билли метнул на нее предостерегающий взгляд, и она отрицательно покачала головой.

С кладбища доносились приглушенные голоса, чувствовалось оживление, обычно возникающее при окончании тягостных церемоний. Толпа рассыпалась, и люди двинулись в нашу сторону.

— Побереги голову. Я закрою дверцы,— сказал Билли Ловелле. Он захлопнул дверцу на стороне водителя и потянулся через сиденье, чтобы закрыть и другую дверцу. Однако ему пришлось немного подождать, пока Ловелла не уберет колени. В это время Билли рассматривал толпу, все еще копошившуюся под навесом. Толпа постепенно редела, и я заметила, как взгляд Билли на мгновение вспыхнул.

— Кто это?

Билли смотрел на небольшую группу, состоявшую из Рамоны Уэстфолл, Тони и Смитов. Трое взрослых разговаривали, а Тони, руки в карманы, прохаживался между рядами сложенных стульев, отковыривая носком ботинка грязь с их ножек. Барбара Даггетт стояла позади Тони с кем-то беседуя. Я назвала Билли их имена, и мне показалось, что его вниманием завладел Уэйн. Но нет, скорее всего это была Мэрилин.

— Как здесь оказались Уэстфоллы?

— Вероятно, по той же причине, что и вы.

— Ну почему я пришел, вы этого не знаете,— сказал Билли. Он взволнованно крутил ключи от машины, не отрывая напряженного взгляда от толпы оплакивающей покойника.

— Может быть, придет время, и вы мне расскажете. Ответом была самодовольная ухмылка, означавшая, чтобы я особенно не рассчитывала на это. Билли просигналил Корал, и она поспешно забралась на заднее сидение. Потом он и сам сел в машину, тронулся и уехал, ни разу не оглянувшись.

ГЛАВА 18

После похорон Барбара Даггетт пригласила меня в дом матери, но я отказалась. Еще одно такое эмоциональное напряжение было невыносимо. После длительного пребывания в многолюдной компании требовалась передышка. Я вернулась к себе в офис и села там, не включая свет. Было только еще 16 часов, но черные тучи снова сгущались, и становилось сумрачно. Я скинула туфли, забралась с ногами в кресло и укуталась в жакет, чтобы согреться. Джон Даггетт покоился в земле, жизнь продолжалась. Я подумала, что бы случилось, если бы все осталось так, как есть. Барбара Даггетт вряд ли стала бы добиваться торжества справедливости, какой бы она ни была. Я мало в чем преуспела. Мне казалось, что я избрала правильный путь, но и сама не была уверена, нужен ли ответ на тот вопрос, который поставил Даггетт своей смертью. Может быть, лучше все забыть, и все вопросы похоронить вместе с ним? Полицейские не считали это умышленным убийством, и мне надо было только согласиться с ними, убедить в их версии Барбару Даггетт. Что же нужно было доказывать? В мои задачи не входило мстить за смерть Даггетта. Что же беспокоило меня в таком случае? Я вспомнила, что за последнее время только один раз хотела отказаться от дела. Обычно я работала, как ищейка, но к этому времени абсолютно выдохнулась. Я пыталась убедить себя, что ничего не произошло. Мои бесплодные раздумья прервал телефонный звонок, который снова подтолкнул меня к действию.

— Миллхоун.

Молодой мужской голос нетерпеливо спросил:

— Это офис или справочная служба?

— Офис.

— А это Кинзи Миллхоун?

— Да. Чем могу вам помочь?

— Шеф дал мне этот номер телефона. Мистер Донэгл из мотеля «Брызги волн». Он сказал, что у вас есть вопросы относительно вечера в пятницу. Мне кажется, я видел того парня, которым вы интересовались.

Я быстро придвинула к себе листок линованной желтой бумаги и ручку.

— Прекрасно. Ценю вашу отзывчивость. Не могли бы вы для начала представиться?

— Пауль Фиск,— прозвучал ответ.— Я прочитал в газете о каком-то утонувшем, может быть, это, конечно, совпадение, и я не совсем уверен, смогу ли чем-нибудь быть полезен.

— Вы видели его в пятницу вечером?

— Ну, думаю, это был он. Было примерно четверть второго или что-то около того. У меня было ночное дежурство, и время от времени я выходил на свежий воздух, чтобы не заснуть.— Говоривший замолчал, в его голосе чувствовалась какая-то нерешительность.— Вы сохраните это в секрете, не так ли?

— Конечно. Строго между нами. А что? У вас находилась подруга или что-то в этом роде?

Пауль нервно рассмеялся.

— Нет, иногда немного я балуюсь марихуаной. Покурив, я начал смотреть черно-белый фильм по телевидению, было как раз два часа. Я думаю, вы не сделаете из этого проблемы?

— Конечно, меня это не касается, это ваши дела. Давно ли вы работаете в «Брызгах волн»?

— Только с марта. Не слишком примечательная работа, конечно, но я не хочу погореть. У меня много долгов, и мне нужны баксы.

— Слушаю вас. Расскажите мне о вечере в пятницу.

— Я стоял на крыльце, когда этот пьяный проходил мимо. Шел приличный дождь, поэтому мне не удалось рассмотреть его хорошенько. Но после передачи новостей, где сообщили об утопленнике, его внешность показалась мне знакомой, да и возраст подходил.

— Может быть, вам раньше довелось случайно видеть его фотографию?

— Единственный взгляд на экран, да и то не очень внимательный, поэтому трудно сказать наверняка, он ли это был. Очевидно, нужно было сообщить об этом в полицию, но я не так много могу сказать и к тому же боюсь, что станет известно о марихуане.

— А что делал этот пьяный?

— Почти ничего. Он был с девушкой, которая держала его под руку, как будто служила опорой. Эта парочка смеялась, как сумасшедшая, и передвигалась кругами, пока парень не свалился с ног. Вы знаете, алкоголь делает свое дело, отвратительное зелье, совсем не как травка.

— А женщина? Вы хорошо разглядели женщину?

— Нет. Не достаточно для того, чтобы мог описать ее.

— Какие у нее волосы, одежда, вещи?

— Кое-что я заметил. Она была в туфлях на шпильке, плаще, юбке и свитере поверх рубашки.

— Было ли у женщины что-нибудь на шее?

— Да, что-то зеленое, в тон юбке.

— И все это вам удалось заметить в темноте?

— Но здесь не так темно,— ответил он.— Горят уличные фонари. Два из них бросают свет прямо на то место, где эти двое заливались смехом. Женщина встала первой, и казалось, рассматривала, не порвала ли колготки. А мужчина лежал на спине в этом бардаке, пока подружка не помогла ему встать.

— Видели ли они вас?

— Не думаю. Я стоял в тени под навесом, прячась от дождя. Они не разу не посмотрели в мою сторону.

— Что произошло после того, как они поднялись?

— Они отправились в сторону моря.

— Разговаривали они между собой?

— Не знаю. Казалось, что женщина подшучивала над падением приятеля, но ничего конкретного сказать не могу.

— Может быть, у них была машина?

— Не думаю. Во всяком случае, я не видел.

— Машина могла остаться на муниципальной стоянке через дорогу оттуда.

— Можно согласиться с вами, но почему же они пошли к морю пешком в такую отвратительную погоду? Будь у них машина, проще было бы сесть в нее, немного проехать и снова оставить ее на стоянке.

— Если бы парень не был так пьян и не боялся лишиться водительских прав.

— Но за руль могла сесть женщина, которая была много трезвей.

— В этом вы правы,— согласилась я.— А общественный транспорт? Они могли добраться на автобусе или на такси.

— Автобус исключается, они не ходят так поздно. А вот такси вполне допустимо, это реально.

Я кратко записывала информацию, которую сообщал Пауль.

— Все это замечательно, но не могли бы вы дать мне номер домашнего телефона, на случай если возникнет необходимость связаться с вами?

Пауль дал мне номер телефона, предупредив: «По будням я работаю с 11 до 7 часов».

Я сделала краткую пометку.

— Как вы думаете, сможете ли вы узнать ту девушку, если увидите ее еще раз?

— Не знаю. Может быть. А вы знаете, кто она?

— Пока нет. Но поработаю над этим.

— Ну, желаю удачи. Поможет ли то, что я рассказал?

— Будем надеяться. Спасибо за звонок, я действительно вам очень признательна.

— Если вы обнаружите ее, дайте мне знать. Может быть, вы произведете опознание, как в полицейском участке, или что-нибудь вроде этого.

— Хорошо, спасибо.

Пауль повесил трубку, а я начала сопоставлять полученную информацию с той, которая имелась у меня раньше. Дина видела Даггетта и девушку в четверть третьего, а Пауль Фиск заметил их в домике приморской гостиницы на полчаса раньше. Интересно, где они были до этого? Если они приехали на такси, вернулась ли женщина домой с моря таким же образом? Неизвестно. Как правило, убийцы не пользуются такси по дороге туда и обратно. Преступники так не делают.

Я открыла телефонный справочник на «желтых страницах», где начинались номера телефонов таксопарков. К счастью, Санта-Тереза — маленький городок, и таксопарков здесь не так много. В справочнике значилось всего шесть, не считая находящегося в стороне аэропортовского, обслуживавшего туристов. Я обзвонила все шесть по очереди, терпеливо объясняя, кто звонит и зачем. Я спрашивала о субботнем пассажире, ехавшем в сторону приморской гостиницы примерно в два часа, а также задавала вопросы о пассажирах, ехавших в том направлении с трех до шести утра. По заключению экспертов, часы Даггетта остановились в 2.37, но это ничего не значило. Можно было сломать часы заранее, в нужный момент, а потом надеть их человеку на запястье и утопить его. Если женщина подплыла на лодке к берегу или причалила к пристани и все оставила там, ей потребовалось совсем немного времени, чтобы привести себя в порядок, поймать такси и добраться до дома.

Все путевые листы за прошлую неделю были, конечно, уже далеко засунуты, и моя убедительная просьба поискать их встречала у дежурных только вздохи и ворчание.

Самым доброжелательным оказался диспетчер «Тип-топа» Рон Коучелла, который однажды уже помогал мне и весьма успешно. Мне не удалось получить никакой новой информации, поэтому я оставила номер своего телефона, пообещав позвонить еще раз, что было встречено без особого восторга.

Разговаривая, я бездумно чертила разные фигуры на пачке почтовой бумаги. Карандаш изобразил бессмысленный лабиринт. Из разумных была только запись о зеленой юбке. Я обвела ее кружочком. Не могла же эта женщина быть старой бродягой, выудившей пару туфель на шпильке и зеленую юбку из кучи мусора на пляже. Я вспомнила, что сегодня во время утренней пробежки видела там тележки бродяг. На одной из них валялся разный хлам и какая-то одежда. Может быть, там была и ее? Но не могла же женщина вернуться домой раздетой! Хотя на ней был плащ, а часть одежды могла быть припрятана.

Много же хлопот пришлось ей испытать, если смерть Даггетта — дело ее рук. Если это действительно так, то ее поступок не похож на импульсивное действие, совершенное под влиянием минутного порыва. Может быть, имелся еще сообщник, забравший убийцу с места преступления? Если в бумагах таксопарка не найдется никаких записей об этой поездке, то можно предположить присутствие сообщника.

Я подумала, что стоит поехать на пляж и поискать несчастного бродягу, моего нового приятеля. Я обратила на него внимание во время утренней пробежки по берегу, он сидел у общественной комнаты отдыха. Сложив пополам изрисованный лист бумаги, я засунула его в карман, схватила сумочку и, закрыв кабинет, спустилась по лестнице к машине.

Было без четверти пять, с каждой минутой становилось все прохладней, но, по крайней мере, дождь временно прекратился. Я колесила вокруг приморской гостиницы, выглядывая из окна автомобиля. Народа на пляже почти не было: парочка гуляющих, да парень с собакой. Улица тоже казалась совсем пустынной. Я проехала туда и обратно, направляясь к своему обычному месту, миновала пристань слева и ряд мотелей справа. За лодочной стоянкой и детским бассейном машину пришлось остановить перед светофором. Отсюда хорошо просматривался парк на противоположной стороне. Были видны завалы коробок и ящиков, среди которых бродяги иногда находили себе убежище, но там не обнаруживалось никаких признаков жизни. Где же они были сейчас — эти временные жильцы?

Я сделала еще круг, миновала железнодорожную станцию. По всей видимости, у бродяг был обеденный перерыв, и я знала, где они обычно собирались. Я проехала еще полтора квартала в полной уверенности, что найду их там. И действительно, с полсотни человек выстроились в очередь, которая тянулась по улице у здания Благотворительной Миссии. В хвосте ее я обнаружила того, кого так упорно разыскивала,— нечесаный парень стоял вместе со своим приятелем. Притормозив, я начала искать место для парковки.

В окрестностях находились предприятия легкой промышленности, магазины, торгующие продукцией этих фабрик, универмаги, хибарки мастерских, в которых ремонтировали автомобили. Я поставила машину перед пунктом выдачи серфингов, и немного помедлила, прежде чем выйти из машины, дожидаясь, пока толпа у Миссии втянется внутрь. Только после этого я закрыла машину и пересекла улицу.

Двухэтажное удлиненное здание Благотворительной Миссии казалось выстроенным из папье-маше, хотя было облицовано под благородный камень. С одной стороны его обвивал плющ. У подножия здание опоясывал асфальтовый тротуарчик, делая его похожим на обнесенный рвом замок. Городская пожарная служба требовала наличия запасных выходов из здания на случай пожара. По этой причине к нему со всех сторон притулились пожарные лестницы, представлявшие большую опасность, чем возможный пожар. Владельцы такого заведения могли сколотить себе приличное состояние, так как здесь размещалось огромное количество кроватей. И было трудно предположить, где бы поселилась беднота, не будь этого заведения, хотя климат в этой части Калифорнии достаточно мягкий и можно спокойно ночевать под открытым небом, что многие и делают. Но тем не менее наступает сезон дождей, который длится несколько недель. Или того хуже: бандиты с острыми клинками грозят перерезать глотку. Миссия же предлагает безопасный ночлег, трехразовое питание и укромное место, где можно в тишине выкурить сигарету.

Приблизившись, я уловила запах кухни — готовившихся там гамбургеров с зеленью. У меня засосало под ложечкой. Как обычно, я пренебрегла ланчем, а время подходило к обеду. Табличка снаружи обещала постояльцам ежедневную церковную службу в семь часов вечера и горячий душ по понедельникам, средам и субботам. Я вошла внутрь. Стены покрашены в пристойный бежевый цвет наверху и грязно-коричневый — снизу. Выполненная от руки табличка указывала дорогу в столовую и церковь. Я пошла на звук приглушенных голосов и стук столовых приборов и направо от входной двери обнаружила столовую: длинные металлические складные столы, покрытые бумагой, такие же складные стулья, занятые людьми. На столах стояли тарелки с горами белого хлеба, сосуды с яблочным уксусом, приправленным корицей, салатники с редиской и так далее. Отобедавшие послушно сидели в церквушке слева от входа. Это заведение состояло из аналоя, старого пианино, нескольких рядов пластмассовых оранжевых стульев и висящего на стене креста.

Интересующий меня человек в последнем ряду с приятелем. Развешанные повсюду лозунги уверяли, что Бог спасет, и здесь это казалось правдой. Больше всего меня удивил тот факт, что Благотворительная Миссия, согласно настенной табличке, субсидировалась частными дотациями, не связанными с государственными или имеющими к ним небольшое отношение.

— Вам помочь?

Ко мне подошел человек лет шестидесяти, тяжеловесный, чисто выбритый, одетый в красную хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами и мешковатые брюки. С одной рукой у него было все в порядке, а вторая ампутирована до локтя. Я хотела представиться, подать руку, но ампутированной у него была правая рука, и я оказалась в замешательстве. Вместо приветствия пришлось достать визитку и таким образом выйти из затруднительного положения.

— Могу я поговорить с одним из ваших постояльцев?

Он удивленно поднял брови.

— О чем?

— Мне кажется, что он нашел среди мусора на пляже несколько вещей, которые мне очень нужны. Я хочу узнать, по-прежнему ли у него эти вещи. Это займет буквально минуту.

— Он здесь?

Я показала на интересующего меня человека.

— Тогда вам придется разговаривать с ними обоими. Вам нужен Дэлфи, но он немой. За него разговаривает приятель. Его зовут Клэр. Могу привести их, если вы подождете здесь, в коридоре.

Я поблагодарила и отошла в сторону, поскучав у входа, пока не появились Дэлфи и Клэр. На Дэлфе было кое-что из одежды и та же самая темная кепка с козырьком, его отличал темный загар. Его друг, Клэр, высокий, и сухопарый, обращал на себя внимание розовым языком, высовывавшимся изо рта через щель, образованную потерянными передними зубами. Кожа у Клэр была нежная и белая, руки длинные и жилистые, кулаки увесистые. Дэлфи вообще не смотрел в глаза, а Клэр оказался неожиданно обаятельным. Обаяние осталось в нем, очевидно, еще с той поры, когда он не пил.

Я объяснила, кто я и что ищу. Мне бросилось в глаза, что Дэлфи взглянул на Клэр с подобострастием собаки, привыкшей к пинкам. Клэр, вероятно, был единственным живым существом в мире, которое не пугало и не обижало его, и Дэлфи, конечно, полностью зависел от Клэра в таких вот случаях.

— Да, я знаю эти вещи. Замшевые туфли на высоких каблуках. Зеленая шерстяная юбка.— Дэлфи радовался.— Это была хорошая добыча. Обычно попадаются лишь пустые консервные банки, не более. Но в тот раз ему повезло.

— Вещи по-прежнему у него?

Язык Клэр жил собственной жизнью, невероятно розовый, что было заметно, когда его обладатель облизывал губы.

— Могу спросить,— сказал Клэр.

— Будьте добры.

Клэр повернулся к Дэлфи.

— Как ты думаешь, Дэлфи? Дадим ли мы этой девчонке то, что она просит? Это зависит от тебя.

Казалось, Дэлфи не услышал его, во всяком случае, реакции не последовало, ни положительной, ни отрицательной. Клэр выжидал.

— Бесполезно,— сказал мне Клэр,— это был его лучший день. К тому же, ему так нравилась эта зеленая юбка.

— Я возмещу потерю,— закинула я удочку.— Я не хочу его обижать.

Снова высунулся язык, напоминающий застенчивое существо, выглядывающее из укрытия. К Дэлфи, очевидно, вернулся слух после этого предложения. Он слегка дернулся. Делом Клэр было перевести это движение в доллары и центы.

— 20 долларов покроют юбку,— произнес наконец Клэр.

Именно столько и было у меня с собой. Я расстегнула молнию своей сумочки, вынула их и протянула Дэлфи. Вмешался Клэр:

— Придержите деньги до совершения сделки. Давайте выйдем.

Я последовала за новыми знакомыми по длинному коридору к запасному выходу на маленький бетонный задний дворик, окруженный с трех сторон забором из сетки. Кто-то украсил пейзаж однолетними растениями, посаженными в банки из-под кофе и в большие промышленные емкости, содержавшие в свое время зеленые бобы или яблочный сок. Дэлфи стоял в стороне, тревожно следя, как Клэр роется в тележке. Казалось, он точно знает, где находятся туфли и юбка, как будто он только и делал, что вытаскивал их на свет и опять прятал. Клэр передал мне вещи в обмен на деньги. Я чувствовала себя так, как будто совершила незаконную сделку с наркотиками. А Дэлфи и Клэр уже покупали бутылку вина. Клэр держал чек. Делфи его контролировал, и в этот момент они заметили, что я еще не ушла.

— Не беспокойтесь. Мы поместим эту бутылку в нашей коллекции,— сказал Клэр.— Мы с Дэлфи завязываем с пьянством.

Мне показалось, что Клэр преуспеет в этом больше, чем Дэлфи.

ГЛАВА 19

Мой ужин в этот вечер состоял из сыра, крекеров и стручкового перца — просто чтобы не умереть с голода. Я сменила свое универсальное платье на рубашку, джинсы и ворсистые шлепанцы. Ужин протекал за рабочим столом. Я изучала юбку и туфли, попытавшись даже примерить одну из них. Туфля оказалась слишком широкой для моей ноги, каблуки были сношенными, на носке четко обозначился большой палец. Название изготовителя, обычно стоящее внутри обуви, стерлось от пота. Заглушить запах пота не смогли бы даже самые сильные дезодоранты. Юбка представила мне больше информации: она оказалась восьмого размера, а такую торговую марку я видела в деревенском магазине. Даже ткань, хотя и помятая, осталась в хорошем состоянии, но было очевидно, что совсем недавно ее намочили. Я потрогала языком юбку. Соленая. Потом я обследовала сделанные в боковых швах карманы, оказавшиеся пустыми. Признаков стирки не наблюдалось. Я припомнила женщин, связанных, пусть косвенно, со смертью Даггетта. Юбка могла принадлежать любой из них, за исключением Барбары Даггетт, которая была ширококостной, да и вряд ли могла служить опорой пьяному Джону Даггетту. Обладателем этой юбки могли быть Рамона Уэстфолл и Мэрилин Смит, Ловелла Даггетт и сестра Билли, Корал, тоже могли носить восьмой размер, хотя такая юбка не подходила им по стилю. Юбку могли взять в фонде помощи малоимущим. А может быть, с утра стоит поездить по магазинам и показать эти вещи продавцам. Может быть, они узнают свой товар, хотя и это слабый шанс. Лучше всего, наверное, показать юбку и туфли всем пятерым женщинам и посмотреть какое впечатление на них произведет эта находка. Конечно, все будет зависеть от обстоятельств.

Я пошла на кухню и ополоснула тарелку. Отсутствие компании во время еды — это еще один недостаток одинокой жизни. Есть много статей, в которых говорится, что для себя следует готовить пищу так же тщательно, как для компании. Но у меня в основном бывал только сыр и крекеры. Я не привыкла готовить. Мое представление об утонченном сервированном столе сводится к тому, чтобы не оставлять нож в банке с майонезом. Поскольку я часто работаю за едой, то не испытываю необходимости в салфетках и свечах. Даже если работы не бывает, ее заменяет «Тайм». Я начинаю читать газету с последней страницы — очень внимательно то, что касается книг и кино, и совершенно теряю интерес, когда дело доходит до экономики и коммерции.

В начале десятого зазвонил телефон. Это был ночной диспетчер таксопарка «Тип-топ», парень, назвавшийся Чаком. Голос его звучал в трубке на фоне радио.

— Я получил записку от Рона с просьбой позвонить вам,— сказал он.— Рон попросил поднять путевые листы за прошлую пятницу и дать интересующую вас информацию. Но мне не совсем понятно, что вам нужно.

Я объяснила и стала ждать, пока Чак пробежит глазами документы.

— Нет, вот, наверно, это. Рон обвел кружком это место в путевке. Это был мой пассажир, вероятно, поэтому именно меня и попросили позвонить. В пятницу вечером… в час двадцать три… лучше назвать это в субботу утром, чем в пятницу вечером… Я довез парочку до приморской гостиницы. Мужчина и женщина. Я думаю, они зарегистрированы в мотеле внизу.

— Я слышала, что мужчина был пьян.

— Да, очень. Женщина, вероятно, тоже, но не до такой степени. Парень был чуть жив. Я имею в виду степень его опьянения. Он сидел, развалившись на всем заднем сидении, но я очень терпимо отношусь к таким вещам.

— А женщина? Что вы можете сказать о ней?

— Ничем не могу быть полезен в этом вопросе. Было слишком поздно и темно, к тому же громко барабанил дождь. Я просто отвез их туда, куда они просили.

— Вы разговаривали с ними?

— Нет, я не вступаю в разговоры с пассажирами. Большинство людей слишком неинтересны, а меня тошнит, когда приходится повторять одно и то же по нескольку раз. Политика, погода, бейсбольный матч… Это все чушь. Те пассажиры не хотели со мной разговаривать, и я с ними тоже. Если бы они меня что-то спросили, я, конечно, ответил бы, я же человек вежливый. Но я никогда не начинаю болтовню на свою шею.

— А сами они? Разговаривали между собой?

— А кто их знает! Я же сидел к ним спиной.

Боже, никакого толку от этого водителя!

— Может быть, вы запомнили что-то?

— Ничего особенного. Я еще подумаю, но вряд ли от этого будет много проку. Извините, что ничем не помог вам.

— Ну, по крайней мере, вы развеяли мои подозрения, мне это тоже очень важно. Спасибо за беспокойство.

— Не стоит.

— Еще один вопрос. Где сели ваши пассажиры?

— А вот это я могу сказать. Знаете ли вы тот грязный бар в Милагро? Вот там. Они сели именно там.

После того, как Чак повесил трубку, я просидела несколько минут, уставившись на телефон. У меня было такое чувство, что я раскручиваю кинопленку в обратном направлении, кадр за кадром. Даггетт ушел из бара в пятницу вечером в компании блондинки. Они, очевидно, изрядно выпили, много смеялись, бродили вместе под дождем, падали, поднимались. Мало-помалу, квартал за кварталом женщина уводила Даггетта к морю, потом посадила его в лодку и отправила от причала в последнюю в его жизни, короткую прогулку. Женщина обладала каменным сердцем и стальными нервами, чего я не могла сказать о себе.

Я сделала несколько быстрых записей, убрала алфавитный список в верхний ящик стола, сбросила шлепанцы, стянула рубашку, заменила их на юбку и туфли, взяла сумочку, ключи от машины, закрыла кабинет и направилась к своему автомобилю. Я решила начать с Корал. Может быть, она знала, не уехала ли еще Ловелла. Мне припомнился отрывок разговора, который удалось подслушать прошлой ночью, когда я следила за нею и Билли. Корал говорила о какой-то женщине. Я не могла вспомнить, что именно сказала Корал, но такой разговор был. Может быть, Корал видела ту женщину, которую я разыскиваю.

Когда я попала в парк, где стояли автоприцепы, то обнаружила, что один из них слегка освещен, как будто его покинули и оставили свет невыключенным — только для того, чтобы отпугнуть грабителей. «Шевроле» Билли находился на стоянке и был холодным на ощупь. Я постучала в дверь. Через мгновение послышались шаги.

— Кто там? — раздался из-за двери невнятный голос Билли.

— Это Кинзи,— ответила я.— Здесь ли Корал?

— Нет, она работает.

— Могу я с вами поговорить?

Билли колебался.

— О чем?

— О вечере в пятницу. Это не займет много времени.

Последовала пауза.

— Подождите секунду. Что-нибудь накину на себя.

Мгновение спустя, успев натянуть джинсы, он открыл дверь и впустил меня. Больше на нем ничего не было: ни обуви, ни рубашки. Темные волосы нечесаны. Билли давно не работал, но руки и грудь его были хорошо накачены, густая шевелюра обрамляла голову. Внутри автоприцепа был полный беспорядок: разбросанные газеты, журналы, на столе грязные тарелки на две персоны, повсюду банки с консервами, коробки с крекерами, мешки с мукой, сахаром, кукурузой. Бардак был такой, что некуда было приткнуться. И нечем было дышать от сигаретного дыма.

— Простите за беспокойство,— начала я, решив, что застала Билли врасплох. Я сгорала от желания узнать, кто находился в спальне.

— Вы не один?

Билли оглянулся, на лице его появились ямочки.

— Один. А почему вас это интересует?

Я улыбнулась и покачала головой. Меня посетила вздорная мысль о близком контакте с Билли на этих разбросанных по кровати простынях, пахнущих, как и он сам, мускусом и теплом. Его кожа источала запах мужской плоти, и я представила, что может произойти, если все барьеры падут. Я старалась сохранить хладнокровие, но почувствовала, что краснею.

— У меня есть несколько вопросом. Надеюсь, что Корал поможет мне разрешить их.

— Вы уже сказали это. Но она в баре и будет там до закрытия.

Я разложила юбку и туфли на телевизоре, который оказался единственным свободным местом в помещении.

— Вы не в курсе, это не ее вещи?

Билли рассматривал их, но он был слишком хитер, чтобы клюнуть на эту приманку.

— Где вы их раздобыли?

— Через вторые руки. Мне кажется, вы знаете, кому они принадлежали.

— Вероятно, они имеют отношение к той ночи в пятницу?

— Вот именно. Я разговаривала с водителем такси, который забрал Даггетта у бара в пятницу ночью и отвез его в район причала.

— Ну и что?

— С ним была блондинка. Таксист забрал их обоих. Я думаю, Даггетт встретился с женщиной в баре, поэтому Корал, очевидно, приметила ее.

Билли что-то знал. Это было заметно по его лицу. Он обдумывал услышанное, соображая, что мне еще может быть известно.

Терпение покидало меня.

— Хватит, Билли, говорите правду!

— Я и говорю.

— Нет. Вы начали лгать мне с того момента, как впервые открыли рот.

— Неправда,— горячо заверил он меня.— Приведите хотя бы один пример.

— Давайте начнем с Даг Полоковский. Кто он вам? Брат?

Билли замолчал. Я уставилась на него, ожидая ответа.

— Единокровный брат,— ответил он скупо, без большого желания.

— Продолжайте.

Голос Билли прервался, вероятно, от замешательства.

— Родители разошлись, но официально они не состояли в браке, и моя мать от кого-то забеременела. Мне было десять лет, и все это мне надоело. Я уже начал попадать во всякие истории, начались неприятности, и половину детства и юности я провел в колонии для несовершеннолетних, что, впрочем, прекрасно меня устраивало.

— Вышедший из-под контроля юнец?

— Да, из таких. И очень отчаянный. Но я не был трусом и прихлебалой. Позволил матери нас бросить. А она родила еще ребенка. На большее у нее не хватило ума. Ну и черт с ней!

— И вы никогда не были близки с Даг?

— Чуть-чуть. Я, бывало, встречался с ним, но у нас не было крепких связей.

— А вы и ваша мать?

— Здесь все в порядке. Я все пережил. После смерти Даг мы стали ближе. Иногда так бывает.

— Но вы, должно быть, знаете, что во всем виноват Даггетт.

— Конечно, я в курсе. Мать писала мне и рассказывала, что его отправили в Сан-Луис. Сначала я решил свести с ним счеты. Ради матери или еще чего-то. Но ничего не получилось. Он оказался слишком слабым. Понимаете, о чем я говорю? Все закончилось тем, что я стал почти жалеть его. Я презирал Даггетта, считая его хнычущим ублюдком, каким он был, но я не мог оставить его одного. Джон мучился этим. Мне доставляло удовольствие смотреть, как он корчится, ерзает от стыда. Это и было моей местью, убийство не входило в мои планы. Я в жизни никого не убивал.

— А Корал? Каково ее участие во всем этом?

— Спросите у нее?

— Могла ли она быть той самой женщиной, что провела с Даггеттом последний вечер? Мне кажется, что это Ловелла, но я не уверена.

— Эти вопросы не ко мне. Меня там не было.

— Не упоминала ли Корал об этом?

— Я не хочу об этом говорить,— сказал Билли раздраженно.

— Ну хорошо, но вы разговаривали с Даггеттом в четверг вечером. Не вспоминал ли он о какой-нибудь женщине?

— Мы не говорили о женщинах,— ответил Билли. Он начал щелкать пальцами правой руки по ладони левой.

— Он, должно быть, знал эту женщину. Но нам она пока неизвестна. Это она устранила его. Она знала, на что идет. Это был тщательно продуманный план.

Постукивание пальцев прекратилось, в голосе Билли прозвучала лукавая интонация.

— Может быть, эта девица была связана с теми, кто хотел получить свои деньги назад,— сказал он.

Я с интересом взглянула на собеседника. Такая мысль не приходила мне в голову, но быда допустимой.

— А вы не знаете их?

— Послушай, крошка, я — не убийца, но я и не стукач. Если у Даггетта были какие разборки, то это его дело.

— О чем спор? Я не понимаю, что вам скрывать?

Он вздохнул, запустил руку в волосы.

— Оставим это, хорошо? Я ничего больше не знаю, давайте сменим тему.

— Хорошо, Билли. О чем же у вас был разговор с Даггеттом?

— Проклятье! Это было не в четверг,— взорвался он.— Я встретил Даггетта во вторник вечером, он просил меня помочь.

— Ему нужно было спрятаться от парней из Сан-Луиса? — спросила я, уверенная, что попаду в точку.

— Да. Я имею ввиду, что они позвонили Джону утром в понедельник. За ним следили. Мы разговаривали по телефону в тот же день вечером. Я не знал, как выпутаться из этого, поэтому согласился встретиться с ним через сутки.

— В баре?

— Да.

— Вам ничего не оставалось делать,— подбодрила я его, настраивая на дальнейший рассказ.

— Мы встретились и поговорили. Джон паниковал, я попытался погасить охвативший его страх. В этом нет ничего предосудительного.

— Но почему вы лгали? Почему вы не рассказали мне об этом с самого начала? — я напирала на него, добиваясь ответа.

— Мне могли бы не поверить. Я не хотел, чтобы мое имя было замешано в этом деле. Тем более, что я не горел желанием встречаться с ним. Насчет четверга я придумал — мне казалось, так лучше. У меня нет других объяснений своему поведению.

Хотя объяснение не убедило меня, я сказала:

— Хорошо, пусть будет так, но что произошло потом?

— Ничего. Я не видел больше Даггетта. Он снова появился в пятницу вечером. Корал увидела его, позвонила мне, но к тому времени, как я пришел, его уже не было. Он успел уйти.

— С женщиной?

— Да.

— Корал должна была видеть ее.

— Конечно, но она ее не знает. Ей показалось, что это была одна из тех шлюх, каких у Джона было достаточно. Девица заказывала для него спиртное, и Даггетт лакал все подряд. Корал забеспокоилась. Не все из нас — дерьмо, как может вам показаться. Не хотелось, чтобы парень пропал зря, даже если мы и не сильно любили его.

— Особенно, если вы знали, что у него имеется тридцать тысяч долларов, не так ли? — сказала я.

— У него не было тридцати тысяч. Вы сами сказали, что всего двадцать пять,— Билли чувствовал себя скверно оттого, что все рассказал мне.

— Что вам еще нужно? Я рассказал все, что знал об этом.

— А Корал? Если лгали вы, то, очевидно, и она говорила неправду?

— Нет, она была искренна.

— Что сказала Корал, когда вы пришли туда?

Выражение лица Билли слегка изменилось. Мне показалось, что я попала в самую точку. Правда, не знала, в какую. Мысли судорожно заработали.

— Корал проследовала за ними? — спросила я.

— Конечно, нет.

— Что же она сказала в таком случае?

— Корал чувствовала себя неважно,— ответил Билли с трудом.

— И что же она сделала? Пошла домой?

— Не совсем. Страдая от простуды, она спустилась вниз, чтобы выпить там что-нибудь. Ей было так плохо, что она пошла в кабинет и легла там на кушетку. Бармен решил, что она ушла совсем. Придя в бар, я был взбешен: не мог найти ни Корал, ни Даггетта и не понимал, что происходит. Побродив по бару, я вернулся домой в надежде, что Корал там. Но ее не было. Она все время оставалась в баре.

— В котором часу Корал вернулась домой?

— Не знаю. Поздно. Часа в три. Ей пришлось ждать, пока владелец бара снимет выручку. Только после этого он ее отпустил. Шесть кварталов она шла пешком под проливным дождем и промокла, как собака.

Я смотрела на него, моргая, пока мысли галопом проносились в голове. Я представила Корал на пристани с Даггеттом — все совпадало.

— Почему вы так смотрите на меня? — спросил Билли.

— Сейчас скажу. Я думаю, а не могла ли Корал быть с Даггеттом? Той блондинкой, ушедшей с ним из бара. Ведь этот вопрос все время волновал и вас. Не так ли? — спросила я.

— Нет. Ни в коем случае,— ответил он.

Я поймала его удивленный взгляд. Ему не нравилось, что я сказала, но он наверняка и сам задумывался о происшедшем той ночью.

— Вы просто поверили Корал на слово о факте существования другой женщины,— сказала я.

— Но ведь таксист ее видел.

— Ею могла оказаться и Корал. Корал могла покупать для Даггетта спиртное. Джон знал ее и доверял вашей сестре так же, как и вам. Может быть, бармен решил, что Корал отсутствует, как раз потому, что видел, как она уходила.

— Вон отсюда,— прошипел Билли.

Его лицо потемнело, мышцы напряглись. Я была поглощена своими мыслями настолько, что не обратила внимания на происшедшие в Билли изменения и не заметила, какое впечатление произвел на него наш разговор. Я забрала юбку и туфли, направилась к двери, пристально следя за Билли. Он уже успел взять себя в руки, поклонился и услужливо открыл мне дверь.

Едва я успела выйти, как дверь с треском захлопнулась за мной. Билли отодвинул занавески и вызывающе проследил дошла ли я до машины. Через минуту шторы опустились, а я вернулась к тому окну автоприцепа, у которого накануне подслушивала разговор. Любовники закрылись, но в шторах осталась щель, позволявшая видеть часть комнаты.

Билли опустился на кушетку, уткнулся лицом в руки, но поднял голову, как только из спальни вышла женщина. Она привалилась к стене, прикуривая сигарету. Я могла видеть только часть ее тяжелого бедра и ноги в коротком ночном халате из бледно-голубого нейлона. Очевидно, желая забыться, Билли приблизился к женщине, обнял ее и уткнулся лицом в ее грудь. Ловелла. Он начал ласкать языком соски ее груди через нейлон халата, оставляя на нем мокрые пятна. Женщина лениво нагнулась, положила сигарету на тарелку и запустила пальцы в его шевелюру. Ловелла смотрела на Билли тем взглядом, каким молодые матери смотрят на своих детей, лаская их при людях. Билли опустился на колени, увлекая женщину за собой. Все ниже, ниже, ниже… И вот они уже на полу.

Я отправилась в бар.

ГЛАВА 20

В баре все было, как всегда, как было и в ту ночь. Снова шел дождь. Крыша протекала в двух местах, и кто-то предусмотрительно поставил тазы, чтобы дождевая вода не растекалась по полу, один — в самом зале, другой — в женском туалете. Пивнушка, как обычно была заполнена местными пьянчугами: толстозадые старухи в тяжелых свитерах, начинавшие пить днем и успевавшие накачаться пивом до закрытия бара, громко хохочущие мужчины с простуженными голосами и раздутыми, красными от алкоголя носами. Молодые мексиканцы обычно играли в бильярд до умопомрачения и ссорились из-за пустяков, как щенки. В этот вечер бильярдная пустовала, и бильярдный стол, покрытый сукном, казалось, сиял, как будто подсвеченный изнутри. Я насчитала шестерых посетителей и еще одного, который спал, положив голову на руки. Автоматический проигрыватель страдал какой-то неисправностью, и музыка хрипела и плавала.

Я подошла к стойке бара, за которой на высоком стуле восседала Корал. На ней была западного покроя рубашка из коричневой шотландки с бегущей по ней серебристой нитью. Облегающие джинсы, завернутые на щиколотках, открывали ноги в туфлях и коротких белых носочках. Девушка, вероятно, узнала меня, запомнив на похоронах, потому что, когда я спросила, не могли бы мы поговорить, она молча слезла со стула, обошла стойку бара и подошла ко мне с этой стороны.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Спасибо, вина.

Корал налила мне вина, себе — пива. Мы сели в кабинке так, чтобы она могла видеть, что происходит в зале, на случай, если кого-то придется обслужить. Вблизи волосы Корал казались такими пушистыми и сухими, что я невольно забеспокоилась, а не смогут ли они неожиданно самовозгореться. Косметика была слишком броской для ее нежного, бледного лица, края зубов раскрошились, как будто Корал только и делала, что грызла ими орехи. Лоб весь в морщинах, а глаза косили, как на журнальной рекламе, демонстрирующей коррекцию этого недостатка. Простуда была в самом разгаре. Нос заложен так, что дышать приходилось через рот. Несмотря на это Корал тут же, как только мы сели, закурила виргинскую сигарету.

— Вам следовало бы полечиться дома,— сказала я, но потом представила себе эту картину: Корал возвращается домой, чтобы лечь в постель, а Билли и Ловелла все еще кувыркаются на полу, основательно сотрясая автоприцеп. Кто же сможет заснуть в такой круговерти?

Корал положила сигарету и вышла высморкаться. Я всегда удивлялась, где только люди постигают технику облегчения носа. Корал предпочитала двухпальцевый метод — зажав бумажный носовой платок в кулаке и придерживая ноздри суставами указательных пальцев, она энергично высморкалась, терзая нос после каждого продува. Я отвернулась, пока процедура не была завершена. Мои мысли занимал вопрос, знала ли Корал, где сейчас находится Ловелла.

— А что с Ловеллой? Она, кажется, потеряла рассудок на похоронах.

Корал оставила попытки высморкаться и взглянула на меня. С запозданием я обнаружила, что она не понимает, что я имею в виду. Я заметила, что она сосредоточенно задумалась.

— С ней все в порядке. Она не предполагала, что они не женаты официально, поэтому впала в истерику и распсиховалась.— Корал основательно вывернула нос и, чихая, снова принялась за сигарету.

— Ей, должно быть, стало легче,— сказала я.— Насколько мне известно, Джон превратил ее в дерьмо.

— Не сразу. Она начала сходить по нему с ума, когда Даггетт освободился еще в первый раз. И сходит до сих пор. Правда.

— Вероятно, именно поэтому Ловелла назвала его на похоронах отъявленным мерзавцем,— заметила я.

Корал взглянула на меня и пожала плечами. Она была симпатичней, чем Билли, но ненамного. Я чувствовала с ней то же самое, что и с ним — мне приходилось касаться вопроса, с которым, как они надеялись, уже покончено. Но я знала слишком мало, чтобы добраться до сути, поэтому задавала вопросы наугад, стараясь выудить хоть что-то.

— Мне казалось, у Ловеллы и Билли был роман.

— Очень давно. Когда ей было семнадцать. Об этом не стоит и вспоминать.

— Ловелла говорила мне, что Билли помог ей с Даггеттом.

— Да, более или менее. Он поговорил о ней с Джоном, после чего Даггетт написал Ловелле письмо, в котором поинтересовался, могут ли они быть друзьями.

— К сожалению, он никогда не упоминал о своей жене,— сказала я.— Мне очень нужно поговорить с Ло-веллой, если вы увидите ее, передайте, пожалуйста, чтобы она мне позвонила.

Я дала Корал визитку с номером рабочего телефона, которую она взяла, передернув плечами.

— Я не увижу Ловеллу,— ответила она.

— Вам так только кажется,— возразила я.

Внимание Корал привлек бармен, поманивший девушку пальцем. Она подошла к стойке, взяла пару коктейлей и отнесла их к одному из столиков. Я попыталась представить Корал, выталкивающей Даггетта из лодки, но что-то у меня не получалось. Все вроде бы складывалось, но что-то было пропущено.

Когда она вернулась в кабинку, туфли с высокими каблуками уже ждали ее.

— Это ваши?

— Я не ношу замши,— спокойно ответила Корал.

А мне замша нравилась, но я понимала, что она не подходила к стилю одежды Корал.

— А юбка?

Последняя затяжка сигареты, Корал потушила ее в пепельнице, выдохнув при этом полный рот дыма.

— Понятия не имею. Чья это?

— Я думаю, что ее носила та блондинка, что убила Даггетта в пятницу ночью. Билли сказал, что она Джона здесь подцепила.

Корал внимательно взглянула на юбку.

— Да, точно. Я видела эту женщину,— согласилась она.

— Эта юбка похожа на ту, что была на ней?

— Может быть.

— Вы знаете, кто она.

— Нет.

— Мне не хочется казаться слишком назойливой, но мне нужна помощь. Корал, ведь речь идет об убийстве.

— Мне все это изрядно наскучило,— сказала моя собеседница, зевая.

— Неужели вы ничего мне не расскажете?

— Вы как ребенок. Ну почему я должна переживать из-за этого Даггетта? Он был опустившимся человеком.

— А блондинка? Что вы о ней помните?

Корал вытащила из пачки еще одну сигарету.

— Чего вообще вы хотите? Вы не имеете права нас ни о чем расспрашивать. Вы же не полицейский.

— Я имею право задавать любые вопросы,— мягко ответила я.— Другое дело, что я не могу заставить вас на них отвечать, но спрашивать я могу.

Она заволновалась, ерзая на сиденьи.

— Знаете что? Вы мне не нравитесь,— заявила Корал.— От таких, как вы, меня тошнит.

— В самом деле? А кто еще на меня похож?

Корал занялась извлечением спички из коробка, и чиркала ею до тех пор, пока она не загорелась. Закурила. Спичка звякнула о пепельницу. Потом подперла подбородок ладонью и выдала мне отвратительную улыбку. Захотелось посоветовать ей не демонстрировать зубы — так она была хоть сколько-то симпатичней.

— Вам все слишком легко дается,— произнесла Корал полным сарказма голосом.

— Чрезвычайно легко.

— Белый воротничок. Достаток среднего уровня. Дом. Жизненный путь от маменьки к муженьку. Могу поспорить, что у вас есть маленькие братики и сестрички. Красивая маленькая пушистая собачка.

— Прекрасно,— сказала я.

— Две машины. Может быть, приходящая раз в неделю домработница. А я никогда не ходила в колледж. У меня не было отца, который бы меня баловал.

— Ну, вот это все и объясняет,— заметила я.— Вы знаете, я видела вашу мать. Такое впечатление, что она всю жизнь тяжко работала. А вы даже не цените ее усилий.

— Каких усилий? Она работает на контроле в супермаркете,— сказала Корал.

— Я знаю. А вам бы хотелось, чтобы она делала что-то особенное, как вы?

— Я не думаю, что буду заниматься этим всю жизнь, если вы имеете в виду именно это.

— А что случилось с вашим отцом? Где он был все это время?

— Кто знает? Он исчез много лет назад.

— Бросив женщину с детьми, которых она была вынуждена растить одна?

— Ладно уж… Я даже не знаю, почему заговорила об этом. Давайте закруглимся, позвольте мне вернуться к работе.

— Расскажите мне о Даг.

— Не ваше дело.— Она выскользнула из кабинки.— Время вышло,— завершила Корал наш разговор и ушла.

Я сложила юбку и туфли, выложила на стол пару долларов и двинулась к выходу, помедлив на пороге, прежде чем шагнуть в дождь. Было уже четверть одиннадцатого, движение в Милагро прекратилось. Улица блестела чернотой, и дождь шумел по тротуару, напоминая шипение бекона на сковороде. Туман поднимался от крышек водопроводных колодцев, усеивавших квартал. Сточные воды хлестали извивающимся потоком и бурлили у водостока.

Несмотря на то, что в последние сутки я не сомкнула глаз, я не могла и думать об отдыхе. Я размышляла о том, не остановиться ли у Рози, но атмосфера там была такая же, как в баре: накурено, душно, угнетающе. На улице, по крайней мере, был свежий воздух — было прохладно, пахло прибитой дождем пылью и мокрым асфальтом. Я завела машину и развернулась, направляясь в сторону пляжа. Дворники на ветровом стекле отчаянно работали, разгоняя потоки воды.

У приморской гостиницы я повернула направо и поехала вдоль бульвара. Слева от меня с убийственной монотонностью набегали скучные серые волны и пенился прибой. В океане я заметила маяк, проблескивавший сквозь дымку. Я остановилась у светофора и в тот же момент услышала сигнал автомобиля, явно адресованный мне. Взглянув в зеркало заднего вида, я заметила маленькую красную «Хонду», пристраивавшуюся справа. Это был Джон. Он, вероятно, как и я, направлялся домой. Он приветливо помахал мне. Я опустила стекло с его стороны.

— Можем ли мы посидеть вдвоем?

— Конечно. Где?

Он указал на стоящий справа ресторан «Воронье гнездо», призывно сверкавший огнями. Красный свет сменился на зеленый, Джон тронулся, я — за ним. Машины припарковали рядом. Мой попутчик вышел первым и, пригнувшись, открыл мне дверь. Спрятавшись вместе под зонт, мы прошли ко входу. Под ногами хлюпали лужи. Джон открыл дверь, я проскользнула внутрь и придержала дверь, пока Джон закрывал и встряхивал зонт.

Интерьер «Вороньего гнезда» был выполнен в скучной, безвкусной манере и состоял, главным образом, из рыбацких сетей и оснастки, украшавших стропила, и развешанных повсюду морских карт. Зал ресторана уже не работал, но в баре дела шли полным ходом. По крайней мере, с десяток столиков были заняты. Разговоры велись приглушенными голосами, освещение было весьма умеренным, вдобавок еще горели свечи, светившие сквозь оранжевые стекла широких круглых сосудов, в которых они были расставлены. Джон прошел мимо крохотного танцевального пятачка к стоявшему в углу столику. Аура волнения и недосказанности наполняла зал. Непогода свела нас случайно — так в ожидании полета встречаются два одиноких существа в толчее аэропорта.

Возле нашего столика возникла официантка, и Джон взглянул на меня.

— Закажи сам,— попросила я.

— Куэрво Гольд, Гранд Марниер, коктейль,— продиктовал мой спутник, официантка кивнула и удалилась.

— Очень впечатлительно,— заметила я.

— Я думаю, тебе понравится. Как тебя занесло сюда?

— Конечно, Даггетт,— призналась я Джону, сказав, что собралось столько сведений о Билли Поло и его семействе, что им можно заниматься всю ночь.

— Но сделав это признание, я сказала:

— Не будем о нем.

— Поделись проблемами.

— Ни за что. Здесь я расслабляюсь.

Официантка принесла наши бокалы и, расстелив салфетки, поставила коктейли. Мы терпеливо ожидали окончания этого священнодействия и ее ухода. Девушка была одета под боцмана, исключение составляли лишь короткие белые штанишки из спандекса, да торчавший сзади хвостик волос. Интересно, надолго ли хватило этой униформы, если б в нее всунуть волосатый зад их метрдотеля?

Когда официантка оставила нас одних, Джон звякнул своим бокалом о мой.

— За дождливую ночь.

Мы выпили. Коктейль обжег горло и взорвался внутри, мне пришлось похлопать себя по груди. Джон улыбнулся, наслаждаясь моим замешательством.

— А что тебя заставило выйти из дома так поздно? — задала я встречный вопрос.

— Проверка документов. И еще желание сбежать из дома. На неделю приехала сестра Камилы из Айдахо. Они пьют вино и перемывают мне косточки.

— Ее сестра не любит тебя, я знаю.

— Она считает меня неудачником, имея в виду зарплату. Ей хотелось бы, чтоб хоть одна из них вышла б замуж за состоятельного человека. А что возьмешь с полицейского? Я представляю, что они говорят сейчас обо мне. Мне остается только сетовать на жизнь. И вообще я начинаю ворчать, как Дэмси.

Последняя реплика вызвала у меня улыбку. Лейтенант Дэмси проработал в отделе по борьбе с наркотиками много лет. Он неудачно женился и беспрестанно жаловался на семейную жизнь. Первая его жена умерла. Оставшись один, он осмотрелся и женился еще раз точно на такой же. Дэмси рано вышел в отставку, и они с женой тут же уехали. Он прислал в отдел почтовую открытку довольно забавного содержания, но с подтекстом о расточительности супруги, которая, оставила у его коллег неприятное чувство, как неудачный комикс.

Разговор затих. Звучала тихая музыка в стиле старых мелодий Джонни Матиса, лирично напоминавшая о тех временах, когда влюбленность не отягчалась боязнью заболеть СПИДом, венерическими недугами, многочисленными разводами, супружеской неверностью, феминизацией, сексуальной революцией, атомной бомбой, противозачаточными таблетками и видениями многочисленного потомства в череде буден.

Джон выглядел превосходно. Сочетание бликов свечи и теней скрыло морщинки на лице и углубило синеву глаз. Дождь придал шелковистость его необычайно темным волосам. На нем была белая рубашка с расстегнутым воротником и закатанными рукавами, обнажающими мужественные волосатые руки. Между нами сложились особые отношения, они едва ощутимо присутствовали и сейчас, вызванные естественными человеческими желаниями. Но разум безоговорочно брал вверх, принимая как данность семейное положение Джона и невозможность что-либо изменить ни внутри себя, ни в складывающихся обстоятельствах — обе стороны признавали, что сложилось так, как было предначертано, и пути назад нет.

Мы заказали второй коктейль, потом третий. Ни единого слова не было произнесено во время медленного танца.

От чисто выбритого подбородка пахло кремом. Иногда Джон напевал, таких мурлыканий я не слышала со времен раннего детства, когда сидела на коленях у отца. Я вспомнила Билли Поло, увлекшего Ловеллу на пол автоприцепа. Это видение преследовало меня, поскольку красноречивые намерения Билли теперь полностью совпадали с моими. Боясь наделать ошибок, я всегда сохраняла самообладание. Правда, иногда меня начинал мучить вопрос: а есть ли разница между осторожным человеком и мертвым. Я подумала о дожде и о том, как сказочно было бы погрузиться в чистые, мягкие простыни. Я откинула голову, и Джон недоуменно взглянул на меня.

— Во всем виноват Билли Поло,— сказала я.

Джон улыбнулся.

— В чем именно?

Мгновение я изучающе смотрела на своего спутника.

— Что предпримет Камелия, если ты пропадешь на всю ночь?

Улыбка покинула лицо Джона, взгляд потух.

— Именно о свободе взаимоотношений она всегда мне и говорит,— сказал он.

Я засмеялась.

— И относится это больше к ней, чем к тебе, могу поспорить.

— Нет необходимости,— ответил Джон.

Его поцелуй был трепетным.

Мы вскоре ушли.

ГЛАВА 21

Я приехала в офис в 9 часов. Дождевые тучи собирались над горами, уплывая на север. Небо было бледно-голубое, как подсиненные простыни. Я открыла дверь на балкон, подняла руки, сделала несколько покачивающих движений, так любимых футбольными тренерами. «Да простит нас Господь, Камелия Робб»,— подумала я,— засмеялась и пошла посмотреться в зеркало. Бесстыдно гримасничая, осмотрела себя. Удивительная грация. Хорошо проведенная ночь изгоняет все проблемы. Я чувствовала себя энергичной и вдохновленной.

Я поставила кофе и принялась за работу, печатая на машинке последние заметки по делу, в деталях записывая разговоры с Билли и Корал. Полицейские и частные детективы всегда завалены кучей писанины. Записи должны иметься относительно каждой детали события, и изложены они должны быть так, чтобы тот, к кому может перейти дело, имел отчетливое и полное представление о расследовании, проведенном по тому или иному факту. К тому же частный детектив сам должен за все платить и накапливать массу бумаг: вести учет рабочего времени и расходов, периодически подводя итоги, чтобы сходились концы с концами. Мне больше нравится живая работа. Если б я испытывала склонность проводить целые дни в кабинете, склонившись над бумагами, я б устроилась на работу в страховую компанию по соседству. Скука составляет 80 процентов рабочего времени страховых агентов, а я выдерживаю не более часа из десяти.

В половине десятого я созвонилась с Барбарой Даггетт и сообщила ей, что отослала с сегодняшней почтой счет на ее имя. Может быть, этого и не стоило делать, счет пришел бы по назначению, но на всякий случай я позвонила, речь все-таки шла о деньгах, будь они прокляты. Барбара рассчитывала на самое лучшее обслуживание — так пусть она его и получит. Приведя в порядок документы, я заперла кабинет, забрала зеленую юбку и туфли, спустилась к машине и отправилась к Мэрилин Смит. Я почувствовала себя Принцем с туфелькой в руках, разыскивающим Золушку.

Выехав на шоссе, я направилась на север, вдыхая свежий после дождя воздух. До Колгеита было всего пятнадцать минут езды, но этого было достаточно, чтобы осмыслить события прошедшей ночи. Джон оказался в постели большим выдумщиком — забавным и изобретательным. Мы вели себя, как дети: постоянно что-то жевали, рассказывали анекдоты и жуткие страсти, в перерывах между всем этим предаваясь любви, которая нас и волновала, и радовала. Мне казалось, что я была знакома с Джоном в прежней жизни, и это была повторная встреча, полная щедрости и страсти. Джон раскрепостился, ведь его никто не критиковал и не упрекал, и я не отстранялась от его ласк, как от прикосновений склизняка, к чему он привык дома. Я не задумывалась, к чему все это приведет, и не волновалась по этому поводу, в полной уверенности, что будущее само разрешит все проблемы, и нужно принимать вещи такими, каковы они в данную минуту.

За этими мыслями я, конечно, проехала свой поворот и, опомнившись, сбавила скорость, беззлобно себя ругая, доехала до перекрестка и повернула назад.

Только к десяти часам я добралась до дома Смитов. Велосипеда, который стоял раньше у крыльца, не было. Апельсиновые деревья, облетевшие от старости, сохраняли аромат зрелых плодов, распространяя вокруг себя чудесный, дурманящий запах. Я поставила машину на площадке из гравия, позади небольшого фургона и осмотрелась по сторонам. Задний дворик был завален разным хламом: выброшенными упаковками от пищевых продуктов, какими-то лохмотьями, школьными тетрадями, собачьей шерстью.

Я позвонила. В холле никого не было, кроме привязанной к двери охотничьей собаки золотистого цвета. Она скребла когтями по голому полу, жизнерадостно гавкая. Собака извивалась всем телом, как рыба на крючке.

— Я к вашим услугам.

Я обернулась на голос. На крыльце стояла Мэрилин Смит в свободного покроя рубашке, промокших джинсах и соломенной шляпе. На ней были садовые перчатки из козлиной кожи и ярко-желтые пластиковые башмаки, облепленные грязью. Когда Мэрилин разглядела, что пришедшей была я, выражение приятно-вопросительной благосклонности на ее лице сменилось на плохо скрываемое недружелюбие.

— Я работаю в саду,— сообщила Мэрилин, как будто сама я ни за что бы не догадалась.— Если хотите побеседовать, то вам придется тоже пройти в сад.

Я последовала за Мэрилин на промоченную дождем лужайку. Мэрилин в смятении вертела в руках лопату.

— Видела вас на похоронах,— начала я.

— Уэйн настоял, чтобы я пошла,— отрывисто произнесла хозяйка, оглядываясь через плечо.— Кто была та пьяная женщина? Она понравилась мне.

— Ловелла Даггетт. Она считала, что с их браком все в порядке, но оказалось, что Даггетт не развелся с первой женой.

Мы подошли к небольшому участку, занятому овощами. Мэрилин пробралась между двумя рядами мокрого винограда. Сад еще не отошел после зимы, едва проклюнулись листочки брокколи, цветной капусты, тыквы, обещая вырасти в широкие лопухи. Мэрилин до моего прихода занималась их прополкой. Повсюду лежали груды выдернутых сорняков. Дальше по ряду земля была вскопана и тяжелые слежавшиеся пласты разрыхлены.

— Не слишком ли мокро для прополки?

— Почва здесь глинистая, если она высохнет, пропалывать будет невозможно,— ответила Мэрилин.

Она сбросила перчатки и начала втыкать подпорки для гороха, упавшие во время дождя. Растения были подвязаны белыми лентами, которые резко контрастировали с нежной зеленью просыпающегося сада. Я извлекла принесенные туфли и юбку.

— Узнаете?

Она мельком взглянула на вещи и натянуто улыбнулась.

— Уж не убийца ли их носил?

— Возможно.

— Вы добились успехов с тех пор, как я в последний раз вас видела. Три дня назад об убийстве никто даже и не думал.

— Мне за это платят,— ответила я.

— Может быть, это Ловелла, узнав, что Даггетт — двоеженец, убила его?

— Все может быть,— сказала я.— Хотя вы все еще не ответили конкретно, где ж вы были той ночью.

— Но я же говорила. Я находилась дома. Уэйн был в конторе, но ни у одного из нас нет свидетелей, которые подтвердили бы это.— К Мэрилин вернулся ее шутливый тон, мягкая и доброжелательная манера.

— Я хочу поговорить с вашим мужем.

— Запишитесь на прием. Он в офисе, вы можете туда пройти.

— Мэрилин, я вам не враг.

— Но говорите так, как будто это я убила Даггетта,— возразила она.

— Ах, вот что вы имеете в виду!

— Вы подозреваете меня. Но у вас слишком мало доказательств.

— Но я знаю того, кто видел женщину. А это существенно. Не так ли? Пока я провожу предварительную работу, разгребаю мусор.— Это был, конечно, блеф с моей стороны. Трудно было поверить, что служащий отеля мог разглядеть кого-то там в темноте.

Улыбка Мэрилин потускнела:

— Я не желаю с вами разговаривать.

Я подняла руки вверх, сдаваясь, как если б она наставила на меня пулемет.

— Ухожу, но хочу предупредить: я очень настырна. У меня такое предчувствие, что все это доставит вам немало хлопот.

Уходя, я не спускала с нее глаз, особенно с заляпанной грязью тяпки, которой она работала. Я решила, что не стоит поворачиваться к ней спиной.

Юбку нужно было показать Барбаре Даггетт, но по дороге в город находился еще дом Уэстфоллов, куда я и завернула. Низкая каменная стена, окружавшая усадьбу, от непрекращавшегося дождя стала темно-серого цвета. Миновав ворота, я, как и прежде, поставила машину около дорожки, в тени густого плюща. Под сенью плюща скрывались восемь построек в викторианском стиле, и солнечный свет едва проникал сквозь его густые ветви. Я заперла машину и направилась к главному входу. Стволы дубов, прихваченные морозом, были покрыты наростами, такими же зелеными, как окислившаяся медь на крышах. По углам здания высились пальмовые деревья. Ливень охладил воздух и наполнил его влагой.

Парадная дверь была приоткрыта. Зайдя в холл и бросив беглый взгляд в кухню, я обнаружила, что задняя дверь была тоже незаперта. На конторке стоял портативный приемник, из которого доносилась увертюра к «1812-ому году». Я дернула шнур колокола, грохот которого можно было сравнить с пулеметными очередями. Но даже на эти громовые удары никто не вышел.

Спустившись с парадного крыльца, я обошла вокруг дома и заглянула внутрь. Как и все помещения, кухня была обновлена, хозяева модернизировали ее, сохранив, тем не менее, викторианский дух. Стены были оклеены фотообоями на растительную тематику: разные ивы, дубы и папоротники.

В комнате никого не было. Дверь налево была открыта, а продолговатая тень за нею означала, что там могла находиться лестница в подвал. Две большие хозяйственные сумки стояли на кухонном столе — очевидно, их собирались спустить вниз. Электрокофеварка была включена в сеть. Пока я рассматривала все это, на кофеварке вспыхнул сигнал готовности. Запахло кофе.

Гремевшая из приемника музыка закончилась, и пока диктор комментировал ее, а потом принялся объяснять следующий концерт — си-минор Брамса, я постучала в переплет двери, надеясь, что кто-нибудь откликнется, пока снова не грянет музыка. Из глубины подвала показалась Рамона. На ней был темно-бордовый свитер поверх белой блузки, воротничок который торчал наружу, заколотый антикварной брошью, и шерстяная юбка-шестиклинка из неброской серой шотландки с едва заметной темно-бордовой полосой. Преследуя свои цели, я решила не упоминать с ходу о зеленой юбке и туфлях, принесенных с собой.

— Тони? — спросила она.— Ах, это вы?

В руке у нее было рваное голубое махровое полотенце, которое она бросила на стул.

— Мне показалось, что кто-то постучал. Но из подвала не видно — кто.

Рамона мимоходом выключила радио и распахнула дверь, приглашая войти.

— Тони таскает сумки из гаража. Мы только что с рынка. Присаживайтесь. Хотите кофе?

— С удовольствием, если можно.— Я отодвинула брошенное на стул полотенце и, сев, разложила перед собой юбку и туфли. Я видела, что хозяйка рассматривает вещи, но никак на это не реагирует.

— Разве Тони сегодня не учится? — поинтересовалась я.

— У него был зачет. Тони с ним быстро справился и его отпустили. Он записан сегодня на прием к терапевту.

Я наблюдала, как Рамона движется по кухне, доставая чашки и блюдца. Ее прическа была превосходна при любом повороте головы. Я же подстригалась сама и то — один раз в полтора месяца, пользуясь маникюрными ножницами и парой зеркал. Парикмахеры из салона в ужасе бледнели, оглядывая мою прическу, и спрашивали: «Кто это сделал?» Мне бы тоже хотелось таких великолепных волн на голове, как у Рамоны, но это — не с моими волосами.

Рамона налила две чашки кофе.

— Мне, наверное, сразу же следует вам кое-что сказать,^— начала она и замолкла, доставая керамический молочник из шкафа и наполняя его молоком. Потом она поняла, что я жду продолжения, и слабо улыбнулась.

— Джон Даггетт звонил сюда в понедельник вечером и попросил к телефону Тони. Я было спросила его номер телефона, но потом мы с Феррин решили, что все это ни к чему. Это, вероятно, вряд ли имеет отношение к делу, но я подумала, что вам не помешает знать об этом звонке.

— Почему вы так думаете?

— Я вычеркнула его номер из списка. Хочу забыть все, что с этим связано.

По спине у меня пробежал озноб, как будто меня ущипнули за болевую точку. Что-то здесь было не так, но я не могла понять — что.

— А зачем вы все это рассказываете? — спросила я.

— Я подумала, что вы проследили за всеми событиями, происшедшими с Даггеттом на протяжении недели.

— Но я не собиралась говорить вам об этом.

Щеки Рамоны вспыхнули.

— Мэрилин Смит позвонила мне и все сказала.

— Но как Даггетт узнал, где вас найти? Во время нашей беседы в субботу он не имел представления, где находится Тони, и у него наверняка не было ни вашей фамилии, ни телефона.

— Не знаю, как он все это узнал. Да и какое это имеет значение?

— Но, может быть, вы договорились встретиться с Даггеттом в пятницу вечером?

— Зачем мне это нужно? — спросила она.

Я уставилась на нее. Наконец до нее дошло, что я имела в виду.

— Но в пятницу я весь вечер была дома.

— А кто это может подтвердить.

— Это абсурд! Спросите Тони. Он знает, что я была дома. Вы можете проверить это сами.

— Именно это мне и хотелось бы сделать,— ответила я.

Тони поднялся по деревянной лестнице с двумя большими хозяйственными сумками в руках. Он удивился, что входная дверь, которую он оставлял распахнутой, почему-то закрыта.

— Тетя Рамона, помогите мне.

Рамона подошла к двери и открыла ее. Тони увидел и меня, и зеленую юбку почти одновременно. Мальчик удивленно взглянул на тетку. Но выражение лица Рамоны оставалось непроницаемым, она сразу же нашла себе дело, освобождая стол от консервных банок, чтобы Тони мог поставить на него одну из сумок. Другую сумку она взяла сама, и поместив ее на рабочий стол, покопалась в ней и извлекла коробку с мороженным.

— Это лучше побыстрее убрать,— пробормотала Рамона и направилась к холодильнику.

— Что вы здесь делаете? — обратился ко мне Тони.

— Интересуюсь, как ты себя чувствуешь. Тетя сказала, что у тебя в понедельник вечером болела голова.

— Да нет, все было в порядке.

— Что ты думаешь по поводу похорон?

— Сборище чудаков,— ответил мальчик.

— Давай спустим сумки вниз, малыш,— предложила тетка. Они вдвоем начали таскать их в подвал, а я в это время наслаждалась кофе. Трудно сказать, специально ли Рамона отвлекала внимание Тони, но впечатление складывалось именно такое.

— Вам помочь? — поинтересовалась я.

— Мы справимся,— последовал ответ.

— Кто была та женщина, что свихнулась на похоронах? — спросил Тони.

Как видно, Ловелла произвела неизгладимое впечатление на всех, кто там присутствовал.

Рамона держала большую пластмассовую бутылку с какой-то жидкостью.

— Засунь в холодильник, пока ты здесь,— попросила она.

Тетка разжала руки за мгновение до того, как Тони успел как следует ухватить бутылку, и ему пришлось изрядно изловчиться, чтобы поймать ее и не дать опрокинуться. Не нарочно ли она это сделала? Тони ждал ответа, и я кратенько рассказала ему историю Ловеллы. Это, конечно, были своего рода сплетни, но я видела, как оживился Тони, и надеялась, что завладела его вниманием.

— Жаль перебивать вас, но у Тони есть еще кое-какая работа по дому. Конечно, вы можете допить свой кофе.— Своим тоном она явно намекала, что мне пора убираться.

— Что ж, надо ехать в контору,— сказала я, поднимаясь и глядя на Тони.— Не можешь ли ты проводить меня до машины?

Мальчик взглянул на Рамону, но та отвела взгляд. Тетка не возражала. Тони кивнул головой в знак согласия.

Он открыл дверь и придерживал ее для меня, пока я собирала юбку и туфли, стоя спиной к хозяйке.

— Совсем забыла. Это, случайно, не ваше?

— Безусловно, нет,— ответила она мне, а Тони попросила: — Не задерживайся.

Мне показалось, Тони собирался что-то ответить, но только пожал плечами. Он последовал за мной на крыльцо, вниз по ступенькам, вокруг дома… Тропинка была выложена камнем и странным образом размечена через определенные расстояния.

— У меня вопрос,— сказала я, когда мы подошли к машине.

Он посмотрел на меня с интересом, но не без опаски.

— Мне сказали, что в пятницу вечером у тебя болела голова. Ты не помнишь, долго ли продолжалась боль?

— В пятницу вечером? — дрогнувшим от удивления голосом переспросил Тони.

— Именно так. Разве у тебя не было головной боли?

— Кажется, нет.

— Вспомни,— настаивала я,— подумай.

Тони с тревожным видом задумался, пытаясь припомнить. Я наблюдала за ним, читая язык мимики и жестов, видя, какую он чувствует ответственность за то, что от него ожидают. Я молча ждала, давая ему возможность сосредоточиться.

— Думаю, что голова болела в тот день, когда я вернулся из школы, но потом все прошло.

— В котором часу это произошло?

— Поздно. Ночью. Может быть, в два часа или полтретьего, что-то около этого.

— Почему тебе запомнилось время?

— Тетя Рамона приготовила мне на кухне пару бутербродов. Когда у меня так сильно болит голова, я ничего не ем, поэтому, как только боль прошла, я здорово проголодался. В кухне я и взглянул на часы.

— А какие были бутерброды?

— Что?

— Меня интересует, какие бутерброды были приготовлены?

Тони пристально смотрел на меня. Прошло несколько секунд.

— Булочки с мясом,— ответил мальчик.

— Спасибо. Это важно.

Я открыла дверцу машины, бросила на сиденье юбку и туфли, села. Рассказ Тони совпадал со словами тетки. Единственное, что не внушало доверия,— булочка с мясом, которая, вероятно, была плодом фантазии или желаний ребенка.

Я завела машину, развернулась и направилась к воротам. В зеркале заднего вида мелькнула фигура мальчика, направлявшегося к дому.

ГЛАВА 22

Жизнь показывает, что когда дело не ладится, человек предпринимает многочисленные действия, часто абсурдные и нелогичные — лишь бы только не сидеть сложа руки. Вот почему по дороге в город я сделала большой крюк, побывав на стоянке автоприцепов в надежде найти Ловеллу. Поскольку я не считала себя тупицей, мне было очевидно, что все попытки ознакомить чуть ли не весь город с зеленой юбкой и замшевыми туфлями на высоком каблуке были абсолютно бесполезным мероприятием. Вряд ли кто-нибудь признает свою причастность к ним. А если и признает, что из этого? Вещи ничего не доказывали. Никто не расколется и не пустится в откровения от одного взгляда на них. Но этот опрос населения давал мне возможность хоть что-то предпринимать, он успокаивал меня тем, что я все-таки работаю и достигаю каких-то результатов — неважно, насколько они были значительны.

Я постучала в дверь автофургона, но ответа не получила. Тогда я на обратной стороне своей визитки черкнула пару слов Ловелле с просьбой позвонить мне, воткнула карточку в дверную скважину и поехала в город.

Офис Уэйна Смита находился на седьмом этаже здания в деловом квартале Санта-Терезы. Если не считать башни с часами на здании мэрии, это было единственное сооружение на Стейт-Стрит высотой более двух этажей. Малоэтажная застройка придавала деловой части города особую привлекательность. Выполнена она была в испанском стиле. Даже контейнеры для мусора были облицованы гипсом и обрамлены по краям декоративными плитками. Телефонные будки напоминали хижины из необожженного кирпича, и если не принимать во внимание, что бродяги использовали их вместо туалетов, то эффект создавался причудливый. Вдоль дорожек цвели кустарники, гиацинты и росли пальмы. В гипсовых стенах зданий, украшенных мелким орнаментом, имелись выступы, образуя скамейки для уставших прохожих. Повсюду чистота и ухоженность, радующие глаз.

Здание, в котором находилась контора Уэйна, напоминало сотни подобных административных сооружений, построенных в двадцатые годы — желтый кирпич, симметричные белые окна с гранитной окантовкой, увенчанные пирамидальными крышами с мраморными гребнями. Под крышей, прямо по карнизу, были укреплены декоративные светильники с полукруглыми плафонами. Несвойственный городу стиль не прижился, уступив место испанскому и викторианскому, но здание осталось местной достопримечательностью, приютив под своей крышей кинотеатр, ювелирную мастерскую и множество контор, занимавших остальные семь этажей.

В фойе я нашла в списке директоров фамилию Уэйна Смита и номер, в котором он работал: 702. Здание обслуживалось двумя лифтами, но один вышел из строя, и находился внизу с открытыми дверями, беспомощный и бесполезный, со вскрытым и полуразобранным механизмом. С тревогой и удивлением видишь эти железки. Разглядывая устройство лифта, осознаешь, насколько несовершенна его конструкция, поднимающая и опускающая наполненную людьми кабину всего несколькими канатами.

Рядом стоял парень в комбинезоне, вытирая лицо пестрым носовым платком.

— Как дела? — спросила я, ожидая, пока откроются двери другого лифта.

Он вздохнул.

— Постоянно ломаются. На прошлой неделе тот не работал.

Дверь распахнулась, я вошла и нажала на кнопку седьмого этажа. Дверь захлопнулась, но лифт не двинулся. Наконец, что-то щелкнуло, лифт начал подъем и остановился на седьмом этаже, но выпускать меня не хотел. Я нажала на кнопку открытия двери. Бесполезно. Я попыталась представить, как долго смогу выжить в лифте с единственной жвачкой, валявшейся на дне сумочки. После многочисленных нажатий на кнопку теперь уже всей пятерней, дверь нехотя раскрылась.

Коридор был узким и едва освещенным, потому что единственное окно располагалось в самом его конце.

По обе стороны коридора располагались четыре отделанные деревом двери с именами их владельцев, золотом высеченными на табличках, которые, казалось, висели на своих местах с момента сооружения здания. Среди обитателей этажа не чувствовалось никакого проявления деловой активности: ни единого звука, ни телефонных звонков. Табличка с именем Уэйна Смита была на первой двери справа. Рассчитывая, что в приемной должна находиться секретарша, я смело повернула ручку двери и вошла без стука. Но комната оказалась единственной, хотя и достаточно большой, в сумрачно-желтом освещении от пробивающихся через плотные занавески лучей солнца. Уэйн Смит лежал на полу, задрав ноги на крутящееся кресло. Он повернулся и взглянул на меня.

— Ой, простите, я думала, что попаду в приемную к секретарше,— начала я оправдываться.— С вами все в порядке?

— Конечно, заходите. Просто я даю отдых спине.

Уэйн опустил ноги, явно превозмогая боль, повернулся на бок и, вздрагивая всем телом, поднялся с пола.

— Вы Кинзи Миллхоун? Мэрилин показывала мне вас на похоронах.

Я смотрела на него, раздумывая, нужно ли подавать ему руку.

— Что с вами?

— Спина замучила. Безумно болит,— ответил Уэйн. Поднявшись на ноги, он придерживал спину руками, слегка поводя плечами и пытаясь ослабить боль. У него было спортивное телосложение: стройный, с накаченными мускулами и узкой грудной клеткой. Он выглядел старше жены — на полные сорок лет, в то время как, по-моему мнению, жене его было не более тридцати с небольшим. Светловолосый, с коротко стриженной прической, он напоминал школьника пятидесятых годов. Интересно, служил ли Уэйн в армии? Судя по стилю прически, ее обладатель остался в далеком прошлом и личность его формировалась под воздействием довольно значительных событий. Глаза казались блеклыми, лицо полинявшим. Уэйн подошел к окну, поднял шторы. В комнате стало невыносимо ярко.

— Присаживайтесь,— пригласил меня владелец кабинета.

Выбирая между тахтой и штампованным пластмассовым стулом с ковшеобразным сидением, я решила усесться на стул, исподтишка наблюдая, как Уэйн опускается на вращающееся кресло — так, словно он погружался в ванну с кипятком. В кабинете стояло шесть металлических книжных шкафов с разболтанными дверками и полками, слегка прогнувшимися от тяжести всяких справочников. Стол был завален бумагами так, что его почти не было видно. Ими же были завалены все подоконники. Корреспонденция валялась повсюду, даже на полу, рядом со стулом. Среди этих бумаг я заметила правительственные распоряжения и законы по налогообложению. Похоже, он был из тех, на кого нельзя положиться, особенно в делах с ревизором из налоговой инспекции — обязательно подведет.

— Я только что разговаривал с Мэрилин. Она сказала о вашем визите и встрече с ней. Мы в недоумении, почему вы нами так интересуетесь?

— Барбара Даггетт наняла меня для расследования обстоятельств смерти своего отца, вот почему меня интересует каждый человек.

— Но при чем здесь мы? Это тот человек, которого мы не видели уже много лет.

— И он не связывался с вами в последние недели?

— Зачем это ему было нужно?

— Он разыскивал Тони Гаэна. Мне кажется, он старался найти его через вас.

Зазвонил телефон, Уэйн поднял трубку, и пока шел деловой разговор, я разглядывала своего собеседника. Брюки были немного коротковаты ему, открывая нейлоновые носки, доходившие, вероятно, до колен. В голосе Уэйна зазвучали нотки прощания, он торопился завершить разговор.

— Да-да, да… хорошо. Прекрасно! Это замечательно! Сделаем это непременно. У меня есть такие бланки. В крайнем случае, в конце месяца. Всего доброго.

Он положил трубку, утомленно покачивая головой.

— Итак? — спросил Уэйн, возвращаясь к теме разговора.

— Продолжим,— ответила я.— Я думаю, вы вряд ли вспомните, чем занимались в пятницу вечером.

— Я провел вечер здесь, составляя квартальный отчет.

— А Мэрилин находилась дома с ребятами?

Уэйн сидел, уставившись на меня, улыбка на его лице то появлялась, то пропадала.

— Вы намекаете на то, что мы причастны к смерти Даггетта?

— Но кто-то же сделал это,— заметила я.

Мой собеседник рассмеялся, скользнул ладонью по ежику волос, как будто проверяя, все ли с ним в порядке.

— Мисс Миллхоун, вам чертовски нравится испытывать чужие нервы? Ведь в сводке новостей ясно сказано, что это был несчастный случай.

Я улыбнулась.

— Это точка зрения полиции, с которой я не согласна. Мне кажется, слишком многие желали Даггетту смерти. Среди них и вы с Мэрилин.

— Нет мы не способны на это. Вы, вероятно, шутите. Я недолюбливал этого человека, бесспортно, но не настолько, чтобы убрать его, убить. Боже мой!

Я старалась говорить легко и непринужденно.

— Тем не менее, у вас были мотивы и имелись возможности.

— Но это ни о чем не говорит. Мы порядочные, законопослушные граждане, и даже мест парковки автомобиля не нарушаем. А у Джона Даггетта, должно быть, имелась масса врагов.

Мой кивок головы означал согласие.

— Да. Уэстфоллы, Билли Поло со своей сестрой Корал… Вероятно, кое-кто и из тюремных головорезов.

— А что это за женщина, которая устроила вой на похоронах? Мне она представляется тоже подходящей кандидатурой,— заметил Уэйн.

— Я разговаривала с ней.

— Вам бы лучше пойти к ней еще раз и возобновить беседу,— посоветовал мне Уэйн.— С нами вы только теряете время. Человека нельзя арестовать на основании «мотивов» и «возможностей».

— Тогда вам не о чем беспокоиться.

Уэйн скептически покачал головой.

— Ну, я вижу, что вы просто созданы для этой работы. Я был бы очень признателен, если б вы прекратили подозревать мою жену. У нее и так достаточно проблем.

— Не более, чем у меня. Спасибо за уделенное мне время. Надеюсь, что больше не потревожу вас,— идя к двери, ответила я.

— Я надеюсь на это же.

— Но если Даггетта убили все-таки вы или же вы знаете, кто это сделал, я прошу вас иметь в виду, что дело это я раскрою непременно. Через несколько дней я иду в полицию. Они тщательно проверят ваши алиби, но вряд ли эти алиби их устроят.

Уэйн вскинул руки и, желая, очевидно, чтобы последнее слово осталось за ним, завершил, по-мальчишески улыбнувшись.

— Блажен, кто верует.

ГЛАВА 23

В ожидании лифта я прокручивала в голове наш разговор, стараясь определить, что я упустила. С одной стороны, в его реакции не было ничего особенного, но я чувствовала раздражение и неудовлетворенность, может быть, просто потому, что я не получила никакого конкретного результата. В лифте я нажала кнопку: «вниз». Дверь лифта закрылась наполовину. Я нетерпеливо дернула ее, и довольно успешно, после чего лифт двинулся, правда, опустился только на один этаж и снова остановился. Дверь открылась, в ее проеме оказался Тони Гаэн, стоявший в коридоре в ожидании лифта с хозяйственной сумкой в руках. Удивление наше было взаимным.

— Что вы здесь делаете? — задал он мне вопрос, заходя в лифт и отправляя его вниз.

— Приходила встретиться кое с кем наверху,— ответила я.— А ты?

— У меня не состоялась встреча с врачом, хотя я предварительно записывался. Он улетел куда-то, а обратный рейс, которым он должен был вернуться, отложили. Секретарша предложила мне подойти через час — к пяти.

Мы спустились в фойе.

— Как ты доберешься до дома? Может быть, подвезти тебя? — спросила я.

Тони покачал головой.

— Я подожду здесь,— он показал на арку между зданиями, где развлекались старшеклассники.

— Ну, тогда всего хорошего,— попрощалась я с мальчиком.

Мы разошлись, и я вернулась к машине, оставленной позади здания. Проехав четыре квартала, я припарковала автомобиль у своего офиса. В спешке оставив юбку и туфли на заднем сидении, поднялась к себе.

На автоответчике не оказалось ни одной записи, но принесли почту, которую нужно было просмотреть. Во время этого занятия я думала о себе. Нужно менять образ жизни. Я чувствовала, что выжата до предела и тот эмоциональный подъем, который испытывала после встречи с Джоном, полностью улетучился. Не следовало так много пить и привыкать к этому, что уже начало происходить в моей одинокой жизни. Вдобавок я еще и не выспалась. Джон ушел около пяти утра, еще до рассвета, и я сомкнула глаза не более чем на час, потому что пора уже было вставать, встряхнуться, умыться, привести себя в порядок и что-нибудь перекусить.

Я откинулась в крутящемся кресле и вытянула ноги на столе, решив, что ничего в этом не будет предосудительного, если я немного посплю. Следующим моментом, который я осознала, был тот, что стрелки волшебным образом перескочили с начала первого чуть ли не до трех часов дня, и голова моя судорожно заработала. Я вскочила и помчалась в туалет, потом умылась, прополоскала рот и посмотрелась в зеркало. Волосы на затылке свалялись и торчали клочьями. Флюоресцентный свет придавал коже бледный, болезненный вид. Может быть, это последствия запретной любви с женатым мужчиной? «Это лучшее, что можно считать причиной»,— подумала я, засовывая голову под водопроводный кран, а затем под сушку для рук, прикрепленную к стене и предназначенную для того, что уберечь меня от возможных заболеваний, способных передаваться через полотенце. Я не переставала удивляться, о каких болезнях может идти речь. Тиф? Дифтерия?

На полпути в кабинет я услышала телефонный звонок и бросилась бежать. Схватив трубку на шестом звонке, я легкомысленно воскликнула:

— Привет!

— Это Ловелла,— послышался из трубки угрюмый голос.— Я получила от вас записку с просьбой позвонить.

Запыхавшись от бега, я глубоко вздохнула, переводя дыхание.

— Спасибо. Мне кажется, нам нужно увидеться — после той встречи в Лос-Анджелесе нам ведь ни разу не удалось поговорить,— предложила я, обходя стол и усаживаясь, и все еще борясь со своим дыханием.

— Вы сводите меня с ума, Кинзи. Почему же вы не сказали мне, что у вас были деньги Даггетта?

— А для чего? У меня был банковский чек, но не на ваше имя, так почему я должна была упоминать о нем?

— Потому что я уже давно твержу вам, что этот парень загубил мне жизнь, а вы только и делаете, что советуете мне обратиться в суд. И все это время у Даггетта были тысячи долларов.

— Но эти деньги краденные. Разве Вилли не говорил об этом?

— Неважно, откуда взялись деньги. Мне ведь тоже хочется что-то иметь. А сейчас он мертв, и все досталось ей.

— Кому, Эсси?

— Ей и дочери.

— Не стоит, Ловелла. Даггетт не мог оставить много, поэтому не о чем волноваться.

— Сколько бы ни было, но ей досталось больше, чем мне,— возразила женщина.— Если бы я знала, что у него есть деньги, я бы нашла, о чем поговорить с ним.

— А вас бы нашли мертвой вместо него,— заключила я сдержанно.— Билли рассказывал мне о головорезах из Сан-Луиса, стоявших за Даггеттом.

Хотя я не воспринимала эту болтовню всерьез, но в этот момент я и сама в нее поверила.

Ловелла помолчала, только ее прерывистое дыхание доносилось до меня.

— Единственное, что я поняла,— произнесла она наконец,— это то, что вы — такая же дрянь, какою был Даггетт, и что вы оба заодно.

— Печально, что вы воспринимаете все таким образом, Ловелла. Джон нанял меня, но мне не удалось выполнить данное ему обещание — так уж сложились обстоятельства. Это и послужило для меня отправной точкой в расследовании. Вы хотите еще дать выход своим эмоциям или мы сменим тему?

— Я сама хочу получить его деньги, а не дарить их кому-то. Хотя бы за все мои страдания. До сих пор у меня сломаны два ребра, и глаз не отошел от синяка.

— И только поэтому вы закатили скандал на похоронах?

При этих словах она изменила тон и сконфуженно притихла.

— Я сожалею, что так получилось, мне уже вряд ли что поможет. В тот день я сидела в баре с десяти часов, изрядно накачалась и не могла сдержаться. Меня словно черт дернул, когда эта жирная свинья объявила, что она — его жена. Она же внешностью напоминает бульдога.

Я не могла удержаться от смеха.

— Но, может быть, из-за ее внешнего вида Даггетт и сбежал от нее.

— Я надеюсь, что так оно и есть.

— Когда вы видели его в последний раз?

— В гробу. Где же еще?

— До того, я имею ввиду.

— В тот день, когда он уехал из Лос-Анджелеса,— ответила Ловелла.— Неделю назад, в понедельник. И с тех пор, как он исчез, я его больше не видела.

— Мне казалось, что в четверг, после нашей встречи, вы вскочили в автобус.

— Нет.

— Но вы могли это сделать. Не так ли?

— Для чего? Я даже не знала, куда он отправился.

— Но Билли знал. Вы могли пойти к Корал на прошлой неделе, встретить Даггетта в баре в пятницу вечером и напоить его.

Смех Ловеллы был печален.

— Как вы можете подозревать меня? Меня бы Корал непременно узнала.

— А может быть, так оно и было? Но вы же подруги. Может быть, она просто молчит?

— Зачем ей это?

— Хочет помочь вам.

— Сестра Билли меня терпеть не может и считает потаскушкой. Какая ей нужда заботится обо мне?

— Может быть, у нее на сей счет свои соображения.

— Я не убивала Даггетта, Кинзи, если вы на это намекаете.

— Все так говорят. У всех честные, невинные глаза. Даггетт убит, и все невинны. Замечательно.

— Вы можете не верить мне. Но спросите Билли. Вот он вернется и наверняка скажет вам, кто это был.

— Звучит заманчиво. Но откуда Билли знает?

Повисла пауза, как будто Ловелла спохватилась, что сказала что-то лишнее.

— На похоронах он увидел кого-то, с кем, как ему показалось, он уже был знаком, кого он встречал раньше,— призналась Ловелла.

На мгновение в сознании вспыхнула картина похорон и я припомнила, как Билли, пристально всматривался в небольшую группу людей, состоявшую из Уэстфоллов, Барбары Даггетт и Смитов.

— Не поняла. А где он сейчас?

— У него назначена встреча. Билли хочет проверить, не ошибся ли он в своих догадках. Если все подтвердится, он позвонит вам.

— Он хочет с ней встретиться?

— Разве я выразилась недостаточно ясно?

— Но ему не следовало бы делать это самому. Почему он не поставил в известность полицию?

— Билли не хочет выглядеть дураком в их глазах. Представляете, если он ошибется? Ведь у него же нет никаких доказательств. Только интуиция, да и то не стопроцентная.

— Вы хотя бы догадываетесь, о ком он говорил?

— Нет. Он не уточнял, но был очень доволен. Сказал, что сможет заработать на этом.

— Надеюсь, не шантажом? — Это сообщение взволновало меня. У Билли Поло может не хватить ума сделать все как надо. Он может потерпеть крах, как всегда случалось во всех его преступных начинаниях, после чего он попадал в тюрьму.

— Где назначена встреча?

— Почему вас это интересует? — задала встречный вопрос Ловелла.

— Потому что хочу отправиться туда.

— Я думаю, что мне не стоит говорить об этом.

— Ловелла, пожалуйста, скажите,

— Но он не давал мне на это полномочий.

— Но вы и так сказали мне слишком много. Почему уж не все до конца? У Билли могут быть неприятности.

Ловелла, сбитая с толку и запутавшаяся, колебалась.

— Где-то на берегу. Вы знаете, тот парень не немой. На людях он притворяется. Благодаря этому он избегает всяких проблем, особенно, когда кругом много народа.

— Где именно на берегу?

— Билли убьет меня.

— Я сама все с ним улажу,— заверила я.— Я заставлю его поверить, что силой выудила у вас информацию.

— Но ему вряд ли понравится, если вы там появитесь и все испортите.

— Я ничего не смогу испортить. Я спрячусь и просто прослежу, все ли в порядке.

Гробовое молчание. Ловелла не торопилась с ответом, и я была вынуждена прикрикнуть на нее:

— Подумайте, быть может, он даже обрадуется помощи. Что если ему будет необходима поддержка?

— Билли никогда не воспользуется поддержкой женщины.

Я закрыла глаза, стараясь держать себя в руках.

— Ну хотя бы намекните, Ловелла, или я приеду в ваш фургон и вытрясу из вас душу.

— Только не говорите ему, что это я вам все рассказала.— попросила Ловелла.

— Клянусь, это умрет со мной. Продолжайте.

— Кажется, это рядом с автомобильной стоянкой у лодочной станции.

Я бросила трубку, схватила сумку, торопливо заперла дверь и помчалась вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки. Машина стояла в самом дальнем конце стоянки, и мне пришлось занять очередь еще за тремя машинами, чтобы заплатить за парковку и выехать.

— Быстрей, быстрей,— мысленно умоляла я идущие впереди меня машины. Наконец подошла моя очередь. Я предъявила вахтеру квитанцию и проскочила через ворота, едва поднялся шлагбаум.

Чейпл — единственная дорога, ведущая на пляж, поэтому, повернув сначала направо, потом взяв немного влево, я выехала на нее и выжала из машины скорость за сто, не желая терять ни секунды и боясь упустить свой единственный шанс. Я уже представляла арест убийцы, схваченной мною вместе с Билли Поло.

На всех перекрестках горел мне зеленый свет. Еще два квартала — и я добралась до бара и свернула направо. Въезд на нужную мне автостоянку находился далеко за поворотом около городского колледжа Санта-Терезы. Я взяла в кассе билет для парковки и продолжила движение по периметру автостоянки в надежде увидеть среди стоявших машин «Шевроле» Билли. Справа от меня плескалось море, солнце отражалось от белых парусов яхт, выскальзывавших из бухты. Лодочная станция находилась с другой стороны автостоянки, у ее выездных ворот. Там я взяла еще один билет, оставила машину и продолжила путь пешком.

Четверо спортсменов обогнали меня. Повсюду был народ: люди прогуливались по пристани, толкались у ресторана, жевали у ларьков, глазели на море. В отличие от них я неслась рысью, разглядывая людей в поисках Билли или блондинки. Я услышала три глухих хлопка, быстро последовавших один за другим. Никто их окружающих не обратил на них никакого внимания, но меня они насторожили — это были звуки выстрелов.

Я добежала до лодочной станции, где автостоянка под уклон спускалась к морю. Вокруг никого не было видно. Никто не убегал, в спешке покидая место преступления. Неподвижный воздух, размеренный плеск волн… В море выступали два волнореза, длиной около тридцати метров, но оба они были безлюдны и пустынны: ни людей, ни лодок на горизонте. Я петляла туда-сюда, обследуя каждый метр территории, и наконец нашла его. Билли лежал на спине рядом с катером, неестественно заломив руку. Я быстро подбежала к нему.

Мужчина в шортах, вышедший из закусочной как раз в то время, когда я пробегала мимо, спросил:

— Все ли в порядке с тем парнем?

— Вызовите полицию и позвоните в «Скорую помощь»,— выкрикнула я.

Я опустилась на колени рядом с Билли, приподняла его так, чтобы он мог меня видеть.

— Это я. Не надо волноваться. Все будет хорошо. Через секунду придет «Скорая».

Глаза Билли встретились с моими. Под ним растекалась красная кровавая лужа, лицо его посерело. Я взяла Билли за руку. Вокруг начала собираться толпа, люди сбегались отовсюду. Я слышала за спиной их голоса.

Кто-то сунул мне в руки махровое полотенце.

— Может быть, его лучше прикрыть?

Я схватила полотенце, расстегнула рубашку Билли, чтобы посмотреть, что произошло и что можно сделать. Ранен он был под ребро. Стреляли, вероятно, сзади, и ранение было сквозное — рваное и залитое кровью. Пуля задела брюшную аорту. Была видна нижняя часть кишечника, серая и блестящая, выползающая через рану. Я почувствовала, как у меня начали дрожать руки, но старалась сохранить спокойное выражение лица — ведь Билли смотрел на меня, стараясь прочесть все по моему лицу. Я скрутила полотенце и обмотала, им рану, стараясь остановить кровотечение.

Билли со стонами тяжко дышал. Одна его рука покоилась на груди, пальцы дрожали. Я снова взяла раненого за руку, крепко сжав ее.

Билли качал головой.

— Где моя нога? Я не чувствую ее.

Я взглянула на его правое колено. Нога в брючине имела странный вид. Она болталась во всех направлениях, а на ткани проступили пятна крови.

— Не шевелите ею, ее надо забинтовать. Все будет хорошо,— успокаивала я, скрывая от Билли, что полотенце насквозь пропиталось кровью. Может быть, он и сам чувствовал это.

— Мне прострелили кишки.

— Я знаю. Расслабьтесь. Все не так страшно. «Скорая» уже в пути.

Рука Билли, которую я держала, была ледяной, пальцы побелели. Мне хотелось обо всем расспросить его, но я не сделала этого. Не решилась. Этика моей профессии не позволила обращаться к умирающему с расспросами. Я смотрела Билли в лицо, следя за его состоянием и испытывая единственное желание, чтобы он только выжил. Волосы его казались еще кудрявее, чем я их запомнила. Свободной рукой я убрала их со лба. На верхней губе проступал легкий пух.

— Я умираю. Чувствую, что это — конец.— Он в конвульсии сжал мою руку, корчась от приступа боли.

— Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

Билли начал жадно вдыхать воздух, но вскоре затих. Я видела, что жизнь покидает его, унося с собой все: цвета, энергию, боль и ту информацию, которой он владел. Облако смерти окутывало Билли, покрывая его темной, мрачной пеленой. Билли Поло вздохнул, остекленевший взгляд его остановился на моем лице, рука повисла, но я все еще продолжала ее держать.

ГЛАВА 24

Я сидела на тротуаре около закусочной, уставившись в асфальт. Хозяин лавки принес мне банку с кока-колой, я приложила холодный металл к виску. У меня кружилась голова, но совсем не оттого, что я была больна. Появившийся лейтенант Фельдман склонился над телом Билли и разговаривал с экспертами, осматривавшими тело. Машина «Скорой помощи» стояла в ожидании в стороне с открытыми дверями, чтобы спрятать погибшего от любопытных взоров. Рядом находились два полицейских автомобиля, радиопереговоры которых сливались с гомоном собравшейся толпы. Насильственная смерть стала для посторонних занимательным спектаклем, и я слышала реплики присутствовавших, ожидавших, как будет сыгран последний, заключительный акт зрелища. Для зрителей это было отнюдь не печальное, а скорее занимательное событие. Они не чувствовали всю абсурдность и жестокость убийства.

Участковые полицейские, Гутьеррес и Петтигрю, появились через пять минут после кончины Билли, о чем по радио доложили начальству. Они собирались отправиться к Корал и Ловелле. Мне следовало присоединиться к ним, я чувствовала это, но у меня не хватало мужества и решительности. В тот момент мне было трудно сделать это, потому что я сама еще не могла осознать факт смерти Билли, все произошло так стремительно, и ничего нельзя было вернуть назад. Было трудно признать, что уже невозможно прокрутить назад эти последние пятнадцать минут и сделать все иначе. Мне следовало приехать раньше, предупредить Билли, и он бы не пострадал. Он бы мне все рассказал, а я бы угостила его пивом, как обещала в нашу первую встречу в баре.

Подошел Фельдман. У меня не было сил поднять голову, и я смотрела прямо перед собой, на его ноги. Он зажег сигарету, приблизился ко мне, сел рядом на тротуар. Ноги затекли, и я их вытянула. Я плохо знала Фельдмана, но то, что мне было известно, произвело хорошее впечатление. Внешне этот человек был похож на смесь еврея с индейцем: большое плоское лицо, высокие скулы, нос крючком. Этому высокому мужчине было лет сорок пять, прическа и одежда соответствовали требованиям, установленным для полицейских. Зазвучал его низкий взволнованный голос:

— Введите меня в курс дела,— попросил Фельдман.

С его стороны это была попытка заставить меня говорить, но с моей стороны она закончилась слезами. Я старалась держать себя в руках и не позволить вырваться рыданиям. Я тряхнула головой, но новый приступ горя победил мое самообладание, и я разревелась. Фельдман протянул мне носовой платок, который я приложила к глазам, потом стала аккуратно его складывать, стараясь переключить внимание на этот кусок белой ткани. В глаза бросилась вышитая буква «Ф», отмечающая один из уголков платка.

— Простите,— пролепетала я.

— Ничего, успокойтесь.

— Он был таким упрямым,— начала я.— Вероятно, это и подкупало в нем. Он думал, что он неотразим и неутомим.

Последовала пауза.

— Он не сказал вам, кто стрелял в него?

Я покачала головой.

— Я не спрашивала. Мне не хотелось отнимать последние минуты его жизни этими расспросами. Простите.

— Ну, он мог и не сказать ничего. Как все было?

Я начала рассказ, припоминая всякие мелочи и произнося разные глупости. Фельдман терпеливо дождался, пока я не возьму себя в руки и не начну связное повествование. Многолетний опыт подсказывал мне, что интересует полицейского и как именно нужно рассказывать об этом. Я выкладывала факты и версии, а Фельдман делал пометки в своем блокноте.

Когда я умолкла, полицейский встал, и я машинально поднялась вслед за ним.

— А дальше что? — спросила я.

— Должен сказать, что дело Даггетта лежит у меня на столе.— ответил Фельдман.— Робб сказал мне, что вы считаете его смерть убийством, и я решил пересмотреть дело. Теперь у нас двойное убийство, одно из которых очевидно — оно произошло только что. И мы вынуждены бросить на его раскрытие основные силы. Пока я ничем другим заниматься не могу. Но будет очень полезно, если вы пройдете в отделение и сами расскажите все это еще раз лейтенанту Долану.

— Позвольте мне сначала встретиться с сестрой Билли. Это уже второй брат, которого она теряет из своего непутевого семейства.

— А у вас нет подозрений, что это она убила Билли?

Я покачала головой.

— Со смертью Даггетта она еще может быть связана, но вряд ли она может быть причастна к этому убийству. Хотя я и могу чего-то не знать. Но зачем ему было встречаться с сестрой на глазах у толпы? Это кто-то из присутствовавших на похоронах. Я почти уверена.

— Составьте их список, я заберу его,— попросил Фельдман.

Я согласилась.

— Я могу еще зайти в офис и забрать там некоторые записи своих бесед с теми, с кем успела встретиться. И Ловелла, может быть, скажет сейчас больше, чем сообщила тогда.— Я почувствовала облегчение, передавая в полицию эти сведения — пусть там о всех о них узнают: и об Эсси с Ловеллой, и о Смитах…

Подошел Петтигрю, держа за уголок маленькую, закрытую на молнию пластмассовую сумочку. В ней были три медных гильзы.

— Это обнаружено рядом со следами того пикапа. Мы сняли отпечатки следов со всех машин, стоявших на стоянке. Может быть, это что-то даст.

Я посоветовала:

— Нужно проверить все свалки. Именно в мусоре после смерти Даггетта я нашла юбку и туфли.

Фельдман согласно кивнул головой, опытным глазом рассматривая гильзы.

— Тридцать второй калибр,— сделал он заключение.

Мое сознание пронзила стрела холодного ужаса, во рту пересохло.

— Несколько дней назад из машины украли мой пистолет именно такого калибра,— пробормотала я.— Гутьеррес было доложено об этом.

— Вокруг полно таких пистолетов, но мы будем иметь это в виду,— сказал мне Фельдман, а потом обратился к Петтигрю:

— Разгони эту толпу, только будь повежливей.

Петтигрю отправился исполнять приказ, а Фельдман повернулся ко мне:

— С вами все в порядке?

Я утвердительно кивнула, предпочитая все-таки присесть из опасения, что ноги у меня могут подкоситься.

— Хотите что-нибудь добавить, пока мы не разошлись?

Я закрыла глаза, вспоминая происшедшее. Я прекрасно знала, как звучит при выстреле пистолет тридцать второго калибра, и те звуки, которые я слышала, были как раз очень похожи.

— Выстрелы,— сказала я.— Они показались мне странными. Пустыми. Скорее слабые хлопки, чем резкие удары.

— Глушитель?

— Я никогда не слышала, как звучит пистолет с глушителем, разве что по телевизору,— робко ответила я.

— Я попрошу в лаборатории все результаты экспертиз, хотя не понимаю, где убийца мог найти глушитель в этом городишке,— Фельдман сделал еще какие-то заметки в блокноте.

— Дайте на этот счет указания фотографу, снимавшему убитого,— посоветовала я.

— В самом деле,— согласился Фельдман. Извинившись, он направился в ту сторону, где лежал труп, над которым колдовал фотограф, и жестами объяснил, под каким углом надо фотографировать. Фотограф был новенький. И Фельдман хотел сам проследить, чтобы все было снято должным образом.

Ко мне подошла Мария Гутьеррес и спросила:

— Мы собираемся на стоянку автофургонов. Джерри говорит, что вы, может быть, тоже захотите поехать с нами.

— Я поеду за вами на своей машине,— ответила я.— Вы знаете, где это находится?

— Эта стоянка хорошо известна. Мы можем там встретиться, если хотите.

— Я собираюсь посмотреть, нет ли на стоянке машины Билли, поэтому немного задержусь, не ждите меня.

— Хорошо,— ответила Мария.

Я видела, как участковые уехали, и принялась разглядывать автомобили, которые стояли здесь вплоть до лодочной станции. «Шевроле» Билли с опущенными стеклами находился в третьем ряду от входа, зажатый между «Фордами». Я засунула голову в машину, не прикасаясь ни к чему. В машине было чисто. Пустое переднее сидение, такое же заднее. Я обошла машину вокруг, заглянула в нее со стороны пассажира, осматривая пол. Не знаю, что я надеялась там найти. Чутье, интуиция, предположение, что все началось с этой стоянки и автомобиля… Хотя Фельдман был намерен открыть официальное расследование этого дела, и я способствовала этому, самой мне успокаиваться было нельзя.

Я вернулась к своей машине, достала оттуда юбку и туфли, передала их Фельдману, сообщила, где находится машина Билли, и наконец села в свою машину. В душе я понимала, что возложила на Петтигрю и Гутьеррес печальную обязанность сообщить о смерти Билли. Самый жуткий момент в жизни каждого: увидеть двух полицейских в форме на пороге своего дома со скорбными лицами и печальными голосами.

К тому времени, когда я приехала на стоянку автофургонов, новость уже облетела всех ее обитателей. Совершенно подсознательно люди собирались по двое и по трое, тревожно глядя на фургон Поло, и тихо разговаривали. Дверь знакомого мне фургона была закрыта, из-за нее не доносилось ни одного звука, но мое появление оживило разговоры собравшихся.

Из толпы вышел парень:

— Вы друг этого семейства? У них плохие новости. Может быть, вы еще не знаете?

— Я бывала здесь,— ответила я.— Меня здесь знают. Давно ли ушли полицейские?

— Две минуты назад. Они были очень внимательны, долго здесь пробыли — все утешали ее, и не ушли, пока не убедились, что все в порядке. Меня зовут Фритци Родерик. Я управляющий этого парка,— представился парень, подавая мне руку.

— Кинзи Миллхоун,— ответила я.— Есть ли там сейчас кто-нибудь из посторонних?

— Кажется, нет. Оттуда ничего не слышно. Мы как раз и говорили сейчас между собой — вот, все соседи, все мы,— не стоит ли зайти кому-нибудь, чтобы посидеть с женщиной.

— А Ловелла еще там?

— Я не знаю ее имени. Она — родственница?

— Любовница Билли. Позвольте мне посмотреть, что там происходит. Может быть, ей что-нибудь нужно. В случае чего, я дам вам знать.

— Признателен вам за это. Мы поможем всем, чем сможем.

Я постучала в дверь, готовая к любым неожиданностям. Корал распахнула рывком дверь, но, увидев меня, пригласила внутрь. Глаза заплаканы, но внешне держалась она спокойно. Она села в кухне на стул и закурила, а я устроилась на кушетке.

— Жаль Билли,— начала я.

Корал взглянула на меня:

— Как все было?

— Я нашла его уже раненого. Он был в шоке и медленно угасал. Страдал он недолго.

— Мне нужно сказать об этом матери. Приходившие полицейские хотели это сделать, но я отказалась.— Голос ее, огрубевший от горя или от простуды, дрожал.— Он предчувствовал, что умрет молодым. Когда Билли видел, как хоронят людей пожилых, он говорил, что с ним такого не произойдет, что его жизнь кончится иначе. Я отговаривала его от таких мыслей, но он со мной спорил.— Корал замолчала.

— А где Ловелла?

— Не знаю. Фургон был пуст, когда я зашла.

— Корал, я хочу, чтобы вы все рассказали мне. Я хочу знать, что происходит. Билли сообщил мне три разных версии одного и того же события.

— А я при чем? Я ничего не знаю.

— Но вы знаете все-таки больше, чем я.

— Это ничего не значит.

— Поделитесь со мной. Ну пожалуйста! Билли мертв, и вас ничего не должно сдерживать. Не так ли?

Несколько мгновений Корал сидела, уставившись в пол, потом вздохнула, потушила сигарету, поднялась и начала убирать со стола. Прикрутила воду в кране на кухне, расставила рюмки, налила в них ликер цвета слоновой кости и начала монотонным голосом:

— Билли был уже в Сан-Луисе, когда Даггетт здесь появился, Джон знал, что Даг был нашим родственником, а Билли был просто потрясен несчастным случаем. Мы оба тяжело все это перенесли.

— Билли сказал, что они с Даг никогда не были близки.

— Неправда. Он сказал вам так, чтобы отвести от себя подозрения в смерти Даггетта. У нас троих были очень теплые отношения.

— Однако у вас были причины убить Джона,— заметила я.

— Нет. Мы просто хотели заставить его заплатить. Нам нужно было наказать его. Однажды такой случай представился — когда сокамерник Даггетта умер, и Джон завладел всеми деньгами.

— Вы надеялись, что это явится компенсацией?

— Я — нет. Я не могла чувствовать себя счастливой, пока Даггетт был жив, но убить его сама я тоже не могла. А вот Билли считал, что нужно хотя бы заставить Джона заплатить. Даг вернуть невозможно, но, по крайней мере, у нас было бы хоть что-то. Билли всегда знал, что Даггетт ведет общую кассу, но он не мог предположить, что Джону удастся сбежать с ней. Даггетт вырвался из тюрьмы в полной уверенности в своей безнаказанности и сорил деньгами налево и направо. Ловелла позвонила Билли, и мы решили положить конец его расточительству.

— Но парни из Сан-Луиса не знали об этом?

— Конечно, нет. Когда Билли увидел Даггетта на свободе, мы решили пощипать его.

— Ловелла принимала в этом участие?

Корал кивнула, убирая последние тарелки на место.

— Они поженились на той же неделе, как только Даггетт вышел на свободу. Это нас как раз устраивало. Если бы Ловелле не удалось уговорить Джона отдать нам деньги, их можно было бы тогда просто украсть, что она бы и помогла сделать.

— Но ваши попытки оказались неудачными, и вы…

— У нас и в мыслях не было никого убивать,— возразила Корал.— Нам нужны были только деньги. Время нас поджимало, потому что Даггетт уже и так израсходовал часть денег. Мы договорились между собой о пяти тысячах долларов, но если бы не поторопились, то могли вы проморгать и то, что еще оставалось — он мог спустить их мгновенно.

— Вы не знали, что Даггетт собирался отдать последние деньги Тони Гаэну?

— Конечно, нет,— энергично ответила Корал.— Билли и вам не поверил, когда услышал об этом. Нам казалось, что деньги он где-то припрятал. Все мы хотели погреть на этом руки.

Я смотрела в лицо рассказчицы, стараясь осмыслить полученную информацию.

— Вы хотите сказать, что специально свели Даггетта и Ловеллу, чтобы обманом выудить через нее деньги?

— Вот именно,— подтвердила Корал.

— Но и добычу нужно было делить на троих. Это немногим более восьми тысяч на человека.

— Ну и что?

— Корал, восемь тысяч — это же совсем ничего, это же так мало.

— Ничего себе! Мало! Знаете, что можно сделать с восемью тысячами?! А сколько вы получаете? У вас есть эти восемь тысяч?

— Нет.

— Ну вот. Так и не говорите мне, что это — ничего.

— Ну, хорошо,— согласилась я.— Но из этой затеи у вас ничего не вышло?

— Сначало все шло, как мы и планировали. Былли позвонил Даггетту и сказал, что ребята из Сан-Луиса узнали о деньгах и хотят получить их назад. Он сообщил Даггетту, что к нему зайдут. После этого Джон исчез.

— Почему вы решили, что он прибежит именно к вам?

— Билли сказал Джону, что поможет ему,— ответила Корал, пожимая плечами.— А когда Даггетт появился в городе, Билли начал упорно работать с ним, стараясь получить деньги. Он сказал, что действует в качестве посредника, что может все уладить и вытащить Джона из этой неприятности.

— А он уже обратился в это время ко мне?

— Да, но мы не знали об этом. Даггетт вел себя по-прежнему, как будто у него было полно денег. Он все время делал вид, что может вернуть деньги Билли. Конечно, все это время он был пьян.

— Короче, вы водили друг друга за нос.

— Он провел нас,— зашипела Корал с негодованием.— Билли встретился с ним во вторник вечером. Даггетт сказал, что деньги ему нужны еще ненадолго, и обещал принести их в четверг вечером. А когда Билли снова с ним встретился в баре, Даггетт попросил отсрочки еще на день. Билли поверил Даггетту, но предупредил, что ребята из Сан-Луиса уже сердятся и могут в любой момент убить Джона, независимо от того, отдаст он им деньги или нет. Даггетт занервничал всерьез, и поклялся, что отдаст их на следующий день, как раз в ту самую пятницу.

— Вечером в которую и он скончался?

— Да. В ту ночь я работала и должна была следить за ним, что я и делала. Билли решил прийти попозже, чтобы взять его тепленьким. Но пока я сообразила, что происходит, эта женщина повисла на нем и начала спаивать. Последствия известны.

— Билли сказал мне, что вы приняли таблетки и лежали в одной из комнат.

— Да я находилась внизу,— ответила Корал.— Когда я увидела, что Даггетт уходит, я дала знать Билли. Мне стало так плохо от всей этой истории.

— Билли выяснил, в конце концов, кто же была эта женщина?

— Не знаю. Кажется, да. Утром меня не было дома, поэтому я не в курсе, что произошло.

— Ну, хорошо. Мне пора в отделение полиции к лейтенанту Долану. Если Ловелла вернется, попросите ее, пожалуйста, немедленно разыскать меня. Вы можете это сделать?

Корал заканчивала убирать посуду, ополаскивая ее водой и смывая остатки чистящего порошка. Она повернулась ко мне, кинув взгляд, от которого стыла кровь.

— Вы думаете, это она убила Билли?

— Не знаю.

— Вы мне скажите, если выяснится, что это ее рук дело?

— Корал, если это Ловелла, то она опасна. Я не хочу вас сталкивать.

— И все-таки, вы мне скажете?

Я колебалась.

— Да.

— Спасибо.

ГЛАВА 25

Я на бегу поговорила с управляющим парком автофургонов, оставила ему визитку и попросила позвонить мне, если Ловелла вернется. Я не надеялась, что Корал выполнит мою просьбу. Бросив напоследок взгляд, я видела, как он топчется на крыльце Корал. Я села в машину и поехала в полицейский участок, где попросила лейтенанта Долана, но они с Фельдманом были на собрании подразделения. Дежурный вызвал Джона, который вышел из своего затворничества и пригласил меня пройти. Мы оба соблюдали конспирацию: малознакомы, взаимно вежливы. Никто из видевших нас не мог даже предположить, что всего несколько часов назад мы оба в чем мать родила кувыркались на моем довольно аскетическом ложе.

— Как тебя встретили дома? — задала я вопрос Джону.

— Никак. Все спали,— ответил он.— В лаборатории есть кое-что занятное. Ты наверняка захочешь взглянуть. По твоему совету Фельдман попросил ребят обшарить свалки с мусором. Кажется, мы нашли глушитель.

— Нашли? — удивилась я.

Джон открыл створку двери в лабораторию и придержал ее, пропуская меня. Эксперта не было, но я заметила окровавленную рубашку Билли и еще один предмет, который я не смогла определить сразу.

— Что это? — спросила я.— Уж не глушитель ли?

Предмет, на который я смотрела, оказался большой пластмассовой бутылкой. Она валялась на боку, и в ее дне видна была дырка.

— Использованный глушитель. Самодельный. Поглощает звук.

— Не понимаю, каким образом…

И попросила Крюгера мне объяснить. Бутылку набивают всяким тряпьем. Посмотри. Она крепится к дулу пистолета дюймовым зажимом. Бутылка из-под содовой с этим вогнутым донышком очень удобна для подобной цели — она здорово поглощает звук. Но эффективна только при двух-трех выстрелах, потому что после каждого выстрела входное отверстие от пули увеличивается и они звучат все громче и громче. Очевидно, это изобретение лучше всего работает на близком расстоянии.

— Боже, Джон. Как люди додумываются до таких вещей? Я об этом никогда не слышала.

Джон взял со стола блокнот и медленно его перелистал, чтобы я успела рассмотреть. На каждой странице были или диаграммы или фотографии самодельных глушителей, сделанных из подручных материалов, главным образом, из кухонной утвари.

— Это из оружейного магазина в Лос-Анджелесе,— пояснил Джон.— Тебе не мешает знать, как использовать для глушения выстрела переплет оконной рамы или использованные бутылки.

— Господи!

Лейтенант Беккар просунул голову в дверь.

— Вас к телефону,— сказал он, обращаясь к Джону, и пропал. Джон отыскал в лаборатории телефон, но его ждали не по этому аппарату.

— Извини, я только поговорю и вернусь,— сказал Джон.

— Хорошо,— пробормотала я, беря глушитель и стараясь вспомнить, где я видела что-то подобное. Через дырку в основании я принялась рассматривать комнату. В ходе этого занятия меня осенило, память не подвела меня. Теперь я знала наверняка.

Я пересекла лабораторию, выглянула в коридор, проверила, нет ли там кого, вышла и направилась к машине. В глазах у меня стояла Рамона Уэстфолл, показавшаяся на лестнице из подвала с рваным голубым махровым полотенцем в руках, которое она бросила на стул. Пластмассовая бутылка, наполненная каким-то напитком, чуть не выпала у нее из рук, когда она передавала ее Тони, чтобы он отнес ее в холодильник.

Я заскочила в свой кабинет, долго искала номер телефона Уэстфоллов. Позвонила и услышала четыре гудка, прежде чем автоответчик произнес:

— Добрый день. Это Рамона Уэстфолл. Ни Феррин, ни я не можем подойти в данную минуту к телефону, но если вы оставите свое имя, номер телефона и просьбу, я перезвоню вам сразу же, как представится возможность. Спасибо.— На звуках зуммера я повесила трубку.

Я взглянула на часы. Было без четверти пять. У меня не было ни малейшего представления, где находилась Романа, но у Тони была назначена встреча в нескольких кварталах отсюда. Если мне удастся повидать его, Рамона лишится алиби, в котором она снова попытается сослаться на племянника, как уже сделала однажды. В день смерти Даггетта Тони страдал головной болью, Рамона могла выскользнуть из дома, пока он лежал в постели и спал, а вернувшись домой, перевести стрелки часов на нужное ей время, чтобы отвести от себя подозрения в смерти Даггетта. К тому времени, когда, сделав свое дело. Рамона была дома, Тони уже пришел в себя. Она накормила его на кухне, весело болтая, пока он ел, и как только Тони ушел спать, снова перевела часы на то время, которое было в действительности. А может быть, все было и того проще. Могло оказаться так, что переведенными были часы Даггетта. Их поставили на 2.37, и надели на него, хотя свершиться все могло совсем в другое время, и Рамона в два часа уже спокойно пребывала дома. Тони, вероятно, догадался, что сделала Рамона, и начал защищать ее, когда понял, как далеко зашло мое расследование. Можно предположить, что Тони и Рамона сговорились, но хотелось надеяться, что это было только предположение.

Я заперла кабинет, спустилась по парадной лестнице и пошла пешком к тому зданию, где уже была сегодня. Эта достопримечательность находилась в трех кварталах от моего офиса, и было неразумно ехать туда на машине, терять время на давку в автомобильных пробках и на поиски парковки. Тони нужно было поискать сначала на улице, под аркой. Следовало поторопиться и немедленно встретиться с мальчиком, пока Рамона не успела перехватить его. Я надеялась, что он еще не ушел домой. Рамона осознала, что земля горит под ней, особенно после того, как я появилась в их доме с юбкой и туфлями. Единственное, что мне нужно было от Тони,— подтверждение, что я — на правильном пути. После этого можно было звонить Фельдману.

Я зашла под арку и осмотрелась вокруг. Тони находился там в самом дальнем конце, и играл в видеоигры. Увлекшись, он полностью сосредоточился на игре и не замечал меня. Я ждала, наблюдая за маленькими фигурками, вспыхивавшими на экране. Тони проигрывал, и мне захотелось попробовать поиграть самой. Экранные создания неожиданно замерли на месте, и хотя тут и там продолжали сверкать выстрелы, но Тони перестал всем этим командовать. Он отвел взгляд от экрана.

— Ах, это вы?!

— Мне нужно поговорить с тобой.

Тони взглянул на часы.

— Через пять минут у меня встреча. Вы можете подождать?

— Я провожу тебя. Нам хватит времени поговорить по дороге.

Тони забрал вещи и направился к выходу на улицу. Закатное солнце казалось очень ярким после полумрака арки. Тем не менее надвигался туман, ноябрьские сумерки начали опускаться на землю. Я нажала на кнопку пешеходного перехода и мы остановились, ожидая, когда сменится свет.

— В прошлую пятницу, в ту ночь, когда умер Даггетт, не помнишь ли ты, где был твой дядя?

— Прекрасно помню. В Милуоки, в деловой поездке.

— А ты точно страдал головной болью?

— Да. Принял тилинол с кодеином, а после более сильные таблетки, когда эти не помогли. А что?

— А не могла ли твоя тетушка выйти из дома, пока ты спал?

— Нет. Вообще-то не знаю… Не понимаю, зачем вы все это спрашиваете.

Мне казалось, что Тони говорит неправду, но я молчала о своих подозрениях. Тем временем мы уже пришли. Тони вошел в фойе впереди меня.

Тот лифт, который был неисправен, починили, и он работал, зато мой вышел из строя и в свою очередь стоял теперь с распахнутыми дверями, вскрытым механизмом и табличками у входа, предупреждавшими рассеянных пассажиров.

Тони с опаской взглянул на меня.

— А что? Тетя сказала, что она выходила?

— Нет, она как раз уверяет, что находилась с тобой дома.

— Так в чем же дело?

— Ну, подумай, Тони. Ты — ее единственное алиби. Но если ты был в беспамятстве от головной боли, как ты можешь точно сказать, где была Рамона?

Тони нажал на кнопку лифта. Двери разъехались, пропуская нас внутрь. Дверь без происшествий захлопнулась и лифт повез нас на шестой этаж. Я наблюдала за лицом мальчика, когда мы выходили в холл. Было очевидно, что он озадачен, но я не хотела сразу же давить на него. Мы прошли по коридору в направлении того кабинета, где он был записан на прием к врачу.

— Может быть, ты сам хочешь поговорить о чем-нибудь? — спросила я.

— Нет,— был ответ, его голос срывался от негодования.— Вы ненормальная, если тетю в чем-то подозреваете.

— Быть может, тебе удасться убедить в этом Фельдмана, который сейчас занимается этим делом?

— Я не намерен о себе разговаривать с копами,— сказал Тони, дергая дверь кабинета, которая оказалась запертой.

— Вот черт! Его снова нет.

В двери торчала записка. Тони потянулся было к ней, но вдруг толкнул меня так, что я распласталась на полу, а сам кинулся бежать. Он нажал кнопку лифта, но потом передумал и ринулся направо. Я вскочила и уже на бегу услышала, как хлопнула дверь лестничной клетки. Мне удалось выскочить на площадку всего секундой позже мальчишки, но он уже исчез.

— Тони! Остановись! Не делай этого!

Тони двигался молниеносно, его прыжки отдавались звоном по бетонной лестнице, тяжелое дыхание эхом отскакивало от стен, мимо которых он проносился. Тони был моложе меня, но я находилась в хорошей форме. Я бросила мешавшую мне сумку и кинулась следом за мальчиком, прыгая через две ступеньки, то и дело взглядывая вверх, чтобы не упустить Тони из вида. Он достиг уже седьмого этажа, но продолжал бежать дальше. Сколько еще этажей в этом здании?!

— Тони! Остановись! Что ты делаешь?!

Я добежала до последней лестничной площадки. Дверь на чердак оказалась открытой, Тони пролез в нее и захлопнул за собой. Я дернула за ручку двери без всякой надежды, что она откроется. Тем не менее она распахнулась, и я тоже полезла на чердак. Задержавшись в проеме, я огляделась по сторонам. Помещение было темным и душным, и в нем ничего не было, за исключением маленькой двери справа от меня — в помещение, где размещался подъемный механизм лифта. Я засунула голову в эту тесную каморку, но и она оказалась пустой. Я оглянулась вокруг. Крыша поднималась еще футов на двадцать, крутые стропила возвышались над моей головой, смыкаясь под прямым углом. Тишина. В одном месте на полу обозначилось пятно света, падавшего сверху. Я подняла голову. Справа от меня к стене была прикреплена деревянная лестница, ведущая к открытому люку, через который и проникал на чердак дневной свет. Я быстро огляделась. На чердаке валялся какой-то электрический щит и неизвестно для чего предназначенная птица из папье-маше. Слева стояли скрепленные между собой деревянные стулья.

— Тони!

— Я положила руку на ступеньку свисавшей лестницы. Тони, вероятно, укрылся где-то здесь, на чердаке, дожидаясь, когда я полезу на крышу, чтобы самому тем временем удрать без помех и спуститься вниз. Я поднялась на десяток ступенек по этой лестнице, отсюда было лучше рассматривать чердак. Но по-прежнему не заметно было никакого движения и не доносилось даже звуков дыхания. Я огляделась еще раз и полезла выше по лестнице. Я не боюсь высоты, но и не в восторге от нее. Хотя лестница казалась надежной, но я не имела представления, где Тони и чего еще можно было от него ожидать.

Добравшись до последней ступеньки, я присела на ней и огляделась. Лестница заканчивалась маленькой нишей, спрятанной в орнаменте фронтона, украшавшего крышу по всей длине. С земли ниши казались чисто декоративными, но сейчас у меня была возможность ознакомиться с их практическим применением в качестве вентиляционных окон. По периметру крыши тянулась узкая дорожка, защищенная невысоким парапетом. Крыша круто поднималась вверх, и передвижение по ней было достаточно рискованным.

С высоты я снова заглянула на чердак, надеясь увидеть Тони выползающим из своего укрытия на лестницу.

Но его нигде не было видно, разве что он спрятался в самом дальнем, противоположном углу. Я предусмотрительно поднялась на ноги, оказавшись между крутым скатом крыши слева и невысоким парапетом справа. В действительности это был металлический желоб для стока дождевой воды, прогибающийся и поскрипывающий под моим весом. Мне не нравился этот звук, предупреждавший, что в любой момент желоб обрушит меня вниз, не выдержав такой нагрузки.

С высоты восьмого этажа я бросила взгляд на улицу. Напротив меня стояли двухэтажные здания и казались совсем рядом, в то время как прохожие на тротуаре казались совершенными карликами. Зажглись уличные фонари, оживление на дороге значительно поубавилось. Справа от меня, в середине квартала, колокольня эксминтерского театра осветилась изнутри, погружая арки здания в темное золото и теплую голубизну. Высота, на которой я находилась, была устрашающей. Я старалась вспомнить скорость падения тела с высоты, заранее предполагая результат падения. Я остановилась, не решаясь двигаться дальше, и громко позвала: «Тони!»

Краем глаза я уловила легкое движение, сердце мое бешено застучало. Я увидела пластиковую сумку, которую нес с тобой Тони. Сейчас она, подхваченная ветром, кружилась, падая вниз. Откуда она вылетела? Я выглянула за парапет. Мне была видна одна из ниш, высеченных в стене прямо под карнизом. Бордюр, опоясывающий здание под карнизом, с улицы всегда казался мраморным, а на самом деле это была формованная пластмасса с выделанной в ней нишей около четырех футов высотой. Из нее выдвигался выступ, достигающий около пятнадцати дюймов у основания и служащий для установки светильника. Вот в этой пластмассовой нише и сидел Тони.

Мы оказались друг против друга, лицом к лицу. Прокравшись к краю бордюра, Тони угнездился в неглубокой нише, обняв светильник. Ноги Тони болтались над улицей. Прежде чем выбросить сумку, которая была с ним, Тони достал оттуда парик, натянул на голову и теперь смотрел на меня с бесовским блеском в глазах.

А я увидела перед собой блондинку, убравшую Даггетта.

Мгновение мы молча смотрела друг на друга. У Тони был дерзкий взгляд десятилетнего сорванца, ослушавшегося мать, но под этой бравадой я чувствовала смятение человека, который надеялся, что явится кто-то, способный спасти его от самого себя.

Я положила руку на парапет, стараясь успокоиться и закрепиться.

— Ну как, ты сам поднимешься или мне спуститься?

Я пыталась придать голосу безразличное выражение, но мне это не вполне удалось — во рту пересохло.

— Через минуту я брошусь вниз.

— Может быть, обсудим это предложение? — возразила я.

— Слишком поздно,— озорно улыбнулся Тони.— Я уже обдумал полет.

— Подожди хотя бы, пока я доберусь до тебя.

— Чтобы схватить меня?

— Я не буду тебя ловить.

Руки у меня вспотели, я их протерла о джинсы и начала спускаться, повернувшись лицом к крыше, наощупь пробираясь вдоль фронтона. Я взглянула вниз, стараясь найти точку опоры. Барельеф на фронтоне здания состоял из разнообразной растительности: абрикосовых деревьев, виноградников, кустов инжира.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

— Я не задумывался. Просто сделал и все. Не стоит вам спускаться сюда. Это не поможет.

— Мне просто не нравится разговаривать с тобой, болтаясь на краю,— сказала я заведомую ложь. Я надеялась приблизиться к нему и удержать, не задумываясь о возможной схватке с мальчишкой на такой высоте. Я наконец закрепилась, всунув носок своей ноги в маленькую впадину, образованную орнаментом фронтона. Ниша находилась всего в четырех футах сбоку. Если бы это расстояние нужно было преодолеть на уровне земли, никакой проблемы бы не существовало.

Я чувствовала на себе напряженный взгляд Тони, но самой мне было не до того, чтобы на него смотреть. Я ползла по парапету, стараясь за что-нибудь зацепиться. Тони сказал:

— А вы не можете поговорить со мной оттуда?

— Мне хотелось бы сделать это, когда я буду рядом с тобой,— ответила я.

— Ну хорошо.

— Но ты ведь не собираешься меня застрелить? — спросила я.

— Зачем? Вы же ничего плохого мне не сделали.

— Рада, что хоть это ты осознал. Чувствую сейчас твое полное доверие,— вымученно пошутила я и услышала ответный смех Тони.

Мне приходилось видеть в журналах фотографии людей, карабкающихся по вертикальным стенам или скалам. Они, как правило, были обуты в теннистные туфли и удерживались буквально на кончике пальцев, засунутых в маленькие щели, которые удавалось нащупать. Мне всегда казалось это бессмысленным и пустым занятием, и я обычно пропускала материалы об этом, интересуясь более серьезными вещами. Но сейчас мне пришел на память один такой снимок, когда фотографу удалось снять сверху зияющую внизу расселину.

Я осторожно опустила правую ногу, нащупывая небольшой выступ в нише. Еще немного вниз и направо. Самая трудная часть пути преодолена, и одна нога уже надежно опиралась в углублении стены. Осталось только подтянуть другое колено немного вправо, мало-помалу опускаясь, и можно было оказаться рядом с Тони. Тони, как всегда галантно, подал мне руку, подстраховывая меня, пока я полностью не оказалась в безопасности. Я не настолько храбрая, чтобы спокойно наблюдать, как Тони сорвется с высоты этого дома. Я замком сцепила руки и на светильнике, зажав между ними Тони. По спине пробегал озноб не от перенапряжения, а от страха.

— Ненавижу высоту,— заявила я.

— Она не так плоха, просто не надо смотреть вниз.

Как только Тони дал мне этот совет, у меня сразу же возникло непреодолимое желание взглянуть вниз. И я, конечно же, посмотрела. Я надеялась, что кто-нибудь снизу заметит нас, как это всегда бывает в кино, и позовет полицейских. Они приедут с сетями или пожарной лестницей. Или кто-нибудь отговорит Тони прыгать. Я — земное создание, рожденное под знаком Тельца. Воздух, вода, огонь — не мои стихии. Я — существо земного притяжения, и должна чувствовать тепло земли. Такие же чувства я испытываю в старых гостиницах, находясь на двадцать втором этаже. Открыв окно, мне всегда хочется выпрыгнуть из него, навстречу земле.

— О Боже! Жуткая ситуация! — сказала я.

— Может быть, для вас, но не для меня.

Я быстро перебрала в памяти всю свою короткую жизнь в качестве полицейского, пытаясь найти в ней хоть какие-нибудь рекомендации, как поступать с потенциальным самоубийцей. Тянуть время — первая заповедь. Исходя из нее, я и спросила Тони:

— А что это за история? Расскажи мне, как все было.

— Она короткая. Даггетт позвонил нам домой в понедельник. Тетя Рамона записала номер его телефона, поэтому я и смог сам позвонить ему. Я мечтал убить Даггетта. Немедленно, ждать уже не было сил. Месяцами я мечтал об этом, с этой мыслью я засыпал каждую ночь. Мне хотелось задушить Даггетта проволокой, обмотав ее много раз вокруг шеи, чтобы вывалился язык. Для этого потребовалось бы не так много времени. Но потом я решил, пусть это будет несчастный случай — тогда мне удастся выйти сухим из воды.

— Зачем он звонил?

— Не знаю,— ответил Тони нерешительно.— Он был пьян и бормотал, что ему очень жаль и что он хочет искупить свою вину за сделанное, за ту боль, которую он причинил мне. Потом предложил: «А почему бы нам не встретиться и не поговорить?» И он пришел. «Это так важно для меня, сынок»,— говорил Даггетт.— Тони очень удачно копировал свой разговор с Даггетом, замечательно подражая его фальцету.— Я сказал ему, что приду на следующий день вечером в бар, откуда он звонил. У меня было мало времени, чтобы как следует приготовиться.

— Эта была юбка Рамоны?

— Нет. Я купил ее в Армии Спасения за доллар. Свитер стоил 50 центов и туфли — два доллара.

— А где свитер?

— Я выбросил его на другой свалке, в квартале от первой. Я думал, этим все кончится.

— А парик?

— Парик я нашел у тети Рамоны. Ему столько лет… Она, наверное, даже не знает, что он сохранился.

— Почему ты не выбросил его?

— Не знаю. Хотел положить его назад, в ее гардероб — туда, откуда взял, на случай, если он потребуется мне снова. Я захватил парик с собой на пляж, но потом вспомнил, что Билли уже знал, кто я такой.— Тони прервался, слегка смутившись.— Мне нужно рассказать своим об этой истории, ведь парик дорогой, это настоящий волос.

— И цвет красивый,— сказала я, раздумывая, чем еще занять беседу.

Тут Тони догадался, что я специально растягиваю беседу.

— Вы шутите со мной?

— Конечно шучу,— ответила я ему в тон.— Вот спустилась сюда, чтобы поболтать с тобой.

Тони передернул плечами, задорно улыбаясь.

— Ну и что дальше? Вы с Даггеттом встретились во вторник вечером?

— Не совсем. Я-то пришел. У меня и план уже был выработан. Но зайдя в бар, я увидел Даггетта, разговаривавшего с каким-то парнем. Как выяснилось позже, это был Билли Поло, но в то время я этого не знал. Билли сидел в кабинке спиной к двери. Я не ожидал встретить Даггетта в компании, поэтому собирался уйти, но в это время Билли очень внимательно посмотрел в мою сторону. Я не придал этому никакого значения. Думал, что никогда больше этого Билли не встречу. Я еще немного подождал, но они были так увлечены, что я вскоре ушел.

— Это была одна из тех ночей, когда тебя мучила головная боль?

— Да,— ответил Тони.— Я имею в виду, что головная боль бывает настоящей, а бывает мнимой, но это повод уйти из дома.

— Как ты добрался до бара? На такси?

— На велосипеде. В ту ночь, когда я убил Даггетта, я воспользовался велосипедом, потом бросил его в море, вызвал из автомата такси и доехал до бара.

— А как ты узнал, что Даггетт снова появится в ту ночь?

— Потому что он снова позвонил, и я сказал, что приду.

— Он даже не догадался, что ты уже приходил во вторник на разведку?

— Даже увидев меня тогда, разве Даггетт мог предположить, что это я. Он не видел меня со дня суда. Мне было тогда 12-13 лет, толстый мальчишка, сидевший на суде к нему спиной. Я думал, что даже если он и догадается, то я все равно убью его, а от мертвого кто и что сможет узнать?

— И что же тебе помешало?

— Не знаю. Все было так хорошо продумано. Но что-то не сработало.— Глаза Тони встретились с моими. Сейчас он выглядел как раз на свои пятнадцать лет. Светловолосый парик делал его лицо еще более мягким и нежным, оно еще полностью не сформировалось, абсолютно детское лицо. Я представила, как Тони шел женской походкой, стройный и изящный, с приятной улыбкой красивого рта. Тони взглянул вниз, и на какой-то миг мне показалось, что он сейчас воспарит над улицей.

— Когда мне было восемь лет,— начал Тони,— у меня была пара мышей. Очень забавных. Я держал их в клетке с колесом и бутылкой воды, перевернутой вверх дном. Мама думала, что мне надоест возиться с ними и я их заброшу, но я продолжал ухаживать за ними. Я нарезал из бумаги длинные полоски, положил их на дно клетки, чтобы они могли сделать гнездо. В конце концов, у них появились детеныши. Они были не больше этого.— Тони показал конец мизинца и продолжил.— Лысые, беспомощные. Нам нужно было уехать из города на выходные, а когда мы вернулись, то обнаружили, что кошке удалось открыть клетку, и все внутри было перевернуто. Мышей не было, может быть, они улизнули, может быть, их съела кошка, за исключением одного, который лежал в гнезде, среди обрезков бумаги. Вода из тарелки была разлита, бумага намокла, и этот маленький мышонок, вероятно, простыл, заболел воспалением легких или чем-то еще, но ему было плохо, он задыхался. Я пытался согреть его, часами наблюдал за ним, но ему становилось все хуже и хуже, поэтому я решил, что лучше… ну, вы сами знаете, как это бывает… покончить с его мучениями, чтобы он больше не страдал.

Тони наклонился вперед, качая ногой туда-сюда.

— Подожди, не делай этого,— взволнованно пробормотала я.— Закончи рассказ. Я хочу знать, что же было потом.

Тони посмотрел на меня, и мягким голосом продолжал:

— Я бросил его в туалет. Это был единственный способ, которым я мог убить мышонка. Я не мог свернуть ему голову, поэтому понимал, что только так я могу избавиться от него. Зверек был почти мертв, и я думал, что делаю это только для его пользы, избавляю его от несчастного существования. Но перед тем, как мне удалось избавиться от него, это безволосое, крохотное создание начало биться у меня в руках. Это была паника, попытка избежать своей участи, как будто он понимал, что происходит.— Тони остановился, смахивая слезы с глаз.— Точно так же Даггетт. Он все понял. Я не могу забыть выражения глаз Даггетта. Они преследуют меня каждый день. Даггетт все знал, обо всем догадался. А мне это и было нужно. Я этого и хотел. Я радовался, что он знает, кто я такой, и что жизнь его не стоит и двух центов. Но мне кажется, что он не особенно и волновался. Он был алкоголик и бродяга, погубивший стольких людей. Он должен был умереть. Ему следовало радоваться смерти. Я вытаскивал Даггетта из его несчастного существования.

Тони замолчал, сделав глубоким выдох; потом подвел итог:

— Вот так, по крайней мере, все и произошло. Но с тех пор я не могу спать. Меня мутит от всей этой истории.

— А Билли? Как я поняла, он обо всем догадался, увидев тебя на похоронах.

— Да. Это была судьба. Билли ни слова не сказал о Даггетте, но он почувствовал, что может получить часть денег, если будет держать язык за зубами. Я бы отдал ему и все деньги, но у меня не было никакого доверия к этому человеку. Вы бы только видели его: постоянно озирающийся, угрюмый. Я понимал, что Билли начнет на следующий же вечер болтать о том, что ему известно, и обо мне в том числе.

Край ниши, в которой мы находились, мало-памалу, прогибался, а руки я держала так крепко, что они онемели, и казалось, что их уже невозможно будет расцепить. Положение, в котором мы сейчас находились, было совершенно критическим, я не видела никакого выхода из него и понимала только одно: нельзя прекращать разговор.

— Я тоже однажды убила человека,— сказала я, вызывая в памяти тот случай, но большего выдавить из себя не могла. Мне даже пришлось стиснуть зубы, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу и снова запрятать их глубоко внутрь. Меня удивило, что по прошествии столь длительного времени мне было по-прежнему больно вспоминать об этом.

— Из-за чего?

Я покачала головой:

— Самооборона, но смерть есть смерть.

Тони мягко улыбнулся:

— Ну в таком случае мы можем сейчас вместе прыгнуть вниз.

— Забудь об этом. Я и сама не собираюсь делать этого, и тебе не позволю. Тебе всего пятнадцать лет. Есть и другие варианты.

— Я так не думаю.

— У твоих родителей есть деньги. Они смогут нанять Мэлви Бэлли, если захотят. Это хороший адвокат.

— Мои родители погибли.

— Ну тогда Уэстфоллы. Ты же знаешь, что я их имела в виду.

— Но Кинзи. Я убил двоих человек, поэтому для меня — это самый лучший выход. Как жить дальше с таким грузом?

— Так же, как живут все убийцы в этой стране,— энергично заверила я.— Ну, если Тэд Банди жив, то почему нужно погибать тебе?

— А это кто?

— Неважно. Главное, что он совершил гораздо больше злодейств, чем ты.

Тони на минуту задумался.

— Это не отговорка. Я убил так жестоко, поэтому для меня нет другого выхода.

— Выход есть. Мы его найдем.

— Вы можете оказать мне услугу?

— Конечно. Что ты хочешь?

— Вы можете передать привет моей тете? Я хотел написать ей записку, но у меня не было возможности.

— К черту, Тони! Прекрати об этом! У твоей тети и так много проблем.

— Я знаю,— согласился мальчик.— Но у нее есть дядя Феррин, и все будет хорошо. Они все равно никогда не знали, что со мной делать.

— Ну, я вижу, ты все хорошо продумал и обо всех вспомнил.

— Конечно. Я много читал о самоубийствах, это совсем не трудно. Дети постоянно это делают.

Я опустила голову, обессиленная и почти не способная возражать ему, но наконец сказала:

— Послушай, Тони. Все, о чем ты говоришь, глупости, и все это не имеет никакого смысла. Ты не можешь себе представить, какой ничтожной казалась мне жизнь в твоем возрасте. Я постоянно плакала, чувствовала себя несчастной. Я была уродлива. Я была чувствительна. Я была одинока. Я сходила с ума. Мне казалось, что так будет всегда и мне никогда не удастся покончить с такой жизнью. Но я не сумела ее изменить. Жизнь тяжела. Она причиняет много боли. Ну и что? От этого становишься только выносливей. Ты пройдешь через все это и сможешь жить. Клянусь перед Богом.

Тони отрицательно покачал головой, напряженно глядя на меня:

— Не думаю. Может, кто-то и сможет, но не я. Я слишком глубоко увяз. Не могу больше это выносить. С меня хватит.

— Тони, у каждого из нас бывают моменты, когда кажется, что нет сил выносить эту жизнь, но потом наступают светлые дни. Счастье переменчиво, как и все остальное. Подожди немного. Есть люди, которые любят тебя. Люди, которые помогут.

Он снова не согласился со мной.

— Не могу. Я принял для себя это решение, и я должен его исполнить. Тетя поймет меня.

Я начала терять терпение.

— Ты хочешь, чтобы я сказала ей об этом? Что ты решил улететь отсюда, потому что принял свое гадкое решение?

По лицу Тони скользнула тень сомнения.

— Ты хочешь, чтобы я сказала Рамоне, как мы сидели вот так с тобой, болтая, и мне не удалось отговорить тебя от этого безумства? Я не позволю сделать это. Ты же разобьешь сердце Рамоны.

Тони разглядывал носки ботинок отрешенным взглядом, лицо его покраснело, как бывает всегда, когда мальчишки хотят скрыть слезы.

— Она переживет это. Расскажите ей, что я наделал, и она поймет. Я люблю ее, но это моя жизнь.

Минуту я молчала, раздумывая, о чем еще говорить, что препринять.

Лицо Тони просияло, он поднял указательный палец:

— Чуть не забыл. У меня есть подарок для вас,— он повернулся, отслонившись от светильника, что заставило меня крепко стиснуть мальчика. Он засмеялся: — Не бойтесь, мне нужно только залезть в задний карман джинсов.

Я наблюдала, что он делает. На его ладони лежал мой пистолет 32-го калибра. Тони протянул мне оружие так, что оставалось только забрать его. Но для этого мне бы пришлось ослабить руки, которыми я держала мальчишку.

— Ну, хорошо. Я положу его рядом,— вошел он в мое положение, положив пистолет в нише, за светильником, к которому я прилипла насмерть.

— Как тебе удалось украсть его?

— Так же, как я сделал все остальное,— хорошо обдумав. Вы оставили домашний адрес на визитке, которую дали тете Рамоне. Я отправился по этому адресу на своем велосипеде и стал ждать, когда вы вернетесь домой. Я был намерен представиться вам и вести себя, как все воспитанные дети с хорошими манерами и аккуратными прическами. Сама невинность. Я не знал, какой информацией вы владеете, и надеялся сбить вас с толку. Я увидел вашу машину, она почти остановилась, но потом вы передумали и снова помчались куда-то. Мне пришлось сильно поработать педалями, чтобы не упустить вас из вида. А когда я увидел, что машина припаркована на пляже, то решил воспользоваться случаем и проник в нее.

— Из него ты убил Билли?

— Да. Он очень удобный, маленький, и с ним легко обращаться.

— А откуда ты узнал о самодельном глушителе?

— От пацанов в школе. Я еще могу сделать маленькую бомбочку,— Тони вздохнул.— Пора. Время пришло.

Я взглянула вниз. Совсем стемнело, но горели уличные фонари, освещая тротуары. И здание напротив было освещено, как киностудия. Два человека на противоположной стороне улицы видели нас, но они не понимали, что происходит. Шутка? Трюк? Киносъемки? Сердце у меня снова забилось, в груди появилось стеснение и боль.

— Я устала,— призналась я.— Я хотела спуститься вниз, но мне нужна твоя помощь. Дай мне, пожалуйста, руку.

— Конечно,— ответил Тони, но все тело его напряглось: — А это не уловка?

— Нет,— заверила я, но голос мой дрожал, и ложь острым лезвием полоснула по языку, а ведь я всегда врала с легкостью и изяществом, с выдумкой и изобретательностью. Но в этот раз у меня не получалось. Тони дернулся в сторону. Я схватила его за руки, пытаясь спасти ему жизнь, но он сильным поворотом кисти освободился из моих объятий. Я попыталась схватить мальчика еще раз, но уже было поздно. Тони шагнул вперед и полетел вниз. На мгновение показалось, что он завис над землей, как лист, а потом пропал из вида.

Мне почудилось, что я услышала приближающуюся сирену, но это был мой крик.

Я послала Барбаре Даггетт счет на тысячу сорок долларов, который она оплатила по почте. Приближается Рождество, а я уже шесть недель плохо сплю. Я много думала о Даггетте, и мне пришла в голову одна мысль. Даггетт догадывался, что происходит. Конечно, издали Тони еще можно было принять за женщину, но вблизи он выглядел именно таким, каким был на самом деле: ребенком, разыгрывающим спектакль с переодеванием, миловидным, но не достаточно мудрым. Мне кажется, Даггетта не удалось провести, он не был одурачен. Но почему в таком случае он принял участие в этой игре? Мы, к сожалению, никогда уже не узнаем это наверняка. Может быть, он поверил росказням Билли, что его ищут бывшие заключенные из Сан-Луиса, и считал, что его убьют в любом случае? А может быть, он решил, что должен принести Тони эту последнюю жертву? Никогда уже мне не удастся это выяснить, но все это наводит на грустные мысли: некоторые наши долги настолько огромны, что могут быть оплачены только ценой самой жизни. В таком случае, во всей этой истории по счетам заплачено сполна… кроме моих собственных, неоплаченных.

С уважением, Кинзи Миллхоун.

Примечания

1

Хеллоуин — 31 октября, канун Дня всех святых.

2

Санта-Анита — уменьшительное от Санта-Ана, город к юго-востоку от Лос-Анджелеса, климатический курорт с развитым игорным бизнесом.

3

Джек Даниэль — один из самых известных сортов американского виски.

4

Конфедерат — сторонник Южных штатов в гражданской войне 1861-65 гг.

5

Викторианская эпоха — годы царствования королевы Виктории (1837-1901).

6

Бланманже ( франц.) — желе из сливок или миндального молока.

7

Новый Завет, От Луки 6.27.

8

Коронер — следователь, производящий дознание, включая вскрытие, в случае насильственной или скоропостижной смерти.

9

Джон Доу — так англичане и американцы называют между собой человека, имя которого неизвестно.

10

Бурбон — американский кукурузный виски.

11

Кардиган — джемпер с застежкой на пуговицах, без воротника.

12

«Прайм-тайм» — передача, которая демонстрируется в самое удобное вечернее время, когда перед телевизорами собирается максимальная аудитория.

13

Пул — одна из разновидностей биллиарда.

14

Вилли Нельсон — известная американская исполнительница песен в стиле кантри.

15

Пако — прозвище, которое по отношению к людям латиноамериканского происхождения является грубым оскорблением.

16

«Драйв-ин мувиз» — кинотеатры под открытым небом; фильмы демонстрируются на огромном экране, а зрители смотрят их, не выходя из собственных машин.

17

Явор — один из видов клена, дерево с бугристым стволом высотой до 40 м.

18

Цвета формы американской полиции.

Content

Графтон Сью Убийца

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

Примечания