Графтон Сью

Улика

ГЛАВА 1

Был понедельник двадцать седьмое декабря, и я сидела у себя в офисе, пытаясь дать точное определение своему настроению. Оно было отвратительным, и его в равной степени составляли раздражение и чувство неловкости. Раздражение было вызвано только что полученным мною банковским уведомлением, одним из этих клочков бумаги с цифрами, забранными в окошечко, со следами желтой копировальной бумаги. Сперва я решила было, что превысила кредит, но оказалось, что документ, датированный двадцать четвертым декабря, извещает меня о вкладе в размере пяти тысяч долларов, сделанном на мой текущий счет.

— Это еще, черт возьми, что такое? — сказала я.

Номер счета был правильным, но вклад явно мне не предназначался. Из собственного опыта я знала, что банки — наименее надежные организации из всех, что есть на свете, и сознание того, что мне придется прерваться и исправлять чью-то ошибку, было невыносимо. Я отпихнула уведомление в сторону и попыталась снова сконцентрироваться. Мне предстояло написать предварительное заключение касательно одного случая со страховкой, с которым меня попросили разобраться, а Дарси, секретарь «Калифорния Фиделити», только что позвонила мне и сообщила, что Мак хочет видеть папку с делом у себя на столе сейчас же. Я приготовилась отпустить колкость в ее адрес, но промолчала, демонстрируя, как мне казалось, сдержанность, достойную восхищения.

Я снова повернулась к своей портативной машинке и вставила в нее соответствующий бланк для записи о страховке на случай потери собственности. Мои проворные пальчики уже были готовы начать печатать, но я бросила взгляд на свои записи. Вот где я застряла. Чего-то недоставало, и я не могла понять чего. Я снова взглянула на уведомление.

Почти предвкушая комическое разрешение ситуации, я позвонила в банк, надеясь, что, отвлекшись на некоторое время, смогу потом с новыми силами сосредоточиться на том, что беспокоило меня в случае с «Вуд и Варен», местной компанией, производящей кислородные печи для промышленного использования. Девятнадцатого декабря у них случился пожар, в результате которого сгорел склад.

— Миссис Брунсуик, справочная. Чем я могу вам помочь?

— Надеюсь, что сможете,— сказала я.— Я только что получила уведомление, в котором говорится, что в прошлую пятницу я внесла на свой счет пять тысяч долларов, а я этого не делала. Нельзя ли как-нибудь выяснить недоразумение?

— Будьте добры, ваше имя и номер счета.

— Кинзи Миллхоун,— сказала я и медленно, отчетливо продиктовала номер своего счета.

Женщина оставила меня на некоторое время, вызывая нужные ей сведения из памяти компьютера. Я же прослушала песенку «Добрый король Вецеслас» в банковском исполнении. Честно говоря, я никогда не могла понять, в чем там дело. Что это, например, за «праздник Стивена».

Миссис Брунсуик снова подключилась ко мне с легким щелчком.

— Мисс Миллхоун, я не совсем поняла, в чем все-таки проблема, но дело в том, что на этот счет действительно был сделан вклад. Очевидно, вкладчик воспользовался для этой цели ночным автоматом. Обработаны же эти данные были в субботу или в воскресенье.

— Вы все еще используете эти автоматы? — спросила я с удивлением.

— Да, в центральной части города,— ответила она.

— Вы знаете, здесь какая-то ошибка. Я никогда в глаза не видела такой машины. Что мы будем делать?

— Я могу поискать копию бланка, на котором был оформлен вклад,— сказала она с заметной долей скепсиса в голосе.

— Будьте так добры. Потому что я вообще ничего не помещала на свой счет в пятницу, и уж тем более такую сумму. Может быть, кто-нибудь переставил цифры местами, заполняя бланк, или что-нибудь в этом роде, но уж во всяком случае деньги не мои.

Она записала номер телефона и сказала, что перезвонит. Я поняла, что мне предстоят бесчисленные переговоры с банком, прежде чем ошибка будет исправлена. Может быть, кто-нибудь так шутит, выписывая чеки на пять кусков незнакомым людям.

Я снова вернулась к своей работе. Право, мне хотелось бы пребывать в более просветленном состоянии духа. Мои мысли перескакивали с одного на другое. Вообще-то, папка с делом о выплате страховки «Вуд и Варен» попала ко мне вечером двадцать третьего, во вторник. Однако у меня было запланировано в четыре часа пропустить на прощание стаканчик с моим домохозяином Генри Питтом, а потом проводить его в аэропорт и посадить на самолет. Он возвращался в Мичиган провести праздники со своими родственниками. Некоторые из них находились на рубеже девятого десятилетия, тем не менее продолжая высказывать все признаки бодрости и жизнелюбия. Генри исполнится восемьдесят два, совсем мальчишка. Он был в восторге от предстоящего путешествия.

После обеда я была все еще в офисе, мои бумажные дела застопорились, и мне нужно было как-то убить время. Я вышла на балкон на втором этаже и устремила взгляд направо, туда, где десятью кварталами ниже начиналась Стейт-Стрит и линия побережья Тихого океана делала Г-образный изгиб. Мы в Санта-Терезе, штат Калифорния, девяносто две мили к северу от Лос-Анджелеса. Зима здесь редкая вещь. Много солнца, умеренные температуры, трепещущий при нежном ветерке ярко-красный бугенвилль и пальмы, машущие ветвями чайкам, описывающим круги в вышине.

Единственный признак наступающего через два дня Рождества — гирлянды блестящей мишуры, развешенные на центральных улицах. В магазинах, впрочем, полно народу, и трио из Армии Спасения от души наяривает на рожках «украсим нашу залу». Я решила: чтобы испытывать в последующие два дня чувство радости, мне надлежит выработать соответствующую стратегию.

Каждый из тех, кто знает меня, может рассказать вам, как дорожу я своим положением свободной женщины. Я была разведена два раза, детей у меня нет, так же, как и близких родственников. По профессии я частный детектив. Как правило то, что я делаю, доставляет мне удовольствие. Иногда мне приходится работать дополнительное время, если случай того требует, бывает, что я разъезжаю по стране, а иногда я целыми днями не вылезаю из своей маленькой квартирки и читаю, читаю. Когда подходят праздники, мне, однако, приходится проявлять некоторую изобретательность, чтобы отсутствие кого-нибудь, в чей адрес я испытывала бы нежные чувства, не вызывало во мне состояние неконтролируемой депрессии. День Благодарения был как подарок судьбы. Я провела его с Генри и его друзьями. Они что-то готовили на кухне, потягивали шампанское, хохотали и рассказывали истории о днях минувших. Они заставили меня пожалеть, что мне не столько лет, сколько им, а всего лишь тридцать два.

Теперь вот Генри уезжает из города, и даже Рози, которой принадлежит мраморная таверна по соседству, где я частенько обедаю, закрывается до второго января и при этом не желает сообщить ни единой душе, как она собирается распорядиться собой в это время. Рози шестьдесят шесть лет, она венгерка, маленькая и толстозадая, часто грубит, так что нельзя сказать, что мне будет недоставать человека, которому можно открыть душу. Просто, когда она закрыла свою забегаловку, это стало для меня еще одним неприятным напоминанием, что я одна в этом мире, существую сама по себе, и хорошо бы мне придумать, как о себе позаботиться.

Короче говоря, я посмотрела на часы и решила, что вполне могу направиться в сторону дома. Я включила автоответчик, взяла свою куртку и сумочку и уже собиралась уходить, когда в дверном проеме появилась голова Дарси Паскоу, секретарши из страховой компании, которая располагается по соседству. Одно время я работала на «Калифорния Фиделити», проводила расследования по случаям возгорания и неправомочных требований страховки по смерти застрахованного. Теперь наше сотрудничество носит более неофициальный характер. Я почти всегда под рукой, расследую для них кое-какие случаи, когда это требуется, а взамен они предоставляют мне служебное помещение в центре города, которое иначе я не могла бы себе позволить.

— Ух, как здорово, что я тебя поймала,— сказала Дарси.— Мак просил тебе это передать.

Она вручила мне папку, которую я машинально пролистала. По чистому бланку, вложенному внутрь, я поняла, что мне предстоит проинспектировать место пожара, первый случай в этом месяце.

— Мак? — спросила я. Мак — вице-президент «Калифорния Фиделити». Не могу себе вообразить, чтобы он занимался рутинной бумажной работой.

— Ну вообще-то Мак отдал это Энди, но Энди попросил меня передать папку тебе.

Сверху на папку был наклеен ксерокс документа, датированного тремя днями раньше, на котором стояла пометка СРОЧНО. Дарси перехватила мой взгляд и слегка покраснела.

— Она потерялась под грудой бумаг у меня на столе, а то я отдала бы тебе ее раньше,— сказала она. Дарси уже подбирается к своему тридцатилетию и похоже, что из нее уже начинает сыпаться песок. Я подошла к своему столу и положила папку поверх остальных, с которыми я работала. Таким образом, я увижу ее в первую очередь, когда вернусь в офис утром. Дарси, разгадав мой маневр, застряла в дверях.

— А сегодня никак не получится? Насколько я знаю, ему очень нужно, чтобы кто-нибудь туда выехал. Джуэл должна была этим заняться, но она взяла двухнедельный отпуск, и поэтому Мак сказал, что, может быть, ты сделаешь это вместо нее.

— Что там произошло?

— Сгорел большой склад в Колгейте. Может, ты слышала об этом в новостях.

Я отрицательно покачала головой.

— Я была в Лос-Анджелесе.

— Газетные вырезки здесь есть. Мне кажется, им нужно, чтобы туда кто-нибудь выехал как можно скорее.

Такое давление меня разозлило, однако я открыла папку и взглянула на уведомление о потере собственности, лежавшее сверху.

— «Вуд и Варен»? — спросила я.

— Ты знаешь эту компанию?

— Я знаю Вудов. Я училась в школе вместе с их младшей девочкой. Мы были в одной группе, когда проводили всякие собрания до уроков.

Заметно было, что она почувствовала облегчение, словно я только что решила для нее эту проблему.

— Отлично. Я скажу Маку, что ты, скорее всего, сможешь поехать туда сегодня же вечером.

— Дарси, сбавь обороты. Мне нужно отвезти одного человека в аэропорт,— сказала я.— Доверься мне. Я назначу встречу с ними, как только смогу.

— Ладно. Я оставлю им записку, чтобы они знали, что ты занимаешься этим делом,— ответила она.— Я должна вернуться к телефону. Дай мне знать, когда заключение будет готово, я приду и заберу его.

— Замечательно,— сказала я. Она, верно, решила, что достаточно нажала на меня, и, извинившись, поспешно удалилась.

Как только она ушла, я, чтобы покончить с этим, позвонила в «Вуд и Варен» и условилась о встрече с президентом компании Лансом Вудом в девять утра следующего дня, накануне Рождества.

Затем, так как было уже без четверти четыре, я засунула папку в свою сумочку, заперла комнату и направилась через черный ход к стоянке, где был припаркован мой фольксваген. Я опоздала домой на десять минут.

Во время нашего небольшого предрождественского торжества Генри подарил мне новый роман Лена Дайтона, а я ему ярко-голубой мохеровый шарф, который я сама вышила тамбуром — один из моих малоизвестных талантов. Мы сидели у него на кухне, съели уже пол-протвиня его домашних булочек с корицей и пили шампанское из высоких хрустальных бокалов, которые я подарила ему в прошлом году.

Он взял свой билет на самолет, чтобы еще раз проверить время вылета. Его щеки порозовели от предвкушения поездки.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты поехала со мной,— сказал он. Шарф был обмотан у него вокруг шеи, и цвет его выгодно оттенял глаза Генри. Его мягкие седые волосы были зачесаны набок, худое лицо загорело под калифорнийским солнцем.

— Мне бы тоже этого хотелось, но я только что взяла кое-какую работу, чтобы заплатить за квартиру,— объяснила я.— Вы будете много снимать и покажете мне фотографии, когда вернетесь.

— А что у нас с Рождеством? Я надеюсь, ты не будешь в этот день одна.

— Генри, да перестаньте беспокоиться обо мне. У меня куча друзей.

Вполне возможно, что я проведу этот день в одиночестве, но ему незачем волноваться по этому поводу. Он поднял указательный палец.

— Стой. Я чуть было не забыл. У меня для тебя еще один маленький подарок.— Он направился к столику рядом с раковиной и взял оттуда небольшой горшочек с комочком зелени. Он поставил его передо мной, со смехом наблюдая за выражением моего лица.

— Это воздушный папоротник,— сказал он.— Он питается воздухом. Его даже не надо поливать.

Я уставилась на веточки с кружевными листьями ярко-зеленого цвета. Они выглядели так, будто могли бы зацвести и в открытом космосе.

— И подкармливать не надо?

Он покачал головой.

— Просто дай ему спокойно расти.

— Мне не нужно беспокоиться о диффузии солнечного света и тому подобных вещах? — осведомилась я, вставляя умные слова из жизни растений, как будто я знала, что они означают. Я славлюсь своим невежеством в том, что касается растений, и в течение многих лет я сопротивляюсь как могу всем возможностям навязать мне что-нибудь зеленое.

— Ничего не нужно. Он будет тебе вместо приятеля. Поставь его на стол у себя. Он тебя немножко взбодрит.

Я исследовала папоротник со всех сторон, держа горшочек в руках. Кажется, я испытывала волнующую вспышку жажды обладания. «Должно быть, я в худшей форме, чем сама думаю»,— пришло мне в голову.

Генри выудил из кармана связку ключей и протянул их мне.

— На случай, если тебе что-нибудь понадобится у меня дома,— сказал он.

— Отлично. Я занесу вам вашу почту и бумаги. Может быть, нужно еще что-нибудь сделать, пока вас не будет? Я могу постричь газон.

— Не нужно. Я оставил тебе номер телефона, по которому меня можно будет найти, если нагрянет Большой. Кроме этого мне ничего не приходит в голову.— Большим мы называем землетрясение, которое мы ожидаем со дня на день, с тех пор как случилось последнее в этих краях в 1925 году.

Он посмотрел на часы.

— Наверное, нам уже пора ехать. В это время года в аэропорту толпы народа.

Его рейс только в семь вечера, а это значит, что у нас было полтора часа времени, чтобы совершить двадцатиминутную поездку до аэропорта, но не было смысла спорить с ним. Такой милый человек. Если уж он должен ждать, то он подождет там, радостно болтая с другими пассажирами.

Я надела куртку, а Генри тем временем совершил обход своих владений, выключил отопление и убедился, что окна и двери надежно закрыты. Он взял свое пальто и чемодан, и мы отправились в путь.

Я вернулась домой в четверть седьмого, все еще ощущая комок в горле. Ненавижу прощаться со знакомыми и не люблю, когда уезжают, а я остаюсь. Уже стемнело. Я вошла к себе в квартиру. Раньше здесь был гараж на одну машину. Каждая сторона длиной ровно в пятнадцать футов. Справа углубление, которое служило мне кухней. У меня своя маленькая ванная и место для стирки. Пространство разумно спланировано и поделено, чтобы создавалась иллюзия присутствия гостиной, столовой и спальни, когда я раскладываю свой диванчик. У меня больше чем достаточно места для хранения тех немногих вещей, которые являются моей собственностью.

Обычно процесс обозревания моего маленького королевства наполняет меня чувством удовлетворения, однако я все еще боролась с шепотком подступающей депрессии и квартирка показалась мне унылым местом, противопоказанным больным, страдающим клаустрофобией. Я включила свет. Поставила воздушный папоротник на стол. С тайной надеждой проверила автоответчик, но никаких сообщений мне не поступало. Тишина пробудила во мне беспокойство. Я включила радио Бинг Кросби — пел о белом Рождестве, совсем таком же, как те, что он пережил. Честно говоря никогда не видела белого Рождества, однако суть я уловила. Я выключила радио.

Сидя на кухонной табуретке, я проконтролировала свои желания. Мне хотелось есть. Когда живешь один, можешь есть всегда, когда захочешь. Я сделала себе на ужин сэндвич с острым сыром, оливками и белым хлебом. Для меня это всегда источник приятных ощущений, то что этот сыр остается таким же вкусным, каким он был, когда я впервые попробовала его в возрасте трех с половиной лет. Я решительно отбросила это воспоминание, так как оно связано с моими родителями, которые погибли, когда мне было пять. Я разрезала сэндвич на четыре узких полоски, как я это всегда делаю, налила себе стаканчик белого вина и устроилась на диване с книжкой, которую Генри подарил мне на Рождество. Я взглянула на часы.

Было семь часов вечера. Эти две недели должны быть долгими-долгими.

ГЛАВА 2

На следующее утро, двадцать четвертого декабря, я пробежала трусцой три мили, приняла душ, съела тарелку овсяных хлопьев, упаковала холщовую сумку со всем необходимым и в восемь сорок пять выехала по направлению к Колгейту. Мне предстояло проделать путь длиной в десять миль очень быстро. За завтраком я просмотрела содержимое папки и была крайне удивлена, что дело вызвало такую спешку. Сообщения из газет указывали, что склад бы ограблен, но не было никаких деталей, которые позволяли бы говорить о поджоге или о том, что следствию чинились препятствия, и никаких других улик, которые ставили бы причину возгорания под сомнение. Заключение пожарного департамента было приложено к делу, и я перечитала его дважды. Все было очень тривиально. Причиной пожара стала неисправность в электрической цепи, из-за которой произошло замыкание в автоматической противопожарной системе. Так как в двухэтажном складе находилась в основном бумажная продукция, то пожар, начавшийся в два часа ночи, распространился очень быстро. Судя по свидетельству пожарного инспектора, обследовавшего место происшествия, не было никаких признаков «ловушек», бензина или других легко воспламеняющихся веществ, никаких препятствий, установленных преднамеренно, дабы помешать работе пожарных. Не было похоже, что двери или окна были открыты с целью создания благоприятных для распространения пожара сквозняков, также отсутствовали иные свидетельства поджога. Я прочла в свое время десятки заключений вроде этого. Что же было такого особенного в этом случае? Мне это было непонятно. Быть может, я пропустила какую-то важную информацию, но пока что, насколько я понимала, это был рядовой случай. Мне оставалось только догадываться, что кто-то в «Вуд и Варен» требовал от «Калифорния Фиделити» скорейшего решения, и это как-то объясняло бы панику Энди. Он вообще по своей природе склонен впадать в отчаяние, всегда рвется заслужить одобрение начальства, обеспокоен цензурой, и, как я слышала, у него какие-то проблемы в семье. Возможно, он и был источником некоторой истеричности, которая сопровождала ведение этого дела. Может быть, Мак тоже поднажал на него.

Колгейт — это спальный район, примыкавший к Санта-Терезе, достаточно дешевый для среднего работающего класса. Если строительство новых домов в Санта-Терезе строго регулируется Комитетом архитектурного надзора, в Колгейте этот процесс происходит в соответствии с никому не известным планом. Район, впрочем, имеет весьма неопределенную форму. Там есть одна главная улица, набитая маленькими магазинчиками, магазинами, где продается всякое оборудование, забегаловками, салонами красоты. Жилые дома протянулись от главной артерии во всех направлениях, покуда новые кварталы не вырываются на окраину, вернее то, что от нее осталось. На некоторых клочках земли сохранились следы цитрусовых рощ, которые некогда обильно цвели в этих краях.

«Вуд и Варен» находится на боковой улице, которая изгибается по направлению к площадке для автомобилистов, где по выходным работает обменный рынок. Газончики сверкают хорошо подстриженной зеленью, кусты имеют форму прямоугольников. Я отыскала место для парковки перед зданием фирмы, вышла из машины и закрыла дверцу. Здание было одноэтажным с небольшой надстройкой и покрыто штукатуркой с каменной крошкой. Судя по адресу, склад находился двумя кварталами дальше. После разговора с Лансом Вудом я собиралась обследовать место пожара.

Комнатка секретарши была небольшая и скудно обставленная. Стол, книжный шкаф и увеличенная фотография фИфА S000 кислородной вакуумной печи, оплота доходов компании. Печь выглядела словно сильно увеличенное в размерах современное оснащение для кухни. Хорошо было бы ее дополнить разделочным столиком из нержавеющей стали со встроенной микроволновой печью. Судя по подписи, аккуратно оформленной в рамочку, фИфА S000 с передней загрузкой обеспечивала пять тысяч кубических дюймов однородной разогретой зоны для кислородной или же вакуумной пайки твердым припоем металлизированной керамики или производства керамико-металлических печатей. Я, собственно, могла бы и сама догадаться.

За моей спиной секретарша вернулась к своему столику с чашечкой свежего кофе и тарелочкой, которая распространяла ароматы яиц и колбасы. Пластиковая табличка у нее на столе указывала, что ее зовут Хедер. Ей было слегка за двадцать, и по всему было видно, что она пока еще не осведомлена об опасности холестерина и жиров. Очень скоро она обнаружит присутствие последних на своей пухлой попке.

— Чем могу вам помочь? — Ее стремительно появившаяся улыбка обнажила скобку для исправления прикуса. Ее кожа сохранила красноватые следы использования накануне вечером жидкости против прыщей, от которой пока, впрочем, было мало пользы.

— У меня назначена встреча с Лансом Вудом на девять часов,— сказала я.— Я из «Калифорния Фиделити», страховой компании.

Ее улыбка слегка увяла.

— Вы будете расследовать поджог?

— Я буду заниматься вашей страховкой вследствие пожара,— ответила я. Интересно, было ли простой ошибкой, что она считает взаимозаменяемыми термины «пожар» и «поджог».

— Вы знаете, мистера Вуда еще нет, но он будет с минуты на минуту,— сказала она. Скобка наполняла ее речь свистящими призвуками, которые, видимо, и ей казались забавными.— Приготовить вам кофе, пока вы ждете?

— Я покачала головой. Один стул был свободен, я села и некоторое время развлекала себя пролистывани-ем брошюры, посвященной молибденовой рабочей решетке, сконструированной для металлизации алюминия при температуре 1450 °С в колоколообразной кислородной печи. Наверняка эти люди дома такие же весельчаки, как и я, только мне источником развлечений служат книжки по практическим аспектам баллистики, огнестрельного оружия и судебных процедур.

В дверном проеме слева мне были видны несколько сотрудников фирмы, занятые своим делом, достаточно неофицально одетые, но сдержанные и угрюмые. Я не заметила, чтобы между ними присутствовало какое бы то ни было чувство товарищества, хотя, вероятно, процесс производства кислородных печей не в состоянии породить ту добродушно-шутливую атмосферу, к которой я привыкла, работая в «Калифорния Фиделити». Два стола были свободны, на них не было никакого оборудования.

Очевидно, были предприняты некоторые попытки украсить помещение к Рождеству. В противоположном углу комнаты стояла искусственная елка, высокая и чем-то напоминающая скелет, на которой висели разноцветные игрушки. На елке не было ни одной лампочки, это придавало ей безжизненный вид и только подчеркивало однообразие съемных веточек, вставленных в отверстия алюминиевого ствола. Впечатление было удручающее. Судя по сведениям, которыми я располагала, «Вуд и Варен» получали годовой доход около пятнадцати миллионов долларов, и я не понимала, почему бы им было не разориться на живое дерево.

Хедер одарила меня самодовольной улыбкой и принялась за еду.

У нее за спиной располагалась доска объявлений, украшенная гирляндами мишуры, на которой были прикреплены фотографии работников фирмы, семейные в том числе. «С ПРАЗДНИКОМ ВАС» было выложено по верху стенда красивыми серебряными буквами, из тех, что можно купить в магазине перед Рождеством.

— Не возражаете, если я взгляну? — спросила я, указав на коллаж.

К этому моменту рот у Хедер был набит всякой снедью, припасенной для завтрака, однако она умудрилась выразить согласие, прикрывая лицо ладонью, чтобы избавить меня от созерцания пережевываемой пищи.

— Пожалуйста.

Большей частью на фотографиях были изображены служащие фирмы. На одной из них была Хедер, ее светлые волосы были много короче, щечки все еще не лишены детской припухлости. Скобки на зубах, возможно, обозначали последние остатки юности. Должно быть, «Вуд и Варен» взяли ее к себе работать сразу после школы. На одной фотографии четыре человека в униформе располагались непринужденной группой на ступеньках перед входом в здание. Некоторые из снимков были нарочито срежиссированы, но в основном они передавали некую ауру добродушия, которой я не видела в настоящий момент. Основатель компании Линден Вуд умер два года тому назад, и я подумала, что, вероятно, радость ушла из этих стен после его кончины, когда во владение вступил наследник.

Сами Вуды были запечатлены на центральной фотографии. Было похоже, что этот снимок сделан у них дома. Миссис Вуд сидела на стуле в стиле французский Прованс. Линден стоял подле нее, и рука его покоилась на плече жены. Пятеро их взрослых детей располагались вокруг родителей. Ланса я никогда прежде не встречала, зато я была знакома с Эш, потому что мы с ней вместе учились в школе. Олив, старше нас на год, также недолгое время посещала среднюю школу в Санта-Терезе, однако перед последним классом ее отправили в пансион. Вероятно, этому предшествовал какой-нибудь небольшой скандальчик, но я точно ничего не знаю. Самой старшей из пятерых была Эбони, которой сейчас должно быть что-то около сорока. Помнится, я слышала, что она вышла замуж за какого-то богатого плейбоя и живет во Франции. Младшему сыну Бассу еще не было и тридцати. Это был отчаянный, безответственный молодой человек, неудавшийся актер и бездарный музыкант. Он жил в Нью-Йорке, и это последнее, что я слышала о нем. Я была с ним знакома совсем недолго восемь лет тому назад. Меня представил мой бывший муж Дэниел, джазовый пианист. Басс был белой вороной в своей семье. Что касается Ланса, то я не знала о нем ровно ничего.

Сидя напротив него в его кабинете шестьюдесятью шестью минутами позже, я начала кое-что понимать. Ланс ворвался в здание в половине десятого. Секретарша объяснила ему, кто я такая. Он представился, и мы обменялись рукопожатием. Затем он сказал, что должен кому-то позвонить, что это недолго и что потом он будет в моем распоряжении. Я сказала: «Хорошо» — и больше я его не видела до шести минут одиннадцатого. К тому времени он успел снять пиджак, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Он сидел, положив ноги на стол, и его лицо лоснилось при свете флюоресцентной лампы. Должно быть, ему было под сорок, но выглядел он старше. Смесь вспыльчивости и вечного недовольства оставила глубокие морщины вокруг рта и подпортила взгляд его чистых карих глаз, создавая впечатление, что этого человека преследует судьба. Волосы у него были светло-каштановые и уже поредели на макушке. Он зачесывал их со лба назад. Я думаю, что телефонный разговор был чистым враньем. Он произвел на меня впечатление человека, который пытается добавить себе веса в собственных глазах, заставляя людей ждать. Улыбка у него была самодовольная, но чувствовалось, что он напряжен.

— Прошу прощения за задержку,— сказал он.— Что я могу для вас сделать? — он откинулся на спинку своего вращающегося стула, раскинув ноги в разные стороны.

— Насколько я понимаю, вы требуете страховки в связи с недавним пожаром.

— Точно, и я надеюсь вы провернете это без проволочек. Поверьте мне, я требую того, на что имею полное право.

Я что-то уклончиво пробормотала ему в ответ, стараясь скрыть, что в голове у меня пронеслось: «Внимание, обман». Каждый, кто требует страховку, произносит именно эту фразу, вплоть до благочестивого наклона головы. Я достала свой диктофон, включила его и положила на стол.

— Компания требует, чтобы я записала наш с вами разговор,— сказала я.

— Хорошо.

Я продиктовала несколько фраз, сообщив мое имя, отметив тот факт, что я работаю на «Калифорния Фиделити», записав дату и время разговора и что я беседую с Лансом Вудом в должности президента «Вуд и Варен», а также адрес компании и характер понесенных ею убытков.

— Мистер Вуд, осознаете ли вы, что наш разговор записывается на пленку? — спросила я для диктофона.

— Да.

— Даете ли вы мне разрешение на запись беседы, которая нам предстоит.

— Да, да,— произнес он, сделав движение рукой, означающее: «Давайте скорее к делу».

Я бросила взгляд на папку.

— Не могли бы вы описать мне обстоятельства, при которых произошел пожар на складе «Вуд и Варен» по адресу: улица хорошей Погоды 606,— девятнадцатого декабря сего года?

Он нетерпеливо заерзал на своем стуле.

— Вообще-то меня не было в городе, но как мне сказали… — Зазвонил телефон, он схватил трубку и рявкнул в нее как собака: — Да?

Повисла пауза.

— Черт возьми, давайте ее сюда.— Он быстро взглянул на меня.— Нет, подождите, я сам выйду.— Он положил трубку, пробормотал невразумительное извинение и выскочил из комнаты. Я выключила диктофон и попыталась мысленно суммировать впечатления от моего собеседника. Он расползался в талии, его габардиновые брюки неприлично задирались, а рубашка прилипла к спине. От него сильно пахло потом. Это был не чистый животный запах, который происходит от тяжелой работы, а едкий, вызывающий легкую тошноту признак стресса.

Цвет лица у него был желтоватый, и вообще он производил впечатление нездорового человека.

Я подождала пятнадцать минут и затем на цыпочках подкралась к двери. Комната секретарши была пуста. Никаких следов Ланса Вуда. Никаких следов Хедер. Я двинулась к двери, ведущей во внутренние помещения. Кто-то прошел в тыльную часть здания, кто-то очень похожий на Эбони, но я не была уверена. На меня смотрела женщина. Ее имя было указано на табличке возле ее стола: Ава Доэри, администратор. Ей было под пятьдесят, у нее было маленькое меланхоличное личико и нос, над которым, похоже, была произведена хирургическая операция. Волосы у нее были темные, коротко подстриженные и лоснились от лака. Она была чем-то чрезвычайно огорчена, вероятно тем, что только что сломала один из своих акриловых ноготков.

— У меня встреча с Лансом Вудом, но он таинственным образом исчез. Вы не знаете, где он может быть?

— Он уехал с фабрики.— Она провела по сломанному ногтю языком, будто пытаясь понять, не может ли слюна послужить вместо медицинского клея.

— Он уехал?

— Да, я вам сказала именно это.

— Он не сказал, когда вернется?

— Мистер Вуд не консультируется со мной по таким вопросам,— отрывисто произнесла она.— Если вы соблаговолите оставить ваши координаты, он непременно вам позвонит.

— Что-нибудь случилось? — раздался голос.

Мы обе посмотрела на темноволосого человека, стоящего в дверном проеме за моей спиной. Манеры Авы Доэри стали менее агрессивными.

— Это наш вице-президент,— сказала она обращаясь ко мне. А это уже ему:

— У нее назначена встреча с Лансом, но он уехал.

— Терри Коулер,— представился он, протягивая мне руку.— Я шурин Ланса Вуда.

— Кинзи Миллхоун, из «Калифорния Фиделити»,— сказала я, пожимая протянутую руку.

— Очень приятно.

Его пожатие было сильным и горячим. Он был худощав, черноус и глаза у него были темные и умные. Должно быть, ему было едва за сорок. «Интересно,— подумала я,— на которой из сестер он женат».

— А в чем проблема? Может быть, я смогу вам помочь?

Я кратко объяснила ему, зачем я приехала, и рассказала, как Ланс Вуд покинул меня, ничего при этом не объяснив.

— Может быть, я покажу вам склад? — спросил он.— По крайней мере, вы сможете пока обследовать место пожара. Как я предполагаю, это входит в ваши обязанности.

— Я была бы вам чрезвычайно благодарна. Нет ли у вас кого-нибудь, кто был вы в состоянии предоставить мне необходимую информацию?

Терри Коулер и Ава Доэри обменялись взглядами, понять значение которых я не смогла.

— Вы лучше дождитесь Ланса,— сказал он.— Подождите здесь, я попробую выяснить, куда он делся.— Он вышел в соседнюю комнату.

Мы с Авой предпочли не вступать в светскую беседу во время его отсутствия. Она открыла верхний правый ящик своего стола и достала оттуда клей Крейзи. Не обращая никакого внимания на мое присутствие она открыла его и выдавила прозрачную капельку на сломанный ноготь. Затем она нахмурилась. В клею застрял длинный темный волос. Я немного понаблюдала, как она старается извлечь его оттуда.

Изнывая от безделья, я прислушалась к разговору за моей спиной. Трое сотрудников лениво обсуждали какую-то свою проблему.

— Может быть, в расчетах мы напутали, но вряд ли,— говорил один.

— Выясним,— вставил кто-то. Все трое засмеялись.

— Вопрос в том… вообще-то это приходило мне в голову тысячу раз… Что, если переделать это в пульсирующую силовую установку для главной горячей камеры?

— Зависит от частоты пульсации.

— Около двух герц.

— М-м.

— Что-нибудь, что позволит смодулировать сигнал таким образом, чтобы на него воздействовал ток, идущий через токоприемник. Понимаешь, включаем на девять десятых секунды, выключаем на одну десятую. Замерь…

— М-м, включаем на пол-секунды, выключаем на одну десятую. Это ведь не так уж просто сделать, а?

— Контроллер пропорционально-интегрально-дифференциального регулирования может выдавать энергию с такой скоростью. Я не уверен относительно того, что произойдет с температурой пород в нетронутом массиве. Будет ли следствием…

Я перестала слушать. Они вполне могли планировать конец света.

Еще через десять минут появился Терри Коулер. Он сердито покачал головой.

— Не понимаю, что здесь происходит,— сказал он.— Лансу пришлось уехать по какому-то срочному делу, а Хедер так еще и не появилась на рабочем месте.— У него в руках была связка ключей.— Я отвезу вас на склад. Скажите Хедер, что я взял ключи, когда она появится.

— Я только захвачу фотоаппарат,— сказала я.— Он у меня в сумочке.

Он покорно последовал за мной в кабинет Ланса Вуда, где я взяла фотоаппарат, засунула бумажник в сумку со снаряжением и оставила мою сумочку там, где она лежала.

Мы тем же путем вернулись в комнату секретарши и пошли через другие служебные помещения. Вообще-то никто не поднял головы, чтобы на нас посмотреть, но любопытные взгляды тем не менее следовали за нами в тишине, будто мы шли вдоль череды портретов, которые провожают вас глазами.

Коллективные работы велись в большом, хорошо проветриваемом помещении в тыльной части здания, со стенами из рифленого железа и цементным полом.

Мы остановились лишь однажды, когда Терри представлял меня человеку по имени Джон Залькович.

— Джон — инженер-химик, а также наш консультант,— сказал Терри.— Он работает у нас с шестьдесят шестого года. Если у вас есть какие-нибудь вопросы о процессах высоких температур, вы можете ему их задать.

К сожалению, мне трудно было выдать что-нибудь подобное экспромтом, если только, может быть, что-нибудь о пульсирующей силовой установке для главной горячей камеры.

Терри направлялся к черному ходу, и я потрусила за ним.

Справа была вращающаяся стальная дверь вдвое шире обычной. Она могла подниматься, чтобы пропустить поступающие грузы или же выгрузить готовую продукцию. Мы вышли на аллею, пересекающую улицу, которая осталась за нами.

— На которой из сестер Вуд вы женаты? — спросила я.— Я училась в школе с Эш.

— На Олив,— ответил он улыбаясь.— Как, вы сказали, вас зовут?

Я сказала ему свое имя, и мы весело проболтали весь остаток пути, умолкнув, лишь когда перед нами возникли неясные очертания обгоревшего скелета складского помещения.

ГЛАВА 3

Осмотр пожарища занял у меня три часа. Терри совершил все процедуры, связанные с отпиранием замка, несмотря на то что это выглядело довольно нелепо, если учесть разрушения, принесенные пожаром. Основная часть коробки здания осталась стоять, но второй этаж провалился и первый представлял собой теперь непроходимую массу почерневших обломков. Стекла в окнах первого этажа лопнули от высокой температуры. Металлические трубы были обнажены, многие из них свернуты под тяжестью стен, валившихся внутрь. Оставшиеся узнаваемые предметы были похожи на тени абстрактной формы, лишенные цвета и каких бы то ни было деталей.

Когда уже стало ясно, что я собираюсь провести там некоторое время, Терри извинился и вернулся на завод. В тот день «Вуд и Варен» закрывались рано — канун Рождества. Он сказал мне, что если я скоро закончу, то я могу зайти выпить стаканчик пунша и отведать рождественского пирога. Я только что взялась за измерительную рулетку, блокнот и карандаши, мысленно планируя, в каком порядке я собираюсь работать. Так что я поблагодарила его и даже не заметила его исчезновения.

Я обошла здание по периметру, отмечая участки, наиболее пострадавшие от пожара, и проверяя оконные рамы на предмет следов взлома. Я не знала, когда прибудут рабочие, и, так как не было явных признаков поджога, мне казалось: «Калифорния Фиделити» не вправе настаивать на отсрочке. В понедельник утром я проверю в общем состояние финансов Ланса Вуда, чтобы убедиться, что нету никаких тайных мотивов пожара из соображений выгоды. Хотя это уже чистая формальность, так как начальник пожарного департамента в своем заключении исключил возможность поджога. Так как, по-видимому, это был для меня единственный шанс осмотреть место пожара своими глазами, я все сфотографировала, использовав две пленки.

Насколько я могла предположить, возможным источником пожара стала северная стена, что и соответствовало версии о неисправности электропроводки. Мне вообще-то следовало бы проверить схему расположения проводки по официальной документации, но я подозревала, что глава пожарного департамента уже проделал это в процессе подготовки своего заключения. Поверхность обуглившегося дерева представляла собой типичную линию «крокодиловой пасти»: наименьший зазор, но наиболее обгоревшая часть — в тыльной части здания. Так как горячие газы поднимаются вверх, а огонь обычно движется туда же, можно проследить путь пламени, которое стремится ползти вверх, пока не встретит какое-нибудь препятствие. Затем оно стелется горизонтально, отыскивая другие ходы вверх.

Большая часть внутренних помещений была выжжена напрочь. Несущие стены устояли, черные, все в золе. Я осторожно пробиралась среди обуглившихся обломков, составляя детальный план этих руин, отмечая степень обгорания, общий вид и карбонизацию обгоревших предметов. Поверхность предметов, попадавшихся мне на глаза, была разрисована черным и покрыта светлым пеплом, свидетельствующим о высоких температурах. На складе знакомо воняло горелым деревом, копотью, испорченной системной влагоизоляции. Чувствовались стойкие запахи разложившихся предметов. Был еще какой-то запах, но я не могла понять, что это. Возможно, это было связано с хранившимися здесь материалами. Когда накануне я разговаривала с Лансом Вудом по телефону, я попросила его представить инвентарную опись. Нужно будет посмотреть их, возможно, они помогут мне точно определить природу запаха. Нельзя сказать, что я была в восторге от того, что мне пришлось обследовать место пожара до беседы с ним, но выбора у меня, похоже, не было, так как он исчез. Может быть, он вернется на рождественскую вечеринку и там я смогу припереть его к стенке и потребовать свидания в понедельник утром.

В два часа дня я сложила свой блокнот и отряхнула джинсы. Мои теннисные туфли были почти совершенно белые от пепла, и я подозревала, что и лицо у меня все в грязи. Тем не менее я по праву гордилась проделанной работой. «Вуд и Варен» придется произвести некоторые подсчеты в интересах сторон, заключивших с ними контракты, и представить эти данные в «Калифорния Фиде-лити» вместе с моим ходатайством о предоставлении им страховки. Исходя из характера потери, я подозревала, что им выплатят пятьсот долларов в возмещение ущерба и дополнительную компенсацию за хранившиеся на складе материалы.

Вечеринка была в разгаре. Празднество сосредоточилось во внутренних помещениях, где на чертежном столе расположился графин с пуншем. Со столов все было убрано, и на них были видны тарелки с холодным мясом, сыром и крекерами, а также фруктовый пирог и домашнее печенье. Служащие компании, общим числом около шестидесяти человек, создавали ощутимую шумовую завесу. Атмосфера вечера становилась все более живой и непринужденной, по мере того как убавлялось пунша. Рождественские песни, обработанные в стиле регги, разносились из динамиков внутренней связи.

Все еще не было никаких признаков возвращения Ланса Вуда. Но на другом конце комнаты я заметила Хедер. Щеки ее порозовели от выпитого алкоголя. Терри Коулер поймал мой взгляд и пробрался ко мне сквозь толпу. Подойдя ближе, он наклонился к моему уху.

— Давайте-ка заберем вашу сумочку, пока все это не вышло из-под контроля,— сказал он. Я с готовностью кивнула и медленно вдинулась вслед за ним через комнату секретарши в кабинет Ланса Вуда. Дверь была распахнута настежь, и рабочий стол Ланса представлял собой что-то вроде стойки бара. На нем стояли бутылки со спиртным, ведерки со льдом, пластмассовые стаканчики, и несколько человек, с комфортом расположившись в удобных креслах, угощались крепкими напитками. Мою сумочку засунули в узкую щель между шкафчиком для папок с делами и книжным шкафом, набитым всякого рода техническими руководствами. Я убрала фотоаппарат и блокнот и повесила сумочку на правое плечо. Терри вызвался принести мне стаканчик пунша, и после недолгих колебаний я согласилась. В конце концов, а почему бы и нет?

Моим первым побуждением было уйти сейчас же, как только я смогу найти благовидный предлог. Я вообще-то не очень хорошо чувствую себя в больших компаниях, тем более что в данной ситуации я никого из присутствующих не знала. Меня удерживало лишь ясное осознание того, что мне абсолютно некуда идти. Это вполне могло оказаться пиком моих рождественских празднеств, и я подумала, что можно было бы задержаться здесь и попробовать повеселиться. Я выпила немного пунша, угостилась сыром и крекерами, съела несколько пирожных, стараясь при этом улыбаться как можно дружелюбнее и вообще вести себя доброжелательно по отношению ко всем в комнате. В три часа дня, когда вечеринка подходила к своему апогею, я, извинившись, попрощалась и направилась к выходу. Я была уже почти у двери, когда меня кто-то окликнул по имени. Я повернулась. Ко мне по проходу двигалась Хедер, размахивая конвертом, на котором виднелись вытесненные реквизиты «Вуд и Варен».

— Как хорошо, что я все-таки поймала вас,— сказала она.— Кажется, мистер Вуд хотел вам передать вот это. Его неожиданно вызвали, понимаете. Это было у меня в корзине для исходящей документации.

— Спасибо,— я распечатала конверт и бросила взгляд на его содержимое: инвентарная опись.— Отлично,— сказала я, удивленная, что он все-таки вспомнил об этом в процессе исчезновения.— Я позвоню в понедельник и договорюсь с ним о встрече.

— Извините, что сегодня так получилось,— сказала она.— Счастливого Рождества.— Она помахала мне на прощание и двинулась назад, к своим веселящимся коллегам. Дверь была открыта, наружу вырывались в равной пропорции сигаретный дым и радостные возгласы. Ава Доэри наблюдала за нами. Ее взгляд, полный любопытства, был устремлен на конверт, который мне вручила Хедер и который я теперь запихивала в свою сумочку. Я вернулась к машине и поехала назад в город.

Паркуя машину возле офиса, я миновала дверь «Калифорния Фиделити», сделанную из затемненного стекла. Как и многие другие фирмы, в канун Рождества «Калифорния Фиделити» закрылась рано. Я отперла дверь моего офиса, положила папку на стол и проверила автоответчик. Затем я позвонила начальнику пожарного департамента, чтобы получить подтверждение информации, которая была в моем распоряжении, но его тоже уже не было на месте. Я оставила ему свой номер телефона и получила ответ, что скорее всего он не позвонит мне раньше понедельника.

К четырем часам я была дома и подняла разводной мост. Там я и провела весь уик-энд.

На Рождество я была одна, но грустно мне не было.

На следующий день было воскресенье. Я прибралась в квартире, купила кое-какой еды, выпила бессчетное количество чашек горячего чая и много читала.

В понедельник 27 декабря я снова впряглась в работу, предприняв отчаянную попытку, сидя за своим рабочим столом в унылом настроении, сколотить тем не менее из результатов моего обследования связный рассказ.

Зазвонил телефон. Я надеялась, что это миссис Брунсуик из банка хочет сообщить мне, что путаница с вкладом на пять тысяч долларов наконец прояснилась.

— Бюро расследований, Миллхоун,— сказала я.

— Привет, Кинзи. Это Дарси из соседней комнаты. Я просто хотела узнать, когда можно заскочить за той папкой.

— Дарси, еще только четверть одиннадцатого! Я работаю с ней, ясно? Пожалуйста, обратите внимание: никакой площадной брани.— Я знаю, на такие вещи она обижается.

— И вовсе не обязательно разговаривать со мной таким тоном,— сказала она.— Я сказала Маку, что доклад, скорее всего, еще не готов, но он говорит, что в любом случае сперва он хочет просмотреть папку.

— Просмотреть папку, прежде чем что?

— Не знаю, Кинзи. Как я могу знать? Я звоню тебе, потому что у меня на столе записка.

— Ах, записка. Так бы и сказала. Давай заходи за этой чертовой папкой.

Раздражение, как правило, не развивает интуицию. Какая бы очевидная проблема меня ни мучила, я не смогла бы уловить, в чем там дело, если Дарси при этом будет глядеть мне через плечо. Первым делом в это утро я заполнила бланк запроса в Департамент по предупреждению преступлений, связанных с требованиями страховки. Я хотела проверить с помощью компьютера прошлое Ланса Вуда. Может быть, когда-нибудь он уже требовал страховку в возмещение ущерба, причиненного пожаром. Этот вопрос меня очень беспокоил. Компьютерная проверка займет около десяти дней, но, по крайней мере, я буду спокойна. Я установила табулятор моей пишущей машинки, напечатала имя застрахованного, место, дату и время, когда произошел несчастный случай.

Когда Дарси пришла забрать папку, я сказала ей, не поднимая головы:

— Я отдала пленку в экспресс-фото по дороге сюда. Они напечатают ее после обеда. И мне пока что не удалось поговорить лично ни с Лансом Вудом, ни с начальником пожарного департамента.

— Я сообщу Маку,— холодно ответила она.

«Ну что ж,— подумала я.— В любом случае, она никогда не была моей подружкой».

Так как в бланке не было графы, куда впечатывались бы неясные подозрения и предчувствия, мое заключение было выдержано в нейтральном тоне. Закончив печатать, я вынула его из машинки, подписала его, проставила дату и отложила в сторону. Фотографии будут готовы только через час, так что я привела в порядок набросанный мною план склада и прикрепила его к заключению.

Зазвонил телефон. Теперь это был Энди.

— Вы не могли бы зайти в кабинет к Маку на несколько минут?

Я подавила в себе гнев, полагая, что не стоит огрызаться на управляющего отделом по выплате страховки «Калифорния Фиделити».

— Да, конечно, но фотографии будут готовы только через час.

— Мы понимаем. Принесите то, что уже готово.

Я повесила трубку, взяла заключение и план склада, заперла за собой дверь офиса и направилась в соседнюю комнату. Интересно, что, черт возьми, могло означать это самое «мы».

Как только я вошла в кабинет Мака, я поняла, что что-то происходит. Я знаю Маклина Вурхиса с тех пор, как я начала работать в «Калифорния Фиделити», вот уже почти десять лет. Сейчас ему уже за шестьдесят. У него худое мрачное лицо, редкие седые волосы, которые делают его голову похожей на пушистый одуванчик, большие, с висящими мочками уши, нос луковкой и маленькие черные глазки, выглядывающие из-под буйно разросшихся поседевших бровей. Кажется, что его тело было вылеплено в результате какой-то ошибки, такой он непропорциональный: длинные ноги, узкая талия, узкие плечи, руки, для которых вечно коротки рукава обычной рубашки. Он умен, работоспособен, скуп на похвалу, начисто лишен чувства юмора и к тому же глубоко верующий католик, что выразилось в тридцатипятилетнем браке и восьми взрослых детях. Я никогда не видела, чтобы он курил сигару, но он почему-то все время жует ее огрызок. В результате табачные пятна, покрывающие его зубы, делают их похожими на старый унитаз.

Я поняла, что у него неважное настроение, скорее не по выражению его лица, оно было не мрачнее обычного, но по Энди, стоящему слева от Мака. Мы с Энди не слишком-то ладим и при благоприятных обстоятельствах. В свои сорок два года он законченный подлиза, в любой ситуации пытающийся выглядеть хорошо. У него круглое лицо, воротничок всегда кажется слишком тесным, и вообще все, что связано с ним, меня раздражает. Некоторые люди так на меня действуют. В данную минуту он казался обеспокоенным и самодовольным одновременно и старательно избегал смотреть мне в глаза.

Мак пролистал папку. Он нетерпеливо взглянул на Энди:

— Вам разве нечем заняться?

— Как? Да, конечно. Я думал, вам понадобиться мое присутствие на этой встрече.

— Я позабочусь обо всем сам. Уверен, что у вас как всегда дел невпроворот.

Энди пробормотал что-то вроде того, что отправить его вон было замечательной идеей. Мак покачал головой, и, когда дверь закрылась, он тихо вздохнул. Я смотрела, как он перекатывает огрызок сигары из одного угла рта в другой. Он удивленно взглянул на меня, словно только что обнаружил, что я стою перед ним.

— Вы хотите мне что-то сказать по этому поводу?

Я рассказала ему о том, что мне было известно к этому времени, умолчав о том, что папка три дня провалялась на столе у Дарси, прежде чем попасть ко мне. У меня не было никаких причин ее выгораживать, однако в делах лучше не поливать грязью своих помощников. Я сказала ему, что есть еще две пленки и что я не производила никаких расчетов, но требование выглядит вполне обычным. У меня были сомнения относительно того, говорить или не говорить о моих подозрениях, но я отбросила эту мысль в процессе моей речи. Я еще не разобралась до конца, что же меня беспокоит, и чувствовала, что гораздо умнее будет придерживаться фактов.

Через тридцать секунд после начала моего выступления Мак нахмурился, но гораздо больше меня встревожила пауза, повисшая в комнате, когда я закончила говорить. Обычно Мак забрасывает подчиненных вопросами. Учиняет форменный допрос. Нечасто он сидит, уставясь в одну точку, как вот сейчас.

— Может, вы скажете мне, что происходит? — спросила я.

— Ты видела записку на обложке?

— Какую записку? Там не было никакой записки.

Он протянул мне бумагу и реквизитами «Калифорния Фиделити», шириной в пять дюймов и длиной дюйма три, всю покрытую витиеватым почерком Джуэл. «Кинзи… похоже на обман. Извини, нет времени на подробности, но ты все найдешь в заключении начальника пожарного департамента. Он просил тебя ему позвонить, если он сможет тебе чем-нибудь помочь. Дж.»

— Этого не было на папке, когда она попала ко мне.

— А отчет начальника пожарного департамента? Его тоже не было?

— Конечно был. Я его первым и прочитала.

У Мака был удрученный вид. Он протянул мне папку, открытую как раз на месте заключения пожарных. Я взглянула на знакомый бланк. Фактическая информация была такой, какой я ее запомнила. Кроме того там еще был текст, который я видела в первый раз в жизни. Начальник пожарного департамента Джон Дадли завершал свое заключение вполне серьезным утверждением, что есть все основания подозревать поджог.

О том же говорилось в вырезке из газетной статьи, которая теперь была подшита к делу.

Я почувствовала, что лицо мое горит, а тело охватывает холодок страха.

— Это не тот отчет, который я читала,— мой голос упал и звучал так, что я сама его еле узнала. Он протянул руку, и я отдала ему папку.

— Мне позвонили сегодня утром,— сказал он.— Сказали, что тебе было заплачено.

Я с удивлением уставилась на него:

— Что?

— Ты можешь что-нибудь сказать по этому вопросу?

— Полный абсурд. Кто это был?

— Давай пока оставим этот вопрос.

— Не надо, Мак. Меня обвиняют в преступлении и я хочу знать кто.

Он ничего не сказал, но его лицо как-то замкнулось, как это с ним бывает.

— Ну ладно, Бог с ним,— сказала я, решив уступить здесь. Я подумала, что лучше узнать историю, а потом уже позаботиться о персонажах.— Что же сказал этот анонимный собеседник?

Он откинулся на спину стула, пристально разглядывая холодный кружочек пепла на кончике сигары.

— Видели, как секретарша Ланса Вуда передала тебе конверт,— произнес он.

— Вранье. Когда?

— В прошлую пятницу.

У меня в голове мелькнул образ Хедер, окликающей меня, как раз когда я собралась уходить.

— Это была инвентарная опись. Я попросила Ланса Вуда подготовить бумаги, и он оставил их для меня в ящике для исходящей документации.

— Какая инвентарная опись?

— Она здесь, в папке.

Он пролистал ее и покачал головой. Мне тоже было видно, что в папке находятся лишь два или три листочка, прикрепленных к обложке. Не было ничего похожего на инвентарную опись, которую я сама подшила в дело. Он посмотрел на меня.

— А интервью с Вудом?

— Я не смогла с ним поговорить. Там у них что-то случилось, и ему пришлось уехать. У нас с ним назначена встреча на завтра.

— В котором часу?

— Ну, я еще не знаю. Я еще ему не звонила. Я хотела сперва напечатать заключение.— Против своей воли мне приходилось защищаться.

— Этот конверт? — в руке Мак был знакомый конверт с реквизитами «Вуд и Варен», только теперь на нем было наспех написано: «Надеюсь, этого будет достаточно на первое время. Действуйте согласно договоренности».

— Черт возьми, Мак? Неужели вы серьезно? Если бы я брала взятки, разве я оставила бы это в папке?

— Молчание. Я попыталась еще раз:

— Вы действительно думаете, что Ланс Вуд подкупил меня?

— Я ничего не думаю, пока мы в этом хорошенько не разберемся. Как в твоих интересах, так и в наших…

— Если я взяла деньги, то где они?

— Я не знаю, Кинзи. Сама скажи мне. Если тебе их дали наличными, то скрыть это было бы не так уж трудно.

— Что же я совсем дура, что ли? Круглая идиотка и Ланс Вуд тоже! Если бы он хотел дать мне взятку, думаете, у него хватило бы глупости положить деньги в конверт и написать на нем все как есть! Мак, это подстроено, ясно как божий день!

— Тогда зачем и кому это понадобилось? — Теперь он вроде бы обвинял меня. Похоже, он был искренне озадачен сложившейся ситуацией.— Кто решился бы на такие хитросплетения?

— Откуда мне знать? Может быть, я попала в расставленные сети. Может, их целью было скомпрометировать Ланса Вуда. Вы же знаете, я на такое не способна. Я принесу вам мои банковские счета. Можете проверить сколько у меня денег. Посмотрите у меня под матрасом, в конце концов… И тут я в растерянности замолчала.

Я видела, как движутся губы Мака, но не слышала, что он говорит. Я почувствовала, что дверца мышеловки захлопнулась за моей спиной, и кое-какие вещи стали выглядеть гораздо яснее. С утренней почтой я получила уведомление о том, что на мой текущий счет был сделан вклад в размере пяти тысяч долларов. Кажется, теперь я поняла, что это было такое.

ГЛАВА 4

Я упаковала свои вещи и папки с текущими делами. «Калифорния Фиделити» решила приостановить наши отношения до тех пор, пока дело о «Вуд и Варен» не «прояснится», что бы это ни значило. До обеда я должна была освободить помещение. Я связалась с телефонной компанией и попросила переадресовывать звонки на мой домашний номер, пока они не получат от меня дальнейшей информации. Я выдернула из розетки штепсель автоответчика и поставила его сверху на последний ящик картотеки, который я отволокла по лестнице вниз к машине. Меня попросили перед отъездом сдать ключи от офиса, но я проигнорировала это требование. Я не собиралась предоставлять кому бы то ни было доступ к плодам пятилетней работы. Я предполагала, что Мак не будет особенно настаивать, и уж навряд ли кто-нибудь возьмет на себя труд сменить замки. К черту их всех.

В любом случае, я умею открывать почти все замки.

Все это время я не переставала анализировать события и их последовательность. Дело «Вуд и Варен» лежало у меня на столе весь уик-энд, так что подменить заключение начальника пожарного департамента не составляло никакого труда. Все утро я работала со своими записями, не открывая папку, а значит, я не знала, была ли там инвентарная опись или уже нет. Возможно, я не заметила бы ее отсутствия, даже если бы и заглянула туда. На двери офиса и на двери балкона не было никаких следов взлома, но моя сумочка, а с нею и ключи в пятницу пролежали в офисе Ланса Вуда целых три часа. Кто угодно мог залезть в нее, взять ключи и изготовить дубликат. Моя чековая книжка была там же, и не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как кто-то взял из нее бланк, заполнил его, положил в конверт вместе с пятью тысячами и опустил в щель автоматического приемника в моем банке.

Когда я выехала по направлению к «Вуд и Варен», мозги у меня выключились с легким щелчком под мощным воздействием адреналина. В тот момент, когда я поняла, что происходит, мой гнев улетучился и его сменил легкий холодок любопытства. Я почувствовала, как мои эмоции отключились и мой ум очистился от посторонних шумов, словно радио, которое наконец настроили на верную частоту. Кто-то очень сильно постарался, чтобы дискредитировать меня. Мошенничество со страховкой, это, черт возьми, очень серьезно и наказуемо двумя, тремя или четырьмя годами заключения в тюрьме штата. Нет, ребята, я не должна была допустить, чтобы это со мной произошло.

Хедер в изумлении уставилась на меня, когда я, практически не замедлив шага, пересекла ее комнату.

— Он у себя?

Она заглянула в свои записи со смущенным видом.

— У вас назначена встреча сегодня утром?

— Теперь уже да,— сказала я. Я постучала и вошла. У Ланса был Джон Залькович, инженер-химик, которому меня представили в прошлый раз. Они склонились над каким-то предметом, напоминающим гигантскую прищепку для подгузника, разглядывая его через увеличительное стекло.

— Нам нужно поговорить,— сказала я.

Ланс взглянул мне в лицо и затем сделал Зальковичу знак, видимо означающий, что они продолжат как-нибудь в другой раз.

Я подождала, пока дверь за ним закроется, и затем облокотилась на стол Ланса.

— Кто-то пытается засунуть кого-то в нашу, общую тыльную часть,— сказала я. Я рассказала ему всю ситуацию в деталях, не опуская ни одной подробности, не оставляя ему ни малейшего повода для возражения. Он все понял. Румянец сошел с его лица.

Он тяжело опустился на свой вращающийся стул.

— Господи,— сказал он,— я не могу в это поверить.— Я видела, что он просчитывает возможные версии, как это только что делала я сама.

Я пододвинула себе стул и села на него.

— Что за срочная необходимость заставила вас умчаться отсюда так быстро в пятницу вечером? — спросила я.— Это ведь имеет отношение к нашему делу, не так ли?

— Как это?

— Потому что, если бы мы с вами побеседовали, как я и собиралась, возможно, вы упомянули бы поджог, и таким образом я поняла бы, что заключение пожарного департамента — подложное.

— Позвонила моя домработница. Я нахожусь сейчас в процессе пренеприятнейшего развода, и Гретхен как раз появилась в доме с двумя дюжими молодцами и грузовичком. К тому времени, как я добрался туда, они освободили гостиную и принялись за кабинет.

— Достаточно ли у нее средств, чтобы заварить такую кашу?

— А для чего ей это нужно? В ее интересах, чтобы я был жив-здоров и зарабатывал как можно больше денег. Сейчас она получает шесть тысяч в месяц временного содержания. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы я сел в тюрьму за мошенничество со страховкой. Кроме того, с марта этого года она была в Талсе.

— Или же она просто это утверждает,— сказала я.

— Если бы вы были знакомы с ней, вы не смогли бы выдвинуть против нее обвинение серьезнее, чем облизывание кончика карандаша каждый раз перед тем, как написать свое имя на бумаге.

— В любом случае, кому-то понадобилось вас скомпрометировать,— сказала я.

— А почему вы думаете, что их целью был я? Может, они охотились за вами?

— Никто не мог знать наверняка, что именно мне поручат вести это дело. Дела о пожарах раздаются практически наобум, тем, кто свободен в настоящий момент. Если бы им нужна была я, они бы действовали по-другому. Ведь не стали бы эти люди поджигать ваш склад, имея лишь слабую надежду, что этот случай поручат мне.

— Да, я думаю, вы правы,— сказал он.

— Тогда давайте подумаем. Что еще происходит в вашей жизни, помимо развода?

Он взял со стола карандаш и принялся вертеть его в руках, наподобие тамбурмажора. Затем он бросил на меня загадочный взгляд.

— У меня есть сестра, и она три месяца назад приехала из Парижа, ходят слухи, что она хочет управлять заводом.

— Эбони?

Он сделал удивленное лицо.

— Вы ее знаете?

— Не очень хорошо, но знаю, кто она.

— Она не одобряет мои методы ведения дел.

— Этого достаточно, чтобы организовать всю эту штуку?

Некоторое время он сидел, задумчиво глядя на меня, и затем потянулся к телефону.

— Я, пожалуй, позвоню своему поверенному.

— Я тоже,— сказала я.

Я вышла из «Вуд и Варен» и направилась в центр города.

Насколько мне известно, ведомство прокурора федерального судебного округа еще не было уведомлено и дела на меня тоже еще пока не завели. Для того чтобы получить ордер на арест, нужно заявление, подкрепленное фактами, в первую очередь подтверждающими, что было совершено преступление, и второе, что источник информации внушает доверие. Пока что все, что было у Мака,— это анонимный телефонный звонок и косвенные улики. Ему придется предпринять какие-то действия, чтобы раздобыть доказательства моей вины. Если обвинение будет подтверждаться, тогда «Калифорния Фиделити» получит право на юридическую защиту. Я предполагала, что они изучат все мои дела, случай за случаем, чтобы удостовериться, не было ли где-нибудь еще подозрительных эпизодов. Они также могут нанять частного детектива, чтобы тот занялся «Вуд и Варен», Лансон и, возможно, мной — вот свежая мысль. Интересно, как будет выглядеть моя жизнь под микроскопом тщательного профессионального анализа. Конечно же, всплывут эти пять тысяч. Я не совсем понимала, что лучше с ними сделать. Наличие этой суммы у меня на счету было само по себе достаточно компрометирующим, но, если бы я попыталась снять деньги, это выглядело бы много хуже.

Остаток дня я помню фрагментарно. Я разговаривала с Лонни Кингманом, криминалистом, с которым я как-то работала вместе. Ему едва за сорок, он похож на боксера: по крайней мере, его лицо, с нависшими бровями и сломанным носом. У него спутанные волосы, и его костюмы всегда слишком тесно обтягивают лопатки. Ростом он пять футов четыре дюйма и весит фунтов двести. Он поднимает тяжести в том же спортивном зале, что и я, и я видела, как он выполняет приседания со штангой на каждом конце которой, как ведра с коромысла, свисали диски по триста фунтов с каждой стороны. Он с отличием закончил юридический факультет в Стэнфорде, и он носит шелковые рубашки со своими инициалами, вышитыми на манжетах.

Юристы — это люди, которые безобиднейшим голосом сообщают вам вещи, от которых вам хочется вопить от ужаса и рвать на себе одежду. Они, точь-в-точь как доктора, видимо, считают себя обязанными познакомить вас в полной мере с теми ужасами, с которыми вам, может быть, придется столкнуться на том пути, которым движется ваша жизнь. Когда я рассказала ему, что происходит, он предложил мне два дополнения к обвинению в мошенничестве со страховкой: меня обвинят в сообщничестве с Лансом Вудом и будут судить как пособника при поджоге. Причем это дополнение он выдал мне, не вникая особенно в подробности дела.

Я почувствовала, что бледнею.

— Я не хочу выслушивать от тебя эти глупости,— сказала я.

Он пожал плечами.

— Это то, что пришло бы мне в голову, работай я у прокурора федерального округа,— произнес он небрежно.— Пожалуй, я могу добавить еще несколько пунктов, если ты посвятишь меня во все детали.

— Детали, черт тебя побери. Я никогда в жизни не встречалась раньше с Лансом Вудом.

— Разумеется, но можешь ли ты это доказать?

— Конечно, нет! Каким, интересно, образом?

Лонни вздохнул, видимо он уже представил меня в бесформенной арестантской одежде.

— К чертовой матери, Лонни, как происходит, что закон всегда на стороне твоего противника? Клянусь Богом, везде, куда ни бросишь взгляд, выигрывает тот, кто по-настоящему виновен. Что же мне теперь делать?

Он улыбнулся.

— Не так уж все и плохо на самом деле,— сказал он.— Мой тебе совет, держись подальше от Ланса Вуда.

— Каким образом? Я не могу сидеть сложа руки и ждать, что случится дальше. Я хочу узнать, кто все это подстроил.

— Я не говорил, что тебе не следует попытаться разобраться в этом. Ты же сыщик. Вот и расследуй это дельце. Но на твоем месте я бы был поосторожнее. Мошенничество со страховкой — это неприятная штука. Ты же не хочешь, чтобы тебя посадили за решетку с каким-нибудь еще более серьезным обвинением.

Я побоялась спросить у него, что он имеет в виду.

Я отправилась домой и разгрузила целый ящик с папками. Несколько минут у меня заняло расшифровать то, что было записано автоответчиком. Я позвонила Джону Роббу из розыска полицейского департамента Санта-Терезы. Находясь в расстроенных чувствах, я обычно редко звоню мужчинам. Я была воспитана в убеждении, что в наши дни женщина сама должна о себе позаботиться, чем я и занялась бы с удовольствием, если бы только знала, с чего начать.

Мы с Джоном познакомились полгода назад, когда я занималась одним делом. Наши дороги пересеклись не однажды, и последнее время это случалось у меня з постели. Ему тридцать девять, он грубоват, моралист, очень смешной, его легко сбить с толку! Короче, измученный жизнью мужчина с голубыми глазами, черноволосый. У него есть жена, которую зовут Камилла и которая обожает выгуливать чинным шагом их двух маленьких девочек, чьи имена я опускаю. Я пыталась игнорировать флюиды, возникшие между нами, так долго, как это было возможно, считая себя слишком умной, чтобы быть втянутой в интрижку с женатым человеком. Затем одним дождливым вечером я наткнулась на него по дороге домой после удручающей беседы с одним довольно враждебно настроенным субъектом. Мы с Джоном направились в бар, недалеко от пляжа, и выпили там. Затем мы танцевали под песенки старика Джонни Матиса, болтали, снова танцевали и заказывали спиртное. Где-то в районе «Двенадцатого из тех, что никогда не придут» от моей суровости не осталось и следа и я пригласила его к себе домой. Мне всегда было трудно сопротивляться словам этой проникновенной песенки.

В данный момент мы находились в той стадии отношений, когда люди экспериментируют друг с другом, неохотно берут на себя инициативу, легко обижаются, хотят больше знать о своем партнере и чтобы он стремился больше узнать о вас, пока есть возможность скрыть реальные недостатки характера. Вам нравится рисковать и, как следствие, некоторые волнения также доставляют удовольствие. Я часто улыбаюсь, когда думаю о нем, а иногда даже громко смеюсь, но теплота наших отношений кажется мне пронизанной какой-то странной болью. Я два раза была замужем, меня обманывали гораздо чаще, чем я могу себе признаться. Я уже не так доверчива, как была когда-то, и у меня на это есть причины. В то же время Джон постоянно находится в напряжении оттого, что у его жены ежесекундно меняется настроение. Ее последним заявлением было, что она хочет сделать их брак «открытым». Как предполагает Джон, это значит, что сексуальная свобода предоставляется прежде всего Камилле, а потом уже ему.

— Розыск, сержант Шиффман.

Я с трудом вспомнила, кто это.

— Руди? Это Кинзи. Мне нужен Джон.

— А, привет, Кинзи. Он уехал из города. Повез семью кататься на лыжах на все праздники. Это получилось так неожиданно, но мне кажется, он сказал, что предупредил тебя. Он не звонил?

— По-моему, нет,— сказала я.— Ты не знаешь, когда он должен вернуться?

— Минуточку. Дай я посмотрю.— Я услышала в трубке пение хора Нормана Любова. «Внемли пению посланцев небес». Рождество миновало. Неужто никто еще не знает? Руди опять подключился ко мне.— Похоже, что он будет только третьего января. Что-нибудь ему передать?

— Скажи ему, что я повесилась,— сказала я и положила трубку.

Должна признаться, что я разрыдалась от безысходности и всхлипывала шесть минут подряд. Затем я приступила к работе.

Единственная линия, по которой я смогла бы провести атаку, называлась Эш Вуд. У меня не было случая поговорить с ней с тех пор, как мы окончили школу, вот уже почти четырнадцать лет. Я взяла телефонный справочник. Ее мать, Хелен Вуд, там была и Ланс также, Эш отсутствовала, что, вероятно, означало, что она уехала либо вышла замуж. Я позвонила Вудам домой. Трубку взяла какая-то женщина. Я представилась и сказала ей, что я разыскиваю Эш. Я часто прибегаю ко лжи в подобных ситуациях, но здесь правдивое объяснение показалось мне более уместным.

— Кинзи, это действительно ты? Это я, Эш. Как поживаешь? — сказала женщина. Голоса всех сестер Вуд похожи друг на друга как две капли воды: низкие и хриплые, они звучат почти с южным акцентом. Окончания слов слышны хорошо, это не настоящий южный протяжный говор, но слышится какая-то типичная для южных штатов леность произношения. Если мне не изменяет память, их мать родом из Алабамы.

— Как мне повезло! — сказала я.— Как твои дела?

— Ах, дорогая, мы живем в мире печали,— ответила она.— И потому я особенно рада тебя слышать. Ланс сказал, что виделся с тобой на заводе в прошлую пятницу. Что там происходит?

— Я и звоню затем, чтобы узнать это от тебя.

— Ах, Боже мой. Я бы с удовольствием тебе помогла. Ты случайно не смогла бы сегодня встретиться со мной где-нибудь за ланчем?

— Ради тебя… все что угодно,— сказала я.

Она предложила мне отель «У кромки моря», в двенадцать тридцать. Меня это устраивало. Прежде всего мне нужно было переодеться. Мой повседневный костюм состоит из сапог или теннисных туфель, облегающих джинсов, топа или водолазки, в зависимости от сезона. Иногда я надеваю ветровку или куртку из хлопчатобумажной ткани и со мной всегда большая кожаная сумка, которую я вешаю на плечо, в которой иногда (хотя и не часто) находится мой револьвер тридцать второго калибра. Я была почти уверена, что Эш не смогла бы появиться в приличном месте в подобном виде. Я вытащила из шкафа свое платье на все случаи жизни, чулки и туфли на небольшом каблучке. Как-нибудь в ближайшее время надо будет купить себе еще что-нибудь из одежды.

ГЛАВА 5

Отель «У кромки моря» располагается на участке земли в двадцать три акра, недалеко от океанского побережья, его окружают лужайки, плавно сползающие к воде. Подъездная дорога пересекается с волноломом, сооруженным из местного песчаника на высоте десяти футов от поверхности воды. Главное здание было построено в испанском стиле, с массивными белыми оштукатуренными стенами, дверями в виде арок. Все окна помещаются в глубоких нишах. Крышу очерчивают горизонтальные линии красной черепицы. Спереди выдается терраса ресторанчика, окруженная стеклянными стенами. Белые зонтики — тенты защищают посетителей от солнца и от сырого ветра. Отелю придает живописность обилие можжевельника, гибискуса, хвощей, папоротников. Клумбы круглый год полны цветущих однолетников, ярко-розовых, пурпурных и золотистых. День был прохладный, холодное белое небо подернуто тучками. Минуя нас, севернее прошел сильный шторм, и однообразная оливковая поверхность океана пенилась там, где края циклона подошли к нашему берегу слишком близко.

Служащий на стоянке был так любезен, что даже взглядом не показал, какое впечатление на него произвела моя разбитая машина. Я прошла через вестибюль, затем по широкому коридору, заполненному партиями многочисленных кушеток и диванчиков, перемежающихся с каучуконосами. Потолок был деревянный, стены покрыты кафельной плиткой до половины, все звуки тонули в толстой ковровой дорожке. Она была в цветах размером с тарелку.

Эш заказала столик в главном зале. Она уже сидела там, обернувшись ко входу, и смотрела, как я приближаюсь. Она была почти совсем такая же, как и в школьные годы: светло-рыжие волосы, голубые глаза, широкое лицо, испещренное веснушками, с извечным дружелюбным выражением, зубы очень белые и правильной формы, подкупающая улыбка. Оказывается, я забыла, как мало внимания она уделяет тому, что на ней надето. Она была в голубом шерстяном комбинезоне военного покроя и огромной белой куртке из грубой шерсти. Я с сожалением вспомнила о своих джинсах и водолазке.

Она все так же была фунтов на двадцать тяжелее, чем следовало бы, и вскочила из-за стола, чтобы обнять меня, с восторгом неуклюжего щенка. Все проявления ее чувств были простодушны и бесхитростны. Несмотря на то, что она была из состоятельной семьи, она никогда не была снобом. Если Олив держалась отчужденно, а Эбони нагоняла страх, Эш везде была своя в доску, таких девчонок любят все. В начальной школе у нас были общие собрания и мы частенько садились вместе и дружески болтали, пока не начинались занятия. Мы не были ни признанными вожаками, ни особенно выдающимися ученицами, ни одна из нас не претендовала на звание королевы школьных балов. Однако несмотря на то, что дружба, возникшая между нами, была самого искреннего свойства, просуществовала она недолго. Я познакомилась с ее семьей. Она познакомилась с моей теткой. Я побывала у них в гостях и после этого приложила все свои усилия к тому, чтобы предотвратить ответный визит. Хотя Вуды и были ко мне весьма благосклонны, было очевидно, что Эш существует на вершине социальной пирамиды, тогда как я занимаю в ней нижний этаж. В конце концов неравенство положения начало так угнетать меня, что я постепенно сократила наши контакты до минимума. Если Эш и была задета тем, что я отвергла ее дружбу, то ей превосходно удалось скрыть это. Тем не менее я все равно чувствовала себя виноватой и почувствовала громадное облегчение, когда в следующем году она стала садиться с другими девочками.

— Кинзи, ты великолепно выглядишь. Я так рада, что ты позвонила. Я заказала бутылку Шардоне. Надеюсь, ты ничего не имеешь против.

— Отлично,— сказала я улыбаясь.— Ты выглядишь так же.

— Ты хочешь сказать, ничуть не похудела,— произнесла она, рассмеявшись.— А ты все такая же худющая, только я была почти уверена, что ты будешь в джинсах. Кажется, я ни разу не видела тебя в платье.

— Я подумала, что нужно продемонстрировать класс,— сказала я.— Как твои дела? Когда тебя не оказалось в телефонной книге, я решила что ты, наверное, вышла замуж или же уехала из города.

— Меня действительно не было здесь десять лет, и я только что вернулась. Ну, а как ты? Поверить не могу, что ты стала частным детективом. Мне всегда казалось, что ты окончишь дни в тюрьме. Ты была таким сорванцом.

Я рассмеялась. В старших классах я была, что называется, трудным ребенком и водилась с ребятами, известными как «подзаборники», потому что они постоянно отирались возле низенькой ограды в дальнем конце школьной площадки.

— Ты помнишь Донана, того парня с золотым зубом, который сидел перед тобой на собраниях? Он теперь известная личность. Вставил себе зубы и поступил на медицинский.

Эш простонала, смеясь.

— Господи, вот еще один способ безнаказанно залезать женщинам под юбку. А тот смугленький, который сидел рядом с тобой? Он был такой забавный. Он мне нравился.

— Он все еще здесь живет. Лысый и толстый. У него винный магазин. Как, кстати, звали эту твою подружку, которая подворовывала? Франциска…

— Пальмер. Она живет в Санта-Фи, с одним мебельным дизайнером. Я виделась с ней что-то около года назад, когда проезжала те места. Ты знаешь, она такая же клептоманка. А ты замужем?

— Была,— я показала ей два пальца, обозначая количество мужей, промелькнувших в моей жизни.

— Дети? — спросила она.

— Нет, слава Богу. Мне только этого не хватало. А у тебя?

— Иногда мне хочется, чтобы они у меня были,— Эш вся сияла, разглядывая меня, и я каким-то образом почувствовала, что она с пониманием отнесется ко всему, что я ей скажу.

— Когда мы виделись последний раз? Должно быть, очень давно,— сказала я.

Она кивнула.

— На дне рождения Басса, когда ему исполнился двадцать один год, в загородном клубе. Ты еще была тогда с самым красивым мужиком из всех, что я видела в своей жизни.

— Дэниел,— сказала я.— Муж номер два.

— А номер один? Какой он был?

— Я лучше прежде выпью немного.

Появился официант с бутылкой вина и, прежде чем открыть ее, представил этикетку на суд Эш. Она решительным жестом отмела ритуал обнюхивания пробки и велела ему открыть вино и налить нам обоим. Я заметила, что официант слегка улыбнулся, словно сам себе, очарованный ее беззаботным видом и пренебрежением условностями. Он был высокий и стройный, лет двадцати шести, не больше. Он рассказал нам о фирменных блюдах так подробно, будто ожидал, что мы будем записывать.

— Сегодня у нас морской окунь с зеленым перцем и beuve blanc фаршированный со свежими помидорами, силантро, лимонами и пропитанным белым вином. Гарнирован пряностями и подается с пловом и кедровыми орешками. Мы также рекомендуем вам отведать филе лосося…

Время от времени Эш издавала негромкое мурлыканье, врывающееся в этот поток откровений о тонкостях местной кухни.

Я попросила ее сделать заказ. Она знала всех официантов по именам, и все кончилось тем, что она устроила длинную дискуссию с одним из них по поводу того, что же все-таки нам следует взять. Она остановилась на устрицах в бульоне под соусом и салате из свежей зелени, слегка приправленном. Она сказала, что о десерте мы подумаем попозже, если будем хорошими девочками и опустошим свои тарелки.

Пока мы ели, я рассказала ей о том, что меня связывает с «Вуд и Варен» и какие в связи с этим возникли неприятности.

— О, Кинзи! Как ужасно. Надеюсь, Ланс не виноват в том, что с тобой произошло.

— Поверь мне, я тоже на это надеюсь. Что он вообще за человек? Это похоже на него, запросто спалить семейный склад?

Однако Эш вовсе не бросилась рьяно защищать его, как я ожидала.

— Если бы он это и сделал, то вряд ли бы стал доносить на самого себя,— сказала она.

— Хорошая мысль. Кому же нужно было так его подставить?

— Понятия не имею. Вообще, у нас здесь черт знает что происходит, с тех пор как умер папа. Он так любил мальчишек, но Басс оказался хроническим дилетантом, а Ланс вечно попадал в истории.

— Да, я тоже припоминаю. Наверное, они доводили твоего отца до бешенства.

— О, да. Ты ведь знаешь, какой он был правильный во всех отношениях. У папы были твердые убеждения касательно того, как нужно воспитывать детей, но большей частью все это была полная ерунда. В любом случае, он представлял себе как воплотить эти принципы на практике. Он хотел и управлять, и формировать, и властвовать, но у него это все не слишком хорошо получалось. Дети ведут себя совсем не так, как конторские служащие. Папа хотел иметь дома больше власти, но оказалось, что у него ее гораздо меньше, чем на работе. Басс так и не исправился с тех пор.

— Он все еще в Нью-Йорке?

— Он наезжает домой время от времени — он был здесь в День Благодарения,— но большей частью он где-нибудь далеко. Нью-Йорк, Бостон, Лондон. Последний год он провел в Италии и клятвенно заверяет нас, что скоро вернется. Как я ни люблю его, он зряшный парень. Не думаю, что он когда-нибудь возьмется за ум. Конечно, и Ланс был таким в свое время. Они оба не дураки, но все время отирались не с той компанией, к тому же у Ланса были неприятности с полицией. Папу это страшно расстроило.

Прибыли устрицы. Перед каждой из нас водрузили блюдо с целой пирамидой маленьких, изумительной формы раковин, обернутое салфеткой, чтобы сохранить горячим дымящийся соус. Эш наколола кружочек нежной плоти моллюска, положила его на язык и проглотила. Глаза ее закрылись в экстазе, словно она была в полуобморочном состоянии. Под моим взглядом она намазала маслом полумесяц французского хлебца и опустила его в чашку с устричным соусом. Когда она затем откусила от него кусочек, раздался глубокий гортанный стон, словно с третьеразряздной порнографической видеокассеты.

— Ну как ланч? — сухо спросила ее я.

— Ничего,— сказала она.— Хорошо.— До нее с запозданием дошло, что я шучу, и она улыбнулась. При этом ее щеки порозовели. Ей это было очень к лицу.— Меня один раз спросили, что я предпочитаю — секс или шоколадное пирожное. Я до сих пор не знаю, что ответить.

— Пирожное, конечно. Их можно сделать и самому.

Она промокнула губы салфеткой и отпила немного вина.

— Короче говоря, в последние шесть лет Ланс взял дело более или менее в свои руки и похоже, что бизнес его серьезно заинтересовал. Папа был в восторге. «Вуд и Варен» — это была вся его жизнь. Он любил нас, но не мог с нами справиться в той мере, в какой он управлялся на фирме. Когда подрос Басс, младший ребенок в семье, папа окончательно потерял надежду, что у него будет достойный преемник.

— А Эбони?

— О, она интересовалась делами компании, еще когда была совсем ребенком, но она никогда особенно не надеялась, что папа позволит ей участвовать в бизнесе. Здесь он придерживался старомодных взглядов. Дело оставляют старшему сыну. Точка. Он знал, что Эбони умная девчонка, но он считал, что ей не хватает твердости, и к тому же не был уверен, что она долго стала бы этим заниматься. Женщины выходят замуж, рожают детей и тратят деньги. Так он считал. Женщины посещают загородный клуб, играют в теннис и гольф. Женщина не может найти общий язык с инженерами-химиками и системными аналитиками. Она даже отправилась в Кал Мали в университет и собиралась сама стать инженером, но отец дал ей понять, что в ее случае это не поможет, вот она вместо этого и уехала в Европу и вышла замуж.

— Таким образом выполнив его пророчество,— сказала я.

— Точно. Естественно, после этого папа развернулся на сто восемьдесят градусов и принялся уверять всех, что он оставил бы ей дело, если бы она так уж этого хотела. Она возненавидела его после этого, и я ее ничуть не виню. Иногда он умел быть порядочным дерьмом.

— Она вернулась, не так ли?

— Да. Она вернулась домой в августе, без Джулиана, что не было такой уж большой потерей. Он был настоящий придурок, если я в этом что-нибудь понимаю. Страшный зануда. Не знаю, как она его выносила.

— Ланс говорит, она хочет взять дело в свои руки.

— Я тоже это слышала, хотя она со мной об этом не говорит. Мы с ней ладим, но не сказала бы, что мы такие уж близкие подруги.

— А Олив? Она заинтересована в фирме?

— Только косвенно. Она вышла замуж за одного химика, который работал у папы. Теперь он вице-президент, но они встретились гораздо раньше, когда она еще училась в колледже, и после этого он пришел к нам работать.

— Это Терри Коулер?

Она кивнула.

— Тебя с ним познакомили?

— Да, когда я там была. Что он за тип?

— О, я не знаю. Умен. Капризен. Настойчив. Довольно мил, но совершенно без чувства юмора. Хорошо делает то, за что берется. Обожает ее, должна тебе сказать. Поклоняется земле, по которой она ходила. «Раболепный» — вот точное слово.

— Счастливая. Он амбициозен?

— Был. Ему одно время хотелось завести свое собственное дело, но, как я понимаю, у него ничего не вышло. После этого он перегорел, и я не знаю… наверное, когда женишься на дочери своего босса, это подрезает крылышки твоим амбициям.

— У него хорошие отношения с Лансом?

— Они постоянно грызутся. Терри легко обижается. Знаешь, он из тех людей, что наизнанку готовы вывернуться из-за какого-нибудь пустяка.

— А как тебе Джон Залькович?

— Прелесть. Вот это то, чем папа хотел сделать Ланса.

— Ты сказала, что у Ланса были неприятности с законом. Что конкретно?

— Он кое-что стащил с завода.

— Правда? Когда это было?

— В старших классах. У него был план, как заработать денег, но ничего не вышло. А это было у него в программе по экономике, и, как я подозреваю, его итоговая оценка зависела от того, жизнеспособна будет его схема или нет. Когда он осознал, что его маленькое предприятие провалилось, он украл какое-то оборудование, какую-то мелочь, но дело в том, что он продал его перекупщику. Тот заподозрил, что что-то не так, и обратился в полицию.

— Да, глупо.

— Я думаю, это-то папу и взбесило.

— Он не забрал заявление?

— Ты смеешься? Конечно, нет. Он сказал тогда, что это единственный способ научить Ланса уму-разуму.

— И это помогло?

— Нет, он скоро опять попал в историю, если ты это имеешь в виду. И еще много раз. Наконец папа сдался и отослал его в интернат.

Тема исчерпала себя. Мы покончили с ланчем и принялись болтать о других вещах. В два Эш посмотрела на часы.

— Боюсь, мне нужно ехать. Я обещала повозить маму по магазинам после обеда. Поехали с нами, если хочешь. Я знаю, она будет счастлива тебя видеть.— Она помахала, чтобы принесли счет.

— Сначала мне нужно кое-чем заняться, но вообще-то мне нужно будет с ней поговорить.

— Тогда звони и приходи к нам домой.

— Ты сейчас живешь с ними?

— Временно. Я только что купила себе квартирку, и сейчас ее отделывают. Я буду жить у мамы еще месяца полтора.

Когда принесли счет, я потянулась к своей сумочке, но Эш замахала на меня руками.

— Я заплачу. Спишу это как деловой ланч, и компания оплатит. Это самое малое, что я могу для тебя сделать в той передряге, которую мы тебе устроили.

— Спасибо,— сказала я. Я записала домашний телефон Эбони и мы вместе вышли из ресторана. Для меня было большим облегчением, что ее машину подали раньше. Я проводила взглядом ее маленький красный «Альфа-Ромео». Появилась моя машина. Я дала служащему на чай гораздо больше, чем следовало бы, и осторожно, стараясь ни за что не зацепиться чулками, втиснулась на сиденье. Служащий захлопнул дверцу, и я повернула ключ зажигания. Хвала Всевышнему, она завелась, и я почувствовала прилив гордости. Проклятая развалина оправдывает вложенные в нее средства и стоит мне всего десять долларов в неделю за бензин.

Я добралась до дома и заехала в ворота, упорно не замечая витающий над всеми дух пустоты и одиночества. Трава, как это обычно бывает зимой, стлалась по земле клочьями, а на клумбе прибавилось мертвых головок циннии и ноготков. Дом Генри стоял молчаливый, его задняя дверь казалась незакрашенным пятном. Обычно запах дрожжей и корицы наполняет здесь воздух, словно аромат пряных духов. Раньше у Генри было свое дело. Он держал пекарню. Он и теперь не может отказаться от привычки месить деньги и печатать хлеб. Если он не в кухне, обычно его можно найти во внутреннем дворике, где он сажает цветы или же, растянувшись в шезлонге, придумывает кроссворды, полные головоломных каламбуров.

Я вошла к себе в квартиру, переоделась в джинсы, при этом мое тело издало вздох облегчения. Я вытащила из сарая машинку для стрижки газонов и обработала весь дворик. Затем я стала на четвереньки и обрезала все засохшие цветы на клумбах. Это было очень скучно. Я убрала машинку для стрижки травы обратно в сарайчик, пошла к себе и напечатала свои записи на мишинке. Так как расследование проводилось в моих же собственных интересах, я решила делать все как полагается. Это тоже было очень скучно.

Так как забегаловка Рози была закрыта, я пообедала дома, сделав себе сэндвич с сыром и маринованными огурцами, что меня неимоверно развлекло.

Так как я закончила книгу Лена Дейтона и больше никакого чтива у меня в доме не оказалось, я включила мой маленький переносной телевизор.

Иногда мне все-таки начинает казаться, что силы у меня подходят к концу.

ГЛАВА 6

Во вторник утром в шесть часов я отправилась в спортивный зал. Так как у меня больше не было офиса для работы, я вполне могла бы сделать это и попозже, но мне нравилось ходить туда именно в это время. Там тихо и очень мало народу, поэтому не нужно ждать, пока освободятся тренажеры. Грузы как правило с вечера лежат на полках. Зеркала чистые, и в зале не воняет словно вчерашними потными носками. Тренажер для поднятия тяжестей представляет собой забавный феномен — машина, признанная имитировать тяжелейший ручной труд, от которого нас освободила техническая революция. Поднятие тяжестей сродни медитации: чередование исключительной концентрации и расслабления. Хорошее время для того, чтобы пораскинуть мозгами, больше заняться особенно нечем.

Для начала я размяла плечевой пояс. Я подогнала под себя один из тренажеров и начала делать на нем отжимания с двумя дисками по бокам, три раза по десять отжиманий. Мужики везде себе вешают от десяти до двадцати дисков, но я и так обливаюсь потом, и вообще я не собираюсь готовиться к местному конкурсу культуристок.

Я обдумывала детали своего запутанного дельца… Чистая работа, все зависело от множества событий, которые должны были произойти в нужной последовательности, как все и получилось. Маку, скорее всего, позвонила Ава Доэри, но ее-то кто надоумил? Кто-то выкрал папку с делом «Вуд и Варен», а раз это легко объяснимо, ведь можно позаимствовать ключи от офиса из моей сумочки, кто в «Вуд и Варен» мог изготовить поддельный пожарный рапорт? Это, видимо, было проделано человеком, который хорошо знаком с порядком ведения подобных дел в «Калифорния Фиделити». Расследования требований страховки обычно следуют по установленной процедуре. Чужак просто не мог бы быть уверенным, что документы будут обрабатываться в необходимой ему последовательности. С этим вполне смогла бы справиться Дарси. Или Энди, или даже Мак. Но зачем им это?

Я занялась бицепсами и трицепсами. Так как я бегаю по утрам шесть раз в неделю, то в гимнастическом зале основной интерес для меня представляют три П — плечи, пояс и попа — чем я и занимаюсь три раза в неделю по сорок пять минут. На этот раз я закончила без четверти восемь и отправилась домой принять душ. Снова я вышла из дому уже одетая в джинсы, водолазку и сапоги. Дарси должна быть в офисе в девять часов, но я обнаружила, что три дня из пяти она завтракает, выпивая чашечку кофе с датским пирожным в кафетерии напротив. Как правило, она также использует это время, чтобы поболтать, просмотреть газеты и накрасить ногти.

Когда я добралась туда около восьми, она еще не появлялась. Я купила газету и устроилась за дальним столиком, где я ее видела обычно. Клаудина подошла ко мне, и я заказала завтрак. В двенадцать минут девятого Дарси в шерстяном полупальто появилась в дверях. Она остановилась, увидев меня, изменила курс и скользнула за свободный столик посередине кафе. Я взяла свою чашку и подсела к ней за столик. Мне очень понравилось кислое выражение, появившееся у нее на лице, когда она поняла, что я собираюсь сделать.

— Не возражаешь, если я присяду? — спросила я.

— Вообще-то мне хотелось бы побыть одной,— сказала она, избегая моего взгляда.

Появилась Клаудина с дымящейся тарелкой омлета с ветчиной, которую она поставила передо мной. Клауди-не за пятьдесят, у нее низкий рокочущий голос и икры все испещрены узелками вен.

— Доброе утро, Дарси. Что будешь сегодня? У нас кончилось печенье с сыром, но я отложила вишневые, думаю, вдруг ты заинтересуешься.

— Отлично. И апельсиновый сок.

Клаудина записала заказ на листок бумаги и засунула его в карман передника.

— Подожди секундочку, я принесу твой кофе.— Она удалилась прежде, чем Дарси успела выразить ей свой протест. Я заметила, что она окинула кафетерий быстрым взглядом в поисках свободного места. Народ быстро прибывал, и похоже было, что она в ловушке.

За едой я разглядывала ее с бесцеремонным, как я надеялась, видом. Она сняла свое пальто, не вставая, словно ей так уж трудно было подняться. Дарси принадлежит к тому типу женщин, который роскошные модные журналы обычно переделывает до неузнаваемости, как бы бросая вызов их «домашним» экспертам. У нее совсем детские вьющиеся волосы, неподдающиеся никаким стрижкам, высокий выдающийся лоб, бледно-голубые глаза. Кожа у нее молочно-белая и полупрозрачная, сосуды видны сквозь нее, словно вылинявшие метки после прачечной. Я слышала, что ее друг разносит почту и одновременно приторговывает наркотиками. Интересно, он разносит и письма и эту свою фигню, в одной сумке? Я ясно видела, что теперь у нее из-за меня весь день испорчен, и это благотворно повлияло на мой аппетит.

— Я полагаю, ты осведомлена о том, в какую беду я попала?

— Сложно было бы об этом не знать,— ответила она. Я распечатала пакетик с виноградным джемом и намазала им треугольничек белого тоста.

— Тебе не приходит в голову, кто бы мог меня подставить?

Вернулась Клаудина с чашкой, блюдцем и кофейником. Дарси благоразумно решила воздержаться от комментариев, пока наполняли ее чашку, и я расправилась со своей. Когда Клаудина удалилась, выражение лица у Дарси стало строгим и чопорным, словно стрелка барометра ее настроения перескочила с «горестный» на «угрюмый». Вообще-то нельзя сказать, чтобы перемена была неприятной. Она вообще предпочитает пастельные тона, воображая, видно, что они льстят ей гораздо тоньше, нежели яркие, кричащие цвета. На ней был бледно-желтый свитер, такого оттенка, какого, по моим наблюдениям, иногда бывает анализ мочи с неясным диагнозом. Розоватые щечки возвращали ей что-то вроде здорового вида.

Она наклонилась вперед.

— Я ничего тебе не сделала,— сказала она.

— Великолепно. Тогда, может быть, ты мне поможешь?

— Мак особенно просил нас не разговаривать с тобой.

— Каким это образом?

— Ну, понимаешь, он не хочет, чтобы ты получила сведения о том, чего тебе знать не надо.

— Например?

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

— Пожалуй, мне следует изложить мою версию,— сказала я дружелюбно. Я почти ожидала, что она закроет уши руками и примется петь во все горло, чтобы заглушить мои слова, но я заметила, что ей моя фраза показалась достаточно любопытной, и это меня вдохновило.— Я подозреваю, что за этим стоит Энди. Не знаю, что он с этого имеет, но, вероятно, это материальная заинтересованность. Может быть, кто-нибудь продвигает его дела за это, а может быть, отстегивает ему кругленькую сумму с каких-нибудь барышей. Конечно, мне пришло в голову, что это твоих рук дело, но пока что на это не похоже. Я думаю, что, если бы ты была в этом замешана, ты вела бы себя так, чтобы убедить меня в своей симпатии.

Дарси открыла пакетик с сахаром и отсыпала себе пол чайной ложечки, которые она потом высыпала в свой кофе. Я продолжала таким тоном, будто она была моей приятельницей и я некоторым образом рассчитывала на ее помощь.

— «Калифорния Фиделити» нанимает и других внештатных сыщиков, так что, насколько я понимаю, попасться мог любой из нас. Это все мой злой рок, что именно я попала в эту передрягу. Не хочу сказать, что Энди не получит определенного удовлетворения от того, что я попалась. Он никогда меня не любил, и особенно ему не нравилось, что Мак предоставил мне место под офис. Энди хотел сломать стену и использовать помещение для своих нужд. В любом случае, должна признать, настоящей мишенью является Ланс Вуд, хотя я и не знаю пока что, почему. Я собираюсь тщательно изучить все стороны дела и попытаться определить, где пересекаются дорожки. Похоже, это будет занятно. Никогда еще не работала на самое себя и предвкушаю неизведанное удовольствие. Единственная неприятность — обилие бумажной работы.

Я следила за ее реакцией. Бледные глаза были устремлены на меня, и было заметно, что думающий механизм включен.

— Ну давай же, Дарси. Помоги мне,— умоляюще заключила я.— Что ты теряешь, в конце концов?

— Ведь ты меня не любишь.

— Ты меня тоже не любишь. Ну и что с того? Мы обе ненавидим Энди. Вот что главное. Этот парень настоящее дерьмо.

— Вообще-то так и есть,— сказала она.

— Как ты думаешь, Мак, не имеет к этому всему никакого отношения?

— Видимо, нет.

— Кто еще?

Она откашлялась.

— Энди много крутится вокруг моего рабочего стола.

Она говорила так тихо, что мне пришлось наклониться вперед.

— Ну и?

— Все началось в тот день, когда Джуэл ушла в отпуск и Мак велел ему разобраться с ее делами. Это Энди предложил, чтобы дело «Вуд и Варен» поручили тебе.

— Он, наверное, решил, что меня легче будет прижать.

Клаудина принесла для Дарси апельсиновый сок и датское пирожное.

Дарси разломила пирожное на множество маленьких кусочков, и, прежде чем отправить их по очереди в рот, тщательно намазала их маслом. Господи ты боже мой, может быть, и мне взять одно попробовать.

Она заметно оживилась, когда речь зашла об Энди Мотика, который относился к ней не лучше, чем ко мне.

— Меня раздражает,— сказала она,— что мне досталось от Мака. Ведь Энди сказал ему, что папка три дня лежала у меня на столе, прежде чем попала к тебе. Это откровенная ложь. Энди брал ее домой. Я видела, как во вторник, когда мы подшили туда доклад пожарных, он положил ее в портфель.

— Ты сказала Маку об этом?

— Нет. К чему? Это прозвучало бы так, будто я пытаюсь оправдаться, обвиняя во всем его.

— Ты права. Я чувствую себя точно в таком положении,— сказала я.— Смотри, если Энди подделал пожарное заключение, то он все это делал дома, верно?

— Наверное.

— Может быть, мы сможем найти какое-нибудь доказательство. Я покручусь возле его дома, а ты посмотри в офисе.

— Он переехал, ты знаешь, он живет не у себя дома. Они с Дженис находятся в процессе развода.

— Они разводятся?

— Да. Это тянется уже несколько месяцев. Она, видимо, пытается его обмануть.

— Правда? Это интересно. Где же он живет?

— В каком-то сральнике, там, возле Песчаного Замка.

Я представила себе это место: сто шестьдесят домишек на краю крова для гольфа, который у нас называется Песочным Замком. Это за Колгейтом, небольшой квартал, Элтон.

— Так что будем делать с офисом? Ты сможешь порыться в его вещах?

Дарси улыбнулась, впервые за весь наш разговор.

— Конечно. Будет сделано. Это послужит ему уроком.

Я записала ее домашний номер телефона и сказала, что позвоню ей немного попозже. Я оплатила оба счета и отправилась восвояси, справедливо рассудив, что быть застигнутой в компании Дарси кем-нибудь из наших было бы довольно глупо. Я заскочила в бюро вкладов, чтобы побеседовать с одной моей знакомой, которая работает там оператором. Несколько лет назад я оказала ей одну услугу, проверив данные некоего потрепанного джентльмена, надеявшегося освободить ее от обременительной суммы, накопленной ею к тому времени. Она собиралась заплатить мне наличными, но я подумала, что обе мы только выиграем от небольшой бартерной сделки — обмен «профессиональными любезностями», как говорится. Словом, я проверяю каждого нового мужика в ее жизни, взамен она пиратским способом иногда делает мне копии компьютерных распечаток. Тут, правда, есть один недостаток: приходится ждать, пока не спланируют периодическое обновление главного Файла, а это бывает один раз в неделю. Я попросила ее сделать мне данные на Ланса Вуда, если что-нибудь есть, и она пообещала перезвонить через день. Повинуясь неожиданному порыву, я попросила ее заодно проверить и Энди Мотика. Я должна была получить информацию по финансам «Вуд и Варен» от местной фирмы «Дан и Бред-стрит». Самым моим надежным источником информации станет «Калифорния Фиделити», куда Ланс Вуд, без сомнения, обращался бесчисленное количество раз, заполняя нескончаемые бланки, пытаясь получить компенсацию. Я надеялась, что здесь я тоже смогу положиться на Дарси. Удивительно, насколько приятнее казалась она мне теперь, когда она была на моей стороне. Я направилась к своей машине.

Когда выезжала со стоянки, расположенной как раз с тыльной стороны здания, туда заезжал Энди. Он остановился, ожидая, пока машина обработает и вернет ему билетик, и сделал вид, что не замечает меня.

Я вернулась к себе домой. Никогда не придавала слишком много значения существованию в моей жизни этого офиса. Сорок процентов всех дел я решаю, сидя в моем вращающемся кресле, телефонная трубка прижата плечом, все папки под рукой. Шестьдесят процентов своего времени мне приходится быть в дороге, но я все равно не люблю чувствовать себя отрезанной от моих справочных материалов. Это создает некоторые неудобства.

Было только пять минут одиннадцатого, и весь день маячил в перспективе. Вопреки своим привычкам, я вытащила мою портативную пишущую машинку и принялась печатать документы. По завершении сего я поработала над давно ожидающими этого делами, подготовила счета по выходящим из ряда вон расчетам и прибралась на столе. Ненавижу сидеть и работать за столом. Особенно когда в это же время можно попробовать нарваться на кучу неприятностей. Я позвонила Дарси в «Калифорния Фиделити» и узнала новый адрес Энди и номер телефона. Она заверила меня, что во время нашего разговора Энди сидел у себя в офисе и в ближайшее время выходить оттуда не собирался.

Я позвонила по его новому домашнему телефону и услышала, как включается автоответчик. Я переоделась, натянув серо-голубые слаксы с выцветшей полосой по шву и светло-голубую, в тон, рубашку со словами «Служба Южной Калифорнии», вышитыми на рукаве по кругу. Я дополнила свой костюм тяжелыми черными ботинками, оставшимися от моих контактов с полицейским департаментом Санта-Терезы, прихватила мои новые отмычки и ключи. Я бросила на себя взгляд в зеркало. Настоящий государственный инспектор, готовящийся приступить к исполнению своих непосредственных обязанностей. Что собирается инспектировать эта дама, состоящая на государственной службе, было для меня загадкой. У меня был такой вид, будто я только и занимаюсь тем, что высчитываю метры, делаю существенные замечания, проверяю заниженные показатели и вызываю ремонтные бригады по телефону из моего транспортного средства, являющегося собственностью графства. Я влезла в машину и направилась к кварталу, где обитал Энди, намереваясь провести тем небольшой досмотр.

Рощица возле Ключа, Бьющего в Холмах,— это одно из новых совладений на краю города, с модно звучащим названием. Рощица, в нашем случае,— это «скопление деревьев», Холмы — «бугорок или возвышенность», ключ — обозначает «ручеек или стремнину». Трудно себе представить, как могут все эти геологические и ботанические чудеса сочетаться на таком маленьком клочке земли и почему это место не зовут просто Тенистые Акры, как оно, собственно прежде и называлось. Очевидно люди не желают платить сто пятьдесят тысяч долларов за дом, если его название не звучит так, как будто это часть англо-саксонских владений. Эти утилитарные поместья никогда не называются какими-нибудь еврейскими или же мексиканскими именами. Попробуйте-ка продать Ранчо Файнштайна, если не хотите потерять на этом кругленькую сумму. Или Мако Санчес Парк. Как это ни абсурдно, но средний американец жаждет походить на представителя британской знати. Я миновала Эссекские Холмы, Страдфортские Высоты и Хэмптонский Хребет.

ГЛАВА 7

Рощица возле Ключа, Бьющего в Холмах, была окружена высокой стеной из песчаника, имеющей ворота с электронным замком, дабы воспрепятствовать проникновению на территорию подонкам общества. Возле переговорного устройства была вмонтирована табличка со списком обитателей и кнопки с цифрами. У каждого жильца был свой персональный код, который нужно было набрать, чтобы тебя впустили. Я говорю так, потому что попробовала несколько случайных комбинаций и ничего не произошло. Тогда я отъехала и подождала в сторонке, когда появится еще одна машина. Водитель набрал свой код. Когда ворота открылись, я пристроилась за ним и въехала вовнутрь. Никакого сигнала тревоги. Меня также не окружили и лающие собаки. Мерами безопасности, так же, как и англосаксонскими корнями, уходящими в глубь веков, явно занималась служба маркетинга.

Я увидела восемь зданий, каждое состоящее из восьми блоков серого цвета. По всему участку росли сикаморы и эвкалипты. Две дороги обрамляли комплекс с разных сторон, но было видно, что обе они сходятся в одном месте, на стоянке, расположенной за зданием, по краям которой располагались навесы для машин. Я нашла место для гостей и припарковалась, одновременно сверяя план комплекса с реальным расположением его частей.

Энди Мотика принадлежал номер 144, счастливым образом располагающийся в дальнем конце комплекса. Я взяла свой блокнот и фонарик и приложила все усилия, чтобы выглядеть как можно более официально. Я миновала зону отдыха, киоск с прохладительными напитками, прачечную, гимнастический зал. Не было видно ни одного ребенка. Судя по количеству пустых мест на стоянке, многие обитатели домиков были на работе или же просто отсутствовали. Чудесно. Какая-нибудь банда воров могла бы начисто опустошить это заведение в полдня.

Я обошла несколько стильных корзин для мусора и поднялась на второй этаж здания номер восемнадцать по лестнице, вынесенной наружу. Площадка перед дверью соседей Энди была симпатично оформлена фикусом, большим, мне по плечо, и гармонирующими с ним растениями в горшках. Порог жилища Энди был абсолютно голым. Даже коврика там не было. Портьеры были отдернуты, свет внутри не горел. Не было слышно ни телевизора, ни стереосистемы, ни воды, спускаемой в туалете. Я позвонила. Затем, отступив на шаг, чтобы проконтролировать соседей с обеих сторон, я выждала положенное время. Никаких признаков жизни. Похоже было, что все здание в моем распоряжении.

Замок в двери был фирмы Вейс. Я перебрала свою связку отмычек, попробовала две — три из них, но неудачно. Вскрыть замок — это обычно хлопотное дело, и мне что-то не хотелось проводить у Эндиного порога много времени. Кто-нибудь мог появиться и поинтересоваться, отчего это я ковыряюсь в замке этой длинной металлической штуковиной, тихо ругаясь себе под нос. Я подняла руку и пошарила за косяком. Энди оставил мне ключ. Я открыла замок и вошла.

Я ужасно люблю бывать там, где меня совсем не ждали. Прекрасно могу себя представить на месте воришек и взломщиков, переживающих, как я слышала, увеличение дозы адреналина в крови почти до уровня сексуального возбуждения.

Я обошла всю квартиру, бегло оглядев обе спальни, встроенные шкафы, две ванные комнаты для того, чтобы убедиться, что никто больше не метался одновременно со мной по этим апартаментам. В спальне Энди я отворила стеклянную дверь, отодвинула ширму и вышла на балкон, общий для двух спален. Не лишним было бы продумать путь бегства на случай, если Энди неожиданно вернется домой. У боковой стены, за углом направо была декоративная решетка для вьющихся растений с недавно посаженным бугенвилем. В случае опасности я смогу спуститься по ней, словно обезьяна, и исчезнуть.

Я вернулась обратно в квартиру и начала свой обыск. Пол Эндиной спальни был густо устлан грязной одеждой, среди которой была прочищена небольшая дорожка. Я проследовала мимо носков, рубашек и спортивных трусов, в пятнах самого вульгарного происхождения. Чистую одежду он держал не в шкафу, а в голубых пластиковых контейнерах. Должно быть, вновь обретенная холостяцкая свобода вернула его к тем дням, когда он учился в колледже. Ни в одной из мусорных корзин ничего интересного не было. Я провела пятнадцать минут, обследуя карманы его костюмов, но обнаружила лишь несколько носовых платков с засохшими соплями и квитанцию из прачечной на белье, которое он все еще не получил. Вторая спальня была меньше. В ней стоял прислоненный к стене велосипед Энди со спущенной шиной на заднем колесе. Там еще стояли восемь картонных папок, все еще не открытые, на которых ничего не было написано. Мне наконец стало интересно, как же все-таки давно он расстался с женой.

Я видела жену Энди, Дженис, пару раз на вечеринках в «Калифорния Фиделити» и была о ней невысокого мнения, пока не увидела, с чем она его в итоге оставила. Мадам действительно занялась форменным вымогательством. Энди всегда жаловался на ее экстравагантность, чтобы убедиться, что мы все знаем, что его жена делает покупки в лучших магазинах города. Для него, то что его жена может безнаказанно покупать в кредит, было мерилом собственного успеха. Теперь же было ясно, что она бросила его навеки. Энди был дарован карточный столик, четыре алюминиевых стула с плетеными сидениями, матрас и кое-что из столовой посуды, на которой виднелось то, что, видимо, некогда было монограммой его матери. Похоже было, что Дженис держала эту посуду годами в мойке, потому что отделка потускнела, а серебряная отделка на рукоятках заметно облезла.

На столе в кухне находились бумажные тарелки и несколько чашек, помимо жалкого ассортимента консервированной еды. Этот парень питался даже хуже, чем я. Жилой комплекс был совсем новый, и все кухонные приборы — совсем чистые: самоочищающаяся плита, большой холодильник, посудомоечная машина, мусорный контейнер. Морозилка была забита картонными упаковками «Скудной Диеты». Ему нравились спагетти и куриные ножки. Также там лежала на боку бутылка очищенного спирта и целая куча замерзших плиток шоколада, которые выглядели как приглашение обломать последние зубы.

Столовая была продолжением маленькой гостиной и соединялась с кухней посредством окошка, закрытого двумя ставнями, выкрашенными в белый цвет. Мебели там было также немного. Стол такой же, как в гостиной. Телефон, подключенный к автоответчику со все еще пустой кассетой. На столе валялись различные принадлежности, непосредственно связанные с печатанием на машинке, однако самой машинки не было видно. Содержимое бутылочки с замазкой загустело, как старый лак для ногтей. Корзина для мусора была пуста.

Я вернулась обратно в кухню и проверила мусорное ведро, полное но набитое не сильно. Я бодро углубилась в его содержимое и наткнулась на целую кипу смятых листов бумаги. Я вынула мешок и вложила новый. Сомневаюсь, чтобы Энди помнил, выносил или не выносил он мусорное ведро. Скорее всего, еще будучи женатым, он не слишком обременял себя домашней работой. Боюсь, он воспринимал такие вещи как должное, эльфы и феи приходили по ночам и отмывали мочу с краев унитаза, если днем он ненароком промахнулся. Я посмотрела на часы. Прошло уж тридцать минут, с тех пор как я проникла в квартиру Энди, и я решила не испытывать судьбу.

Я закрыла и заперла стеклянную дверь на балкон, прошлась по комнатам, чтобы напоследок еще раз убедиться, что я ничего не упустила, и вышла, прихватив с собой мешок с мусором.

К полудню я снова была дома и сидела в квартире Гарри, окруженная Эндиным мусором. Картина напоминала пикник какого-нибудь нищего попрошайки. Вообще-то, отбросы были вполне доброкачественными, и для того, чтобы пробраться сквозь них, мне не пришлось подавлять желудочные спазмы. Энди явно нравились соленые огурчики, оливки, анчоусы и другие продукты, в которых не живут микробы. Там не было остатков кофе или апельсиновых шкурок. Никаких улик, указывающих на то, что он ел что-нибудь свежее. Множество банок из-под пива. Три пластиковых контейнера из-под «Скудной диеты», горы старых писем, три извещения от кредиторов, обведенных по краю красным или розовым, счет с мойки машин и письмо от Дженис, которое, видимо, привело его в ярость, потому что он скатал его в маленький шарик и даже пожевал немного. На бумаге были отчетливо видны отпечатки его зубов. Она приставала к нему по поводу денег, временного содержания, которые опять «пришли с опозданием», писала она, два раза подчеркнув эти слова и заключив их между двумя восклицательными знаками.

На дне мешка была целая пачка чеков с названием банка Энди и номером его счета, аккуратно напечатанным на них. Я позаимствовала парочку на случай, если мне это понадобится в дальнейшем. Перед этим я отложила в сторону смятые бумажки, засунутые в середину этой помойки. Теперь я взяла их и очистила от налипшего мусора — шесть вариантов письма к кому-то, называемому в тексте то «ангелом», то «возлюбленной», «светом моей жизни», «моей дорогой» и «дражайшей». Похоже было, что анатомические подробности строения этой леди произвели на него неизгладимое впечатление всеми своими драгоценными частями, чего не скажешь о ее умственных способностях. Ее любовный жар все еще держал его в своей власти, следствием чего явилось явное ухудшение качества его машинописи — большое количество перебивок в строчках, где он припоминал «часы, проведенные вместе», как я вычислила, это происходило где-то в районе Рождества. Вспоминая об этом, Энди явно ощущал нехватку прилагательных, но глаголы были вполне однозначны.

— Ах, Энди, старый козел,— пробормотала я про себя. Он писал, что не дождется того мгновенья, когда она снова припадет губами к его… все зачеркнуто. По-моему, там было что-то из цветочной анатомии, и знание ботаники подвело его. Так же он не мог определиться, какой выбрать тон. Он колебался где-то между раболепным обожанием и интонациями проповедника. Про грудь ее он писал такие вещи, что я подумала, не будет ли ей во благо хирургическое вмешательство, которое сократит объем этой детали. Читать это все было неловко, но я постаралась до конца выполнить мой служебный долг.

Покончив с этим, я сложила все бумаги в аккуратную стопку. Надо будет завести для них отдельную папку на случай, если они мне понадобятся. Я запихнула весь мусор обратно в мешок, и сунула его в контейнер для отбросов. Затем я решила проверить автоответчик. Там было одно сообщение.

— Привет, Кинзи. Это Эш. Слушай, я поговорила вчера с мамой по поводу того дела с Лансом, и она хочет встретиться с тобой, если ты не возражаешь. Позвони мне, когда будешь дома, и мы договоримся. Может быть, сегодня после обеда, если тебя это устраивает. Спасибо. До встречи. Пока.

Я набрала их домашний номер, но была занято. Я переоделась в джинсы и приготовила себе ланч.

Когда я дозвонилась до Эш, ее мать легла отдыхать и ее нельзя было побеспокоить, но меня пригласили к чаю в четыре часа.

Я решила съездить в стрелковый клуб и потренироваться с пистолетом тридцать второго калибра, который хранился в верхнем ящике моего стола, обернутый в старый носок. Я засунула пистолет, обойму и коробку с пятьюдесятью патронами в холщовую туристскую сумку и бросила ее в салон машины. Мне пришлось остановиться по дороге, чтобы заправиться, и затем я направилась на север по сто первой магистрали до пересечения со сто пятьдесят четвертой, следуя по дороге, поднимающейся крутыми зигзагами по склону горы. День был прохладный. Вот уже некоторое время у нас шли непредвиденные дожди, и вся растительность была темно-зеленого цвета, сливаясь вдалеке в одну массу цвета морской волны. Облака над головой были белые, как хлопок, с рваным нижним краем, будто изнанка кровати с пружинным матрасом. По мере того как дорога поднималась, туман собирался клочьями и понемногу растворялся в воздухе. Машины замедляли ход, чтобы приспособиться к меняющейся видимости. Мне пришлось два раза перейти на более низкую передачу, и я включила печку.

На вершине я свернула налево на второстепенную дорогу, едва ли в две полосы шириной, которая круто устремилась вверх, каждые полмили заворачивая на триста шестьдесят градусов. Массивные валуны, одетые в темно-зеленый мох, обрамляли дорогу. Нависшие над ней деревья загораживали солнце. Стволы живых дубов были, как изморозью, покрыты зеленоватой коркой грибовидных наростов, словно это была старая медная крыша. Я чувствовала запах вереска и лавра и слабый аромат костра, струившегося от хижин, притулившихся вдоль хребта. Дорога шла теперь по краю отвесного склона и было видно, что каньоны полны туманом. Белые ворота стрелкового клуба были открыты, и я проехала последние несколько сотен ярдов к стоянке, посыпанной гравием, пустынной, если не считать одинокого туристического вагончика. Я была здесь единственным человеком, если не считать смотрителя тира.

Я заплатила четыре доллара и последовала за ним к домику. Он снял висячий замок и достал картонный прямоугольник на куске проволочной сетки с нарисованной на нем мишенью.

— Сегодня плохая видимость с этим туманом,— предупредил он.

— Проверим,— сказала я.

Он посмотрел на меня с недоверием, но все-таки вручил мне мишень, ружье и две дополнительных мишени. Я не была на стрелковой площадке уже несколько месяцев, и было очень приятно потренироваться в одиночестве. Подул сильный ветер и стал гнать клочья тумана по бетонным плитам, как в каком-нибудь фильме ужасов. Я установила мишень на расстоянии двадцати пяти ярдов и надела наушники. Теперь все звуки снаружи превратились для меня в слабое шипение, а мое собственное дыхание стало громким, будто под водой. Я вставила восемь патронов и начала стрелять. При выстреле раздавался такой звук, будто где-то совсем рядом лопался воздушный шарик, и появлялся легкий пороховой дымок, который я люблю.

Я подошла к мишени и посмотрела, куда я попадаю. Выше и левее. Я обвела первые восемь дырочек ярким фломастером, вернулась на скамейку для отдыха и перезарядила пистолет. За моей спиной располагалась табличка, гласящая: «Ружья, в таком виде, как мы их используем, есть источник удовольствия и развлечения, но малейшая неосторожность или глупость может привести вас с концу». Аминь, подумала я.

Густая грязь прямо передо мной была усеяна гильзами, словно поле боя. Я решила поберечь свои стреляные гильзы и собирала их после каждой серии выстрелов.

В четверть четвертого я почувствовала, что замерзла, да и использовала большую часть своих боеприпасов. Не буду утверждать, что мой полуавтомат был исключительно точен на двадцати пяти ярдах, но по крайней мере я снова чувствовала себя не чужой этой занятию.

ГЛАВА 8

Без пяти четыре я сворачивала на круговую дорожку к фамильному дому Вудов, расположенному на семи акрах земли, на отвесном берегу Тихого океана. Когда дела их пошли в гору, они переехали, и я здесь еще не была. Этот дом был просто огромный, построен в стиле французского барокко — двухэтажный центральный корпус, по бокам которого возвышались башенки. Оштукатуренная поверхность здания выглядела гладкой, словно глазурь. На свадебном торте, линия крыши и окна были обрамлены гирляндами, розочками и раковинами, словно выписанными кондитерским шприцем. Кирпичная стена шла от подъездной дорожки к фасаду дома, обращенному на море, и двумя ступенями выше к широкому некрытому крыльцу. По всему фасаду шли арочные французские двери. Сама линия фасада, выгнутого к морю, обрамляла с одной стороны оранжерею, а с другой — бельведер. Полная чернокожая женщина в белом впустила меня в дом. Я направилась за ней, словно заблудившийся щенок, через фойе, облицованное белыми и черными мраморными квадратами.

— Миссис Вуд просит вас подождать в утренних апартаментах,— сказала горничная, даже не сделав паузы для моего предполагаемого ответа. Она удалилась, и шагов ее ног, облаченных в туфли на толстой каучуковой подошве, по лакированному паркету не было слышно.

«О, разумеется,— подумала я,— там я обычно провожу все свое время дома… утренние апартаменты, где же еще?»

Стены абрикосового цвета, потолок — высокий белый купол. Между высокими резными окнами, сквозь которые струился дневной свет, были расставлены большие бостонские кактусы. Мебель была в стиле французского Прованса: круглый стол, шесть стульев с гнутыми спинками из прутьев, круглый персидский ковер был неопределенного цвета: смесь персикового и зеленого. Я стояла возле окна, обозревая землевладения Вудов (богатые люди их обычно называют своим двором). С-образная комната выходила на море окнами своего нижнего конца и на горы в своем изгибе, так что окна давали в целом эффект циклограммы. Море и небо, сосны, город, похожий на кусок пирога, облака, льющиеся по склонам отдаленных гор — все это было самым великолепным образом обрамлено. На севере на фоне темных холмов выделялись белые пятнышки скользящих чаек.

Больше всего мне нравится в богатых домах тишина, в которой они живут — истинное величие их космоса. За деньги можно купить свет и высокие потолки, шесть окон там, где вполне можно было бы обойтись одним. Нигде не было пыли, на траве никаких бороздок, никаких отметин на изящных гнутых ножках стульев в стиле Провансаль. Я услышала звук, похожий на легкий шепот, это горничная вернулась с сервировочным столиком, груженым серебряными принадлежностями чайного сервиза, тщательно разложенными сэндвичами к чаю и пирожными с кремом, взбитым, по всей видимости, только сегодня.

— Миссис Вуд сейчас выйдет,— сказала она мне.

— Благодарю вас,— сказала я.— Нет ли здесь где-нибудь поблизости туалета? — Мне показалось, что в данной ситуации осведомиться о местоположении ванной было бы неприлично.

— Конечно, мадам. Поверните налево, и вы окажетесь в фойе. Затем первая дверь налево.

Я на цыпочках пробралась в сортир и заперлась там, с отчаянием глядя на свое отражение в зеркале. Нет, конечно же, я не угадала с костюмом. Никогда не могу верно определить, что нужно надеть. На ланч с Эш я явилась в своем платье многоцелевого назначения, тогда как Эш была одета так, будто мы с ней собирались поиграть в попрошаек. Теперь уже я выглядела в этом доме как бродяга. Не знаю, чем я думала, когда собиралась сюда. Я же знала, что Вуды богаты. Я просто забыла, насколько они богаты. Я всегда плохо ориентируюсь в классовых различиях. Я выросла в оштукатуренном бунгало с двумя спальнями, площадью в восемьсот пятьдесят квадратных футов, если считать маленькое огороженное крылечко. Наш двор представлял собой душистый ковер из ползучих сорных растений и был огорожен заборчиком из белых колышков, которые люди покупают, чтобы воткнуть где вздумается. Представления моей тетушки о соответствии своему классу воплотились в розовом пластмассовом фламинго, стоящем на одной ноге, и пока мне не исполнилось двенадцать лет, я думала, что это страшно аристократическая штука.

Я как-то выпустила ванну из поля моего зрения, предварительно отметив наличие мраморной облицовки, бледно-голубого фарфора и отделки кое-каких деталей под золото. В небольшом углублении возлежали шесть овальных кусочков мыла, каждый размером с яичко малиновки. По всей видимости, их не касалась рука человека. Я пописала, подставила руки под струю воды из-под крана в раковине и затем просто хорошенько встряхнула их, не желая ничего здесь портить своим прикосновением. Махровые полотенца выглядели так, будто с них только что сняли ценники. Рядом с раковиной лежало четыре полотенца для гостей, похожих на большие декоративные салфетки из бумаги, но я была слишком большой умницей, чтобы попасться на эту удочку. А куда я положу его после — в корзину для мусора? После этих людей мусора не останется. Я вытерла руки об заднюю часть моих джинсов и вернулась в утренние апартаменты, чувствуя себя довольно мокренькой с тыла. Я даже не посмела сесть в таком виде.

Наконец появилась Эш и миссис Вуд, уцепившаяся за ее локоть. Миссис Вуд шла очень медленно, запинающейся походкой, будто ее заставили передвигаться, нацепив на ноги плавательные ласты. Я была поражена, обнаружив; что ей, должно быть, уже перевалило за семьдесят, а это значило, что детей она родила довольно поздно. Здесь у нас семьдесят — это не такая уж и старость. В Калифорнии люди, похоже, стареют гораздо медленней, чем на остальной территории земного шара. Может быть, здесь сказывается наша страсть к диете и физическим упражнениям, а может быть, и популярность пластической хирургии. Возможно, мы испытываем такой страх перед старением, что физически задерживаем этот процесс. Однако у миссис Вуд такое умения явно не выработалось. Годы согнули ее, колени ее дрожали, руки тряслись, и казалось, что это вызывает у нее самой чувство горькой иронии. Похоже было, что она как бы наблюдает за своим продвижением по комнате извне, со стороны.

— Здравствуй, Кинзи. Давно с тобой не виделись,— произнесла она. При этих словах миссис Вуд подняла голову, и взгляд ее, устремленный на мое лицо, был темен и резок. Энергия, покинувшая ее тело, сконцентрировалась теперь в ее взгляде. У нее были высокие скулы и сильный подбородок. Кожа свисала с ее лица, словно тонкая замша, изборожденная морщинами и трещинами, желтоватого оттенка, как перчатки для кадрили. Как и Эш, она была высокого роста, широка в плечах, полная в талии. Как и Эш, она в молодости, должно быть, была рыжеволоса. Теперь же у нее на голове оставался лишь мягкий белый пушок, собранный пучком на макушке и укрепленный черепаховыми гребешками. На ней было великолепно продуманное платье — мягко облегающее кимоно из шелка цвета морской волны поверх темно-красного шелкового платья. Эш помогла ей опуститься на стул и подвинула сервировочный столик так, чтобы миссис Вуд могла распоряжаться чайным сервизом.

Эш взглянула на меня.

— Может быть, ты хочешь шерри?

— С удовольствием выпью чаю.

Эш разлила чай в три чашки, а Хелен разложила пирожные и крошечные сэндвичи по тарелочкам для каждой из нас. Белый хлеб, смазанный маслом, из которого торчали веточки крессалата. Белый хлеб с салатом из кур, обильно приправленным кэрри. Хлеб с сырным кремом и пряностями. Было что-то во внимании, которое уделялось всем мелочам, что заставляло меня поверить: им безразлично, что на мне надето, а также то, что мой социальный статус ниже, чем у хозяев этого дома.

Эш улыбнулась мне, передавая чашку с чаем.

— Мы с мамой живем ради этого всего.

И у нее на щеках заиграли ямочки.

— О да,— произнесла Хелен с улыбкой.— Еда — мой последний великий порок, и я собираюсь грешить беспрестанно, пока выдержит мой аппетит.

Мы жевали и прихлебывали чай, смеялись и вспоминали старые времена. Хелен рассказала мне, что оба они с Вудом происходили из простых семей. Его отец владел скобяной лавкой в городе в течение многих лет. Ее отец был каменщиком. Каждый из них унаследовал скромную сумму денег. Оба наследства были соединены, чтобы в сороковых годах образовать компанию «Вуд и Варен». Для них вырученные деньги были лишь забавой. Вуд очень серьезно относился к управлению делами компании, но прибыль казалась им лишь результатом счастливого стечения обстоятельств. Хелен сказала, что он застраховался на сумму около двух миллионов долларов и считал, что это очень выгодно, потому что это был единственный способ капиталовложений с гарантией возврата денег.

В пять часов Эш извинилась и оставила нас вдвоем. Манеры Хелен сразу стали резкими и повелительными.

— Теперь расскажи мне об этом деле с Лансом.

Я просветила ее по этому вопросу. Эш, видимо, ей все рассказала, но Хелен хотела услышать все еще раз от меня.

— Я хочу нанять тебя,— сказала она твердо, когда я закончила.

— Я не могу сделать этого, Хелен. Для начала потому, что мой адвокат не хочет, чтобы у меня были бы какие бы то ни были дела с Лансом, и я, конечно же, не могу принять работу, исходящую из семьи Вудов. И так все уже выглядит, словно мне кто-то платит.

— Я не хочу знать, кто за этим стоит,— сказала она.

— Я тоже. Но, предположим, выяснится, что это один из вас. Я не хочу вас обидеть, но такого варианта тоже нельзя исключить.

— Мы должны прекратить это безобразие. Терпеть не могу все эти сделки у меня за спиной, особенно когда втягиваются люди, не имеющие к компании никакого отношения. Будешь держать меня в курсе дела?

— Если будет важная информация, то конечно. Я с удовольствием поделюсь всем, что смогу выяснить. В первый раз мне не нужно охранять интересы своего клиента.

— Скажи мне, чем я могу помочь?

— Расскажите мне в подробностях детали завещания Вуда, если это не слишком личное. Как разделилось его поместье? У кого контрольный пакет акций компании?

Ее лицо исказилось гримасой гнева.

— Это было единственное, о чем мы долго спорили. Он решил оставить дело Лансу, с чем я в принципе была согласна. Из всех наших детей, казалось мне, Ланс был наиболее способен продолжать дела после смерти отца. Но я чувствовала: нужно, чтобы Вуд подтолкнул его к этому. Вуд не знал, как это сделать. И он наотрез отказался оставить ему контрольный пакет акций.

— И это значит?

— Пятьдесят один процент, вот что это значит. Я сказала: «Зачем давать ему это место, если ты не даешь ему достаточно власти? Дай мальчику развернуться, старый козел!» Но Вуд и слушать ничего не хотел. Он даже не рассматривал такую возможность. Я была в ярости, но старый дурак не уступил ни на йоту. Бог свидетель, он мог быть упрямым, когда этого хотел.

— Что же его так беспокоило в Лансе?

— Он боялся, что Ланс все разрушит. Ланс иногда делает неправильные выводы. Я первая готова это признать. У него нет такого чувства конъюнктуры рынка, какое было у Вуда. У него нет связей с поставщиками или клиентами, не говоря уже о работающих на него людях. Ланс очень импульсивен, и у него вечно грандиозные планы, которые никогда не становятся реальностью. Сейчас он исправился, но тогда, за несколько лет до смерти Вуда, он мог все на уши поставить и носиться с какой-нибудь бестолковой идеей, которая пришла ему в голову. Когда Вуд был еще жив, он мог направить его на путь истинный, но он всегда боялся, что Ланс может совершить какую-нибудь чудовищную ошибку, которая приведет к полной катастрофе.

— Так зачем же нужно было оставлять компанию именно ему? Почему было не поставить во главе дела кого-нибудь, кому бы он доверял?

— Я предложила свою кандидатуру, но он и слышать об этом не хотел. Это должен был быть один из мальчиков, и вполне логично выбор пал на Ланса. Басс был… впрочем, ты знаешь Басса. У него не было ни малейшего желания следовать по следам отца, если эти следы не ведут его прямехонько в банк.

— А как насчет Эбони? Эш говорит, что она была очень заинтересована в этом.

— Думаю, что это так, но к тому времени, когда Вуд закончил окончательный вариант завещания, она была уже в Европе и не выказывала никаких намерений когда-нибудь вернуться.

— Как распределился пакет акции?

— Ланс получил сорок восемь процентов. У меня — девять, у нашего юриста — три. Эбони, Олив, Эш и Басс получили но десять процентов.

— Странный расклад, не правда ли?

— Все было сделано так, чтобы Ланс ничего не мог совершить в одиночку. Чтобы получить большинство, ему нужно было убедить хотя бы одного из нас, что его предложение имеет смысл с точки зрения бизнеса. В основном он сам себе хозяин, но мы всегда можем собраться вместе и, если нужно, отклонить его решение.

— Наверное, он ужасно злился по этому поводу.

— О, его это страшно бесит, но должна сказать, я начинаю понимать, что хотел сделать Вуд. Ланс пока что молод и недостаточно опытен. Подождем несколько лет, а там посмотрим.

— Ситуация может измениться?

— Да, все будет зависеть от того, что станется с моей долей, когда я умру. Вуд предоставил мне самой решать этот вопрос. Мне всего лишь нужно оставить три процента акции Лансу. И у него будет контрольный пакет. Никто не посмеет его тронуть.

— Похоже на мыльную оперу.

— Если нужно, я могу проявить и властность. Кроме еды мне это нравится больше всего на свете.— Она взглянула на часы, приколотые к ее платью, протянула руку и нажала кнопку на стене. Очевидно, это был сигнал горничной, которая находилась где-то в доме.— Время плавать. Не хочешь присоединиться? У нас есть запасные купальники, и я буду рада, если ты составишь мне компанию. Я все еще могу проплыть милю, но это ужасно скучно.

— Может быть, как-нибудь в другой раз. Я вообще-то сухопутное животное, если дело доходит до выбора.— Я встала и пожала ей руку.— Чай был чудесный. Благодарю за то, что пригласили меня.

— Приходи еще, когда захочешь. А я тем временем прослежу, чтобы ты получила от Олив и Эбони всю информацию, какая тебе потребуется

— Это было бы замечательно. Я, пожалуй, пойду.

По дороге к выходу я встретила горничную, возвращавшуюся с портативным креслом на колесиках. За ее спиной открылась входная дверь и появилась Эбони.

Последний раз я видела ее, когда мне было семнадцать лет. Ей тогда, должно быть, было лет двадцать пять и она казалась мне взрослой и умной. Она все еще была в состоянии произвести устрашающее впечатление. Она была высокого роста, худая как щепка, высокие скулы, темно-красная помада. Волосы у нее были черные как смоль, зачесаны гладко назад и схвачены бантиком на уровне шеи. В Европу она уехала работать манекенщицей и до сих пор сохранила такой вид, будто она двигается по подиуму. В течение двух лет она училась в университете, затем бросила, пробовала заниматься фотографией, танцем, дизайном, была внештатным журналистом, пока наконец не решила стать манекенщицей. В течение шести лет она была замужем за человеком, чье имя совсем еще недавно произносили рядом с именем принцессы Монако Каролины. Насколько мне было известно, детей у Эбони не было, и, так как ей было уже сорок, перспектив в плане материнства у нее не наблюдалось.

Она остановилась, заметив меня, и сперва я не была уверена, узнала ли она меня. Она холодно улыбнулась и проследовала дальше вверх по лестнице.

— Здравствуй, Кинзи. Поднимись наверх. Нам нужно поговорить.

Я последовала за ней. На ней был надет черный костюм, широкий в плечах, зауженный в талии, ослепительно белая блузка, черные сапоги до колена с каблуками достаточно острыми, чтобы проткнуть ковер. От нее шел запах крепких духов, густой и резкий, вблизи немного неприятный. На меня пахнуло ее парфюмерией, будто бензином от автомобиля. Я могла сразу сказать, что от этого у меня будет головная боль. Меня уже раздражал ее тон, по меньшей мере повелительный.

На втором этаже пол был устлан бежевым ковром с таким ворсом, что мне показалось, я пробираюсь сквозь сухой песок. Холл был достаточно большим, чтобы разместить в нем канапе и массивный старинный шкаф. Меня удивило, что она живет дома. Возможно, как и Эш, она проживала здесь только временно, пока не найдет себе постоянного жилища.

Она открыла дверь спальни и отступила, пропуская вперед меня. Она была бы хорошим директором школы, подумала я. Ей бы еще хлыст в руки, и она бы всех подавила исходящей от нее властностью. Когда я вошла в комнату, она закрыла дверь и прислонилась к ней, все еще придерживая ручку. Цвет лица у нее был хороший, бледная пудра придавала ему матовый оттенок, благодаря которому, в свою очередь, создавалось ощущение законченности.

ГЛАВА 9

Слева располагался альков, оформленный как маленькая гостиная с журнальным столиком и двумя легкими стульями.

— Садись,— сказала она.

— Почему ты не скажешь мне сразу, что ты хочешь, и дело с концом?

Она пожала плечами и направилась в противоположный угол комнаты. Она наклонилась и взяла сигарету из хрустальной шкатулки, стоящей на журнальном столике. Она присела на один из стульев. Зажгла сигарету, выпустила дым. Каждый жест ее был отчетливым и продуманным, призванным привлечь к ее особе максимальное внимание.

Я подошла к двери и открыла ее.

— Благодарю за путешествие наверх. Это было изумительно,— сказала я и двинулась на выход.

— Кинзи, подожди. Пожалуйста.

Я остановилась, глядя через левое плечо.

— Извини. Я прошу прощения. Я знаю, я бываю груба.

— Мне наплевать, Эбони. Просто прибавь оборотов. Она одарила меня ледяной улыбкой.

— Присядь, пожалуйста, будь так добра.

Я села.

— Хочешь мартини? — Она пристроила зажженную сигарету в пепельницу и отворила дверцу небольшой холодильной камеры, вмонтированной прямо в столик. Она достала оттуда охлажденный стакан и баночку консервированных зеленых оливок, а также бутылку джина. Никакого вермута не было видно. Ногти у нее были такие длинные, что уж непременно должны были быть искусственными, но зато могли вытаскивать оливки из банки, не замочив пальцев.

Она запустила туда ярко-красный ноготь и начала цеплять оливки и вытаскивать их наружу. Я смотрела, как блестят ее глаза, когда она наливала джин, и поняла, что жажда мучит ее давно.

Она протянула мне стакан.

— Что там произошло у тебя с Лансом?

— А зачем тебе это нужно знать?

— Потому что интересно. Все, что касается его, касается и компании. Я хочу знать, что происходит.

Она снова взяла свою сигарету и глубоко затянулась. Я видела, что никотин и алкоголь успокаивают в ней какую-то глубокую тревогу.

— Он осведомлен так же хорошо, как и я. Почему бы тебе не спросить у него?

— Ну, я думала, ты можешь сказать мне, если ты уж здесь.

— Не уверена, что это хорошая идея. Мне кажется, он считает, что ты в этом участвуешь.

Она снова улыбнулась, но без особенной радости.

— В этой семье я ни в чем не участвую. А жаль.

Я почувствовала прилив нетерпения. Я сказала:

— Господи, давай не будем фехтовать словами. Терпеть не могу, когда ведутся такие разговоры. Предлагаю тебе сделку. Меня кто-то подставил, и мне это весьма не по душе. Понятия не имею, зачем им это понадобилось, да мне и наплевать, но тем не менее я собираюсь выяснить, кто это. В настоящее время я работаю на самое себя, то есть единственный клиент, перед которым я обязана отчитываться, это я сама. Если тебе нужна информация, найми частного детектива.

Ее лицо стало жестким, словно гипсовая маска. Я думаю, если бы я попыталась дотронуться до нее рукой, ее кожа была бы ледяной.

— Я надеялась, ты будешь вести себя разумно.

— Чего ради? Я не знаю, что происходит, а то, что я вижу, мне пока что не нравится. Насколько я могу догадываться, за всем этим стоишь ты или же ты в любом случае знаешь, кто это устроил.

— Следи за тем, что ты говоришь.

— С чего это? Я на тебя не работаю.

— Я провела небольшое расследование. Я вижу, ты обижаешься.

Она погасила наполовину недокуренную сигарету.

Она была права. Я была в ярости и не совсем уверена почему. Я глубоко вздохнула и попыталась успокоиться. Не ради нее, но ради себя. Попробуем начать с начала.

— Ты права, я немножко нервничаю. Я не думала, что меня это так взбесит, но фактически так и произошло. Каким-то образом я оказалась втянута в ваши семейные дела, и это не совсем соответствует моим планам.

— Почему ты думаешь, что это семейные дела? Что, если это кто-то со стороны?

— Например?

— У нас, как и у всех остальных, есть конкуренты.

Она отпила свой мартини, и я почти почувствовала, как вкус его разлился у нее по небу и языку. У нее было узкое лицо и тонкие черты. Кожа безупречная, совсем без морщин, что делало ее похожей на дорогую куклу. Либо она уже делала подтяжку, либо же научилась не поддаваться чувствам, которые оставляют многозначительные отметины на лице. Трудно было представить, что они с Эш сестры. Эш была такая земная, открытая, всегда в хорошем настроении, щедрая, добродушная, с ней всегда было легко. Эбони, тонкая как хлыст, вся состояла из острых углов — равнодушная, всегда владеющая собой, надменная. «Возможно,— подумала я,— что различия между ними были частично связаны с их положением в семейном созвездии». Эбони была старшей дочерью, Эш — младшей. Видимо, Вуд и Хелен ожидали от своего первого ребенка полного совершенства. К тому времени, когда они добрались до Эш, не говоря уже о Бассе, они, должно быть, давно уже отказались от каких бы то ни было надежд.

Эбони дотронулась до оливки у себя в стакане и перевернула ее. Она запустила ноготь в стакан, вытащила оливку и положила зеленый шарик себе на язык. Ее губы сомкнулись вокруг пальца, и я услышала легкое чмоканье. Жест был совершенно неприличным, и я подумала, уж не спускается ли она со своих высот ко мне на землю.

Она сказала:

— Не думаю, что ты скажешь мне, чего от тебя хотела мама.

Я почувствовала, что снова завожусь.

— А вы что, ребята, не разговариваете между собой? Она пригласила меня к чаю. Мы поболтали о старых временах. Не собираюсь тебе тут все выкладывать. Если ты хочешь знать, о чем мы говорили, спроси у нее. Когда я выясню, что все-таки происходит, я буду просто счастлива вывалить все это тебе в передник. В настоящий момент с моей стороны было бы просто глупо рассказывать то, что я знаю, всем вокруг.

Эбони откровенно развлекалась. Уголки ее губ поползли вверх.

Я остановилась на полуслове.

— У тебя что, нервный тик?

Она рассмеялась.

— Извини, я не хотела тебя обидеть. Просто ты всегда была именно такой. Это твоя натура. Ты была такая вспыльчивая и так бросалась на собственную защиту.

Я глядела на нее, не зная, что ответить.

— Ты профессионал,— продолжала она самым приятным тоном.— Я это понимаю. Я не требую от тебя никаких откровений. Просто это моя семья и мне интересно, что в ней все-таки происходит. Это единственное, что меня заботит. Если я могу чем-нибудь помочь, дай мне знать. И если ты найдешь что-нибудь, что имеет отношение ко мне, я тоже хочу это знать. Разве это не разумно?

— Да нет, конечно. Извини,— сказала я. Я вернулась к нашему разговору, вспомнив одну вещь, которую она сказала чуть раньше.— Ты сказала, что все это может идти от постороннего человека. Ты имела в виду кого-нибудь конкретно?

Она томно пожала плечами.

— Да нет, вообще, хотя я знаю людей, которые сильно нас не любят.— Она сделала паузу, будто бы соображая, как лучше объяснить.— Один инженер работал на нас много лет. Его зовут Хью Кейс. Два года назад, за пару месяцев до того, как умер папа, фактически он… э-э-э… убил себя.

— Была какая-то связь?

Казалось, что она слегка озадачена.

— С папиной смертью? О нет, я уверена, но, как мне говорили, жену Хью убедили, что вся ответственность лежит на Лансе.

— Каким образом?

— В подробностях не знаю. Я в это время была в Европе и слышала только, что Хью заперся у себя в гараже, включил двигатель и в конце концов скончался от отравления выхлопными газами.— Она остановилась, чтобы прикурить новую сигарету, и затем начала обгоревшей спичкой сгребать пепел в пепельнице в аккуратную кучку.

— Его жена чувствовала, что Ланс довел его до самоубийства?

— Не совсем. Она думала, что Ланс убил его.

— Да ну!

— Он был одним из наиболее высокооплачиваемых сотрудников. Ходили слухи, что Хью Кейс собирается оставить «Вуд и Варен» и начать собственное дело, конкурируя с нами. Он отвечал за исследования и развитие фирмы и, очевидно, он был на пороге какого-то революционного открытия. Осуществление его планов могло нанести нам существенный вред. В нашей сфере работают всего около пятнадцати компаний в стране, таким образом, это предательство отбросило бы нас назад.

— Но это смешно. Нельзя убить человека только за то, что он хочет поменять работу!

Эбони слегка подняла бровь.

— Если только это не грозит серьезными финансовыми потерями фирме, которую он покидает.

— Эбони, я этому не верю. Ты можешь подумать такое о своем собственном брате?

— Кинзи, я рассказываю тебе то, что слышала. Я не сказала, что я в это верю, в это верит она.

— Но наверняка было полицейское расследование. Что они обнаружили?

— Понятия не имею. Спроси у них.

— Поверь мне, я так и сделаю. Может быть, это никак и не связано с нашим делом, но это стоит проверить. Где сейчас может находиться миссис Кейс?

— Я слышала, она уехала из города, но это не точно. Она работала барменшей в той забегаловке, в аэропорту. Может быть, там знают, где она. Ее зовут Лида Кейс. Но я не знаю, как тебе ее искать, если она снова вышла замуж или живет под девичьей фамилией.

— Ты знаешь кого-нибудь еще, кто мог бы отомстить Лансу?

— Да нет.

— А ты сама? Я слышала что ты хотела сама заниматься делами компании. Ты разве не поэтому вернулась?

— Частично. Ланс наделал глупостей, с тех пор как он во главе фирмы. Я решила, что пришло время вернуться домой и принять меры по защите своих интересов.

— Что это значит?

— То, что я сказала. От него только вред. Я хочу, чтобы он больше этим не занимался.

— Значит, если его посадят за мошенничество, ты не умрешь от инфаркта.

— Нет, если он действительно виновен. Ему это было бы только на пользу. Мне нужно его место. Это я тебе прямо говорю, но уж, конечно же, на такое я бы не пошла, если тебя это интересует,— сказала она почти игриво.

— Я оценила твою искренность,— произнесла я, хотя ее тон меня разозлил.

Я рассчитывала, что она будет защищаться. Ее же, по-видимому все это развлекало. В Эбони меня раздражал налет превосходства, который портил все, что она делала. Эш сказала мне, что Эбони всегда считали слишком шустрой. В школе она была из тех девчонок, которые хотят все попробовать и сразу же. В том возрасте, когда все пытаются соответствовать компании, в которой существуют, Эбони делала то, что устраивало ее самое. «Курила, доставала взрослых и вообще всех вокруг»,— так сказала мне Эш. Лет в семнадцать она научилась плевать на всех и вся, и сейчас, кажется, презрительное выражение не покидало ее лица. Ее сила заключалась в том, что она не имела ни малейшего желания нравиться и ей было абсолютно наплевать, что вы о ней думали. Находиться с ней рядом было довольно утомительно, и я неожиданно почувствовала себя слишком усталой, чтобы допытываться относительно природы полуулыбочки, игравшей у нее на губах.

Было пятнадцать минут седьмого. Наше скромное застолье не повлияло на мой аппетит успокаивающим образом. Я неожиданно почувствовала сильный голод. Мартини вызвал у меня головную боль, и я знала, что от меня несет табачным дымом.

Я попрощалась и направилась домой, остановившись по дороге у Макдональдса, чтобы сжевать чизбургер, большую порцию картошки и запить все это кока-колой. У меня не было времени на то, чтобы предоставить своим мозгам приличную подкормку. Я закончила трапезу поджаренным пирожком, полным горячего клея, об который вечно обжигаешь весь рот. Божественная еда.

Вернувшись домой, я испытывала прилив все той же удручающей меланхолии, которая терзала меня с тех пор, как Генри отправился в Мичиган. Не в моем стиле чувствовать себя одинокой или жаловаться, даже пусть и недолго, на мое независимое существование. Мне нравится быть одной. Мне нравится быть самой собой. Я нахожу, что пребывание в одиночестве залечивает душевные раны, и у меня есть наготове дюжина способов развлечься. Проблема лишь в том, что тогда я не могла вспомнить ни одного. Не скажу, что у меня была депрессия, но в постели я была уже в восемь часов… Не слишком похоже на железную леди, частного детектива, ведущего смертельную войну с целым миром, набитым злоумышленниками.

ГЛАВА 10

На завтра к часу дня я вычислила Лиду Кейс по телефону, позвонив в ту забегаловку в аэропорту, где она одновременно обслуживала посетителей и орала мне в ухо так, что, закончив с ней разговор, я подумала: «А неплохо бы провериться у врача на предмет ослабления слуха». В прошлом году в мае мне пришлось застрелить одного человека, находясь при этом на дне помойной ямы, и с тех пор у меня в ушах иногда шумит. От Лиды мне лучше не стало… тем более, что, прежде чем шмякнуть трубку, напоследок она произнесла очень грубое слово. Меня это страшно разозлило. Мне пришлось немного повозиться, чтобы ее вычислить, и теперь она на меня еще орет.

Я начала в десять утра звонком в Кулинарное сообщество и местный Союз барменов, где мне отказались давать какую бы то ни было информацию. Я заметила, что в последнее время такого рода организации очень неохотно сообщают любые сведения. Раньше можно было спокойно позвонить им, рассказать какую-нибудь более или менее правдоподобную сказку и в течение двух минут получить нужную информацию. Теперь же стало чрезвычайно трудно узнавать имена, адреса и номера телефонов. Невозможно получить служебную характеристику, банковский баланс или подтверждение занимаемого места. Половина всего времени уходит у вас на проверку тех фактов, которые у вас уже есть. Можете даже не беспокоиться с частными школами. Департаментом благосостояния или местной тюрьмой. Они ничего вам не расскажут.

«Это закрытая информация,— скажут они вам.— Извините, но вы вторгаетесь в частную жизнь нашего клиента».

Ненавижу этот официальный тон всех этих клерков и служащих. Какое удовольствие доставляет им не говорить вам то, что вы от них ждете. Их уже не поймаешь на ту удочку, что так хорошо срабатывала года два назад.

Я вернулась к рутинной работе. Когда все остальное не получается, попробуйте обратиться в службы графства, публичную библиотеку. Они могут помочь. Иногда нужно немножко заплатить, но тут уж все равно.

Я выбрала библиотеку и проверила все прошлые записи год за годом, пока не нашла имена Хью и Лиды Кейс. Я выписала адрес и выяснила, кто был их соседями два года назад. Я начала звонить им одному за другим, постепенно приближаясь к своей цели сквозь потоки ерунды, которую мне приходилось выслушивать. Наконец, один припомнил обстоятельства смерти Хью и предположил, что его вдова переехала в Даллас.

Я боялась, что она там еще нигде не зарегистрирована, но в справочной мне сразу дали ее домашний телефон. Черт возьми, это уже весело. Я позвонила, и трубку подняли уже после третьего гудка.

— Алло.

— Могу я поговорить с Лидой Кейс?

— Это я.

— Да что вы? — спросила я, потрясенная своей проворностью.

— Кто это? — голос у нее был абсолютно равнодушный. Я не ожидала, что действительно доберусь до нее, и не успела придумать никакой легенды, поэтому мне пришлось сказать правду. Непростительная ошибка.

— Меня зовут Кинзи Миллхоун. Я частный детектив из Санта-Терезы штат Калифорния…

Бац! Я набрала номер еще раз, но никто не взял трубку.

Теперь мне нужно было узнать, где она работает, а я не могла обзванивать все бары в зоне Даллас-Форт Уорт, тем более, что я не знала, не сменила ли она профессию. Я снова позвонила в бюро справок и выяснила телефон местного Союза служащих отелей и ресторанов в Далласе. Я уже нацелила свой указательный палец на циферблат, когда сообразила, что мне понадобится легенда.

Я немного подумала. Неплохо бы заиметь номер ее страховки, это придаст моим розыскам налет правдоподобности. Никогда не пытайтесь узнать его в офисе страховой компании. Они абсолютно солидарны с банками в стремлении ставить вам препятствия на каждом шагу. Я собиралась узнать номер из какого-нибудь общедоступного справочника.

Я взяла свою сумочку, куртку и ключи от машины и направилась к зданию суда. Бюро регистрации избирателей находилось в подвальном помещении. Туда вела лестница с широкими ступенями, выложенными красной плиткой, и с поручнем, сделанным из старинной веревки толщиной с удава.

Я следовала объявлениям, прошла коротким коридором направо и вошла в офис через стеклянную дверь. За столом работали два клерка, но никто не обратил на меня внимания. На столе стоял компьютер. Я набрала имя Лиды Кейс. Я закрыла глаза, скороговоркой вознося молитву к тому из божественных существ, что ведает бюрократией. Если Лида регистрировалась на избирательном участке за последние шесть лет, переоформленные сведения не будут включать номер страховки. Это было запрещено в 1976 году.

Вот появилось имя, и зеленые строчки начали выскакивать одна за другой. Впервые Лида зарегистрировалась четырнадцатого октября 1974 года. Номер изначального аффидевита был указан внизу экрана. Я записала его и отдала девушке, которая подошла ко мне, когда увидела, что мне нужна помощь.

Она исчезла в коридоре, где хранятся старые дела. Она вернулась через несколько минут с аффидевитом в руках. Номер страховки Лиды Кейс был аккуратно вписан в соответствующей графе. В качестве подарка себе я выписала также ее дату рождения и начала над ней смеяться. Девушка улыбнулась, и по взглядам, которыми мы обменялись, я поняла, что некоторые вещи мы с ней воспринимаем одинаково. Я люблю информацию. Иногда я ощущаю себя археологом, выкапывающим факты, добывающим сведения при помощи своих мозгов и авторучки. Я записала интересующие меня данные, напевая себе под нос.

Вот теперь я могу работать. Я поехала домой, взяла телефон и снова набрала местных Барменов в Санта-Терезе.

— Четыреста восемьдесят девять,— сказал мне женский голос.

— Ах, здравствуйте,— сказала я.— Будьте добры, с кем я говорю?

— Дежурный администратор,— произнесла она официальным тоном.— Представьтесь, пожалуйста.

— О, извините. Конечно же. Это Викки из Коммерческой Палаты. Я отправляю приглашения на ежегодный съезд для комиссии инспекторов и мне нужно ваше имя, если вы не возражаете.

Повисла восхитительная пауза.

— Роэнда Фелдстаф,— отчетливо произнесла она.

— Благодарю вас.

Я снова начала звонить в Техас. На том конце провода раздалось четыре гудка, пока две женщины болтали и смеялись тонкими голосами. Кто-то взял трубку.

— Союз служащих отелей и ресторанов в Далласе три пять три. Меня зовут Мери-Джейн. Чем могу вам помочь? — У нее был мягкий голос и легкий техасский акцент. По голосу ей можно было дать лет двадцать.

— Сейчас объясню, Мери-Джейн,— сказала я.— Это говорит Роэнда Фелдстаф из Санта-Тереза, Калифорния. Я администратор из Общества барменов 498 и я пытаюсь провести проверку статуса Лиды Кейс. К-Е-Й-С…— Здесь я выдала ее дату рождения и номер страховки, будто бы из моих собственных записей.

— Вы не могли бы дать мне ваш номер телефона, чтобы я могла вам перезвонить,— спросила острожная Мери-Джейн.

— Конечно,— сказала я и дала ей мой домашний телефон.

Через несколько минут телефон снова зазвонил. Я подняла трубку и сообщила, что это Общество барменов 498. Мери-Джейн любезно сообщила мне место работы Лиды Кейс, а также ее адрес и телефон. Она работала в коктейль-баре в аэропорту Даллас-Форт Уорт.

Я позвонила в бар, и одна из официанток сообщила мне, что Лида будет в три часа дня по далласскому времени, то есть в час по нашему.

В час я перезвонила и получила еще пару децибел ее крика. Д-да, леди была горяча. Теперь придется пользоваться слуховым рожком.

Если бы я работала на чей-нибудь счет, я помчалась бы в аэропорт Санта-Терезы и запрыгнула бы в самолет, держащий курс на Даллас. Я могу быть очень даже расточительной с чужими деньгами. Когда же дело касается моих собственных, приходится быть экономной.

Я села в машину и отправилась к полицейскому участку. Джон Робб, мой обычный источник секретной информации, был за городом. Сержант Шиффман, заменяющий его, был далеко не так расторопен, к тому же он не был расположен нарушать инструкцию, поэтому я миновала его и направилась прямо к Эмеральде, чернокожему клерку в отеле регистрации паспортов. Официально она не обязана давать информацию вроде той, что была мне нужна, но обычно, если с ней обращаться по-человечески, она никогда не откажется помочь.

Я облокотилась на стойку в приемной, ожидая, пока она не закончит печатать. Она не торопилась со мной пообщаться, видимо чувствуя, что ничего хорошего я ей не скажу. Ей было за сорок, и цвет ее кожи был близок к тому оттенку, какой часто бывает у сигар. Волосы у нее были коротко подстрижены и кудряшки плотно облегали голову, блестящие, словно мокрые, с седыми кончиками. В ней, пожалуй, фунтов пятьдесят лишнего весу, и все это теснится в области талии, живота и поясницы.

— Ага,— сказала она мне, подойдя поближе. Голос у нее гораздо тоньше, чем можно было бы ожидать от женщины такой комплекции, она говорит немного в нос, и слегка картавит.— Что вы хотите? Я прямо уж боюсь спрашивать.

На ней обычная их форма: юбка цвета морской волны, белая блузка с короткими рукавами, накрахмаленная и чистая, которая оттеняла ее кожу цвета табака. На рукаве у нее было вышито «Полицейский департамент Санта-Терезы», но вообще-то она гражданский клерк.

— Здравствуйте, Эмеральда. Как дела?

— Очень занята. Вы лучше сразу выкладывайте, что вам нужно,— сказала она.

— Мне нужно, чтобы вы одну вещь для меня посмотрели.

— Опять? Меня из-за вас того и гляди уволят, не сегодня, так завтра. Ну что там еще? — Все это прозвучало не так грубо, потому что она при этом хитро улыбнулась, так, что у нее на щеках появились ямочки.

— Самоубийство, совершенное два года назад,— сказала я.— Парня звали Хью Кейс.

Она уставилась на меня. «Ой-ей-ей»,— подумала я.

— Вы знаете, о ком я говорю?

— Естественно, я знаю. Удивляюсь, что вы не знаете.

— А что там было? Мне кажется, что-то совсем обычное.

Она засмеялась над моими словами.

— Нет, милочка, вовсе нет. Ха-ха. Лейтенант Долан так злится, когда слышит это имя.

— С чего это вдруг?

— С чего? Потому что улики пропали, вот с чего. Я знаю двоих ребят, которых уволили из-за этого дела из Св. Терри.

Госпиталь Св. Терри в Санта-Терезе — это госпиталь, где находится морг.

— Какие же улики там пропали? — спросила я.

— Анализы крови, мочи, образцы тканей, все. Не только его анализы пропали. Посыльный забрал их в тот день и доставил в полицию графства, и больше их никто не видел.

— Боже мой. А что же тело? Они что, не могли сделать все заново?

Эмеральда покачала головой.

— Мистера Кейса кремировали к тому времени, когда обнаружилось, что анализы пропали. Миссис, как это… развеяла прах над морем.

— О черт, вы шутите.

— Нет, мадам, вскрытие было произведено, и доктор Йи отправил тело в морг. Миссис Кейс не хотела никаких похорон, и поэтому она распорядилась, чтобы его кремировали. Его и не стало. Ну, мы здесь и побегали тогда. Доктор Йи весь госпиталь на уши поставил. И ничего не нашел. Лейтенант Долан был зол как собака. Теперь, как я слышала, у них более строгие порядки. Служба безопасности не та, что раньше.

— А какие были версии? Их действительно украли?

— Не задавайте мне таких вопросов. Я вам уже сказала, тогда много чего исчезло, так что в госпитале ничего путного придумать по этому поводу не могли. Может, это была ошибка какая-нибудь. Может быть, кто-нибудь все это случайно выбросил, а потом не хотел сознаться.

— А почему этим занимался Долан? Я думала, это было самоубийство.

— Вы ведь знаете, это решается, только когда будут получены все заключения.

— Да, сказала я.— Мне просто интересно, может быть, у лейтенанта с самого начала были какие-нибудь подозрения.

— Они у него есть всегда. Еще больше у него появится, когда он увидит, что вы здесь что-то разнюхиваете. Мне надо работать. И никому не рассказывайте то, что я вам сказала.

Я поехала в паталогоанатомическое отделение Св. Терри и поговорила там с одним из лаборантов, с которым мы раньше вместе работали. Он подтвердил все сказанное Эмеральдой и добавил несколько деталей. Из того, что он сказал, выходило, что курьер из следственного департамента совершал ежедневный объезд лаборатории. Анализы, которые он должен был забрать, были запечатаны, надписаны и помещены в отдельные холодильные камеры, как продукты пикника. «Корзинка с лакомствами» находилась в холодильнике в лаборатории, пока не приехал курьер. Техник из лаборатории ее оттуда забрал. Курьер за нее расписался и вместе с ней уехал. «Материалы» Хью Кейса, как изысканно именовала их моя знакомая, больше нигде не объявлялись после того, как покинули лабораторию. Исчезли ли они по дороге или после того как их доставили в следственный департамент, никто это не знает. Госпитальная служащая поклялась, что она отдала их курьеру и подписала при этом соответствующий документ. Она полагала, что корзинка доберется до пункта назначения, как это и происходило каждый день в течение долгих лет. Курьер помнил, как он загружал ее в машину, и полагал, что все это он и выгрузил в конце своего путешествия. Только через несколько дней, когда доктор Йи начал настаивать на получении результатов лабораторных токсикологических исследований, обнаружилось пропажа. К тому времени, как верно заметила Эмеральда, останки Хью Кейса были сожжены и пущены по ветру.

Я воспользовалась одним из телефонов-автоматов в вестибюле госпиталя, чтобы позвонить и узнать, когда улетает ближайший самолет на Даллас. Было одно место в самолете, вылетающем в три часа на Лос-Анджелес и прибывающем туда в три тридцать пять. После двух часов ожидания я смогу улететь оттуда в Даллас и быть там в десять тридцать пять по местному времени. Если Лида является в бар в три часа дня и работает восьмичасовую смену, то она уходит где-то в одиннадцать. Если я где-нибудь задержусь по дороге, я уже не смогу с ней связаться. В любом случае я не смогу до утра улететь обратно в Санта-Терезу, потому что аэропорт у нас закрывается в одиннадцать вечера. Все равно мне придется ночевать в Далласе. Один билет будет стоить мне две сотни долларов, а мысль о том, что придется сверх того платить за гостиницу, привела меня в неприятное состояние духа. Конечно же, я могу прикорнуть и в каком-нибудь пластиковом креслице в зале аэропорта, но что-то эта мысль мне не понравилась. Также я не совсем представляю себе, как я буду питаться на те десять долларов, которые у меня с собой были. Я, наверное, даже не смогу забрать свой «Фольксваген» с платной стоянки, когда вернусь.

Мой дорожный агент Луп терпеливо дышала мне в ухо, пока я производила эти стремительные расчеты.

— Не хочется вас торопить, мисс Миллхоун, но у вас остается что-то около шести минут на то, чтобы принять решение.

Я посмотрела на часы. Было два часа семнадцать минут. Я сказала:

— Ладно, поехали.

— Ясно,— сказала она.

Она заказала мне билеты, я оплатила их моей кредитной карточкой Юнайтед. Черт подери все это, но нужно что-то решать.

Луп сказала, что билеты я получу в кассе. Я положила трубку, покинула госпиталь и поехала в аэропорт.

Мой симпатичный дорожный гардероб в тот день состоял из сапог, драных джинсов и хлопчатобумажной водолазки цвета морской волны, немножко вытянувшейся на локтях. На заднем сидении у меня валялась старая ветровка. К счастью, я давно уже не вытирала ею оконное стекло. Еще там же, на заднем сидении я вожу сумочку с зубной щеткой и сменой белья.

Я поднялась на борт самолета с запасом в двенадцать минут и засунула свою сумочку под впереди стоящее кресло. Самолет был маленький, и все пятнадцать мест оказались заняты. От кабины пилота салон отделяла тоненькая занавеска. Так как я сидела в третьем ряду, мне хорошо был виден пульт управления, едва ли более сложный, чем приборная панель последней модели «Пежо». Когда стюардесса заметила, что я подглядываю, она задернула шторку поплотнее, словно пилот и его помощник занимались там чем-то, о чем нам лучше было не знать.

Звук взведенных моторов напоминал шум, производимый машинкой для стрижки газона, и вызвал смутные воспоминания о тех субботних утренних часах в моем детстве, когда я просыпалась поздно и слышала сквозь сон, как тетушка стрижет траву на лужайке.

В этом реве не было слышно того, что говорили по внутренней связи. Однако я догадалась, что пилот объяснял, что следует делать в случае такого «маловероятного» события, как посадка на воду. Большинство самолетов терпят аварию и сгорают над сушей. Это был еще один повод для беспокойства. Я, правда, не думала, что подушка моего сидения в состоянии служить каким бы то ни было плавательным средством. Она едва справлялась с поддержкой моей тыльной части и защитой ее от железного каркаса кресла. Когда пилот умолк, я взглянула на пластиковую табличку с цветной красивой картинкой, изображающей самолет. Кто-то поставил на ней два крестика. Под одним было написано «Вы здесь», под другой — «Туалет».

Полет занял всего тридцать пять минут, так что у стюардессы, одетой во что-то сильно смахивающее на герл-скаутскую форму, просто не было достаточно времени, чтобы обнести нас полагающимися напитками. Вместо этого она пробежала по проходу между креслами неся с собой корзиночку с жевательной резинкой. Во время полета я пыталась сделать что-нибудь, чтобы у меня перестало закладывать уши, и, верно, была похожа на человека со сломанной челюстью.

Мой рейс авиакомпании Юнайтед улетел вовремя. Я сидела в салоне для некурящих и наслаждалась серенадой в исполнении дуэта плачущих карапузов. Ланч состоял из костлявой куриной груди на кучке риса, покрытой жидким цементом. На десерт подали квадратное пирожное с глазурью, распространявшей не очень приятный запах. Я съела все и засунула целлофановый пакет с крекерами к себе в сумочку. Кто знает, когда мне в следующий раз удастся поесть.

Когда мы приземлились в Далласе, я подхватила свои вещи и протолкалась в носовую часть самолета, пока все ждали, чтобы трап бумкнул об дверь самолета. Стюардесса выпустила нас, похожих на кучку шумных школьников. И я мерной собачьей трусцой устремилась к выходу. В здании терминала я была без пяти одиннадцать. Коктейльный бар, который мне был нужен, находился в другом здании, как обычно очень далеко. Я бросилась бежать, как всегда порадовавшись, что поддерживаю хорошую спортивную форму. В баре я была в две минуты двенадцатого. Лида Кейс уже ушла. Я опоздала на пять минут, и до уик-энда она на работе больше не появится. Я не буду повторять то, что я произнесла по этому поводу.

ГЛАВА 11

Но все-таки я накрыла Лиду. Я проходила мимо офиса «В помощь пассажиру», конторки в форме буквы Г, где возвышался местный эквивалент ярморочной продавщицы леденцов. Женщине было за пятьдесят, у нее был удивительно домашний вид, узкое костлявое лицо, практически без линии подбородка, и один глаз косил. На ней была форма Армии Спасения, полностью, с позолоченными пуговицами и эполетами. Я никогда точно не знала, чем они здесь занимаются. Вероятно, их работа — состояла в том, что отчаявшиеся матери потерянных малышей и люди, говорящие на иностранных языках, должны получить здесь моральную поддержку и помощь более практического свойства. Она как раз запирала свою комнату на ночь и сначала не оценила по достоинству тот факт, что к ней обращаются за помощью.

— Слушайте,— сказала я.— Я только что прилетела из Калифорнии, чтобы поговорить с женщиной, которая в настоящий момент направляется к выходу из терминала. Я должна поймать ее прежде, чем она доберется до автостоянки, и я не знаю, через какой выход она пойдет. Нельзя ли сделать для нее объявление?

Женщина посмотрела на меня одним глазом, другой при этом уставился на инструкцию, прикрепленную к поверхности ее стола. Не говоря ни слова, она взяла телефонную трубку и набрала номер.

— Имя? — спросила она.

— Лида Кейс.— Она повторила имя и через несколько мгновений я услышала, как Лиду Кейс приглашают к службе «В помощь пассажиру» терминала номер два. Я рассыпалась в благодарностях, хотя ей, по-видимому, их и не требовалось. Она закончила собираться и, коротко попрощавшись, ушла.

Я не знала, появится ли Лида Кейс. К тому времени, когда было сделано объявление, она могла быть уже вне здания. К тому же она могла быть слишком уставшей, чтобы еще возвращаться за чем бы то ни было. Подчиняясь какому-то безотчетному побуждению, я обошла стол и присела на стул. Мимо меня прошел человек, тащивший за собой чемодан на колесиках, чемодан упирался, словно собака, которую ведут к ветеринару. Я бросила взгляд на часы. Прошло двенадцать минут. Я заглянула в верхний ящик стола, который был не заперт. Карандаши, блокноты, аспирин, бинт в целлофановой упаковке, испано-английский словарь. Я зачитала список полезных выражений, напечатанный на обратной стороне обложки. «Буэнос тардес»,— пробормотала я себе под нос. «Буэнос ночес». Спокойной ночи. Я умирала от голода.

— Меня кто-нибудь ищет? Я услышала свое имя по радио. И сказали, мне прийти сюда.— Акцент был техасский. Лида Кейс стояла передо мной, отставив бедро в сторону. Малышка. Без макияжа. Вся в веснушках и в кудряшках. На ней были темные брюки и такая же блузка — это обычная универсальная униформа барменов, наверное, их покупают сразу оптом еще на фабрике. Ее имя было вышито на левом нагрудном кармане. На руке у нее были покрытые бриллиантами часы, в другой она держала зажженную сигарету, которую бросила на пол и растоптала.

— В чем дело, детка? Я ошиблась местом?

Лет тридцать пять. Подвижное лицо. Маленький прямой нос и острый упрямый подбородок. Улыбка обнажила искривленные глазные зубы и пустоты там, где должны были быть первые коренные. Да, ее родители явно не залезали в долги, чтобы улучшить состояние дочкиной челюсти.

Я поднялась и протянула ей руку.

— Здравствуйте, миссис Кейс.

Она позволила своей руке ненадолго задержаться в моей ладони. Ее глаза со вставленными контактными линзами были навязчивого естественно-голубого цвета. По их поверхности скользнуло выражение недоверия.

— По-моему, я вас не знаю.

— Я звонила вам из Калифорнии. Вы два раза бросили трубку.

Улыбка испарилась.

— Я думала, я хорошо вам объяснила, что не желаю иметь с вами дела. Надеюсь, вы не из-за меня проделали такой путь.

— Вообще-то, из-за вас. Когда я подошла к бару, вы только что закончили работать. Надеюсь, вы уделите мне пару минут. Могли бы мы с вами здесь где-нибудь спокойно поговорить? Наедине.

— О чем же?

— Меня интересуют обстоятельства смерти вашего мужа.

Она уставилась на меня.

— Вы репортер или что-нибудь в этом роде?

— Частный детектив.

— А, верно. Вы сказали тогда по телефону. И на кого вы работаете?

— В настоящее время на себя. До этого на страховую компанию. Я расследовала обстоятельства пожара на складе фирмы «Вуд и Варен». И в ходе следствия всплыло имя Хью. Я подумала, что вы можете мне побольше рассказать об этом деле.

Я видела, что она борется с самой собой и с искушением. Видимо, это была одна из тех до бесконечности повторяющихся истории, которые мы вспоминаем, когда сон ускользает от нас. Я подумала, что, наверное, некоторые неприятные воспоминания она пересказывает сама себе заново, когда часы отсчитывают время между двумя и тремя ночи. В это время суток что-то в памяти оживает и хочет поговорить.

— Какое Хью имеет к этому отношение?

— Может быть, и никакого. Я не знаю. Мне показалось странным, что исчезли все его анализы.

— А что вы об этом беспокоитесь? Никому больше до этого дела нет.

— По-моему, нам пора где-нибудь приземлиться.

Она смерила меня с ног до головы долгим взглядом. Угрюмое выражение на ее лице сменилось гримасой нетерпения.

— Внизу есть бар. Меня ждут, так что сперва я позвоню домой. Полчаса в вашем распоряжении, но не больше. Я сегодня совсем уработалась и хочу наконец отдохнуть.— Она двинулась куда-то решительным шагом, и я поспешила за ней, быстро семеня, чтобы не отстать.

Мы сели за столик у окна. Ночное небо было полно низко висящих облаков. Я удивилась, обнаружив, что на улице идет дождь. По стеклу текли струи, размазанные налетавшим ветром. Летное поле было глянцевым, как черная клеенка. Огоньки на взлетной полосе отражались в мокрой зеркальной поверхности, все в кружочках от падающих капель. Возле соседних ворот стояли в ряд три самолета. Еще там было полно буксирных тракторов, фургонов с продовольствием, автокранов и людей в желтых комбинезонах. Мимо промчался багажный кар, толкая перед собой тележки с целой горой чемоданов. Один чемодан упал на мокрый бетон, но никто этого не заметил. Кто-нибудь проведет веселое времечко, заполняя требования «пропавшего багажа».

Пока Лида отошла, чтобы позвонить, я заказала себе виски и «Кровавую Мери» для нее, по ее просьбе. Ее долго не было. Официантка принесла напитки и соленого печенья в банке.

— Лида хотела перекусить, вот я вам принесла,— сказала она.— Крикните, девочки, если что-нибудь понадобится. Меня зовут Элси.

Бар понемногу опустел, но табачный дым все еще висел в воздухе, и создавалось такое ощущение, будто кто-то сфотографировал посетителей, но вышло нечетко или смазанно. Я услышала цокание чьих-то каблуков, это вернулась Лида. Она сняла куртку, и ее белая блузка была теперь расстегнута до середины груди. Кожа у нее на груди была рябая от веснушек, словно птичье яйцо, и от этого выглядела как загоревшая.

— Извините, что так долго,— сказала она.— Соседка по комнате как раз переживает нервное потрясение, или ей так кажется.

Она размешала бледное облачко водки с острым томатным соком при помощи черенка сельдерея. Затем открыла банку с соленым печеньем.

— Протяните ручку, и мамочка даст вам печенья,— сказала она.

Я протянула руку, и она насыпала мне на ладонь маленьких китайских пагод, покрытых крупной солью. Ее враждебность куда-то исчезла. Мне раньше такое уже встречалось — у некоторых людей недоверие принимает форму агрессивности, их сопротивление словно стена, в которой тем не менее в самый неожиданный момент появляется калитка. Видимо, раз уж она решила со мной поговорить, она не видела смысла продолжать мне хамить. Кроме того, я платила за выпивку. Хотя, имея при себе лишь десять долларов, я все равно не выдержала бы больше тридцати минут.

Она достала пудреницу и, хмурясь, проверила, все ли у нее в порядке с косметикой.

— Господи, на кого я похожа.

Она взгромоздила свою сумку на стол и зарылась в нее в поисках косметического набора. Она расстегнула его, извлекла наружу всевозможные принадлежности и принялась перевоплощаться прямо у меня на глазах. Она положила на лицо тональный крем и начала втирать его, уничтожая веснушки, морщины и выцветшие участки кожи. Затем она достала карандаш для подводки глаз и смочила его, зажав между губами, затем немного туши на ресницы. Казалось, глаза у нее мгновенно увеличились. Она нанесла румяна высоко по контуру скулы, обвела губы темно-красным и затем накрасила их помадой более светлого тона. Прошло менее двух минут, но, когда она снова взглянула на меня, острые углы куда-то пропали и выглядела она как с обложки рекламного приложения.

— Ну, как?

— Впечатляет.

— Ах, милочка, да я бы и из вас конфетку делала в считанные минуты. Вам нужно больше внимания уделять своему внешнему виду. Ваша прическа напоминает собачью задницу.

Я засмеялась.

— Давайте лучше перейдем к делу, если у меня всего полчаса.

Она сделала протестующим жест рукой.

— Не волнуйтесь. Я передумала. Бетти опять приняла двойную дозу и мне неохота пока ехать домой.

— Ваша соседка по комнате приняла двойную дозу?

— Она постоянно это делает, и тем не менее ей все равно этого мало. Видимо, ей нужно еще в два раза больше. Однако разбираться приходится мне, когда я прихожу домой. Терпеть не могу, когда у меня в квартире поздно ночью какие-то медитирующие люди. Всем им лет по двадцать шесть, и они такие смазливые, что просто тошнит на них глядеть. Чаще всего она потом с кем-нибудь из них встречается. И ведь клянется, что это единственный способ познакомиться с приличным человеком.

Она выпила половину своей «Кровавой Мери».

— Расскажите мне про Хью,— сказала я.

Она достала пачку жевательной резинки и предложила мне пластинку. Когда я отрицательно покачала головой, она развернула одну и положила ее в рот, предварительно сложив вдвое. После этого она прикурила сигарету. Я попыталась представить себе комбинацию ощущений… вкус мяты и табачный дым. Неприятное, должно быть, чувство, даже если и намерения были самые благие. Она скомкала бумажку от жвачки и бросила ее в пепельницу.

— Когда мы встретились, я была совсем ребенком. Девятнадцать лет. Работала в баре за стойкой. В тот день, когда мне исполнилось восемнадцать, я отправилась на автобусе в Калифорнию и поступила в школу барменов в Лос-Анджелесе. Шестьсот долларов мне это стоило. Грабеж среди бела дня. Может, я и научилась делать коктейли, но это можно сделать и по книжке. Короче говоря, я получила эту работу в Лос-Анджелесе, в аэропорту, и с тех пор я так и работаю по аэропортам. Не спрашивай почему. Видимо, что-то заело. Однажды вечером к нам зашел Хью, мы разговорились, и все, что я помню потом, это то, что мы полюбили друг друга и поженились. Ему было тридцать девять. Я была девятнадцатилетней девчонкой, и я прожила с ним шестнадцать лет. Я знала этого человека. Он себя не убивал. Он так бы со мной не поступил.

— Почему вы так в этом уверены?

— А почему вы так уверены в том, что солнце восходит на востоке каждый день? Просто это есть, вот и все, и вы научились этому верить, так и я научилась верить тому, что я узнавала про этого человека.

— Вы думаете, его кто-нибудь убил?

— Естественно. Ланс Вуд его убил, это так же верно, как то, что я сижу здесь, но он ни за что этого не признает, и семейка его тоже. Вы с ними говорили?

— С некоторыми,— сказала я.— Про смерть Хью я впервые услышала вчера.

— Я всегда догадывалась, что они купили полицейских, чтобы все было шито-крыто. У них куча денег, и они всех в городе знают. Замяли дело и все.

— Лида, вы говорите об очень почтенных людях. Они никогда не потерпели бы убийцу в своей среде и не стали бы выгораживать Ланса, если бы он имел к этому отношение.

— Ну, тогда ты еще глупее, чем я, если веришь во всю эту ахинею. Говорю же тебе, это было убийство. Зачем бы ты сюда приперлась, если бы не думала так же?

— Я пока ничего не знаю. Поэтому я вас и расспрашиваю.

— Это не самоубийство. У него не было никакой депрессии. Он не тот человек был. С чего бы ему на такое решиться? Это просто идиотство. Они знали его. Они знали, что он за человек.

Я внимательно посмотрела на нее.

— Я слышала, он собирался оставить компанию и начать свое дело.

— Он поговаривал об этом. Он много о чем вообще говорил. Он работал на Вуда пятнадцать лет. Хью всегда был предан им, но все знали, что старик хочет оставить компанию Лансу. Хью не мог этого вынести. Он говорил, что Ланс придурок и что он не хочет смотреть, как тот все развалит.

— Они никогда не говорили наедине?

— Я точно не знаю. Я знаю, что он подал заявление об уходе и что Вуд отговаривал его. Он должен был заключить серьезный правительственный контракт, и Хью ему был нужен. Как я понимаю, Хью сказал, что останется до тех пор, пока станет известно, делают они этот заказ или нет. Через два дня я пришла домой с работы, открыла дверь гаража и он там был. Как будто уснул в машине, только кожа была вишневого цвета. Никогда этого не забуду.

— И вы уверены, что не могло быть несчастного случая? Она порывисто наклонилась ко мне.

— Я уже сказала раз и повторяю снова. Хью не убивал себя. У него не было на это причин и депрессии у него тоже не было.

— Вы точно знаете, что он ничего от вас не скрывал?

— Ну, если вы так ставите вопрос, тогда не знаю.

— Ваши предположения об убийстве не имеют никакого смысла. Ланс тогда еще не занимался делами компании, и уж по крайней мере он не стал бы убивать работника только за то, что тот увольняется. Это безумие.

Лида пожала плечами, обескураженная моим скептицизмом.

— Возможно, Ланс опасался, что Хью все дела уведет с собой.

— Даже если отбросить тот факт, что он к тому времени еще никуда не ушел, это чересчур.

Она начала слегка злиться.

— Ты хотела знать, что я думаю. Я тебе рассказала.

— Я вижу, что вы в это верите, но чтобы меня убедить, нужно побольше доказательств. Если Хью и убили, это мог сделать, кто-нибудь другой, не правда ли?

— Конечно, мог. Я думаю, что это Ланс, но я не могу быть в этом уверена. Все равно у меня нет никаких доказательств. Иногда я думаю, что нет толку с этим возиться. Все прошло, и какая теперь разница?

Я переменила тему.

— Почему вы захотели так быстро его кремировать?

Она уставилась на меня.

— Вы думаете, это была моя идея?

— Я просто задаю вопрос. Откуда я могу знать?

— Он хотел, чтобы его кремировали. Это не я придумала. Он был мертв уже два дня. Следователь отдал нам тело, распорядитель похорон предложил нам поспешить, и я последовала его совету. Можете сами с ним поговорить, если не верите мне. Хью был отравлен, готова спорить, что именно так они это и провернули. Его анализы были украдены, так что никто не узнал результатов исследований.

— Может быть, он был пьян,— предположила я.— Возможно, он въехал в гараж и уснул.

Она покачала головой.

— Он не пил. Он бросил.

— У него что, были проблемы с алкоголем?

— Давно,— сказала она.— Мы познакомились в баре в два часа дня, в середине недели. Он никуда не летел. Ему просто нравилось приходить смотреть на самолеты, как он мне сказал. Мне тогда следовало почувствовать неладное, но вы же знаете, что это такое, когда влюбишься. Ты видишь то, что хочешь видеть. Только через несколько лет я поняла, как далеко он зашел. Наконец, я сказала ему, что брошу его, если он не перестанет. Он прошел этот курс лечения… Его привели в чувство, и с тех пор все было в порядке.

— Существует ли вероятность, что он снова начал пить? Об этом бы сразу стали говорить.

— Только не с теми препаратами. Он сразу же свалился больной.

— А вы уверены, что он принимал таблетки?

— Я сама ему их давала. У нас это было как игра. Каждое утро с апельсиновым соком. Он протягивал мне руку, я давала ему таблетку и смотрела, как он ее глотает. Он хотел, чтобы я видела, что он не жульничает. В тот день, когда он бросил пить, он поклялся, что больше никогда не начнет.

— Много народу знало, что он принимает лекарство?

— Не знаю. Он никогда не поднимал шума вокруг этого. Если люди рядом с ним пили, он просто говорил: «Нет, спасибо».

— Скажите мне, что произошло в ту неделю, когда он умер.

— Ничего. Мне кажется, была обычная неделя. Он поговорил с Вудом. Через два дня его не стало. После похорон я собрала вещи, погрузила в машину и поехала домой. Здесь я и живу до сих пор.

— И в его вещах не было ни одной улики, указывающей на то, что должно было случиться? Письмо? Записка?

Она покачала головой.

— Я перерыла весь его стол, после того как его нашли мертвым, но ничего такого не обнаружила.

ГЛАВА 12

Перелет домой обошелся безо всяких происшествий. Еще полтора часа я беседовала с Лидой и остаток ночи провела в здании аэропорта в обществе красного ковра, высоких зеркальных потолков, живых деревьев и настоящей птицы, которая летала туда-сюда, беспрестанно чирикая. Это было похоже на пикник, вот только мне пришлось все время сидеть и не было копченых колбасок. Я записала кое-что из нашего с Лидой разговоров. Когда я приеду домой, я приведу это в божеский вид, чтобы можно было подшить к делу. Я была склонна поверить в то, что Хью Кейс был убит, хотя я и не имела ни малейшего представления о том, как это было сделано и кем. Мне также казалось, что смерть его была каким-то образом связана с нынешними событиями в «Вуд и Варен», хотя ничего определенного по этому поводу сказать не могла. Лида обещала связаться со мной, если она вспомнит что-нибудь важное. Так что в целом нельзя сказать, чтобы это была зряшная поездка. В результате получилось больше вопросов, чем ответов, но меня это не пугало. До тех пор, пока есть нити, которые нужно распутывать, я в полном порядке. Когда тропинки теряются в траве, а дороги оканчиваются тупиками, тогда начинается нервотрепка. Теперь, зная историю Хью Кейса, я чувствовала себя так, будто нашла угловой кусок мозаичной картинки. Я смутно представляла себе, какова же сама картинка, но, по крайней мере, мне было с чего начать.

Я взошла на борт самолета в половине пятого утра, и в пять сорок пять мы уже приземлились в аэропорту Лос-Анджелеса. Мне пришлось ждать до семи часов самолета на Санта-Терезу, и к тому времени, когда я смогла попасть в родные пределы, я была полумертвая от усталости. Через час я добралась до дому, проверила автоответчик (ничего), стащила с себя сапоги и как была, в одежде, завернулась в одеяло.

Приблизительно в две минуты десятого раздался стук в дверь. Я с трудом продрала глаза и поплелась к двери, волоча за собой одеяло, будто шлейф новобрачной. Во рту у меня был ужасный привкус и волосы стояли дыбом, как у панка, только не такие чистые. Я посмотрела в глазок, будучи слишком умненькой, чтобы дать застать себя врасплох какому-нибудь раннему воришке. На пороге стоял мой второй бывший муж Дэниел Уейд.

— Черт,— пробормотала я.

Прислонилась головой к косяку, затем опять посмотрела в глазок. Все, что я смогла увидеть в него было лицо Дэниела в профиль. Светлые волосы образовывали что-то вроде ореола вокруг его головы. Весьма вероятно, что Дэниел Уейд — самый красивый мужчина из всех, кого я встречала в своей жизни. И это дурной признак. Красивые мужчины обычно либо голубые, либо страдают невозможной формой нарциссизма. (Прошу прощения за обобщение, ребята, но это действительно так.) Мне нравятся добрые лица, интересные лица или лицо, в котором виден характер, но не скульптурное совершенство его… Прямой нос хороших пропорций, высокие скулы, твердая линия подбородка, здоровая кожа. Его волосы выгорели на солнце, глаза были незабываемого голубого цвета и красиво оттенялись темными ресницами. Зубы у него были очень прямые и очень белые, улыбка кривая. Ну как портрет, ребята?

Я открыла дверь.

— Привет.

— Здравствуй,— я уставилась на него нахальным взглядом, надеясь, что он исчезнет.

Он высокий, стройный и может есть все что угодно, не боясь прибавить в весе. Он стоял передо мной в вылинявших джинсах и темно-красной рубашке с закатанными рукавами. Его кожа отливала золотом, загорелая и обветренная. Всего-навсего еще один утомительный золотой калифорнийский мальчик. Волосы у него на руках выгорели почти добела. Он засунул руки в карманы, что было очень кстати. Он джазовый пианист, и пальцы у него длинные и худые. Я сперва влюбилась в его руки, а потом уже начала пробираться выше.

— Я был во Флориде.— Плюс приятный голос… на случай, если не подействуют все остальные его достоинства. Высокий и негромкий. Он поет как ангелочек и играет на шести инструментах.

— И что же ты вернулся?

— Не знаю. Соскучился по дому, как я полагаю. Один мой друг направлялся в эти края, и я решил воспользоваться моментом. Я тебя разбудил?

— Нет, я иногда разгуливаю по окрестностям в таком виде.

Легкая, тщательно выверенная улыбка. В его поведении чувствовалась нерешительность, и это было очень непривычно. Он пытался собрать мой образ в единое целое, выискивая, вероятно, какие-нибудь черты той девчонки, какой я некогда была.

— У тебя замечательная стрижка,— сказал он.

— Забавно, правда. У тебя тоже ничего.

— Я, видимо, не вовремя. Извини.

— Ох, Дэниел, не могли бы мы здесь поставить точку? Мои жизненные силы восстанавливались в течение часового сна, и я чувствую себя полным дерьмом.

Было ясно, что весь разговор он отрепетировал заранее, лишь с той поправкой, что мои ответы представлялись ему исполненными нежности, тогда как на поверку они оказались вызывающе грубыми.

— Я хотел, чтобы ты знала, что я веду здоровый образ жизни,— сказал он.— Уже год. Никаких наркотиков. Никаких пьянок. Это было непросто, но я действительно исправился.

— Чудесно. Я в восторге. Давно, черт возьми, пора.

— Не могла бы ты поубавить этого сарказма?

— С тех пор, как ты меня оставил, это моя естественная форма существования. Мужчинам это здорово нравится.

Он покачался на каблуках, глядя куда-то через двор.

— Как я понимаю, редко кому удается завоевать тебя во второй раз.

Я не стала на это отвечать. Он попробовал зайти с другой стороны.

— Слушай. У меня есть психоаналитик, ее зовут Элиза. Она посоветовала мне доделать все, что я не завершил в жизни. Она предположила, что ты от этого тоже можешь выиграть.

— О, как здорово. Дай мне ее адрес, и я напишу ей благодарственное письмо.

— Можно мне войти?

— Господи боже мои, Дэниел, конечно же нет! Ты что, еще не понял? Мы не виделись с тобой восемь лет, и оказывается, это еще недостаточно долго.

— Как ты можешь так ко мне относиться после стольких лет разлуки? Я на тебя зла не держу.

— А с чего бы это? Я тебе ничего такого не сделала. Его лицо болезненно сморщилось, и его недоумение казалось вполне искренним. Есть такие люди: они могут плюнуть тебе в душу, а потом удивляться, что это ты так страдаешь. Он опять покачался на носках. Определенно, все шло совсем не так, как он рассчитывал. Он отломил от притолоки щепочку прямо у меня над головой.

— Я не думал, что ты будешь такая злая. Это не похоже на тебя, Кинзи. Мы так хорошо провели с тобой несколько лет.

— Год. Один год. Если быть совсем точным, одиннадцать месяцев и шесть дней. Ты можешь убрать руку, прежде чем я прихлопну ее дверью?

Он убрал руку. Я захлопнула дверь и вернулась в постель.

Через несколько минут раздался слабый скрип калитки. Я немного поворочалась, но было уже ясно, что я больше не усну. Я встала, почистила зубы, приняла душ, помыла голову и побрила ноги. Было время, я мечтала о том дне, когда он появится. Я придумывала длинные монологи, в которых я изливала мою тоску и гнев. И теперь мне хотелось, чтобы он вернулся, чтобы я проделала то же самое, но более качественно. Быть отвергнутым — это в некоторым смысле обременительно. Вы остаетесь с грузом эмоции, который вы вываливаете потом на кого попало. Дело не столько в самом предательстве, но в том, что вы сами… уже не очень приятная личность.

Джон сразу махнул рукой на мои колкости. Похоже, он понял, что к нему это не имеет никакого отношения. Он и сам был порою резковат, так что немного грубости и хамства с моей стороны на него не действовали угнетающе. Кстати, я действительно была в полной уверенности, что навсегда распростилась со своим прошлым, пока не столкнулась с ним лицом к лицу.

Я позвонила Олив Коулер и договорилась встретиться с ней немного позже. Затем я села на стол и напечатала свои записи. В полдень я решила кое-что сделать по хозяйству. Дэниел сидел в машине, припаркованной совсем рядом с моей. Он развалился на сиденье рядом с водительским, задрав ноги, обутые в сапоги, на приборную панель и надвинув ковбойскую шляпу себе на глаза. Машина его была старым десятилетним «Пинто» темно-голубого цвета, вся проржавевшая и в выбоинах. Мохнатые чехлы на сидениях напоминали свалявшуюся собачью шкуру.

Должно быть, Дэниел, услышал как скрипнула калитка и понял, что я вышла. Он повернулся и лениво сдвинул шляпу назад. Иногда он напускает на себя этакий лениво-добродушный вид.

— Тебе полегчало, детка?

Я открыла машину, забралась внутрь, завела мотор и уехала. В этот день я постаралась больше не заезжать домой. Не помню и половины того, чем я занималась. В основном, убивала время и возмущалась тому, что у меня не только отняли офис, но и выжили меня из моей собственной квартиры.

В пять часов при помощи карты города я нашла дом Коулеров на улочке, заросшей деревьями, в Монтевелло. Дом был спрятан за десятифутовым забором, дорога перегорожена стальными воротами с электронной начинкой. Я припарковалась на улице и проникла внутрь через деревянную калитку, окруженную густым кустарником. Дом был двухэтажный, в стиле тюдор, с высокой кровлей и фронтоном, наполовину обитым деревом. Двор был большой, засаженный тенистыми платанами и эвкалиптами, гладкими и серыми, словно залитыми бетоном. Темно-зеленый плющ, казалось, рос везде. Садовник, выпускник школы озеленителей имени Диснея, был невдалеке, подстригая кусты в форме сказочных зверюшек.

На коврике перед дверью валялась газета. Я подняла ее и позвонила. Я ожидала, что дверь мне откроет горничная, но Олив сама появилась на пороге, в сером сатиновом платье и сабо на невысоком каблуке. Я много таких видела в фильмах с Джоан Кроуфорд, и мне всегда казалось, что носить их не такая уж простая штука. Временами я представляла себя прыгающем по своей квартирке в таких вот тапочках без задника. Мундштук. Горячая завивка. Я могла бы даже выщипать брови тоненькой ниточкой.

— Здравствуй, Кинзи. Заходи. Терри сейчас придет. Я совсем забыла, сегодня мы приглашены на коктейль в шесть часов.— Она отошла от двери, и я последовала за ней внутрь.

— Мы можем поговорить в любое другое время,— сказала я и протянула ей газету.

— Спасибо. Нет-нет. Ничего страшного. Все равно это продлится не один час, и живут эти люди совсем недалеко от нас. Мне только нужно одеваться, но мы может при этом побеседовать.— Она посмотрела на газету и бросила ее на журнальный столик, рядом с пачкой писем.

Постукивая сабо, она проследовала через темный холл с облицованными каменной плиткой стенами в свою туалетную комнату, Олив была стройной блондинкой. У нее были густые, ровно подрезанные волосы до плеч. Я подумала, что, наверное, только Эш из всех трех сестер удалось сохранить естественный цвет волос. Глаза у Олив были ярко-голубого цвета, ресницы — черные, кожа — золотистого оттенка, ей было что-то около тридцати трех. Она была не такая нервная, как Эбони, но и теплоты Эш в ней не было тоже. Она разговаривала со мной на ходу через плечо.

— Уже десять лет тебя не видела. Чем ты занималась все это время?

— Основала свое собственное агентство,— сказала я.

— Ты замужем? Дети есть?

— Нет, по обеим статьям. У тебя есть дети?

Она рассмеялась.

— Боже упаси.

Спальня, в которую мы вошли, была не очень просторной. Высокий потолок, большой камин. Большая французская дверь открывалась прямо во внутренний дворик с небольшим навесом. Там виднелся круглый небольшой бассейн с подогреваемой водой, окруженный папоротниками. На стуле, свернувшись в комочек, спрятав мордочку за огромным пушистым хвостом, возлежала персидская кошка.

Пол в спальне был тикового дерева и местами прикрыт ковриками, белыми и пушистыми, похоже, из шкуры яков. Вся стена за кроватью была зеркальной, и мне мгновенно представилось, какие штуки вытворяет здесь Терри Коулер со своей женой. Интересно, а куда смотрит Олив, пока он разглядывает себя в зеркале. Я взглянула на потолок, думая, что, может быть, там наклеены комиксы, вроде как у моего гинеколога в смотровом кабинете: «Улыбайтесь, и ваше лицо будет чем-то занято!» — это, кстати, совсем не смешно.

Я опустилась на легкий плетеный стульчик, наблюдая за Олив, которая углубилась во встроенный гардероб, размером, наверное, с двойной гараж. Она быстро произвела смотр батальону вечерних туалетов, отбрасывая в сторону костюмы, украшенные блестками, полупрозрачные платья до полу, жакеты, расшитые бисером, с длинными юбками. На верхних полках располагались коллекции туфель в чистых пластиковых коробках; в другом конце гардероба висели шубы разной длины. Она выбрала вечернее платье средней длины на тоненьких бретельках и вернулась в спальню, чтобы тщательно изучить свое отражение. Платье было цвета авокадо и слегка изменило оттенок ее кожи.

— Ну, как? — спросила она, не отрывая глаз от зеркала.

— Ты в нем выглядишь зеленой.

Она бросила на свое отражение критическим взгляд.

— Верно. На. Возьми его. Мне оно все равно никогда не нравилось.

— Она бросила платье на кровать.

— Я не ношу таких платьев,— сказала я, чувствуя себя в высшей степени неловко.

— Возьми-возьми. У нас в доме будет вечеринка на Новый год, ты можешь в нем придти.

Она извлекла на свет божий черное платье прямого покроя. Она влезла в него и застегнула «молнию» на спине движением, которое сразу все в ее костюме расставило по местам. Она была такая худая, что было странно предположить, как такая большая грудь тоже может быть ее. Было такое ощущение, что ей на грудную клетку хирургическим путем добавили два этих мягких шарика. Попробуй-ка обнять такую женщину, и в вас неминуемо останутся две большие вмятины.

Она присела на туалетный столик и натянула черные шелковые чулки, затем ее ножки скользнули в черные туфли на каблуке никак не меньше восьми сантиметров. Она выглядела просто роскошно, вся состоящая из плавных линий и безупречной кожи, со светло-русыми волосами, ниспадающими на обнаженные плечи. Она порылась в шкатулке с ювелирными украшениями и выбрала бриллиантовые клипсы, сделанные в форме нежных серебряных веточек со сверкающими на них миниатюрными фруктами.

Она вернулась к гардеробу и появилась обратно в мягкой белой шубке такой же длины, что и платье. Когда она повернулась вокруг своей оси, взмахнув фалдами шубки, она была похожа на небольшой маячок, решивший принарядиться, облачившись в белую лису.

Она слегка улыбнулась, заметив мой взгляд.

— Я знаю, что ты думаешь, милочка, но они были уже мертвые, когда попали к скорняку. Купила ли я эту шубу, или нет, это не повлияло бы на их судьбу.

— Если бы женщины не носили меха, их не убивали бы,— сказала я.

— Ерунда. Не прикидывайся дурочкой. В природе этих животных каждый день рвут на части. Так отчего же не сохранить эту красоту в виде произведения искусства. Мир жесток. И я не притворяюсь, будто я к нему не принадлежу. И не надо со мной спорить,— жестко сказала она и указала на меня пальцем.— Ты пришла поговорить, так говори.

Она скинула шубку и швырнула ее на кровать, затем села за туалетный столик и положила ногу на ногу.

— Что ты знаешь о ситуации в «Вуд и Варен»?

Она сделала нетерпеливое движение.

— Бизнес и тоска. Те страницы в газете, где пишут о деловой жизни, я обычно стелю в кошачий ящик.

— И тебя не интересует раскол в семье?

— Какой раскол? Ты имеешь в виду Ланса? У меня туда ничего не вложено. У них разногласия с Эбони. Она хочет, чтобы мои акции были на ее стороне. Как она объясняет, это принесет мне выгоду. Ланс, конечно, будет вне себя, но какое мне дело? У него был однажды шанс.

— Итак, ты на ее стороне?

— Кто знает? Возможно. Она умнее его, и пришло время сделать вливание свежей крови. Большую часть времени Ланс занимался черт знает чем.

— В каком смысле?

— Дай-ка я оболью своего братца грязью, дорогуша. В душе он торговец. Когда его это устраивает, он может прекрасно запудрить вам мозги. Он полон энтузиазма, когда дело интересует его, но таких дел немного. Он абсолютно ничего не соображает в расчетах. Абсолютно ничего. Он терпеть не может торчать в офисе и ненавидит рутинную работу. Он может великолепно начать бизнес, но довести до конца это ему не по плечу. Конец связи.

— Ты сама это все придумала или так говорит Эбони?

— Я каждый день узнаю о том, что происходит на заводе. Терри помешан на работе и в основном говорит только об этом.

— Они с Лансом ладят?

— Иногда у них бывают стычки. У Терри очень развито чувство ответственности. Он просто бесится, когда кто-нибудь смешивает то, что он делает, со всяким дерьмом. Прошу прощения за медицинский термин. Ланс никогда не может верно оценить ситуацию. Это всем известно. Если не веришь, посмотри на его жену.

— А как остальные члены семьи? Они могут проголосовать за то, чтобы Ланс оказался не у дел?

— Не-а. У нас только сорок девять процентов акции. Эбони хочет хорошенько его прижать, но она не может вышвырнуть его из дела. Она может подчинить его себе, и этого-то, как я подозреваю, она и добивается.

— Как я понимаю, Басс во всем этом не участвует, живя в Нью-Йорке.

— Иногда он приезжает, чтобы принять участие в заседании совета директоров. Ему нравится изображать из себя важную персону, но он абсолютно не опасен. Обычно у них с Лансом были хорошие отношения.

— А с кем будет Эш?

— Может быть, с нами, а может быть, и нет. Совершенно очевидно: Эбони надеется поднять нас на восстание.

— А что думает ваша мать? Уж ей-то такая мысль может не понравиться.

— Она ужасно против. Она хочет, чтобы дело оставалось в руках Ланса. Не потому, что он хорош, а потому, что она не хочет никаких склок.

— Как ты думаешь, Ланс честен?

— Ланс? Ты что, издеваешься? Ни в коем случае.

— Какие у тебя с ним отношения?

— Я его не переношу. Он очень нервный и вообще псих. Терпеть не могу с ним общаться. Он мой брат, и я его люблю, не пойми меня неправильно. Он просто мне не нравится.— Она наморщила нос.— От него всегда несет чесноком, потом и этим мерзким одеколоном «Брут». И как это мужчины могут им пользоваться? Такая гадость.

— Тебе известны какие-нибудь слухи относительно пожара на складе?

— Только то, что я знаю от Терри. Я знаю, что Ланс занял у компании деньги два года назад и теперь может потерять все, что у него есть. Он не отказался бы сейчас от полумиллиона долларов.

— Правда? Я в первый раз об этом слышу.

Она небрежно пожала плечами.

— Он связался с какими-то печатниками, что само по себе глупость. Я слышала, что печатное дело и рестораны — прямая дорога к разорению. Ему повезло, что этот склад сгорел. Или нет?

— Я думала, ты мне скажешь.

Она оперлась локтем на колено и положила подбородок на руку.

— Если ты пришла сюда за ответами на вопросы, то я иссякла. Мне наплевать на Ланса. Честно говоря, мне наплевать и на «Вуд и Варен» тоже. Иногда все эти распри кажутся мне забавными, как показалось бы забавной какая-нибудь мыльная опера, вроде «Династии», но вообще это скука смертная.

— А на что же тебе не наплевать?

— Теннис. Путешествия. Тряпки. Гольф. Что у нас там еще?

— Жизнь, полная развлечений.

— Так оно и есть. Я развлекаюсь. Занимаюсь благотворительностью, когда есть время. Некоторым людям кажется, что я избалованная, ленивая стерва, зато у меня есть все, что мне нужно. Этим не многие могли бы похвастаться. Весь хаос и разруха от неимущих. Я же настоящая киска.

— Тебе везет.

— Как говорится, любишь кататься, люби и саночки возить. Я тоже за все плачу, поверь мне.

Я поняла, что это признание ее опустошило. Мы услышали, что кто-то вошел в дом, затем раздались шаги в холле. Когда Терри Коулер добрался до двери спальни, он уже снимал пальто и галстук.

— Здравствуйте, Кинзи. Олив говорила, что вы заедете. Я быстренько приму душ, и потом мы сможем поговорить.— Он взглянул на Олив.— Приготовь нам что-нибудь выпить,— произнес он тоном человека, не терпящего возражений.

Я не могу сказать, что все выглядело так, будто она вскинулась и со всех ног побежала выполнять его приказание, но, по крайней мере, ощущение у меня было именно такое. Может быть, ее работа была немного тяжелее, чем я думала. Я знаю, что я бы не стала такой ни для кого.

ГЛАВА 13

Пока Олив хлопотала на кухне, я сидела в гостиной. Комната была очень симпатичной; наклоненные оконные рамы, отделка под орех, выложенный плитками камин, мебель, сделанная под старину, красного дерева, обтянутая камчатной тканью. Все было красным или грязно-розовым. В комнате стоял пряный запах, словно гвоздичный. Я не могла представить себе, как они вдвоем сидят здесь по вечерам и чем они занимаются. Если не считать тех предметов, что отдавали дань условностям и приличиям, не было никакого намека на то, что они читают или слушают музыку. Никаких свидетельств общих интересов. На журнальном столике лежал последний номер «Новостей архитектуры», но выглядел он как чистой воды бутафория. Я не была в своей жизни знакома с богатыми людьми, которые читали бы «Популярную механику», «В кругу семьи» или «Пути и дороги». Да если задуматься то я вообще не представляю, чем бы они могли заняться вечерами.

Олив вернулась через десять минут с подносом закусок и серебряным ведерком, где среди льда уютно примостилась бутылка вина. Ее поведение заметно изменилось после появления Терри. Она по-прежнему была в меру элегантна, но теперь ее манеры приобрели оттенок услужливости. Она суетилась с маленькими салфеточками, раскладывая их вокруг тарелки с закусками, которую она поставила с краю журнального столика. Она приготовила спелый инжир, начиненный пряным сыром, и охлажденные половинки вареных картофелин, украшенных сметаной и икрой. Интересно, если бы я назвала это своим обедом, наверное все мои потребности и пищеварительные нужды были бы удовлетворены?

Олив стремительно направилась ко встроенному бару и вынула оттуда несколько ликеров, таким образом у нас образовался выбор напитков. В комнате уже начинало темнеть и она включила две настольные лампы. Фалды ее юбки из черной тафты зловеще поскрипывали каждый раз, когда она делала шаг. Ноги у нее были очень мускулистые, и видно было, что высокие каблуки дают ее икрам возможность расслабиться.

Я оглянулась и увидела Терри, стоявшего в дверях, свежевымытого и уже одетого. Его глаза следили за Олив. Он поймал мой взгляд и улыбнулся улыбкой собственника. Похоже было, что ему не так просто угодить.

— Роскошный дом,— сказала я.

Олив обернулась и одарила меня ослепительной улыбкой.

— Благодарю,— сказала она.

— Садитесь, что же вы стоите,— сказал он.

— Не хотелось бы вас задерживать.

Терри нетерпеливо махнул рукой, так, будто беседа наша имела гораздо большее значение для него, чем предстоящий коктейль. Жест был похож на тот, которым сопровождают фразу, брошенную секретарше, приказывающую не соединять босса при возможных телефонных звонках. Наверное, это все ерунда… может быть, никто и не должен звонить… но это поднимает посетителя в собственных глазах.

— Он никогда не упустит шанс поговорить о делах,— сказала Олив. Она подала ему мартини и взглянула на меня.— Что ты будешь пить?

— Белого вина, если можно.

Под моим взглядом она открыла бутылку, налила себе и потом мне. Она протянула мне мой стакан, сбросила туфли и присела на кушетку, поджав под себя ноги. Она теперь казалось мягче и не такой эгоистичной. Роль жены-хозяюшки ей на удивление подходила. Она была женщиной, созданной для того, чтобы смиряться и баловать «своего мужчину». Образ, кажущийся несколько устаревшим в мире деловых женщин и многодетных матерей.

Терри присел на подлокотник, разглядывая меня с осторожным интересом. Он, собственно, вел весь разговор — положение, к которому, он, похоже, давно привык. Его темные глаза придавали узкому лицу задумчивое выражение, но, впрочем, в целом он производил довольно приятное впечатление. Он только один раз, и то как бы случайно, прикоснулся к своим усам. Я встречала мужчин, которые постоянно поглаживают растительность на лице, словно это для них последнее напоминание о младенческих пухлых щечках, мягких и нежных.

— Ланс сказал мне, что кто-то попытался тебя подставить,— сказал он. Он съел половинку картофелины и передал мне тарелку.

— Похоже на то,— сказала я и взяла инжирину. Райское блаженство почувствовала я во рту.

— Что ты хочешь от нас?

— Для начала мне хотелось бы кое-что узнать об Аве Доэри.

— Об Аве? Ладно. Но какое она имеет ко всему этому отношение?

— Она была там, когда я приезжала на экспертизу. Она видела, как Хедер передавала мне конверт с инвентарной описью, который после этого исчез.

Он отвел взгляд, и я увидела, что он продумывает свой ответ, прежде чем заговорить.

— Насколько я знаю, Ава чиста как младенец. Усердна, честна, предана компании.

— А Ланс? Какие у нее с ним отношения?

— Ни разу не слышал, чтобы они разговаривали на повышенных тонах. Он-то как раз ее взял на работу, когда стало ясно, что нам необходим администратор.

— Как давно это было?

— Наверное, года два-три назад,— сказал он и взглянул на Олив, сидевшую рядом.— Как ты считаешь? Я все точно говорю?

Олив пожала плечами.

— Ну, я бы не сказала, что она без ума от него. Она считает, что Ланс слишком много суетится вместо того, чтобы делать дело, но я не думаю, чтобы она стала строить против него козни.

Олив передала мне поднос с закусками. Я подумала, что попробовать что-нибудь еще было бы просто восхитительно, выбрала себе половинку картофелины и отправила ее в рот.

— А кто бы стал,— спросила я, слизывая сметану с большого пальца. Черт возьми, это было хорошо. Если бы они на минуточку вышли из комнаты, я бы все съела.

Казалось, они оба были в затруднении.

— Да ладно вам, у него должны быть враги. Кто-то хорошо постарался,— сказала я.

Терри сказал:

— Сейчас я не могу никого припомнить, но можно подумать. Может быть, мы кого-нибудь и назовем.

— Что вы можете сказать мне про инженера, который совершил самоубийство?

— Хью Кейс,— сказала Олив. Терри выглядел удивленным.— А что-то вы вдруг об этом? Мне только сегодня днем звонила Лида Кейс.

— Правда? — спросила я.— И что же она имела вам сказать?

— Дело не в том, что она сказала, а в том, как она это преподнесла. Она была совершенно вне себя и визжала как сумасшедшая. Сказала, что я виноват в его смерти.

Олив посмотрела на него с недоверием.

— Ты? Что за ерунда? С чего это она взяла?

— Понятия не имею. Похоже было, что она была пьяна. Несла какой-то бред. Вопила, сквернословила.

— Забавно,— сказала я.— Она что, здесь, в городе?

Терри покачал головой.

— Она не сказала. Звонок был издалека, судя по звуку. Где она живет?

— Кажется, в Далласе?

— Я так понял, что она собирается прилететь. Хотите с ней поговорить, если она объявится?

— Да, пожалуй,— сказала я, из осторожности опуская тот факт, что я встречалась с Лидой накануне вечером. Мне она совсем не показалась сумасшедшей, и к тому же она ни разу не упомянула имени Терри.

Олив нервно завозилась у себя на кушетке.

— Как раз к Новому году все соберутся.— Она взглянула на Терри.— Я говорила тебе, что сегодня вечером Басс приезжает?

Его лицо исказилось гримасой раздражения.

— Я думал, он на мели. Надеюсь, не ты оплатила ему билет.

— Я?! Естественно, нет. Эбони посылает ему деньги, меня ты на этом не поймаешь,— заметила она. И затем, обращаясь ко мне: — Мы с Бассом поцапались на прошлый День Благодарения, и с тех пор не виделись. Он слишком много выступает по поводу дел, которые его не касаются. Я считаю его отвратительным типом, он обожает меня примерно в той же степени.

Терри посмотрел на часы, и я поняла это как намек.

— Мне, наверное, не стоит вас задерживать, если вы торопитесь в гости,— сказала я.

— Боюсь, мы не слишком тебе помогли,— сказала Олив.

— Не волнуйтесь. У меня есть источники информации. Просто дайте мне знать, если будет что-нибудь важное.

Я оставила свою визитку на журнальном столике. Терри пошел проводить меня до двери, а Олив, извинившись, вернулась за своей шубой. Он проводил ее взглядом до дверей спальни.

— Я не хотел говорить этого при Олив,— сказал он,— но Лида Кейс до смерти меня перепугала.

— Каким это образом?

— Мне не хотелось бы нервировать Олив, но эта женщина действительно угрожала мне. Не думаю, что это имело какое-то отношение к Лансу, иначе бы я так прямо вам об этом сказал. Это что-то другое. Я точно не знаю, что именно, но она действительно была вне себя.

— Чем она вам угрожала? — спросила я.

— Ни с того, ни с сего она спросила меня, сколько лет мне исполняется в будущем году. Я не понял, к чему она клонит, но когда я ответил, что сорок шесть, она сказала: «Не верьте этому». И засмеялась, как настоящая ведьма. У меня от этого смеха просто кровь в жилах застыла. Не верю, чтобы она это серьезно, но, Господи, такими вещами не шутят.

— И вы не имеете представления, почему она вам вдруг позвонила?

— Я не виделся с ней много лет. Со дня смерти Хью, как мне кажется.

— Я слышала, были какие-то сомнения по поводу того, как он умер.

— Я тоже это слышал, и я не знаю, что и подумать.

— Вы хорошо его знали?

— Не сказал бы, что мы были близки, но мы работали вместе. Наверное, лет пять или около того. Он никогда не производил впечатления человека, способного совершить самоубийство. Конечно, никогда не знаешь, что может сделать человек в экстремальной ситуации.

— Экстремальной ситуации?

— Лида пригрозила, что может уйти от него. Хью был очень хороший парень, но слишком сильно от нее зависел, и, я думаю, это выбило у него почву из-под ног.

— Почему она хотела от него уйти? В чем там было дело?

— Я не знаю всех подробностей. Ланс может знать. Снова появилась Олив с белой шубкой, накинутой на плечи, зеленое платье — под мышкой. Мы с Терри оставили тему Лиды Кейс. Он никак не отреагировал, когда она отдала мне платье. Может быть, Олив часто отдает людям одежду. Мы вышли из дома втроем, занятые светской беседой.

К тому времени было совсем темно и ночь была прохладной. Я включила обогреватель в своей машине и направилась в Монтевелло Биледж заплатить за телефон и заодно позвонила Дарси домой. Я хотела заехать к ней по дороге к дому. Но она сказала мне, что Энди долго работал в этот день и поэтому у нее не было возможности обыскать его кабинет. На следующее утро она должна была быть на работе рано и обещала позвонить, если что-нибудь появится.

Я повесила трубку и тут только поняла, как я устала. Я, прямо скажем, плохо поспала прошлой ночью, и короткий сон, который мне удалось урвать сегодня утром, не принес никакого облегчения. Я отправилась домой. Повернув на свою улицу, я увидела машину Дэниела и его в ней прямо напротив моей квартиры. Я припарковалась и вылезла из машины. Даже в темноте я видела его, развалившегося на переднем сиденье, задравшего ноги на приборную панель, как и прежде. Я как раз открывала калитку, когда он опустил стекло.

— Могу я с тобой поговорить?

Я почувствовала вспышку раздражения, но усилием воли мне удалось ее подавить. Не люблю быть стервой, и не хотелось признаваться самой себе, что он все еще может привести меня в бешенство.

— Хорошо,— сказала я, подошла к машине и остановилась в шести футах от нее.— В чем дело?

Он сгруппировался и наполовину высунулся наружу, опираясь локтем на открытую дверь. Бледный свет уличных фонарей скользнул по его скулам, посеребрил бледное облако его волос.

— У меня кое-какие неприятности,— сказал он. На его лицо падали тени, скрывавшие такую памятную голубизну его глаз. Удивительно, как это после восьми лет разлуки мне было больно даже просто находиться в его обществе.

Я подумала, что самым безопасным было бы повторить имеющуюся информацию без комментария.

— У тебя неприятности,— сказала я.

Воцарилась тишина, в течение которой, как я понимаю, я должна была осведомиться о происхождении его проблем. Я сжала зубы и терпеливо ждала.

Он скорбно улыбнулся.

— Не беспокойся. Я не собираюсь просить у тебя денег и не буду лезть тебе под юбку.

— Ты очень успокоил меня, Дэниел. Чего ты в таком случае хочешь? — Я опять вернулась к своему стервозному тону, но, честное слово, я не могла удержаться. Нет ничего, что могло бы разозлить меня в большей степени, чем человек, который когда-то манипулировал моими эмоциями как ему вздумается и который не прочь это повторить. Я все еще помню этот заряд, который существовал в пространстве между нами на ранней стадии наших отношений. Электрические токи сексуального напряжения, пронизывающие, казалось, самый воздух, которым мы дышим. Только через много лет я поняла, что большую часть этой энергии вырабатывала я одна, из своих собственных потребностей.

Может быть, поэтому я чувствовала к нему такую неприязнь, оглядываясь назад. Я все еще ненавидела самое себя за то, что я была такой дурехой.

— Мне нужно где-нибудь скинуть мои колеса.

— Какие колеса?

Он нетерпеливо пожал плечами.

— У меня с собой акустическая гитара, которая стоит две тысячи долларов, которую я не могу просто оставить на заднем сиденье, потому что замок на этой машине, которую я взял напрокат, сломан. У меня ее просто уведут, если я брошу ее на сиденье.

— Ты что, вез эту гитару аж из Флориды?

— Я думал, что найду здесь, как повеселиться. Деньги у меня есть.

— А что случилось с твоим другом? Я думала, тебя кто-то сюда привез. Почему ты не отвезешь гитару к своему другу? Или это женщина? Кажется, я никогда не задавала тебе таких вопросов.

— Да нет, это парень,— сказал он.— Проблема заключается в том, что он не живет в городе. Он ехал, собственно, в Сан-Франциско, и это оказалось по дороге, и он не вернется до воскресенья, до вечера. Поэтому мне пришлось взять машину напрокат.

— Где ты остановился? У тебя что, нет комнаты?

— Я как раз это обдумываю. В городе все забито из-за праздников. А я даже на заправочной станции не могу вылезти из машины, не прихватив с собой все свое добро. Это дня на два, не больше.

Я смотрела на него испытывающе.

— У тебя все время что-нибудь такое происходит, тебе известно об этом? У тебя все время проблемы, и ты все переминаешься с ноги на ногу в надежде, что кто-нибудь вытащит тебя из того дерьма, в которое тебя угораздило вляпаться. Попробуй Армию Спасения. Подцепи женщину на улице. Тебе это будет нетрудно. Или продай свою чертову гитару. Почему ты ко мне приперся?

— Ни почему,— мягко сказал он.— Я просто прошу о маленьком одолжении. Что ты делаешь из мухи слона?

У меня кончился завод. Подобные сцены происходили между нами и раньше, и он никогда не слышал, что я ему говорю. Я могла бы поберечь связки. Я могла бы выполнить его просьбу, и все бы на этом кончилось. Возможно, впрочем, что это был лишь замысловатый повод продолжить наши отношения.

— Ладно,— сказала я.— Никакого слона. Можешь припарковать свою бандуру здесь в уголке, до воскресенья, но потом убирайся ко всем чертям.

— Конечно. Нет проблем. Спасибо.

— Я предупреждала тебя, Дэниел, если у тебя здесь что-нибудь намечается в пределах шести кварталов от моего дома, я вызову полицию.

— Я же сказал тебе, я чист, как новорожденный младенец. Последи лучше за собой.

— Замяли,— сказала я. Я слишком хорошо знала его, чтобы не беспокоиться по этому поводу, потому что он меня тоже хорошо знал.

ГЛАВА 14

Я приняла пару таблеток снотворного и уснула как убитая. Глубокий сон без сновидений успокоил мои взвинченные нервы и вернул мне хорошее расположение духа. Я встала в шесть часов, готовая совершить пробежку как обычно. Во дворе не было и следа Дэниеловой машины. Я сделала несколько упражнений на растяжку возле забора и направилась к бульвару Кабена.

Я получила от бега ни с чем несравнимое удовольствие. Небо было жемчужно-серого цвета, с розоватым оттенком. Справа от меня темно-серое море с гулом накатывало на песок, оставляя за собой снежные хлопья пены. Пристань отражалась в поблескивающих лужах, которые оставались в песке, когда волна откатывалась назад. Казалось, море способно заглушить крики птиц у меня над головой. Это был последний день года, и я бежала, переполненная чувством оптимизма, которое всегда приносит наступающий новый год. Конечно же, я придумаю, что с этим со всем делать: с подозрениями Ланса и Мака, с неожиданным явлением Дэниела у меня на пороге. Я была жива и здорова, в хорошей физической форме. В понедельник Рози снова откроет свою забегаловку. Через шесть дней домой вернется Генри. У меня есть зеленое платье, подарок Олив, и может быть, приглашение на Новый год, если она, как я надеялась, не забудет. Я пробежала свои обычные три мили и, перейдя на шаг, направилась к дому.

Я приняла душ и переоделась в джинсы, надеясь провести утро дома. К этому времени было семь часов — слишком рано, чтобы кому-нибудь звонить. Я съела свои овсяные хлопья и выпила две чашки кофе, почитывая «Лос-Анджелес Таймс». Гитара Дэниела лежала в углу, немым свидетельством его возникновения в моей жизни, но я большей частью не обращала на нее внимания.

Дарси позвонила в семь тридцать пять из «Калифорния Фиделити». Она тщательно обыскала кабинет Энди и ничего не нашла.

— Черт,— сказала я.— А пишущая машинка? Я надеялась, что мы найдем машинку, на которой был отпечатан подложный пожарный отчет, но дома у него ничего такого не было.

— Может быть, он держит ее в машине.

— А, мне это не нравится. Посмотрим, смогу ли я проверить эту версию. А ты тем временем не теряй бдительности. Может быть, что-нибудь и всплывет. Энди каким-то образом замешан в этом деле, это точно. Нам пригодилось бы узнать, с кем он знаком в «Вуд и Варен». Ты проверила его телефонную книжку?

— Бесполезно. Он знает всех этих ребят, потому что это его работа. Ему нужно, чтобы номера были под рукой. Но я все равно посмотрю. Может быть, еще что-нибудь обнаружу.— И она повесила трубку.

В восемь часов я позвонила Лиде Кейс в Техас. Ее соседка по комнате сказала, что в городе ее нет и вполне возможно, что она в Калифорнии, но соседка не была уверена в этом. Я оставила свой номер и попросила ее передать Лиде, чтобы та позвонила мне, если вдруг объявится.

Я позвонила своей подружке из кредитного бюро, но та была в отпуске до понедельника. У меня было чувство, что весь день теперь так и пойдет. Это был канун Нового года. Как и в канун Рождества, фирмы закрывались рано и люди уже в полдень срывались с работы домой. В десять мне позвонила Олив сообщить, что у нее действительно будет небольшая новогодняя вечеринка.

— В основном родственники и несколько близких друзей,— сказала она.— Половина из тех, кому я звонила, уже отказались, потому что у них было что-то спланировано. Ты свободна? Мы будем очень рады тебя видеть, если ты ничего не планируешь другого на этот вечер.

— Конечно, ничего,— сказала я.— Я с удовольствием приду.— Мне вовсе не светило сидеть одной в новогоднюю ночь. Я побаивалась, что в этом случае даже Дэниел может показаться вовсе не таким уж непривлекательным.— Может, что-нибудь принести?

— Вообще-то мне может понадобиться помощь,— сказала она.— Я отпустила экономку на выходные, так что мне самой предстоит со всем этим управиться. Лишняя пара рук не помешает.

— Повариха из меня паршивая, но резать и мешать я смогу. Во сколько?

— Как насчет половины пятого? Я как раз вернусь из супермаркета. Эш обещала подойти к пяти. Все остальные будут в семь. Будем сидеть, пока хватит еды и питья.

— Отлично,— сказала я.— Зеленое платье пойдет?

— Я думаю, да. Ведь это моя вечеринка. Так что можешь надеть эту чертову тряпку.

Я набрала номер Ланса. Мне не хотелось выступать инициатором контакта, но мне нужно было знать его версию истории Хью Кейса. Когда он взял трубку, я выложила ему, что я уже знала. Тишина на том конце провода была зловещей.

— Ланс?

— Я здесь,— сказал он. Он тяжело вздохнул.— О Господи, я не знаю, что с этим делать. Что вообще, черт возьми, происходит? Я слышал еще тогда, говорили, что она думает, я замешан в этой истории. Это неправда. Это абсолютно неверно, но я не могу этого доказать. С чего бы мне это делать? Что бы я мог выиграть, убив его?

— Разве он не уходил из компании?

— Да нет же. Он поговаривал об уходе. Он сказал, что хочет начать собственное дело. Он даже подал заявление, но папа позвонил ему, они долго разговаривали. Папа предложил сделать его вице-президентом. Повысил ему жалование, и он был на седьмом небе от счастья.

— Когда это было?

— Не знаю. Дня за два до его смерти.

— Вас это не поразило?

— Поразило. Она клялась, что он не мог совершить самоубийство, и я согласился. У него никогда не бывало депрессии, и он только что заключил такую выгодную сделку. Каким-то образом она вбила себе в голову, что это я его убил. Я и мухи не обижу. Поверьте мне. Кому-то очень нужно убрать меня из дела.

— Кстати, вы ничего не слышали о «Калифорния Фиделити»?

Его голос изменился.

— Ага, вчера. Они передают дело в полицию.

Я ощутила слабость в желудке.

— Правда? У них что, недостаточно улик, чтобы открыть дело?

— Не знаю. Надеюсь, что нет. Слушайте, мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз, и я не могу сделать это здесь. Это важно. Мы не могли бы как-нибудь встретиться?

Я сказала ему, что я буду у Олив, и мы условились там побеседовать. Я не горела желанием быть замеченной в его обществе, но он настаивал, и я подумала, что хуже, чем есть, мое положение стать не может. Я никогда не страдала излишней конспиративностью, и мне до смерти надоело вести себя так, как следовало в моей ситуации. Беспокойство тяжестью лежало у меня на сердце. Мне нужно было отвлечься.

Я выехала в город и купила себе пару туфель на высоких каблуках. По мере развития событий мое беспокойство и волнение стало радостным возбуждением. Проведя всю неделю как затворник, я поняла, что во мне еще пока сохраняются некоторые социальные импульсы. Возможно, они залегают глубоко, похороненные под глубоким пластом осторожности, но тем не менее они — часть меня. Мое отношение к Олив сделалось благосклонным, несмотря на то, что лишь вчера еще ее обращение казалось мне высокомерным и снисходительным. Кто я такая, чтобы судить ее? То, как она живет в этом мире, меня не касается. Она заполняет свою жизнь теннисом и покупками, но время от времени она занимается и благотворительностью, чем я, например, похвастаться не могу. Она была права в одном: все зло в жизни от изгоев и тех, кто считает, что с ним несправедливо обошлись. Довольные жизнью люди, как правило, не подделывают чеки, не грабят банков и не убивают своих сограждан.

Я подумала было сходить в тренажерный зал, но решила, что не стоит. Я не занималась со вторника, но мне было наплевать. Я улеглась на диван и проспала большую часть дня.

В три часа я надолго погрузилась в ванну с пеной. Вообще-то я налила туда жидкости, которой мою посуду, но пены было хоть отбавляй. Я помыла голову и для разнообразия даже расчесала волосы. Я раскрасила лицо чем-то, что у меня проходило за косметику, и затем нырнула в белье и шелковые чулки. Платье было обалденное, и оно сидело на мне великолепно, совсем как то черное на Олив предыдущим вечером. Мне никогда не доводилось примерять все эти роскошные женские штучки. После того как погибли мои родители я воспитывалась незамужней теткой, которая также не была специалистом по всем этим вещам. Я проводила дни своего детства с игрушечными пистолетами и за книгами, обучаясь самодостаточности, что очень ее радовало. К тому времени, когда я добралась до старших классов, я была девочкой, на которую школа махнула рукой, а к моему последнему году в школе я водилась с дрянными мальчишками, которые сквернословили и курили наркотики. Это были две вещи, которым я научилась в довольно юном возрасте. Несмотря на то, что я была социальным уродом, моей тетушке удалось вложить в меня набор определенных жизненных ценностей, которые в конце концов и возобладали. Закончив школу, я начала исправляться и теперь я, за исключением нескольких пунктов, примерный гражданин своей страны. В душе я всегда была мерзкой маленькой моралисткой. Частные расследования — это мой способ проявить эту черту.

В половине пятого я стояла у двери Коулеров, слушая, как эхо от моего звонка разносится по всему дому. Похоже было, что никого нет дома. В почтовом ящике была втиснута почта, на коврике лежала газета и пакет, обернутый в коричневую бумагу. Я посмотрела в одну из стеклянных полос, украшавших парадную дверь с обеих сторон. В холле было темно и в глубине дома никаких огней не было видно. Видимо, Олив еще не вернулась из супермаркета. Из-за угла дома появилась кошка в своем длинном белом меховом пальто и со скучающим лицом. Почему-то она казалась мне девочкой, но впрочем, откуда мне знать? Я произнесла какие-то кошачьи фразы. На кошку они не произвели никакого впечатления.

Я услышала автомобильный сигнал. Электронные ворота откатились в сторону, и во двор въехал белый «Мерседес 380». Олив помахала мне, и я направилась к парковочной площадке. Она вылезла из машины и обошла ее, направляясь к багажнику. Она выглядела классно в своей белой шубе.

— Прошу прощения, что опоздала. Ты давно ждешь?

— Минут пять.

Она открыла багажник и извлекла оттуда сумку с зеленью и пыталась вынуть вторую.

— Давай-ка я помогу

— Ох, спасибо. Терри должен быть с минуты на минуту со спиртным.

Я взяла сумку и заодно подцепила другую. В багажнике было еще две, и еще две виднелись на переднем сиденье.

— Господи, сколько народу ты пригласила?

— Человек сорок. Будет весело. Давай эти отнесем, а Терри справится с остальным. Нам еще столько всего предстоит сделать!

Она подошла к входной двери, я следовала за ней. Раздался шорох шин по гравию, и во двор въехал Терри в серебристом «Мерседесе Седане». «Хорошая, должно быть, машина»,— подумала я. Ворота закрылись. Я подождала, пока Олив достанет почту и засунет пачку писем в сумку с зеленью. Она подняла газету, сунула ее туда же и взяла пакет.

— Тебе помочь? Я могу взять что-нибудь еще.

— Все в порядке.— Она положила пакет сверху сумки, придерживая его подбородком, пока искала ключи от входной двери.

Кошка пробиралась к подъездной дорожке, подняв распушенный хвост вертикально вверх. Я услышала, как звякнули бутылки, когда Терри поставил свои сумки на камень. Он взялся за садовый шланг, оставленный садовником, намереваясь его убрать.

— Когда-нибудь шею себе сломаем,— сказал он.

Олив отперла дверь и толкнула ее. Зазвонил телефон. Я посмотрела, как она бросила пакет на столик в холле.

То, что произошло потом, произошло слишком быстро, чтобы это можно было понять. Была вспышка света, вспышка, наполнившая мое поле зрения, словно солнце, за которой появилось огромное облако белого дыма. Откуда-то посыпалась шрапнель, распространяясь со страшной скоростью. Огненный шар, казалось, перекатился через порог подобно стене воды, наступающей при прорыве плотины, языки пламени лизали траву. Все, что попадалось на его пути, из зеленого делалось черным. В то же самое время меня подняло на воздух каким-то непонятным гулом очень низкой частоты и играючи перебросило через двор. Я обнаружила, что сижу, опираясь спиной о ствол дерева, будто тряпичная кукла, босая, и пальцы ног у меня торчат вверх. Я видела, как мимо меня пролетела Олив, будто ее кто-то подбросил, описывая в воздухе забавную дугу, которая опустилась у забора, где она и упала на землю грузной кучей. У меня перед глазами все поплыло и затем прояснилось, сердце захлебываясь билось в груди. Мой мозг, онемевший от изумления, отказывался воспринимать что-либо, кроме запаха пороха, едкого и острого.

Взрыв оглушил меня, но я не чувствовала ни страху, ни удивления. Эмоции слишком сильно зависят от понимания происходящего. А пока я регистрировала факты в сознании, в них не было никакого смысла. Умри я в этот момент, я не почувствовала бы ни капли сожаления, и теперь я понимаю, каким облегчением является неожиданная смерть. Это было голое ощущение, без каких бы то ни было суждений, оценок и выводов.

Передней стены дома не было, а там, где раньше стоял в холле столик, зиял кратер. Холл был открыт свежему воздуху, окружен обломками обожженного дерева и пластика и весело полыхал. Большие хлопья бледно-голубого и бледно-коричневого цвета спускались с неба, трепеща, как падающий снег. По всему двору была разбросана разнообразная съедобная зелень, пахло солеными огурчиками, мариновынным луком и скотчем. Ко мне вернулись зрение и слух, но оценочный механизм не хотел работать. Я не могла понять, что произошло. Я не могла вспомнить, что было минуту назад и как это было связано с предыдущими событиями. Вот передо мной изменившаяся картина мира, но почему так?

Из перемены в освещении и в том, как оно поступало к моим органам зрения, я догадалось, что моих ресниц и бровей больше нет, еще я поняла, что у меня местами опалены волосы и много небольших ожогов. У меня из носа текла кровь, кровь текла и из ушей, где боль была нестерпимой. Слева от меня был Терри, рот которого совершал какие-то движения, но слов не было слышно. Его что-то, видимо, ударило по голове, и кровь текла по его лицу. Похоже было, что ему больно, но кино было немым, звук заело. Я повернулась посмотреть, где Олив.

Охваченная минутным замешательством, я подумала было, что вижу кучу разорванных на куски лисиц и что их окровавленные тельца лишь подтверждают то, что она говорила мне вчера. И ведь верно, думала я, на воле этих зверюшек разрывают на куски каждый божий день, яркие красные пятна, беспорядочно разбросанные по белому меху, казались оскорбительными и совершенно не к месту. Затем я, естественно, поняла, на что я смотрю. Взрывом распотрошило ее тело, открыв моему взгляду куски окровавленной плоти, желтоватый жир и вывернутые кости вдоль позвоночника. Я закрыла глаза. К этому времени запах пороха был перекрыт запахом горелой древесины и паленого мяса. Я осторожно попыталась осознать, что, собственно, случилось.

Олив, должно быть, мертва, но с Терри все в порядке, и в какой-то момент я даже подумала, что он сейчас подойдет и поможет мне встать. Никакой спешки, подумала я. Мне пока что неудобно. На дерево можно опереться, и это хорошо, потому что я устала. Я небрежно поинтересовалась, где могут быть мои туфли. Я почувствовала какое-то движение, и, когда я снова открыла глаза, я увидела испуганные лица склонившихся надо мной людей. Я не знала, что им сказать. Я уже забыла, что происходит, кроме того, что я замерзла.

Наверное, еще прошло какое-то время. Люди в желтых комбинезонах направляли наконечники шлангов на дом, водяные сабельки прорубались сквозь огонь. Вокруг меня собрались люди с обеспокоенными лицами, и губы их двигались. Это было смешно. Казалось, они не понимают, что не произносят ничего. Такие серьезные, такие суетящиеся и такие настойчивые. Их губы и зубы двигались безо всякого видимого результата. Затем я лежала на спине, глядя на ветви деревьев, проносящиеся через мое поле зрения, по мере того как меня уносили прочь. Я снова закрыла глаза, надеясь, что мир перестанет лететь с такой скоростью, прежде чем меня стошнит. Несмотря на огонь, меня знобило.

ГЛАВА 15

Постепенно ко мне вернулся слух. Слабые голоса, звучавшие в отдалении, приближались ко мне, и наконец я поняла, что надо мной кто-то наклонился. Дэниел, излучающий свет, словно архангел, возник над моей головой. Его контур был расплывчатым, и я почувствовала невероятной силы побуждение коснуться рукой собственного лба, словно героиня какого-нибудь фильма, очнувшаяся после глубокого обморока, бормочущая: «Где я?» Наверное, я умерла. Ну конечно, в аду тебе придется воссоединиться с твоим бывшим супругом, флиртующим с сиделкой. А, вот он ключ к разгадке. Я была в больничной кровати. Она стояла справа от него, в белом синтетическом халате, святая девственница с судном, не отводящая взгляда от его великолепного профиля. Я совсем забыла, как хитер он может быть в таких ситуациях. Выражая крайнюю озабоченность моим состоянием, он забрасывал у себя за спиной сеть своего сексуального обаяния. Я пошевелила губами, и он наклонился еще ниже. Он сказал:

— Мне кажется, она пришла в себя.

— Я позову врача,— сказала сиделка и исчезла.

Дэниел погладил меня по волосам.

— Что такое, малыш? Тебе больно?

Я облизала губы.

— Чертова задница,— сказала я, но вышло как-то невнятно, и боюсь, он не понял, к чему я клоню. В этот момент мне больше всего хотелось быть в состоянии вышвырнуть его вон. Я закрыла глаза.

Я вспомнила вспышку, оглушающий грохот, Олив, пролетающую мимо меня, как манекен. У нее был неестественный вид, вывернутые руки, ноги раскинуты странно вкривь и вкось, словно мешок с песком пролетел по воздуху и плюхнулся на землю с глухим звуком.

Олив, должно быть, умерла. Невозможно было бы починить части ее тела, вывернутые наизнанку взрывом.

Я вспомнила Терри с окровавленным лицом, умер ли и он также? Я взглянула на Дэниела, силясь спросить обо всем этом.

Дэниел понял мой немой вопрос.

— С тобой все в порядке, Кин. Все хорошо. Ты в госпитале, и Терри тоже здесь,— сказал он. И после небольшого колебания добавил.— Олив не дотянула.

Я снова закрыла глаза, надеясь, что он уйдет. Я сконцентрировалась на различных частях своего тела, надеясь, что они все в наличии. Множество драгоценных деталей моего организма причиняли мне болевые ощущения. Сначала я подумала, что у меня специальная кровать, ограничивающая свободу движений, но оказалось, что это всего-навсего сдерживающая комбинация синяков, всевозможных ремней, болеутолителей и компрессов на тех местах, где кожа у меня была обожжена. Если вспомнить, что я стояла всего в десяти футах от Олив, мои раны были до смешного незначительными — ушибы и ссадины, легкое сотрясение мозга, поверхностные ожоги. Меня госпитализировали, главным образом, из-за шокового состояния.

Я все еще не могла сообразить, что произошло, но не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что взорвалось что-то серьезное. Газопровод. Скорее бомба. Звук и картина разрушения указывали на взрывчатое вещество ограниченной мощности. Я посмотрела потом в справочнике и узнала, что такие взрывчатые вещества придают телу скорость до трех тысяч футов в секунду, что гораздо быстрее, чем обычная скорость передвижения человека. Мое путешествие от крыльца дома Олив до дерева было максимально приближено к условиям свободного полета.

Вошла врач. Это была простая женщина с добрым лицом и достаточным запасом здравого смысла, чтобы попросить Дэниела выйти из палаты, пока она меня осматривает. Она мне понравилась, потому что при виде Дэниела она не пришла в состояние ступора. Я смотрела на нее доверчиво, как ребенок, пока она проверяла наличие признаков жизни в моем организме. Должно быть, ей было под сорок, у нее была небрежная прическа, никакой косметики, умные глаза полны сочувствия. Она взяла меня за руку, и при этом ее прохладные пальцы переплелись с моими.

— Как вы себя чувствуете?

У меня на глазах навернулись слезы. Черты моей матери возникли передо мной вместо лица врача: мне снова было четыре года, мне только что удалили миндалины, и горло дерет страшным образом. Я совсем забыла, каково это, испытать на себе теплоту, излучаемую теми, кто ухаживает за больным человеком. Меня обволакивает нежностью, которой я не знала с тех пор, как умерла моя мать. Я плохо переношу состояние беспомощности. Я много приложила стараний, чтобы ни в ком и ни в чем не нуждаться, и вот, оказывается, я не могу спокойно перенести присутствие уверенного человека, владеющего ситуацией. В какой-то степени это было большим облегчением — лежать в этой луже нежности и полностью отдаться ее заботам.

К тому времени, когда она закончила осмотр, я была более или менее в форме и желала бы получить свои вещи. Я осторожно попыталась расспросить ее о моем истинном состоянии.

Она сообщила мне, что я нахожусь в палате госпиталя Св. Терри, что я была принята сюда через приемный покой вчера вечером. Кое-что из того, что она мне рассказала, я помнила, но лишь фрагментарно: вой сирен, ставший особенно надрывным, когда машина скорой помощи заворачивала за угол, ослепительно-белая полоса над моей головой в приемном покое, бормотание медицинского персонала, занятого инвентаризацией моих повреждений. Я помнила, каким облегчением было наконец оказаться в постели: чистой, закутанной со всех сторон, доверху набитой лекарствами и не чувствующей боли. Теперь было уже позднее утро первого дня нового года. Я все еще чувствовала себя очень слабой и с опозданием обнаружила, что погружаюсь в сон, не отдавая себе в этом отчета.

В следующий раз, когда я проснулась, доктора не было, но была сиделка, которая помогла мне управиться с «уткой», умыла меня, поменяла на мне рубашку и простыни подо мной и привела меня в сидячее положение, так что я могла обозревать мир вокруг себя. Было уже почти двенадцать часов дня. К этому времени я умирала от голода и набросилась на вишневое желе, которое сиделка извлекла неизвестно откуда. На этом мне удалось продержаться, пока не появилась тележка с ланчем. Дэниела не было, он спустился вниз, в кафе, а когда вернулся, я уже добилась, чтобы мне на дверь повесили табличку «Посетителям вход воспрещен».

Правило, видимо, не распространялось на лейтенанта Долана, потому что вслед за тем я осознала, что он сидит на стуле, просматривая какой-то журнал. Ему было за пятьдесят, он большой и неуклюжий, он носит истрепанные ботинки и светло-бежевый костюм. Судя по складкам, избороздившим его лоб и спускающимся к обвислому, плохо выбритому подбородку, он очень устал. Его поредевшие волосы были в полном беспорядке. Под глазами у него были мешки, и вообще лицо у него было нехорошего цвета. Я попыталась догадаться, чем таким он мог заниматься вчера вечером, что не ложился спать допоздна, может быть, он предвкушал целый день футбол по телевизору, вместо того чтобы допрашивать меня в госпитале.

Он оторвался от своего журнала, посмотрел на меня и увидел, что я проснулась. Я знаю Долана, наверное, лет пять, и, так как мы относимся друг к другу с уважением, мы всегда испытываем в присутствии друг друга некоторую взаимную неловкость. В полицейском департаменте Санта-Терезы он занимается убийствами, и иногда наши интересы сталкиваются. Он не в восторге от частных детективов, а я не в восторге от того, что мне приходится отстаивать право своей профессии на существование. Если бы я могла избежать работы с убийствами, честное слово, я именно так бы и поступила.

— Проснулись? — спросил он.

— Более или менее.

Он отложил журнал и, засунув руки в карманы, подошел поближе к моей кровати. Всю мою обычную самоуверенность в буквальном смысле как ветром сдуло. Похоже было, что лейтенант Долан не совсем понимает, как обращаться со мной в моем нынешнем состоянии.

— Вы в состоянии поговорить со мной о событиях минувшей ночи?

— Думаю, что да.

— Вы помните, что произошло?

— Кое-что. Был взрыв, и Олив убило.

Уголки его губ поползли вниз.

— Мгновенная смерть. Муж выжил, но не все помнит. Доктор говорит, что память к нему вернется окончательно дня через два. Вы легко отделались, если учесть, что вы стояли прямо на дорожке.

— Бомба?

— Пластиковая бомба. Дымный порох, как мы думаем. Специалисты сейчас над этим работают, сличают характеристики взрыва. А что вы можете сказать о посылке? Вы что-нибудь видели?

— Когда я туда подошла, на ступеньках лежал пакет.

— В котором часу это было?

— В половине пятого. Чуть раньше. У Коулеров должна была быть новогодняя вечеринка, и Олив пригласила меня ей немного помочь.— Я кратко изложила ему то, что знала о предстоящей вечеринке. Я чувствовала, что оживаю, мои мысли казались теперь более связными.

— Расскажите мне, что вы помните про пакет.

— Очень немного. Я взглянула на него только один раз. Коричневая бумага. Без веревки. Печатные буквы, написано ярким фломастером. Я видела надпись вверх ногами.

— Адресом он лежал к двери,— сказал лейтенант. Он достал маленький блокнот на пружинке и авторучку.

— Верно.

— Кому он предназначался?

— Терри, я думаю. Не мистеру и миссис, потому что тогда бы строчка была длиннее. А букву «О» в имени Олив я заметила бы и вверх ногами.

Он быстро записывал.

— Обратный адрес?

— Нет. И не помню никаких почтовых марок. Если бы пакет был доставлен с нарочным, был бы номер, но номера я не заметила.

— Молодчина,— сказал он.— Почтальон сказал, что в тот день были только письма, никаких посылок. В службе доставки с нарочным такого адреса на зарегистрировано. У них даже машина в этом районе вчера не была. Вы не заметили, чтобы кто-нибудь уходил от дома?

Я попробовала вспомнить, но ничего не получалось.

— Ничем не могу здесь вам помочь. Не помню, чтобы кто-нибудь шел пешком. Может быть, была машина, но я все равно ее на вспомню.

Я закрыла глаза и попыталась представить себе крыльцо. Вдоль фасада были клумбы с бегониями.

— Да, на коврике лежала газета. Я не знаю, докуда доходит по дорожке разносчик газет, но он мог видеть пакет.

Он еще что-то записал.

— Попробуем. Не помните размер пакета?

Я почувствовала, что пожала плечами.

— Размером в упакованную рубашку. Больше книги. Девять дюймов на двенадцать и толщиной дюйма три. От него что-нибудь осталось?

— Больше, чем можно было бы ожидать. Мы предполагаем, что под коричневой почтовой бумагой была праздничная обертка. Голубая.

— Ну конечно,— сказала я удивленно.— Я помню эти хлопья, коричневые и голубые. Я думала, это снег, но, конечно, это были обрывки пакета.— Тут я вспомнила, о чем мне рассказывал Терри.— Еще одна вещь,— сказала я.— Терри угрожали. Он говорил со мной об этом, когда я была у них за день до случившегося. Ему позвонила на завод женщина по имени Лида Кейс. Она спросила, когда у него день рождения, и когда он ей ответил, посоветовала этому не верить.

Я рассказала и все остальное, сложив с себя груз предыдущих событий с самого начала. Впервые мне было приятно переложить ответственность владения этой информацией на него. Большие события… тяжелая артиллерия… выше моих сил. Когда дело доходит до бомб, я пас. Лейтенант делал в блокноте какие-то пометки, его лицо при этом сохраняло маску нейтральности и внимательности, которую надевают все полицейские, когда дело доходит до допроса, вникая во все и не отвечая ни на какие вопросы. Он разговаривал со мной таким тоном, будто уже давал показания под присягой.

— Итак, есть вероятность, что она в Санта-Терезе. Это вы пытаетесь мне сказать?

— Не знаю. Кажется, он понял это так, что она вылетает, но как-то не совсем уверен был в этом вопросе. Он тоже здесь? — спросила я.

— На этом этаже. В другом крыле.

— Вы будете возражать, если я с ним поговорю?

— Нисколько. Может, это поможет ему вспомнить.

После ухода лейтенанта Долана я перебралась в сидячее положение на краю кровати, так что ноги у меня свисали, не доставая до полу. Кровь пульсировала в голове от чрезмерного напряжения. Я сидела и ждала, когда у меня перед глазами перестанет двоиться. Тем временем мне представилась возможность осмотреть свое тело.

Мои ноги выглядели очень худыми под легкой больничной рубашкой, которая завязывалась на спине и пропускала внутрь много воздуха. Форма ожогов на моем фасаде выглядела так, будто кто-то взял и припудрил меня лиловым тальком. Мои руки были забинтованы, а на внутренней стороне предплечия виднелась красная воспаленная кожа там, где отпали струпья ожогов. Я взялась за поручень и соскользнула с кровати, одновременно опираясь на тумбочку. Мои ноги дрожали. Я готова была поклясться, что они не хотели бы, чтобы я таким образом их испытывала. Я и сама не считала, что это такая уж удачная мысль, чем больше я начинала об этом задумываться. Тошнота и головокружение в сочетании с сильным сердцебиением дополнялись затемнением по периферии моего поля зрения. Я не собиралась бороться за спортивные награды и потому присела обратно.

В дверь постучали, и вошла сиделка.

— Ваш муж здесь за дверью. Он говорит, что должен уехать, и перед этим хотел бы с вами увидеться.

— Он мне не муж,— произнесла я автоматически. Она сунула руки в карманы своей формы — рубашка и белые брюки, без шапочки. Я знала, что она сиделка, потому что на пластиковом значке стояли буквы Д. С. после ее имени. Шери Райт. Я с интересом посмотрела на нее, зная, как любит Дэниел женщин с такими именами. Дебби, и Тэмми, и Синди. Кэнди тоже сюда подходит. Я подумала и пришла к выводу, что Кинзи тоже из этой же серии. Кинзи. Измена уменьшается в размерах и при этом оставляет пустое место там, где у вас когда-то было чувство самоуважения.

— Он ужасно волновался,— сказала она.— Я понимаю, что это не мое дело, он просидел здесь всю ночь, и я думала, что вам следует это знать.— Она увидела, что я прилагаю нечеловеческие усилия, пытаясь поудобнее устроиться в кровати, и помогла мне. Я думаю, ей было лет двадцать шесть. Когда я вышла за него замуж, мне было двадцать три, и двадцать четыре, когда он меня бросил. Никаких объяснений, никаких душеспасительных бесед. Развод прошел в рекордное время без сучка и задоринки.

— Я не могла бы получить кресло-каталку? Мне нужно повидать одного человека в другом крыле. Мужчину, которого привезли одновременно со мной.

— Мистер Коулер. Он в триста шестой в конце коридора.

— Как у него дела?

— Ничего. После обеда он выписывается.

— Полицейский, который тут недавно был, хочет, чтобы я с ним поговорила.

— А как же ваш муж? Он сказал, что это займет всего лишь две минуты.

— Он мне не муж,— повторила я, словно попугай,— а впрочем, конечно. Впустите его. А когда он уйдет, вы найдете мне кресло-каталку? Если я пойду пешком, я шлепнусь на попу и придется судиться с вами из-за костюмчика.

Она, видимо, не считала меня забавной, и ей не понравились мои намеки на суд. Она вышла, не сказав ни слова. «Мой муж,— подумала я.— Пожалуй, я еще поживу».

ГЛАВА 16

Он выглядел усталым. «Уже лучше»,— подумала я. Дэниел стоял возле моей больничной койки и выглядел на все свои сорок два года.

— Я знаю, что тебе это не понравится,— сказал он,— но врач сказала, что не отпустит тебя домой, если за тобой некому будет присмотреть.

Меня охватило чувство, похожее на панику.

— Мне завтра будет совсем хорошо. Мне не нужно, чтобы за мной ухаживали. Мне эта мысль не нравится.

— Я знал, что так будет. Я просто передаю тебе, что она сказала.

— Мне она этого не говорила.

— У нее не было возможности. Ты была не совсем в себе. Она сказала, что поговорит с тобой в следующий раз, когда будет делать обход.

— Они не могут насильно держать меня здесь. Это ужасно. Я чокнусь.

— Я уже ей об этом сказал. Я просто хочу, чтобы ты знала, что ты можешь на меня рассчитывать. Я могу выписать тебя отсюда и отвезти домой. Я не остался бы в доме. Эта твоя квартирка все равно больше, чем одного человека, вместить не в состоянии. Но я по крайней мере мог бы навещать тебя раза два в день и проверять, есть ли у тебя все необходимое.

— Я еще подумаю,— сказала я недовольным тоном. Но я уже видела, в какой переплет я попала. Генри в отъезде, Рози в отпуске, Джон за городом, и я буду предоставлена самой себе. Честно говоря, я неважно себя чувствовала. Я просто не могла заставить свое собственное тело делать то, что я хочу. Должно быть, люди пожилые и тяжело больные испытывают то же чувство отчаяния и растерянности. Моя решительность никак не подкреплялась моим физическим состоянием. Даже сесть в кровати было для меня крайне утомительно, и я хорошо понимала, что дома я немногое смогу сделать сама.

Оставаться в госпитале я не собиралась. Больницы опасны. Людям свойственно ошибаться. Не та кровь, не то лекарство, не та операция, не те анализы. Я выписываюсь отсюда немедленно.

Дэниел провел ладонью по моей макушке.

— Делай то, что захочешь. Я вернусь попозже.

Прежде чем я успела выразить протест, он уже исчез. Я нажала кнопку вызова сестры. В динамике раздался глухой голос:

— Да?

— Можно навестить мистэра Коулера из триста шестой?

— Насколько я знаю, да.— Голос сестры звучал так, будто она говорила в консервную банку, на фоне каких-то скрипов и скрежетов.

— Мне нужно кресло-каталка. Я бы хотела навестить его.

Только через двадцать минут мне привезли кресло-каталку. За это время я успела понять, что сражаюсь с депрессией, вызванной гибелью Олив. Не то чтобы у нас какие-то близкие отношения, но она всегда маячила где-то на периферии моего сознания. Впервые я познакомилась с ней в старших классах, когда подружилась с Эш, но она скоро уехала. После этого она была скорее слухами, чем реальным фактом… Сестра, которая все время где-то в другом месте: в школе-интернате, в Швейцарии, катается на лыжах в штате Юта с друзьями и так далее.

Не думаю, что нам с ней удавалось поговорить по-человечески до позавчерашнего дня, и тут мое мнение о ней несколько изменилось. Теперь же смерть раздавила ее, как букашку, удар был внезапен, как порыв ветра, прихлопывающий муху о подоконник. Впечатление было устрашающим, и эмоциональное потрясение было свежо в моем сознании. Я почувствовала, как прокручиваю в мозгу всевозможные картины, пытаясь осознать вечность. Смерть оскорбительна, и я сопротивляюсь ее внезапному появлению, как нежданному визиту нелюбимого родственника. Я чувствовала, что комок останется у меня в груди недолго: не горе как таковое, но горькая досада.

Я поехала в своем кресле по коридору в комнату триста шесть. Дверь была закрыта и возле нее в холле стоял Басс. Он медленно повернул голову, когда я подъехала к нему. Басс выглядит прилизанно, как на каком-нибудь портрете восемнадцатого века. Лицо у него овальное, мальчишеское, брови густые и бесформенные, глаза бледно-карие. Рот чувственный, манеры высокомерные. Наденьте на него сатиновую рубашку, жилет, бриджи и лосины, и он вполне сойдет за «Мальчика в голубой», правда слегка в декадентском стиле. Волосы у него темные, красивые, на висках слегка поредевшие, немного длинноваты, встрепанные надо лбом. Рядом с ним хорошо представляется афганская борзая или какое-нибудь другое существо с шелковистыми ушами и длинной аристократической мордой.

— Здравствуй, Басс. Меня зовут Кинзи Миллхоун. Ты меня помнишь?

— Ну конечно,— сказал он. Он наклонился и запечатлел на моей щеке подобающий обстоятельствам поцелуй, в котором было больше звука, чем ощущений. Его лицо было лишено какого бы то ни было выражения. В воздухе повисла напряженная тишина, одна из тех неприятных и нестерпимо долгих пауз, когда ты тщетно пытаешься найти что сказать. Его сестра погибла. Минута была вряд ли подходящей для экспансивных проявлений чувств, но я тем не менее была озадачена неловкостью нашей встречи.

— Где Терри?

Он перевел взгляд на дверь палаты.

— Его переодевают. Скоро закончат. Он поедет домой, как только доктор подпишет выходные документы. Как ты? Мы слышали, что ты была там в холле.

— Со мной все в порядке. Мне ужасно жаль Олив,— сказала я, и это было правдой.

— Господи, это просто какой-то кошмар. Я не понимаю, что вообще происходит.

— Как ваша мама? Держится?

— Она оправится. Она у нас старой закалки. Конечно, ей нелегко, но у нее железный хребет. Эш очень переживает. Она просто вне себя от горя. Они с Олив были вот так,— сказал он, показывая мне два скрещенных пальца.— Ну, а как ты? Выглядишь так, будто тебя хорошо отдубасили.

— Со мной все в порядке. Я просто первый раз встала с постели и паршиво себя чувствую.

— Если то, что я слышал, верно, то тебе просто повезло, что ты осталась жива.

— Повезло — это точно сказано. Я сама хотела взять пакет, но во двор въехала машина Олив, и я вместо этого пошла помочь ей вынуть сумку с зеленью. Ты остановился у матери?

Он кивнул.

— Я приехал во вторник вечером, а вчера позвонила Олив и сказала, что собирает вечеринку. Будто и не было этих лет. Я решил поплавать, а потом уже идти одеваться, и тут Эбони появилась на бортике бассейна. Я сначала не мог понять, что с ней такое. Ты же знаешь Эб. Всегда владеет собой, всегда в форме. Она выглядела так, словно сошла с ума. Я вылез на бортик, и она сказала мне, что в доме Олив взорвалась бомба, и что Олив погибла. Я думал, она шутит. Я засмеялся. Это было так дико, нелепо, что я просто не мог удержаться. Она залепила мне пощечину, и тут только я понял, что она не шутит. Что произошло? Терри не может вспомнить, и полицейские немногословны.

Я рассказала ему все, что могла, опуская некоторые неприятные детали, касающиеся ран Олив. Даже воспоминания о случившемся вызвали у меня нервную дрожь. Я сжала зубы, пытаясь успокоиться.

— Извини,— сказала я.

— Это я виноват. Мне не нужно было об этом начинать,— сказал он.— Не нужно было заставлять тебя переживать все это еще раз.

Я покачала головой.

— Ничего. Со мной все в порядке. Мне тоже никто ничего не рассказывает. Честное слово. Я думаю, это поможет. Эти провалы в памяти так раздражают меня.— Я искала какую-нибудь нить, чтобы связать отдельные фрагменты рассказа. У меня выпала ночь. Все, что произошло начиная с половины пятого, стерлось у меня из памяти.

Он немного помедлил и затем рассказал мне свою версию. Эш уехала. Она собиралась помочь Олив все приготовить. Когда он узнал о взрыве, он натянул на себя, что было под рукой, и они с Эбони отправились к дому Олив на машине. Когда они подъехали, Терри как раз на носилках заносили в машину скорой помощи. Олив все еще лежала возле кустов, накрытая одеялом.

Рассказ Басса был бесстрастным, словно программа новостей. Он был спокоен, его тон лишен всяких эмоций. Он не смотрел мне в глаза. Я уставилась в другой конец коридора, где какой-то врач с серьезным выражением на лице разговаривал с пожилой парой, сидящей на банкетке. Должно быть, он сообщил им что-то плохое, потому что женщина судорожно сжимала и разжимала в руках свою сумочку.

И тут я вспомнила лицо Басса среди лиц, вглядывающихся в мое, прыгающее вокруг, как шарик на веревочке. К тому времени первый шок прошел и я дрожала, не в силах взять себя в руки, несмотря на одеяла, в которые меня завернули. Я не помнила Эбони. Может быть, ее не отпускали от дороги, не давая ей подойти ближе к месту бойни. Бомба превратила тело Олив в жалкие лохмотья. Ошметки плоти разлетелись по забору, словно снежки.

Я закрыла лицо рукой, чувствуя, что оно все горит от слез. Басс неловко похлопал меня по плечу, бормоча какую-то ерунду, расстроенный тем, что расстроил меня, пытающийся придумать, как выйти из этой ситуации. Волнение улеглось, я глубоко вздохнула и взяла себя в руки.

— Как раны Терри?

— Не так уж худо. Порез на лбу. Пара сломанных ребер, в том месте, которым его шарахнуло о гараж. Они задержали его для обследования, но похоже, что с ним все в порядке.

Сзади нас возникла какая-то суета и открылась дверь палаты Терри. Вышла сестра с миской из нержавейки, полной грязных бинтов. Казалось, ее окружает аромат денатурированного спирта, раствора йода и резкий запах бактерицидного пластыря.

— Вы можете войти. Доктор сказал, что он может выписываться в любой момент. Когда он будет готов ехать вниз, мы пришлем ему кресло-каталку.

Басс вошел первым. Я въехала после него. Сиделка наводила порядок на столе, за которым работала сестра. Терри сидел на краю кровати, застегивая рубашку. Мне бросились в глаза шины, наложенные на его ребра, проступающие под рубашкой, и я поспешно отвела взгляд. Его тело было белым и безволосым, грудь узкая и не мускулистая. Болезнь и ранения кажутся мне очень личным делом. Мне не хотелось знать причины его худобы.

Он выглядел изрядно потрепанным, особенно из-за темной полосы поперек лба, там, где накладывали швы. Одна кисть у него была забинтована, возможно от порезов или от ожогов. Лицо его было бледным, усы топорщились, темные волосы растрепались. Казалось, смерть Олив уменьшила его в размерах.

Эбони, появившаяся на пороге, окинула все происходящее беглым взглядом. Она помедлила, ожидая, чтобы сиделка закончила свою работу. Комната казалась невыносимо переполненной. Мне не хватало свежего воздуха.

— Я на минутку,— пробормотала я и выкатилась наружу.

Эбони проследовала со мной в холл для посетителей — небольшой альков с кушеткой, обитой зеленой твидовой материей, двумя такими же стульями, искусственной пальмой и пепельницей. Она села и начала искать в сумочке сигареты. Она зажгла сигарету, затягиваясь так жадно, словно это был кислород. Казалось, что она вполне владеет собой, хотя госпитальная атмосфера явно выводила ее из равновесия. Она сняла с юбки приставший кусочек ваты.

— Я ничего не понимаю,— сказала она резко.— Кому могло понадобиться убивать Олив? Она никому ничего плохого не сделала.

— Мишенью была не Олив. А Терри. Пакет с бомбой был адресован ему.

Взгляд Эбони встретился с моим. Ее мертвенно бледное лицо слегка порозовело. Ее рука с сигаретой дернулась, словно бы сама по себе, и пепел упал к ней на колено. Она резко поднялась, стряхивая его.

— Это нелепо,— бросила она.— Полицейские говорят, от пакета с бомбой ничего не осталось.— Она загасила сигарету.

— Осталось,— сказала я.— Кроме того, я это видела своими собственными глазами. На оберточной бумаге стояло имя Терри, а не ее.

— Я этому не верю.— От смятого окурка поднялось облачко дыма. Она снова попробовала его раскурить, пытаясь пальцами выдавить из него живой янтарь. Она разрывала на части останки сигареты. Вид сыпавшегося из нее табака казался оскорбительным.

— Я просто рассказываю тебе то, что я видела. Возможно, хотели убить и Олив, но пакет был адресован ему.

— Ерунда! Этот ублюдок! Только не говори мне, что Олив погибла из-за того, что она взяла этот пакет, а не он! — Ее глаза наполнились слезами, она пыталась взять себя в руки. Она встала и нервно зашагала по комнате.

Я повернула свое кресло, следуя за ней по пятам.

— Кто ублюдок, Эбони? Кого ты имеешь в виду?

Она неожиданно села, прижав руки к глазам.

— Никого. Извини. Я не знала. Я думала, что кто-то хотел ее убить, что само по себе ужасно. Но погибнуть по ошибке. О Господи! По крайней мере, она не мучилась. Они клянутся, что она умерла мгновенно.— Она всхлипнула. Она сложила руки ковшиком, тяжело дыша себе в ладони.

— Ты не знаешь, кто убийца?

— Конечно, нет! Естественно, нет! За какое же чудовище ты меня принимаешь? Мою собственную сестру…— Ее гневный порыв увял, и она разрыдалась. Мне хотелось ей верить, но я не была уверена, что все это так. Я устала, я сама в слишком большой степени была вовлечена во все эти события, чтобы быть в состоянии отличить правду от вымысла. Она подняла лицо, мокрое от слез.

— Олив сказала, что не собирается отдавать свои голоса тебе,— проговорила я, решив попробовать на ней эту версию.

— Какая же ты стерва! — взвизгнула она.— Да как ты смеешь! Убирайся прочь с моих глаз!

В проходе появился Басс, вопросительно глядя на меня. Я отъехала назад, маневрируя в своем кресле, и поехала вдоль по коридору мимо палаты, где кто-то звал на помощь тихим безнадежным голосом. Прозрачная пластиковая коробочка тянулась из-под простыни к емкости с мочой, вместительностью около галлона, под кроватью. Было похоже на лимонад.

Обычно почту подбирала Олив. За день до случившегося я сама видела, как она небрежно бросает письма на столик в холле. Она вполне могла быть намеченной жертвой, даже несмотря на то, что пакет был адресован Терри. Я не могла совершенно ничего вспомнить из того, что она мне говорила касательно того, кого она поддерживает в борьбе за власть между Эбони и Лансом. Может быть, это сделал он в качестве предупреждения остальным.

Дарси поджидала меня в моей палате, когда я вернулась.

— Энди исчез,— сказала она.

ГЛАВА 17

Я откинулась на кровать, а Дарси сообщила мне детали происшедшего накануне. Энди прибежал в офис в десять часов утра очень возбужденный, Мак настоял на том, чтобы рабочие часы продолжались до пяти вечера, несмотря на то, что это был канун Нового Года. У Энди было совещание, назначенное на обеденное время, и встреча с одним из вице-президентов в два часа дня. По словам Дарси, Энди был просто в панике. Она попыталась подсунуть ему телефонные сообщения, которые поступили на его имя к этому часу, но он грубо оборвал ее, бросился к себе в кабинет и принялся засовывать в портфель личные вещи и телефонную книжку. Затем он исчез.

— На словах это звучит слишком нелепо,— сказала она.— Раньше он никогда ничего подобного не делал. И почему телефонная книжка? Я в ней уже искала и ничего не нашла, но что навело его на эту мысль?

— Может быть, он псих?

— Должно быть, так. Как бы то ни было, больше до окончания рабочего дня мы его не видели, и поэтому после работы я прыгнула в машину и поехала к нему домой.

— Ты поехала в Элтон?

— Ну да. Мне просто не понравилось все это. У него словно скипидаром было намазано, и мне очень захотелось знать, отчего же это. Его машины рядом с домом не было, и я подошла и заглянула в окно. В комнате был полный бардак, и вся мебель исчезла. Может быть, только вот карточный столик в гостиной остался.

— Это все, что у него было,— сказала я.— Похоже, что Дженис считает, что у него еще кое-что осталось, и требует большего.

— Она может требовать все, что она хочет, Кинзи, но парень исчез. Его сосед увидел, как я заглядываю в окно, и вышел спросить, что мне надо. Я сказала ему правду. Я сказала, что работаю с Энди и что мы обеспокоены, потому что он внезапно сорвался из офиса и не оставил никаких распоряжений касательно своих деловых встреч. Этот парень заявляет, что накануне утром Энди спустился вниз по лестнице и в руках его были два огромных чемодана. Возможно, это было в половине десятого. Наверное, он поехал прямо в офис, собрал свои вещи и был таков. Вчера вечером я звонила ему домой каждые два часа и сегодня утром тоже. Только автоответчик.

Я быстро обдумала ситуацию.

— В газетах появилось сообщение о смерти Олив?

— Только сегодня утром, а его к этому времени уже не было.

Я почувствовала прилив энергии, частью страх, и частью стремление немедленно взяться за работу. Я сбросила одеяло и перекинула ноги через край кровати.

— Мне нужно отсюда выбраться.

— А тебе разрешают вставать?

— Конечно. Нет проблем. Посмотри в шкафу, принес ли Дэниел сюда мою одежду.— Зеленого вечернего платья не было, возможно, оно погибло, разрезанное хирургическим инструментом вчера вечером в приемном покое, пропало и мое изящное нижнее белье.

— Постой, здесь только вот это.— Она показала мне мою сумочку.

— Отлично. Мы возвращаемся в дело. Если у меня есть ключи, значит, я могу ехать домой и переодеться. Я полагаю, ты на машине?

— А ты можешь уехать без разрешения доктора?

— Оно у меня есть. Она сказала Дэниелу, что они могут меня выписать, если он будет навещать меня время от времени, а он сказал, что будет.

Дарси с сомнением посмотрела на меня, видимо догадываясь, что мои слова были в некоторой степени выдумкой.

— О Господи, ну не думай же об этом, Дарси. Нет ничего противозаконного в том, чтобы выписаться из госпиталя. Это не тюрьма. Я здесь по доброй воле,— сказала я.

— А счет?

— Перестань занудствовать. Это оплачивается из моей страховки, так что я ничего им не должна. У них есть мой адрес, если им что-нибудь будет нужно от меня, они меня найдут.

Мне так и не удалось ее убедить, но она пожала плечами и помогла мне забраться в кресло на колесах и повезла меня по коридору по направлению к лифту. Какая-то сиделка уставилась на нас, когда мы проезжали мимо, но я помахала ей, и она, по всей видимости, решила, что не стоит беспокоиться.

Когда мы спустились вниз, Дарси одолжила мне свое пальто и, оставив меня в застекленном вестибюле, отправилась за машиной. Я осталась сидеть в чужом пальто, легких больничных тапочках с ридикюлем на коленях. Я точно не знала, что я собираюсь делать, если мимо вдруг будет проходить мой врач. Люди в вестибюле поглядывали на меня, но никто ничего не сказал. Вранье все это, что я больна. Работать мне надо, вот что.

В четверть четвертого я вошла к себе домой и почувствовала легкий запах заброшенности. Я отсутствовала всего сутки, но было такое ощущение, что прошло несколько недель. Дарси вошла следом за мной, и, когда она увидела, как у меня дрожат ноги, у нее на лице появилось виноватое выражение. Почувствовав минутную слабость, я присела на диван, затем поднялась и начала одеваться.

— Что теперь? — спросила она. Я натягивала свои голубые джинсы.

— Поедем в офис и посмотрим не оставил ли Энди чего-нибудь интересного,— сказала я.

Я надела свитер, сходила в ванную и почистила зубы. В зеркале на меня смотрела физиономия, изумленная отсутствием собственных бровей. Щеки выглядели так, будто они сгорели на солнце. Также присутствовало несколько ссадин и ожогов, но, в принципе, ничего страшного. Мне даже нравилось, что теперь у меня почти ничего нет там, где на лбу раньше были волосы. Я открыла аптечку и достала свои любимые безопасные ножницы. Я срезала пластырь со своей правой руки и сняла бинт. По-моему, выглядело вполне нормально, и вообще ожоги лучше заживают на свежем воздухе. Я взяла с собой болеутоляющее, так, на всякий случай, и небрежно махнула себе рукой. Самое страшное уже позади.

Я прихватила папку, которую я составила из содержимого эндиного помойного ведра, надела носки и теннисные туфли, взяла куртку и заперла шкаф снова. В Санта-Терезе бывает очень холодно после заката солнца, а я не знала, когда я вернусь домой.

Снаружи было больше похоже на август, чем на январь. Небо было чистое, солнце стояло высоко над головой. Ветра вообще не было, и тротуары превратились в источники солнечной энергии, поглощая солнечные лучи и отдавая тепло. Дэниела нигде не было видно, и я была этому очень рада. Он бы, без сомнений, не одобрил моего дезертирства из госпиталя. Я заметила свой маленький «Фольксваген», припаркованный за два дома до моей квартиры, и порадовалась тому, что у кого-то хватило ума отогнать его к моему дому. Сесть за руль я пока еще была не в состоянии, но было приятно узнать, что машина у тебя под рукой.

Дарси отвезла меня к офису. Транспорта на улицах почти совсем не было. Весь центр казался опустевшим, словно после ядерной войны. Стоянка тоже была пустой, если не считать несколько пустых бутылок, валявшихся возле киоска.

Мы поднялись по задней лестнице.

— Ты знаешь, что меня беспокоит? — спросила я у Дарси, когда мы поднимались.

Она отперла дверь и повернулась ко мне.

— Что?

— Допустим, мы считаем, что Энди виновен в участии в преступном заговоре. Действительно, похоже на то, хотя у нас и нет пока никаких доказательств, верно?

— Ну, в общем-то да.

— Я не могу понять, почему он согласился на это. Мы говорим о мошенничестве со страховкой на крупную сумму. Если он попадается, то для него все кончено. Что он должен был с этого иметь?

— Должно быть что-то,— сказала Дарси.— Если Дженис его действительно хорошо прижала, ему нужны были наличные.

— Может быть,— сказала я.— Это значит, что кто-то достаточно хорошо его знал, чтобы быть уверенным, что он согласится принять взятку. Энди всегда был засранцем, но я никогда не подумала бы, что он способен совершить нечестный поступок.

Мы добрались до стеклянной двери «Калифорния Фиделити».

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, открывая дверь. Она включила верхний свет и бросила свою сумку на стул.

— Я и сама, честно говоря, не знаю. Может быть, было что-нибудь еще? У него самое подходящее положение для того, чтобы манипулировать требованиями страховки, но это все-таки такой большой риск. И почему такая паника? Что было не так?

— Возможно, он не ожидал, что Олив будет убита. Это что-то объясняет,— сказала она.

Мы вошли в кабинет Энди. Дарси с интересом наблюдала за тем, как я занимаюсь подробным обыском. Похоже было, что его папки с делами никто не трогал, но все его личные вещи исчезли: фотография детей, которая раньше стояла на его столе, его ежедневник в кожаном переплете, книга с адресами и телефонами и даже дипломы и награды, которые он получил несколько лет тому назад. Он оставил портрет Дженис, пять на семь, одна только голова, на котором хорошо просматривались ее пышные светлые волосы, лицо в форме сердечка и острый подбородок. Улыбаясь в объектив, она сохранила злобный вид. Энди закрасил ей черным один зуб и добавил волосики, растущие из носа. Расширив ей ноздри, он добился того, что она стала похожа на свинью. Великовозрастный Энди Мотика выражает свое мнение относительно своей же собственной жены.

Я села на вращающийся стул и оглядела комнату, прикидывая, как же мне его поймать. Куда он отправился и почему он сорвался так внезапно? Может быть, это он приготовил бомбу? Дарси сидела тихо, не желая перебивать мой мыслительный процесс.

— У тебя есть номер телефона Дженис? — спросила я.

— Да, у меня на столе. Хочешь, чтобы я позвонила и узнала, не знает ли она, где он?

— Давай так и сделаем. Придумай повод, если сможешь, и ничего ей не рассказывай. Если она не знает, что он скрывается, не будем ей этого говорить.

— Правильно,— сказала Дарси. Она пошла в секретарскую комнату. Я взяла папку, которую привезла с собой, и извлекла на свет божий ее содержимое. Было ясно, что у Энди серьезные денежные затруднения. Между требованием Дженис об уплате алиментов и счетами с красной и розовой кромкой он находился под сильным давлением, это точно. Я перечитала различные версии любовного послания к его возлюбленной. Должно быть, это все было как раз на Рождество. Может быть, он с ней и убежал.

Настольный календарь Энди на столе, два листочка с датами рядом, соединенные при помощи пружинок, так что они не морщились. Он забрал ежедневник, но эту штуку оставил. Видимо, он отмечал свои встречи и там, и там, чтобы его секретарша была в курсе его перемещений. Я пролистала всю неделю, день за днем, в пятницу двадцать четвертого декабря он обвел девять часов вечера и выписал заглавную букву «Л». Была ли это его возлюбленная? Я пролистала последние полгода. Буква «Л» возникала с неравными интервалами, и ребус не поддавался разрешению.

Я отправилась в секретарскую, захватив с собой календарь и свою папку.

Дарси разговаривала по телефону, насколько я поняла, с Дженис.

— Ага. Нет, я ничего об этом не знаю. Я это знаю недостаточно хорошо. Нет. А что говорит вам ваш адвокат? Думаю, что так, но не знаю, какая вам от этого польза. Вы знаете, Дженис, мне уже пора бежать. Тут ждут телефон. Ага. Я была бы вам очень благодарна и я тоже вам немедленно сообщу, если что узнаю. Я уверена, что он просто уехал на уик-энд и забыл об этом предупредить. Большое спасибо. Вам также. До свидания.

Дарси положила трубку и глубоко вздохнула.

— О Господи, эта женщина любит поговорить. Мне повезло. Я вовремя позвонила и получила кучу информации. Она волнуется. Он должен был вчера вечером заехать за детьми, но так у них и не появился. Она как раз собиралась ехать и отменять то, что у нее было намечено. Ни звонков, ни извинений, ничего. Она убеждена, что он смылся из города, и хочет звонить в полицию.

— Никакого смысла, если он отсутствовал меньше семидесяти двух часов,— сказала я.— Наверное, он где-нибудь с этой штучкой, по которой он так сходит с ума.— Я показала Дарси письма, которые я вынула из корзины.

Это было замечательно наблюдать, как выражение ее лица изменяется от изумления до отвращения.

— О Господи, ты дала бы ему пососать… э-э-э?…

— Сначала я приправила бы это мышьяком.— Дарси наморщила лоб.

— А сиськи у нее, видать, большие. Никак не может найти, с чем бы их сравнить.

Я заглянула через ее плечо.

— «Футбольные мячи», но он зачеркнул это. Видимо, недостаточно романтично.— Дарси засунула бумаги обратно в папку.— Возбуждает. Извини, шутка. Что теперь?

— Я не знаю. Он взял с собой записную книжку с адресами, но у меня есть вот что.— Я пролистнула календарь и продемонстрировала ей заглавные буквы, разбросанные по месяцам. Я увидела, как мыслительные жернова в голове у Дарси начали крутиться.

— Интересно, она когда-нибудь ему сюда звонила,— сказала она.— Наверное, да, как ты думаешь?

Она открыла правый верхний ящик стола и достала книгу, в которой отмечали телефонные звонки. Если кто-то звонил в офис, она отмечала дату, время, кто звонил и номер, по которому можно было перезвонить, записывая справа, что просили передать. «Пожалуйста, перезвоните». «Мы позвоним еще раз» или «Сообщение». Затем верхняя часть листочка отрывалась и вручалась адресату. Дарси перевернула страницу и оказалась на первом октября.

— Мы быстро ее найдем. Сравним звонки для Энди, с тем что написано у него в календаре, и получим повторяющийся номер без имени, все время звонивший за день или за два до Эндиных записей… если они означают то самое.

— У вас здесь есть телефонный справочник? — спросила я.

— Не думаю. Раньше был, но я давно уже его не видела.

— У меня в комнате был прошлогодний. Давай посмотрим, кто там под этим номером. Будем надеяться, что это не фирма.

Я достала из сумочки ключи, и мы с Дарси направились к моей бывшей комнате.

— Ты должна была сдать эти ключи,— с легким упреком произнесла она.

— Правда? А я и не знала.

Я отперла дверь и подошла к шкафу с папками дел, в нижнем ящике которого лежал телефонный справочник. Этот номер, по крайней мере год назад, принадлежал женщине по фамилии Уилдинг и по имени Лорейн.

— Думаешь, это она? — спросила Дарси.

— Я знаю, как это можно выяснить,— сказала я. Указанный адрес находился всего в двух кварталах от моей квартирки, ближе к побережью.

— Ты действительно настолько хорошо себя чувствуешь? Не думаю, чтобы тебе следовало так вот носиться.

— Не надо паники. Со мной все в порядке,— сказала я.

По правде говоря, мне было не так уж здорово, но мне не хотелось укладываться в постельку, пока я не найду ответ на несколько вопросов. Я работала на адреналине — вовсе не такой уж плохой источник энергии. Когда он иссякнет, я буду полной развалиной, но пока что самое лучшее для меня было продолжать движение.

ГЛАВА 18

Дарси высадила меня из машины. В ситуации, когда мне нужно кого-нибудь допрашивать, я предпочитаю работать одна, особенно если я не знаю, с кем придется иметь дело. С людьми легче управляться один на один: больший простор для импровизации и компромиссов.

Многоквартирное здание было в испанском стиле, возможно, построено в тридцатые годы. Красная черепичная крыша была теперь ржавого цвета, белая штукатурка на стенах стала кремовой. На фасаде виднелись группки птиц с длинными клювами и растения, больше подходящие для райских куш. Двор тонул в тени огромной, словно башня, шестифутовой сосны. К крыше тянулся тис, весь усыпанный вдоль водосточного желоба ярко-красными цветами, похожими на испанский бородатый мох. Деревянные ставни, выкрашенные в темно-коричневый цвет, закрывали окна. На лоджии было явно прохладно, и оттуда пахло влажной землей.

Я постучалась в квартиру под литерой «Д». Машины Энди на улице не было, но все же оставалась вероятность, что он здесь. Я понятия не имела, что сказать, если он вдруг откроет дверь. Было уже почти шесть часов, я слышала запах готовящегося ужина, что-то с луком, сельдереем и маслом. Дверь открылась и я вздрогнула от изумления. Передо мной стояла его бывшая жена.

— Дженис? — произнесла я недоверчиво.

— Меня зовут Лорейн,— сказала она.— Наверное, вам нужна моя сестра.

Как только она заговорила, сходство начало исчезать. Ей должно быть, было за сорок, и ее красота только начала увядать. У нее были светлые волосы, такие же, как у Дженис, и такой же острый подбородок, но глаза ее были больше и рот тоже. И все тело. Она была одного роста со мной, может быть, фунтов на десять потяжелее, и было видно, где располагаются эти самые лишние десять фунтов. Глаза у нее были карие, она подводила их черным карандашом и приклеивала ресницы густо, как на кисточке. На ней были обтягивающие белые саржевые шорты и маленький топ. Когда-то ее ноги были красивой формы, но теперь они приобрели такой вялый вид, который обычно свидетельствует об отсутствии физической нагрузки. Ее загар выглядел искусственным, приобретенным в салоне красоты — на электрическом пляже.

Должно быть, Энди было как в раю. Я знала мужчин, которые влюбляются снова и снова в один и тот же тип женщин, но черты сходства обычно не так близки. Она была похожа на тень Дженис. Разница заключалась в том, что Лорейн была роскошна в тех местах, где бывшая миссис Мотика казалась меньше, суше и худее. Судя по письму Энди, Лорейн была свободнее в проявлении своих чувств, чем Дженис. Она делала с ним такие вещи, от которых его синтаксис принимался икать. Интересно, его роман с Лорейн начался до или после развода? В любом случае, эта связь была опасной. Если бы Дженис узнала о ней, она бы заломила еще большую цену. Мне вдруг пришло в голову, что это можно было бы использовать как рычаг, чтобы сделать сотрудничество с Энди еще более надежным.

— Мне нужен Энди,— сказала я.

— Кто?

— Энди Мотика, ваш зять. Я из страховой компании, где он работает.

— А почему вы приехали сюда? Они с Дженис разведены.

— Он дал мне этот адрес, на случай, если он мне понадобится.

— Правда?

— Чего бы еще я сюда приехала?

Она посмотрела на меня с подозрением.

— Вы хорошо знаете Дженис?

Я пожала плечами.

— Почти совсем ее не знаю. Видела ее пару раз на вечеринках и в фирме, еще до того, как они разошлись. Когда вы открыли дверь, я и приняла вас за нее, так вы похожи.

Она проглотила мои слова.

— Зачем вам нужен Энди?

— Он исчез вчера, и никто не знает, куда он отправился. Он вам что-нибудь сказал?

— В общем-то нет.

— Не возражаете, если я зайду? Может быть, мы все-таки сможем выяснить, что случилось.

— Хорошо,— сказала она неохотно.— Думаю, что ничего страшного. Он никогда не говорил мне, что давал кому-нибудь этот адрес.

Она отступила назад, и я последовала за ней в квартиру. Из маленькой, выложенной плиткой прихожей две ступеньки вели в большую гостиную. Квартира выглядела так, будто вся мебель была взята напрокат. Все было новеньким, красивым и бездушным. Маленькая, с фут, не больше, елочка, украшенная конфетами в ярких бумажках, стояла на стеклянном столике. Это было единственным признаком того, что было и прошло Рождество.

Лорейн выключила телевизор и указала мне на стул. Она тоже села, поддернув при этом свои шорты так, чтобы швы не врезались в самые интимные места.

— Откуда, вы сказали, вы знаете Энди? Вы у него работаете?

— Не совсем у него, но в той же компании. Когда вы видели его в последний раз?

— Три дня назад. В четверг вечером мы говорили по телефону. Он должен был забрать своих ребят на Новый год. Так что я увидела бы его только завтра, поздно, но он всегда звонит, что бы ни случилось. Когда сегодня утром он не позвонил, я поехала к нему домой, но его там не было. Что это он вам понадобился на Новый год?

Я держалась истины так близко, как только это было возможно, и рассказала ей, как он уехал в пятницу утром, не сообщив никому, куда он едет.

— Нам нужна одна его папка. Вы не знаете ничего о требовании, с которым он работал? С неделю назад на фирме «Вуд и Варен» был пожар, и я думаю, он работал с их документами.

Воцарилась напряженная тишина и между нами снова возникла стена.

— Что-то я вас не понимаю.

— Он вам об этом рассказывал?

— Как вы сказали ваше имя?

— Дарси. Я секретарь. Я думаю, я разговаривала с вами пару раз по телефону.

Она стала более официальной и подозрительной.

— Ясно, так вот, Дарси, он не говорит со мной о работе. Я знаю, что он предан компании и то, что он делает, он делает хорошо.

— О, конечно,— сказала я.— И его очень любят у нас, поэтому-то мы и были так обеспокоены, когда он исчез, никому не говоря ни слова. Мы думали, может быть, какие-нибудь семейные неприятности. Он ничего не говорил насчет того, что, может быть, уедет из города на несколько дней?

Она покачала головой. Судя по ее поведению, она все знала. Я также была уверена, что она ничем это не выдаст. Она сказала:

— Жаль, что я ничем не могу вам помочь, но он ничего мне не рассказывал. Я была бы благодарна вам, если вы позвоните, когда он объявится. Не очень-то приятно сидеть сложа руки и переживать.

— Я вас ни в чем не виню,— сказала я.— Вы можете связаться со мной по этому номеру, если вам понадобится, и если я что-нибудь узнаю, я вам сообщу.— Я написала на клочке бумаги имя Дарси и свой домашний телефон.

— Надеюсь, с ним ничего не случится.— Это было похоже на первое искреннее замечание, сорвавшееся с ее уст.

— Конечно, нет,— сказала я. Я была уверена, что что-то до смерти напугало его и он решил смыться.

Теперь у нее было несколько минут, чтобы обратить внимание на мое безбровое обожженное лицо.

— Ох, извините за нескромный вопрос, но вы что, попали в катастрофу?

— Газовый обогреватель взорвался прямо рядом со мной,— сказала я. Она издала несколько сочувствующих восклицаний, и, я надеюсь, что моя бесстыдная ложь не обернется для меня ничем плохим.— Извините, что пришлось побеспокоить вас в праздники. Я дам вам знать, если мы о нем что-нибудь узнаем.— Я встала, она тоже приподнялась проводила меня до входной двери.

Я шла домой улицами, на которые уже спустились сумерки, хотя было лишь пять часов пополудни. Зимнее солнце скрылось, и вместе с ним падала и температура воздуха. Я ужасно устала и втайне мечтала о больнице. Было что-то привлекательное в чистых белых простынях. Я также проголодалась и предпочла бы что-нибудь более питательное, чем ореховое масло с печеньем, которые меня ожидали.

Машина Дэниела стояла в углу дворика, возле моего дома. Я заглянула внутрь, почти ожидая увидеть его спящим на заднем сиденье. Я вошла в калитку и, обойдя здание, попала на задний дворик. Дэниел сидел на низеньком заборчике, отделяющем владения Генри от соседа справа. Дэниел, опершись локтями на колени, наигрывал какую-то грустную мелодию на губной гармонике, в этих ковбойских сапогах, джинсах и синей куртке он хорошо смотрелся бы где-нибудь в прерии.

— Давно пора домой,— заметил он. Он засунул гармонику в карман и встал.

— У меня была работа.

— У тебя всегда работа. Тебе нужно больше следить за собой.

Я открыла входную дверь и вошла, включив свет. Я швырнула сумку на стул и упала на диван. Дэниел прошел на кухню и открыл холодильник.

— Ты когда-нибудь вообще ходишь в магазин?

— Зачем? Я редко бываю дома.

— О Боже.

Он достал брусочек масла, несколько яиц и пакетик с сыром, таким старым, что по краям он был темным и на вид как пластмасса. Под моим пристальным взглядом он обыскал мои кухонные полки, собирая крохи съедобных продуктов. Я откинулась на спину, опершись головой на диван и вытянув ноги на табурет. Я только что закончила одну неприятную беседу и не могла скрыть приступ злости. Передо мной был человек, которого я когда-то любила, и хотя былых чувств уже не было, чувство какой-то близости осталось.

— Почему здесь пахнет немытыми ногами? — спросил он небрежно. Он уже резал лук своими проворными пальцами. Он и на пианино играет так же, с небрежной уверенностью мастера.

— Это мой воздушный папоротник. Мне его подарили в качестве домашнего животного.

Он взял в руки батон ветчины, подозрительно к нему принюхиваясь.

— Твердая, как вяленое мясо.

— Так дольше хранится,— сказала я. Он пожал плечами и бросил три оставшихся кусочка ветчины на сковороду, они упали, тихо звякнув.

— Вот что плохо, когда бросаешь наркотики, так кажется, что у еды все время паршивый вкус,— сказал он.— Стоит покурить немного, и пища самая лучшая, какая только бывает на свете. Очень помогает, когда ты на мели или путешествуешь.

— Ты действительно бросил это дело?

— Боюсь, что так,— сказал он.— И сигареты, и кофе. Я пью пиво иногда, но я заметил, что у тебя здесь его нет. Я даже ходил на религиозные собрания одно время, но наконец эти разговоры о высшей силе меня достали. Нет никакой силы выше, чем героин, можешь поверить мне на слово.

Я чувствовала, что отключаюсь. Он что-то мурлыкал себе под нос, мелодию, смутно знакомую, которая слилась с запахом яичницы и ветчины. Что может пахнуть лучше, чем ужин, который для тебя готовит кто-то другой?

Он осторожно потряс меня за плечо, я проснулась и увидела яичницу на подогретой тарелке у себя на коленях. Я поднялась, неожиданно почувствовав голод.

Дэниел сел по-турецки на полу, поддевая вилкой свою яичницу за разговором.

— Кто еще живет в доме?

— Мой домохозяин. Генри Питтс. Он сейчас в Мичигане.

— У тебя с ним что-то есть?

Я передохнула между двумя глотками.

— Ему восемьдесят один год.

— У него есть пианино?

— Ты знаешь, кажется, есть. Наверное, расстроено. Его жена играла.

— Я хотел бы попробовать его, если туда можно войти. Как ты думаешь, он не рассердился бы?

— Ничуть. У меня есть ключ. Ты сегодня хочешь это сделать?

— Завтра. Мне скоро нужно будет идти. На лицо ему упал свет, и я увидела морщины у него под глазами. Дэниел торопился жить, и годы оставили на нем свой отпечаток. Он выглядел измученным и похудевшим.

— Не могу поверить, что ты частный детектив,— сказал он.— Звучит просто дико.

— Это не намного отличается от работы в полиции,— сказала я.— Я не связана со всеми этими бюрократами, вот и все. Не ношу форму. И платят мне больше, но не так регулярно.

— И немного опаснее, не так ли? Не помню, чтобы тогда кто-нибудь пытался тебя подорвать, как вчера.

— Зато они пытались сделать что-то другое. Когда останавливаешь машины на улице, каждый раз думаешь: а вдруг машина краденая, а вдруг у водителя пистолет. Преступления на бытовой почве еще хуже. Люди пьют, колются. Как правило, им все равно кого уложить, тебя или кого-нибудь из своих. Когда стучишься в дверь, никогда не знаешь, чего ждать.

— Как ты оказалась связана с этим убийством?

— Начиналось совсем по-другому. Кстати, ты знаешь эту семью,— сказала я.

— Знаю?

— Вуды. Помнишь Басса Вуда?

Он ответил не сразу.

— Плохо.

— Это его сестру, Олив, убило.

Дэниел отставил тарелку в сторону.

— Басса Вуда — это его сестра? Я понятия не имел. Что, черт возьми, происходит?

Я вкратце изложила ему ход событий, то, что мне было известно. Если я работаю на клиента, я обычно никому ничего не рассказываю, но здесь я не видела в этом ничего плохого. Это всего-навсего я. Мне было даже приятно порассуждать вслух. Дэниел был хорошим слушателем, задающим как раз те вопросы, какие нужно. Было совсем как прежде, в старые добрые времена, когда мы часами разговаривали о том, что нам было интересно.

Наконец мы оба замолчали. Мне было холодно, и я чувствовала себя неуютно. Я потянулась за одеялом и накрыла себе ноги.

— Почему ты бросил меня, Дэниел? Я так и не смогла понять.

Он ответил очень нежно.

— Дело было не в тебе, малыш. Это не из-за нас с тобой.

— У тебя еще кто-то был?

Он неловко задвигался, постукивая вилкой по краю своей тарелки. Затем отложил вилку. Он вытянул ноги откинулся назад, на локти.

— Хотелось бы мне, чтобы ты не была нужна мне. Мне нужно было что-то еще, вот и все.

— Что?

Он посмотрел мне в глаза.

— Все. Все что угодно. Все, что только возможно.

— У тебя никогда не было чувства ответственности, верно?

Он отвел глаза.

— Нет. Поэтому мы были такой плохой парой. У меня никакого чувства ответственности, а у тебя слишком много.

— Нет, неправда. Если бы у меня было чувство ответственности, я бы столько не врала.

— Верно. Ложь. Теперь я припоминаю. Это у нас было общим,— сказал он.

Он снова посмотрел мне в глаза. Я похолодела от выражения его взгляда, пустой и ясный. Я помнила, как он был мне необходим. Я помнила, как глядела в его лицо и думала, что нет никого красивее его. Почему-то я никогда не ожидаю от своих знакомых какого-нибудь выдающегося таланта или способностей. Меня представили Дэниелу, и я тут же забыла о нем до того момента, когда услышала, как он играет. Тогда я посмотрела на него повнимательнее. Дэниел был женат на своей музыке, на свободе, на наркотиках и немного на мне. Именно на этом месте я стояла в его списке.

Казалось, от его кожи идет ощутимое сексуальное излучение, плывет по направлению ко мне, как дым костра, находящегося где-то далеко. Странная штука, но это так, когда спишь с мужчиной, с которым спала когда-то раньше, к нему не подходят старые правила. Производственная практика. Этот человек хорошо меня выдрессировал. Даже через восемь лет он все еще мог сделать со мной то, что ему удавалось лучше всего… он мог меня соблазнить. Я откашлялась, пытаясь сбросить с себя это настроение.

— Что у тебя с твоим психоаналитиком?

— Ничего. Она думает, что сможет привести меня в порядок.

— И это составная часть ее плана? Помириться со мной?

— Мы все ошибаемся. Это ее ошибка.

— Она влюблена в тебя?

— Сомневаюсь.

— Должно быть, еще не успела,— сказала я. На лице у него проявились ямочки, и он улыбнулся, но улыбка была ускользающей, недоброй, и я подумала, уж не задела ли я его больное место. Теперь он заволновался, поглядывая на часы.

— Мне нужно идти,— сказал он. Но собрал обе тарелки, ножи и вилки и отнес это все на кухню. Он обычно моет посуду сразу, когда готовит, так что ему немного оставалось сделать. В семь часов он ушел. Я услышала рев и скрежет машины, когда он завел мотор и поехал.

В квартире было темно. И ужасно тихо. Я заперла дверь на ключ. Приняла ванну, стараясь не мочить мои ожоги. Завернулась в одеяло и выключила свет. Проведя с ним время, я вызвала к жизни какие-то ископаемые чувства, следы былых эмоций, переживаний, ныне окаменевшие. Я изучала собственные ощущения, словно какие-нибудь образцы, из любопытства, не больше.

Быть замужем за наркоманом — это наибольшее приближение к абсолютному одиночеству. Добавьте к этому его хроническое непостоянство, и у вас получилась целая куча бессонных ночей. Есть среди них такие, что бродят и рыщут где-то ночи напролет, такие, которых не видишь очень долго. Лежа в постели, ты говоришь себе, что ты беспокоишься, как бы он опять не разбил машину, боишься, что он пьян или попал в тюрьму. Ты думаешь, что его переехали, ограбили или покалечили, что он вколол себе слишком большую дозу. На самом деле, ты боишься, что он у кого-то еще. Время идет. Время от времени ты слышишь, как подъезжает машина, но не его. К четырем утра у тебя в голове гремучая смесь из двух мыслей: ты хочешь, чтобы он пришел домой, и ты хочешь, чтобы его не стало.

Дэниел Уейд научил меня ценить одиночество. То, что я переживаю сейчас, просто ни в какое сравнение не идет с тем, через что я прошла, когда мы были вместе.

ГЛАВА 19

Поминальная служба по Олив была назначена на два часа дня в воскресенье в Унитарской церкви. Спартанская церемония, никаких излишеств в декорациях. Пускали только родственников и близких друзей. Было много цветов, но гроба не было видно. Полы были покрыты красной плиткой, блестящие и холодные. Резные скамьи были из полированного дерева, без подушечек. Из-за высоких потолков создавалось ощущение простора, но не было никаких украшений и икон тоже не было. Даже витражи в оконных проемах были просто кремового цвета с бледно-зеленым контуром виноградников по краям. Унитарианцы мало внимания обращают на такие вещи, как религиозное рвение, благочестие, покаяние или искупление грехов. Иисус и всевышний ни разу не упоминались присутствующими, ни у кого с губ не слетело «аминь». Вместо священного писания здесь читали труды Бертрана Рассела и Калила Гибрана. Человек с флейтой играл печальную классическую музыку и закончил мелодией подозрительно похожей на «Зовите клоунов». Не было никакого надгробного слова, зато священник долго и непринужденно рассказывал нам об Олив, призывая прихожан подняться с места и поделиться своими воспоминаниями об усопшей. Никто особенно не переживал. Я присела на скамейку где-то сзади в своем платье на каждый случай, не желая вмешиваться. Я заметила, что несколько человек повернулись в мою сторону, словно тем, что я подорвалась на бомбе вместе с Олив, я завоевала себе статус знаменитости. Эбони, Ланс и Басс вполне владели собой. Эш плакала, и ее мать тоже. Терри сидел в одиночестве в первом ряду, наклонившись вперед, спрятав лицо в ладони. Вся группа занимала не больше пяти первых рядов.

Затем мы собрались в небольшом садике, где нам подали шампанское и сэндвичи. Все было в рамках приличий. День был жарким. Солнце яркое. Садик был весь в ярких однолетниках, золотистых, оранжевых, лиловых и красных, рассыпанных вдоль белой стены, окружающей церковный дворик. Каменный фонтанчик мягко плескался неподалеку, время от времени обливая каменные плиты у нас под ногами. Я двигалась вдоль группы скорбящих родственников, говоря немного, ловя обрывки разговоров. Кто-то обсуждал дела на бирже, кто-то недавнее путешествие, кто-то развод каких-то общих знакомых, проживших вместе двадцать шесть лет. Из тех, кто взял на себя труд побеседовать об Олив Вуд, был Коулер. Темы равномерно распределились между приличествующим случаю выражением сочувствия и легким злословием.

— …он никогда не оправится. Она для него была всем…

— …заплатила семь тысяч долларов за эту шубу…

— …была просто в шоке… не могла поверить, когда Руфь позвонила мне…

— …бедняжка. Он боготворил землю по которой она ходила, хотя я, например, никогда не мог этого понять…

— …такая трагедия… такая молодая…

— …мне всегда это было интересно, тем более при том, как она была узка в груди. А кто шил?

Я обнаружила Эш, сидящей на каменной скамье возле двери в часовню. Она выглядела бледной и осунувшейся, в ее светло-рыжих волосах поблескивали нити преждевременной седины. На ней было свободное платье темной шерстяной ткани, из коротких рукавов были видны ее предплечья, бесформенные, словно тесто. Еще через несколько лет у нее будет вид этакой матроны, какой бывает у женщин, стремительно набирающих вес. Я присела рядом с ней. Она протянула мне руку, и так мы и сидели вместе, словно школьницы на экскурсии. «Построиться парами, и никаких разговоров». Жизнь — это довольно забавная экскурсия. Иногда я чувствую, как мне не хватает записки от мамочки.

Я изучала толпу.

— Где Эбони? Я ее не вижу.

— Она ушла после службы. Она такая холодная. Сидела там словно каменная, ни одной слезинки.

— Басс говорит, что она была просто в трансе, когда услышала об этом. Теперь она взяла себя в руки, и это, видимо, больше подходит к тому образу жизни, который она ведет. Были ли они с Олив близки?

— Я всегда так думала, но теперь сомневаюсь.

— Перестань, Эш. Люди по-разному выражают свое горе. Никогда не знаешь, что они чувствуют на самом деле,— сказала я.— Однажды я была на похоронах, где одна женщина смеялась так, что написала себе в штаны. Ее единственный сын погиб в авиакатастрофе. Потом ее госпитализировали с глубокой депрессией, но если бы ты видела ее на похоронах, то никогда бы не подумала.

— Я понимаю.— Ее взгляд блуждал по дворику.— Терри снова звонила эта женщина.

— Лида Кейс?

— Кажется, да. Та, что ему угрожала.

— Он позвонил в полицию?

— Сомневаюсь. Это было совсем недавно, перед тем как мы вышли из дома. У него просто не было времени.

Я заметила Терри, разговаривающим со священником. Как будто заметив мой взгляд, он повернулся и взглянул в нашу сторону. Я дотронулась до руки Эш.

— Сейчас я вернусь,— сказала я.

Терри что-то пробормотал своему собеседнику и бросился ко мне. Смотреть на него было все равно, что глядеться в зеркало: те же ожоги, то же затравленное выражение в глазах. Мы чувствовали после этой катастрофы такую близость, какую испытывают сильно любящие друг друга люди. Никто другой не знал, каково это было в тот момент, когда взорвалась бомба.

— Как дела? — спросил он тихим голосом.

— Эш говорит, что звонила Лида Кейс.

Терри взял меня под руку и увел ближе к выходу.

— Она здесь, в городе. Она хочет встретиться со мной.

— Ерунда. Ни в коем случае,— хрипло прошептала я.

Терри посмотрел на меня в замешательстве.

— Я знаю, это звучит дико, но она говорит, что у нее есть информация, которая могла бы быть нам полезной.

— Ну конечно. По всей видимости, эта информация в пакете и взрывается, как только ты до нее дотрагиваешься.

— Я спросил ее об этом. Она клянется, что не имеет никакого отношения к гибели Олив.

— И вы ей поверили?

— Частично.

— Послушайте, это вы мне рассказали о том, что она вам угрожала. Она до смерти напугала вас тогда, и вот она снова здесь. Если вы не позвоните лейтенанту Долану, я сделаю это сама.

Я думала, он будет возражать, но он только глубоко вздохнул.

— Хорошо. Это единственная разумная вещь, я понимаю. Я был словно в каком-то тумане.

— Где она остановилась.

— Она мне не сказала. Она хочет встретиться со мной в шесть часов, в птичьем питомнике. Вы тоже хотите пойти? Она назвала мне ваше имя.

— Почему мое?

— Не знаю. Она сказала, что вы приезжали в Техас, чтобы поговорить с ней. Но я ей не верю, иначе бы вы рассказали мне об этом тогда.

— Извините. Видимо, действительно, нужно было это сделать. Это было в начале недели. Я пыталась выяснить кое-что про Хью Кейса, понять, каким образом его смерть связана со всем этим.

— Ну и?

— Я пока не уверена. Но я бы очень удивилась, если узнала, что все эти события не связаны между собой. Просто я пока не могу понять, каким именно образом.

Терри скептически взглянул на меня.

— Так и не доказали, что он был убит, верно?

— Да, это так,— сказала я.— Просто маловероятно, чтобы результаты лабораторных анализов исчезли ни с того ни с сего, если только кто-то не пытался скрыть улики. Может быть, теперь это тот же человек, только действует он по другим мотивам.

— Почему вы так думаете? Отравление выхлопными газами уж совсем никак не похоже не взрыв бомбы. Если в первый раз так хорошо сработало, не легче ли было использовать тот, старый способ?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Я бы на его месте сделала так, как было бы удобнее. Нам не следует предпринимать никаких глупостей самостоятельно.

Я заметила, что Терри смотрит на что-то за моей спиной. Я обернулась и увидела Басса. Он выглядел постаревшим. Казалось, смерть Олив состарила всех, но на Бассе это было как-то более заметно: глаза у него опухли, складки висели вокруг рта. У него было одно из тех мальчишеских лиц, которые редко выражают собой глубокие чувства. На нем скорбь выглядела словно раздражение.

— Я отвезу домой маму,— сказал он.

— Я буду здесь,— сказал Терри. Басс отошел от нас, и Терри снова повернулся ко мне.— Вы хотите сами позвонить лейтенанту Долану или это должен сделать я?

— Я позвоню,— сказала я.— Если возникнут какие-нибудь проблемы, я сообщу, если же нет, встретимся возле птичьего питомника в шесть часов.

Я была дома в тридцать минут четвертого, но у меня ушел почти час на то, чтобы связаться с лейтенантом, который, конечно же, был заинтересован в том, чтобы побеседовать с Лидой Кейс. Он сказал, что подъедет туда в пять часов на частной машине, подозревая, что Лида с неодобрением отнесется к любым контактам с полицией. Я переоделась в джинсы и достала свои теннисные туфли. Я устала, боль в моих ранах и ожогах вытягивала из меня силы, словно воздух из пропоротой шины. Я чувствовала, что за целый день его осталось совсем немного и я ехала почти на ободах. Частично я разделяла сомнения Терри. Трудно было поверить, что это Лида подбросила пластиковую бомбу к ним домой, не говоря уже о том, чтобы возложить на нее вину за гибель ее же собственного мужа два года назад. Несмотря на ее обвинения и неприкрытую угрозу Терри, она не была похожа на убийцу, что бы за этим ни стояло. Убийцы продолжают удивлять меня снова и снова, и я стараюсь не обещать, но тем не менее. Может быть, она действительно хотела предложить нам информацию, которая будет полезна.

Когда я приехала на условное место, солнце почти совсем зашло. Птичий питомник — это заповедник, расположенный недалеко от пляжа, организованный для того, чтобы представить защиту гусям, лебедям и другой дичи, площадью в сорок три акра. Он примыкает к зоопарку и состоит из лагуны с пресной водой неправильной формы, окруженной полянами, подстриженной травой, через которые тянутся велосипедные дорожки. Здесь есть небольшая автостоянка, недалеко от того места, куда родители приводят маленьких детей, принося в пластиковых пакетах старую кукурузу и засохший хлеб. Самцы-голуби раздувают перья, настойчиво преследуя своих невнимательных подружек, которым удается, важно вышагивая, ускользнуть от неминуемого совокупления.

Я подъехала на стоянку и припарковалась. Вылезла из машины. Чайки кружились у меня над головой в своем замысловатом танце. Гуси ковыляли по берегу в поисках крошек. А утки плавали в спокойной воде, и от них расходились круги по поверхности лагуны. Небо было густого серого оттенка. Серебряная поверхность воды морщилась при налетевшем ветре.

Я очень обрадовалась, когда рядом с моей машиной остановилась машина лейтенанта Долана. Мы поболтали ни о чем, поджидая Терри, и когда он появился, стали ждать втроем. Лида Кейс не пришла. В четверть девятого мы сдались. Терри взял номер телефона Долана и сказал, что свяжется с ним, если узнает что-нибудь о ней. Все мы были разочарованы, потому что подсознательно ожидали приближения к развязке нашей драмы. Терри, казалось, был рад тому, что мы были чем-то заняты весь вечер, и я вдруг поняла, как тяжело ему будет провести этот свой первый вечер в одиночестве. В пятницу он был в больнице, в субботу у тещи, пока полицейские осматривали место происшествия и рабочие восстанавливали обрушившуюся переднюю стену дома.

Моя собственная тоска вернулась с прежней силой. Похороны и наступление нового года — не слишком хорошее сочетание. От болеутоляющих препаратов, которые я принимала, мое мышление было затуманено и мои чувства были как бы оторваны от действительности. Мне нужна была компания. Мне хотелось света, и шума, и хорошего обеда где-нибудь в городе, со стаканчиком доброго вина, и приятной беседы о чем-нибудь, кроме того, как кто-то умер или был убит. Я всегда пытаюсь представить себя как независимое существо, но теперь-то я вижу, как быстро привязываешься к людям.

Я ехала домой, надеясь, что Дэниел снова появится. С ним никогда не знаешь, что будет. В этот день, когда он завершил нашу семейную жизнь, он не оставил даже записки. Он не любит, когда люди злятся или обмениваются взаимными упреками. Он говорил мне, что его угнетает общение с расстроенными или пребывающими в депрессии людьми. Его стратегия заключается в том, чтобы дать людям возможность самостоятельно справляться с неприятностями. Я видела, как он поступает таким образом со своими родственниками, со старыми друзьями, с девушками, которые его больше не интересуют. Однажды он исчезает и может пропасть года на два. К этому времени вы уже и не помните, что вас так разозлило.

Иногда, как в моем случае, остается какой-то след былого гнева, и тогда Дэниел считает это непонятным и необъяснимым. Сильные чувства пропадают, когда занят тем, что ищешь что бы сделать. Просто уже нечего сказать. Впрочем, раньше он был столь безразличен ко всему, что бороться с ним было так же продуктивно, как пытаться отучить кошку оставлять лужи на ковре. До него просто не доходило. Для него ярость других не имела смысла. Он не видел никакой связи между своим собственным поведением и теми последствиями, которые оно вызывало. Что у него получалось действительно хорошо, так это играть. У него была легкая душа, воздушная, изобретательная, неустанная, нежная. Джаз, фортепьяно, секс, путешествия, вечеринки — в этом он был великолепен… Пока ему не надоедало, конечно, или пока он не наталкивался на выступающую поверхность действительности, и тогда он исчезал. Я никогда не умела притворяться, так что он меня многому научил. Я вот только не уверена, что мне это действительно нужно уметь.

Машина Дэниела была припаркована прямо перед моим домом, я же нашла себе местечко только через шесть домов от своей квартиры. Дэниел стоял, облокотившись на крыло автомобиля. Возле его ног стоял бумажный пакет с двойными ручками, из которого высовывался батон французского хлеба, словно бейсбольная бита.

— Я думала, ты уже уехал,— сказала я.

— Я поговорил со своим другом. Похоже, я смогу задержаться еще на пару дней.

— У тебя есть где жить?

— Надеюсь, что да. Здесь недалеко есть один мотель, там вот-вот должна освободиться комната. Какие-то ребята выезжают.

— Это хорошо. Ты можешь забрать свои вещи.

— Заберу, как только буду точно знать.

— Что это? — спросила я, указывая на батон. Он посмотрел на батон вслед за мной.

— Пикник,— сказал он.— Я думал еще, что поиграю на пианино.

— Ты давно ждешь?

— С шести,— сказал он.— Как ты себя чувствуешь? Выглядишь неважно.

— Я чувствую себя паршиво. Давай войдем. Надеюсь, у тебя там есть вино. Я бы употребила его по назначению.

Он оттолкнулся от машины, помахивая сумкой, последовал за мной через калитку. Мы сидели на полу в гостиной Генри. Дэниел купил двадцать пять церковных свечек и расставил из в разных углах, так что в конце концов у меня было ощущение, что я сижу в середине именинного пирога. У нас было вино, паштет, сыр, французские булочки, холодный салат, малина и пирожные. Я вытянулась на ковре, предаваясь мечтам, навеянным вкусной едой, а Дэниел играл на фортепьяно. Дэниел не столько исполнял музыкальные произведения, сколько открывал их, вызывая мелодии к жизни, пуская их через несколько тональностей, вышивая, украшая музыкальную ткань. В основе его исполнительской традиции лежала классическая музыка, он был согрет Шопеном, Листом, великолепием хитросплетений Баха, которые без малейшего усилия скользили сквозь его импровизацию.

Вдруг Дэниел резко перестал играть. Я открыла глаза и посмотрела на него. Его лицо исказилось гримасой боли. Он небрежно положил руки на клавиши, заставив звучать диссонансом.

— Все ушло. Больше у меня этого нет. Я бросил наркотики, и музыка ушла вместе с ними.

Я выпрямилась.

— О чем ты говоришь?

— О том, что я сказал. Я должен был сделать выбор, но вообще все это ерунда. Я могу жить без наркотиков, малыш, но не без музыки. Я так устроен.

— Это звучит прекрасно, просто великолепно.

— Что ты понимаешь в этом, Кинзи? Ты ничего не понимаешь. Это все техника. Механика. Нет души. Музыка существует, только если я горю изнутри, если я летаю. Это ничто. Безжизненно. Оно идет лучше, когда я весь в огне, но я покончил с этим. Это нельзя удержать иначе. Либо все, либо ничего.

Я оцепенела.

— О чем ты говоришь? — Идиотский вопрос. Я все прекрасно поняла.

Его глаза пылали, и он поднял указательный и большой палец к губам, изобразив губами, словно он курит. Этот жест он использовал, чтобы намекнуть, что пора курить травку.

— Не делай этого,— сказала я.

— Почему?

— Ты погибнешь.

Он пожал плечами.

— Почему я не могу жить так, как хочу? Я дьявол. Я плохой. Ты уже должна бы это знать. Я бы все отдал, только бы… проснуться. Вот черт. Я хочу снова летать, понимаешь ты? Я хочу чувствовать себя человеком. Я тебе скажу, что это такое — вести себя прилично… Это, черт возьми, самый что ни на есть кошмар. Не знаю, как вы это выдерживаете. Как вы еще все не передушили друг друга.

Я собрала бумажные салфетки и засунула их в пакетик, собрала бумажные тарелки и пластмассовые ножи и вилки, взяла пустую бутылку из-под вина, картонные коробки. Он сидел за пианино, и руки его лежали на коленях. Сомневаюсь, чтобы он дожил до сорока трех.

— Так ты поэтому вернулся? — спросила я.— Чтобы переложить это на меня. Что ты хочешь, разрешения? Одобрения?

— Да.

Я принялась задувать свечи, и темнота начала собираться в углах комнаты, как клубы дыма. Нельзя спорить с людьми, которые влюблены в собственную смерть.

— Убирайся из моей жизни, Дэниел. Слышишь меня?

ГЛАВА 20

В понедельник я поднялась в шесть часов и медленно, потихоньку агонизируя, пробежала пять миль. Я была в плохой форме, и мне вообще не следовало этого делать, но я не могла удержаться. Пожалуй, это было самое ужасное Рождество в моей жизни, и наступивший год пока складывался далеко не прекрасно. Было третье января, и мне очень хотелось, чтобы моя жизнь вернулась в привычное русло. К счастью, немного попозже Рози должна открыть свое заведение и, может быть, Джон вернется из Айдахо. Генри прилетит в пятницу. Я повторяла про себя на бегу благословения в свой собственный адрес, несмотря на то, что все мое тело болело, что у меня отобрали офис и что над моей головой сгущались тучи подозрений.

Небо было чистое, поднимался легкий ветерок. Казалось, день будет не по сезону теплым, даже в этот час, и я подумала, не ожидать ли нам ветра из пустыни, горячих порывистых потоков воздуха. В это время года такого обычно не бывает, но воздух был очень сухой и пыльный. Пот у меня на лице высыхал мгновенно, и моя футболка прильнула к моей спине сухой жесткой тряпкой. К тому времени, когда я добралась домой, какая-то часть моего напряжения исчезла. Кинзи Миллхоун, вечный оптимист. Я добежала до Генриной калитки и походила немного взад-вперед, чтобы отдышаться и остыть. Машины Дэниела не было. На его месте стоял автомобиль, которого я раньше не видела. Маленький, судя по форме, аноним под бледно-голубым чехлом. Парковаться на тротуаре у нас запрещается, а гаражей мало. Если я когда-нибудь куплю себе новую машину, придется самой же покупать и чехол. Я потянулась, взявшись за забор, прежде чем принимать душ.

Ланс Вуд позвонил мне в восемь часов. Судя по фоновым звукам, глухой комбинации гула городского транспорта и ощущения, что он говорит из закрытого помещения, я поняла, что он говорит из телефона-автомата.

— Где вы? — спросила я, как только он назвал себя.

— На углу улицы в Колгейте. По-моему, мой телефон на работе прослушивается,— сказал он.

— Вы его проверяли?

— Я честно говоря, не вполне представляю, как это сделать, не звать же, в самом деле, людей из телефонной компании.

— Это точно,— сказала я.— Все равно, что просить лисицу проверить состояние курятника. Почему вы решили, что он прослушивается?

— Да ерунда какая-то. Я говорю по телефону, а потом узнаю, что мои слова обсуждают все кому не лень. Я говорю не о слухах, которые ходят по фирме. Более серьезные вещи, например, какие-то мои реплики, адресованные клиентам из других штатов, которые наши люди уж никак не могли бы узнать.

— Может быть, просто кто-то подслушивает? Ведь много сотрудников имеет доступ к телефону.

— Но нет параллельного телефона к моей личной линии. То есть не то, чтобы это было дело строжайшей секретности, но мы все же предпочитаем, чтобы такие вещи не распространялись. Кто-то хочет, чтобы я выглядел полным ослом. Вы никак не можете это проверить?

— Могу попробовать,— сказала я.— Как насчет самого телефона? Вы пробовали разобрать микрофон?

— Конечно, но я понятия не имею о том, как он должен выглядеть в нормальном виде. Я бы сказал еще, что не слышу никаких подозрительных звуков или щелчков.

— Вы и не должны их слышать, если прибор установлен правильно. Он ничем себя не выдаст в таком случае. Конечно, это может быть и что-нибудь другое,— сказала я.— Может быть, прослушивается ваш кабинет.

— И что тогда? Это можно обнаружить?

— Иногда, если повезет. Можно еще купить электронный прибор, который ищет «жучки». Я попробую что-нибудь в этом роде. Дайте мне пару часов времени, а потом давайте встретимся у вас на заводе. Мне сперва нужно кое-чем еще заняться.

— Идет. Спасибо. Час ушел у меня на то, чтобы напечатать свои записи, вырезать из газеты статью о взрыве и вложить это все в мою папку. Я попробовала номер Лиды Кейс в Техасе, надеясь, что, может быть, ее соседка по комнате о ней что-то знает. Это было бы небесполезно, если бы я знала, как найти ее в Санта-Терезе.

В десять минут десятого мой телефон зазвонил. Дарси звонила мне из «Калифорния Фиделити», и голос у нее был такой, будто она прикрывает телефон рукой.

— Большие неприятности,— сказала она.

У меня екнуло сердце.

— Что еще?

— Если я вдруг начну говорить о чем-то другом, это значит, что Мак вошел,— прошептала она.— Я подслушала его разговор с Джуэл. Он говорит, что кто-то подкупил полицейских с этим инвентарным списком на складе. Похоже, что Ланс Вуд перевез весь товар в другое место, до пожара. Тот список, по которому он требует компенсации,— подложный.

— Неправда,— сказала я.— Я видела сама эти товары. Пять или шесть ящиков, когда я там была.

— Насколько я понимаю, там было несколько настоящих, среди всех остальных декораций. Его будут судить, Кинзи. Поджог и мошенничество, а тебя будут судить за пособничество. Мак отправил дело в прокуратуру сегодня утром. Я подумала, что тебе нужно знать на случай, если ты захочешь обратиться к адвокату.

— В какое время? Ты не знаешь?

— Мистера Мотика сегодня нет, но я могу оставить ему записку,— сказала она.

— Это что, Мак?

— Он точно нам не сообщил, но мы ожидаем, что он вернется сегодня. Ага. Да, я так и сделаю. Хорошо, спасибо,— сказала она и повесила трубку.

Я позвонила Лонни Кингману и все ему рассказала. Он сказал, что свяжется с офисом федерального прокурора и узнает, готов ли ордер. Его совет был сдаться добровольно, чтобы избежать унижения и неопределенных последствий публичного ареста.

— Господи, я не могу в это поверить,— сказала я.

— Пока еще ничего не случилось. Не волнуйся, пока я не скажу тебе, что уже можно,— сказал он.

Я подхватила сумочку и ключи от машины и направилась к дверям. Мои эмоции снова отключились. Все равно не было смысла нагнетать напряжение. Я влезла в машину и поехала в магазин электронного оборудования. Мои знания об электронной прослушивающей аппаратуре, безнадежно устаревшие, были ограничены информацией, которую дал мне краткий обзорный курс в Полицейской Академии, десять лет тому назад. Вероятно, уменьшение такого рода приборов в размерах произвело настоящую революцию в этой области, но я подозревала, что в основе должны лежать те же принципы. Микрофон, передатчик, записывающее устройство. Установку, должно быть, производил специалист, замаскированный под обычный обслуживающий персонал: служащего телефонной станции или кабельного телевидения. Наблюдение с помощью электронного оборудования обычно дорого обходится, как правило, оно противозаконно, если не санкционировано властями, и в телевизионных фильмах выглядит гораздо проще, чем в реальной жизни. Обнаружение подслушивающих «жучков» — это совсем другое дело. Естественно, существовала вероятность, что Лансу все это просто кажется, но в этом я сомневалась.

Маленький многочастотный приемник, который я купила, по размерам походил на портативное радио. Вообще, он брал не все частоты, но многие из тех, на который ведется прослушивание — 30-50 Мегагерц и 88-108 Мегагерц. Если «жучки» работают на проводах, то провод я найду сама, если же нет, то можно будет использовать приемник, он будет издавать звуки высокой частоты, если рядом окажется подслушивающее устройство.

Я ехала в Колегейт с опущенными окнами, и горячий, сухой воздух превращал салон моего «Фольксвагена» в духовку. Прогноз погоды по радио был таким же сумбурным, как и мое состояние духа. Было очень похоже на август, и асфальт был как в дымке из-за жары. В Санта-Терезе погода в январе лучшая за весь год. Все в зелени, много цветов, температура где-то в районе семидесяти градусов [1], тепло и приятно. Световое табло на здании банка показывало 89 градусов, притом, что было еще утро.

Я припарковала машину напротив здания «Вуд и Варен» и вошла внутрь. Ланс вышел из кабинета в мятом костюме с засученными рукавами.

— Мы должны по возможности не болтать лишнего, когда мы туда войдем, так? — спросил он, показывая на дверь кабинета.

— Не думаю. Нужно дать им понять, что мы идем по следу. Может быть, это их немножко встряхнет.

Перед началом работы я обследовала помещение изнутри и снаружи, надеясь, что там мог быть установлен маленький микрофон из тех, что прячут за косяком или в пустотах двери, так что панель двери служит мембраной при передаче звука. Кабинет Ланса находился в переднем правом углу здания. В этой части стены были составлены из блоков, что отнюдь не благоприятствовало установлению подслушивающей аппаратуры. Пришлось бы бурить камень. Внутри одна стена была общей с секретарской комнатой, а значит, в ней тоже трудно было бы спрятать «жучок». Четвертая стена была чистой.

Служащие компании без любопытства наблюдали, как мы готовимся к поискам. Если кого-то и беспокоило, что подслушивание вскроется, то этого не было заметно.

Мы зашли в кабинет. Прежде всего я обследовала телефонный аппарат, сняв нижнюю пластину и разобрав микрофон и верхнюю часть трубки. По-моему, в аппарате ничего не было.

— Как я понимаю, это не телефон,— сказал наблюдавший за мной Ланс.

— Кто знает. Устройство может быть в проводах,— сказала я.— У меня нет возможности проверить, не слушают ли вас прямо на станции. Нам придется ограничиться предположением, что устройство где-то в комнате. Дело в том, чтобы его найти.

— А что мы, собственно говоря, ищем? — спросил Ланс. Я пожала плечами.

— Микрофон, передатчик. Если бы за вами следили ФБР или ЦРУ, мы бы скорее всего так ничего бы и не нашли. Как я полагаю, эти ребята умеют работать. С другой стороны, если ваши недоброжелатели являются любителями в этом деле, прибор может быть совсем примитивным.

— А что это такое?

— Мой портативный всеволновый приемник,— сказала я.— Он должен ловить звуки, которые пойдут от «жучка», и выдать нам свист и скрежет. Попробуем сначала с ним, а если это не поможет, разберем ваш кабинет по кусочкам.

Я включила свой приемничек и начала обследовать частоты, популярные для «жучков», двигаясь по комнате, словно колдун, пытающийся отыскать воду в пустыне. Ничего.

Я засунула приемник во внешний карман своей сумки и начала тщательно искать, сначала по периметру комнаты, затем ближе к центру, по воображаемой решетке, тщательно исследуя каждый квадратный фут.

Ничего. Я стояла посреди комнаты, озадаченная, переводя взгляд с потолка на стены, со стен на плинтус. Где же «жучок»? Я почувствовала, что мое внимание привлекает розетка телефонного коммутатора справа от двери. От нее шел телефонный провод.

— Это что такое?

— Где? А, это мне передвинули розетку, когда я переехал в этот кабинет. Раньше телефон был там.

Я опустилась на четвереньки и обследовала розетку. Похоже, она была в полном порядке. Я вынула мою отвертку и сняла крышку. Отсутствовала небольшая секция плинтуса. И на это место был помещен маленький диктофон, размером с колоду игральных карт.

— Привет,— сказала я. Кассета проехала чуть вперед и остановилась. Я отжала кнопочку устройства, заставлявшего прибор работать от голоса, и положила магнитофон к нему на стол. Ланс тяжело опустился на свой вращающийся стул. Мы обменялись долгими взглядами.

— Зачем? — спросил он растерянно.

— Не знаю. Это вы мне должны сказать.

Он покачал головой.

— Я даже не знаю, с чего начать думать. Насколько я знаю, у меня нет врагов.

— Вообще-то, они у вас есть. И дело не только в вас. Хью Кейс мертв, а Терри был бы убит, если бы не Олив подняла тот пакет, а он. Что объединяет вас троих?

— Ничего, клянусь. Мы все связаны с «Вуд и Варен», но мы никогда не занимались вместе никакой работой. Мы делали кислородные печи. Вот и все. И Хью погиб два года назад. И почему тогда? Если кто-то хочет захватить власть над компанией, для чего уничтожать основной персонал?

— Может быть, мотив не в этом. Это, может быть, что-нибудь не связанное напрямую с работой. Подумайте хорошенько. Я поговорю с Терри и посоветую ему сделать то же самое. Может быть, вы что-то упустили.

— Наверное,— сказал он. Его лицо пылало от жары и напряжения. Он подтолкнул диктофон одним пальцем.— Спасибо за эту штуку.

— Будьте осторожны. Может быть еще одна. Вполне вероятно, эту приладили в таком заметном месте, чтобы отвлечь наше внимание от еще одной.

Я взяла сумку и направилась к двери, остановившись на пороге.

— Свяжитесь со мной, если что-нибудь надумаете. И если будут новости от Лиды Кейс, позвоните мне.

Проходя через секретарскую, я заглянула направо. Это была комната, где стояли чертежные столы инженеров. Джон Залькович взглянул на меня, оторвавшись от большой диаграммы, над которой он работал.

— Вам чем-нибудь помочь?

— Нет ли здесь поблизости Авы Доэри?

— Она вышла. У нее были какие-то дела, но она должна скоро вернуться.

Я достала свою визитную карточку и положила ей на стол.

— Попросите ее позвонить мне, как только она появится.

— Обязательно.

Я приехала домой в три часа. Мне было жарко, и я была вся грязная от ползания по периметру кабинета Ланса и заглядывания под тяжелые предметы. Я вошла в квартиру и бросила сумочку на диван. Раздался высокий звук и я подпрыгнула, схватившись за свою сумку. Я вытащила из нее свой приемничек. Его визг прорезал тишину, резкий, будто сигнализационная система.

Я зашла в угол и встала там, глядя себе под ноги. Я присела, перенеся тяжесть тела на каблуки и осторожно запустила руку внутрь гитары Дэниела. К корпусу инструмента был прикреплен маленький передатчик размером со спичечный коробок, с кассетой. Холодная дрожь поднялась у меня вдоль хребта: Дэниел был связан со всем этим делом.

ГЛАВА 21

Через два часа я все-таки обнаружила «жучок», усиливающий звук человеческого голоса, спрятанный на площадке, которая раньше соединяла мой переделанный гараж-квартиру с основным домом.

Я взяла гитару, передатчик и диктофон, бросила все это на заднее сиденье машины и принялась объезжать соседние кварталы в поисках Дэниела. Я живу в одном квартале от пляжа, в районе мотелей и старомодных калифорнийских бунгало. Я начала с бульвара Кабена и прочесала каждый квартал, проверяя машины возле каждого мотеля, исследуя стоянки при ресторанах вдоль побережья. Его и след простыл.

В пять часов я наконец сдалась и поехала домой. Как обычно, мне пришлось оставить машину далеко от квартиры. Жара начала потихоньку спадать, и я чувствовала, что будет теплая ночь. Солнце уже садилось, и сочетание январских сумерек и летней температуры привело меня в замешательство и слегка разозлило. Я уже поворачивала к калитке, когда почувствовала этот запах. Дохлая собака, подумала я. Что-то гниет и воняет. Я оглянулась и посмотрела на улицу, думая что обнаружу несчастное существо, распластанное на мостовой. Вместо этого мое внимание привлекла машина под синим холщовым чехлом прямо перед моим домом. Я колебалась с минуту и затем направилась к машине. Запах становился сильнее. У меня во рту начала собираться слюна. Я глотнула, и на глазах у меня выступили слезы, верный признак того, что я напугана. Я бодро приподняла чехол и сдернула его с капота так, чтобы заглянуть внутрь через лобовое стекло.

Я отдернула руку и издала звук, которого нет в человеческой речи.

Наклонившись к окну, на сиденье, которое рядом с водителем, сидела Лида Кейс, с распухшим лицом, выкаченными глазами и языком круглым, толстым и черным, слегка свисающих из распухших губ. Шарфик с веселеньким морским рисунком был почти скрыт в складках распухшей шеи. Я задернула чехол и направилась прямо к своему телефону, где я набрала 911 и сообщила, что найден труп. Мой голос звучал тихо и безучастно, но руки у меня сильно тряслись. Лицо Лиды все еще стояло передо мной — видение смерти, с неотвязно преследующим его запахом гниения. Диспетчер заверил меня, что машина уже в пути.

Приехал лейтенант Долан. Я ответила на его вопросы. Машина тоже была взята напрокат. На этот раз Хери. Впервые я увидела ее этим утром, если я хорошо помню. Нет, я никогда не видела ее раньше. Нет, я не видела никаких подозрительных личностей в этом районе. Да, я знаю, кто это, но мы никогда не общались. Нет, я не знаю, зачем она приехала в город, если не считать того, что она сказала Терри Коулеру, что у нее есть информация для него. Долан ждал вместе с нами у птичьего питомника, так что он знал, что она так и не появилась. Возможно, к тому времени она уже была мертва и ее тело начало поджариваться в гигантском тостере, которым стала запертая машина.

— Если никто не возражает, я приму душ.

Я не стала ждать, пока мне ответят. Я захватила с собой мусорное ведро из кухни, заперлась в ванной и разделась, засунув все, что я с себя снимала, включая туфли, в мусорное ведро. Я крепко завязала пакет и выставила все это за дверь. Затем я приняла душ и вымыла голову. Когда с этим было покончено, я завернулась в полотенце и посмотрела на себя в зеркало, ища в своем лице ободрения. Я не могла отделаться от этого виденья. Лицо Лиды Кейс накладывалось на мои черты, ее запах смешался с запахом шампуня и мыла. Никогда еще моя собственная смерть не казалась мне такой близкой. Мое «я» содрогнулось при мысли о собственной гибели. Нет ничего более удивляющего и более оскорбительного для человеческой души, чем предположение, что настанет день, когда ее не будет. Вот это-то и придает религии ту возможность утешения, которую я не могу принять.

К девяти часам все уехали. На машине были обнаружены несколько отпечатков, в том числе и частичный отпечаток ладони. Машину отогнали на полицейскую стоянку. Управляющий Херца приезжал на место преступления, и техники сняли его отпечатки пальцев, так же, как и мои, для сравнения. Эксперты вычистили машину, словно команда первоклассных уборщиц, и занялись утомительной работой по выявлению улик.

Я же была слишком взволнована, чтобы сидеть дома. Я натянула ветровку, взяла сумочку и по дороге на улицу засунула мешок с грязной одеждой из своего мусорного ведра в мусорное ведро Генри. Я снова объехала все окрестности в поисках машины Дэниела, все те же мотели, теже стоянки у ресторанов. Его гитара все еще была у меня на заднем сиденье, а я не думала, чтобы он мог уехать из города без нее.

Я нашла то, что искала, в заведении «Вид на побережье», из которого, на самом деле, были видны лишь зады примыкающего мотеля. Автомобиль Дэниела стоял возле комнаты 16 на первом этаже в дальней части мотеля. Рядом с ним была припаркована маленькая красная «Альфа-Ромео» с откидным верхом. Подъехав, я посмотрела на нее с чувством неловкости. Я закрыла свою машину и заглянула в «бардачок» «Альфы» в поисках регистрационных документов. Как я и ожидала, машина была записана на имя Эш Вуд. Ну и дела.

Я постучала в дверь комнаты Дэниела. Свет был включен, но мне долго не открывали. Я уже подумала, что они, должно быть, куда-нибудь вышли, когда дверь открылась и Дэниел выглянул наружу. Он был босой и без рубашки, но успел натянуть выцветшие джинсы. Он казался очень узким в бедрах и очень загоревшим, его светлые волосы были взлохмачены, словно он спал, а я его разбудила. Его щеки горели румянцем и морщины под глазами куда-то исчезли. Он выглядел лет на десять моложе, измученное выражение исчезло с его лица чудесным образом. Если он и был удивлен моим появлением, он не показал виду.

— Не возражаешь, если я войду? — спросила я. Он помедлил в нерешительности и отошел в сторону, пропуская меня. Я вошла в комнату, с мрачным удовлетворением отмечая, что дверь в ванную закрыта. Мускусный запах секса все еще висел в воздухе, как запах озона после грозы.

Я подошла к двери ванной и открыла ее. Там стоял Басс. Я почувствовала что-то похожее на молниеносный приступ боли, и после этого у меня атрофировались все чувства. Даже гнев был смыт неожиданностью этого открытия. Я вспомнила, когда я в последний раз видела их вместе. В загородном клубе в тот день, когда Бассу исполнилось двадцать один год, на вечеринке. Джазовый оркестр, где работал Дэниел, играл там, и меня пригласили, потому что я знала Эш. Через две недели Дэниел исчез, не позаботившись оставить даже коротенькой прощальной записки. Теперь я видела перед собой причину этого исчезновения. «Кто, интересно, соблазнил кого»,— думала я. Дэниел был старше Басса на тринадцать лет, но это еще ничего не значит. Самый воздух в комнате был пронизан страстью. Мне стало нехорошо от того, что приходилось им дышать.

Вокруг талии Басса было обернуто полотенце. Я поняла, что осматриваю тело, которое Дэниел предпочел моему. У Басса была бледная кожа, он был узок в груди, но он держался с исключительным хладнокровием, когда протискивался мимо меня в комнату.

— Здравствуй, Кинзи.— Он остановился возле пепельницы и взял со стола сигарету. Он затянулся и протянул ее Дэниелу. Тот отрицательно покачал головой. Двое мужчин посмотрели друг на друга, и во взгляде было столько нежности, что я поспешила опустить глаза.

Басс взглянул на меня.

— Чего ты пришла?

— Лиду Кейс убили.

— Кого?

— Перестань, Басс. Хватит вешать мне лапшу на уши. Она была замужем за Хью Кейсом, который работал на «Вуд и Варен». Не поверю, чтобы ты мог забыть его так быстро.

Басс положил сигарету обратно и лег на кровать. Он вытянулся, склестив руки за головой. Волосы у него подмышками были темные и шелковистые, и мне были видны следы укусов у основания шеи. Он говорил мягким спокойным голосом.

— Не надо хамить. Меня не было здесь несколько лет. Меня все это не касается. Это касается тебя,— сказал он.

— Меня? Чушь собачья! Меня впутали в это дело из-за «Калифорния Фиделити».

— Я знаю. Прокуратура связалась с мамой. Тебя обвиняют в махинациях со страховкой.

— И ты в это веришь? — спросила я тихо.

— Ну, я могу это понять. Ланс совсем запутался, и ему нужны были деньги. Сжечь склад было легче, чем получить ссуду в банке, ему нужна была только твоя помощь.

— Ах вот как? Ты неплохо информирован для человека, которого долго здесь не было. Кто тебе все это сообщает?

— Тебе-то что?

— Нельзя верить всему, что тебе говорят, Басс. Иногда не нужно верить даже своим глазам. Здесь что-то происходит, и ни у одного из нас не хватает ума сообразить, что именно.

Я посмотрела на Дэниела.

— Как тебя сюда засосало, или я слишком хорошо подобрала выражение?

Заметно было, что Дэниел колеблется, и Басс ответил за него.

— Мы должны были знать, что происходит. Естественно, ты не собиралась нам ничего рассказывать, поэтому нам пришлось предпринять кое-какие меры.— Он остановился и пожал плечами.— Конечно, мы передадим кассеты следователю.

— Естественно, черт подери. Конечно. Мы — это кто?

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой, во избежание ответных шагов с твоей стороны,— сказал Басс.— Просто я знаю Дэниела. Дэниел знает тебя, и это оказалось логичным путем сбора информации.

— А Энди Мотика? Он здесь с какого боку?

— Ну, всех деталей я не знаю. Может быть, ты нам расскажешь?

— Я тоже не знаю всех подробностей, Басс. Вас не беспокоит гибель Лиды Кейс?

— С чего бы это? Я ее не знал лично. Конечно, мне жаль, что она погибла, но я не имею к этому никакого отношения.

— Откуда ты знаешь, что не будешь следующим, Басс? А может быть, Дэниел? Если тебе наплевать на Олив, подумай о собственной безопасности. Ты имеешь дело с человеком, которому уже почти нечего терять.

— С чего ты взяла, что он знает, кто это,— спросил Дэниел.

— А почему ты думаешь, што он его не знает? — оборвала я его.

ГЛАВА 22

Вернувшись домой, я включила все наружные фонари, какие были у Генри, так что теперь пространство перед его домом походило на тюремный двор. Я проверила замки на всех дверях и окнах, сначала на его половине, потом на своей. Я прочистила свой пистолет и зарядила в него восемь патронов. Меня очень беспокоило то, что у него не в порядке прицельная система. Что толку от пистолета, если не можешь контролировать, куда стреляешь. Я засунула его в сумочку. Утром надо будет отнести его обратно в магазин. «Интересно, они получают эти пистолеты от скупщиков краденого?» — мрачно подумала я.

Я почистила зубы и умылась, затем произвела осмотр моим многочисленным ожогам, ссадинам и порезам. Чувствовала я себя паршиво, но решила обойтись без болеутоляющего. Я боялась, что слишком крепко засну, а ко мне в это время кто-нибудь заглянет. Еще я боялась, что Лида Кейс может появиться в моих снах с необъявленным визитом.

Я смотрела, как часы совершают свое путешествие по циферблату, отсчитывая минуты ночи. На улице бушевал сухой горячий ветер, заставляя листья пальм перешептываться друг с другом с таинственным шелестом. В комнате было ужасно жутко и все звуки казались приглушенными из-за жары. Дважды я поднималась, кралась в ванную и там, стоя в тени нагревателя, выглядывала из окна. Ветви деревьев раскачивались на ветру. По улице летели опавшие листья. Пыль, взявшаяся ниоткуда, образовывала маленькие спиралевидные смерчи. Один раз мимо медленно проехала машина и ее фары пробежали по моему потолку. Я представила себе Дэниела, надежно укрытого изгибами бассового тела, и позавидовала из безопасности. Ночью личная безопасность кажется гораздо важнее, чем приличия и условности.

Наконец, когда темнота начала уступать серой дымке рассвета, я забылась сном. Ветер утих, и последовавшая затем тишина была так же зловеща, как скрип кривого дуба на соседнем участке. Я проснулась внезапно в четверть девятого, охваченная чувством, что предыдущий день был совершенно ужасным. Мне нужно было поговорить с Авой Доэри на «Вуд и Варен», как только откроется завод, а это означало, что придется отменить пробежку. И еще мне нужно было продолжить существование с ощущением ужаса, охватившего все мое существо. Если больше ничего не помогает, физические упражнения обычно уничтожают эмоции такого рода. Теперь же, без пробежки, мое волнение, как я ожидала, должно накапливаться. Я заставила себя принять душ, затем оделась на скорую руку, приготовила себе кофе, двойной, который я налила в термос, и пила маленькими глотками по дороге в Колгейт.

Ланса не ждали до десяти часов, Терри не было, но Ава сидела у себя за столом, мрачная и недовольная. Она отремонтировала свой ноготь и сменила цвет с ярко-красного на розово-лиловый, с темно-бордовым шевроном на каждом ногте. Она была в лиловом шерстяном костюме с красным патронташем, выполненным крест-накрест на груди. «Потрясающе»,— подумала я.

— Я оставила вам мою визитную карточку вчера. Я надеялась, что вы позвоните,— сказала я, присаживаясь на железный стул возле ее стола.

— Извините. Мы загружены работой.— Она сфокусировала свой взгляд на мне. Вся ее твердость исчезла, и теперь на ее лице было беспокойное выражение. Мадам была в настроении поговорить. Она сказала: — Я слышала о Лиде Кейс по радио сегодня утром. Я не понимаю, что происходит.

— Вы знали Лиду?

— Не очень хорошо. Пару раз говорила с ней по телефону, но дело в том, что. мой муж тоже покончил самоубийством. Я знаю, какой это удар.

— Тем более, когда нет возможности проверить,— сказала я.— Вы знали, что все его анализы исчезли?

— Я вообще-то слышала что-то в этом роде, но не была уверена, что это правда. Иногда очень трудно принять мысль о самоубийстве. Люди придумывают версии как бы случайно, вовсе не имея этого в виду. Что произошло с Лидой? По радио не сказали ничего, кроме того, что было найдено тело. Не могу передать, как я была потрясена. Это ужасно.

Я рассказала ей подробности, за некоторым исключением. Обычно я смягчаю такого рода подробности, не желая разжигать общественный интерес к деталям насильственной смерти. Однако я чувствовала, что Аве это развяжет язык. Она слушала меня с отвращением, ее темные глаза наполнились тревогой.

— Вы не возражаете, если я закурю? — спросила она.

— Ну что вы. Курите, пожалуйста.

Она открыла верхний ящик стола и достала оттуда свою сумочку. Дрожащими руками она вытряхнула одну сигарету из пачки «Уинстона» и закурила.

— Я пробовала бросить, но не получается. Остановилась по дороге на работу возле магазина и купила пачку. И выкурила еще две в машине.— Она глубоко затянулась. Один из инженеров посмотрел в нашу сторону, откуда к нему направлялось облако табачного дыма. Она сидела к нему спиной, и потому не видела раздражения, промелькнувшего у него на лице.

— Вернемся к гибели Хью,— сказала я.

— Боюсь, не слишком вам здесь помогу. К моменту его смерти я работала на фирме всего несколько недель, так что я его едва знала.

— А до вас здесь был другой администратор?

Ава покачала головой.

— Я была первой, и это означает, что на заводе был полный бардак. Никто ничего не делал. Одних папок было до потолка. Была только одна секретарша. Хедер сидела в приемной, а всеми текущими делами занимался сам Вуд или кто-нибудь из инженеров. Шесть месяцев ушло у меня на то, чтобы привести все в порядок. Инженеры могут быть очень аккуратны и точны в своей работе, но только не тогда, когда дело касается бумажной рутины.— Она снова затянулась и стряхнула пепел.

— А какая была атмосфера на фирме в то время? Напряженная, были какие-нибудь склоки? Вражда?

— Ну, я, по крайней мере, ничего такого не слышала. Вуд должен был получить правительственный заказ, и мы все над этим работали…

— И это подразумевало?

— Рутинную бумажную работу. Заполнение различных форм, оплата долгов и так далее.

— Что случилось с заказом?

— Ничего. Все накрылось. У Вуда случился инфаркт, и после его смерти Ланс спустил все на тормозах.

— А что это было за соглашение? Мне интересно, связано ли это как-нибудь с нашим делом?

— Не помню, в чем там было дело. Погодите. Я спрошу.— Ава повернулась и окинула взглядом комнату.

Мимо проходил Джон Залькович с каким-то черновиком в руках, явно направляясь в цеха.

— Джон! Не ответите на один мой вопрос?

Он повернулся к нам, и его лицо приняло озабоченное выражение, когда он увидел меня.

— Что там с Лидой Кейс? Моя жена позвонила и сказала, что слышала что-то по радио.

Я сообщила ему краткую версию, присовокупив к ней соответствующий вопрос.

— Я все еще пытаюсь выяснить, как это связано с делом Ланса. Должна быть какая-то связь.

— Его что, действительно обвиняют в мошенничестве со страховкой?

— Похоже на то. И меня тоже, кстати.

— Ужасно,— сказал он.— Не понимаю, как это может быть связано с тем контрактом, но пожалуйста, расскажу вам. Мы получаем правительственную торговую газету «Коммерс Дейли». В обязанности Хью входило просматривать ее в поисках подходящего для нас контракта. Он нашел один по нагревающей аппаратуре, там был запрос на печи для обработки бериллия, который используется при изготовлении атомных бомб и производства ракетного топлива. Это было трудным делом, но если бы мы справились, у нас были бы и другие контракты. Вуд понял, что это стоит даже переоборудования завода. Не все из нас с ним были согласны, но он был человек резкий, проницательный, и лучше всего было доверять его инстинктам. Вот, собственно, чем мы собирались заниматься.

— И сколько это должно было принести компании?

— Четверть миллиона долларов, может быть, полмиллиона. Дальше, естественно, больше, если бы нам дали и другие заказы.

— В каком состоянии была сделка в тот момент когда, умер Хью?

— Не знаю. Кажется, мы продвигались к нашей цели. Я знаю, что он ездил в Лос-Анджелес связаться с федеральными властями и привез пакет документов. Так как это было министерство обороны, нам нужно подвергнуться тщательной проверке, и индивидуальной в том числе. Смерть Хью ничего не изменила бы, но, когда умер Вуд, мы лишились вдохновителя проекта.

— Могла ли компания продолжать работу без этих двоих?

— Наверное да, но, конечно же, во главе всего встал Ланс, на своих трясущихся ногах. Я думаю, мы упустили свой шанс, вот чем дело кончилось. Мы ничего не получили. Хотя, возможно, у нас и так ничего бы не вышло, так что все это лишь предположения.

— И как у вас с тех пор с контрактами?

— Этому аспекту бизнеса мы уделяем мало внимания. Мы и так перегружены работой.

Я смотрела на него озадачено.

— И вы думаете, что это было как-то связано?

— Если и да, то я не понимаю, каким именно образом.

— Спасибо, что ответили на мой вопрос. Мне, может быть, придется еще раз обратиться к вам.

— Ну конечно,— сказал он.

Мы еще немного поболтали с Авой, но разговор получился совершенно бесплодным, если не считать одной маленькой детали. Она нехотя заметила, что на заупокойной службе по Хью Кейсу присутствовала Эбони.

— Мне казалось, что она в то время была в Европе, замужем за каким-то плейбоем по имени Джулиан.

— Так оно и было, но она приезжала в Соединенные Штаты погостить каждые полгода.

— Сколько времени она провела в городе, вы не знаете?

В ее глазах появилось озадаченное выражение.

— Не могу вам сказать. Я сама тогда еще здесь недолго работала, чтобы знать, что и как обычно бывает в этой семье.

— Может быть, я смогу это узнать,— сказала я.— Спасибо за помощь.

Возвращаясь в город я ругала себя последними словами. Почему-то мне вздумалось, что ни Эбони, ни Басс не могут быть связаны со смертью Хью, так как оба они были в это время вне поля зрения — Эбони в Европе, а Басс в Нью-Йорке. Теперь я не была так уверена. Я остановилась возле телефона-автомата и позвонила Вудам домой. Ответила горничная. Я желала поговорить с кем-нибудь из Вудов, но оказалось, что это не так-то просто. Миссис Вуд отдыхала и попросила ее не беспокоить. Эбони и Эш уехали в компанию, занимающуюся изготовлением надгробий, чтобы заказать памятник для мисс Олив. Басс должен был появиться с минуты на минуту. Не оставлю ли я свое имя и номер телефона? Я решила этого не делать. Я сказала, что перезвоню и повесила трубку, так и не назвавшись. Я выгребла у себя из сумочки еще немного мелочи и набрала номер Дарси в офисе. Она не смогла мне сообщить ничего нового. Я рассказала ей о том, что произошло с тех пор, как мы виделись с ней в последний раз, и мы посочувствовали друг другу в связи с беспрестанными неудачами. Она сказала, что оставит сообщение на моем автоответчике, если что-нибудь произойдет. «На это много шансов»,— подумала я.

Я вернулась к машине и села рядом с ней на тротуар. Я вылила остатки кофе в крышку термоса и медленно выпила его. Я подбиралась все ближе к разгадке. Я чувствовала это всей кожей. У меня было такое чувство, будто я движусь по орбитам все меньшего диаметра, приближаясь к центру загадки. Иногда нужно только последнее усилие и все становится на свои места. Но равновесие было слишком хрупким, и если я надавлю посильнее, то очевидное может заслонить собой истинное положение вещей.

У меня было не так уж много возможностей для следующего хода. Я закрыла термос и сунула его на заднее сиденье, затем завела машину и поехала обратно в город. Может быть, любовница Энди что-нибудь о нем слышала. Это могло бы мне помочь. Через пятнадцать минут я стояла перед ее дверью, вежливо стуча по ней. Я не знала, работает она или нет. Она была дома, но, когда дверь открылась, я увидела, что Лорейн не слишком-то рада меня видеть.

— Привет,— сказала я.— Я все еще разыскиваю Энди, и подумала, может быть, вы что-нибудь узнали.

Она покачала головой. Некоторые люди думают, что меня так легче обмануть, чем когда лживые слова произносятся их губами.

— Он никак не сообщил вам, что с ним все в порядке?

— Я вам уже сказала, не так ли?

— Выглядит очень странно,— заметила я.— Я почти ожидала, что он оставит вам записку или звякнет откуда-нибудь.

— Мне очень жаль,— сказала она. Образовалась небольшая пауза, в которую она, видимо, надеялась захлопнуть дверь и таким образом покончить со мной.

— А как получилось, что он делал этот отчет?

— Какой отчет?

— «Вуд и Варен». Он что, хорошо знал Ланса или кого-нибудь еще из их семьи?

— Понятия не имею. Он же все-таки начальник отдела требований. Не думаю, чтобы он изменил интересам компании.

— Ах, вот как. А я вообще-то думала, что он именно так и сделал. Мне кажется, это было ясно по одной из форм, которая попала мне на глаза. А может быть, он делал этот отчет прежде, чем получил повышение.

— Вы закончили со своими вопросами? — резко спросила она.

— Вообще-то нет. Энди знает лично кого-нибудь из Вудов? Кажется, мы с вами об этом не говорили?

— Откуда мне знать, с кем он знаком?

— Просто спросила наобум,— сказала я. Мне кажется странным, что вы совсем о нем не беспокоитесь. Человека нет уже сколько, четыре дня? Я бы с ума сошла.

— Мне кажется, мы с вами разные люди,— сказала она.

— Наверное, мне следует еще раз заехать к нему домой. Никогда не знаешь — может быть, он заезжал домой забрать одежду и почту.

Она молча смотрела на меня. Говорить больше было нечего.

— Ну что ж, я поехала,— сказала я бодро.— Вы просто душка.

Ее прощальное слово было кратким. Три слова, одно из которых начиналось на букву «Ж». Ее мамочка определенно не научила ее вести себя, как подобает настоящей леди, по крайней мере не больше, чем моя меня. Я решила съездить к Энди домой, потому что, честно говоря, больше я ничего не могла придумать.

ГЛАВА 23

Я подъехала к жилому массиву, где когда-то жил Энди, счастливая от мысли, что мне нужно печатать отчет о событиях дня. По правде говоря, у меня не было никакого плана, никакой стратегии относительно того, как бы свернуть это дельце. У меня не было никаких улик. Я просто переезжала из одного конца города в другой, надеясь наткнуться на что-нибудь могущее оказаться полезным. Я также старалась избегать собственного дома, внутренне приготовившись увидеть у себя на пороге полицейских с ордером на мой арест в руках. Энди был лишь одним из многих недостающих связующих звеньев. Кто-то разработал сложный план с целью дискредитировать Ланса и убрать двух сотрудников «Вуд и Варен».

Энди существенно облегчил организацию подлога, но, после того как Олив вознеслась в лучшие миры, он, видимо, решил, что и ему самому будет нелишним исчезнуть. Если бы я смогла выяснить, какого рода связь существовала между организатором всей этой заварушки и Энди Мотика, возможно, я поняла бы, в чем заключается главный приз.

Электронные ворота были открыты, и я проехала, не привлекая внимания грозных охранников и злобных собак. Высокая светловолосая женщина в спортивном костюме выгуливала абрикосового пуделя, но она едва взглянула на меня. Я припарковала машину на том клочке стоянки, который остался после исчезновений Энди. Я взобралась на площадку второго этажа и открыла дверь ключом, который лежал в известном мне месте. Должна признаться, войдя в квартиру, я подозрительно принюхалась, с опаской ожидая увидеть Энди в том же виде, в котором передо мной предстала Лида Кейс. Запах был нормальным, и на книжных полках лежал слой пыли, свидетельствующий о том, что здесь уже несколько дней никого не было.

Я прошлась по квартире и убедилась, что я в ней одна. Затем я вернулась, открыла стеклянную дверь и заглянула в каждую спальню, затем вернулась в гостиную и отдернула гардины. С любопытством оглядываясь по сторонам, я перемещалась в неярком свете. Энди вел такой спартанский образ жизни, что его жилище казалось покинутым, даже когда он жил здесь. Однако теперь вокруг квартиры была аура свободного, незанятого места. Повсюду прямо на ковровом покрытии валялись обрывки бумаги. В таких ситуациях я обычно ищу явные улики — загадочные письма, счета из мотелей, краткие описания маршрутов, указывающие на местопребывание исчезнувшего человека. Кусочки бумаги на полу не были ничем из вышеперечисленного, и я не придумала ничего умнее, чем опуститься на четвереньки и прочитать их все. Частные расследования чреваты множеством процедур, унижающих человеческое достоинство.

Аптечка в ванной комнате была совершенно пуста. Также исчезли шампуни, дезодоранты и кремы для бритья. Где бы он ни оказался, он будет, без сомнения, гладко выбрит и от него будет идти приятный запах. Из его спальни исчезли грязная одежда и содержимое синих пластиковых ящиков. Осталась одна пара боксерских трусов в цветочек. Меня всегда поражало мужское белье. И никогда ведь не догадаешься, глядя на эти строгие костюмы — тройки! Он оставил также свой велосипед, тренажер для гребли и несколько коробок из-под него. Еще там было несколько небрежно свернутых простыней в ящике для белья и пакет с пиццей в морозильной камере. Он забрал бутылку спирта и шоколадки «Милки Уей», возможно, предполагая, что его жизнь в дороге превратится в сплошное поедание сладостей и беспробудное пьянство.

Карточный столик был на месте, на нем стоял автоответчик, алюминиевые стулья сдвинуты вместе, словно он недавно устраивал банкет по программе Скудной Диеты. Я села, положив ноги на ближайший стул, и оглядела то, что служило ему кабинетом. На столе оставалось несколько карандашей, блокнот, загустевший штрих и несколько неоплаченных счетов. Его автоответчик был той же модели, что и у меня. Я протянула руку и открыла окошечко, где были написаны «наиболее необходимые» номера телефонов. Из шестнадцати отведенных для этой цели полос заполнены были только шесть. Воображения Энди хватило на пожарную команду, полицейский участок, «Калифорния Сити», его бывшую жену и пиццерию с бесплатной доставкой.

Я смотрела на панель автоответчика, соображая, как тут у него все устроено. Я осторожно нажала на кнопку со звездочкой слева от нуля. На моем аппарате, если нажать звездочку, набирается номер, по которому последний раз звонили. Аппарат набрал номер, который высветился в окошечке. Номер показался мне смутно знакомым, и я его записала. Раздались гудки. Третий. Четвертый.

Кто-то поднял трубку. Раздалось какое-то потрескивание, затем наступила тишина и голос на том конце провода ожил.

— Добрый день. Говорит Олив Коулер, номер 555-3282. Извините, что некому с вами поговорить. В настоящий момент я нахожусь в супермаркете, но буду дома около половины пятого. Если вы оставите свой номер и то, что вы хотите сообщить, я перезвоню вам, как только вернусь. Если вы звоните подтвердить, что вы придете на новогоднюю вечеринку, просто назовите себя и мы увидимся с вами вечером. Пока.

У меня сжалось сердце. Никто не поменял кассету после смерти Олив, и вот она снова была там, навечно оставшаяся в том предновогоднем дне, записывающая свое сообщение, прежде чем отправиться покупать продукты для вечеринки, которой не суждено было состояться.

Словно подчиняясь какому-то болезненному импульсу, я снова нажала на кнопку со звездочкой. Четыре гудка и снова Олив поднимает трубку, ее голос звучит глухо, но он все еще полон жизни. Она все еще собирается покупать овощи к вечеру, все еще просит оставить свое имя, номер и что вы хотели бы передать. «Пока»,— сказала она. Я знаю, что, набери я этот номер еще сотню раз, она все так же будет повторять «пока», не зная еще, что прощается навсегда.

Последний звонок Энди был к Олив, но что это могло означать? И вдруг словно молния сверкнула у меня в мозгу. Я увидела, как Олив открывает дверь, в руках у нее сумки с овощами, пластиковая бомба в пакете, адресованном Терри, покоится сверху на сумке. Когда дверь открылась, зазвонил телефон, вот почему она в спешке бросила пакет. Может быть, Энди знал, что на пороге ее ждет эта посылка, и позвонил, чтобы их предупредить.

Я заперла двери квартиры, села в машину и поехала обратно в город, свернув с дороги, чтобы наскоро проглотить ланч в бистро. По логике вещей, следующей моей остановкой должен был быть дом Коулеров, однако, повернув на дорожку, ведущую к дому, я почувствовала волнение и тревогу. Я, естественно, не была здесь со дня взрыва, и мне вовсе не хотелось снова переживать этот кошмар. Я припарковала машину напротив дома и бодро шагнула через дыру в заборе, где раньше были ворота. От них остались только два столба, и железо было скручено в тех местах, где бомбой сорвало тяжелые деревянные ворота с петель. Местами обгоревшие кусты были совершенно голыми.

Я подошла к дому. Зияющее отверстие на том месте, где раньше была входная дверь, было забито небольшими кусками картона. Одна из колонн, поддерживающих навес над крыльцом, раскололась надвое, и на ее месте была наскоро сооружена подставка из подручных материалов. Дорожка выгорела, трава по бокам была редкой и черной. Перед входом стояли козлы и табличка, которая предлагала воспользоваться черным входом. Я все еще чувствовала слабый горьковатый запах луковиц, разбросанных по двору, словно горсть жемчуга.

Я почувствовала, что мой взгляд неудержимо притягивает то место, где беспорядочной массой лежала в тот вечер Олив. Я припомнила теперь, как я предложила понести пакет, раз уж обе руки у нее были заняты сумками с зеленью. Ее небрежный отказ спас мне жизнь. Иногда смерть проходит совсем рядом, подмигивая, кивая, с ехидным обещанием вернуться за нами в другой раз. «Интересно,— подумала я,— ощущает ли Терри такое же чувство вины за то, что Олив погибла как бы вместо одного из нас?»

Я затаила дыхание и трясла руками, словно марафонец в середине дистанции, и затем зашла с тыльной стороны дома. Я постучала в дверь и приложила ладонь козырьком к стеклу, чтобы взглянуть, нет ли дома Терри или экономки. Никого не было видно. Я подождала, затем снова постучала. В нижнем правом углу окна кухни стоял знак системы сигнализации с надписью «Вооруженная охрана» в нижней части. Я отошла чуть-чуть назад и осмотрела местность. На панели охраны справа от меня горел красный огонек, означающий, что система включена. Если бы огонек был зеленым, грабитель знал бы, что можно спокойно приступать к работе. Я достала из сумочки визитку и набросала короткую записку, в которой просила Терри позвонить мне, когда он придет домой. Я снова села в машину и поехала к Вудам. Как мне казалось, он все еще должен быть там.

Свет заходящего солнца струился на дом Вудов с его потрясающим фасадом. Трава была свежеподстрижена, короткая, густая и ярко-зеленая, похожая на ковровое покрытие. За обрывом океан был ярко-голубого цвета, поверхность его была испещрена белыми флажками, что означало, что с моря идет сильный ветер. Мне в спину дул горячий ветер пустынь, и пальмовые ветви начинали сильно качаться в тех местах, где два ветра встречались. Маленькая красная спортивная машина Эш стояла на круговой дорожке рядом с БМВ. Мерседеса Терри там не было. Я обошла дом, подошла к длинному невысокому кирпичному крыльцу со стороны океана и позвонила.

Горничная впустила меня и оставила меня в вестибюле, а сама пошла поискать мисс Эбони. Я спросила Эш, но, видимо, мне слишком много всего хотелось сразу. Мне ужасно хотелось иметь хоть какую-нибудь версию, но я все еще искала наугад. Я не могла быть слишком далека от истины, но ясного представления о том, какого рода открытие меня ожидает, у меня не было. В данных обстоятельствах единственное, что я могла сделать, это продолжать планомерное прочесывание. Басс был единственным членом семьи, с которым мне не хотелось вступать в контакт. Не то, чтобы это что-то меняло, но гордость есть гордость. Кому захочется вести светскую беседу с любовником твоего бывшего супруга? Нужно было следить, чтобы мое чувство обиды не заставило меня стать пристрастной по отношению к нему.

— Здравствуй, Кинзи.

У подножия лестницы стояла Эбони. Ее бледное овальное лицо было гладким, словно яйцо, лишено всякого выражения и демонстрировало потрясающее самообладание. На ней было отрезное платье спортивного покроя из черного шелка, подчеркивающее ее широкие плечи, стройные бедра и длинные, красивой формы ноги. Ее красные туфли на шпильках добавляли ей не меньше пяти дюймов росту. Волосы были гладко зачесаны назад. Полоски румян на скулах были похожи скорее на признак стрессового состояния, чем на здоровый румянец, который они должны были означать. Согласно семейной мифологии, Эбони была одна из тех людей, что постоянно ищут острых ощущений и тянутся к таким развлечениям, которые чреваты безвременной гибелью: прыжки с парашютом, водные лыжи, восхождение на вершины каких-нибудь невозможно крутых утесов. В динамической картине развития семьи ей, по всей видимости, была отведена роль человека, ведущего отчаянный образ жизни. Так же, как Басс, например, был создан для тщеславия, безделья и самодовольства.

Я сказала:

— Нам нужно поговорить.

— О чем?

— О смерти Олив. Лида Кейс погибла тоже.

— Басс рассказал мне.

Моя улыбка слегка горчила.

— Ах, Басс. Как он оказался связанным со всем этим? Почему-то у меня такое подозрение, что ты могла позвонить ему в Нью-Йорк.

— Верно.

— Грязная, игра, Эбони.

Она невозмутимо пожала плечами.

— Это, черт возьми, все твоя вина.

— Моя вина?

— Я спросила у тебя, что происходит, но ты ничего не стала мне рассказывать. Это моя семья, Кинзи. Я имею права знать.

— Ясно. А кто придумал вовлечь в это дело Дэниела?

— Я, но выследил его Басс. У него был роман с Дэниелом много лет назад, потом Басс его бросил. Тогда это все у них оборвалось на неопределенной стадии. Дэниел был только счастлив помочь ему в надежде, что вновь разгорится былое пламя.

— А по дороге можно было между делом предать меня.

Она слегка улыбнулась, но взгляд у нее был напряженным.

— Ты вовсе не обязана была соглашаться, ведь правда. У тебя, должно быть, тоже было что-нибудь такое на уме, иначе ты не дала бы себя так легко обмануть.

— Верно,— сказала я.— Это было хорошо продумано. Господи, ну конечно, здесь появляется он и снабжает вас отсутствующей информацией, так?

— Не совсем.

— Как? Чего-то еще не хватает? Какая-то деталь зловещего плана отсутствует?

— Мы до сих пор не знаем, кто убил Олив.

— И Лиду Кейс,— сказала я,— хотя мотивы, может быть, были иными. Я подозреваю, что кто-то все-таки догадался, что происходит. Может быть, она просматривала документы Хью и нашла что-нибудь важное.

— Например?

— Если бы я это знала, я бы знала и кто убийца, не так ли?

Эбони нервно завозилась.

— У меня дел по горло. Может быть, ты просто скажешь, что тебе нужно.

— Сейчас посмотрим. Пока я тут моталась по городу, мне пришло в голову, что может оказаться полезным узнать, кто наследует акции Олив?

— Акции?

— Ее десять процентов. Уж конечно, она оставила их кому-то в семье. Кому?

В первый раз она была по-настоящему взволнована и румянец у нее на щеках был похож на настоящий.

— Какая разница? Бомба предназначалась Терри.

Олив погибла по ошибке, разве не так?

— Я не знаю, так ли это.— Я быстро вернулась к предыдущему вопросу.— Кто выиграл от ее смерти? Ты? Ланс?

— Эш,— произнес чей-то голос.— Олив оставила все акции своей сестре Эш.

Наверху возле лестницы стояла мисс Вуд. Я смотрела на нее снизу вверх. Она вцепилась в перила, все ее тело дрожало от напряжения.

— Мама, тебе не следует об этом беспокоиться.

— Боюсь, что следует. Зайди ко мне в комнату, Кинзи.— И миссис Вуд исчезла.

Я взглянула на Эбони, затем, миновав ее, поднялась вверх по лестнице.

ГЛАВА 24

Мы сидели в ее комнате возле двери на балкон, выходящий прямо на море. Легкие прозрачные занавески, прикрывающие дверной проем, слабо колыхались при порывах ветра. Спальный гарнитур был старым, все предметы разных размеров, которые они с Вудом, должно быть, сохранили еще с первых лет своей семейной жизни: туалетный столик с побитым шпоном, лампы к нему, уже потерявшие форму, с темно-красными шелковыми абажурами. Мне вспомнился магазин подержанных вещей с витринами, набитыми всякой ерундой, когда-то принадлежавшей разным людям. Предметы, находившиеся в комнате, отнюдь не составляли гарнитура, при этом старинными их тоже вряд ли можно было назвать.

Она сидела в кресле-качалке с сиденьем, набитым конским волосом, обивка на нем протерлась и лоснилась, а на подлокотниках местами даже порвалась. Она выглядела ужасно. После смерти Олив кожа у нее на лице поблекла, щеки были все в пятнах, свидетельствующих о нездоровой печени, и на них отчетливо были видны ниточки сосудов. Казалось, что за последние несколько дней она заметно похудела, и теперь кожа свисала складками у нее на предплечьях и кости проступали сквозь нее отчетливо, словно она была каким-то живым анатомическим пособием. Даже десны будто отставали теперь от зубов, процесс старения тела был теперь весь на виду, словно при ускоренной съемке. Казалось, ее угнетает какое-то еще не вполне определившееся чувство, которое сделало ее глаза тусклыми и безжизненными и от которого они покраснели по краям. Что бы это ни было, я подумала, что она этого не переживет.

Она доковыляла обратно в свою комнату с помощью своей палки, которую ставила совсем рядом с собой, опираясь на нее дрожащей рукой.

Я села на стул с жесткой спинкой рядом с ее креслом-качалкой и спросила у нее тихим голосом:

— Вы знаете, в чем тут дело, так?

— Думаю, что да. Мне нужно было заговорить гораздо раньше, но я так надеялась, что мои подозрения лишены оснований. Я думала, мы похоронили прошлое. Я думала, мы оставили его там, далеко, но это оказалось неправдой. В мире и так столько постыдного. К чему прибавлять еще?

Ее голос дрожал и руки у нее тряслись, когда она говорила. Она остановилась, борясь с каким-то внутренним запретом.

— Я обещала Вуду никому об этом не рассказывать.

— Вы должны это сделать, Хелен. Гибнут люди.

На мгновение в ее темных глазах вспыхнула искра жизни.

— Я знаю,— бросила она. Энергии хватило ненадолго, спичка потухла.— Ты делаешь все, что в твоих силах,— продолжала она.— Ты пытаешься делать то, что считаешь правильным. Жизнь идет, и ты пытаешься спасти то, что осталось.

— Никто вас ни в чем не обвиняет.

— Я сама себя виню. Я во всем виновата. Я должна была сделать что-то в тот момент, когда все началось. Я знала, что существует связь, но не хотела в это верить, глупая.

— Это связано с Вудом?

Она покачала головой.

— Тогда с кем?

— Ланс,— прошептала она.— Началось все с него.

— Ланс? — повторила я в растерянности. Меньше всего я ожидала услышать это имя.

— Ты думаешь, что прошлое растворилось… что не в его власти поразить нас много времени спустя.

— Как давно это началось.

— Семнадцать лет назад, почти день в день.— Она плотно сжала губы и снова покачала головой.— Подростком Ланс был страшным хулиганом, непослушным и скрытным. У них с Вудом постоянно бывали стычки, но это у всех мальчишек так. Ланс был в том возрасте, когда ему непременно нужно было самоутверждаться.

— Эш говорила, что у него были неприятности с полицией.

Она сделала нетерпеливый жест.

— Он постоянно попадал в неприятности. Теперь они называют это «привлечением внимания», но я не думала, чтобы он был таким уж плохим. Я и сейчас так не думаю. У него было нелегкое детство.— Она остановилась и глубоко вздохнула.— Я не собираюсь здесь долго об этом распространяться. Что прошло, то прошло. В конце концов Вуд отправил его в военное училище, а после этого он пошел в армию. Мы практически не видели его, пока он не приехал домой на Рождество в увольнительную. Казалось, у него все хорошо. Он был большой, повзрослевший, спокойный, милый и воспитанный, как нам обоим казалось. Он начал проявлять интерес к делам компании. Он поговаривал о том, чтобы осесть где-нибудь и начать изучать бизнес. Вуд был в восторге.— Она полезла в карман за носовым платком, достала его и прижала к губам, чтобы промокнуть капельки пота, выступавшие над верхней губой, словно роса на листьях.

Пока что она ничего нового мне не рассказала.

— Так что же все-таки произошло?

— В тот год… когда Ланс вернулся домой и все было так хорошо… в этот год… Это было в канун Нового Года. Я помню, как я была счастлива, что мы так хорошо начинаем новый год. И тут Басс приходит к нам и начинает говорить какие-то нелепые вещи. Я думаю, в глубине сердца я не переставала винить его в том, что случилось дальше. Он все испортил. Я так никогда его и не простила, хотя, конечно же, он ни чем не был виноват. В то время Бассу было тринадцать лет. Уже в таком возрасте он знал обо всяких гадостях и все это доставляло ему огромное удовольствие.

«И до сих пор доставляет»,— подумала я.

— Что же он вам рассказал?

— Он сказал, что накрыл Ланса. Он пришел прямо к нам с этаким подлым взглядом, притворяясь расстроенным, хотя он прекрасно знал, что делает. Сперва Вуд не поверил ни единому слову.

— За чем же он застал Ланса?

Наступила тишина, и затем она с трудом продолжала, голосом, таким тихим, что мне пришлось придвинуться поближе.

— С Олив,— прошептала она.— Ланса и Олив. В ее комнате, на кровати. Ей было шестнадцать лет, и она была такая красивая. Я думала, что умру от стыда и неловкости, от отвращения к тому, что они сделали. Вуд был вне себя. Его гнев был ужасен. Ланс клялся, что все это было совершенно невинно, что Басс ничего не понял, но, конечно же, это была неправда. Глупо было бы надеяться, что мы ему поверим. Вуд избил Ланса до полусмерти. Это было ужасно. Я боялась, что он его убьет. Ланс уверял нас, что это случилось лишь однажды. Он клялся, что больше никогда не дотронется до нее, и сдержал слово. Я знаю, что это так.

— Так вот почему Олив отправили в интернат,— сказала я.

Хелен кивнула.

— Кто еще знал об этом происшествии?

— Никто. Только мы пятеро. Ланс и Олив, Басс, Вуд и я. Эбони была в это время в Европе. Эш знала, что случилось что-то ужасное, но не знала что именно.

Наступила тишина. Хелен погладила протершуюся обивку на подлокотнике своей качалки. Затем она посмотрела на меня. Казалось, в ее взгляде сквозит сознание собственной вины, как у старой собаки, которая оставила где-то лужу, о которой вы пока не знаете. Было еще что-то, о чем ей совсем не хотелось рассказывать.

— А остальное? — спросила я.— Было еще что-то?

Она покачала головой, ее щеки пятнами покрыл румянец.

— Скажите мне, Хелен. Теперь это может быть важно.

— Да, это важно,— прошептала она. Затем она разрыдалась. Я смотрела, как она пытается загнать свои чувства обратно в шкатулку, в которой они были запетры все эти годы.

Я ждала так долго, что мне уже начало казаться, что она никогда не кончит плакать. Ее руки, казалось, выплясывали свой собственный танец.

Наконец она заговорила.

— Ланс солгал про них двоих. Это продолжалось долгие годы. Вуд ничего не знал, но я всегда подозревала.

— Вы подозревали, что Ланс вступает с ней в незаконные отношения, и вы не пытались вмешаться?

— Что бы я им сказала? У меня не было доказательств. Я прикладывала все свои усилия, чтобы удержать их подальше друг от друга. На лето он уезжал в молодежный лагерь. Она проводила лето у наших друзей в штате Мэн. Я никогда не оставляла их вдвоем дома. Я надеялась, что это такой период, просто что-то, что пройдет само собой. Я думала, что если обращать на это внимание, то… Я не знаю уже, что я там думала. Это было настолько неловко. Мать не может просто сесть и обсудить такие вещи со своим мальчиком. Мне не хотелось в открытую за ним подглядывать, а Олив отрицала все. Если бы она пришла ко мне и все рассказала, я бы вмешалась. Конечно, вмешалась бы, но она никогда ничего не рассказывала. Как я теперь понимаю, вполне возможно, что это она все начала.

— И сколько это продолжалось? — Мне было очень трудно не выдать гнева, который меня охватил. Но, если бы она почувствовала это по моему голосу, она бы ничего мне больше не сказала.

— Ланса она очень интересовала с раннего возраста. Когда она родилась, ему было пять лет, для меня было большим облегчением, что он воспринял ее появление без отрицательных эмоций. До Олив их было двое, он и Эбони. До Олив он был у нас на правах малыша, поэтому я так обрадовалась, что он к ней привязался. Должно быть, это началось как детское любопытство, а потом превратилось в нечто большее. Все закончилось после того, как их поймали. В последние несколько лет они с трудом переносили другу друга, но к тому времени удар был нанесен. У Олив возникло много проблем.

— На почве секса, я полагаю.

Хелен кивнула, ее щеки порозовели.

— У нее также бывали глубокие депрессии, которые длились месяцами. Она жила на бегу. Что угодно, лишь бы уйти от своих собственных чувств. Играть и тратить деньги. Тратить деньги и играть. Так она и жила.

Я быстро пробилась сквозь все, что мне рассказывали за последние несколько дней, отбрасывая всякие мелочи.

— Олив сказала, что, когда Басс приезжал домой на День Благодарения, они поцапались. Что там произошло?

— Какая-то глупость. Я уже даже не помню что. Какой-то дурацкий разговор, из тех, что начинаются, когда люди слишком много выпьют. Басс был взбешен и едва не набросился на нее, но ничего серьезного не было.

Я смотрела на нее, пытаясь расчистить свое сознание для того, чтобы отфильтровать смысл происходящего. Все началось с Ланса, с «Вуд и Варен», с разговоров о захвате компании и с мошенничества со страховкой. Кто-то подставил Ланса, и меня поймали в ту же ловушку. Когда погибла Олив, я предположила, что это было как-то связано с делом, но случайно. По крайней мере, так должно было выглядеть, но не выглядело. Ответ свалился на меня, такой очевидный теперь, когда я знала, что происходит.

— О черт,— сказала я.— Басс рассказал Терри, так?

— Я думаю, что да,— сказала она почти неслышно.— Мне кажется, Терри не такой, как мы все. Он не совсем здоров. Мне он не кажется здоровым. Даже когда они только познакомились, он казался мне странным, но он был без ума от Олив…

— Он был всецело поглощен ею, так говорили,— смешалась я.— Он боготворил землю, по которой она ступала.

— О, он обожал ее, нет никаких сомнений. Это было как раз то, что ей было нужно, и я надеялась, что теперь все образуется. У нее была заниженная оценка себя и собственной жизни. Казалось, она не может долго поддерживать отношения с мужчиной, пока не появился Терри. Я думала, что она заслуживает немного счастья.

— Вы имеете в виду, из-за того, что она была «подпорченным товаром»? Испорчена тем, что сделал Ланс?

— Она действительно была испорчена Лансом. Кто знает, какие животные инстинкты он в ней пробудил?

— Это едва ли была ее вина.

— Конечно, нет, но какой приличный молодой человек стал бы хорошо к ней относиться, если бы узнал правду? Казалось, что Терри был послан нам свыше.

— Итак, вы двое решили ничего ему не говорить.

— Мы даже между собой никогда об этом не говорили,— сказала она резко.— Так что у нас не было возможности с ним об этом поговорить. Зачем будить лихо, если все было так хорошо.

Я резко поднялась и направилась к терефону, чтобы позвонить лейтенанту Долану в полицейский департамент Санта-Терезы. Клерк сообщил мне, что сейчас соединит меня. Я подождала, пока лейтенант ответит. Хелен была права. Что прошло, то прошло. Бессмысленно было бы обвинять Басса. Если уж кто-нибудь и был виноват, так это Хелен и Вуд. Олив погибла, потому что Хелен была чересчур вежлива, чтобы докопаться до правды.

— Где сейчас Терри? — спросила я у нее через плечо.

Она рыдала. По-моему, плакать было уже поздно, но я этого не сказала.

— Он был здесь совсем недавно. Он, должно быть, едет домой.

Когда Долан ответил, я представилась и все ему рассказала в подробностях.

— Мы задержим его и допросим,— сказал Долан.— Выпишем ордер и обыщем дом. Где-то же он ее собирал, эту бомбу.

— А может быть, он сделал ее на работе.

— Проверим,— сказал он.— Погоди.— Он прикрыл трубку рукой и я слышала, как он отдавал какие-то распоряжения кому-то у себя в комнате. Затем он снова заговорил со мной.— Дай-ка я расскажу тебе, что нашли мы. Мы нашли, кому принадлежат отпечатки пальцев с машины в которой была Лида Кейс. Они принадлежат одному малому, по имени Крис Эммс, которого двадцать лет назад обвиняли в убийстве приемной матери. Послал ей по почте пластиковую бомбу, и она взорвалась у нее в руках. Суд вынес вердикт о временном помешательстве.

— Ах, черт, я поняла. И его не посадили в тюрьму.

— Верно. Его поместили в государственную больницу в Камарильо, и он сбежал оттуда через восемнадцать месяцев.

— И больше его так и не поймали.

— Свободен как птичка. Я только что говорил с одним из врачей, и они сейчас просматривают старые документы, проверяя, нет ли на него еще чего-нибудь.

— Он действительно псих или притворяется?

— Каждый, кто делает то, что делал он, является психом.

— Вы дадите Вудам знать, когда схватите его?

— Хорошо. Я пошлю кого-нибудь к вам, если он вздумает вернуться.

— Займитесь охраной «Вуд и Варен», он может попробовать добраться до Ланса.

— Правильно,— сказал Долан и повесил трубку.

Я оставила Хелен в ее качалке и спустилась вниз. Найдя Эбони, я рассказала ей, что произошло. Когда я уходила, она направилась наверх к матери. Не могу себе представить, о чем они собирались говорить. Мне опять вспомнилась Олив, проплывающая по воздуху, прямой дорогой в вечность. Я не могла отделаться от этого воспоминания. Я ехала домой, чувствуя себя отвратительно,— мое обычное состояние в последние дни. Я устала копаться в чужом грязном белье. Я устала от вещей, которых мне не следовало знать. Прошлое редко бывает слишком милым. Секреты редко связаны с добрыми делами и благонамеренными поступками, которые открываются благодаря случайности. Невозможно решить запутанную проблему рукопожатием или разговором по душам. Очень часто человечество кажется мне таким отвратительным и я просто не знаю, что должны делать мы, все остальные.

Мои ожоги были натерты бинтами и горели тупой болью. Я взглянула на свое отражение в зеркале заднего вида. С выгоревшими впереди волосами и без бровей я выглядела сильно удивленной, будто я была совершенно не готова к такой развязке. Совершенно верно. У меня не было времени хорошенько переварить всю информацию. Я думала про Дэниела и Басса. Умом я понимала, что эту дверь нужно закрыть, но у меня было чувство, что это дело не завершено. Мне нужен был финал, заключительный аккорд. Я хотела снова быть спокойной.

Я ввалилась в калитку, забрав по дороге почту. Я вошла в квартиру и бросила сумочку на диван. Мне явно нужно было принять ванну, пусть и символически. Было только четыре часа дня, но я собиралась хорошо себя поскрести и пойти постучаться к Рози. Был вторник, и она уже должна была вернуться. Обычно наша местная таверна открывается в пять, но, может быть, подольстившись, мне удастся уговорить ее впустить меня немножечко пораньше. Мне нужен был плотный венгерский обед, стаканчик белого вина и кто-нибудь, кто надоедал бы мне, как родная мать.

Я остановилась возле стола и проверила автоответчик. Ничего не было. В почте тоже не было ничего интересного. И тут с опозданием я заметила, что дверь в ванну закрыта. Я не оставляла ее закрытой. Я так никогда не делаю. Квартирка у меня маленькая, и свет из окошка ванной мне нужен. Я повернула голову и почувствовала, как волосы у меня встали дыбом. Ручка двери повернулась, и дверь открылась. Та часть комнаты была в тени в это время дня, но его было хорошо видно. Спина у меня похолодела, оцепенение спустилось в ноги, я не могла приказать себе сдвинуться с места. Терри вышел из ванной и обошел диван. В правой руке он держал пистолет, дуло которого было направлено мне в живот. Я автоматически подняла руки, ладонями вверх — классическая поза подчинения, которую, как правило, вызывает вид пистолета.

Терри сказал:

— Ах, вы меня поймали. Я надеялся уйти к тому времени, когда вы вернетесь.

— Что вы здесь делаете?

— Я принес вам подарок.— Он указал на кухню. Словно в трансе, я повернулась взглянуть, на что он показывает. На столе лежало что-то вроде коробки из-под обуви, завернутое в рождественскую оберточную бумагу. На бумаге были большие буквы XU-XU-XU на темно-зеленом фоне, и из каждой буквы «U» высовывался рождественский дед. У верхней части был прикреплен красный бантик, из тех, что продаются в магазине. Сюрприз, сюрприз. Терри Коулер принес мне коробку со смертью.

— Здорово,— наконец выдавила я, несмотря на то, что у меня пересохло во рту.

— Вы не хотите ее открыть?

Я покачала головой.

— Я думаю просто оставить ее как есть. Мне бы ужасно не хотелось, чтобы она грохнула.

— Это часовая.

Мне удалось слегка ослабить нижнюю челюсть, но я не могла произнести ни слова. Где мой пистолет? В голове не было ни одной мысли. Я опустилась на край стола, опираясь на кончики пальцев. От бомб бывает много шума. Конец приходит быстро. Я прочистила горло.

— Извините, что задерживаю вас,— сказала я.— Не смею вас задерживать.

— Я задержусь немного. Мы с вами можем пока поболтать.

— Зачем меня убивать?

— По-моему, хорошая мысль,— мягко произнес он.— Я подумал, что так вам больше понравится, чем то, другое.

— Мне кажется странным, что вы не тронули Ланса.

— У меня есть пакетик и для него, точно такой же, у меня в машине.

Наверное, мой пистолет на дне сумочки. Я собиралась отнести его в магазин. Не забыла ли я его в дипломате, на заднем сиденье машины? Если да, то он все еще там.

— Не возражаете, если я присяду?

Он быстро оглядел комнату, чтобы убедиться, что вокруг нет ружья, кнута или большого ножа.

— Валяйте.

Я подошла к дивану и опустилась на него, не сводя глаз с Терри. Он пододвинул стул поближе и тоже сел, скрестив ноги. Он был очень симпатичный, темноволосый, стройный. В его поведении не было ничего, что бы указывало на его сумасшествие. «Насколько он не в себе? — думала я.— Насколько? Возможно ли на него повлиять силой убеждения? Куплю ли я себе жизнь ценой каких-нибудь сексуальных извращений, если представится такая возможность? Естественно, отчего же нет?»

Я никак не могла трезво взглянуть на ситуацию. Я была дома, то есть там, где я должна быть в полной безопасности. Еще даже не стемнело. Мне очень нужно было в туалет, но это выглядело бы как уловка. И если быть совсем честной, я стеснялась об этом попросить. Мне показалось разумным начать диалог с целью снискать расположение собеседника.

— Когда она должна рвануть?

Он посмотрел на часы.

— Где-то через десять минут. В половине пятого. Я боялся, что вы не вернетесь домой вовремя,— сказал он.— Я мог бы ее перезарядить, но мне не хотелось бы портить оберточную бумагу.

— Ну конечно,— сказала я. Я посмотрела на настольные часы. Они показывали двадцать две минуты пятого. Я почувствовала, как моя кровь пополняется адреналином. Казалось, Терри абсолютно все равно.— Вы так спокойны,— заметила я.

Он улыбнулся.

— Меня здесь не будет, когда эта чертова штука рванет. Такие штучки бывают опасны.

— Как же вы меня удержите здесь? Вам придется сперва меня пристрелить.

— Я свяжу вас. У меня есть веревка.— Теперь я увидела, что на полу в кухне валялся моток бельевой веревки.

— Вы обо всем позаботились,— сказала я.

Мне нужно было, чтобы он говорил и чтобы он не связал меня, потому что тогда бы я точно пропала. Тогда у меня уже не было бы никакого выхода. Глупо было бы надеяться перерезать веревки осколком стекла или чтонибудь в этом роде. Никаких ножей, никаких иных штук.

— А вдруг она раньше времени взорвется?

— Очень плохо,— произнес он насмешливо,— но вы знаете, как сказал Дилан Томас: «После первой смерти второй не бывает».

— А какое отношение ко всему этому имеет смерть Хью Кейса? Ничего, что я спрашиваю? Просто мне любопытно.

— Отчего же. Нам все равно больше не о чем говорить. Когда Вуд начал заниматься этим правительственным контрактом, Хью сделали офицером службы безопасности. Мы все должны были пройти проверку, но этот парень явно перестарался. Бланки, собеседования, все эти вопросы. Он действительно слишком серьезно к себе относился. Сперва я думал, все это не более чем игра, но постепенно понял, что его вопросы становятся уж слишком назойливыми. Он знал. Естественно, ему понадобились мои отпечатки пальцев. Я тянул время, пока это было возможно, но не смог отвертеться. Мне пришлось убить его, пока он не рассказал Вуду.

— Про вашу мать…

— Приемную мать,— поправил он.

— Так ведь кто-нибудь еще мог напасть на эту информацию.

— Я бы придумал, что сказать, но для этого мне нужно было убрать этого парня.

— Но вы не знаете наверняка, что он все узнал.

— Я знаю наверняка, что он узнал. Я уничтожил папку, которая хранилась на работе, но дома у него был второй экземпляр. Нарушение правил безопасности,— сказал он.— Это совсем недавно выяснилось.

— Ее нашла Лида.

— Ну, тут уж вы виноваты. После вашей поездки в Техас она перерыла все его документы и наткнулась на информацию по поводу Криса Эммса. Она понятия не имела, кто это может быть, но поняла, что это кто-то на заводе. Она звонила мне из Далласа и сказала, что у нее есть информация, раскопанная Хью. Я сказал, что буду рад ознакомиться с этими документами и подскажу ей, возможно, что с этим делать. Она заставила меня пообещать, что я ничего не скажу Лансу, потому что он был у нее под подозрением.

— Замечательно,— сказала я.— А эта ее угроза… вы просто ее придумали.

— Ага.

— А в тот день, когда мы ждали возле птичьего питомника, она уже сидела в машине мертвая.

— Так точно,— сказала он.

— А как вы убили Хью?

Терри равнодушно пожал плечами.

— Хлоргидрат. Потом я выкрал его анализы крови и мочи, чтобы они не смогли этого обнаружить.

— Ну и натерпелись же вы страху,— сказала я.

— Это нужно было сделать, и я знал, что я прав. Я не мог позволить ему разрушить мою жизнь. Потом я ужасно злился из-за того, что все оказалось напрасным. Прошлое Олив было таким же, как и мое. Мне вовсе не нужно было пытаться себя защитить. Если бы она попыталась упрекать меня, я отплатил бы ей тем же.

— Наверное, вы так рады, что она умерла. Она вам за все ответила.

Его лицо омрачилось.

— Мне нужно было убить Ланса и оставить ее жить. Я мог бы сделать ее существование ужасным.

— Я думаю, это вы сделали.

— Ну да, только она недостаточно страдала. И теперь она сорвалась с крючка.

— Она любила вас,— сказала я.

— Ну и что?

— Ну и ничего. Я думаю, для вас любовь немного значит.— Мой взгляд упал на часы. Двадцать пять минут пятого.

— Когда она построена на лжи и увертках, то да,— сказал он с пафосом.— Она должна была сказать мне правду. Она никогда со мной не делилась. Она дала мне уверовать, что наши проблемы с сексом все из-за меня. Она заставила меня думать, что со мной что-то не так, когда все время с ней что-то было не так. Иногда я представляю, как он ползает по ней с этим своим ртом, присасываясь, как и пиявка. Отвратительно,— сказал он.

— Это было давно.

— Не слишком давно.

— А Энди Мотика? Как вы убедили его вам помогать?

— Деньги и угрозы. Кнут и пряник. Дженис требовала с него за каждый цент, что он получал. Я дал ему восемь тысяч. Каждый раз когда он начинал чересчур нервничать, я напоминал ему, что с радостью расскажу Дженис о Лорейн, если он попробует выпутаться из наших дел.

— Откуда вы узнали про нее?

— Мы все друг друга знаем уже много лет. Мы вместе учились в университете в Санта-Терезе, до того, как они с Дженис поженились. Конечно же, это было уже после того, как я скрыл свое старое лицо. Когда я задумал подставить Ланса, не стоило большого труда понять, что он мне очень пригодится.

— Вы его тоже убили?

— К сожалению, пока нет. Он ускользнул, но я найду способ заманить его обратно. Он не слишком умен.

Даже несмотря на то, что у меня шумело в ушах, я могла поклясться, что слышу, как весело тикает бомба в пакете. Я облизала губы.

— Там что, внутри, действительно часы? Так она и работает?

Он оглянулся на кухонный стол.

— Это несложный прибор. Та, для Олив, была сложнее, но мне нужно было быть уверенным, что она взорвется, если ее хорошенько встряхнуть.

— Удивительно, что я осталась жива.

— Это многое упростило бы,— сказал он.

Я вспомнила, как он нагнулся, чтобы свернуть шланг, брошенный на дорожке. Любой предлог, чтобы остаться вне досягаемости. Я вдруг почувствовала себя странно свободной. Времени оставалось очень мало, но оно замедлилось и стало тянуться, словно жевательная резинка. Мне показалось до жути нелепым, что последние минуты своей жизни я обсуждаю всякую ерунду с человеком, который собирается меня прикончить. Черт возьми, а почему бы и нет? Мне снова привиделся мой короткий полет от крыльца Олив и она сама, парящая, словно птица. Такую смерть едва ли успеешь почувствовать. Я боялась лишь, что могу выжить, искалеченная и обгоревшая, и что могу прожить слишком долго, чтобы суметь понять, что я потеряла. «Время действовать,— подумала я,— невзирая на последствия». Уж если что-то угрожает твоей жизни, то разве есть еще что терять?

Я потянулась за сумочкой.

— У меня в сумочке транквилизаторы. Ничего, если я возьму?

Он показался мне удивленным и помахал в мою сторону пистолетом.

— Оставьте ее где лежит.

— Я совершенно разбита, Терри. Мне нужно принять валиум. Потом можете меня связать.

— Нет,— сказал он раздраженно.— Не трогайте, я сказал!

— Ну ладно уж. Простите меня. Это совсем небольшая просьба.

Я взяла сумку, расстегнула молнию и углубилась в ее содержимое в поисках моего любимого тридцатидвухдюймовика. Наконец я нашла его и взвела курок. Он не мог поверить, что я ослушаюсь его, но, видимо, не мог решить, что делать.

Когда он поднялся на ноги, я выстрелила сквозь сумочку на расстоянии десяти футов, безо всякого видимого эффекта. Он подскочил, словно я насыпала ему в штаны раскаленного гравия, но крови не было и он не свалился на пол, как я надеялась. Вместо этого он взревел и бросился на меня как бешеная собака. Я вытащила пистолет из сумочки, чтобы выстрелить еще раз, но он уже был на мне, увлекая меня вместе с собой на пол. Я увидела приближающийся кулак и дернулась вправо. Удар пришелся мне по левому уху, и оно зазвенело от боли. Я забилась, схватившись за диван в качестве опоры. Я не могла понять, куда девался мой пистолет, но он направлял дуло своего прямо на меня. Я схватила свою сумочку и раскачала ее, словно пращу. Удар пришелся ему по голове. Он закачался. Он загораживал мне выход, поэтому я огляделась и бросилась в ванную. Я захлопнула дверь, повернула замок и бросилась на пол. Он выстрелил дважды, и пули зазвенели, проходя сквозь дверь, словно пчелы. Выхода не было. Окно ванной было прямо на линии огня, и вокруг меня не было ничего, что можно было бы использовать как оружие. Он стал ломиться в дверь. Мощные удары крушили дерево в щепки. Его нога появилась в пробитом отверстии, и он ударил еще раз. Его рука просунулась в дырку, ища замок. Я схватила крышку с унитаза и ударила его по руке. Он вскрикнул и втянул руку назад. Затем он еще раз выстрелил, выкрикивая неприличные ругательства. Вдруг его лицо появилось в дырке, глаза бешено вращались, он искал, где я. Дуло пистолета уперлось в меня. Единственный предмет, которым я могла защититься, была крышка от унитаза, и я выставила ее перед собой, как щит. Пуля ударилась об нее с такой силой, что крышку вышибло у меня из рук и она раскололась надвое. Терри снова принялся ломиться в дверь, но уже не с такой силой.

Я услышала, как с той стороны он тяжело свалился на пол. Я замерла, пораженная, затаив дыхание. У меня не было времени проверять, притворяется он или нет. Я открыла замок и навалилась на дверь, но не смогла сдвинуть ее с места. Я опустилась на колени и заглянула в комнату через дыру. Он лежал на спине, и рубашка его была вся в крови. Очевидно, я ранила его своим выстрелом, но он смог продержаться достаточно долго. Кровь выходила из него, словно воздух из проколотой шины. Его грудь все еще поднималась. Помимо его хриплого дыхания, я также слышала, как дедушкиными часами тикает моя бомба.

— Уйди с прохода, Терри! Ну давай же!

Он никак не отреагировал. На моих настольных часах было двадцать девять минут пятого. Я навалилась на дверь изо всех сил, но не смогла отпихнуть его. Мне нужно было выбраться. Я в ужасе оглядела ванную и схватила половинку крышки от унитаза. Я разбила окно. Стекло посыпалось во внутренний дворик, оставляя целые зубья в раме. Я прикрыла их полотенцем, чтобы протиснуться в окошко.

От взрыва, раздавшегося у меня за спиной, меня вынесло сквозь окно, как Супермена в его лучшие времена. Я приземлилась на траву с такой силой, что на мгновение потеряла способность дышать. Меня охватила паника, я не могла понять, смогу ли я когда-нибудь снова дышать. Вокруг меня шел дождь из осколков. Мимо меня, словно какой-нибудь НЛО, пролетел большой кусок крыши. Затем он начал падать и прыгать на ветвях ближайшего дерева. Появилось облако белого дыма и начало медленно растворяться. Я перевела взгляд на стену за моей спиной, которая оказалась цела. Мой диванчик стоял на подъездной дорожке, подушки были разбросаны во все стороны. На его ручке примостился мой воздушный папоротник с таким видом, словно он сам туда забрался. Я уже знала, что переднюю стену моей квартирки снесло, внутри одни обломки и моих вещей уже больше нет. «Как хорошо, что у меня не так уж много всего»,— подумала я.

У меня снова началась временная потеря слуха, но я уже начала к этому привыкать. Наконец усилием воли я заставила себя подняться и отправилась внутрь взглянуть, не осталось ли чего от Терри Коулера.

ЭПИЛОГ

Генри Питт вернулся домой и увидел небольшой кратер на том месте, где находилась часть дома, которую он раньше сдавал. Гораздо больше, чем потеря собственности, возмещенная страховкой, его огорчили мои неприятности. Сейчас у него грандиозные планы касательно строительства новой квартирки для меня, и он уже советуется с архитектором. Мне удалось спасти кое-что из одежды, в том числе мое платье на все случаи жизни и мою любимую куртку. На что же мне жаловаться? Как только я поднялась на ноги, я приступила к работе. В качестве компенсации за мое временное отсутствие Мак велел заново обставить мой кабинет. Энди Мотика уволили, и теперь ему будут предъявлены обвинения в преступлении. Прокуратура вернула мое доброе имя. Через два дня после взрыва Дэниел уехал вместе с Бассом. Не могу сказать, что я что-нибудь при этом почувствовала. После всего, что я пережила, его предательство казалось слишком незначительным.

Осталось только одно дело, требующее прояснения. Я поговорила с лейтенантом Доланом, относительно тех пяти тысяч, которые Терри перевел на мой счет. Он посоветовал мне держать язык за зубами, что я и сделала.

С уважением, Кинзи Миллхоун.

Примечания

1

Температура дается по Фаренгейту. По Цельсию это двадцать — тридцать градусов тепла.

Content

Графтон Сью Улика

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ЭПИЛОГ

Примечания