Инна Бачинская

Вторая невеста

…Напущу я на вас неотвязные лозы… и род ваш проклятый джунгли сметут, кровли обрушатся, балки падут, и карелою, горькой карелой дома зарастут…

Аркадий и Борис Стругацкие. Улитка на склоне, гл. 9

Пролог

Спасибо, что пришли. Нам нужно поговорить. Вы не знаете всего…

Они шли не торопясь по центральной аллее старого парка. Сгущались ранние осенние сумерки, было тепло и безветренно. Туман наползал с реки, затягивая все вокруг белой пеленой; желтые деревья наплывали, покачиваясь, и исчезали неторопливо.

Они свернули в глубь парка. Глухо зашуршали листья под их ногами.

— Снова осень… — В голосе слышны ностальгические нотки.

— Что вы хотите мне сказать? — Это прозвучало сухо и деловито. Красоты осеннего парка оставили женщину равнодушной.

— Вы хорошо знаете человека, за которого собрались замуж?

— Да. Я прекрасно его знаю. Еще что?

— Сомневаюсь.

— И вы решили открыть мне глаза? — Она обидно рассмеялась. — Что он пьяница, наркоман, бабник, вор?

— Вас это, кажется, не трогает?

— Нет! А такие, как вы… чего вы лезете? Чего свой нос суете? Что вам нужно? Он что, ограбил вас? Кинул в бизнесе?

— Он меня предал.

— Как громко! — Она снова рассмеялась. — Все мы кого-то предаем! А вы…

Больше она ничего не успела сказать. Человек, идущий рядом, вдруг выдернул из кармана плаща толстый витой шнур, быстрым движением набросил ей на шею и резко потянул. Она вскрикнула и, ломая длинные ногти, вцепилась в шнур.

Еще минуту они топтались на месте, разбрасывая шуршащие листья, и вскоре все было кончено. Оглянувшись, убийца потащил жертву в центр поляны.

Парк был пуст, тих и темен. Слабо светились желтые деревья. Клубящийся туман скрадывал звуки торопливых шагов…

Глава 1. Исчезновение

Капитан Коля Астахов запаздывал. Как всегда. Федор Алексеев, преподаватель философии местного университета, и Савелий Зотов, главный редактор местного издательства «Арт нуво», верные друзья и соратники вышеупомянутого капитана, сделали заказ, терпеливо его ждали и беседовали. Бар «Тутси», излюбленное место сбора троицы, был не заполнен и полутемен по причине раннего времени. Разгул начнется ближе к полуночи, если по отношению к «Тутси» применимо подобное словцо. «Тутси» был приличным баром для приличной публики. Здесь не случалось ни драк, ни скандалов, и полиция сюда, говорят, ни разу не приезжала — во всяком случае, завсегдатаи такого не припомнят. В этом баре все было чинно и солидно, для понимающих людей. По стенам — фотографии средней руки знаменитостей в обнимку с Митричем, хозяином — он же бармен, — неплохие урбанистические карандашные наброски местного художника, и певица с гитарой по средам, пятницам и субботам с репертуаром, не режущим ухо, — романсами в основном и фольклором. Голос у нее небольшой, но приятный.

Сияет разноцветно радующая глаз стойка бара, за ней незыблемо царит толстый Митрич с салфеткой через плечо, похожий на снулую рыбу. Все как всегда. Время не коснулось «Тутси», в его зале своя особенная неторопливая атмосфера закрытого аквариума, что особенно нравится завсегдатаям.

Коля Астахов примчался взмыленный, бросил «привет» и упал на стул.

— Ну, все! — воскликнул Федор, предупреждая первую фразу капитана. — Уходишь, на хрен, к брату в бизнес!

— Не дождетесь! — откликнулся Коля. — Думаешь, если ты смылся в свою бурсу морочить людям голову насчет смысла жизни, так и все такие? А работать кому? И так из толковых у нас никого не осталось, подались кто в бизнес, кто в киллеры.

— Что случилось, Коля? — спросил Зотов.

— Разве ты не знаешь, Савелий, пропала девушка, — ответил за капитана Федор. — В городе только и разговоров, что о ней.

— Какая девушка?

— Ты хоть иногда газеты читаешь, романтик? — вызверился на Савелия Коля. — Или только свои бабские книжки? Какое сегодня число, знаешь?

— Обыкновенная девушка, Савелий. Исчезла почти неделю назад. Коля, что-нибудь есть по этому делу? — спросил Федор.

— Да почти ничего… — махнул рукой капитан, остывая. — Ее зовут Алина Полякова. Исчезла восемь, возможно, десять дней назад, точная дата неизвестна. Подруга говорит, видела ее в последний раз пятнадцатого июля, они провели вместе весь день, вечером, около десяти, разбежались. Алина собиралась в «Магнолию» за продуктами, на другой день, шестнадцатого, возвращался ее жених, а в доме шаром покати, жрать нечего. У них свадьба через неделю. Жених задержался на день, вернулся семнадцатого, ее не застал, думал, осталась у подружки. Искать не стал, сразу дунул на работу — он занимается перевозками, заключил выгодный договор, не терпелось обсудить в коллективе. Говорит, спохватился на другой день, восемнадцатого, позвонил подружке, а та ни сном ни духом. Расстались вечером пятнадцатого, говорит, она позвонила Алиночке на другой день, хотела узнать, как там он, Павлик, и вообще, но та не ответила. Подругу зовут Полина Скорик, работает массажисткой в спа-салоне «Альбина». Алина Полякова трудится там же менеджером мужского зала, у них и мужики, оказывается, ошиваются. — В голосе капитана прозвучало неодобрение. — Познакомилась с будущим женихом тоже в салоне, он что-то им привозил. Зовут его Павел Зинченко, у него транспортный бизнес. Встречались два года и решили пожениться. Свадьба первого августа, а невеста исчезла. Сегодня у нас… — Коля Астахов задумался.

— Двадцать пятое, — подсказал Савелий Зотов.

— Да, двадцать пятое, и ничего! Ни следов, ни звонков с требованиями выкупа. Машину ее обнаружили в Бородинке восемнадцатого июля, в семь утра — красная «Тойота»… кстати, принадлежит жениху… в сорока километрах от города. Не в самой Бородинке, а не доезжая пару кэмэ, в роще. Обнаружил ее местный житель Родион Крот, по прозвищу Родик-с-Приветом, который собирает грибы и ягоды и ловит рыбу, тем и живет. Огородом не занимается по причине слабого здоровья. Увидев бесхозную машину, попытался ее «раздеть», но не успел — подошли другие грибники. От нечего делать они стали строить версии, разошлись искать владельца, кричали, аукали, а потом позвонили нам.

Мы пробили номер, вышли на жениха. Поехали, забрали машину. Она чистая — в салоне и в багажнике следов крови нет, следов борьбы тоже, все в полном порядке. Простояла там, похоже, несколько суток. Из-за ливня грибники притормозили, потому и не нашли ее сразу. Она стояла в небольшой впадине в лещиннике, почти незаметная.

— А пальчики? — спросил Федор Алексеев.

— Пальчики исключительно жениха и невесты, внутри. Снаружи… дождь смыл.

— Или вытерли.

— Или вытерли. Хотя все знают, что без перчаток ни один уважающий себя… короче, даже любитель не действует, я уже не говорю о профи. Так что ничего и вытирать не нужно.

— Ее вещи? Сумочка? Одежда? Губная помада под сиденьем?

— Ничего, пусто.

— И что это, по-твоему?

— Что, что… откуда я знаю? Полякову могли вызвать туда, она приехала, а ее… Мы там облазили всю рощу с собакой, показывали фотографию в самом поселке, спрашивали про машину. Никто ничего, в девять вечера поселок вымирает. Встают в шесть, а ложатся в десять. Ее могли привезти туда… не факт, что за рулем была именно она.

— Ее могли увезти в другой машине, а «Тойоту»…

— Сами не дураки, — сказал Коля с досадой. — Думали уже. Потому и тачку спрятали.

— Зачем ее прятать? — не понял Савелий.

— Чтобы не засветить, — объяснил Федор. — Убрали с парковки, чтобы не засветить раньше времени.

— С какой парковки?

— С любой. Девушку увезли, а машину забросили в Бородинку.

— Почему она не могла приехать сама? Ее позвали, и она… приехала, — осведомился Зотов.

Коля и Федор переглянулись. Капитан ухмыльнулся, а Алексеев объяснил:

— Могла, Савелий. Коля же сказал. Это по одной версии. Ей позвонили, и она поехала. Но есть и другие. Например, наша девушка приехала в магазин за продуктами и запарковала машину на стоянке. А оттуда ее увезли…

— Как увезли? — не понял Савелий.

— Пока не знаю. Возможно, она села в чужую машину по своей воле, поговорить, например, встретился старый поклонник, то-се, а он взял и умыкнул ее. А возможно… не добровольно. То, что человек этот или его сообщники убрали со стоянки ее тачку, говорит… о чем, Савелий?

— Ну, они не хотели, чтобы машину нашли сразу, наверное, — сообразил Савелий. — И чтобы узнали, откуда она исчезла и когда.

— Верно. Представь себе, что она отправилась в «Магнолию», как сказала подружке, встретила там кого-то… и так далее. — Федор рассуждал увлеченно. Савелий внимал, сверля его напряженным взглядом. — Магазин работает до одиннадцати, потом парковка пустеет, и ее «Тойота» привлекла бы внимание охранника. Таким образом, у розыскников были бы дата и время исчезновения, а теперь поди знай — то ли пятнадцатого, то ли шестнадцатого, то ли вообще восемнадцатого. Кроме того, никто ее не хватился, вот такое благоприятное стечение обстоятельств, для преступника то есть.

— Не канает! — с удовольствием сообщил Коля. — Она вернулась домой после «Магнолии», в холодильнике полно продуктов.

— Ты думаешь… ее… — Савелий запнулся.

— Не знаю, будем надеяться на лучшее. Невесты, Савелий, случается, иногда сбегают из-под венца. В дамских романах это частый сюжет, сам знаешь. Многие из них кончаются свадьбой, другие начинаются с исчезновения невесты. Девушки с артистической натурой могут обставить собственное исчезновение с креативом. Может, она мстила жениху за… мало ли за что. Хотела свадьбу устроить на полную катушку, а он сказал: понимаешь, экономический кризис, так что извини. Кстати, ты говоришь, Зинченко задержался, вернулся на день позже… — Федор повернулся к Коле.

— Задержался, потому что на радостях напился с клиентами и за руль сесть не смог. Он был на своей машине — «Лендровер» последней модели. Как я понял, этот Павел без нее и мусор не выбросит. Живет за рулем. Остался в гостинице, выехал около двенадцати на следующий день, то есть семнадцатого. Гнал как ненормальный, в пять был уже дома, одолел шестьсот километров и сразу помчался на работу. Алиби, как вы сами понимаете, у него нет. В гостинице был один, никто его там не видел.

— Ты думаешь, он мог вернуться домой и… Он же был пьяный! — воскликнул Савелий.

— Мы этого не знаем, Савелий, — сказал Коля на удивление миролюбиво. — Это он так говорит. Мы вышли на двоих, с которыми он обмывал сделку, — один вообще ничего не помнит, другой показал, что они сидели до восьми вечера. Потом Зинченко сказал, что ему надо ехать… Когда — тот не понял, то ли сразу, то ли на другой день. На том и распрощались. Так что с восьми вечера до полудня следующего дня, как в том анекдоте — можно многое успеть до прихода санитаров. Четыре туда, четыре обратно.

— Как-то все это… сложно… — пробормотал Зотов.

— А как бы ты действовал, интересно, если бы решил убрать невесту? — спросил Коля, и оба с интересом уставились на Савелия.

— Я? — испугался тот. — Зачем ее убирать? Можно просто расстаться.

— Можно, Савелий. Но люди почему-то убивают. Может, вернулся раньше времени, а она не одна, он и… — Коля прищелкнул языком. — Действовал в состоянии аффекта. Народ сейчас нервный. Кроме того, за два года накопилось. И вот, Савелий, сидит он в теплой компании и делает вид, что пьет, а сам не пьет — представляешь силу воли?

— Никогда не возвращайся раньше времени, Савелий, — сказал Федор. — Или предупреждай.

— Это ты ему как философ советуешь? — ухмыльнулся Коля.

— Как друг. Я пошутил. Это не наш случай, Зинченко вернулся не раньше, а вообще опоздал. К тебе это не относится, Савелий. Твоя Зося как жена Цезаря — выше подозрений. Как она, кстати? И дети?

— Хорошо! — просиял Зотов. — Настенька получила первый приз в певческом конкурсе…

— Она у тебя уже поет?

— Первое место в детсадике!

— Поздравляем! Чего ж ты молчал?

Савелий, улыбаясь смущенно, пожал плечами.

— Вернемся к нашим мутонам, — сказал Федор. — Какие у них отношения, Коля? Что говорит подружка-массажистка? И вообще, что ты можешь сказать о женихе и невесте?

— Павел Зинченко здоровый мужик, разменял сороковник, с характером, работа собачья, вечно в разъездах, может за себя постоять. Фирма процветает, есть постоянные клиенты, даже за рубежом. Под свадьбу сняли банкетный зал в «Прадо», а цены там сами знаете какие. Так что обижаться невесте не на что. Подруга Полина говорит, что Павел вроде был против банкета сначала, но Алина настояла, пригрозила, что уйдет, он и сдался.

— Он раньше был женат? — спросил Федор.

— Не был, но собирался… — сказал Коля. Выдержав паузу, добавил значительно: — Его первую невесту убили накануне свадьбы!

Впечатлительный Савелий ахнул.

— Убийцу нашли? — спросил Федор, помолчав.

— Не нашли, и дело зависло. Зинченко ходил в подозреваемых, свидетели показали, что жених и невеста часто ссорились, даже дрались. Но у него было алиби на сей раз железное — ночь, когда она была убита, он провел у своей старой подруги, загулял перед началом семейной жизни. Повезло ему, можно сказать. Родители невесты были уверены, что убийца — Зинченко, но ему удалось откупиться. Мать вообще была против брака — работа у него собачья, денег мало…

— Когда это случилось?

— Восемнадцать лет назад. Ему было двадцать два, сейчас сорок. Убийство надолго отбило у него охоту жениться, как я понимаю, и он догулял до сорока. С Алиной, теперешней невестой, встречался два года, все не решался узаконить отношения. Лично я думаю — боялся.

— Его можно понять. Люди за рулем, как правило, суеверны, — заметил Федор.

— Ты думаешь, он боялся, что… и эту? — спросил испуганно Савелий.

— А ты бы не боялся? Если он не убийца, то перепугался на всю оставшуюся жизнь.

— Ты считаешь, он… мог убить? — спросил Зотов у Астахова.

— А что говорят твои книжки, Савелий? Подумай, вспомни что-нибудь о пропавшей невесте… этакое, в готическом стиле, а?

Савелий пожал плечами и промолчал.

— Как ее убили? — спросил Федор.

— Задушили шнуром… видимо, от портьеры. Такой толстый, витой. Я поднял дело, просмотрел. Нашли ее в парке, была осень, октябрь, там цветные фотографии: она лежит на желтых листьях в красном пальто, черные чулки и перчатки, без туфель. Как будто позирует. Ноги длинные, тонкие… Шнур тоже черный. Причем упала она сначала лицом вниз, потом ее перевернули.

— А где туфли? — спросил Савелий.

— Не нашли. Убийца унес их с собой… видимо.

— Это говорит в пользу Зинченко, — заметил Федор.

Коля кивнул.

— Почему? — не понял Савелий.

— Зинченко не стал бы возиться с туфлями, не тот психотип, Савелий. Такие, как он, действуют спонтанно… кулаком или топором, да и переворачивать ее не стал бы. При ней были какие-нибудь личные вещи? Деньги, сумка? — спросил Федор.

— Ничего не было. Лежит, глаза открыты, смотрит в небо… даже непонятно, что мертвая. Пришлось повозиться, чтобы установить личность, — ответил Астахов.

— Какие еще есть версии?

— Ну, какие… сексуальный маньяк, месть — ей или Зинченко. Тогда, если помните, был вообще беспредел, людей мочили за копейку. Или случайный убийца. Перелопатили все их связи, старых друзей и любовников, нигде ничего.

— Сексуальный маньяк?

— Девушку не тронули, если ты об этом. Сексуальный в том смысле… как-то он разместил ее, разбросал ноги, руки сложил на груди, красное и черное на желтом… жуть, одним словом. Впечатление, что убийца больной на голову. Была объявлена свадьба, и вдруг за три дня до нее девушка не возвращается домой. Ее мать звонит Зинченко, а он говорит, что не видел невесту со вчерашнего дня, а назавтра ее нашли.

— А с кем он был той ночью?

— С подругой детства. Когда-то встречались в юности, потом разбежались и с тех пор не виделись. А тут вдруг случайно столкнулись, нахлынули воспоминания и… так далее. Мать этой девушки считала, что убил дочь Зинченко, как я уже сказал. У него была репутация бабника, пьяницы и скандалиста. Бычара, одним словом. Это сейчас он остепенился. А может, после того случая.

— А если перевернул не он? — вдруг спросил Савелий.

— Что перевернул?

— Если убил Зинченко, а перевернул тело и унес туфли кто-то другой?

Ни Федор, ни Коля не ответили…

Потом Астахов произнес неопределенно:

— Работаем, Савелий. — Вздохнул и добавил: — А чего это мы сидим, как на празднике в детсадике? Федя, давай, скажи что-нибудь жизнеутверждающее… из древних философов. Или спой.

— Знаешь, Коля, мнения философов в вопросе о смысле жизни расходятся. — Федор пожал плечами. — У каждого свое. Один отдает предпочтение материи, другой — духу. Один неглупый человек сказал по этому поводу: «Лучше быть недовольным Сократом, чем довольным дураком». В общем, выбирай, что нравится.

Коля хмыкнул:

— Так это что же получается… Если ты доволен, ты — дурак? А если недоволен, то Сократ? Я, например, редко бываю доволен, и что, я теперь Сократ?

— Он имел в виду, что не только материальным жив человек.

— Это ежу понятно, — сказал Коля, — не надо быть философом. Этот неглупый, как ты сказал, мужик не прав — между дураками и Сократом много еще всяких, ни туда и ни сюда. И потом, часто не мы выбираем, а нас. Вот я работаю в ментовке, потому что мне это нравится или потому что я так устроен от природы? Или ты, Федор? Или Савелий с бабскими книжками?

— То есть ты спрашиваешь, свободны ли мы в своем выборе? Или природа, или кто-то решил за нас? На этот вопрос четкого ответа тоже нет.

— Тогда зачем твоя наука, если она не может? На фиг она нужна?

— И этого мы не знаем. Я думаю, есть категория людей, которым нравится думать. Одному нравится охотиться, другому строить, а философам — думать.

— Знаешь, Федя, если не будет охотников или строителей, станет хреново, а вот если исчезнут философы…

— Ты не прав, Коля, — встрял Савелий. — Они пытаются объяснить, в чем смысл жизни, а каждый уже выбирает сам. Животному не нужен смысл существования, а нам хотя бы пытаться надо объяснить. Возьми десять заповедей, этот первый криминальный кодекс, тоже ведь философия. Или Библию!

— Ладно! — сказал Коля как припечатал. — Понял. А чтоб коротко, ясно и оптимистично! Есть?

— Есть. Извольте. Если хочешь быть счастливым — будь им! Вот и весь смысл.

Коля кивнул — принимается.

Они чокнулись и выпили. Астахов — одним глотком, Савелий — морщась, Федор — не торопясь, смакуя…

— У Клары проснулся материнский инстинкт, — сказал вдруг Коля. Клара была его любимой собакой буль и старой девой со сложным характером.

— Но она же, вы же ее… это… — Савелий запнулся.

— Мы ее… это , как ты выразился, но против природы не попрешь, как оказалось. Она принесла котенка и…

— Как это? — поразился Савелий. — Как она могла принести котенка? Собака — котенка?

— Элементарно, со двора. Беспризорный котенок, совсем маленький, только глаза открылись. Ты, Савелий, как-то все неадекватно понимаешь. Она никому подойти не дает, вылизывает, разговаривает с ним… представляете? Такая нежная мамаша, просто душа разрывается. Вот смотри, говорю, Ирка, и учись.

Ирочка была подругой капитана, легкомысленная моделька из мастерской кутюрье Рощенко, которую Коля безуспешно воспитывал вот уже четыре года. Не получалось из Ирочки настоящей жены мента, как он ни старался. Готовила Ирочка плохо, рубашки Колины гладила тоже плохо, не ждала у окна возвращения любимого после боевой операции, а без задних ног «давила подушку» и часто приходила домой подшофе после «модельных» междусобойчиков. Тогда Коля тащил ее в ванную под холодный душ, где отыгрывался, с удовольствием слушая ее возмущенные вопли. Идеальные отношения по схеме: взрослый — ребенок, самая устойчивая конструкция в человеческом общежитии, как объяснил однажды философ Алексеев.

— А я-то думаю, чего это мы еще не разбежались на хрен, — отреагировал на это капитан. — А тут, оказывается, устойчивая конструкция. Вроде четырехколесного велика, так?

— И что теперь? С Кларой? — спросил Савелий.

— А что с ней? С ней все хорошо. Нашла смысл жизни, довольна, воспитывает сына… или дочь. Пока не разобрать, очень маленький. Назвали — Ирка настояла — Калипсо. Что такое Калипсо, она не знает, но говорит — красиво. Теперь у нас Клара и Калипсо. Федя, что такое Калипсо?

— Это одна прекрасная женщина из Древней Греции. Так что поздравь от меня Клару с дочерью. А давайте за Клару! — предложил Федор. — За ее новую жизнь!

Тост возражений не вызвал, и они выпили.

Глава 2. Подруга

Федор Алексеев вошел в спа-салон «Альбина» и остановился у стойки, за которой парило в пространстве очаровательное существо в голубом халатике с беджиком на нагрудном карманчике, где было написано «Галина». Глаза у существа… («Барби!» — вспомнил Федор) были безмятежно-голубые, личико сверкало всеми цветами радуги и улыбалось нежно и вопросительно.

— Что-нибудь для мужчин, — произнес Федор уверенно. Эту фразу он отрепетировал заранее, как ход е2—е4, освоенный в свое время великим комбинатором.

— Могу предложить омолаживающую процедуру, — существо скользнуло взглядом, смерив Федора с головы до ног. — Она включает интенсивное очищение пилингом, масочку, реафирмирующий массажик, блефаролифт и активные омолаживающие сыворотки. — Девушка коротко задумалась и бодро закончила: — Еще бы я посоветовала вам солярий для укрепления иммунной системы, активизации обмена веществ и работы эндокринной системы, а также против хандры. У вас ведь сидячая работа? У людей с сидячей работой цвет лица требует основательной доработки.

Она выжидающе смотрела на Федора.

Он опешил, что было ему абсолютно не свойственно, и чувствовал себя как на встрече с инопланетянином. Он не все понял, но смысл сказанного ухватил: оказывается, внешность его имеет ряд недостатков, и ее необходимо очистить, омолодить, снять стресс и подвергнуть… этому… пилингу? Кроме того, доработать цвет лица, как хандроиду с сидячей работой. Или хандролитику. Они смотрели друг на друга: девушка выжидательно, Федор — вопросительно, не зная, на чем остановиться — он не смог бы повторить и десятой доли того, что она ему наговорила. Наконец он нашелся и спросил:

— Галочка, а можно мне Полину? Мой друг говорил, что она прекрасный специалист. — Получилось сомнительно, Федор почувствовал это и внутренне поморщился.

Девушка, казалось, не удивилась. Кивнула и подняла трубку белого с золотом телефона.

— Полиночка, — промурлыкала она, — к тебе пришли. — Она покосилась на Федора, и тот представил себе, как Полина на другом конце провода спросила: «Кто?» — Клиент. Мы ждем. Сейчас придет, — обратилась она к Федору. — Присядьте пока. — Она кивнула на ряд кресел у стены.

Федор оглянулся. Там сидели женщины и рассматривали его во все глаза. Он, побагровев, остался у стойки, стараясь выглядеть непринужденно. Он даже забарабанил пальцами по ее поверхности.

В холле появилась девушка приятной наружности в розовом халатике. Федор, нисколько не сомневаясь, что это Полина, поспешил навстречу.

— Добрый день, — улыбнулась девушка. — Я вас слушаю. Что будем делать?

— Если честно, не знаю, — Федор понизил голос и покосился на женщин у стены.

— Пойдемте, — пригласила Полина. — Сейчас решим.

И Федор с облегчением последовал за ней.

— Может… этот… пилинг? — спросил он, когда они оказались в маленькой белой кабинке, где все было белым, стерильным и напомнило ему о больнице: белый шкафчик с сотней разнообразных флаконов и полотенцами, сильная галогенная лампа на высокой ножке, массажный стол и крошечное бюро с амбарной книгой для записи клиентов. Федор поежился. Правда, здесь еще были большое, во всю стену, зеркало и кресло, выпадавшие из стиля лечебного заведения.

— Давайте посмотрим.

Девушка кивнула на массажный стол, и Федор с опаской сел на его край. Она взяла его лицо в ладони и принялась рассматривать. Ладони у нее были сильные и нежные. На него пахнуло сладко и пряно, и он непризвольно сглотнул. Глаза их встретились, Федор смутился и мысленно чертыхнулся. К своему изумлению, он почувствовал, что краснеет — не приходилось ему бывать в подобных ситуациях.

— Можно массаж и освежающую маску для начала, — вынесла вердикт Полина, и Алексеев с трудом удержался, чтобы не спросить: «Ну что, есть надежда?»

— У вас хорошие природные данные, кожа чистая, не вялая, тургор нормальный, морщинки под глазами можно убрать короткими электротоками. Но это потом, я думаю.

— Согласен, — выдавил из себя смущенный Федор, чувствуя тем не менее невольную гордость за состояние собственной кожи.

— Ложитесь! — последовал приказ.

Он помедлил и стал укладываться на заскрипевший стол. Ситуация развивалась не по сценарию, им задуманному. Поговорить здесь вряд ли удастся, слышимость отличная, перегородки, скорее всего, картонные. У него мелькнула мысль извиниться и распрощаться, то есть попросту удрать, но было уже поздно. А потом, если честно, эта Полина… с ее нежными ладонями…

Федор вздохнул, сложил руки по швам и закрыл глаза.

Следующий час своей жизни он прожил как в нирване, в раю, римских термах, в гареме… выбирайте по вкусу. Насчет гарема, конечно, слишком сильно сказано, речь шла всего лишь о массаже, но Федор еще никогда не испытывал ничего подобного. Нежные ладони Полины скользили по его лицу, предварительно политому маслом с запахом… роз?.. лаванды? Ему казалось, что его голова лежит у нее на коленях. Федор чувствовал теплое дыхание Полины, а ее грудь иногда касалась его плеча. Он представил себе, что сказал бы Коля Астахов, и с трудом подавил ухмылку. Он думал о том, что человеку… мужчине, в сущности, нужно очень мало, чтобы чувствовать себя счастливым. Как там у классиков… «Месть, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына!» Нет, не то! Что-то о деве-рабыне, втирающей елей в лысину древнегреческого философа… Сейчас, сейчас… А! «Взрытый наукою лоб розами тихо укрась …» Козьма Прутков. Необходимо заметить, что древние философы знали толк в удовольствиях, кроме философов-аскетов, конечно.

— Сейчас наложим масочку, — сказала Полина, возвращая Федора на землю. — Можете подремать тридцать минут.

Маска оказалась неожиданно холодной, с резким неприятным запахом.

Через тридцать минут все было кончено — маска смыта, Федор встал на ноги и увидел себя в зеркале.

— Узнаете? — улыбнулась Полина.

— С трудом. Спасибо. — Он помедлил и спросил: — Полиночка, я не могу пригласить вас поужинать?

Девушка внимательно смотрела на него, словно прикидывая и раздумывая.

— Поужинать не получится, я занята сегодня. Но кофе можем выпить, у меня сейчас кончается смена. Устала как собака, а потому принимаю ваше предложение с удовольствием. Подождите на улице, ладно?

Федор поздравил себя с удачей и пошел расплачиваться.

Спустя полчаса они сидели в небольшом кафе.

Федор затруднялся, к какому типу женщин отнести Полину, взглядывал испытующе и тут же отводил взгляд. Согласилась пойти в кафе, но отказалась поужинать. После сеанса такого массажа редкий мужик откажется продолжить знакомство в другом месте. Но не было знака со стороны Полины, что она готова это знакомство поддержать. Не чувствовал опытный Федор этого знака. Ни взгляда, ни жеста, ни интонации — ничего не было! Полина, улыбаясь, молча смотрела на него. И вдруг сказала:

— Можете спросить… вы ведь из-за Алинки пришли, правда?

Федор опешил. Такого удара ему еще не наносили. Он испытывал ощущения человека, которому изо всей силы врезали по лбу, причем вполне неожиданно, в мирной спокойной обстановке, где ничего не предвещало нападения.

Полина с любопытством смотрела на него, и он видел, что она сдерживается, чтобы не улыбнуться.

— Как вы догадались?

— Вы не относитесь к типу мужчин, которые ходят в косметические кабинеты. Да вам и незачем. Вы уверены в себе, знаете себе цену, вам это не нужно. Вы не задали ни одного вопроса насчет того, что сказала вам Галочка. Она всем говорит слова из нашего буклета. И все потом задают вопросы, а вы нет. Вам это не интересно. И вы не знали, чего хотите, а серьезный клиент твердо знает, он подготовился, почитал. И я подумала, что вы пришли не ради массажа. Кроме того… знаете, со мной уже три раза беседовали, спрашивали про Алину, и с другими девочками тоже, мы тут все уже настороже… А вы кто?

— Вы меня побили, Полина. Не ожидал такого аналитического подхода к моей скромной особе, вы прямо психолог. Я работал когда-то в милиции, сейчас преподаю философию в педагогическом. По старой памяти интересуюсь следствием. У меня там друзья. Мнения у нас часто расходятся, и тогда я на свой страх и риск начинаю частное расследование. Так что вы имеете полное право мне не отвечать. Меня зовут Федор, кстати. Федор Алексеев.

— Вот и познакомились, — сказала она. — Меня зовут Полина. Что же вас интересует?

Они рассмеялись.

— Все. Меня интересует все, — ответил Федор. — Что за человек ваша Алина, как вы провели пятнадцатое июля, история отношений Алины и Зинченко, а также какой он человек. Хотите кушать? Вы отказались поужинать, не передумали?

Полина рассмеялась.

— Передумала! Я не хотела, понимаете… — Она замялась.

— Пристают? — спросил Федор.

— Еще как! Но у нас с этим строго. Да и мне, если честно… Знаете, человека сразу видно, правда? Вы, как я понимаю, пришли к нам по делу и вряд ли придете еще. Знаете, какие к нам ходят мужчины? — Она, улыбаясь, смотрела на Федора.

Он рассмеялся и сказал:

— Могу себе представить. Или нетрадиционной ориентации, или самовлюбленные… нарциссы.

— Примерно так. Добавьте, с деньгами. Процедуры у нас дорогие, сами видели. Ну, кроме того, конечно, те, кто… как бы это сказать… — Она снова рассмеялась. — Алинка называла их «торговцы мордой». Артисты, политики, дикторы телевидения… Но вы не говорите никому, ладно? Мы клиентов обсуждаем только между собой.

Федор кивнул. Он украдкой рассматривал девушку — кидал косяки, сказал бы Коля Астахов, — чувствуя, что она нравится ему все больше. Неглупа, внимательна, откровенна, ни капли неуместного кокетства и умение держать дистанцию. А как красиво она его раскусила! Кроме того, чувство юмора. Плюс красивые серые глаза и очень белая кожа («Интересно, от природы или результат косметических уловок?» — мелькнула у него мысль, и еще он подумал, что теперь представляет, что они с собой проделывают). На носу Полины Федор рассмотрел несколько веснушек, а когда она улыбалась, на правой щеке появлялась ямочка.

— Знаете, у них тут есть жаркое в горшочках, обалденно вкусно! — сказала Полина. — Мы тут часто ужинаем с Алиной. Павлик работает по вечерам или ночью… — Она осеклась и посмотрела на Федора. Улыбка сползла с ее лица.

— Полина, постарайтесь вспомнить последний день… пятнадцатое июля. Где вы были, кого встречали, возможно, Алине кто-то звонил. Давайте пройдемся по каждой минуте, просеем каждое слово… — Федор запнулся. — Вы давно знакомы с Алиной?

— Мы росли вместе. Нас так и называли — Алинки-Полинки, а еще ягоды-малинки. Мы из Крыма, из маленького городка. Тут у мамы подруга, тетя Слава, она и позвала меня, а приехали мы вместе пять лет назад. Она врач-косметолог, ну и определила нас… сказала, работа чистая и денежная. Устроила на курсы, потом помогла с работой. Знаете, Федор, я ведь хотела уехать домой, но Алина попросила остаться на свадьбу, я у них свидетельница. Страшно соскучилась по солнцу, морю, по семье… и вообще. Там родители, братья, племянники, целый клан. Мама говорит, возвращайся, открыли два санатория, стало полегче с работой, я уже замолвила словечко — тебя возьмут! И так меня домой потянуло, ходила сама не своя. Но Алина попросила… Федор, что с ней? — Полина смотрела на него тревожными глазами. — К нам ходят, всех расспрашивают, сами ничего не говорят…

— Не знаю, Полина. Никто не знает. Они ищут, я вот тоже пытаюсь по мере сил.

— Павлик сам не свой, выпытывал у меня, с кем она встречается. Знаете, у него сразу мысли об измене, работа тяжелая, он все время в разъездах, часто не бывает дома. Я его успокаиваю, а сама все время думаю — где Алина? Что случилось? Жива ли?.. Уже десять дней… одиннадцать. Дикость, нелепость! И ни звонка, ничего! В полиции думали, Алинка уехала домой, выясняли, но ее там нет, и теперь ее сестра звонит мне каждый день, спрашивает. Родители у них умерли — отец плавал, погиб на Дальнем Востоке во время шторма, у мамы — сердце… Одна сестра осталась. Я уже не знаю, что и говорить. У меня в голове не укладывается — вот так исчезнуть без следа, причем, если бы какие-то враги, ревность, брошенный парень… или ввязалась куда-нибудь… бандиты, но ведь не было ничего! Все на глазах, работаем вместе, она целый день на виду…

— Как вы провели пятнадцатое июля?

— Это был выходной, решили пробежаться по лавкам, выпили вина для «разгону крови», как сказала Алинка, часа три бродили по «Мегацентру», мерили все подряд, смеялись, настроение было приподнятое. А потом попали на выставку в Дом художника — увидели объявление, вход свободный, ну и зашли. Оказалось, персональная выставка нашей местной художницы Майи Корфу. Она там тоже была, еще журналисты и люди с телевидения. Интересная женщина эта Майя, платье шикарное, черное, почти без украшений — только колье омега, вроде плоской пластинки из белого металла — и все. Серебро или платина. Она вообще-то живет за границей, в Италии, здесь бывает наездами. Согласилась открыть выставку, а то в Италии ее знают, а дома нет. Алине очень понравились картины и то, что на вернисаже была сама «мадам Корфу», как назвал ее какой-то журналист. Алина как ребенок, понимаете? Яркая обертка, блеск, известность… Она прямо ходила следом за художницей, меня оттерли, да я и не лезла. Их даже сфотографировали вместе, Алинка надеялась увидеть себя в вечерних новостях. Я видела, как она что-то говорила мне, улыбалась.

Алина хотела купить что-нибудь, но я отговорила — цены просто бешеные, и потом, картины необычные, какой-то странный стиль, в буклете говорится: «метареализм», «символизм», «космизм». Я, наверное, старомодна, но мне, если честно, не очень понравилось, то есть кое-что ничего, но, в общем, не то.

— Почему? — спросил заинтересованный Федор.

— Понимаете, для меня картина или книга — это чувства, душа, мысли, если хотите, а тут слишком декоративно, нарочитость какая-то, несуразность, бессмысленность. Красные деревья, черные цветы, особенно меня поразила картина с руками: сложенные вместе ладони, в них земля — жирная, влажная, из нее растет дерево, выписаны каждая веточка и листик, одна половина синяя, другая — фиолетовая, а под деревом — мужчина и женщина, она в белом платье невесты, он обнаженный. С его стороны ветки дерева сломаны, с них капает что-то черное, похожее на кровь… Рассматривать интересно, но как будто тебя грубо толкнули или ударили… такое впечатление, что она бросает мне в лицо свою картину, издевается — вот вам, обыватели! — Полина помолчала, потом сказала: — Вы извините меня, Федор, я не в себе все эти дни…

— Понимаю. А потом, после вернисажа?

— Мы поужинали в «Белой сове». Алина говорила только про выставку, мол, приведет туда Павлика, хотела купить натюрморт с цветами. Она еще собиралась в «Магнолию» за продуктами, приглашала меня, но я устала и поехала домой. Эта выставка так повлияла на меня, хотя были и радостные картины. Но это дерево в ладонях, и земля такая жирная, и черная кровь… бррр! Я сразу подумала о кладбище. Если это Адам и Ева, то старые мастера интереснее.

Ну, Алина меня отвезла домой, она была на машине Павлика, красной «Тойоте», и… все. Это было около десяти. В тот вечер я ей не звонила, на следующий день — тоже, у нее был отгул, приезжал Павлик, и я не хотела их беспокоить. Позвонила только вечером, но Алинка не ответила, даже сигнала не было, я еще подумала, может, телефон упал. У меня мобильник как-то упал с балкона и вырубился, даже чинить его отказались. Кот сбросил. И Алинин домашний не отвечал. А восемнадцатого позвонил Павлик и спросил, где Алинка…

— Кот?

— Да, мой кот, Барон. Здоровый котяра, капризный, страшно не любит телефонов — знает, если звонят, то я выпадаю из жизни и не обращаю на него внимания. Вот он и сбросил мобильник с балкона, не знаю как — взял в зубы, наверное, и скинул.

— Понятно. Кот у вас, однако, — удивился Федор. — Скажите, а Алина не могла… — Он замялся.

— Пошутить? Нет, что вы! Алина любит Павлика, она так радовалась, что выходит замуж, только этим и жила последние месяцы. Павлик не очень хотел жениться, боялся, наверное… не знаю. Его первая невеста… Там у них какая-то трагедия произошла, но Алина сказала — или свадьба, или прощай. И я теперь все время думаю — это что, судьба? Его первую невесту… убили, теперь вот Алина пропала… Что это? Чуть ли не двадцать лет прошло, и снова? Я спать не могу, все думаю, где она… Господи, как страшно! — Полина всхлипнула и заплакала.

Федор протянул ей салфетку. Она взяла. Промокнула слезы, вытерла нос. Федор с удивлением заметил, что на лице ее нет косметики.

— Полиночка, а что за человек Павел Зинченко?

— Нормальный мужик. Надежный, прямой. Может, немного… бесчувственный… в том смысле, что книг не читает, кино не любит, только новости смотрит, в театр его не вытащить. Если вы думаете, что это он Алину… Что вы! Да Павлик ее и пальцем не тронул бы! Он, правда, не хотел жениться… не то чтобы не хотел, а опасался, только потому что первая его невеста… А теперь и Алинка…

Тут им принесли жаркое в горшочках и красное вино…

— Мы почти пришли, я живу в этом доме, — Полина махнула рукой на многоэтажку в конце улицы. — Спасибо за ужин.

— Это вам спасибо, Полина. Можно, я вам позвоню?

Он намеренно не добавил, что у него могут быть к ней еще вопросы — она ему очень понравилась, и он не хотел, чтобы Полина чувствовала себя обязанной встречаться с ним и отвечать на его расспросы. Федор слегка запутался в собственных мыслях относительно того, почему не сказал о необходимости новой встречи.

— Знаете, Федор, давайте я возьму ваш телефон и позвоню сама, если что-нибудь вспомню.

Она, улыбаясь, смотрела на Федора, и тот восхитился, как красиво Полина дала ему понять, что… не нужно . Не надо звонить, приглашать ее на ужин, поить вином… И дом показала лишь издалека. Кстати…

— Можно пригласить вас на ужин? — спросил он.

Полина рассмеялась.

— Вам понравилось жаркое в горшочках?

— Очень! В следующий раз мы можем пойти в «Белую сову» или «Прадо»… Хотите?

— Я позвоню вам, Федор. Может, вы узнаете что-то об Алине.

Он вдруг притянул Полину к себе и поцеловал в щеку, ощутив запах ее волос и кожи, нежный, теплый, чуть пряный…

Он стоял и смотрел ей вслед, уверяя себя, что действует исключительно из соображений безопасности — время позднее, район довольно глухой. Это была не вся правда — ему было приятно смотреть на нее…

И имя необыкновенное… Полина! По-ли-на… несовременное, старомодное. Он возвращался домой, засунув руки в брюки, и думал. Лучше всего ему думалось во время ходьбы. До его дома было далеко, он живет на противоположном конце города, уже почти ночь, они просидели в этом… как его, «Детинце»… часа три, четыре! Ого!.. Какая славная девушка! Не кривляется. Не красится. Не употребляет словечек… ненормативных. Он поймал себя на том, что улыбается во весь рот. Необыкновенная девушка.

Вместо того чтобы думать об исчезнувшей невесте, Федор размышлял о месте женщины в жизни философа. С одной стороны, философия — это наука о смысле бытия в спокойной обстановке… кипарисовой роще, на берегу моря, и ничего отвлекающего в виде крикливых женщин и сопливых детей, а также толпы. Аскетизм — пожалуй, но в разумных пределах. Философ неторопливо шествует в окружении почтительно и трепетно внимающих его слову учеников, адептов… Тут Федор вспомнил своих студентов и вздохнул.

А с другой, ведь встречаются женщины, как бы это выразиться, оставляющие след! Они проходят мимо, проплывают, как каравеллы в белом сиянии парусов, а ты как дурак стоишь и смотришь им вслед…

«Смотри, какой умный!» — сказал бы реалист-капитан Коля Астахов.

«У тебя, Федя, заниженная самооценка, — поспешил бы на выручку добрый Савелий Зотов. — И совершенно напрасно!»

«Да разве я о себе, я вообще о человечестве с точки зрения философии и вечности», — махнул бы рукой Федор.

Глава 3. Разговоры о выставке

На другой день с утра Федор Алексеев отправился в «Магнолию», запарковался и пошел искать старшего распорядителя. Алина вернулась домой пятнадцатого и выгрузила продукты, значит, ее увезли не отсюда. Со стоянки она могла уехать с кем-то, и этого кого-то могли заметить служители. Капитан Астахов разговаривал с работниками «Магнолии», но у Федора была своя метода.

Распорядителем парковки оказался здоровенный парень в синей форме и фуражке. Федор невнятно представился, сказав, что с ним уже говорил его коллега капитан Астахов, а теперь нужно кое-что уточнить. Он даже сунул руку во внутренний карман пиджака, собираясь предъявить служебные корочки, но так ничего и не достал — как бы по рассеянности — и вместо этого спросил:

— Как часто вы видели на парковке красную «Тойоту»? Красных машин не так уж много.

— Да помню я эту машину, я ж говорил, — ответил парень. — Они часто приезжали вместе, он — здоровый мужик под сорок, она — помоложе. А иногда одна заезжала.

— А в вечер пятнадцатого июля вы видели эту машину?

— Вроде видел, в десять вечера примерно.

— Вроде?

— Может, не пятнадцатого.

— Хорошо, давайте иначе. Когда вы видели красную «Тойоту» в последний раз?

— Может, пятнадцатого… или шестнадцатого.

— Вы здесь каждый день?

— Последние две недели каждый, как папа Карло. Алик в отпуске, Петрович приболел.

— То есть после не то пятнадцатого, не то шестнадцатого вы ее больше не видели?

— Нет вроде. Не было ее.

— В этот последний раз она была одна?

— Одна. Очень спешила, мы работаем до одиннадцати, а она приехала поздно.

— А как она уезжала, вы видели?

— Нет, я был у главного, там один псих пожаловался… — Парень махнул рукой.

— То есть вы видели, как она приехала, и все?

— Я ж их не рассматриваю, вот когда рядом с машиной, тогда запросто узнаю.

— А если бы вы ее увидели в магазине, вы бы ее узнали?

Парень задумался.

— Ее узнал бы. Красивая девушка, одета нарядно, что-то белое и красный жакет. Я еще подумал, что она любит красное — и машина, и жакет. — Он задумался. И вдруг выпалил: — Видел! Я ее видел! С полной тележкой, ей еще какой-то мужик помогал! Точно! В белом платье и красном жакете! Вы спросили, и я вспомнил!

— Это был тот, с кем она обычно приезжала?

Парень пожал плечами.

— Он проводил ее до машины?

— Не скажу, не заметил. Вы думаете, он ее…

— Пока неизвестно.

— Если бы я знал, что так получится…

— Постарайтесь представить себе… вот они идут вместе, что вы подумали? Это был случайный человек, который помог красивой женщине, или знакомый? Как они держались? Какое чувство вызвали у вас эти двое? Пожалуйста, отвечайте не раздумывая! Вам показалось, что они друзья?

— Нет!

— Они смеялись?

— Нет… подождите! Он что-то сказал, и она засмеялась!

— Сколько ему лет?

— Не знаю… лет сорок, наверное… Я не присматривался!

— Большой?

— Высокий вроде меня. Здоровый.

— Одежда?

— В черном… как поп!

— В рясе?

— Да нет же! В черном… и еще…

— Что? Борода?

— Нет!

— Длинные волосы?

— Нет вроде.

— Что? Серьга? Украшение?

— Нет…

— Цвет волос?

— Не помню.

— Тату на руках? Представьте себе, руки его лежат на поручне тележки… большие? Красные? Белые? Черные?

— Черные! Точно! — обрадовался парень. — В перчатках! Я еще подумал, на хрен это, жара даже вечером!

— Очки?

— Нет, не помню.

— Как он шел?

— Не понял!

— Быстро? Медленно? Переваливался?

Парень задумался. Снова пожал плечами.

— Какого цвета лицо?

— Лицо как лицо, не негр, не с Кавказа…

— Загорелый?

— Не знаю… как-то… не вспомню… Что-то еще…

— Голова? Плечи?

— Не помню.

Федор задал еще с десяток наводящих вопросов, но ничего больше не добился. С тем и уехал.

Он все время думал о Полине. Ему хотелось увидеться с ней, но он выдерживал характер и не звонил в салон — ждал ее звонка. Он представлял, как они увидятся — она согласилась поужинать с ним, — о чем они будут говорить…

— Выставка! — вспомнил он. — Метареализм… Интересно! — Он свернул к центру города.

Синяя с золотом доска сообщала, что художественная галерея работает с одиннадцати. Бросался в глаза стенд с объявлением о выставке всемирно известной художницы Майи Корфу, «уроженки нашего города». Федор посмотрел на часы — было одиннадцать пятнадцать — и дернул ручку. Дверь была заперта. Он дернул еще раз — с тем же результатом. Ему пришло в голову, что люди совершают массу нерациональных поступков, вроде того, который совершил сейчас он сам, пытаясь еще раз открыть запертую дверь. Что это? Нежелание смириться с результатом? Упрямство? Надежда на «вдруг»? Он снова дернул, посильнее, вложив в свой жест всю досаду и раздражение, и — о чудо! — дверь распахнулась! Что-то там в ней заедало. Мелодично звякнул китайский колокольчик.

Он вошел в большой светлый зал. Дежурная, молодая женщина, доедая на ходу, выскочила из подсобки. Федор поздоровался. Бросался в глаза стенд со знакомым уже объявлением и фотография художницы на стене рядом. Майя Корфу сидела на парапете не то моста, не то низкой ограды и смотрела на зрителя с легкой улыбкой. Фотография удачно передавала ощущение движения — в фигуре женщины была динамика: шла, присела, сняла соломенную шляпу, держит ее в руке, щурится на солнце, ветерок шевелит длинные светлые волосы и подол пестрого платья…

— Майя Корфу — наша землячка, — с гордостью сказала дежурная, проглотив кусок. — Согласилась привезти картины, она живет в Италии. Замечательная художница, сильная, необычная, заставляет задуматься. И как человек просто удивительная! Простая, нос не дерет, не то что наши, цены себе не набивает. Пожалуйста, знакомьтесь с экспозицией, а если будут вопросы, спрашивайте, я здесь.

— Как вас зовут? — спросил Федор.

— Светлана.

— Спасибо, Светлана. Если будут вопросы, обязательно спрошу. А вам ее картины нравятся?

— Очень! Они такие необыкновенные! Сразу чувствуешь западную школу. Хотя не все понятно и… — Она запнулась. — Ну, это вроде магии, просто душу переворачивают. Но есть и радостные! Мне нравятся цветы, например, и пейзажи, очень необычные.

Цветы, пейзажи, люди и неизвестно что — так примерно Федор, склонный к систематизации и аналитике, разложил по полочкам творчество Майи Корфу.

Он переходил от полотна к полотну, всматривался внимательно, пытаясь понять. Понять содержание можно было по-разному, субъективно, в силу характера — пессимисты видели одно, оптимисты — другое. Единого смысла, универсального для всех, не было. На то и метареализм, чтобы не было. Искажение реальности, искусство на грани подсознания, полусон, полуявь, фобии, детские страхи, сны… Зазеркалье .

Он постоял у картины с растением, в котором не было ничего растительного, изображено скорее животное, причем хищное, плотоядное. Из черно-красного громадного с рваными краями колокольчика торчал мощный мясистый стержень густо-красного насыщенного тона, до оторопи напоминающий фаллос. «Amorphophallus» было написано на табличке. Что такое аморфофаллус ? Тропический цветок? Кактус? Бесформенный фаллос?

Лиловое поле, зеленоватое небо, черный куб с открытой дверью… «Часовня». Эта картина вызывала чувство опасности и обреченности, открытая дверь притягивала.

Женщина в белой одежде с запрокинутой головой, стоящая спиной к зрителю. Из сине-голубого неба на нее несется серая каменная сфера — движение ее неотвратимо, она покрыта рытвинами и трещинами, залетела из немыслимой глубины времени и пространства… Удивительный диссонанс между неподвижной фигурой женщины и стремительно приближающейся глыбой… «Melancholia».

Католические монахини в чепцах с громадными торчащими крыльями, черные с белым, снова спиной к зрителю, смотрят на обнаженную девочку, она как восковая свеча, голубовато-прозрачная, тонкая, нежная, голубые соски, темный треугольничек внизу… В спинах, старых, покатых, квадратных, вожделение, ненависть, зависть… «Девочка».

Пейзаж… равнина серо-лиловая, безнадежная, плоские едва угадываемые человеческие фигуры, бесконечные вереницы фигур. «Вечность».

Мужчина и женщина в немыслимом сплетении ног и рук, гротескно-выпуклом напряжении мускулов, закатившиеся глаза женщины, их слившиеся окровавленные губы, хребет мужчины с цепочкой острых позвонков среди белых простыней с выписанными мельчайшими складочками… «Coitus».

Федор достал носовой платок и промокнул взмокший лоб.

Дерево, растущее из ладоней. Картина, о которой говорила Полина. Женщина в наряде невесты, с букетом белых цветов, мужчина обнажен, со тщанием выписаны анатомические детали. «Вчера».

Полуразрушенный дом, заброшенный двор — в трещинах плит торчит трава. Дверь наглухо забита досками, видны мельчайшие узоры древесины, ручка вырвана «с мясом», вместо нее — черная дыра с острыми краями. В неосвещенном углу двора свален старый линялый хлам — разорванные платья, блузки с оторванными пуговицами, красные босоножки со сломанными каблуками, розовая кружевная дамская вещичка, кукла без глаз, облезшая косметика, исписанные грязные листки… Из-под хлама — женская рука, не то искусственная, не то настоящая. «Ответ».

Сине-сизая бесконечная равнина, на горизонте неровный слабый свет. Женщина, такая же сине-сизая, без глаз, без рта, стоит с опущенными руками. На голове венок из зажженных свечей. «Одиночество».

Скрюченный паук, подвешенный на красной нитке в чьих-то пальцах — снова преувеличенное внимание к деталям: выпученные круглые глаза, мохнатое брюшко и лапки, папиллярные линии на подушечках пальцев… «Судьба».

Были еще изображения парящих в пространстве бесформенных конструкций из металла, дерева, гипса, с открытыми ячейками-окнами, из которых выглядывали глаза, языки, руки. Но в этих смысла он вообще не увидел.

Да…

Федор подошел к окну. Из него была видна парковка, его собственный белый «Форд» и приземистый темно-зеленый с низкой посадкой «Ягуар» — капитан Астахов сказал бы презрительно: «пузотерка». Женщина в черном открытом платье, нагнувшись, доставала из машины сумку и широкополую черную шляпу. Заинтересованный Федор пригляделся.

Она повернулась, взмахнула головой, откидывая длинные пепельные волосы, и пошла к галерее, ступая размашисто и твердо. Федор узнал ее. Это была Майя Корфу.

* * *

— Савелий, а ты знаешь, что такое метареализм? — спросил Алексеев своего друга Зотова вечером за рюмочкой коньяка в «Тутси».

— Читал что-то, — не сразу ответил Савелий. — Это такое направление в поэзии, сравнительно новое… теория динамичного хаоса, подсознание, метафизический потенциал… Вообще-то я не очень в этом понимаю, Федор.

— Я про живопись, Савелий.

— Тут я еще меньше смыслю. А что?

— А ты знаешь, что у нас открылась выставка знаменитой художницы Майи Корфу? Она наша, местная, но сейчас живет в Италии. Майя пишет в стиле метареализма, как говорится в буклете. — Федор вытащил из кармана длинный узкий каталог и протянул Савелию.

Тот взял, внимательно рассмотрел.

— Сегодня я был на выставке госпожи Корфу, — сообщил Федор.

— И что?

— Даже не знаю, что сказать. Если бы я был психоаналитиком, я бы решил, что эта женщина несчастна, одинока, видит мир вверх ногами и сексуально озабочена. И прячется. Но я далек от мысли, что автор и его произведение находятся в гармонии. Часто это просто товар, способ потрафить моде и сделать деньги. Хотя случается и гармония, конечно.

— Почему прячется?

— Почти все персонажи стоят или сидят спиной к зрителю.

— Тебе не понравилось?

— Трудно сказать… Понравилось, пожалуй. Необычно. Она прекрасная рисовальщица с утрированным интересом к деталям. Как по-твоему, Савелий, чем современный художник отличается от живописца старой школы? Эпохи Возрождения, например?

— Техникой, наверное, потом… сюжетами.

— Сюжетами в первую очередь. Те писали библейские и жанровые сцены, пейзажи и портреты, жизнь была нетороплива и размеренна, и живопись ей соответствовала. А сейчас главное динамика и быстрая смена картинок. Чтобы привлечь зрителя, художник изощряется, пугает и фантазирует. Эквилибристика на грани фола. Ты, Савелий, вообще знаком с современной живописью?

— Не очень. Но все это существовало всегда, Босх и еще один… итальянец, очень странные картины.

— Босх был один. А теперь их много — футуризм, космизм, символизм, метареализм и еще много всяких «измов». Такой же всплеск, как в начале двадцатого века, в годы смуты и потрясений. Красиво, зрелищно и, главное, непонятно — открывает простор для умствований. Когда я был в галерее, приехала Майя Корфу.

— Красивая?

— Как тебе сказать… нет, пожалуй. Вернее, не знаю. Интересная, значительная, уверенная в себе женщина. Успешная. Кстати, ее картины продаются в интернет-абстракт-гэлэри «Витро», и цены на них весьма и весьма высоки. Нам с тобой они не по карману. Так что сходи и посмотри, пока не поздно.

— А как ты туда попал?

— Мне рассказала о выставке одна девушка, и я решил посмотреть, чтобы не отстать. А потом сразить ее глубокими суждениями. Вот пока тренируюсь на тебе. А тебе не приходило в голову, что модернизм в изобразительном искусстве интереснее, чем в литературе?

— Я как-то не думал об этом…

— Честной компании! — раздалось у них над головами, и капитан Астахов плюхнулся на свободное место рядом с друзьями. — О чем грустим?

— Федя сегодня был в художественной галерее, — сообщил Савелий.

— С какого перепугу?

— Там выставка Майи Корфу…

— Той самой? Что-нибудь нарыл? — спросил Коля.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты же рванул туда из-за Алины Поляковой. Я говорил с дежурной, она работала пятнадцатого июля. Говорит, было столпотворение — журналисты, фотографы, художники… Девушку в белом платье и красном жакете она запомнила, та пробилась к художнице и попросила автограф. Корфу расписалась на буклете.

— Ты думаешь, что она… — спросил Савелий.

— Кто? — вопросом на вопрос ответил Коля.

— Художница!

— Художница как художница. Пить будем?

— Подожди, Коля! Я говорил с парнем из «Магнолии», он вспомнил, что девушка, похожая на Алину Полякову, была с мужчиной… — сказал Федор.

— В черных перчатках? — перебил его Коля. — Знаю, он уже сознался. Говорит, был тут один… очень подозрительный тип, вопросы задавал. И я, говорит, сразу все вспомнил. Я заскочил показать ему фотографии Поляковой, сделанные пятнадцатого июля ее подружкой. Она забыла о них, а потом вспомнила и позвонила.

— Полина?

— Полина Скорик. А ты что… уже отметился? — Коля ухмыльнулся. — Везде поспел? Слушай, а что ты им впариваешь? Какая легенда?

— Я честно сказал Полине, где работаю. Она поняла.

— И как она тебе?

— Славная девушка, очень переживает за подружку. Новости есть?

— Новости… Присматриваем за женихом, спрашиваем соседей, коллег по работе, кассирш и клиентов «Магнолии», которые могли быть там пятнадцатого в вечернюю смену. Пока ничего.

— А мужчина, который был с Алиной, в перчатках… высокий, в черном, что-то в нем странное.

— В смысле?

— Не знаю. Что-то было странное, раз сторож обратил на него внимание. Он и сам не знает. Но, говорит, было.

— Почему в перчатках? — взволнованно спросил Зотов. — Чтобы не оставлять отпечатков пальцев?

— Здравая мысль, Савелий. Я думаю, они могли уехать в машине Алины вдвоем. Через полчаса «Магнолия» закрывалась, и ее «Тойота» осталась бы на стоянке одна. Они заехали к ней домой, выгрузили продукты и… — стал рассуждать вслух Федор.

— Если он имел место, этот мужик, — перебил Коля. В голосе его слышался здоровый скепсис. — Свидетели — это дело такое, сам знаешь. Там сотни машин.

— Знаю. Но если был мужик, гипотетически, то они могли уехать вдвоем. Тут важен временной фактор — убрать с парковки красную «Тойоту» до одиннадцати. Мы знаем, что Алина вернулась домой, занесла продукты, а потом поехала куда-то… Не представляю, куда можно было отправиться на ночь глядя.

— Ты не представляешь, а я так даже очень, — буркнул Коля, вспомнив про Ирочку, которая часто приходила за полночь, и тогда он устраивал ей воспитательные беседы с холодным душем.

— Она могла выйти из дома не по своей воле, — заметил Федор.

— Она вышла из дома сама, — сказал Коля. — Собственными ногами. Занесла продукты и вышла.

— Откуда ты знаешь? — спросил удивленно Савелий.

— Спроси у Федора. Пусть великий детектив расскажет, откуда я знаю. — Коля хмыкнул и потянулся за бутылкой.

— Федя! — воззвал Савелий.

Алексеев не спешил отвечать. Вдруг спросил:

— Где она держала машину?

— На стоянке за два квартала от дома.

— Ты хочешь сказать, что она поставила машину на стоянку, а затем взяла ее снова? — спросил Федор.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Савелий. — Коля!

— Ну… да. — Капитан был разочарован. — Она оставила «Тойоту» на стоянке в одиннадцать сорок две пятнадцатого июля, о чем есть запись в журнале, и взяла снова через тридцать восемь минут, то есть в двенадцать двадцать.

— Федя, как ты догадался? — спросил Савелий.

— Элементарно, — ответил тот небрежно. — Коля знает, что девушка вернулась домой и вышла еще раз, причем по своей воле. Ее не вынесли завернутой в одеяло, она вышла сама. Знать это капитан может лишь в том случае, Савелий, если у него есть свидетель. Дежурный со стоянки, например.

— То есть она вернулась домой, а потом ей могли позвонить и вызвать! — сообразил Савелий. — Или… нет! Она могла вернуться не одна, а с тем, в черных перчатках.

— Она вернулась одна, — сказал Федор. — Из свежей информации о стоянке ясно, что она вернулась домой одна.

— Почему?

— Давай смоделируем ситуацию, Савелий. Она вернулась с типом в перчатках. Гипотетически. Они занесли домой продукты. Он остался у нее, а она поехала ставить машину. Что было дальше?

— Ну… потом она вернулась в квартиру, — сказал Савелий.

— И что?

— Они могли поссориться, и она…

— …побежала за машиной, чтобы отвезти его домой? В таких случаях мужчина уходит сам. А она зачем-то снова взяла «Тойоту». То есть за эти тридцать восемь минут произошло нечто, Савелий, что заставило ее…

— Что?

— Ей могли позвонить, как ты предположил, и сказать, что… ну, например, беда с женихом, случилась авария, или с подружкой, да что угодно, чтобы выманить ее из дома.

— Но тогда она… — Савелий испуганно переводил взгляд с Федора на Колю. — Тогда получается, что она… что они ее?..

— В любом случае так получается, — сказал Федор. — Ладно, Савелий, ты успокойся, ничего пока не известно. Посмотрим. Коля начеку, в поиске, мы вот помогаем ему по мере сил.

Все замолчали. Коля был раздражен, Савелий испуган, Федор задумчив.

— Пить кто-нибудь сегодня будет? — заговорил наконец Астахов и потянулся за бутылкой. — Слушайте, а пожрать тут у них есть?

Они выпили, и Федор спросил:

— Фотографии с выставки у тебя с собой?

Глава 4. Богема

На фотографиях была Майя Корфу, мэр со свитой, люди с камерами и микрофонами, знакомые Федору Алексееву местные художники-соперники — Николай Башкирцев с женой Мариной, директором исторического музея, и Виталий Щанский. Первый — в черном костюме, с бабочкой, второй — расхристанный, в линялых джинсах, камуфляжной майке и потертой кожаной куртке.

Много оказалось фотографий с Алиной Поляковой, исчезнувшей невестой, и ни одной с Полиной Скорик. Алина, оживленная, улыбающаяся, на фоне картины с женихом и невестой; в центре зала; смотрящая в объектив, машущая рукой. Вот она рядом с Майей Корфу, что-то говорит, протягивая буклет… Художница чиркает автограф, на другой — улыбаясь, протягивает каталог обратно. Алина присела в реверансе. Белое платье, красный жакет.

На каждой фотографии обозначено время съемки. Выставка открылась в три, на самой ранней фотографии с Алиной время три сорок, на самой поздней — пять. Дежурная галереи Светлана сказала, что в пять все стали расходиться, потом художники увезли Майю Корфу ужинать. Галерея работает до пяти, но в тот день они закрылись почти в шесть. Купили три картины: одну бизнесмен Речицкий, фигура одиозная, скандалист, дуэлянт и бабник; две другие — исторический музей, причем, говорят, с хорошей скидкой — общеизвестно, что директор музея, прекрасная Марина Башкирцева, обладает жесткой деловой хваткой. Речицкий купил «Девочку». Купленные полотна будут висеть в галерее до закрытия выставки.

Федор изучал фотографии, стараясь не упустить ни одной детали. Хотя ему и самому было непонятно, что он пытается там рассмотреть.

Майя Корфу… В черном коротком платье, на шее полоска белого металла — колье… «Омега!» — вспомнил он. Плоские лодочки на низком каблуке… На правой руке — добрый десяток проволочных браслетов с мелкими подвесками — колокольчиками, бусинами, звездочками… Белый металл. Федор подумал, что мелкие украшения и тяга к деталям на полотне — ягоды одного поля.

Улыбается Алине, берет у нее из рук буклет… Хороша!

Федор потянулся за мобильником, нашел нужный номер. Виталя Щанский отозвался немедленно и радостно закричал:

— Алексеев, ты? Мы тут недавно вспоминали, как ты после водопоя читал нам лекцию о смысле жизни. Как делишки? Это ж сколько годков мы не виделись?

Был он, как всегда, жизнерадостен, в подпитии и готов к тусне.

На предложение встретиться обрадовался и снова заорал:

— Адрес помнишь? Давай, жду!

Их связывали умеренно дружеские отношения с тех пор, как капитан Алексеев помог Витале отвязаться от шантажиста. В благодарность Щанский подарил Федору свою картину — городской пейзаж, которую тот повесил дома над диваном…

Открыв дверь, Виталя бросился ему на шею, обнял, застыл на долгую минуту. Федору показалось, что художник прослезился. Движения его были слегка некоординированны, и пахло от него водкой.

— Заходи! Сейчас я на стол соображу, посмотри пока картинки!

На диване лежали большие цветные фотографии знакомых уже Федору картин Майи Корфу.

— Не нужно! — закричал он вслед художнику. — Я принес!

Следующие два с половиной часа они просидели за столом, и Виталя между делом вводил Федора в курс богемных городских сплетен.

— Этот засранец Башкирцев чуть не увел у меня заказ! — орал Виталя, размахивая вилкой. — Я уже собрался накидать ему по сусалам, но тут заказчик передумал и вернулся ко мне. А Кольке — фигасе с маком! — Он радостно захохотал. Речь его становилась слегка бессвязной.

— А эта Майя… — подтолкнул Федор художника.

— Майя Корфу? Классная баба, без фанаберии. Как художница, правда, ни то ни се, дамская живопись с претензией на двойное дно! А на самом деле ни хрена! Пусто! Но рисовальщица нормальная. Тут у нас ее выставка открылась… Боже ж ты мой! Набежало прессы, мэр с супругой, городская элита! Речицкий отоварился картиной, меценат хренов! Так хвостом и метет, взял стойку. Слушай, тут у меня фотографии… сейчас, сейчас… — Он стал перебирать снимки.

— Не нужно, я был на выставке, — сказал Федор.

— Все были. Смотри!

Федор увидел знакомый красный цветок, похожий на фаллос, и «Coitus».

— Крутое порно, ага? Я как увидел, аж в глазах померкло… Мы ее затащили на ужин в «Прадо» с Колькой Башкирцевым, его супружница тоже увязалась, народный контроль, блин! Щебетала. А Майя… я ей комплименты, ручки целую, хвалю картинки, говорю: глубокое внутреннее содержание, даже страшно!

— А она?

— Улыбается, молчит. Совсем не пьет — немного белого. Она миллионерша, чуть ли не графиня… ну, они там все графья, родовой замок в Италии. Я напросился его посетить. Она ни да, ни нет. Ну, ничего, еще не вечер!

— Как она попала в Италию?

— А как они все туда попадают? Вышла замуж за старого козла, говорят, был старше ее на полтинник. Он заплатил за учебу. Похоронила его, стала миллионершей. Да еще и торгует живописью ! — Виталя фыркнул.

— Ты знал ее раньше?

— Никто не знал. Ага, задело! — обрадовался художник. — И красивой ее не назовешь, но что-то есть. Понимаешь, я же спец, у меня их столько перебы… быва… было, одним словом, страшно вспомнить! А ее понять не могу, хоть убей! Смотрит, улыбается, руку не отнимает, а глаза пустые, понимаешь? Или даже не пустые, а… черт его знает! Непро… непри… проникающие! Вроде как лесбос, а у меня все время перед глазами вот эта… с членом и… эта! — Художник потыкал пальцем в фотографии. — Это же страсть… зверство… ты посмотри на этот… это растение… какой накал, красный, пурпурный, кровавый, а? И эти двое сплелись… Это же надо про… чувст-во-вать! У меня прямо… мороз по коже, а она сидит спокойная. А я думал, что все про них знаю! Хочешь, познакомлю?

— Хочу, — ответил Федор.

— У нас намечается междусобойчик, местная богема, без галстуков… Приходи.

— Когда?

— Завтра у нее встреча с мэром, потом исторический музей — Маринка Башкирцева подсуетилась. Ну, деловая баба, нигде своего не упустит! Послезавтра, значит. У Кольки Башкирцева в мастерской в восемь… погудим до утра! Пиши адрес!

Они допили бутылку, и Федор стал откланиваться.

— Слушай, а ты чего приходил? — спросил Виталя уже в прихожей. — Может, надо чего? Я всегда! Ты ж мне как брат! Ближе брата… чессслово!

— Ничего не надо, просто решил проведать, давно не виделись.

— Ага! Спасибо, рад! Простое… чче-ло-ве-чче-ское общение, а то живем как эти… кроты… позарывались. Значит, послезавтра жду! Ох и вздрогнем! До полного слета кукухи! Быбнем !

Тут мы сделаем маленькое отступление лингвистического характера. Слово «быбнуть» является местным богемным диалектизмом или локализмом. Интересна история его происхождения.

Несколько лет назад художник Коля Башкирцев побывал в Америке, о чем потом долго и в подробностях рассказывал. Очень его поразил один из бытующих там обычаев, а именно — приходить в гости со своей бутылкой — на приглашении так и указывалось маленькими буковками «byob», то есть «bring your own bottle», что в переводе значит — «приходи со своим пойлом», или «пссп» по-нашему, что тоже красиво.

— Охренеть! — делился Коля в компании друзей. — Зовут в гости с бутылкой! Глазам своим не поверил! Я и так принесу, не позорьтесь! Ну, америкосы позорные!

С его легкой руки слово «быобнуть», а потом просто «быбнуть» приобрело широкий смысл выпивки вообще и заняло подобающее место в ряду других, вроде нахрюкаться, бухнуть, клюкнуть, вздрогнуть и так далее.

— Ох и быбнем! — сказал Виталя с предвкушением. Они обнялись, и художник даже всхлипнул от полноты чувств…

Глава 5. Полина Скорик

Днем было терпимо — работа, коллеги, клиенты. Люди на улице. Сплетни. Домыслы. Страшилки о банде убийц в белых халатах, продающих пациентов на органы; о торговцах людьми, умыкающих красивых девушек для заграничных борделей; о сексуальных маньяках, заточающих женщин в подвалах, и так далее и тому подобное. Полина не принимала участия в этих разговорах, слушала молча, гнала от себя дурные мысли. Главный аргумент против страшилок был — не может быть! Этого просто не может быть! Почему Алинка? Павлик Зинченко сказал, что Алинкину «Тойоту» нашли за городом, в лесу. Как она туда попала? Когда? Вечером пятнадцатого? Ночью? Алина собиралась в «Магнолию»… Они ездили туда вместе, там цены получше и продукты посвежее. Это за городом, там громадная парковка… Полина представила себе, как Алина паркует машину, выискивая местечко поближе к магазину, выходит, берет тележку, потом идет вдоль рядов, выбирает пестрые баночки и упаковки, возвращается к машине… И что потом? Встретила кого-нибудь? Мужчину?

Мужчину. Полине трудно представить себе, что к исчезновению подруги может быть причастна женщина.

И что было дальше?

Или это случилось ночью, кто-то позвонил в дверь, она открыла… Кто? Незнакомым сейчас не открывают. Она должна была его знать! Допустим, она его знала. Старый поклонник? Алина с Павликом вместе два года, какие старые поклонники? Почему именно сейчас? Может, приехал из их города? Это объясняет, почему сейчас — раньше его здесь не было, а теперь прибыл. Кто? Был такой у них Витька Булан, хулиган, Алинке проходу не давал… А больше, кажется, и не было никого, и ничего серьезного, так, детские отношения. Не верится.

Потеряла память? Бродит где-нибудь, забыв как ее зовут? Приютили добрые люди? Полиция обыскала лесок, где нашли машину, обошла поселок с фотографией. Никто ничего не видел, никто ничего не знает.

Хотели украсть «Тойоту»? В газете писали, что преступники выбрасывают владельца и угоняют машину, но Алинкина нашлась, ее не украли, а просто убрали с глаз долой. Федор объяснил, почему.

Или это тот, кто убил первую невесту Павла… Полина ежится. Через восемнадцать лет? Сидел и ждал, наблюдал, сторожил и, как только появилась вторая невеста, вышел из тени и ударил.

Павел не хотел жениться, теперь Полина понимает, почему. Он боялся… кого? Он знает убийцу? Того, кто мстил кому-то из них, ему или той первой. Двадцать лет… почти двадцать… большой срок, чтобы преодолеть страхи или чувство мести, остыть.

Уже не первый раз Полина думает, что убийцей мог быть Павел Зинченко. Неохотно думает, гонит проклятую мысль изо всех сил. Но ведь это возможно… Возможно! Он убил свою первую невесту и теперь… Но почему? Психопат? Нет, Павел нормальный мужик, сильный, спокойный, уверенный в себе. Алинка говорила, что за все два года он и голоса ни разу не повысил, смеялась, что с ним невозможно поскандалить.

Дальше идет провал в мыслях. Не потому, что фантазия буксует, а потому что страшно. Капитан Астахов спрашивал, не могла ли Алина уехать? Куда? К кому? Ссорилась ли с женихом? Может, хотела ему отомстить?

Нет, нет и нет! Алина никогда бы так не поступила, это подлость, Алинка не такая! Она любила Павлика. Полина вдруг понимает, что сказала «любила» в прошедшем времени, и вздрагивает. Подсознательно она приняла смерть подруги, и это пугает ее так сильно, что Полина начинает плакать.

Сестра Алины Тамара звонит ей каждый день, спрашивает, не нужно ли приехать, тоже плачет. У нее трое малышей, их не оставишь. Полина говорит, пока не нужно, пока ничего не известно, как только… как только Алина… Алину найдут, может, она в больнице, потеряла память, она сразу же позвонит, и тогда можно будет приехать. Она лепечет, повторяя одно и то же, успокаивая Тамару, понимая, что сама не верит! Не верит, что Алину найдут! Мысль о гибели подруги вполне абсурдна, но в то, что ее найдут, Полина верит все меньше.

Она достает из сумочки салфетку с нацарапанным номером Федора Алексеева, он сказал позвонить… в случае чего. Она хочет позвонить, хотя сказать ей нечего. Но есть еще одна причина — она боится услышать, что надежды нет, что розыскники прекращают работу, мало ли всего случается, или что, наоборот, Алину нашли, но… И это самое ужасное! Она прячет салфетку обратно.

Полина гонит от себя страшные мысли, повторяя — нет, нет, нет, тряся головой, затыкая уши, зажмуриваясь, но проклятые сцены из фильмов ужасов стоят перед глазами! Особенно плохо ночью — легчайший скрип, едва уловимый шорох, пролетевший невзначай сквознячок — и она покрывается холодным липким потом и замирает, прислушиваясь до звона в ушах…

Капитан Астахов забрал ее фотоаппарат, сказал, чтобы отпечатать фотографии, и до сих пор не вернул. Можно было бы еще раз просмотреть снимки, попытаться увидеть то, что, возможно, не бросилось в глаза сразу, — человек, попавший в кадр дважды, или машина, или… да что угодно! Все сейчас имеет двойной смысл… везде двойное дно.

Полину обжигает мысль, что она может его знать, встречаться с ним каждый день, здороваться… Он — улыбчивый, приветливый, возможно, их постоянный клиент, все они с приветом. Капитан Астахов тоже так считает, выспрашивал дотошно обо всех, и на выразительном его лице была написана брезгливость.

В толпе она уже шарахается от людей…

Впору запереться дома и не выходить. Вечером Полина несколько раз проверяет запоры на двери и выстраивает пирамиды из кастрюль и тазов, чтобы в случае чего… проснуться от грохота. Читает за полночь, до двух, до трех часов, чтобы меньше времени осталось до рассвета. В четыре уже начинает светать…

Если бы Алину нашли, как угодно… стало бы легче, исчезла бы неопределенность, которая сводит с ума.

Успокойся, призывает она себя, ничего еще не известно! Да успокойся же ты! Ради бога! Или уезжай! Возвращайся домой, мама зовет, беспокоится, боится за нее — а вдруг и ее, Полину… в этом проклятом городе! Она бы с радостью, но это будет предательством.

Утром она с трудом поднимается, бредет в ванную, умывается ледяной водой, чтобы окончательно проснуться. Варит кофе, заливает кипятком порошок овсянки, с отвращением заталкивает его в себя. Потом красится, чего обычно не делает. Но сейчас приходится — глаза красные, лицо осунулось и посерело. Значит, тон и румяна. Улыбнись, приказывает она себе. Улыбка получается вымученной. Хорошо хоть работы полно, сидишь в своем кубике, молчишь — разговаривать с клиентами у них не принято. Но тогда мучают мысли.

Утром девочки спрашивают — что нового? Это самое трудное. Пожать плечами, покачать головой, развести руками. Хорошо хоть перестали мусолить и перебирать всякие страшные случаи из газет или услышанное на улице. Время идет, подваливают новые события, у каждого свои проблемы.

Неколько раз звонил Павлик, прибегал, расспрашивал, пытался узнать, кто был у Алины, но Полине казалось, что он испуган и поисками соперника пытается себя успокоить. Он выспрашивал, где они были пятнадцатого июля, последний день, когда она видела Алину, куда ходили, с кем встречались. Она подробно рассказывала, пытаясь успокоить его, а он смотрел недоверчиво, подозревая ее во лжи и укрывательстве.

Теперь Павлик перестал звонить, и Полина думает, что он прочитал ее мысли, ей стыдно, она чувствует, что нужно позвонить ему, поддержать, но рука не поднимается взять трубку. Каждый умирает в одиночку… что-то было такое, книга, кажется. Каждый остается один на один со своей судьбой… в конце концов всегда.

И вместе с тем то, что Павлик не дает о себе знать, как бы подтверждает косвенно… Хватит!

Капитан Астахов расспрашивал об их отношениях, значит, думал о том же.

Федор Алексеев… нужно было держаться с ним приветливее, она отпугнула его своей холодностью, Алинка называла это «цирлих-манирлих», ах, не провожайте меня, ах, не звоните, ах-ах-ах, и вообще отойдите от тела. Дура! Провинциалка! Он хороший человек, сразу чувствуется. Молчит, не дает о себе знать, а она стесняется позвонить сама, хотя, казалось бы, ну что здесь такого? Значит, есть что-то…

Федор понравился ей — вежливый, умный, не стесняется быть смешным, смеется над собой. Без понтов, без выпендрежа. Пришел как клиент, такой вот дурацкий креатив, сказал, промашка вышла, извините, бывает и на старуху проруха. Выдержал сеанс массажа, маску, только сглатывал и держал руки по швам — за целый час не шелохнулся. Полине кажется, что между ними проскочила искра, искорка… совсем маленькая. Значит, ошиблась. Философ… Она улыбается невесело — философа среди ее знакомых еще не было.

Тоска и страх захлестывают ее, она стремительно хватает телефон и набирает номер, который знает на память. В уши немедленно врывается рев толпы, музыка, крики. «Алло! — слышит она голос Федора. — Алло! Алло! Кто это?!»

Она поспешно нажимает кнопку отбоя. Он среди друзей, им весело, музыка… женщины, наверное…

Каждый умирает в одиночку.

Глава 6. Майя Корфу

Народу собралось тьма-тьмущая. Бизнесмен-меценат Речицкий размахнулся на три ящика коньяку от себя лично. Горели разноцветные фонарики. Люди все прибывали. Закуски, правда, почти не было — Колька Башкирцев пожадничал, решил: раз тусня на его территории, то можно и со своими продуктами. На столах под стенами громадной, как городская площадь, мастерской стояли плетеные тарелочки с орешками, соленым горохом, чипсами, крекерами с крошкой сыра и тому подобной ерундой западного образца. В торце помещался импровизированный бар, который жаждущие грозили взять штурмом и где едва успевал поворачиваться длинный молодой человек в белой рубашке и галстуке-бабочке.

А с другой стороны — вы что, сюда жрать пришли?

Явились мэтры, известные художники и просто художники; пришла молодежь — разномастные мелкие рыбешки и богемный планктон: оформители, дизайнеры, графики, иллюстраторы, театральщики — нахальные и бесцеремонные ниспровергатели канонов. Артистическая богема.

Все или почти все отметились на выставке Корфу и теперь пришли творчески пообщаться в неофициальной обстановке. То тут, то там вспыхивали скорые драчки насчет культурной ценности творчества художницы. Одни считали, что смогут лучше, дайте только пару миллионов на раскрутку, другие — что в ее картинах есть нечто… Настроение, магия, таинство, пограничное и запредельное нечто . Третьи — что Майя Корфу обыкновенная истеричка!

— Мой друг философ Алексеев, — представлял Виталя Щанский Федора, прикладывая его при этом сильной, как у грузчика, рукой, неожиданной для художника, привыкшего к кисти. После чего предлагалось выпить за знакомство. Федор пригубливал слегка — не любил пить в незнакомых компаниях, да и желания не было. Он с удивлением понял, что с нетерпением ожидает появления художницы, и все время поглядывал на дверь.

Майя Корфу и сопровождающие лица запаздывали.

Наконец она появилась и растерянно остановилась на пороге, обводя взглядом толпу. Снова в черном. «Майя Корфу!» — прошелестело по залу, все повернулись и зааплодировали. Она смотрела беспомощно, даже рот приоткрыла от волнения, на шее появились красные пятна. Потом неуверенно помахала рукой — скорее пошевелила пальцами, чем помахала.

— Майка! Лапочка! — ревел Виталя Щанский, прокладывая путь к звезде и таща за собой Федора. — Дай я тебя, мать, от души, по-нашенски!

Он схватил ее в объятия, сдавил, расцеловал три раза. Отодвинул и сказал деловито:

— Мой друг Федор Алексеев! Философ!

Она кивнула. Их глаза встретились, и Федор увидел, что она испугана. Он шагнул вперед, отделяя ее от толпы. К ним уже спешил Речицкий с бутылкой шампанского и бокалами. Пробка взлетела в потолок, шампанское запенилось в бокалах. Он протянул один из них Майе. Она, замявшись, взяла, но пить не стала — держала в тонких пальцах. На них напирали. Речицкого толкнули, и он уронил свой бокал. Федор протянул Майе руку и повел за собой, проталкиваясь сквозь толпу. К счастью, внимание народа переключилось на стриптиз, который закатила нетрезвая гостья, и они беспрепятственно вышли на улицу.

— Вызовите мне такси, — сказала Майя хрипло. — Я не ожидала… такой толпы. Я думала… Пожалуйста! Господи, как глупо!

Она протянула ему руку. Ее пальцы были холодны как лед и слегка дрожали.

— Я отвезу вас, — сказал Федор.

Она не ответила, и они пошли к его машине…

— Я был на выставке, — заговорил Алексеев, когда они выехали из города и за окнами машины замелькали пригородные дачи и коттеджи.

Майя не ответила, пропустила подачу. Сидела безучастно, обхватив себя руками. Смотрела в окно. В черном платье, с белой полоской колье на шее.

Вокруг тянулись бесконечные поля, затянутые прозрачным туманом, густевшим на глазах. Они ныряли в низинку, и тогда фары упирались в сплошную белую стену, выныривали — и видели звезды. Туман клубился, лепя фантастические фигуры, шуршал, тянулся шлейфом и казался живым.

— Они хорошие люди, но немного шумные… — вдруг сказала Майя. Тон у нее был извиняющийся.

— Немного? — Федор едва не расхохотался. У него до сих пор звенело в ушах от рева музыки, громких голосов и ныло плечо от панибратской ладони Витали Щанского.

— Я не привыкла к… толпе, боюсь… как это называется? Боязнь толпы?

— Охлофобия, кажется.

— Вы считаете меня сумасшедшей? — вдруг спросила она.

— Нет, — ответил Федор не сразу.

— Один критик назвал меня очаровательной сумасшедшей мадам Корфу.

— Критикам тоже нужно жить.

Майя рассмеялась. Он чувствовал, что она рассматривает его.

— О моих работах вы такого же мнения?

Теперь рассмеялся Федор.

— Нет… наверное.

Он чувствовал, что ей действительно интересно его мнение, что это не кокетство или требование комплимента.

— У вас фантазия дай бог каждому, но я пока не разобрался в вашем творчестве. Во всяком случае, это сегодня востребовано…

— Вы действительно философ?

— Философ — громко сказано. Преподаватель философии будет вернее.

— Вы забыли прибавить «скромный». Какая разница? Раз вас повело в эту сторону, значит, есть мысли в голове…

Федор подумал, что сейчас она спросит о смысле жизни, но она не спросила. Помолчав, сказала:

— Востребовано, да. Но не только. Это просто совпадение. Я счастлива, когда работаю, одна в мастерской, окна раскрыты, яркий солнечный день, тишина… мои собаки рядом, даже запах краски радует… Я безмерно благодарна своему мужу за то, что мне не нужно создавать… товар, крикливо его рекламировать, участвовать или, как сейчас говорят — тусоваться… Понимаете, я просто пишу, рисую, строю без цели, без мысли, а потом иногда появляется смысл… сам по себе. А выдумки про подсознание, грань между реальностью и потусторонним, здесь и там просто эквилибристика, дань моде, иначе все, кто пишет в этой манере, считались бы психопатами. Не без них, конечно, как и везде, но таких единицы.

Федор промолчал. Он чувствовал примерно так же, но оставил свое мнение при себе. Он давно заметил, что мэтра раздражают критические замечания дилетанта, не просто раздражают, а приводят в ярость. От поклонника требуется лишь одно — восхищение. О живописи Федор мог судить в режиме «нравится — не нравится», а попытки объяснить, что хотел сказать автор, гиблое дело. Иногда ничего не хотел.

— Какой вы меня себе представляете? — вдруг спросила Майя.

И снова Федор почувствовал, что ей это интересно и почему-то важно, и нужна правда.

— Одинокой, напуганной, сторонящейся людей, — сказал он, не раздумывая, с ходу. Подумал и добавил: — Не прощающей… возможно.

— Однако… — пробормотала Майя. — Неужели это так заметно?

Федор пожал плечами и не ответил. Туман поредел — они выскочили из низинки. Светила луна. Вокруг стало светло, пусто и плоско. Потрясающе красивый двухмерный мир простирался вокруг. Дальше они ехали молча, еще раз обкатывая сказанное. Во всяком случае, Федор.

— Здесь нужно свернуть, — сказала Майя.

Это была деревня для богатых, обнесенная высоким металлическим забором. Перед воротами шлагбаум.

— Я сейчас, — бросила Майя и выбралась наружу. — Машина-то чужая…

В окне сторожки показалась чья-то голова, Майя что-то сказала. Голова кивнула. Послышалось жужжание электроники, поперечина шлагбаума стала медленно подниматься, а створки ворот поехали в стороны. Федор никогда здесь не был — никто из его знакомых тут не жил. Они проехали по неширокой асфальтовой дороге, свернули раз, другой и остановились у ажурной чугунной калитки. Две собаки тенью метнулись из глубины сада, вспрыгнули передними лапами на край ограды.

— Это Дашка и Машка, не бойтесь, они смирные и любят гостей. Машину можно оставить здесь. Пойдемте.

Негромко лязгнула калитка. Собаки молча бросились к Федору, облизали ему лицо горячими шершавыми языками, метнулись к Майе, потом снова к нему. Были это красивые и гибкие борзые, как определил Алексеев.

— Брысь! — Майя отпихнула одну ногой. Это вызвало новый приступ восторга, собаки запрыгали как мячики. К удивлению Федора, беззвучно. Одна из них лишь слегка взвизгнула.

Предложение оставить машину снаружи он расценил как намек на краткость визита и собирался откланяться. Но он ошибся.

— Идите к дому, я их уйму! — приказала Майя.

— Поздно, вам нужно отдохнуть, — сказал он неуверенно. Уходить ему не хотелось.

— Я все равно не смогу спать. Хотите кофе? Кофе! — повторила она с нажимом. — Я приглашаю вас на кофе. Ничего больше!

Федор не понял, что она имеет в виду — то ли в доме нет других продуктов, то ли что-то другое. Он чувствовал себя неловко, подозревая, что они звучат в разных тональностях. Пригласи его ночью на кофе любая другая женщина, он бы понял это однозначно.

— Майя, не бойтесь меня, — вдруг вырвалось у него.

— Не буду, — ответила она серьезно. — Можно на кухне? Там уютнее.

— Давайте. Люблю кухни.

Она рассмеялась.

Они сидели друг против друга за громадным столом с мраморной серой в прожилках столешницей, в тяжелых керамических кружках дымился кофе. Теперь Федор смог рассмотреть ее наконец. Узкое лицо, очень светлые глаза, тонкий нос и маленький рот, длинные прямые светлые волосы… черное платье.

Федору казалось, он понял, почему Майя постоянно в черном. Черное для нее как рамка для неброского и невыразительного карандашного рисунка или акварели, вкупе с белой полоской омеги и браслета из проволочек с десятком звякающих подвесок… Это была гармония, как он понял, инстинктивная или культивированная — не ему судить.

— Вы один? — вдруг спросила Майя.

— Один.

— Почему?

— Так получилось.

Так получилось — и что тут скажешь? Что-нибудь банальное — не встретил ту самую, единственную, или что был занят, упустил время гона, когда кипят гормоны, не хотел и не хочет бремени? Что говорят в таких случаях? Что философия предполагает одиночество?

— Вас бросили?

Федор опешил. Ну, бывало, наверное, бросали, и он бросал. Но чтобы так однозначно… Майя ставила его в тупик своей прямолинейностью, она разделывала его с непосредственностью таксидермиста или ребенка, отрывающего голову кукле, чтобы посмотреть, что там, внутри. Он вспомнил ее картину с обнаженным мужчиной и женщиной в подвенечном наряде…

— Как и всех… когда-нибудь. Но причина не в этом. Лень, наверное, еще нежелание менять уклад, свобода.

— Отсутствие тряпок и кастрюль?

— Да, наверное.

Она расхохоталась. Федор откровенно ею любовался. На шее Майи около светящейся полоски омеги остро билась голубая жилка. Зубы у нее были мелкие и очень белые.

— У меня то же самое! Мы с вами похожи, Федор. Мы заняты делом, вы — философией, я — красками. Любой союз кончается одним…

— Разрывом? — догадался Федор.

— Предательством. Хотите бутерброд?

— Хочу!

— Сейчас! — Она дернула дверцу громадного холодильного шкафа. — Есть копченое мясо, сыр, салат… Пиво! Будете?

Федор засмеялся и кивнул.

— Класс! — обрадовалась Майя. — Давно мечтала наклюкаться ночью пивом. В хорошей компании.

Федор понял, что вечер вопросов и ответов, узнавания и ощупывания друг друга «усиками» закончился. Наступило время «клюканья» и трепа ни о чем. Переключение было мгновенным.

Они просидели до рассвета, с того времени, когда ночь стала размываться неверными лиловыми сумерками, и до ослепительно-солнечного утра, ударившего в глаза через громадное открытое окно, накачиваясь пивом и разговаривая о философии, религии, литературе, морали, политике… обо всем том, о чем болтают неглупые и образованные люди после умеренной дозы спиртного, смеясь, подтрунивая друг над другом, говоря откровенные глупости.

Утром, когда уже вовсю светило солнце, на пороге вдруг бесшумно появилась крупная молодая женщина с небрежно заколотыми волосами и уставилась на них неприветливыми черными глазами.

— Идрия! — воскликнула Майя, удивившись, и бросила взгляд на часы-кукушку на стене около буфета. Часы показывали семь. И вдруг как чертик из коробочки из глубин механизма выскочила пестрая кукушка, и раздалось металлическое «ку-ку». Алексеев вздрогнул.

— Федор, это моя домоправительница Идрия, — представила женщину Майя.

Федор привстал. Женщина не шевельнулась, в смуглом грубоватом лице ее не дрогнул ни один мускул. Она стояла на пороге, нагнув голову, и в упор смотрела на них.

— Здравствуйте, Идрия, — сказал Федор.

— Она не понимает, — пояснила Майя. — Я привезла ее с собой. — Она произнесла короткую фразу на итальянском, женщина повернулась и исчезла. — И не воспринимает мужчин. Она из Боснии, не то боснийка, не то цыганка. Ее изнасиловали боевики, и она с тех пор… — Майя развела руками. — Ей было двенадцать. Я нашла ее на улице в Риме и… взяла к себе.

— Мне пора, — Федор поднялся, испытывая сожаление, что все закончилось.

— Я чудесно провела ночь, — произнесла с улыбкой Майя. — Пьяная и счастливая! Спасибо, Федор. Так приятно поговорить с умным человеком.

В свете яркого утреннего солнца дом был великолепен! Стеклянная северная стена, грубый серо-желтый камень кладки, темно-красная черепица. Кусты с пышными кистями розовых и белых соцветий.

Собак нигде не было видно.

— Отец строил, — сказала Майя. — Иногда мне кажется, что я приезжаю сюда только из-за этого дома. Позвоните мне, Федор. Здесь у меня никого не осталось.

Она стояла перед ним босая, в холодной росной траве, зябко обхватив себя руками, в коротком черном платье, с металлической полоской на шее и необычным браслетом с едва слышно звякающими подвесками. Смотрела на него, улыбаясь…

«Колье похоже на ошейник, как у рабынь», — вдруг подумал Федор и тут же удивился извилистости собственного ассоциативного мышления…

Он возвращался домой после ночи, проведенной с красивой и необычной женщиной. Рот его непроизвольно расплывался в улыбке, он вспоминал их ночные посиделки на кухне… Звонок мобильника заставил его вздрогнуть. Мелькнула мысль: «Майя!», абсолютно иррациональная — у художницы номера его телефона не было. Это оказался Виталя Щанский.

— Ну ты, Алексеев, и ходок! — заорал он в трубку пьяно и радостно. — Слиняли по-английски, да? Хватились, а мадамы и след простыл! Ты хоть ее трахнул? Или философы выше этого? Как она тебе?

— Иди к черту! — с чувством сказал Федор и отключился.

Через минуту телефон взорвался снова.

— Виталя, отстань!

— Нет, ты скажи! — с пьяной настойчивостью потребовал художник. — Речицкий хочет тебя вызвать на дуэль! Ты хоть морду набить ему сможешь, философ? Они тут просто все осто… охренели, когда ты увел ее прямо из-под носа! Я был… э… это самое… горд! Мой друг, говорю, поняли? Поручик Алексеев! И клал он на вас, засранцев, с прибором! Хорошо быбнули, до сих пор аж… Ты где сейчас?

— Дома, — соврал Федор.

— Не свисти! В тачке, я слышал сигнал!

— Окно открыто.

— Темнила ты, Алексеев, не ожидал. Сейчас! — заорал он кому-то и пропал. Федор с облегчением отключился.

Глава 7. Павел Зинченко

Павел хватился Алины только восемнадцатого и позвонил ее подруге Полине. Та ничего не знала, забеспокоилась, сразу прибежала, а потом приехал капитан Астахов и предложил проехать в Бородинку, где обнаружили его машину, красную «Тойоту». Она была спрятана в леске около поселка. И тогда Павел понял, что с Алиной случилась беда. Розыскники с собаками прочесали лесок, обошли с фотографией Алины поселок, но никаких следов девушки не нашли.

Капитан Астахов дотошно выспрашивал, где он был, с кем, когда вернулся, почему сразу же не позвонил никому из друзей и не стал искать невесту. Объяснениям, что задержался на один день ненамеренно — так получилось, заключил контракт, засиделись, потому приехал семнадцатого вместо шестнадцатого, — Астахов не верил и продолжал задавать те же вопросы снова и снова — почему задержался, были ли ссоры, почему именно Бородинка. Вопросы били в одну точку — доказать, что он, Павел Зинченко, причастен к похищению. Вытащили из архивов то, старое дело… Две его женщины, две невесты, одна была убита накануне свадьбы, другая исчезла…

Восемнадцать лет назад убили Тоню… За день до этого они поссорились — они часто скандалили — яростно, в бешенстве бросая друг другу чудовищные обвинения и упреки, а однажды даже подрались! Спустя время Павел понял, что это игра гормонов, они были молодые, безбашенные, полные обжигающего желания, когда от малейшего прикосновения сносит крышу, и после драки они любили друг друга так же яростно. Он выдерживал характер, не звонил, а она в это время…

Павел вспоминал, как его забрали из дома, ничего не объяснив, привезли на допрос. Он, обескураженный, мямлил что-то, расписывая по минутам три предыдущих дня. Он помнил чувство полнейшей беспомощности и растерянности, первый допрос, крик следователя… Павел потом долго думал, почему его не арестовали сразу — по оплошности или не верили, что он убийца? Но так ни до чего и не додумался.

В итоге он сказал им то, что должен был сказать, справедливо рассудив, что лучше оказаться подлецом, чем убийцей. Он провел ночь с другой женщиной, их ничего не связывало, они были просто старыми знакомыми. Ее тоже допрашивали, она подтвердила его показания. Мать Тони кричала, что он убийца, развратник, маньяк, что она всегда была против этой свадьбы, она знала, чувствовала…

Ему казалось тогда, что весь город считает его убийцей.

У него были другие женщины потом, но он выстраивал четкую грань между собой и ими, и за эту грань хода им не было — никаких планов на будущее, никаких обязательств, никаких обещаний. Отношения распадались после нескольких месяцев, он без сожаления расставался с ними. Он много ездил по стране, содрогающейся в конвульсиях преступлений и рэкета, когда жизнь не стоила и понюшки табака. Вдвоем с напарником Костей Силичем они возили картошку из Беларуси в Крым, отбиваясь от русской, украинской и татарской мафии. Он уезжал в поездки, испытывая странный азарт, чувствуя себя игроком, не зная, удастся ли вернуться живым. Потом Костя женился и перестал ездить.

С Алиной было все по-другому, она не висла на нем, ничего не требовала. Они встречались два года, и она сказала, что хочет ребенка. Да и он уже не мальчик, пора определяться…

Исчезновение Алины было как гром с ясного неба! Он гнал от себя мысль, что это продолжение… За восемнадцать лет он многое передумал. Восемнадцать лет — достаточный срок, чтобы на подсознательном уровне созрело понимание того, что произошло. И главное — кто! Кто? Кому выгодно? Зачем унесли ее туфли? Какой смысл вложил в это убийца?..

Странно и жутко вытянутая фигура женщины в красном и черном на желтых листьях снилась ему несколько лет. Страшно было сознавать, что он, возможно, знает убийцу, встречается с ним, тот следит за ним издалека с любопытством вивисектора…

Иногда Павлу казалось, что он знает, кто, но мысль эта была невероятной, нелепой, он убеждал себя, что ему это только чудится, в долгие ночи без сна до чего только не додумаешься!

Общественное мнение в конце концов решило, что орудовал маньяк и грабитель, милиция усилила патрулирование парка, и легенда про маньяка жила еще долго, пока ее не вытеснили другие, не менее страшные происшествия.

И теперь, через восемнадцать лет, история повторилась. Закон парных случаев? Павел, Костя Силич и двое добровольцев с его работы прочесали лесок, не доверяя розыскникам, разгребали листья, заглядывали под каждый куст; обошли поселок, поговорили с парнем из «Магнолии». Несмотря на подписку о невыезде, Павел смотался в Крым в смутной надежде, что Алина там, не доверяя уверениям сестры, что она у них не появлялась. Выдержал рыдания сестры и невысказанные обвинения, что не уберег Алину. Ему казалось, пока он что-то делает, суетится, ищет, есть надежда, нельзя ни на минуту прекращать суетиться, это было бы предательством, хотя он не мог не понимать, что надежда если и была, то слабая, и с каждым днем эта надежда таяла, становилась все слабее. Найденная в леске машина с самого начала… с самого начала…

В глубине души он понимал, что его бурные поиски не что иное, как имитация деятельности и смертные судороги.

На столбах были расклеены фотографии Алины, она смотрела на него и улыбалась — Павел помнил, когда он сделал этот снимок. Алину показали в вечерних новостях с просьбой, кто знает ее или видел, сообщить, позвонить, проинформировать — и номера телефонов внизу в бегущей строке. Призванная коммерчески ориентированным каналом ясновидящая делала пассы руками над хрустальным шаром с закрытыми глазами и отрешенным лицом…

Он гнал от себя мысли о том, где Алина может быть, что с ней сделали, и тот ли это, кто ударил восемнадцать лет назад, и в чем его собственная вина, и есть ли она вообще…

Он вваливался домой вечером, уставший, измученный, и оглушал себя спиртным. В квартире царил страшный беспорядок. Ящики были выворочены из гнезд, распахнуты дверцы шкафов, вещи и бумаги — одежда его и Алины, старые письма, открытки, квитанции, еще какие-то обрывки — вперемешку валялись на полу, и, бегая по квартире до полного изнеможения и одурения, Павел отбрасывал их ногами. Что он искал, он и сам толком не знал. Ему казалось, что если пересмотреть и перетрогать каждую вещичку в квартире, то можно найти… что-нибудь, понять, что это было. Он перестал выходить из дома, боясь, что Алина вернется, а его нет. Надежда вспыхивала в нем яркой искрой и тут же гасла…

Капитан Астахов, который не верил ни единому его слову, давно не приходил. Павел несколько раз набирал его номер, но ни о чем спросить так и не решился — боялся услышать, что Алину нашли. Он гнал от себя дурные мысли, но все меньше надежды оставалось, что она жива. Три бесконечные недели…

Что он сделал не так? Что нужно было сделать тогда? Он был смертельно напуган. Три бесконечные недели его поджаривали на медленном огне… Его вина.

Приходила Полина, он устраивал ей допросы с пристрастием — с кем они виделись, кто был у Алины… Ему было легче думать, что она с кем-то еще встречалась. Полина плакала, клялась, просила не пить больше, а он остро ненавидел ее. Она здесь, а его Алины уже нет. Ее шелковый халатик, розовый в синие цветы, все еще висит в ванной, ее домашние туфельки, ее платья… все здесь, а ее нет. Он видел, что Полина боится его, но ничего не мог с собой поделать, в пьяном его сознании ее страх был равносилен признанию вины, боится — значит, был кто-то, и Полина его знала.

Потом она перестала приходить.

Наступил момент, и Павел сдулся как воздушный шарик. Перестал ходить на работу, бросил все на помощника Севу. Работа, которая была смыслом его жизни еще недавно, перестала его интересовать. Он начинал пить уже с утра, после первого стакана ему становилось легче, боль притуплялась. Целыми днями он лежал на диване.

Костя Силич приносил еду и водку. У него была заработанная еще в молодости язва, он не мог пить, но поддерживал старого друга, терпя выволочки от жены и приступы боли. Они сидели за столом — бледный язвенник Костя Силич и Павел Зинченко, страшный, обросший седой щетиной, расхристанный.

— Паша, ну нельзя же так, — уговаривал Костя, — ничего не известно, ищут же!

Силич смутно подозревал, что друга угнетает не только исчезновение его невесты, он чувствовал — есть еще что-то, и гнал от себя подлые мысли. Он помнил убийство Тони, тоже накануне свадьбы, чуть ли не двадцать лет назад, в городе тогда говорили всякое. Убийцу так и не нашли. Жена Кости, женщина решительная и языкастая, прямо так и сказала, как отрезала: «Разобрался с первой, а теперь и со второй, а ты, дурак, с ним возишься!»

Косте хотелось поговорить о том, первом, убийстве, расспросить, сопоставить, но, глядя на больное лицо Павла, он придерживал язык. Внутри себя он решил, что все равно! Паша его друг, не раз подставлял ему плечо, а что там у них было или не было, никто не знает! Был бы виноват, менты не отцепились бы.

Он не хотел верить, что Паша сломался — надежный, сильный, жесткий мужик сломался, боится он, что ли?

Они сидели молча. Костя пытался разговорить Павла, отвлечь, старался не смотреть на беспорядок… Он заикнулся однажды, что их соседка убирает у людей, может, ее прислать? Но Паша даже не понял, о чем речь.

Жена звонила каждые полчаса, выговаривала.

— Иди, Костик, — сказал Павел. — Иди. Спасибо тебе.

Это прозвучало как прощание, и Косте стало не по себе. Он пробормотал, что придет завтра. Хлопнула дверь, и Павел остался один. Он вылил остатки водки в стакан, выпил одним глотком. Откинулся на спинку дивана. Сразу же навалилась сонная тревожная одурь. Он не знал, сколько просидел так…

Вдруг, словно его толкнуло что-то, он поспешно поднялся, схватился за диван, удерживаясь на ногах, побрел в ванную. Открутил кран, подставил голову под холодную струю. Посмотрел в зеркало и отшатнулся, не узнав себя. Оттуда на него уставился обросший седой щетиной старик с глазами больной собаки. Он рассматривал себя долгую минуту, потом плюнул прямо в гнусную рожу и сказал громко: «Убийца».

Оделся, с трудом попадая в рукава пиджака, сунул в карман ключи и портмоне и ушел из квартиры.

Он ждал Полину под этим проклятым салоном, на углу, где так часто ожидал свою девушку. Он видел, как она вышла, и пошел за ней. Он и сам не знал, что собирается сказать или сделать, но на улице ему стало легче. Подсознательно он хотел участия, он боялся остаться один. Полина перестала приходить, и он собирался попросить у нее прощения. Он был полон смирения…

Его толкнули, и он грубо выругался. Настроение качнулось в другую сторону, он почувствовал, что остро ненавидит людей вокруг, беззаботную, спешащую, громкоголосую толпу. У них все в порядке…

Он окликнул Полину, она оглянулась. На лице ее промелькнуло что-то… Ему показалось, что страх. Она стояла в потоке людей, глядя на него, а он, расталкивая прохожих, шел к ней.

— Павлик, что случилось?

Дурацкий вопрос — все, что могло случиться, уже случилось.

— Есть новости?

Тон у Полины был испуганный и виноватый, она уже неделю не звонила Павлу, он стал неприятен ей, пьяный, грубый, упрекающий. Он ничем не напоминал того Павла, которого она прежде знала, и страшной и непонятной была эта скорая перемена. Вместо того чтобы держаться вместе, они отталкивали друг друга.

— Какие новости? — выкрикнул он со злобой. — Не знаю! У меня нет новостей!

Он схватил ее за руку, она попыталась вырваться. Люди вокруг оглядывались на них. Полина вскрикнула. Он тащил ее к себе, намеренно причиняя боль. Девушка вдруг размахнулась и изо всей силы ударила его в лицо сумочкой. Он отшатнулся и выпустил ее руку, и она побежала от него через толпу.

Он отошел к стене дома, прислонился плечом. Провел ладонью по лицу, с удивлением увидел на руке кровь. Он уже успел забыть про Полину. Он добрел до парка, упал на скамейку и закрыл глаза. Он чувствовал, что смертельно устал. Мысль, что за все нужно платить, что все безнадежно и ничего уже не вернуть, повторялась как заезженная пластинка.

Он очнулся, когда стемнело. Оглянулся с удивлением, потер лицо ладонями…

Поднялся на свой четвертый, с трудом открыл дверь, долго не попадая ключом в замочную скважину. Потащился на кухню и стал искать спиртное. Нашел початую бутылку водки, налил, разлив половину — так дрожали руки. И тут вдруг в дверь позвонили — нежный мелодичный щебет райской птицы произвел на него действие удара.

«Алина!» — закричал он и бросился в прихожую. Распахнул дверь, всмотрелся, не веря глазам, и попятился…

Глава 8. Чай вдвоем

Полина бежала, расталкивая людей, как слепая, натыкаясь и неловко уворачиваясь от локтей, сумок и плеч. Ей казалось, Павел бежит за ней, но оглянуться она не решалась, чтобы не потерять время. Она панически боялась пьяных с тех самых пор, как ее одноклассник, нормальный, хороший парень, напившись на вечере, пошел провожать ее и стал приставать по дороге, тянуть ее в подворотню и ударил по лицу, когда она попыталась освободиться. К счастью, на ее крики сбежались люди…

Павел напомнил ей того парня. Славный, добрый, спокойный Павлик, над которым они с Алинкой подтрунивали, а он только усмехался молча, глядя на них, как на расшалившихся щенков… Жалость к нему захлестывала Полину, жалость и страх…

Она с размаху ткнулась лицом в грудь мужчины, вскрикнула и рванулась.

— Полина, Полина… успокойтесь, это я! — Федор Алексеев придержал ее за плечо. — Куда это вы так несетесь?

— Федор! Я… я… — Она разрыдалась.

— Полиночка, ну что вы, не плачьте, пойдемте…

Федор, обняв девушку, повел ее с улицы в первый попавшийся проходной двор, где играли дети и неслась музыка из раскрытых окон. Заставил сесть на ветхую лавку. Сел рядом, достал носовой платок, протянул.

Полина плакала, Федор сидел молча. Он наблюдал сцену встречи ее и Павла Зинченко, и у него возникли вопросы. Он ждал Полину у спа-салона, намереваясь сделать вид, что оказался здесь случайно, и напомнить об ее обещании поужинать. Оказалось, он был не единственным желающим встретиться с Полиной. Он видел, как мужчина, в котором он узнал Павла Зинченко, пошатываясь, пробирался в потоке людей, как он схватил ее за руку, как она попыталась вырваться и ударила его сумочкой. И теперь Федор думал о том, что же связывает этих двоих, почему Павел искал встречи с Полиной и почему эта встреча получилась такой бурной. Чего не поделили эти двое? Он видел, что девушка испугана и дрожит…

— Извините меня, Федор, я и сама не знаю… — Голос ее дрогнул. — Только что я встретила Пашу Зинченко, и он… Паша хороший человек, очень, а сейчас он просто погибает! Он стал пить, подозревает меня в чем-то, допытывается, был ли у Алины любовник. Он сам не свой, мучается…

— Может, он чувствует себя виноватым? — осторожно спросил Федор.

— Виноватым? В чем? Они были хорошей парой, наши девчонки завидовали Алинке. Вы думаете, что он… мог? — Она напряженно всматривалась в лицо Федора. — Вы с ума сошли! Я ни за что не поверю!

— Извините, Полина, я понимаю, что он ваш друг. Но…

— Я ему верю! Он не мог! Страшно даже представить себе, что он переживает! Эта неизвестность сводит с ума. Знаете, я не могу уснуть, все думаю, где Алина, что с ней… жива ли… А ему еще хуже. Его первая невеста была убита накануне свадьбы, и теперь он боится, глушит себя водкой… Вы спросили, не чувствует ли он себя виноватым, если и чувствует, то только потому, что не уберег… или согласился на свадьбу. А вы думаете, эти два… — Она едва удержалась, чтобы не сказать «убийства». — Вы думаете, эти два случая связаны? Восемнадцать лет прошло! — Она испуганно смотрела на Федора.

— Мы ничего не знаем, Полина. Трудно сказать.

— Вы думаете, она жива?

Федор вздохнул и ответил уклончиво:

— Будем надеяться.

— Но ведь вы тоже работали когда-то в милиции, у вас же были случаи, когда пропадали люди… Их находят?

Федору не хотелось ее пугать. Жива ли Алина? Вряд ли… Спрятанная в лесу машина, никаких следов девушки, тишина вот уже почти три недели, все это говорит о том, что Полякова скорее всего мертва.

— Находят… иногда. Некоторые сбегают из дома сами, другие теряют память, многие возвращаются.

Они сидели молча. Потом Полина сказала:

— Мне жалко Пашу.

— А что случилось с той, первой, девушкой? — спросил Федор.

— Ее убили за три дня до свадьбы. Они поссорились, она ушла к матери. А потом ее нашли в парке. Я ничего не знала, мне только сейчас рассказал Пашин друг, Костя Силич, он подвозил меня домой. Говорит, Пашу таскали тогда на допросы, семья этой девушки обвиняла его в убийстве, но у него имелось алиби, он ту ночь провел со своей знакомой, и она это подтвердила. Убийцу так и не нашли, и Костя думает, что, может, это тот самый. Но я даже не знаю… через столько лет! Это страшно!

— Полина, я не думаю, что эти случаи связаны. Кому хотели отомстить? Зинченко? Тогда почему ждали столько лет? Вряд ли.

— Знаете, я никогда ничего не боялась, а сейчас стараюсь вечером из дома не выходить, десять раз проверяю замки, на улице оглядываюсь. Наверное, я уеду, Федор, я не могу больше, я стала шарахаться от своей тени. Днем еще ничего, а ночью… Если с Алиной случилось что-то плохое… почему? В чем ее вина?

— Полина, в жизни случается всякое, и ничего тут не поделаешь. Это не зависит от нас, это не кара за грехи, просто нелепая глупая случайность.

— Вы извините, Федор, я веду себя как истеричка.

— Я понимаю. Пойдемте посидим где-нибудь. Кстати, после нашей встречи я зашел посмотреть на картины Майи Корфу.

— Правда? Ну и как?

— Даже не знаю, что сказать. Странные картины… — Он поднялся со скамейки, протянул девушке руку. — Но я не знаток, меня живопись не особенно интересовала… теперь я понял, что был не прав. Поражает ее фантазия, то есть я хочу сказать, что в наше время мало быть хорошим художником, нужна фантазия, и это как-то перекликается с литературой фэнтези, смотрите, какой интерес к магии, волшебникам… И тут возникает вопрос: почему? Как по-вашему, Полина? — Ему хотелось как-то отвлечь ее.

Они шли по улице, потом свернули в парк. Открытые кафе, люди за столиками, смех, громкие голоса…

— Почему вы ушли из милиции? — вдруг спросила Полина.

— Устал, наверное, — ответил Федор не сразу. — Стал замечать, выражаясь высоким штилем, что теряю веру в человечество, захотелось уйти вообще — в пустынь, на необитаемый остров, в скит — и побыть одному. Питаться акридами, никуда не спешить, сидеть под деревом и читать книгу, что-нибудь вроде «Диалогов» Платона, и думать!

— Вы не жалеете?

— Нет, пожалуй. Скучаю, скорее. Интересуюсь по старой памяти. Нас трое друзей. Коля Астахов, которого вы уже знаете, Савелий Зотов, главный редактор нашего городского издательства «Арт нуво», и я… неудавшийся мент и не самый успешный философ. Такая вот подобралась разношерстная компания. А штаб-квартира у нас — бар «Тутси», там знакомый бармен, спокойная публика и вышибала — мой бывший студент Славик, очень хороший парень.

Полина рассмеялась:

— Вышибала-философ?

Федор обрадовался, что ему удалось рассмешить девушку.

— Философы — специалисты широкого профиля, Полина. Они принимают шишки и удары судьбы стоически, не падают духом, верят в победу разума в конце концов. А еще там поет романсы и аккомпанирует себе на гитаре одна славная девушка. Хотите, сходим послушать? Правда, там в основном напитки, а я что-то проголодался.

— Не обижайтесь, Федор, но не сегодня…

— Домой? Будете сидеть одна у телевизора и плакать?

Полина не ответила.

— У меня идея получше. Приглашаю вас к себе. Я приготовлю ужин, у меня есть мясо. Можем позвать Савелия, он вам понравится, вот увидите. Согласны?

Полина кивнула неуверенно.

— Не надо звонить вашему другу, — сказала Полина, когда они сидели на диване в гостиной (она же спальня) Федора. — И ужин не нужен…

— Хотите вина? — спросил Федор.

— Да, немного.

Федор принес из кухни два бокала белого вина, поставил на журнальный столик.

— Мое любимое, бордо.

— Белое? — слабо удивилась Полина. — Я думала, бордо бывает только красное.

— Белое тоже. Бордо — это местность.

Полина пригубила.

— Приятное.

Она не смотрела на Федора. Он взял бокал у нее из рук. Пауза затягивалась. Что-то повисло в воздухе, неопределенное, невысказанное… Хотя почему неопределенное?

Федор притянул девушку к себе, прикоснулся губами к виску, нашел губы.

Полина попыталась освободиться, но Федор не выпустил. Они целовались с закрытыми глазами…

— Вы мне очень нравитесь, Полина, я давно хотел позвонить, но не решался.

— Я тоже. Но я подумала, если вы что-то узнаете, то позвоните.

— Я ничего не узнал. Я искал предлог позвонить просто так, даже сходил в галерею, посмотрел выставку.

Полина рассмеялась.

— А если бы мы не столкнулись случайно, вы бы так и не позвонили?

Федор не ответил.

— Или… вы меня у салона ждали? — догадалась она.

— Ждал. Третий день подряд. Репетировал случайную встречу.

Полина рассмеялась.

— Ни за что не поверю, вы… вы… не похожи на человека, неуверенного в себе.

— Еще как похож! В присутствии красивых женщин я глупею и ужасно стесняюсь. Неужели не заметно? Вам просто меня жалко, признайтесь! — Федор молол всякий вздор, радуясь случаю отвлечь Полину.

Она только покачала головой, улыбаясь…

Глава 9. Мужчина в перчатках

Утром Федора разбудила пронзительная сирена противоугонного устройства на машине соседа Вадика Хачатуряна. Он полежал немного, не открывая глаз, потом рывком сел, вспомнив о Полине. Девушки рядом не было. Федор, обмотавшись простыней, поспешил на кухню. Никого. На журнальном столике он заметил разноцветный рекламный листок какой-то косметической фирмы, на котором Полина наспех набросала несколько слов:

«Доброе утро, Федор! Я улетаю. Хорошего дня. Спасибо ».

Он стоял с листком в руке, босой, улыбаясь во весь рот…

Привел его в себя подавший голос мобильный телефон. Федор взглянул на часы — восемь. Кому это он понадобился ни свет ни заря?

Возбужденный голос в трубке был ему незнаком. Не сразу до него дошло, что звонит парень с парковки «Магнолии».

— Он здесь! Этот, в перчатках! Вы сказали, если что, сразу звонить! Только что зашел! Который был с пропавшей девушкой!

— Сейчас приеду! — сказал Федор, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «Заприте его пока в кладовке!»

Когда Федор добрался до «Магнолии», капитан Астахов был уже там. Он смотрел на подходящего приятеля с выражением иронии и скепсиса на лице.

— Еще не выходил, — прошептал распорядитель. — Он на старом «Порше», зеленом, вон стоит!

Капитан взглянул в сторону зеленого автомобиля и нахмурился. Федору показалось, что Коля хочет что-то сказать, но тут распорядитель произнес страшным голосом:

— Идет!

Из широких дверей торгового зала катила тележку с продуктами странного вида личность. В белом костюме — широких штанах и тунике, с черным длинным шарфом, обмотанным несколько раз вокруг шеи, один конец его волочился по земле. В черных перчатках и в красной бейсбольной шапочке, сдвинутой на затылок. В больших темных очках.

Коля застонал.

— Знаком? — спросил чуткий Федор.

— Это же… Рощик! — с досадой вырвалось у Коли. — Иркин босс… кутюрье! — Последнее слово в устах капитана прозвучало как ругательство.

— Пошли! — бросил Федор, направляясь к местной знаменитости. — Раз уж мы тут.

— Коленька, вы? — сердечно приветствовал их кутюрье, снимая темные очки. — За продуктами приехали?

— За продуктами. А вы тут часто бываете?

— Не очень, мне много не надо. Но завтра у меня гости… и вот приехал! Это ваш друг? — Он протянул руку Федору. — Рощенко! Очень приятно! Может, по кофейку в мужской компании, а, мальчики?

Коля выразительно посмотрел на Федора, тот кивнул. И они отправились пить кофе.

Модельер был большим рыхлым человеком с тонким голосом. Федору показалось, что у него накрашены ресницы. Рощик споро толкал впереди себя тележку, мел землю широкими штанинами и говорил при этом не переставая. У него была манера вздергивать голову, отчего казалось, что он смотрит на собеседника свысока. Федор понял, что имел в виду парень с парковки, когда сказал, что есть в нем что-то странное.

Косясь на угрюмое лицо капитана, Алексеев получал немалое удовольствие. Он никогда раньше не видел Рощика, но от Коли знал, что Иркин босс личность чудаковатая, с прибамбахами и необычными пристрастиями в одежде, как и полагается настоящему художнику. Несомненно, талантливая и не вредная. В свое время Коля ревновал Ирочку к Рощику, но, когда узнал, что тот нетрадиционал, успокоился.

Кутюрье рассказывал о своей последней коллекции, выставке замечательной художницы Майи Корфу, а также росте эстетического самосознания у жителей города. Коля напоминал человека, у которого болят зубы.

Увидев фотографии, кутюрье сразу же вспомнил девушку в белом платье и красном жакете.

— Мой ансамбль! — воскликнул он. — Я не мог не подойти! Представился! Очень приятная девушка. А… что? — Он переводил настороженный взгляд с Федора на Колю и вдруг выпалил: — Это она пропала?! Ирочка рассказывала, что вы ведете дело! Какой ужас! Какой кошмар! Что-нибудь уже известно?

— Работаем, — ответил капитан. — Вы не помните, пятнадцатого она была одна?

— Помню, конечно! Одна. Я проводил ее до машины, помог перегрузить продукты в багажник, и она уехала. Я еще пригласил ее заходить в наш бутичок, она обещала. Бедная девочка! Она была такая веселая, сказала, что у нее через две недели свадьба… Как печально! И что, совсем-совсем ничего? Никаких зацепок? — Он смотрел на них с радостным ужасом в круглых бледно-голубых глазах.

— Работаем, — снова сказал капитан, выразительно посмотрел на Федора и поднялся. — Ну, вы тут, мальчики, развлекайтесь, а мне пора. Рад был повидаться. — Он ухмыльнулся, стоя допил свой кофе и был таков.

— Привет Ирочке! — крикнул ему вдогонку Рощенко.

Следующие полчаса говорил в основном кутюрье, а Федор слушал, сдерживая зевоту. Он узнал, что модно в этом сезоне, какие цвета, крой, длина, высота каблуков и много других необходимых в жизни вещей, и уже прикидывал, как бы поделикатнее распрощаться, когда подал голос его мобильник. Федор с облегчением закричал:

— Да!

Звонил капитан Астахов.

— Ты еще там? — спросил он издевательски. — Кофеи гоняешь?

— Да, понял, — официально ответил ему Федор. — Выезжаю. — После чего посмотрел на Рощика и развел руками — служба, мол, ничего не попишешь.

— Вы уже уходите? — огорчился тот. — Мы так хорошо сидим, даже домой не хочется. Я здесь рядом живу, в Еловице. И эта пропавшая девочка тоже здесь жила, она говорила, мы соседи. Здесь ассортимент не очень хороший, зато близко. А в ту, дальнюю «Магнолию» нужно ехать через весь город, и меня, вы не поверите, на каждом перекрестке останавливают и требуют документы.

Мужчины обменялись сердечным рукопожатием — Федор подержал в руке мягкую горячую ладошку Рощика.

Он уселся за руль своего «Форда» и задумался. «Через весь город», — сказал кутюрье. От Еловицы, где жила Алина, до Бородинки. Через весь город. Плюс еще сорок кэмэ. От Еловицы через центр до окружной, потом дальше. До Бородинки Алина не доехала… скорее всего. А тот, кто пригнал туда машину, возможно, отправился на вокзал, где каждые два-три часа идет электричка в город. Или за ним приехали. Тогда их двое.

Федор миновал центр города, стеклянный торговый супермаркет, Троицкий собор. Город заканчивался — здесь уже не было многоэтажек, вдоль дороги стояли частные дома. Потом потянулась высокая облупленная стена из красного кирпича старинного закрытого полсотни лет назад кладбища. Федор остановился у забранных тяжелой ржавой цепью перекошенных деревянных ворот. Вышел из машины, оглянулся. Залитая солнцем улица была пуста. Он подошел к воротам, тронул цепь. Она, скрипнув, сорвалась с одной створки и повисла, раскачиваясь.

Федор толкнул створку и вошел на погост. Здесь была своя особая атмосфера, особый дух, даже воздух — неподвижный, густой, с резким запахом разомлевшей на солнце зелени — отличался от городских запахов пыли и бензина. Вокруг царили вечный покой и безмятежность, время тут давно остановилось.

Заросшая травой аллея, выложенная старинным клинкерным кирпичом, неподвижные, в рост человека, пышные заросли жасмина, шиповника, ежевики, каких-то давно одичавших цветов приняли его с любопытством — казалось, они спрашивают, что ему здесь нужно. О кладбище напоминали лишь верхушки черных и серых мраморных памятников, торчащие из кустов. На них сидели, посвистывая, черные быстрые дрозды. Место это походило на заколдованное сонное царство.

Федор свернул на едва заметную дорожку в католическую часть кладбища, где доживали свой век старинные усыпальницы польских купеческих семейств с разбитыми и позеленевшими мраморными ангелочками с трубами и потрескавшимися фарфоровыми именными табличками. Усыпальницы походили на маленькие античные храмы с колоннами и ступеньками. Чугунного литья воротца были заварены наглухо или разломаны и висели на одной петле. Федор и сам толком не знал, что ищет. Неясная мысль о том, что пропавшая девушка по своей воле взяла машину со стоянки и поехала скорее всего с кем-то в сторону Бородинки, до которой гипотетически не доехала, не давала ему покоя. Закрытое кладбище прекрасное место для тайника. По дороге в Бородинку…

Лист среди листьев, тело среди тел…

Это была прямая как палка схема, но она тем не менее стоила того, чтобы обдумать ее и попробовать на зуб.

Федор стоял на заросшей дорожке, рассматривая ближайший склеп, справедливо рассудив, что убийце не было резона прятать тело далеко. Если будут искать — перевернут все кладбище, а не будут — зачем стараться? Все равно.

Тишина царила в скорбном месте — сюда не долетали посторонние шумы, здесь не пахло человеком. Лишь мелькали, посвистывая, проворные черные птицы с желтыми клювами. Далекий шум города проникал сюда едва слышным комариным гулом. Федор замер, выхватывая взглядом мельчайшие детали вокруг — примятую траву, сломанную ветку, что-нибудь чужеродное, что мог случайно обронить живой человек.

Луч света проник сквозь крону громадного вяза и заиграл на стекляшке, лежащей на ступеньке склепа. Отразившись, луч ударил в глаза Федору. Он отшатнулся и зажмурился.

Ему казалось, он превратился в собаку-ищейку, спугнувшую дичь. Или опытного игрока, которому пошла карта. Это было знакомое чувство азарта, предвестника удачи… Федор медлил, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Потом, осторожно ступая рядом с тропинкой, подошел к ступенькам, нагнулся и поднял золотую цепочку с подвеской — блестящим белым камешком. Достал носовой платок, завернул в него находку и спрятал в карман. Поднялся по ступенькам к чугунной дверце. Она оказалась полуоткрыта. Федор толкнул ее, и дверца, заскрипев, широко растворилась. Запах сырости и тления ударил ему в нос. Федор подался вперед, пытаясь рассмотреть… На полу тесного темного склепа он увидел белое платье и красный жакет…

Тишина, царящая на кладбище, уже не казалась ему ни безмятежной, ни благостной. Шумнул ветерок по верхушкам столетних вязов, вспорхнула и унеслась прочь стайка вертких птиц, черная траурная бабочка опустилась на плачущее лицо мраморного ангела…

И тут вдруг взорвался мощными аккордами «Оды к радости» его телефон. Федор вздрогнул и выпрямился. Это был капитан Астахов.

— Ну, как? — спросил Коля ехидно. — Все еще гуляете? В мальчишеской компании? — Он хмыкнул. — Чтобы я еще когда-нибудь поддался на твои провокации! Все утро коту под хвост!

— Коля, я нашел ее, — перебил капитана Федор. — Я нашел Алину.

Глава 10. Жертвы

— Как страшно, — произнес Савелий. — Я надеялся, что она жива. Бедная девочка!

Утром кутюрье Рощенко сказал те же слова — «бедная девочка». Бедная девочка Алина.

— Я тоже надеялся, — произнес Федор, думая о том, что нужно позвонить Полине.

— Но я не понимаю, как ты догадался! Откуда ты знал?

— Я не знал, я предположил и поехал проверить. Алина жила в Еловице, помнишь? Чтобы выехать на дорогу до Бородинки, надо проехать через весь город. Она поставила машину на стоянку, затем через полчаса снова взяла. То есть за эти полчаса, Савелий, произошло событие, которое привело ее к гибели.

— Что? — выдохнул Зотов.

— Оставив машину, она пошла домой. Стоянка рядом с домом. Она могла встретить знакомого, и он попросил подбросить его куда-нибудь…

— Нет! — перебил его Савелий. И, отвечая на удивленный взгляд Федора, сказал: — Если бы она встретила кого-то, то они бы вернулись на стоянку вместе, а дежурный говорил, она вернулась за машиной одна. Помнишь, Коля рассказывал?

— Резонно. Но… не факт. Мы можем только догадываться, что там произошло на самом деле.

— Я думаю, ей позвонили и попросили приехать! Она и поехала.

— А что было дальше?

— Он встретил ее, сел к ней в машину и убил… почему-то. А потом отогнал «Тойоту» в Бородинку.

— Значит, ты, Савелий, уверен, что он, садясь в машину, уже знал, что убьет девушку, так?

Савелий озадачился. Помолчав, кивнул:

— Ну… да, наверное. Или они поссорились. Не знаю.

— Я тоже думаю, что знал. А раз так, то не важно, как именно он убедил ее взять «Тойоту» — то ли позвонил, то ли при встрече. На данном этапе это не суть важно. Главное было выманить ее. И я предположил самое простое: он убил Алину по дороге из Еловицы в Бородинку. Была ночь, на улицах практически пусто, их двое… Потом труп можно спрятать на заброшенной стройке, закопать в лесу, в той же Бородинке. Как тебе уже известно, Савелий, лесок прочесали с собаками и ничего не нашли. В пригороде, за пару километров до выезда на Бородинку есть закрытое старое кладбище, о котором я сразу же подумал. Идеальное место…

— Ночью ничего не видно, там такие заросли, не понимаю. Он что, знал о склепах?

— Не важно, Савелий. Он хотел спрятать ее, а куда — в склеп или за памятник, — опять не суть важно. Ему попался склеп, он затащил ее туда. Тем более это сооружение рядом с главной аллеей, всего-навсего метрах в двадцати от ворот. То есть он не стал прятать ее далеко. И я уверен, у него был с собой фонарик. Или он видит в темноте как зверь.

Савелий поежился. Ему хотелось спросить, как была убита девушка, но что-то его удерживало.

— Алину задушили, Савелий, — ответил Федор. — Поясом от ее собственного жакета. А кроме того, убийца унес ее туфли!

Зотов ахнул.

— Да, да, Савелий. Алину убили так же, как ту первую невесту.

— Это тот же человек!

— Возможно. Или… — Федор замолчал и посмотрел на приятеля. — Или убийца Алины знал о первом убийстве.

— Но тогда что же это получается… — пробормотал Савелий. — Значит, причина не в девушках, а в женихе, это ему мстили! И он должен знать! Или догадываться!

— Согласен.

— А туфли при чем? Зачем он уносит их туфли? Какой в этом смысл?

— Не знаю. Спросим его когда-нибудь, возможно.

— Ты сказал, что убийца другой, он просто знал о первом убийстве… Тогда получается, что это кто-то из близких, кто рядом и знал, что Зинченко в командировке. Алина была с ним знакома, она его не опасалась. Он выбрал удачный момент и… Или это… жених? Но зачем?!

— Я не утверждал, что убийца другой, я сказал, что, возможно, другой. Возможно! И кроме того… — Федор задумался на миг. — Знаешь, Савелий, мне почему-то кажется, что он не планировал убийство, оно было спонтанным.

— Как не планировал?! А то, первое, тоже не планировал? Как это? Не понимаю!

— То есть ты хочешь сказать, что первое было спонтанным, а второе при схожих обстоятельствах не может быть спонтанным, оно выглядит уже как преднамеренное, так? — спросил Федор.

— Ну… да… не знаю! А почему ты считаешь, что он не планировал убить?

— Во-первых, Савелий, мы не знаем, что это тот же человек. Во-вторых, у него не было с собой орудия убийства, и он воспользовался поясом жертвы. В-третьих, он не продумал детали, ему просто не хватило времени. Ту, первую девушку он убил в парке, сложил ей руки… и так далее. Он выставил ее на обозрение. А Алину он спрятал. То есть складывается впечатление, что убийство для него оказалось внезапным, неподготовленным, понимаешь? Он растерялся и спрятал ее, вернее, убрал с глаз долой. Прячут иначе. Некоторые психологи считают, что убийца закрывает лицо жертвы ветками, одеждой, чем угодно, испытывая чувство вины и раскаяние. Спорно, конечно, но что-то в этом есть. В данном случае это может говорить об отсутствии преднамеренности.

Савелий неуверенно сказал:

— Но он снова унес туфли…

— Это узнаваемая деталь, то, что объединяет оба убийства. Шнурок и туфли, похоже на почерк. Если бы не туфли, то возник бы вопрос, он ли убил. Это уже легенда, ритуал, он вкладывает в убийства особый смысл. Он или тот, кто знал о первом убийстве и повторил обряд.

— Имитатор!

— Именно. Но кем бы он ни был, Павел Зинченко его знает, такое у меня внутреннее чувство. Не может не знать. У него было около двадцати лет, чтобы осмыслить убийство первой девушки и прийти к каким-то выводам или хотя бы заподозрить кого-то. Полина говорила, что он страшно переживает, стал пить. Я видел его: обросший, страшный… Коля говорит, бычара, здоровый, сильный мужик…

— Он переживает трагедию! — воскликнул укоризненно Савелий.

— Я не спорю, но как-то все слишком.

— Ты считаешь, это он? Обеих?..

— Не знаю. Я хотел сказать, Савелий, мне кажется, тут еще и чувство вины.

— Что не уберег!

— Не только. Он знает, кто убийца. Или догадывается.

— Но это же абсурд! Почему он тогда молчит?

— Не знаю. Возможно, вначале не знал, а потом уже не решался сказать. Коля хотел привезти его на опознание, но не нашел. Дома его нет, телефон не отвечает.

— Сбежал!

Федор молча развел руками.

— А кто ее опознал? Подруга?

— Да. И мне пришлось присутствовать. Ей стало плохо.

— Бедная девочка.

Федор кивнул.

— А где она сейчас? Не надо бы оставлять ее одну.

Федор не ответил. Ему не хотелось рассказывать Савелию, что Полина у него дома и он оставил ее одну, чтобы дать ей успокоиться, поплакать.

Он все время поглядывал на электронные часы над барной стойкой, прикидывая, не пора ли лететь домой. Савелий был так потрясен, что ничего не замечал. Федор ожидал, что вот-вот придет Коля, и тогда он сбежит. Но капитана все не было. Наконец Федор не выдержал и набрал его номер. Астахов долго не отвечал, потом откуда-то издалека раздался родной голос:

— Ну! Ты, как всегда… Давай! Не могу сейчас! Как Полина? Тут такое…

— Зинченко нашелся?

— Пока нет. Но найдется! Я его из-под земли достану!

— Коля, я подумал…

— Опять каркаешь?

— Я уверен, он что-то знает. Или догадывается. Мы с Савелием решили, что знает, надави. И еще… Зинченко опасен убийце, понимаешь?

— Не дурак! У тебя все?

— Все. Если еще не поздно.

— К черту!

…Федор примчался домой, позвонил. Никто не спешил открывать ему. Он снова нажал на кнопку звонка. И снова тишина в ответ. На мгновение ему стало страшно — холодный сквознячок пробежал по позвоночнику, хотя он прекрасно понимал, что страх его нелеп и иррационален. Он достал ключи, не сразу попал в замочную скважину. Распахнул дверь, бросился в гостиную. В квартире было темно. Он включил свет и застыл на пороге — комната была пуста. На журнальном столике белела записка. Он перевел дух. Подошел на негнущихся ногах, взял листок. Там было всего несколько слов.

«Спасибо, Федор. Извини, что не дождалась. Нужно бежать кормить животное. Полина ».

Федор опустился на диван. Животное? Какое животное? Кот! Как же его… Барон! Ну да, кот Барон, который сбросил с балкона мобильный телефон.

Он уже и сам не понимал, почему так испугался. И чего. Он с силой провел по лицу ладонями и подумал, что Полина сбегает, все время сбегает от него.

Он испытывал непонятное чувство тревоги, все время возвращаясь к картинам кладбища — безмятежная тишина, которая теперь казалась зловещей, слепые ангелы, дующие в трубы, призывающие к последнему суду, печальные и осуждающие… Он представлял себе, как убийца, стараясь производить как можно меньше шума, осторожно снял цепь, отворил ворота, и машина, приминая траву, медленно вкатилась туда. За три недели трава поднялась, а дождь смыл следы шин на кирпичной мостовой, если они остались…

Он вытащил девушку из багажника…

А как это произошло? По дороге он мог попросить Алину остановить машину под любым предлогом. Алина знала его, доверяла ему, мы слишком доверчивы… Красный пояс от ее жакета лежал на пассажирском сиденье, он взял его, когда садился, крутил в руках, потом попросил остановиться… купить сигареты, допустим, или бутылку воды — киоски работают допоздна — что угодно!

Улицы пусты. Тусклые фонари… Убийца повернулся к ней и сделал то, что сделал.

Он затащил ее или занес… три недели… дожди… следов практически не осталось… Нет! Сначала убийца огляделся, луч фонарика пробежал по кустам и могильным плитам, увидел склеп. Спешить ему было некуда, нервы у него крепкие… Ткнул ногой в дверцу, она подалась, он заглянул внутрь, поморщился от запаха сырости и тления, вернулся за жертвой… Алина — крупная девушка. Павел Зинченко — здоровый лось, сказал Коля, бычара…

На почерневших мраморных ступеньках осталось украшение со сломанным замочком, белый камешек… сломанный замочек… Почему он решил, что сломанный? Заданность восприятия — раз упал, значит, замочек сломался. Спросить у Коли. А если нет?

И еще… откуда фонарик? Он что, носит его с собой? Или действительно видит в темноте?

…Савелий спросил, почему он не отнес ее в глубь кладбища, а он, Федор, ответил, что прятать «глубоко» не имело смысла — если не будут искать, то все равно, если будут — то найдут везде, глупость сказал, скорее всего. Ляпнул, не подумав. А если подумать… убийца или прячет жертву, или «выставляет» в парке на обозрение, сложив руки на груди, расправив складки на одежде. И ему все равно, когда ее найдут. Сейчас он ее спрятал. Почему? Не был готов к убийству? Действовал спонтанно? Испугался? Пытался убрать ее с глаз долой, а вовсе не прятал?

А если все-таки прятал, то что ему стоило отнести девушку подальше? Ни одной живой души в скорбном месте, до утра далеко… Непонятно.

И он снова унес туфли жертвы…

Звук мобильного телефона показался Федору оглушительным. Полина! Но это была не она…

Глава 11. Дива

Он сразу узнал ее голос. Звонила Майя Корфу.

— Вы забыли меня, — сказала она укоризненно, и Федор почувствовал, что художница улыбается.

— Я хотел позвонить, но… — пробормотал он, — но…

— Был занят, приехали родственники, подхватил ангину, да?

Федор рассмеялся.

— Нет, наверное, просто не решался.

— Вы меня боитесь?

— Я вообще боюсь женщин, — не задумываясь, брякнул Федор, удивляясь простоте, которую навязывала ему Майя. С одной стороны — вопросы в лоб, а с другой, удивительная легкость — пинг-понг, мячик так и летает! Он вспомнил ее манеру с любопытством рассматривать собеседника в упор своими светлыми глазами… не голубыми, а… какие же у нее глаза? Очень светлые… лед?

— Да, я помню, — ответила художница. — Философы боятся женщин, они от них убегают.

— Обещаю вам, Майя, больше не убегать.

— Не врете?

Федор снова рассмеялся. Он чувствовал, как его непонятная тревога улетучивается от приятного глуховатого голоса художницы, от ее детской прямолинейности и вопросов в лоб.

— Вру, конечно, — ответил он. — Вы популярны, Майя, я уверен, вам не дают ни минуты покоя. Вы ворвались в нашу спокойную жизнь как…

— Камень в болото! — воскликнула Майя. — Да, знаю. Меня все время зовут куда-то. И везде страшно много еды!

— Мы — гостеприимный народ.

— Но нельзя же так много есть! — в голосе ее звучал неподдельный ужас. — У меня к вам просьба…

— Конечно, Майя. Я готов.

— Мне нужен эскорт на сегодня. Пойдете со мной?

— Эскорт? — удивился Федор, вспомнив предложения эскорт-услуг на ночном канале для взрослых.

— Мне надо пойти в один ресторан… забыла, как называется. Идрия сказала, что вы подойдете.

— Идрия? Я думал, что ей не понравился.

— Вы ей не понравились, но остальные понравились еще меньше. Виталий Щанский, ваш миллионер Речицкий… и другие. Она его ударила, Виталия. Он, кажется, обнял ее… вполне невинно, при всех, а она влепила ему от души. Идрия не выносит мужчин, я вам рассказывала. Мне было очень неудобно, поверьте.

— Идрия ударила Виталю Щанского? — рассмеялся Федор. — Буду теперь держать руки в карманах. А он что?

— По-моему, он обрадовался. Ходил за ней следом, даже посуду вымыл, кажется.

Федор не мог понять, шутит Майя или говорит правду. Она ставила его в тупик своей непосредственностью, в ее словах не было ни намека на кокетство или желание потрафить собеседнику и вызвать его смех, утрируя события и подчеркивая их смешную сторону.

— У вас, я смотрю, весело. — Невольно в голосе его проскользнуло что-то похожее на обиду. Он не смог бы объяснить себе, почему его так задело упоминание о Виталике и Речицком, возможно, из-за честно заработанной ими репутации отпетых бабников.

Майя, чуткая, поняла и воскликнула:

— Что вы, Федор! Я их не приглашала! Я веду очень замкнутую жизнь, я даже из дома не выхожу, у меня есть все, что мне нужно. Они сами! Честное слово! Я уже отвыкла, там это не принято, а здесь… даже без звонка! — От ее безмятежности не осталось и следа, она почти кричала.

— Это от широты натуры, — сказал Федор примирительно.

— Это вы мне как философ говорите?

Капитан Астахов тоже спрашивал — это ты мне как философ?

— Скорее, как абориген.

— Прекрасно! Мне сегодня нужен абориген-эскорт!

— Когда заехать за вами?

— Не стоит, я возьму такси. У них нет парковки. Мы встречаемся на площади около театра в восемь. Можно без галстука, там просто. До встречи, Федор! Чао!

…Майя уже ожидала его у театральных колонн. В черном, по своему обыкновению. С открытыми плечами и спиной. С полоской омеги на шее.

— Федор! — Она радостно бросилась к нему. — Я думала, вы не придете!

— Добрый вечер, Майя! — Он взглянул на часы.

— Нет, нет, вы не опоздали! Знаете, я отвыкла от… — Она замялась. — Я страшно волнуюсь, боюсь опоздать… как ненормальная! И еще боюсь потеряться. Я сказала вам — около театра, — а потом подумала: а вдруг вы подойдете с другой стороны, уже хотела бежать туда.

Майя говорила бессвязно, на скулах ее выступили красные пятна — она удивительно похорошела. Что-то взволновало ее — Федор был далек от мысли приписывать это собственной особе, но тем не менее. Она вдруг приподнялась на цыпочки, прильнула к нему и поцеловала в щеку. Федор почувствовал, как она дрожит. Озадаченный, он сжал в руке ее холодную ладонь.

— Мы идем в «Белую сову»!

— В «Белую сову»? — В голосе его прозвучало удивление.

— Я знаю! Это балаган! Но сегодня у них концерт, поет Стелла.

— Не слышал, — сказал Федор. — Я вообще далек… — Он все еще держал ее руку. — Я не знал, что у них бывают концерты.

— Да! Стелла поет только в этом шалмане, к сожалению. С такими данными… — Майя замолчала, голос изменил ей.

Они вошли в полутемный зал клуба. Официант, кивнув приветливо Федору и окинув быстрым взглядом его спутницу, проводил их к столику справа от подиума.

— Воды, — сказала Майя. — Без газа, любой минеральной.

— Как всегда? — спросил официант, переводя взгляд на Федора. Тот кивнул.

— Вас здесь знают?

— Я был знаком с одним завсегдатаем «Белой совы», пришлось здесь бывать, — ответил Федор скромно.

— Виталий Щанский сказал, что вы сыщик! — Она уставилась на него неподвижным взглядом светлых глаз.

«Арктический лед! — вспомнил Федор. — Цвет арктического льда… что-то было такое. Сейчас… — Он сосредоточенно копался в памяти, как будто это так важно. — Собака-лайка с глазами цвета арктического льда! Ну да! На сайте кинологов…» — Он натолкнулся на откровенно любопытный взгляд Майи и смутился.

— Ну что вы, какой я сыщик!

— Виталий сказал, что вы работали в… ментовке.

Федор улыбнулся — сленговое словцо в ее устах прозвучало забавно.

— Работал.

— А почему бросили?

Полина спросила его о том же.

— Даже не знаю, исчерпался, наверное. А философия привлекала меня всегда.

— Он еще сказал, что вы по старой памяти помогаете бывшим коллегам. Он утверждает, будто вы спасли его, это правда? — Она со странным напряжением вглядывалась в его лицо.

— Вам нужна помощь?

— Нет! Федор, я рада, что мы познакомились! Вы… рыцарь, вам можно довериться. Вам нужно было родиться во время Средневековья, когда еще существовали понятия о чести, а воины являлись учеными и философами. — Она накрыла его руку ладонью, и снова он подивился тому, что ее рука ледяная.

Странное, однако, заявление… Он кивнул, раздумывая над ее словами. Довериться? В чем?

Официант принес заказ — бокал с водой для Майи, коньяк, лимон и орешки для Федора. Это избавило его от необходимости отвечать.

В зале меж тем приглушили свет. Два мощных софита с боков освещали сцену. Бойкий конферансье выбежал на ее середину, поднял руки, призывая к тишине, и объявил:

— Стелла!

Взрыв аплодисментов, крики! И… пустая сцена. Прошла минута, другая. Сцена по-прежнему оставалась пустой. Публика стала вскакивать с места и скандировать: «Стелла! Стелла!!» Софиты погасли. Остался лишь источник рассеянного света где-то наверху…

Ожидание зрителей достигло накала, в зале стоял рев. На сцену неверными шагами, спотыкаясь и останавливаясь после каждого шага, вышла высокая женщина в длинном черном платье.

Федор пристально вглядывался в ее лицо. Она остановилась в центре подиума, застыла неподвижно, с закрытыми глазами, вдруг понял Федор. Веки ее были серебряно-синими, лицо бледным, полоска длинного рта темно-красной. И бледное лицо, и длинные черные волосы, и платье были усыпаны мелкими блестками, звездной пудрой, тускло переливающейся в неярком свете.

Зал стих. Стелла открыла глаза, сделала шаг вперед, протянула руки и запела. У Федора мороз продрал по коже. У Стеллы был сильный голос необычного тембра. Песню Федор знал — «Адажио» Альбинони. Впервые он услышал ее в Барселоне, прямо в парке на концерте какой-то дешевой группы. Заезженное, «запетое», набившее оскомину…

Стелла пела без сопровождения на английском языке. В голосе ее, изумительно красивом и редком, была такая вселенская тоска, такая невыплеснутая сладкая и горькая боль потерянной любви, что Федор невольно сглотнул. Голос взлетал, падал до шепота, звучали в нем стон, слезы, мольба и надежда…

I don’t know where to find you,

I don’t know how to reach…

Within my head and my soul

I wait for you Adagio… Ada-a-ag-i-i-o-o…

Неподвижность статуи, скупые движения рук и в то же время поразительная легкость исполнения, легкость механизма, а не человека. И голос, не женский и не мужской. Федор читал где-то, что голос профессионала — две октавы, голос, который он слышал сейчас, свободно скользящий от низких тенорных звуков до высокого нежного сопрано, чуть дрожащего, был фантастичен!

Я больше не заплачу,

Все выплакала слезы…

Не умирай, не умирай

Никогда! Адажио-о-о-о…

Последний звук, вибрирующий, замирающий на немыслимой высоте, длился вечность.

И еще минуту стояла гробовая тишина. Певица наклонила голову, длинные волосы закрыли лицо. Сверкали блестки в волосах, на плечах, на платье.

Зал взорвался аплодисментами и криками: «Стелла!», «Браво!» Народ встал, двигая стульями, и устремился к подиуму. Там началась давка. Уже спешили откуда-то неприметные молодые люди в черном, врезаясь в толпу, аккуратными и точными движениями разводя зрителей, отправляя на места, защищая сцену. Женщина на подиуме стояла неподвижно.

Звяканье стекла заставило Федора перевести глаза на Майю. Она впилась взглядом в Стеллу, по руке ее стекала кровь — она раздавила в руке бокал. Федор протянул ей салфетку. Она не поняла, взглянула вопросительно, смутилась.

— Необычный голос, — сказал Федор, кашлянув.

— Голос… ангельский! — почти выкрикнула Майя. Федору показалось, что она плачет.

Он налил коньяк в рюмку, протянул художнице. Она взяла нерешительно, а он вспомнил, как Речицкий испугал ее, протянув бокал с шампанским, — и выпила, запрокинув голову, одним глотком. Утерлась рукой и расхохоталась. В смехе ее звучала горечь. Федор подумал вдруг, что так смеются над собой, проиграв в игре, где ставка — жизнь.

— Хотите уйти? — спросил он, наклонившись к Майе.

— Нет!

Зрители шумно возвращались на свои места. Стелла застыла, по-прежнему не поднимая головы. Федор видел, как легкий сквознячок шевелит ее платье…

Стелла спела еще несколько песен — Федор знал только одну — «Женщина в любви» Барбары Стрейзанд. До самого конца концерта никто из них не произнес ни слова.

— Спасибо, Федор, — сказала Майя, когда певица под крики и аплодисменты ушла со сцены.

— Вы знакомы со Стеллой? — Он наконец задал свой вопрос.

Майя молча кивнула. Озадаченный Федор не знал, что и думать. Лицо у художницы стало измученным и бледным, хотя, казалось, куда уж больше. Она поминутно пригубливала воду, и Федору казалось, что Майя удерживается от каких-то слов. Ему хотелось расспросить ее о певице, но он молчал, мудро решив про себя, что, если она захочет, расскажет сама. Майя тоже молчала, иногда взглядывала на него и тут же отводила глаза. Федор недоумевал — чего она ждет? Может, каких-то его слов? Несмотря на свой небедный жизненный опыт, он терялся и, наконец, предпочел выждать. Молчащий человек значителен, некоторым вообще лучше не открывать рта. Правда, последнее к нему не относится, он умел говорить и оставаться при этом значительным.

Он не сразу узнал в женщине, подошедшей к их столику, Стеллу. Она сменила свое роскошное платье на скромное синее, а волосы забрала в конский хвост, лишь грим остался нетронутым. Она остановилась и спросила:

— Можно?

Федор вскочил и отодвинул стул. Стелла взглянула на него с улыбкой, протянула руку. Ладонь у нее была крупная и горячая, пожатие крепкое.

— У вас изумительный голос! — выпалил Федор и поморщился внутренне — получилось банально.

Стелла кивнула. Теперь он мог рассмотреть ее вблизи. Крупные черты, нос с горбинкой, широкие брови, слишком большой рот. Грубоватая красота, что-то гротескное почудилось Федору в лице дивы — то ли из-за избытка макияжа — веки ее были тяжелы от сине-серебряной краски, ресницы торчали стрелами, волосы и щеки мерцали блестками, — то ли из-за неестественно белого лица и полного отсутствия мимики. На губах ее, казалось, навсегда застыла легкая улыбка, кончики рта по-клоунски задирались кверху, и правая бровь была слегка приподнята — будто она прислушивалась к голосам, слышным ей одной, прячась под доброжелательной и снисходительной маской.

«Маска! Вот оно!» — осенило Федора. Лицо дивы походило на маску.

— Что, ответный визит? Как ты меня нашла? — Дива перевела взгляд с Федора, которого рассматривала с доброжелательным любопытством, на Майю.

— Случайно. Почему ты здесь? — Голос художницы звучал враждебно.

— Мне здесь нравится.

— Но почему?! — выкрикнула Майя. — Объясни мне, почему?

Федор судорожно выискивал предлог, чтобы оставить их одних. Что-то происходило на его глазах, закручивался некий вихрь, водоворот, поднимая муть и тревожа обросшие водорослями валуны на дне омута.

На глаза ему попалась плотная, чтобы не сказать толстая, фигура всеобщего знакомца, «желтоватого» журналиста Леши Добродеева, сидевшего за барной стойкой. Как ни странно, в одиночестве. Федор поспешно встал, извинился — пробормотал, что увидел старинного приятеля. Стелла протянула руку и сказала, глядя ему в глаза:

— Не пропадайте… Федор, кажется? У меня плохая память на имена. Вы знаете, где меня найти.

К своему изумлению, Федор почувствовал, что у него загорелись уши.

Завидев его, Леша Добродеев обрадовался и заорал:

— Федорыч! Давай сюда! А то я тут один, как дырка на картине! Ни одной собаки знакомой!

Комплимент, однако. На Лешу не обижались, на него не принято было обижаться, наоборот, его дурацкие замечания и шуточки тут же тиражировались и цитировались записными городскими острословами. Несмотря на придурковатый вид, журналист был далеко не дурак, нос держал по ветру и знал все городские сплетни. Это был именно тот человек, который нужен Федору и которому он собирался задать пару вопросов.

Они обменялись рукопожатием. Леша оказался изрядно на взводе, размахивал руками и орал по своему обыкновению. Он кивнул бармену, и тот потянулся за бутылкой «Джонни Уокера».

— За встречу! — Добродеев сделал широкий жест рукой, и Федор придержал его за локоть — ему показалось, что Леша сейчас свалится.

Они выпили и закусили орешками. Леша бросил в рот целую горсть.

— На Штеллу шлетелись! — шепеляво произнес он, дожевывая орешки. — Какой голосина, а? Сила, тембр, красота нео-пи-су-емая! Можешь мне верить, Леша в этом понимает, он консерваторию закончил, сам поет, знающие люди говорят, вполне профессионально. Четыре октавы! Даже четыре с половиной!

Журналист любил говорить о себе в третьем лице, и собеседник иногда терялся, пытаясь сообразить под словесным напором, о ком идет речь.

— Один на миллион, да что там на миллион! На десять миллионов! Вообще один на планете! Космический! Энергетика зашкаливает!

Леше хотелось болтать, он соскучился без общества. Федор молча внимал.

— Все театры мира рыдают! — журналиста несло. — И ни в какую! Нет, я всегда говорил, они не от мира сего, эти великие! С прибамбасами! Я сейчас пишу статью! Хочу накропать ее биографию, это будет бомба! Оставлю тебе экземплярчик! Уламываю, она пока ни в какую, но ты меня, Федорыч, знаешь! Я, если что задумал…

Федор внимал Лешиной болтовне, поглядывая в сторону столика, за которым сидели Майя и Стелла. Он испытывал неясное разочарование: кто они? Подруги? Любовницы?

— Кто она такая? Ты давно ее знаешь? — перебил он журналиста. Он видел, как Майя схватила диву за руку и как та выдернула ладонь. Лицо ее больше не походило на маску — оно исказилось, на нем была написана такая ненависть, что Федор опешил. Дива подскочила, отшвырнув стул, и почти побежала к выходу. Майя тоже встала и смотрела ей вслед.

— Кто? — спросил прерванный на середине фразы Леша, вытаращив глаза. — Кого я знаю?

— Извини, Леша, я позвоню! — бросил Федор и поспешил к Майе.

— Я хочу домой, — сказала Корфу, завидев Федора. — Уведите меня, пожалуйста.

Они вышли из шумного клуба в ночь — всепрощающую, прохладную, безмятежную. Прохожих на улицах было мало, машин тоже. Майя зябко поежилась, и Федор набросил ей на плечи свой пиджак. Она поблагодарила его кивком.

Несколько желтых такси в ожидании клиентов кучковались у «Белой совы».

Федор усадил Майю, собирался сесть сам, но она сказала умоляюще:

— Нет! Нет, Федор, я страшно устала. Приходите завтра обедать, я приглашаю вас… Идрия придумает что-нибудь, она прекрасно готовит. Придете?

Часы на площади хрипло отбивали время. Городское эхо, оживающее по ночам, повторяло и уносило удары куда-то вверх.

Федор задрал голову и посмотрел на небо. Подсвеченное городскими огнями, оно казалось белесым, но Алексееву тем не менее удалось рассмотреть там несколько неярких звезд.

Сунув руки в брюки, он неторопливо побрел домой. Ему было о чем подумать. Как мы уже знаем, ему прекрасно думалось на ходу.

Около дома ожил мобильный телефон. Удивленный, он понял, что вызывает его капитан Астахов.

— Не спишь? Ты… один? — спросил Коля, проявляя несвойственную ему деликатность.

— Нас много, — ответил Федор. — Еще вопросы будут? — Ему было не до капитана.

— Тут такое дело… — Коля замялся. — Зинченко умер.

— Убит? — вырвалось у Федора.

— Неясно пока. Я с ребятами у него.

— Мне приехать?

— Ну… если хочешь. Адрес помнишь?

Глава 12. Смерть жениха

…В квартире Зинченко царил страшный беспорядок. Вывороченные ящики письменного стола, разлетевшиеся бумажки, квитанции, брошенные на пол одежда и обувь; подушка с дивана, оборванная занавеска… Здесь, казалось, пронесся ураган. Двое понятых жались в прихожей на табуретках.

Хозяин сидел за столом на кухне, положив голову на сложенные руки. Перед ним стоял стакан, один, и почти пустая бутылка водки. Еще с десяток бутылок валялось по углам.

— Когда? — спросил Федор у Коли, сопровождавшего его.

— Лисица говорит, около трех дней. Точнее… сам понимаешь.

— Федя Алексеев! — воскликнул радостно маленький седенький судмедэксперт Лисица, известный своим неунывающим характером, на котором никак не сказалась «убийственная» профессия. — А я смотрю, ты или не ты! Соскучился?

— Соскучился, — признался Федор.

— А ты возвращайся! Работа найдется!

— Я подумаю, — пообещал Федор. — Как по-вашему, он… сам?

— Вскрытие покажет! — живо ответил Лисица. — Стакан один, во всяком случае. Ты в спальне уже был?

Отвечая на вопросительный взгляд Федора, Лисица кивнул в сторону спальни. Там тоже были люди — щелкали блицы, доносились громкие голоса. Федор перешагнул через порог и вздрогнул — на люстре медленно поворачивалось вокруг собственной оси на сквозняке длинное белое подвенечное платье…

Коля тронул его за плечо, сказал негромко:

— Одна из понятых — соседка Зинченко, поговори с ней, ты же у нас спец по разговорам с дамами. Зовут ее Мария Андреевна. Она что-то слышала…

Мария Андреевна поднялась с табуретки навстречу Федору. Была это женщина лет семидесяти с заплаканным лицом.

— Мы можем поговорить? — спросил Федор.

— Здесь?

— Давайте пойдем к вам…

— А можно?

— Вы уже подписали протокол?

Она кивнула.

— Я знала Павлика еще ребенком, — начала соседка, когда они сидели за столом в ее небогатой комнате, — шустрый был, не передать! Все драки затеивал, родители других детей бегали жаловаться. Отец его строгий был, начальник автобазы, порол Пашу нещадно, мать заступалась, так и ей доставалось. Пил, конечно, да шофера все пьют, умер от сердца. А за ним и мать сошла. Все тогда думали, что Павлику прямая дорога в тюрьму, ан нет, выправился. Пошел учиться в автодорожный техникум, потом зарабатывать стал с дружком… Костик, вежливый такой. А потом, смотрю, у Паши и невеста завелась, и жить стали вместе, не помню, как ее звали. Оторва еще та была! Ему под стать, драки чуть не каждый день. Но любил ее сильно — каждый день летел домой с цветами. А перед самой свадьбой ее убили. Тут у нас все считали, что это Павлик ее. Знаете, на чужой роток не накинешь платок. А я так всем и говорила: «Не мог Павлик! Сердцем чую, не мог!»

Его тогда ох как потаскали, все думали, посадют, но как-то он вывернулся, не смогли ничего доказать, а убийцу так и не нашли.

Потом были всякие-разные бабы, жили по два-три месяца, да и съезжали. А он себя гробил работой, вечно в разъездах, вечно в дороге, приедет голодный, а дома никто не ждет. Я его к себе забирала — усажу, налью борщику да картошки с мясом дам, а он худой, щетина торчит, страшный… Думаю, лишь бы не запил. Да ничего, Бог миловал. Так и прошло… — она задумалась, вздохнула, — годков семь-восемь, поди. Ох, времечко бежит, не остановишь. Потом он перестал ездить, открыл свое дело. А тут и Алинка появилась. Хорошая, хозяйственная, всегда слово доброе скажет. И подружку ее знаю, тоже хорошая… не помню, как зовут. Я радовалась, думаю, повезло парню наконец. А тут такое горе… И аккурат накануне свадьбы, как проклятие какое. Не знаешь, что и думать. Павлик, бедный, страшно мучился, бегал, искал Алинку-то. К нему Костя все время ходил, дружок, и подружка Алинкина, а потом, смотрю, навещают его все реже и реже. Он запил, из дому перестал выходить… А теперь такое горе, такое горе! Сгорел! Как мором всю семью выморило… и тех, кто рядом был. Судьба! А за какие грехи, кто ж сказать может…

— Мария Андреевна, вы сказали, что к нему приходил кто-то недавно… Кто?

— Да я ж не видела! — всплеснула руками соседка. — Кабы знать! Я только слышала звонок, было уже поздненько, примерно одиннадцать, у нас тут слышимость… сосед сверху храпит, а мне слышно! А уж когда скандалы — весь дом в курсе. Слышала, как лифт прошумел и в дверь позвонили, потом она хлопнула, значит, открыл Павлик ему, а голосов не было слышно. Свой, значит, сейчас чужим не открывают. Кабы знать, так и выглянула бы… А вы думаете… Павлика убили? Подсыпали яду? — Она смотрела на Федора сизыми голубиными глазами.

— Трудно сказать, пока ничего не известно. А кроме Кости и подружки Алины, вы видели кого-нибудь? Может, кто-то из чужих крутился… за последние три недели?

Мария Андреевна рассмеялась невесело.

— У нас, почитай, тыща народу тут живет, уже и не разберешь, где свои, где чужие. Многоэтажки, проходные дворы, шантрапа всякая крутится — мат-перемат, по утрам бутылки пустые под всеми скамейками и чего похуже…

Они помолчали. Потом Федор спросил, подбирая слова, чтобы выразить внезапно мелькнувшую невнятную мысль:

— Мария Андреевна, вы женщина наблюдательная, с жизненным опытом, — она вспыхнула от похвалы, махнула рукой, — не припомните ли три недели назад примерно… Павел был в командировке, Алина приехала около одиннадцати, поднялась к себе, выгрузила продукты… Вы ничего не слышали?

Соседка смотрела настороженно.

— Может, вы говорили с ней в тот вечер?

— Пятнадцатого июля? — спросила Мария Андреевна, проявляя завидную осведомленность.

— Почему вы думаете, что это было пятнадцатое? — опешил Федор.

— После я ее больше не видела. Пятнадцатого она мне принесла крем для лица… — Мария Андреевна порозовела. — Я зашла, она выкладывала продукты, говорит, завтра Павлик приезжает. Такая веселая была, радостная… — Она всхлипнула. — Говорит, приходите через полчаса, я сейчас машину поставлю, будем чай пить, я пирожные купила. Я говорю, чуть не полночь, куда чаи гонять, а она смеется: я все равно не усну! Приходите, я вам… мне то есть, я вам, говорит, про выставку картин расскажу, обязательно сходите посмотреть!

Она побежала, а я вернулась к себе, думаю, отчего не попить, у меня все равно бессонница, стою у окна и вижу, как машина Алинкина мигнула фарами, она уселась и поехала со двора, у нас тут стоянка недалеко. А я стою, наблюдаю. Потом минут через двадцать вижу — бежит к подъезду и, вы не поверите, подняла головку и помахала мне рукой! Знала, что я там стою! Видеть меня не могла, я свет не зажигала, в темноте лучше видно… Помахала! Будто прощалась… — Мария Андреевна снова всхлипнула.

— Она была одна?

— Одна! Ну, я достала из серванта абрикосовое варенье и стою у себя под дверью, думаю, выйду, как только она поднимется. Жду пять минут, десять… что за напасть, думаю, нет Алинки! Я снова к окну — перед подъездом пусто, думаю, куда же она делась? Посидела еще с полчаса, да и легла… А оно вон как обернулось.

— Мария Андреевна, почему Зинченко не купил квартиру поближе к центру, зарабатывал он неплохо… — Федор «нащупывал» вопросы, какая-то мысль торила дорогу, пыталась проклюнуться.

— А зачем? — всплеснула руками Мария Андреевна. — У них квартира хорошая, три комнаты, два балкона, а что далеко, так ведь у каждого теперь машина, а то и две, как у Павлика и Алинки. И родители тут жили, и он мальчишкой… Да и воздух у нас почище, чем в городе. Бедный Павлик! Скажите… — Она не решалась спросить. — А это правда, что Алинку нашли?

— Правда, Мария Андреевна.

— Где? — В выцветших ее глазах светилось жгучее любопытство.

— На старом кладбище.

— На кладбище? — с ужасом повторила она. — Почему… на кладбище?

Федор не понял ее вопроса, но уточнять не стал. Поднялся и стал прощаться.

Было около трех утра, когда Федор и Коля вышли наконец из разоренной квартиры Зинченко. Хозяина увезли, окна закрыли, отключили воду и свет, а дверь опечатали. Все. Финита.

— Устал как собака, — сказал Коля, потягиваясь. — Вот так живешь и не знаешь… — Ночной пустой город настроил его на философский лад. — Как кукла на нитке, и каждую минуту могут дернуть. Что скажешь, философ?

— Знаешь, как говорил герой одного американского кино? Мы все умрем, но не сейчас и не сегодня.

— Понял, спасибо. Как по-твоему…

— Зинченко убили, Коля.

— Такое у тебя внутреннее чувство? Чуйка, как говорит наш водитель.

— У него был тот, кто убил Алину и, возможно, первую его невесту.

— Как-то это не по-людски… — Коля покрутил головой, — ждать восемнадцать лет. Чего он ждал?

— Кто вел то дело?

— Следователь Андрейченко, Иван Петрович, умер уже. Я был в архиве, просмотрел дело, там двенадцать томов. Копали глубоко, да все без толку. Правда, там мало что осталось — лет десять назад прорвало трубу, хлестало два дня — как раз праздники были…

— Коля, я хотел спросить, — вспомнил Федор, — замочек на подвеске Алины был сломан или нет?

— А я все думал — спросит? Не спросит? — Коля хмыкнул. — Не сломан. И что, по-твоему, это значит? С философской точки зрения?

— Это значит, что цепочку сняли и положили на ступеньки склепа намеренно.

— Не факт. Алина могла держать ее в кармане жакета. Моя Ирка вечно опаздывает, сует в карманы разное барахло, а по дороге цепляет на себя. Или когда шла с парковки, сняла и сунула в карман на всякий случай. А на кладбище, когда он ее нес, цепочка выпала.

Некоторое время они шли молча. Коля добавил, уточняя:

— Он мог снять цепочку, вещь ценная, золотая, а потом выронил.

— Нет, Коля, я думаю, он оставил ее там специально.

— На хрен?

— Не знаю. Чтобы привлечь внимание. Он хотел, чтобы ее нашли.

— Чье внимание? Какой дурак будет за здорово живешь шляться по старому кладбищу? Все, что можно было там спереть, давно сперли. Ты ее обнаружил, потому что искал. Если бы он хотел, чтобы ее нашли, позвонил бы.

— Ты прав, но это был знак, понимаешь? Маяк, который сигналил… Это все, что он мог себе позволить, понимаешь? Хоть цепочку.

— Какой, к черту, маяк?! — в досаде воскликнул капитан. — Что «все»? Что он себе позволил? Что за тайны… папы Карло? Ты прямо как ведьма в зомбоящике. Все, по домам! Про маяк и знаки завтра доложишь Савелию, он такие байки любит.

Они снова замолчали надолго. Неожиданно Коля спросил:

— Что у тебя с ней?

— Ничего.

— Ну и зря! Стареешь, Федька! Я бы на твоем месте…

— Старею, — мирно согласился Федор, спрашивая себя, кого имел в виду капитан Астахов.

Вдруг Астахов, заложив пальцы в рот, оглушительно свистнул, и припозднившееся желтое такси вильнуло в их сторону.

Всю дорогу они проехали молча. Федор вышел у своего дома, капитан поехал дальше. На прощание Федор сказал:

— Знаешь, Коля, говорят, месть такое блюдо, которое нужно подавать холодным.

— Это ты мне как философ? — спросил Астахов и обратился к водителю: — Поехали, начальник!

— Подожди, Коля! Я подумал, надо бы посмотреть на кладбище, желательно с собакой, и чем раньше, тем лучше.

* * *

Федор Алексеев переступил порог собственной квартиры, впервые остро почувствовав свое одиночество. Сна не было ни в одном глазу. Вечер выдался бурный, сейчас ему хотелось сесть и подумать. Разобрать ситуацию по косточкам и разложить по полочкам. Ему казалось, что в тумане вырисовывается некая схема, и главный вопрос — кви продест? Кому выгодно… Кому выгодно убивать девушек Зинченко? Эта история тянулась около двадцати лет и теперь закончилась — Зинченко мертв, обе его невесты мертвы. Как сказала соседка Мария Андреевна — мором выморило всю семью… Убийца знал Зинченко в прошлом, в юности, возможно, в детстве. Что-то они не поделили, ничего не забылось и не простилось — история закончилась только сейчас, теперь окончательно поставлена точка. Месть? Похоже, да. Девушки ни при чем, метили в Зинченко, и он знал кто или догадывался… Кому выгодно? Что получает убийца? Душевный покой? Чувство удовлетворения? Радость от исполненного… долга? Долг?

Что произошло между ними? Зинченко увел у него подругу? Нормальный мужик в этом случае бьет морду сопернику. Федор вспомнил, как дрался с однокурсником из-за девочки, да и потом всякое бывало. Эти дела решаются между представителями сильного пола. Федор не мог представить себе мужика, который мстит обидчику, убивая его женщин. Сюжет для романа или кино, а в жизни нереально и слишком сложно, всегда можно подстеречь в темном месте удачливого соперника и накидать ему от души.

И туфли… и тогда, и сейчас убийца унес туфли жертвы. Фетишист? Или… ревность? Убийца — брошенная женщина, мстящая любовнику… Это реальнее, женщины более склонны к преступлениям, от которых несет театром, позой, коварством, в то время как мужик рвется в бой с открытым забралом, женщина, в силу своей слабости, прибегает к хитростям, ничего не прощает, злопамятна, м-м-м… артистична, пожалуй, и мысленно рассматривает себя будто в зеркале в любой ситуации, даже совершая убийство.

Вышеприведенные мысли Федора носили сугубо теоретический характер и не имели ничего общего с реальностью, от них за версту несло типичным мужским шовинизмом. Федор понимал это, но, доводя свои выводы до абсурда, он, как правило, умудрялся нащупать в хаосе зерно истины, где-то там, на дне. Его девизом было — не бойтесь думать креативно ! Тому же он учил на семинарах и своих студентов.

В итоге раздумий вырисовались два портрета: рыцаря без страха и упрека с открытым забралом и развевающимися перьями на шлеме, прущего напролом, и хитрой слабой коварной женщины, которая тайком подсыпает яд, приветливо улыбаясь, накидывает петлю на шею, толкает в пропасть, предварительно погладив по спине и сняв ниточку с пиджака… фигурально выражаясь. Фигурально! От мыслей до действия — космос! А тут за двадцать лет ничего не забыто, не отболело и стучит в сердце, как пепел Клааса. Это может говорить о проблемах с психикой…

Правда, в наше сложное время ролевой принцип извратился, вокруг полно слабых и коварных мужчин и сильных и грубых женщин, не мог не признать Федор.

Подвенечное платье на люстре и унесенные туфли — реалии одного порядка, поступок скорее женский, чем мужской. А если добавить сюда украшение, зачем-то оставленное на ступеньках склепа…

Хотя платье мог повесить сам Зинченко в наказание себе, испытывая угрызения совести. Мысль о том, что убийца — жених, Федор после некоторого колебания отбросил, не тот психотип, разве что лунатик, ходит в полнолуние по крышам и не ведает, что творит. А кроме того, у Зинченко алиби, и тогда, и сейчас. Тогда — знакомая… кстати, надо бы присмотреться к этой знакомой. И еще раз поговорить с соседкой Марией Андреевной. И повторно расспросить Полину о знакомых Алины или общих, Полякова, несомненно, знала человека, который сел к ней в машину.

Приглашение Майи, вспомнил он с досадой… как некстати! У него была пара дельных, как ему казалось, мыслей, которые нужно немедленно обсудить с Колей и с Савелием. Да, да, с Савелием, как это ни странно — оторванный от жизни Зотов, как пифия, иногда выдавал порцию абсурда, которую следовало рассмотреть детальнее и истолковать должным образом — тут Федору не было равных. Коля только хмыкал издевательски и вздергивал брови.

Майя и Стелла… тоже есть о чем подумать. Федор помнил сильное пожатие горячей руки дивы, многообещающий взгляд в упор больших темных глаз. Что их связывает? Хотя разве непонятно… В том-то и дело, что непонятно.

Непонятно!

И Полина… Федор взглянул на часы. Четыре. Поздновато для звонка, вернее, слишком рано. Ему хотелось увидеть Полину, услышать ее неторопливый спокойный голос, поцеловать веснушки на переносице… Он ткнулся носом в подушку — наволочка пахла ее духами, нежно, тонко…

Он долго не мог уснуть, проворочался до семи утра и вдруг словно провалился, и приснилось ему странное существо, сидящее в громадном лиловом коконе, усыпанном сверкающей золотой пудрой, — с неестественно белым лицом, закрытыми глазами, мучительно изогнутыми бровями, не то живое, не то мертвое, вцепившееся в край кокона длинными бледными пальцами крупных рук с выпуклыми синими венами. Такая боль была во всей его позе, такое напряжение и безысходность, что Федор во сне нахмурился и протянул руку, но тут же остановил ее на полпути, понимая, что не знает, что должен сделать — то ли вытащить существо из кокона, то ли заговорить и спросить, отчего ему так плохо, то ли просто протянуть руку и подождать, пока оно само решит, что делать — принять его руку или оттолкнуть.

Потом существо исчезло в сером тумане, на пол просыпались золотые звездочки, кто-то прошел по ним, с треском давя и дробя сверкающую мелочь, а далее пустота…

Глава 13. Обед в поместье

Федор очнулся около одиннадцати — день за окном был серенький — похоже, собирался дождь, и он подумал, что сейчас позвонит Майе и скажет…

Художница, словно подслушав его мысли, позвонила сама.

— Федор, вы помните, что я вас пригласила на обед? — спросила она, и голос ее показался ему слабым и каким-то больным.

— Я помню. Вы… здоровы?

— Да, да, со мной все в порядке. Плохо спала, наверное, перед грозой.

— Может… завтра?

— Нет! Сегодня. Идрия была на рынке, купила баранину. Вы ей нравитесь, Федор. Вы, наверное, всем женщинам нравитесь… — Она рассмеялась невесело.

— Не всем, — только и сказал Федор, не найдя красивого и достойного ответа. После вчерашнего похода в «Белую сову» он чувствовал неловкость, от былой легкости в отношениях с художницей не осталось и следа. Сейчас ему показалось, что она намекает на интерес дивы к его скромной особе.

— В два, хорошо? Надеюсь, дождя все-таки не будет. Я покажу вам пляж, тут у нас два озера. Возьмите купальный костюм. — Она замолчала и сказала после паузы: — Вы… приедете?

— Конечно! Давно мечтал искупаться в озере. Правда, я не умею плавать, — соврал он.

— Не может быть! Я вас научу.

На том они расстались, и Федор набрал номер Полины. Она ответила сразу, словно ждала его звонка.

«Полина, как животное?» — хотел спросить Федор, но шутка застряла у него в горле. Ему показалось, что она плачет.

— Как вы? — Дурацкий вопрос, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства.

— Приехала Тамара, хочет забрать Алину домой.

С трудом Федор вспомнил, что Тамара — сестра Алины.

— Помощь нужна?

— Пока нет, мы сами.

— Вы сами ничего не сможете.

— Нам помогает капитан Астахов. Он приходил поговорить с Тамарой.

Федор почувствовал себя задетым. Разговор стопорило, он получался вымученным и натужным, что-то недоговоренное висело между ними тяжелым облаком.

— Полина! — взмолился Федор. — Я хочу вас видеть, я так соскучился! Давайте встретимся. Давайте поужинаем где-нибудь!

Тут он вспомнил, что они, кажется, перешли на «ты»…

— Я тоже… соскучилась.

— Правда?

— Капитан Астахов сказал, что Павлик умер. Мне страшно, я все время думаю о нем… о них… в голове не укладывается.

— Полиночка, не бойтесь! Я приеду вечером! Сейчас!

— Я не могу оставить Тамару, она все время плачет, — невпопад ответила девушка. — Я позвоню. Спасибо, Федя.

* * *

В два Алексеев был у пропускного пункта в элитную деревню. Ворота медленно разошлись в стороны, и он так же медленно (подумал: «Как на похоронах!» Мысль отражала его настроение…) въехал на заповедную территорию. Пароля у него не спросили — бдительный охранник в будке лишь проводил машину поворотом головы — на миг они скрестились взглядами в зеркале, и Федор свернул к дому Майи, от души надеясь, что запомнил дорогу. Фраза Полины о том, что с ними «капитан Астахов», не давала ему покоя и вызывала досаду. Друзья друзьями, но в отношении женщин… Подсуетился капитан, защитник одиноких девушек! Вот скажу Ирке, думал мстительно Федор. А он, бывший капитан Алексеев, разъезжает по гостям.

Они никогда не были соперниками — у них разные вкусы. В отношениях с женщинами капитан Астахов стремился к лидерству — легкомысленная подружка Ирочка не то чтобы признавала его лидерство — ей оно по барабану, и Коля мог безнаказанно воспитывать и выговаривать ей сколько влезет, — тем и ценны их отношения. А Федору подавай интеллект, характер, собственные суждения и взгляды… возможно, здравый смысл… хотя требовать от женщины наличия здравого смысла, особенно если она красива, явный перебор! Вы еще и логики от нее потребуйте — так она вас этой самой логикой… одним словом, вам же будет хуже! Но такой уж был Федор странный человек. Он мог увлечься некрасивой женщиной с мозгами, в отличие от Коли, которого вполне устраивала красивая, но безмозглая. Ведь увлекся же герой Мерля высокоинтеллектуальной женщиной-обезьяной.

А Полина… Ишь ты, полетел! Он им, видите ли, помогает, а его, Федора, побоку! Ну, капитан, подожди! А он, Федор, мямлил жалко в трубку, куда и красноречие подевалось… Цицерон! Соскучился он! Если соскучился, то нужно мчаться и хватать свою женщину, а не мямлить!

Так, испытывая острое недовольство собой, растравляя обиду и придумывая страшную месть капитану Астахову, бывший капитан Алексеев подкатил к воротам дома Майи Корфу. Настроение его понизилось до точки замерзания, и, как он подозревал, это еще не предел.

Художницу, ожидавшую его у калитки, он заметил издали. Гладкие светлые волосы, черный сарафан до пят с громадным лиловым цветком на подоле, знакомое колье омега… И две серые тени — молча прыгающие вокруг собаки — тонкие, стремительные, радостно оскаленные. На фоне особняка со стеклянной стеной и высокой каминной трубой, утопающего в пышно цветущих красных и белых кустах.

Он подумал, что Майя не могла бы жить в другом доме, в многоэтажке, например, в спальном районе, в ней чувствовалось… Федор затруднился определить сразу… Чувствовалось законное право и претензия на подобный антураж, где ведущими компонентами являлись деньги, связи и художественный вкус. Новая отечественная элита, лучшая ее часть.

Майя была бледна, с синяками под глазами, казалась измученной — действительно плохо спала. Обрадовалась Федору, привстала на цыпочки и клюнула в щеку. Собаки проделали то же самое. Он почувствовал на лице их жаркое дыхание и едва уклонился.

— Брысь! — закричала Майя на собак. — Идемте, Федор. Я так рада, что вы приехали… после вчерашнего. — Она взяла его за руку, заглянула в глаза. — Я чувствую себя виноватой, та нелепая, неприличная сцена… вы теперь бог знает что обо мне подумаете!

— Ну что вы, Майя, не подумаю, — выдавил из себя Федор. — Я не заметил ничего… нелепого.

— Ну и хорошо! Хотите увидеть мою композицию, я закончила ее сегодня утром и еще не решила, как назвать: «Память» или «Прощение».

Она привела его к странному сооружению в центре поляны перед домом, если это можно назвать сооружением. Композиция была устроена из воздушных шаров разной величины, числом примерно около сотни, как прикинул Федор, притороченных к земле невидимыми нитками на разной высоте — от метра до двух. Все они были полупрозрачные, серо-голубые и покачивались как живые на легком ветерке. Четыре или пять среди них были черными. Издалека композиция напоминала облако с кляксами случайно затесавшихся ворон. В первую минуту Федор не понял, в чем странность, потом сообразил — шары были идеально круглыми, а не привычно продолговатыми или в виде капли. Сооружение производило странное впечатление, оно покачивалось, и дрожало, и казалось живым.

— Как по-вашему, какое название выбрать?

— Мне трудно сказать. Майя, это что-то личное?

— Очень хорошо, Федор! Я с самого начала поняла, что мы с вами не чужие. Мы еще обсудим это и выберем что-нибудь подходящее, согласны?

Федор кивнул.

— А шары… моя любимая форма — сфера! Вот где совершенство, правда? Самое большое совершенство в любой конструкции — искусственной или природной. Ненавижу прямые линии! В искусстве, как и в жизни, не должно быть прямых линий, вы не находите?

— В искусстве возможно, а в жизни? — удивился Федор.

— В жизни тоже.

Постояв перед «шаровой» композицией, они побрели через лужайку. Собаки Машка и Дашка (Машка в красном ошейнике, Дашка — в коричневом) вились вокруг, норовя прикоснуться, куснуть за руку, подтолкнуть носом, не обращая ни малейшего внимания на окрики Майи.

— Поразительно невоспитанные твари, — сказала она. — А ведь занимались в школе с личным тренером, это удовольствие стоило мне целое состояние. Молодые еще, глупые.

— А что это за порода? Борзая?

— Да. Хорт, русская короткошерстная борзая. Им бы на охоту, на волю, а то маются бедные. Страшно любят гостей, как вы могли заметить. Брысь! — закричала она собаке в красном ошейнике, которая вспрыгнула и попыталась лизнуть Федора в щеку. — Запру в сарае! А где наш мячик? Марш за мячиком!

Борзые и ухом не повели.

Так, в приятных пререканиях с невоспитанными Машкой и Дашкой, они двигались по дорожке, выложенной серыми и зелеными каменными плитами, обогнули дом, и глазам их открылся громадный цветник, не цветник, а целая плантация: по стенам дома пластались плети розовых кустов с мелкими цветками — красными в основном. Пышно цвели разные кусты. Буйство красок, сладкие знойные запахи, жужжание цветочных мух и пчел, брызнувшее вдруг из-за туч солнце — все это сплеталось в негромкий ликующий хор.

В дальнем углу участка сверкала боками невысокая башня из тонированного стекла, на крыше ее под небольшим углом торчали блестящие металлические пластинки, которые Федор принял за солнечные батареи. Сооружение напоминало космический корабль.

— Идемте, я познакомлю вас с Сережей, — сказала Майя. — Сергей — мой садовник, это все, — она повела рукой, — его работа. Он прямо… фантаст!

Только сейчас Федор заметил копавшегося в дальнем углу цветника человека. Они двинулись по дорожке в его сторону. Он выпрямился — стоял, опираясь на лопату, поджидая их. Был это крупный, с обритой головой мужчина средних лет, дочерна загоревший, с пронзительными синими глазами на смуглом лице. Картину довершали камуфляжной расцветки обвисшие шорты, придававшие ему вид рейнджера на покое. Собаки радостно заплясали вокруг него.

— Сережа, это наш гость, Федор Алексеев, профессор университета, — объявила выход гостя Майя.

Федор поклонился и протянул руку.

— А это Сережа, член семьи, можно сказать.

Рука Федора повисла в воздухе. Садовник молча рассматривал его со странным выражением недоброжелательного внимания на лице и не спешил отвечать. Возникла неловкая пауза, и Федор собрался было убрать руку, но тут Сережа, видимо, передумал, перебросил лопату из правой руки в левую и ответил на приветствие — смял в железной ладони руку Федора и кивнул.

«О, тяжело пожатье каменной его десницы! Оставь меня, пусти, пусти мне руку !» — невольно пришло Федору на память, он с трудом удержался, чтобы не поморщиться.

— Сережа, как лилия? — спросила Майя.

Тот снова молча кивнул — хорошо, мол.

— Ночью обещали дождь, не забудь закрыть решетку.

Садовник кивнул, все так же молча.

— Спасибо, Сережа. Идемте, Федор, я покажу вам жемчужину своей коллекции, — заявила Майя.

Они направились к космической башне, и всю дорогу Федор чувствовал между лопаток прицельный взгляд садовника, такой же жесткий, как и его ладонь.

— Он хороший, он мне как старший брат, — сказала Майя. — И предан как собака. — «Собака или все-таки брат?» — подумал Федор. — На нем все здесь держится. И у него руки прекрасные. Он был контужен в Афганистане, ему трудно говорить. Его мой отец подобрал на улице, представляете? В самом прямом смысле — Сережа лежал пьяный. Отец узнал его — это был тот самый парень, который ограбил его месяц назад — пригрозил ножом и забрал деньги. Папа… необыкновенный человек! Он привез его домой, отмыл, вылечил… Сережа был наркоманом. Он остался в доме, жена отца была против, она его сразу невзлюбила, а мне он понравился… уже хотя бы потому, что она его терпеть не могла. Он стал охранником у папы. Так мы и жили… — Майя замолчала. Потом добавила, вздохнув: — Сейчас уже ни папы нет, ни… ее, а Сережа остался, он мое наследство от отца, единственный близкий мне человек. Он живет в домике для гостей, — она махнула рукой куда-то в сторону, — присматривает за хозяйством.

Они уже подходили к башне, когда нос Федора учуял отвратительный запах разлагающейся плоти. Он задержал дыхание, пытаясь убедить себя, что ему показалось. Снова вдохнул и невольно закашлялся. Мысль, что где-то здесь разлагается труп, была нелепой. Собаки исчезли, и Федору пришло в голову, что они не пошли с ними намеренно.

Майя подошла к башне, набрала на банковском пульте код и распахнула дверь. Смрад оттуда ударил с такой силой, что у Федора заслезились глаза и он невольно отступил.

— Смотрите, разве не чудо! — воскликнула художница, входя внутрь.

Федор благоразумно остался снаружи — да и не поместились бы в кабине двое. Он с порога рассматривал растение с картины, как же его… аморфофаллус ! Ну да, аморфофаллус. Мощный пурпурно-красный стержень, жирно лоснящийся, почти одного с Федором роста, победительно торчал из гигантского влажного лилового колокольчика со рваными краями, до оторопи напоминая только что родившееся, еще в родовых пеленах чужеродное и враждебное человеку существо, не то растение, не то гада. Его запах здесь, вблизи, был совершенно невыносим!

— Что это? — пробормотал Федор, стараясь дышать неглубоко.

— Это лилия вуду ! — восторженно произнесла Майя. — Ее называют дьявольским языком, змеиной пальмой, цветком смерти… по-всякому. Смотрите, какая сила, какая победительная мощь! Она сидела в земле пять лет и вдруг в этом году выбросила лист. Мне подарили ее, привезли из Таиланда. Редчайший экземпляр, она невероятно большая для нашего климата.

— Странный запах, — заметил Федор, задерживая дыхание.

— Честный запах, — ответила серьезно Майя. — Она говорит: «Любите меня такой, какая я есть». Она не такая, как другие, правда? Розы, азалии, разные пионы… просто цветы, а это — личность! — В голосе ее слышалось странное возбуждение. — Я люблю рисовать эту лилию! Моя любимая модель.

Восторженная речь художницы напомнила Федору университетские лекции по сексопатологии, слышанные много лет назад, а именно — о подавляемой сексуальности. Хотя, признал он тут же, художники — каста особая, к ним с общими мерками не подойдешь.

Полюбовавшись на лилию, они побрели к дому. Федор вспоминал, как осторожно Майя закрывала дверь башни, как набирала код, и удивлялся — неужели у кого-нибудь появится фантазия украсть это чудо? Тут и собак не нужно — всегда можно найти цветок по запаху.

…Обед был накрыт в парадной столовой, как шутливо объявила Майя. Дверь на фотоэлементах раздалась в стороны, пропуская их. Это был большой пустоватый зал с серым мраморным полом, холодным даже на вид, и массивной черного цвета мебелью: сервантами до потолка, в их витринах сверкали пестрые декоративные блюда из майолики, серебро и хрусталь, длинным столом с двенадцатью креслами с черно-желтой полосатой обивкой, невысоким посудным шкафом. На торцах стол был сервирован двумя приборами, букет блеклых сухих цветов в квадратной керамической вазе с бурыми сине-желтыми потеками глазури помещался в центре.

Стеклянная стена, выходящая на север, открывала взгляду зеленую лужайку с колышущейся серо-голубой массой воздушных шаров. Невесомые шторы из сетчатой серой ткани были сдвинуты к стенам, создавая иллюзию открытого пространства. Машка и Дашка в скульптурной неподвижности сидели на траве, наблюдая за людьми в доме.

Пустота, холод, одиночество — так увидел Федор гостиную дома Майи. Он вспомнил ее слова о том, что на кухне уютнее, и понял, что она имела в виду.

Прислуживала им знакомая уже Федору Идрия, и теперь он мог рассмотреть ее хорошенько. Она напоминала мужчину — высокая, большерукая и большеногая, со сросшимися густыми бровями и заметным пушком над верхней губой, но двигалась проворно и бесшумно, как зверь. В черном платье и белом кружевном переднике, с небрежно закрученным узлом тяжелых смоляных волос на затылке, она, не глядя на них, ставила на стол тарелки и блюда. Лишь раз взгляды их встретились — Идрия смотрела в упор прямо ему в глаза. Взгляд у нее был жесткий и серьезный, но неприязни в нем Федор не заметил.

— Идрия прекрасно готовит, — сказала Майя. — И замечательная хозяйка, я не знаю, что делала бы без нее. Нам повезло найти друг друга. Правда, Идрия?

Та взглянула на Корфу, коротко кивнула.

Майя рассмеялась и пояснила:

— Она не понимает, но согласна. Идрия — моя вещь, Федор, она предана мне душой и телом. Идрия! — позвала она. — Ты моя вещь?

Женщина снова кивнула, и снова Майя рассмеялась.

— Сегодня у нас баранина. Баранина в красном соусе — коронное блюдо Идрии. А знаете, чего мне стоило отучить ее от чрезмерного увлечения специями? Она не ест то, что готовит для меня, — на ее вкус, это слишком пресно. Да и вообще, питается одной тушеной фасолью с помидорами и чесноком… — Она с улыбкой смотрела на него. — Мне повезло, Федор, у меня два таких замечательных преданных мне человека, как Идрия и Сережа. Мне вообще везет на хороших людей.

В последних словах Майи Федору почудился намек…

— Терпеть не могу сидеть так далеко! — вдруг воскликнула Майя, стремительно поднялась, схватила свою тарелку и поспешила к Федору. Он вскочил и отодвинул кресло справа от себя. Майя уселась. — Вот так-то лучше! Можно посмотреть друг другу в глаза, правда?

Она, смеясь, глядела на него, и Федор почувствовал, что снова подпадает под ее странноватую магию, возвращается былая легкость их отношений, разрушенная вчерашней сценой в «Белой сове».

— Хотите вина? Или виски? Или, может, пива? Нет, красное вино! У нас же баранина!

И снова они болтали ни о чем. Как ни хотелось Федору спросить о Стелле, он не решился. Захочет — расскажет сама.

Майя рассказывала о своем доме в Чеккано — маленьком городке в самом центре «сапога» [1] на западе.

— Домина громадный, чуть ли не замок, три этажа, двенадцать спален, расположен на холме — вид из окон на виноградники и оливковые рощи сумасшедший! Утром в дымке — просто чудо! Да и днем, когда солнце… Моя мастерская на третьем, ближе к солнцу. Вы непременно побываете у меня, Федор, я приглашаю вас! Зимой у нас выпал снег, это большая редкость, и я заболела ностальгией.

Майя опьянела, лицо порозовело, она поминутно смеялась, подставляя Федору свой бокал, и вертела в тонких пальцах прядь светлых волос.

Бесшумно скользила Идрия, унося тарелки, принося новые, а потом чашки и кофейник. «Как привидение», — подумал Федор. На выцветшем небе полыхали отблески заката — к ветреному дню. Сумерки уже сгущались в доме, но свет пока не зажигали.

— Знаете, Федор, я, наверное, никогда больше не вернусь сюда. Это мой прощальный визит, а выставка — прощальный подарок городу. На память. Вам я тоже хочу сделать подарок — я напишу для вас картину, я уже знаю, что именно. Не отказывайтесь, не принято, это от души! — Она была пьяна, говорила почти без пауз и казалась счастливой.

— А как же дом?

— Дом? Ну, не знаю… как-нибудь. Здесь пока останется Сережа, потом, возможно, найдется покупатель. Не знаю! Меня здесь больше ничего не держит. Ни долги, ни надежды. Мене, текел, фарес! А вы пообещайте, что приедете ко мне в Чеккано. Обещайте, Федор! — Она накрыла его руку своей ладонью.

— Обещаю! — торжественно сказал он.

— Я хотела показать вам озера, купаться уже поздно, да и холодно, но посмотреть можно… Пойдем?

Она смотрела на него в ожидании ответа, в ее взгляде светилось лукавство и что-то еще… Обещание? Ее ладонь все еще лежала на его руке.

Федор представил себе, что произойдет дальше, они вернутся с прогулки затемно, снова выпьют вина, и Майя скажет, что в доме есть свободные спальни и он может остаться… все по законам жанра. Что-то шальное появилось в ее взгляде, она вдруг потянулась к нему и прижалась губами к его рту… Он невольно ответил на поцелуй. Майя обняла его, притянула к себе… Ее жадные губы и язык становились все настойчивее…

У стола вдруг выросла черная тень. Идрия. Скользнула бесшумно, стала столбом над их головами.

— Что тебе? — резко спросила Майя, отшатываясь.

Идрия произнесла фразу по-итальянски, которой Федор не понял. Майя ответила и взмахнула рукой — пошла вон! Идрия, не взглянув на него, вышла.

Майя сидела с опущенной головой.

Тут как гром небесный грянул мобильный телефон Федора. Капитан Астахов закричал в трубку:

— Давай в «Тутси» по-быстрому! Мы с Савелием уже на точке. Скажи итальянке до свидания и вперед!

Федор остолбенел.

— Чего молчишь? Дара речи лишился, философ? Давай! Ждем! У Савелия интересная версия наклюнулась, не терпится обсудить!

— Откуда ты…

— От верблюда! Разведка донесла. Ждем!

— Извините, — запоздало сказал Федор. — Боюсь, мне пора прощаться.

— Это женщина? — спросила Майя в стол, не поднимая головы.

— Нет, это мои друзья… мы договорились встретиться сегодня вечером.

— Понятно… — пробормотала Майя. — Они из полиции?

— Один из них.

— Это из-за той пропавшей девушки? Она не нашлась? Весь город только об этом и говорит.

Федор поразился ее проницательности.

— Нашлась. Ее труп спрятали на кладбище в старом склепе.

Майя закрыла уши ладонями.

— Вы должны ее помнить, она была на открытии вашей выставки, — сказал Федор. — В белом платье и красном жакете, она просила у вас автограф.

— Она?! — На лице Майи появился ужас. — Не может быть! Нет! Бедная девочка!

Лицо ее на глазах посерело, живости как не бывало. Она сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, с закрытыми глазами. На лбу напряглась жилка.

Майя проводила его до калитки. Собак нигде не было видно. Почти стемнело. Ветерок усилился — к дождю, видимо, шары терлись боками, издавая жалобные тоскливые звуки, похожие на плач не то щенка, не то ребенка. До Федора долетел тошнотворный запашок лилии вуду.

— Не забывайте меня, Федор, — сказала Майя, протягивая руку. — Спасибо. Мне с вами очень спокойно. Жаль, что вечер закончился так… неожиданно.

Федор подошел к машине и оглянулся — Майя смотрела ему вслед. Во всей ее поникшей фигуре была такая печаль, что Федор почувствовал угрызения совести за облегчение, с которым покидал гостеприимный дом художницы.

Глава 14. Триумвират

При виде Алексеева капитан Астахов закричал:

— Савелий, с тебя четвертак! Он не верил, что ты прилетишь, — обратился он к другу. — Говорит, если он у художницы — это надолго!

— Я не говорил! — заволновался Савелий. — Ты сам, Коля, сказал, что не придет, если не дурак! Я даже не знал, что Федор у художницы.

— А ты и рад заложить меня с потрохами! Садись, философ. Пить будешь? Или тебе хватит на сегодня?

Федор, давший себе слово не спрашивать, откуда капитану известно, где он был, не выдержал и спросил:

— Откуда дровишки?

— Какие дровишки? — Коля сделал вид, что не понял.

— Откуда ты знаешь про Корфу?

— Я не про Корфу знаю, я тебя знаю! Мы с Савелием решили, что ты бабник, Федя. То ты с Полиной, то ты с этой… видел я ее картины! В любой дурдом ее без справки примут, а ты…

— Как Полина? — перебил Федор.

— Какая Полина? — снова удивился Коля. — Ах, та! Которой ты мозги закрутил и бросил? Ничего, держится. Мы сегодня целый день гоняли за справками… какая все-таки бюрократическая страна! А ты по ночным клубам скачешь!

— Лешка Добродеев настучал?

— Ага, пришел с повинной. У тебя что, серьезно с художницей? Говорят, Речицкий ей проходу не дает, смотри, Федор, нарвешься! Ты против него пустое место, он, говорят, спец по айкидо, у него тренер-японец и денег много, и из себя он красавец.

— Савелий, что с Колькой? — Федор повернулся к Зотову. — С чего это его так повело?

— Не знаю, Федя. По-моему, ему нравится эта девушка, Полина. Я думаю, он ревнует.

— Допустим, ревную. Хорошая девушка, а ты Федька — дурак, хоть и философ! Вот скажи…

— Я свои отношения с женщинами не обсуждаю, — высокомерно произнес Федор.

— Как я понимаю, тут и обсуждать нечего, — фыркнул капитан. — И так видно. Им, этим двум девчонкам, плохо — Тамара чуть в обморок не падает, едва на ногах держится, Полина ее утешает, сама на пределе, а нашего рыцаря нет, по бабам шастает. Если бы не я, они бы ничего не добились, за каждую вшивую справку — плати, но сначала помытарят. Ну, я их! Хоть душу отвел, они меня долго помнить будут, шаромыжники чертовы! А ты, Федька, штукарь! Попадись ты мне утром, я бы тебя… — Коля махнул рукой.

— Может, выйдем? — предложил Федор, не придумав ничего лучше и понимая в глубине души, что Коля прав.

— Можем и выйти!

— Ребята! — заволновался Савелий. — Федя! Коля! Ну, нельзя же так, честное слово! Федя!

— Я звонил Полине утром, спросил, чем могу помочь. Она сказала, что пока не нужно… — Он чувствовал, что прозвучало это неубедительно.

— А ты и успокоился! А ты поставь себя на их место! Как трахаться, так не спрашиваешь!

Наступила неловкая пауза. Савелий потянулся за бутылкой, разлил.

— Ребята! Коля! Федя! Ну… давайте, чтобы все хорошо!

— Куда уж лучше! — буркнул капитан и взял рюмку. Теперь оба выжидательно смотрели на Федора. Тот сказал:

— По-дурацки получилось, признаю. Я звонил Полине, она не отвечает.

— Они улетели… — Коля посмотрел на часы, — два часа назад. Тебе — большой привет!

— Как улетели? — опешил Федор, чувствуя себя последним негодяем.

— Самолетом. А ты заберешь кота, а то у меня дома скандал. С Кларой истерика — она сунулась показать, кто в доме хозяин, а эта зверюга вцепилась ей в морду! А мы к такому обращению не привыкли, с нами нужно нежно.

— Это кот Полиночки! — вмешался Савелий, радуясь, что гроза, кажется, миновала. — Коля говорит, громадный котище! Зовут Барон!

— Заберу, — пообещал Федор. — Сегодня же. Когда она возвращается?

— Через неделю.

Они выпили.

— Что на кладбище? — спросил Федор. — Нашли что-нибудь?

— Что нашли? — испугался Савелий. — Опять?

— Нашли, — ответил Коля. — Спроси у Федора, он знает.

— Я думаю, нашли туфли и… возможно, сумочку.

— Туфли этой девушки? — поразился Савелий. — Но… почему? Почему убийца их выбросил? Значит, все-таки имитатор? Тот, первый, унес туфли! Коля!

— Не знаю! Может, имитатор! Насчет унес… первый, наверное, тоже их выбросил, а кто-нибудь подобрал. Если не нашли, не значит, что он унес. Вот так, Савелий. Еще вопросы? — спросил капитан.

— Ну… не знаю. Федя говорил про соседку.

— Соседка видела Алину пятнадцатого июля примерно в четверть двенадцатого… в последний раз. Та привезла продукты, пригласила ее на чай и пошла ставить машину на стоянку. Соседка говорит, увидела примерно спустя полчаса Алину во дворе, она шла к дому. Дверь подъезда из ее окна не просматривается. До квартиры Алина не добралась. Когда соседка, не дождавшись, выглянула в окно через десять минут, двор был пуст. То есть, получается, девушку встретили у дома или позвонили на мобильник, когда Алина подошла к подъезду, и она вернулась на стоянку.

Мы обошли квартиры, окна которых выходят во двор, поговорили с местными подростками — они помнят красную «Тойоту», помнят, что Алина занесла домой сумки, потом вышла, села в машину и уехала. Тут стал накрапывать дождь, и они разошлись. Как она вернулась, никто не видел. Чужих во дворе не было.

Убили ее скорее всего той же ночью и спрятали на старом кладбище. Туфли и сумку убийца забросил в кусты.

— Убийца — мужчина? — спросил Савелий.

— Женщина не смогла бы занести ее в склеп, — ответил капитан.

— Всякие бывают женщины… — пробормотал Федор, вспомнив Идрию.

— Тебе лучше знать, — ядовито заметил капитан. — Мы нашли свидетеля из дома напротив кладбища, который вспомнил, что видел, как красная машина въехала в ворота. Недели три примерно назад. Было десять минут второго, он перед этим посмотрел на часы. Говорит, удивился, думал, ворота закрыты. Он решил, что молодым людям захотелось побыть наедине, в его время это так называлось. Ему лет сто, он уже несколько лет не выходит из дома, по ночам смотрит телевизор, днем спит. Когда машина уехала, он не видел, но вспомнил, что минут через сорок снова услышал шум мотора и подумал, что это иномарка уехала, но что-то было иначе… другой звук, что именно, он не понял. Не так — и все. Может, громче… Интересный старикан, и голова варит.

Я еще раз спросил Полину про знакомых, это был не чужой человек, как вы понимаете. Она говорит, перебрала всех…

— А кто был за рулем? — спросил Савелий.

— А как по-твоему?

Савелий не ответил.

— Алина поставила машину в одиннадцать сорок две, подошла к дому примерно в двенадцать — двенадцать десять и тут же снова вернулась на стоянку и поехала куда-то, — сказал Федор. — В час десять старик, который не спит по ночам, видел красную машину, которая въехала на кладбище. То есть Алину убили в промежутке между двенадцатью и часом десять по пути от ее дома до кладбища. А после этого убийца отогнал «Тойоту» в Бородинку…

— Бедная девочка, — пробормотал Савелий.

— Уже известно, что принял Зинченко? — спросил Федор.

— Почти. Павел выпил какой-то синтетический наркотик — их сейчас немерено, то ли водка перестала его забирать и захотелось усилить ее действие, то ли… самоубийство. Если самоубийство — возникает сразу несколько вопросов, и главный: много вы видели мужиков, которые кончают с собой, когда умирает любимая женщина? Хоть один случай припомните?

Зотов кашлянул протестующе, но снова промолчал.

— Я понимаю, Савелий, ты хочешь сказать, что литература дает нам вопиющие примеры… и так далее. Но то литература, а то жизнь. Кроме того, на фоне всего остального вряд ли это самоубийство. Федя прав — Зинченко знал убийцу, возможно, не с самого начала, а вычислил за восемнадцать лет, и тот убрал его как свидетеля, — сказал Коля.

— А если все-таки сам — то вопрос номер два: где он взял эту отраву? Он не выходил из дома несколько дней, холодильник пустой, никакой жратвы. Он только пил. Причем до того вечера он ничем подобным не баловался, как говорит экспертиза. Лежала отрава в укромном месте в кухонном шкафу, а в тот вечер он вспомнил о ней и решил попробовать?

А тут как раз гостей принесло — наш капитальный свидетель соседка говорит: к нему в тот вечер кто-то приходил. Возможно, этот человек принес ему подарок. Но стакан один. Проверили посуду на кухне и в серванте, везде отпечатки только хозяина. Друг Зинченко Константин Силич говорит, что не видел его четыре дня и вообще с трудом верит, что к нему могли прийти. Первые дни Силич даже ночевал у него, потом жена запретила, и в то время ни разу к Павлу никто не приходил и не звонил. Даже с работы. Если соседке не показалось, как я уже сказал — она наш главный свидетель, но она наверняка ничего не знает, а других у нас нет. Она последней говорила с Алиной, она — единственная, кто слышал, как приходили к Зинченко.

— А кто повесил платье на люстру? — спросил Федор.

— Как на люстру? — ахнул Савелий.

— Обыкновенно, взял и повесил… кто-то. Мы когда вошли, я прямо осто… остолбенел! Думал, женщина висит! Чужих отпечатков ни на вешалке, ни на люстре нет, но это, как ты понимаешь, Савелий, ни о чем не говорит. Сейчас все грамотные, отпечатки — вчерашний день. Теперь новая фишка — анализ ДНК! Так что, Савелий, не вздумай плюнуть на месте преступления, а не то — тебе амба!

В квартире — бедлам, я думал, был обыск, но Полина говорит, Зинченко сам все вывалил из шкафов, искал доказательства Алининой измены.

— А в прошлом Зинченко есть что-нибудь? — спросил Федор.

— В прошлом много всего. Про первую невесту вы уже в курсе. Зинченко два раза чуть не загремел в колонию — первый раз по малолетству, в четырнадцать, когда в драке убили подростка, и он не то принимал в ней участие, не то нет — мнения свидетелей разошлись. Адвокату удалось доказать, что его там не было. Драка была между районами, участвовало человек пятьдесят, тут сам черт не разберется.

И во второй раз, в семнадцать, когда проходил по делу об изнасиловании. Истица спустя пару дней забрала заявление, допускаю, не даром. Это то, что вылезло наружу. А сколько еще инцидентов было на самом деле, можно только догадываться. Проблемный подросток, недаром, по словам все той же свидетельницы, отец драл его как сидорову козу.

Первую невесту Зинченко убили перед свадьбой. Когда убивают девушку человека с такой репутацией, следователю и напрягаться особенно не нужно. А вот когда мужик с такой репутацией кончает жизнь самоубийством — возникает вопрос… Нет вопросов! — перебил себя Коля. — Не верю, что это самоубийство. Не верю, и точка! Хотя… — сказал он по недолгом раздумии, — если он причастен к убийствам, то допускаю, замучило раскаяние… Нет! — добавил с отвращением. — Не верю!

— А женщина, которая подтвердила его алиби, старая знакомая… — напомнил Федор. — Что-нибудь о ней есть?

— Документы уничтожены потопом, я уже говорил, компьютерной базы данных тогда не было. Отдал, что нашел, лаборантам. Мне тоже интересно, что за личность, с которой изменяют невесте в ночь убийства. Фамилия заканчивается на «ская» — Ковальская, Поманская, Лаевская — выбирай любую, имя — Людмила.

— Ты думаешь, алиби фальшивое? — спросил Савелий.

— Не знаю, будем работать. Найдем ее и спросим, что там за алиби.

— Знаешь, Коля, я тут подумал… — нерешительно начал Савелий.

— Ну?

— Я думаю, убила женщина!

— Интересно! Ну-ка?

— Федя сказал, это месть, а я думаю, что ревность. Убиты не все девушки, с которыми Зинченко встречался, а только те, на которых он собирался жениться.

Они молча смотрели друг на друга.

— А потом атрибутика: убийца унес туфли, расправил складки на одежде. И в этот раз тоже туфли… И платье… Как-то это по-женски. Может, Зинченко ее бросил, и она… А потом и его самого, понимаете? Поставила точку. Это была навязчивая идея… Я, помню, читал однажды, брошенная женщина убивала женщин бывшего жениха… лет тридцать подряд, никому и в голову такое не могло прийти!

— А затащить тело в склеп? Могла женщина? — спросил капитан.

Савелий пожал плечами.

— А эта, что забрала заявление, жертва насилия, ее координаты у тебя с собой? — спросил Федор.

Коля покопался в папке и протянул ему листок с нацарапанными наспех строчками.

— Вера Алексеевна Врублева, — прочитал Федор. — Могу с ней поговорить, если ты не против, завтра же.

— Делай что хочешь, — махнул рукой капитан. — Ты тоже считаешь, что убила женщина?

— Или мужчина с женскими мозгами, — ответил Федор. — Я не был бы так однозначен. Я вижу… или, вернее, чувствую, какие-то разночтения, ущербность логики, нарочитость, фальшь… И это не просто попытка замести следы, похоже, эти следы оставили разные люди.

— И что это значит? — саркастически спросил капитан. — Сколько их, по-твоему, было? Перевод в студию, пожалуйста.

— Нет перевода, все на уровне подкорки.

— Мне кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать, — кивнул Савелий.

— Один я такой дурак! — Коля развел руками. — У одного соображения на уровне подкорки, другой его понимает… Ладно. Кто будет пить?

…Они отвезли домой Савелия и поехали к Астахову за котом.

Громадный котище — серый в темно-серые полоски — сидел в одиночестве на диване. Он не обратил на вошедших ни малейшего внимания. Клара, всегда бегущая встречать хозяина, не появилась. Коля многозначительно взглянул на Федора. «Видишь, что делается?» — говорил его взгляд.

— Барон! — позвал Федор.

Кот поставил уши торчком и посмотрел на мужчин глазами цвета незрелого крыжовника.

— Поехали домой, Барон! Коля, давай клетку.

Федор поставил клетку перед котом, раскрыл дверцу. Осторожно погладил Барона по голове.

— Ты не очень руки распускай, порвет! — предупредил капитан. — Их в Японии используют вместо собак.

— Иди, Барон.

Кот внимательно осмотрел руку Федора, потянулся к ней носом.

— Сейчас цапнет! — прошипел Коля.

— Давай! — Федор легонько подтолкнул кота, и тот неторопливо шагнул в клетку.

…Барон обошел квартиру Федора, не пропустив ни одного угла, долго обнюхивал сервант, стол и табуретки на кухне, мяукнул, требуя открыть кладовку, долго принюхивался к щели внизу входной двери, потом вспрыгнул на диван и уставился на хозяина круглыми зелеными глазами.

— Все в порядке? — спросил Федор. — Чужих нет?

Барон не ответил, сверля его серьезным взглядом.

— Тогда займемся делом. Ад рем [2], Барон, как говорили когда-то в Древнем Риме.

Федор снял пиджак, достал из внутреннего кармана мобильник и положил его на журнальный столик. Проследив взгляд кота, убрал телефон в сервант. Достал из ящика письменного стола большой желтый конверт, вытащил оттуда фотографии с выставки Майи Корфу и разложил на столике.

— Смотри, Барон, слушай и запоминай. Мы с тобой сейчас пройдемся по всем присутствовавшим на выставке личностям, на всякий случай… внутреннее чутье подсказывает мне, что надо ждать неожиданностей в свете последних событий. А кроме того, поразмыслим, что бы могла значить невинная на первый взгляд фраза, сказанная некоей певицей: «С ответным визитом ?» Да еще и в компании с другой: «Как ты меня нашла ?»… фразой, имеется в виду. Каждая в отдельности звучит нормально, а если поставить их рядом, появляется некий подтекст, двусмысленность… певица хотела сказать: я нанесла тебе визит, знала, где тебя искать, и пришла, а вот как ты меня нашла, чтобы заявиться с ответным визитом, — вопрос! Понятно?

И еще интересно — куда же состоялся первый визит? Как по-твоему, Барон? Ты у нас кот грамотный, сообразил, что можно проделать с ненавистным мобильным телефоном…

А вот мы сейчас переберем все картинки по одной и определимся. Молока хочешь?

Глава 15. Стелла

Дива сидела перед зеркалом в своей гримерной и красилась. Свинцово-синие утяжеленные веки, длинные ресницы, темные точки румян на скулах, бежевый, почти бесцветный блеск на губах, серебряная пудра…

Тонкие сильные пальцы с длинными вампирскими ногтями наносили грим точными мелкими движениями. Стелла работала над собой вдумчиво, неторопливо, поминутно сверяясь с картинкой в журнале, лежавшем справа на столе, и переводя взгляд на собственное отражение в зеркале.

В существе, смотрящем на нее оттуда, оставалось мало человеческого — это был пришелец из космоса, гость из преисподней, порождение больного ума и больной фантазии — громадные мрачные иссиня-черные глаза в глубоких впадинах, резкие коричневые пятна на скулах, длинная серебристая щель рта…

Гладко стянутая в узел на затылке жесткая грива. Сверкающие синие камешки на длинных до плеч нитках в ушах…

Сине-серебристое чешуйчатое чересчур узкое платье до пола с громадными перепончатыми крыльями летучей мыши.

В гримерку тихо постучали. Стелла вздрогнула и замерла, уставившись на дверь.

— Это я! — В комнату проскользнула высокая блондинка в черном длинном платье. — Как ты? В порядке?

— Кристина! — в голосе дивы послышалось облегчение. — Как ты меня напугала!

— С каких это пор ты стала бояться? Закончила? Дай посмотрю! — Она подошла к диве, взяла ее двумя пальцами за подбородок, повернула к свету. — Ну, мать, краски ты на себя не пожалела! И опять намазалась этой дрянью, смотри, ослепнешь!

— Отстань! — Певица вывернулась из рук Кристины. — Народу много?

— Забито. У тебя шесть минут. Готова? Может, воды?

— Нет, ты не смотрела… — Стелла замялась.

— Успокойся! Твоей итальянской сучки там нет. Не понимаю, ты что, боишься ее?

— Не выдумывай, никого я не боюсь!

— А то я не вижу! Я на твоем месте пообщипала бы ей перышки. Принчипесса! Скажите на милость… Хочешь, я с ней поговорю?

— Заткнись!

Кристина подняла руки, сдаваясь. Дива поправила волосы, рассматривая себя в зеркале, улыбнулась, вздернула подбородок, высунула язык, облизала губы.

— Кончай кривляться! — скомандовала Кристина. — Вставай!

Стелла продолжала рассматривать себя в зеркале.

— Иди! — крикнула Кристина, теряя терпение.

Стелла поднялась и, не взглянув на подругу, пошла к двери. Протянула руку и… застыла.

— В чем дело?

Певица смотрела на свою руку, на лице ее появился ужас.

— Я не могу! Я не могу открыть дверь!

Кристина оттолкнула ее, распахнула дверь.

— Пошла!

— Закрой! — пронзительно закричала Стелла. — Закрой!

Она всплеснула руками и вдруг, пошатнувшись, стала медленно оседать на пол. Кристина вскрикнула, подхватила тело подруги. Не удержав, опустила его на паркет, и певица мягко повалилась на бок, с треском сминая перепончатое крыло.

— Стелла! — закричала Кристина, падая на колени перед дивой. Она приподняла голову певицы, подсунула под нее свою сумочку, похлопала по щекам. Вскочив, метнулась в туалет, принесла стакан воды. Побрызгала водой в лицо дивы. — Да что же это… Стелла!

Она звала подругу и трясла ее за плечи. Вдруг Кристине стало страшно — показалось, что Стелла умерла. Она выплеснула остатки воды ей в лицо.

Дива издала всхлип и открыла глаза.

— Слава богу! — закричала Кристина страстно. — Живая! Ты чего, офигела, мать?

— Что случилось? — спросила Стелла. У нее был вид внезапно разбуженного человека. Она недоуменно смотрела на подругу. — Я… упала? — Она попыталась встать, опираясь на руки. — Не могу, голова кружится.

— Лежи, чучело! — закричала Кристина, кладя ее голову себе на колени. — Успокойся, сейчас пройдет! Ты принимаешь атаракс?

— Я не могу больше, мне плохо от него.

— Дура! Ты помнишь, что было в прошлый раз? Ты же ни хрена не помнишь! Хочешь в дурку? Где он?

— За зеркалом…

Кристина осторожно сняла голову Стеллы со своих колен, стремительно поднялась, метнулась к зеркалу, достала белый бумажный пакетик. Рухнула перед дивой, закричала:

— Открыла рот!

Стелла закрыла глаза и стиснула зубы. Кристина влепила ей пощечину и закричала:

— Рот! Дура!

— Нет!

Вторая пощечина. Дива завыла, мотая головой, отталкивая руки Кристины. Дверь приотворилась, в щель просунулась голова распорядителя сцены — «затейника» Вити Фазы.

— Как вы тут, девочки… — произнес Фаза по инерции и замолчал, уставясь на них.

Кристина резанула рукой по горлу и кивнула на дверь — пошел вон! Произнесла беззвучно одними губами:

— Полчаса!

— Ага, понял! Помощь не нужна?

— Сами справимся, — буркнула Кристина.

Дверь захлопнулась.

— Ну? Рот открыла!

— Нет!

Кристина зажала двумя пальцами нос Стеллы, и когда та, задыхаясь, открыла рот, сунула туда таблетку.

— Молодца!

Дива больше не сопротивлялась, затихла. Плакала, не всхлипывая. Грим потек, лицо стало уродливым. Кристина тихонько покачивалась, бормотала утешительные слова, вытирала ее слезы салфеткой.

— Сейчас нам станет легче, публика ждет… приходил Витя, сказал, полный кабак. Они тебя любят… тебя все любят… ты уникум, с таким голосом ты у меня будешь петь в Ла Скала, мы с тобой еще постриптизим, обещаю… я эту итальянскую корову подержу за вымя, мы с тобой рванем в Италию! Рим… Венеция, Париж, Нью-Йорк… Твоему голосу цены нет, ты только слушайся меня, я всех за тебя порву, мы станем миллионерами, купим замок в Альпах со снежными вершинами, дом на берегу моря… ты любишь море? Заведем дельфина…

— Я не хочу в Италию… — прошептала Стелла. — Она меня опять упрячет.

— Я поеду с тобой! Я тебя не брошу. Она хотела помочь, там медицина другая…

— Я ее ненавижу! Она порченая, как и ее картины! Я ее боюсь!

— Бог с ней, нам бы тебя вытащить, что-то мы последнее время поиздержались, концерты копеечные. А бояться никого не надо… и лекарство нужно принимать. Ничего, все у нас будет! Это я тебе обещаю. Главное свалить отсюда туда, где нас не знают. Ничего, прорвемся!

…Спустя час Стелла вышла на сцену. Публика, разогретая долгим ожиданием, встретила ее разноголосым ревом. И вдруг наступила тишина. Дива, покачиваясь, стояла посередине подиума. Глаза закрыты. Она была страшна — агрессивный грим, серебристо-синие провалы глаз, коричневые точки на скулах, изогнутый асимметричный рот. С одним крылом — второе сломалось, и Кристина оборвала его напрочь, и в этом чудился некий скрытый смысл, ущербный символ, выверт больного воображения…

Кристина, прислонившись плечом к стене за боковой кулисой, сжав кулаки, повторяла, как заклинание:

— Ну же… ну же… давай! Давай! Давай! Чертова кукла! Господи, помоги нам!

Услышав высокий чуть дрожащий родной голос, в котором слились в рыдании печаль, тоска, безнадежность, она съехала по стене на пол, изо всех сил влепила кулаком в пол и прошептала в полнейшем восторге:

— Спасибо, Господи!

— Я больше не заплачу , — выводила дива, вибрируя голосом, заоблачно высоким, нездешним, потусторонним… Руки ее были прижаты к груди, глаза закрыты…

Все выплакала слезы…

Боль в сердце только сильнее…

Ты где-то в мире теней,

Нет больше нашей мелодии,

Мелодии Адажио-о-о-о…

* * *

…Кристина стояла с сигаретой поодаль от входа в «Белую сову», расслаблялась. Больше всего ей… Впрочем, читатель уже, наверное, догадался, что Кристина — это мужчина. Больше всего на свете ему хотелось сбросить проклятые золотые сандалии, стащить парик и всласть почесаться. Сцены, подобные той, что произошла час назад, вышибали его из колеи. К сожалению, в последнее время они повторялись все чаще.

Ночь была свежей и прохладной. Докурив, Кристина бросил окурок на землю и раздавил его подошвой золотой сандалии на заоблачном каблуке. Оглянувшись, достал из расшитой бисером сумочки плоскую флягу, открутил крышку, сделал пару глотков, задержал дыхание, резко выдохнул. Компания проходящих мимо молодых людей зацепила девицу острым словом, и Кристина не замедлил ответить… в том смысле, кто они такие, по ее мнению, и где она их видала, причем выбрала самые убедительные слова из своего богатого лексикона. Один из парней присвистнул, другой сделал шаг по направлению к Кристине, но дружок сказал что-то негромко, компания загоготала вызывающе и потащилась дальше.

Он уже собирался уходить, когда его окликнули. Он повернулся и радостно воскликнул:

— Господин Алексеев? Федя? Сколько лет…

Мужчины обменялись рукопожатием.

— Как жизнь, Кристина? Выглядишь прекрасно. Как бизнес? Помню, ты в монастырь собирался… [3]

— Монастырь… — Кристина махнул рукой. — Ты тоже… выглядишь. Какой бизнес? Давно завязал, с тех пор еще. Если бы не ты… А ты к нам, в «Сову»?

— К вам. К тебе, вернее. Думал, спрошу, где обитаешь, как тебя найти, смотрю — а тут ты собственной персоной. Повезло, однако. Нужно поговорить, Кристина.

— Конечно! Здесь?

— Можно и здесь. Тут у вас поет некая Стелла…

— И что? — В голосе Кристины прозвучала настороженность.

— Ты ее хорошо знаешь?

— Не очень… — осторожно ответил Кристина. — А что именно тебя интересует?

— Что она за человек, есть ли семья… вообще.

— С чего вдруг такой интерес? Все еще играешь в детектива? Не бросил?

Федор испытующе смотрел на Кристину. Потом, словно решившись, сказал:

— Меня попросили помочь…

— Кто? — в лоб спросил Кристина.

— Ну… скажем, родные.

— Итальянка?! — Кристина всплеснул руками. — Чего этой суке надо? Ее адрес? С кем трахается? Чем ширяется? Болт ей, а не Стеллу!

— Откуда ты знаешь про итальянку? — Федор пропустил мимо ушей эмоциональные словеса Кристины.

— Да все у нас знают. Несколько лет назад она увезла Стеллу в Италию, обещала карьеру, а сама сдала ее в психушку. Там певица чуть не окочурилась, вены резала… чудом свинтила. И лекарей боится, аж трясется. Только на сцене и оживает, вроде как опять нормальная.

— Кто она ей?

— Не знаю, — не сразу ответил Кристина, и было видно, что он соврал.

— А почему Стелла выступает здесь?

— А где? С ней же никогда не знаешь, что будет, а в «Сове» относятся с пониманием — можешь петь — пой, не можешь — сиди, отдыхай. Попул от нее тащится, не передать! Сюда знаешь какие козырные ходят? Один бобер хочет про нее роман писать!

— Я могу с ней поговорить?

— Даже не знаю. Она зашуганная, боится чужих. А если поймет, что ты от этой… Не знаю!

— Узнай. И позвони. Вот номер, — Федор протянул ему свою визитную карточку.

— Ну… слушай, а ты… это… — Кристина замялся.

Федор молча ждал.

— Как бы сказать… Короче, это тебе надо или ментам?

— Ментам? — удивился Федор. — А что, есть проблемы?

— Да нет, — Кристина пожал плечами, не глядя ему в глаза. — Стелла, на нее находит иногда, слетает с нарезки… могла обломать рога, если показалось чего. Таланты, они все с феньками, сам знаешь. А Стелла — талантище!

— Понятно. Это я ею интересуюсь, — сказал Федор. — Частным образом. Насчет других не знаю. Хобби у меня такое, помнишь? Интересоваться.

— Может, зайдешь? По коньячку врубим! Я ставлю.

— Спасибо, Кристина, но сейчас не получится. Позвони, встретимся и… не откажусь.

Они сердечно распрощались. Кристина, спрятав визитку Федора в сумочку, задумчиво смотрел ему вслед.

Федор знал, что Кристина провожает его взглядом, равно как и то, что тот не сказал ему всего. Выкладывают все, что знают, лишь дураки. Главное — уметь читать между строк, и этим умением Федор владел в избытке.

Кристина заявил вначале, что почти не знает певицу, а потом выложил подробности, которые свидетельствовали об обратном. Почувствовал облегчение и расслабился? Хотя, не мог не признать Федор, это может ни о чем не говорить — в богемных тусовках нет тайн друг от друга, нет запретных тем, и народ там, как правило, без тормозов.

Кое-что он все-таки узнал о диве. Истеричка, нестабильна психически, подвержена фобиям, может «обломать рога» при случае. Возможно, страдает манией преследования — отсюда избыточный грим, склонность к переодеваниям и боязнь незнакомых людей. Безумно талантлива…

И теперь появился предлог увидеться с Майей Корфу и задать ей несколько вопросов.

Глава 16. Жертва насилия

Дом номер тридцать «Б» по улице Кукуевской Федор нашел после получасовых блужданий между гигантами последних доперестроечных лет. Сквозняк тащил его через узкие аэродинамические трубы-проходы, придавая ускорение согласно законам физики. Вокруг не было ни души. Заметив наконец на балконе пятого этажа местную жительницу, Федор, сложив ладони рупором, прокричал свой вопрос о доме «тридцать Б». Женщина, наклонившись с риском для жизни, махнула рукой в глубину двора. Там Федор и обнаружил искомое здание. Он готов был поклясться, что уже бывал здесь и никакого дома «тридцать Б» на этом месте не видел, но клясться его никто не заставил, и он благополучно добрался до подъезда с интересующей его квартирой. Присмотревшись к кодовому замку, он определил шифр по полустертым от частого употребления кнопкам — «259».

Дальнейшее было делом техники. Квартира, по его подсчетам, находилась на одиннадцатом этаже. Лифт остановился на восьмом, и Федор похолодел от дурного предчувствия. Когда дверцы, дребезжа, разъехались в стороны, он с чувством облегчения выскочил из тесной пропахшей мочой кабинки и зашагал на одиннадцатый этаж.

За дверью номер сто тридцать четыре играла музыка, визжали дети и кричали взрослые. Федор позвонил. Раздался грохот, громкий вопль, и дверь распахнулась. На него смотрела толстуха в возрасте за пятьдесят в бесформенной голубой майке до колен и таких же легинсах и растоптанных старых шлепанцах. Она улыбалась во весь рот и потирала ушибленное колено. Не успел Федор и рта раскрыть, как она закричала кому-то внутри квартиры:

— Ленка! Иди, к тебе пришли! — И, повернувшись к Федору, сообщила: — Сейчас выйдет!

Но Ленка не спешила выходить. Вместо этого она завопила:

— Кто?

— Молодой человек! — проорала толстуха.

— Спроси, как его зовут? — приказала Ленка.

Толстуха взглянула вопросительно, и Федор, воспользовавшись паузой, поспешно сказал:

— Мне нужна Вера Алексеевна Врублева.

— Врублева? — не поверила толстуха. — Вера Алексеевна? А по какому делу?

— У меня к ней несколько вопросов…

— Вы из полиции? Из-за Петечки? Они уже помирились!

— Я по другому делу.

— По какому?

— Это вы Вера Алексеевна?

— Я. А… в чем дело?

— Мама! — нетерпеливо прокричал из комнаты женский голос. — Кто там?

— Это ко мне! — заорала толстуха и объяснила Федору: — Дочка с внуками! Ленка.

— Где мы можем поговорить? — спросил он.

— А все-таки по какому делу?

— Двадцать два года назад вы написали заявление об изнасиловании…

Федор с трудом сдержал улыбку — глядя на Веру Алексеевну, трудно было предположить, что она стала жертвой насилия, пусть даже много лет назад.

— Тише! — замахала руками Вера Алексеевна и испуганно оглянулась на дверь в комнату. — Я ж его забрала! Никаких претензий! Господи, вы что, хотите открыть дело? Имейте в виду, я откажусь!

— Давайте поговорим, Вера Алексеевна. Это очень важно.

— Даже не знаю… Сейчас! У меня ключ от соседей, подождите!

Она развернулась и побежала в глубь квартиры. Вернулась через две минуты, запыхавшаяся, держа в руке ключ.

Соседская квартира оказалась на три этажа выше, и по лестнице Вера Алексеевна пробежала как молодая девчонка, томимая любопытством. Федор с трудом поспевал за ней.

Упав на диван, она выжидательно уставилась на него. Он принес стул от обеденного стола и уселся напротив.

— Имейте в виду, я ничего вам не скажу! — заявила Вера Алексеевна, глядя на него исподлобья, собрав рот в узелок, что свидетельствовало о решимости.

— Я еще ни о чем не спросил, — произнес Федор.

— Все равно не скажу!

— Павел Зинченко умер, Вера Алексеевна.

— Как умер? Павлик умер? — вскрикнула она. — Но… как же это? Он же совсем молодой! Почему?

— Одна из версий — самоубийство.

— Павлик? Самоубийство? Ни за что не поверю! Павлик был такой, он любил жизнь! — Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

Федор отправился на кухню, нашел чашку, набрал воды из-под крана. Женщина пила, громко глотая, захлебываясь, вода текла по ее груди.

— Вера Алексеевна, вы написали заявление об изнасиловании… — повторил он.

— Да не было изнасилования! — крикнула она отчаянно. — Не было! Я, дура… написала, а потом опомнилась и забрала.

— А что было?

— Господи, ну зачем это вам? Было и быльем поросло! Зачем ворошить?..

— Есть еще одна версия — убийство, и, возможно, корни его уходят в прошлое. Вы одна из тех, кто знал Зинченко… близко. Мы опрашиваем всех.

— Убийство?! Но кому понадобилось убивать Павлика? Конкуренты?

— Мы не знаем, Вера Алексеевна. Пожалуйста, расскажите, что произошло двадцать два года назад.

— Даже вспоминать не хочется, до сих пор стыдно. — Она вытерла лицо подолом безразмерной майки, шмыгнула носом. — У меня был дружок Стас, я его любила без памяти, а он оказался дрянь человек. И не маленькая была, двадцать семь лет дуре, а головой своей не думала. Он из себя видный такой, женщины на улице оглядывались. Не работал, жил в моей квартире… У меня тогда другая была, однокомнатная, в центре. Я на рынке торговала. А однажды привел домой мальчика, говорит, сосед по дому, случайно встретились. Это был Павлик Зинченко. Красивый, хорошо одетый, совсем молоденький, ему тогда не больше семнадцати было. Сели мы ужинать, он ему водки подливает. А Павлик уже никакой, видать, без привычки. Потом Стас вызвал меня на кухню и говорит, что батя у Павлика большая шишка, директор автохозяйства, и он придумал, как развести его на бабки. Якобы я напишу заявление, будто он меня изнасиловал, а батя заплатит, чтоб сынок не загремел на зону. И я согласилась, до сих пор как подумаю… Господи! Ну, дурища! Стыдно вспомнить!

Короче, положили мы его в кровать, я рядом прилегла, обняла его, а он лыка не вяжет, даже не понял, бедняга, что происходит. Стас щелкнул нас мыльницей несколько раз, потом растолкал Павлика, крик поднял с понтом, якобы ревнует. Павлик только глаза таращил как телок.

Ну, пошли мы со Стасом на другой день, и я написала заявление, что Зинченко, значит, меня изнасиловал. Идем домой, а Стас радуется, говорит, машину присмотрел, иномарку, можем теперь в Крым махнуть или вообще за границу, в Египет или Турцию.

Тут я просыпаться стала… Господи, думаю, да что ж я, сучка, наделала? Я ж человеку жизнь испортила! А вдруг откажется его батя платить? И пойдет мальчик на зону из-за меня? Из-за этого говнюка жадного? В Крым он, зараза, собрался на ворованные деньги! И такое меня зло взяло, куда любовь делась! Как пелена с глаз спала.

Пошла в ментовку на другой день и забрала заявление. Сгребла вещички Стаса и выставила за дверь. Он рыпнулся, угрожать стал, ну да меня голыми руками не возьмешь! Я девушка крепкая была, меня только любовь в бессилие вгоняла, а как кончилась любовь, так я сразу в себя пришла. Взяла топор, говорю: «Попробуй тронь!»

Потом пошла к дому Павлика, дождалась, пока он выйдет, и говорю: «Забудь про заявление. И прости». И ушла. А он пришел на другой день, принес конфеты, цветы. Я накрыла на стол, достала вино… Одним словом, остался он у меня.

Вера Алексеевна вытерла слезы, смотрела мимо Федора, улыбалась растроганно, вся в прошлом.

— Целый год у нас продолжалось, представляешь? Он правильный был, честный, человека смолоду видно. А потом я встретила своего будущего мужа и сказала Павлику, что выхожу замуж. А он мне и говорит: «Выходи за меня!» Я даже рассмеялась. На том и расстались. Тосковала я — не передать, сердце ныло, даже к дому его ходила, чтобы хоть одним глазком взглянуть. А где-то через год встретила его. Я уже Ленку носила, страшная стала — большая, в пятнах, отекшая, едва ноги передвигала. А он с девочкой был — такая небольшая, черненькая, в очках. С короткой стрижкой, на мальчика похожая.

Остановился он… Знаешь, есть мужики — как идет с новой бабой, так и не кивнет тебе, а Павлик не такой был. Остановился, поздоровался. А она присела в реверансе передо мной — вроде как шутит, — и назвала имя… чудное такое… до сих пор помню. Ме-ли-сен-та! А он на мое пузо нет-нет да и зыркнет, покраснел весь, смутился.

Я потом оглянулась — смотрю, он шагает крупно, сам из себя большой, широкоплечий, а она рядом прискакивает, на один его шаг — ее четыре приходится, за руки держатся. И так мне горько стало, думаю — дура я стоеросовая, зачем его отпустила? Ну и подумаешь, разница в возрасте чуть не десять лет? Кто сейчас на это смотрит?

Иду, реву, слезы так и катятся… ведь любила я его. И он меня, а я своими руками его оттолкнула. Муж у меня хороший, а только никогда ничего похожего с ним не повторилось. Иду и думаю, что ничего у них не получится, уж больно разные — он простой, а она, видать, другой породы, и одета дорого, и держится свободно. И имечко! Мелисента! Надо же такое придумать…

И с тех пор я ни разу его больше не видела. Даже решила, может, уехал из города, он сильный был, ничего не боялся. Из таких пираты получались когда-то… или путешественники.

Вера Алексеевна замолчала. Слезы катились у нее из глаз, она их не замечала. Толстая некрасивая женщина с красным лицом в бесформенной одежде…

Федор снова отправился на кухню.

— Так и жизнь прошла, дочка выросла, сынок Петечка, двое внуков… — сказала Вера Алексеевна, и в голосе ее звучало удивление, словно поразилась она быстротечности времени. — А ты женат?

Федор покачал головой — нет.

— А чего так? Не встретил? Или думаешь, еще успеешь? Смотри, прощелкаешь. Хочешь, с Ленкой познакомлю?

* * *

Усевшись в машину, Федор позвонил Астахову, чтобы поделиться полученной информацией. Капитан был страшно занят, о чем тут же сообщил ему. Он это проигнорировал и приказал:

— Бери карандаш и пиши!

— Я запомню! — сказал Коля. — Давай по-быстрому.

— Готов? Тогда пиши. Номер один. Вера Алексеевна Врублева, жертва изнасилования, припомнила, что видела Зинченко с девушкой по имени… пишешь? Ме-ли-сен-та. Написал?

— Чего? Иностранка?

— Нет, наша. Я думаю, имя она придумала себе сама, была принцесса с таким именем…

— Ты что, издеваешься? Какая, к черту, Мелис… тьфу! Она тут каким боком?

— Как звали бывшую подругу Зинченко, которая обеспечила ему алиби?

— Людмила!

— Людмила, Мила, Мелисента… похоже?

— Ну и что?! Совсем слетел с нарезки?

— А то. Дальше. Номер два. В «Белой сове» поет некая Стелла… слышал?

— И певичка тоже? Когда ты успеваешь? Нет, прав Савелий, ты все-таки бабник!

— Ничего личного, только бизнес. Мы с Бароном вчера…

— С кем?

— С животным!

— Все! — заорал капитан. — С меня хватит! Я… работаю тридцать шесть часов в сутки! У меня каждая минута на вес золота, а я тут выслушиваю… бредни!

К своему прискорбию, автор должен заметить, что все многоточия в эмоциональной речи капитана на самом деле были заполнены матерными словами…

— Коля, подожди! Я пошутил насчет кота! Я сам додумался, честное слово! Кот ни при чем.

— Федька, иди к черту!

— Не могу, я занят. Пиши! Стелла…

Глава 17. Dolce far niente

— Федор, я в городе и хочу вас увидеть, — услышал он в трубке голос Майи. — Можем поужинать где-нибудь, вы не против? Здесь полно уличных ресторанчиков.

Они встретились через полчаса у «Детинца». Блекло-сиреневые уличные фонари светились через один — не то перегорели, не то экономия. Гирлянды разноцветных электрических лампочек были протянуты по периметру уличного полупустого ресторанчика, создавая рождественскую атмосферу. Они ничего не освещали по причине слабости и скудости накала, а только украшали. Оттого, что лампочки по странной прихоти владельца ресторанчика были в основном синие, на лицах немногочисленных посетителей лежали синюшные тени, что делало их похожими на нестрашных вампиров.

От улицы столики отделяли высокие ящики с геранью и петуниями — их сладкий и нежный аромат забивал запах кухни.

— Давайте в угол! — Майя махнула рукой в глубь зальца. — Вон там свободно!

В свете синих лампочек лицо ее казалось незнакомым.

— Я сегодня сгорела, — сообщила художница, когда они уселись за столик. — Вода в озере теплая, детишек не было, тихо… и я уснула. А до этого думала о вас, Федор, честное слово. Мне хочется так много вам рассказать. Я отвыкла от людей, разучилась общаться… я стала бояться выходить из дому, у меня есть моя мастерская, мои книги, моя музыка… и все. Чеккано — маленький сонный городишко, там есть старинная церковь, центральная улица, с десяток ресторанчиков… За городом — виноградники и оливковые рощи насколько хватает глаз, до самого горизонта. Народ ложится в девять, встает в шесть.

У меня там хозяйство — собак вы уже видели, а еще есть пони — девочка Эсперанца, любительница яблок и печенья, рыжая, с челочкой и хвостом-косичкой. Есть белка Пуша, она прыгает с карниза на стол, когда я завтракаю на веранде, и я всякий раз пугаюсь… Вы бывали в Италии, Федор?

Майя с улыбкой смотрела ему в глаза. И вдруг, повинуясь порыву, протянула руку и погладила его по щеке. Была она странно возбуждена, на шее билась голубая жилка…

— Мы поедем в Рим, будем бродить по узким улочкам, пить кофе в уличных кафе, глазеть на прохожих… Не мешайте мне мечтать, Федор! — живо произнесла она, заметив, что он хочет что-то сказать. — Я устала и хочу домой. И вы поедете со мной. Я приглашаю вас. В Чеккано мне кажется, что мой дом здесь, а здесь я понимаю, что там. Я чувствую, как у меня раздваивается личность, и теперь нас двое. — Она рассмеялась.

Она удивляла его. От мягкой и неуверенной Майи, которую он знал, не осталось ничего. Перед ним сидела красивая сильная женщина, и он понял, что новая Майя тоже нравится ему, он даже любуется ею. Блестели ее зубы и глаза в неярком свете лампочек, она заглядывала ему в глаза и по привычке накручивала на пальцы светлую прядку…

— Я не могла уснуть ночью, перебирала свою жизнь, подводила итоги. И поняла, что я на родине чужая. Я перестала понимать соотечественников. Здесь все с избытком — деньги, еда, отношения между людьми. Итальянцы очень импульсивны и крикливы — это называется средиземноморский темперамент, когда я слышу, что итальянский язык называют музыкальным — мне смешно! Так может сказать лишь тот, кто не слышал, как они общаются. Они разговаривают громко и грубо, как на базаре. Но я их не боюсь, мне кажется, я знаю их всю жизнь. У них нет двойного дна. А тут я теряюсь, мне все время кажется: что-нибудь случится. Я жду беды. Я знаю, что успокоюсь только в самолете.

Она говорила о своих дурных предчувствиях, улыбаясь, словно не веря себе, словно оправдываясь перед ним за свой скорый отъезд и свою от этого радость…

— Ваш друг Виталий Щанский повадился бывать у меня чуть ли не каждый день — я сегодня удрала от него через черный ход, Сережа отвез меня в город. По-моему, Щанский никогда не бывает трезвым, а кроме того, от его словес вянут уши. Речицкий забрасывает меня цветами, белыми лилиями в основном. Я не люблю белые лилии — это кладбищенские цветы. Идрия держит их на веранде. Она передает вам привет. Честное слово!

Федор кивнул и подумал, что уж скорее лилия вуду кладбищенский цветок, чем белая лилия.

— Я скучаю по детству, я хочу обратно, и чтобы родители были живы. Мама умерла, когда мне было шесть. Я обожала отца, а он женился через год. Мне повезло, я встретила своего будущего мужа, он был намного старше, с ним я ничего не боялась. Но он умер, и я осталась одна. Кто-то сказал, что одиночество как состояние — болезнь неизлечимая. Боюсь, я неизлечимо больна, Федор…

— Майя, вы красивы, талантливы, успешны, вам ли жаловаться? Я уверен, у вас есть друзья…

— Друзей у меня нет, даже не знаю, почему. В детстве у меня не было подруг, наша семья жила очень замкнуто. Мне они не нужны, я не умею дружить, я не умею сплетничать, болтать ни о чем, рассказывать о себе. Вы первый, Федор, кому я говорю о себе. Я чувствую, что вам можно сказать все. Можно? — Она смотрела на него, лукаво улыбаясь, и он улыбнулся в ответ.

— Неужели все?

— В разумных пределах! — Майя расхохоталась. — Все нельзя рассказывать никому, даже на исповеди. А вы ничего не хотите рассказать о себе?

— Что вас интересует?

— Нужно подумать… Чем вы занимаетесь, кроме чтения философской литературы?

— Смотрю телевизор.

Майя снова расхохоталась.

— Мне нравится ваше чувство юмора! В этой стране принято ругать телевизор.

Она смеялась удивительно легко, и у Федора мелькнула мысль, что она, возможно, пила вино. Он был далек о мысли, что нравится ей, что она рада его видеть… что-то мешало ему. Как сказал Виталя Щанский… «не чувствую искры»!

— Майя, я могу спросить вас…

— Осторожнее, Федор! Вы действительно хотите знать? Правда не приносит ничего, кроме печали. Она требует ответных усилий, она активна, она меняет человека, понимаете? — Майя, по-прежнему улыбаясь лукаво, смотрела на него.

— Не очень. Правда — это правда, и если мы…

— Я не хочу правды! — перебила Майя страстно. — Никогда не говорите мне правды! Лучше соврите. Обещаете?

— Обещаю.

— Тогда спрашивайте.

Озадаченный Федор взял руку Майи в свою.

— Помните, я сказал, что не нужно бояться меня?

Майя кивнула.

— Мы были в «Белой сове», и там…

— Вас интересует Стелла! У вас есть фотографии с выставки, и вы все поняли!

Она вызывающе смотрела ему в глаза, и он отвел взгляд первым. Смелости ей было не занимать.

— Кто… он ?

— Мой брат Максим. Но кто он… или что на самом деле, я не знаю! — Последние слова она выкрикнула. — Андрогин, травести, игра природы, фрик… не знаю! У него ангельский голос, голос от Бога… может, он ангел! Провалился сквозь небесную твердь прямо в нашу семью… с тайной целью. Не знаю. Через год после смерти мамы отец женился, а еще через год родился Максим. Я сама выбрала ему имя. Я была его нянькой, матерью, я влюбилась в него, как только увидела, — маленький, слабый, с красным личиком. А жена отца… даже вспоминать не хочется! Хищница, которая любила только деньги. И двадцать с лишком лет разницы. Отец сходил с ума, она вертела им как хотела. Я не узнавала его, сильный, самоуверенный человек превратился в размазню. Он не видел ничего вокруг, кроме молодой жены… вульгарной, с неправильной речью, жадной.

Майя замолчала, словно боясь, что скажет лишнее… хотя что ж еще можно добавить — все было уже сказано.

— Ни я, ни Максим были им не нужны. Потом появился Сережа, к счастью, отец сумел настоять на своем, и он остался жить у нас. Сережа брал нас на рыбалку, в лес, возился с нами как старший брат, и это всех устраивало. Сейчас я понимаю, что он сторонился людей из-за своего увечья, плохой речи. Он отогревался около нас, детей, а мы любили его.

Когда мне исполнилось восемнадцать, отец купил мне квартиру в городе, и я уехала от них. Самое время, потому что атмосфера накалялась, мы с мачехой открыто ненавидели друг друга…

Вскоре отец погиб в автокатастрофе, экспертиза установила, что он умер за рулем от инфаркта. Тогда… да и сейчас я думаю, что без нее не обошлось, не знаю, как, но она была способна на все. И осталась молодая богатая вдова… радоваться жизни. Я хотела забрать Максима к себе, но она не отдала. Я помню, как мы оба плакали, он просил меня вернуться домой, я чувствовала себя предательницей…

Однажды утром мне позвонил Сережа и попросил приехать. По его голосу я почувствовала, что случилась беда.

Максим застрелил из отцовского ружья мать и ее любовника… ему было тогда десять. Сережа услышал выстрелы и бросился в дом. Свет горел только на втором этаже в спальне вдовы. На полу сидел Максим с ружьем… невменяемый, ни на что не реагируя, а двое в постели были уже мертвы.

Когда я приехала, в доме было полно милиции, они разговаривали, смеялись, открывали шкафы, тумбочки… я до сих пор помню их словечки… вспыхивали блицы; я заглянула в спальню — всюду была кровь — на стене, на полу, среди окровавленных сбитых простыней моя мачеха и ее альфонс… и удушающая пороховая вонь…

С Сережей говорили двое, потом взялись за меня. С Максимом в отдельной комнате работал психолог, но, как я потом узнала, брат не сказал ни слова, по-моему, он даже не понимал, что происходит. Меня к нему не подпустили…

Максим молчал целых два года, просто застыл… Его лечили лучшие специалисты, я и Сережа навещали его в клинике, а он продолжал молчать.

Я думала, он сошел с ума, я звала, тормошила его, привозила книги и игрушки, карандаши. Его травили всякой дрянью, у меня сердце разрывалось. Опекунства над ним добился друг отца адвокат Павел Рыдаев, жулик страшный, но, я думаю, он делал для нас все, что мог… хоть и не даром. Дело открыли, но вскоре закрыли.

Мы с Сережей потом часто обсуждали это убийство. Максим ревновал мать к ее бойфренду, скучал без меня… Он очень любил меня и сердился, что я его бросила. Я обещала, что заберу его, но потом… Максим думал, что он никому не нужен, все его предали. Это был его протест! Я училась тогда в художественной школе, иногда просто не могла приехать, тем более, мачеха меня не жаловала. У меня была своя жизнь, только Сережа остался с ним. Бедный Максим!

А еще через пару лет я познакомилась с будущим мужем, адвокатом… Нас познакомил Паша Рыдаев, у них были какие-то общие дела, и он предложил мне уехать учиться в художественную академию в Риме. Я и не мечтала об этом — отцовских денег почти не оставалось, я уже думала продать дом. Мы долго обсуждали с Сережей, я не знала, что делать, я не могла бросить Максима. Сережа сказал — поезжай, я за ним присмотрю, и я уехала. Знаете, Федор, я испытала облегчение! Жизнь моя превратилась в кошмар, и, если бы не Сережа, не знаю, где бы я сейчас была.

Она замолчала — сидела с закрытыми глазами, заново переживая прошлое.

— Я влюбилась в Рим с первого взгляда! Я подолгу стояла на площади перед собором Святого Петра, бродила внутри, рассматривала фрески и говорила себе — я здесь была когда-то! Это мое! Я узнавала узкие улочки, ярусы Колизея, даже лица на картинах в галереях были мне знакомы. Я поняла, что вернулась домой! Я была счастлива.

Спустя два года мы поженились.

Сережа сообщал, что дома все хорошо, Максим учится, я верила, я хотела верить! Верить всегда легче, и совесть спокойна… Я посылала им деньги, все время звонила. Максима часто не бывало дома, а Сережа объяснял, что он в кино, с друзьями, на вечерних занятиях. Он не говорил мне, что Максим убегает из дома, неизвестно где ночует, бросил школу… он не сказал мне, что он поет в ресторанах, а деньги тратит на наркотики. Сергей рассудил, что я его все равно не спасу.

Я вернулась домой через пять лет, и все это лавиной обрушилось на меня! Максим был равнодушен ко мне, общего языка мы не нашли. Он стал чужим. Он не желал со мной разговаривать, даже не принял моих подарков. К моему изумлению, у него появился голос! Маленьким он учился в музыкальной школе очень неохотно, а тут вдруг такой потрясающий голос. И я решила, что устрою его будущее — заберу с собой, покажу известным преподавателям музыки.

Максим согласился сразу — его не пришлось уговаривать, и мы уехали. Его голос произвел фурор! Его называли «северным чудом», «трубой архангела», «новым Фаринелли», но его хватило ненадолго. Он стал убегать из дома, я сходила с ума, муж с полицией искал его по притонам. Максим погибал на наших глазах, и мы решили сдать его в лечебницу. Поверьте, Федор, мне было нелегко на это решиться. Одно дело повторять себе, что брат испорченный невоспитанный мальчишка, и совсем другое признать, что он болен психически, и самое ужасное — чувство вины! Вот что отравляет мне жизнь! — Она снова замолчала, сглотнула. Обхватила себя руками, словно ей стало холодно.

— Я видела его на открытии выставки, хотела подойти, но он исчез. Я не знаю, зачем он приходил. Сначала я подумала, что Максим пришел увидеться со мной, но потом поняла, что ошиблась. Я хотела поговорить с ним, я собираюсь увезти его, он уже не мальчик, а взрослый, должен понять, что это шанс! А он смотрел на меня, и в глазах его сквозили ненависть и насмешка. Он словно мстит мне… Да, я его бросила, но… Господи! Что я могла сделать? Я была молодая и глупая, мне так хотелось уехать в Италию! Сережа сказал, что присмотрит за ним, он был нам как брат… Вот и получается, что я бросила Максима!

Лицо ее сморщилось, искривился некрасиво рот, и она заплакала. Федор протянул Майе салфетку. Он молчал, не бросился ее утешать. Он знал, что бывают минуты, когда человеку нужно выговориться, и главное — ему не мешать.

Тут вдруг над их головами как гром небесный раздался радостный молодецкий бас, прогудевший:

— А вот они где! Сидят, воркуют! Вдали от мира! А я иду и вижу! От старика Добродеева не скроешься!

Покачнувшись, размахивая руками, журналист Алексей Генрихович Добродеев полез через ящики с петуниями и геранью и едва не свалился по другую их сторону, чудом удержавшись на ногах. Победно одернул белый пиджак и упал на свободный стул за их столиком. Его совершенно не смущало то, что он незван и непрошен. Лешу Добродеева никогда не смущали подобные мелочи.

Глава 18. Посмотри, какая луна

— Как жизнь, Федорыч? Познакомь с дамой! — Он вскочил, вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками и представился: — Алексей Добродеев собственной пресоной! Прошу, так сказать, со всем вниманием и пониманием. Пжалте ручку!

Он схватил ладонь Майи и смачно облобызал. Всмотрелся, преувеличенно изумился, вскричал:

— Ба! Ужель та самая… госпожа Корфу! Как же, как же! В городе только и разговоров! Пришла, увидела и победила! Потрясающая манера письма, потрясающие сюжеты! Старик Добродеев и сам не чужд! Было время, мазал холст, подавал надежды… да!

Он махнул рукой официанту, потребовал меню и карту вин, стал читать вслух и комментировать. Выглядело это следующим образом:

— Заливной судак «Мадам Бовари»… хе-хе… однако! Мадам судачиха! Знаю я эту «мадам»… ниччего… ммм… Как?

Он взглядывал на них. Майя качала головой, и Леша продолжал. Со вкусом, медленно, отвлекаясь поминутно на реминисценции, подходящие к случаю, и дурацкие шуточки, после которых сам же оглушительно хохотал.

— Ладно! Переубедить мне вас не удастся, поэтому сразу перейду к оскорблениям! Кто здесь на диете? Майечка, вы? Федорыч, ты? Я тоже. — Он хлопал себя по объемистому животу и орал радостно: — Из отважного римского полководца я превратился в зажиточного римского сенатора!

Самое главное — сбалансированная диета! Слушайте, дети, старика Добродеева и запоминайте! Сбалансированная диета — это когда в обеих руках по одинаковому здоровому куску мяса!

Федор и Майя молчали, что нисколько не смущало журналиста. Майя перестала плакать, вид у нее был отсутствующий. Федор хотел объяснить Леше, что… а что тут скажешь? Что им пора? Что их ждут где-то?

Майя, чуткая, поняла и покачала головой — не стоит. Пусть его…

Наконец выбор был сделан, и Леша долго наставлял официанта, нетерпеливо переступавшего у их столика, что «мясо с кровью», обязательно чилийский перец — ух, перчик! — красненькое охладить, по этикету полагается комнатной температуры, а ему охладить, такой уж он оригинал, и водичку без газа, а нам, мужичкам, кроме того, по коньячку, даме — рыбку, не забыть лимончик… на ночь вредно? Какая же ночь? Он удивленно таращил глаза.

Противостоять его напору — пустой номер. Люди вроде Леши — украшение любой компании, они всегда знают, что сказать и что сделать, и неважно, что словеса их глупы и пошлы — в подвыпившей компании все идет на ура, а кто не всасывает — эй, налейте ему еще! Товарищ недоперепил!

Ел Леша так же, как и говорил, — много, торопливо, глотал не жуя, причем продолжал при этом сыпать несмешными остротами и не забывал нет-нет да и взглядывать на Федора и тут же смотрел на Майю, связывая их воедино как опытный соглядатай. Завтра об их «отношениях» будет знать весь город…

В природе меж тем разливался странноватый оловянный свет, и от деревьев поползли длинные черные тени. На темно-серое небо выкатывался из-за крыш ослепительный белый шар…

Федору казалось, что все вокруг притаилось, внимая луне. Стих ветерок, замерли листья, аромат цветов усилился, и невесомая пелена словно опустилась на них…

Даже Леша почувствовал что-то… Задрал голову и закричал:

— Посмотрите, какая луна! Полнолуние! Хрустальный труп !

Майя взглянула вопросительно, в глазах ее появился испуг. Федор поспешно сказал:

— Стихи Волошина…

– Седой кристалл магических заклятий , — загробным голосом, завывая, продекламировал журналист, дирижируя себе в такт вилкой и ножом. —

Хрустальный труп в покровах тишины,

Алмаз ночей, владычица зачатий,

Царица вод, любовница волны!

Как страстный вопль в бесстрастности эфира…

Ты крик тоски, застывший глыбой льда,

Ты мертвый лик отвергнутого мира!

Он замолчал и молчал целую минуту. Потом выдохнул восхищенно:

— Как сказал, а? Какие слова нашел! Мороз по коже!

Ему никто не ответил.

Потом Леша заявил, что сию минуту умыкает их на пешеходный мостик через реку, оттуда «сумасшедший вид на луну», и вообще, он никуда их не отпустит. Если ему не повезло в «Сове», где отменили концерт Стеллы, заболела, говорят, то хоть на луну посмотрит в хорошей понимающей компании.

Федор видел, как судорожно сглотнула Майя, и поспешил налить ей воды. А Леша уже подробно рассказал, что пишет биографию этого уникального явления природы под названием «Стелла». О котором ничего не известно, ходят слухи, что это подкидыш, воспитан неизвестно кем, возможно, волками или ведьмами, музыке никогда не учился, дар от… Тут Леша запнулся.

— Не то от Бога, не то от дьявола!

Но он, Леша Добродеев, докопается!

Майя сидела с опущенными глазами, вцепившись пальцами в край стола. Федор прикидывал, как заставить журналиста заткнуться, и пришел к выводу, что добиться этого можно только физическим устранением последнего…

На пешеходном мосту молча стояли люди и смотрели на луну. Желтый шар висел над серебряной речной гладью во всем своем победительном великолепии. Это было время русалок, которые чуть слышно плескались под мостом. В воздухе маревом плыл тонкий комариный писк их пения. Леша не выдержал и громогласно отметился стихами, простирая вдаль правую руку и косясь на Майю.

Стань у окна, убей луну соседством,

Она и так от зависти больна,

Что ты ее затмила белизною! [4]

…Они расстались около часа ночи. Майя едва держалась на ногах, и Федор сказал, что им пора. Леша тонко улыбнулся и пожелал спокойной ночи. На лице его обозначилось интеллектуальное усилие — видно было, что он ищет подходящие случаю стихи или, на худой конец, цитату, но, так ничего и не найдя, он усадил их в такси и сообщил, что, к сожалению, ему нужно домой, а то бы он… о-го-го! Были и мы рысаками!

Дверца захлопнулась, отсекая неугомонного журналиста, и они наконец остались одни.

Майя прижалась к Федору, и он, помедлив, обнял ее.

Они молчали всю дорогу. Федор чувствовал у себя на шее теплое дыхание Майи. Ему казалось, что она уснула. У дома он выбрался из машины первым, помог выйти ей и стал было прощаться. Но Майя, удерживая его руку, сказала умоляюще:

— Нет, Федор, нет, останьтесь! Мне жутко одной, все спят, дом почти пустой. Идрии не добудишься… в случае чего.

Федор не понял, что она имеет в виду.

Машина, мигнув красными огоньками, развернулась и уехала.

…Они сидели на веранде. Гигантский диск смотрел им прямо в лицо с сизо-серого безоблачного неба. Луна лишала воли, выжигала мысли, превращала их в неподвижные манекены — не хотелось ни разговаривать, ни двигаться. Хотелось в бесконечном и бездумном трансе смотреть на светлый небесный лик.

Майя принесла бутылку белого вина и бокалы. Они выпили. Вино было холодным и кисловатым.

— Мне спокойно с вами, — сказала Майя. — Впервые после смерти мужа. Я не ожидала, что встречу человека, близкого по духу…

Она говорила, не глядя на Федора. Лежала, облитая лунным светом, в большом плетеном кресле, положив ноги на соседнее. Черное платье приподнялось, открыв острые коленки. Федор вспомнил картину «Девочка» и подумал, что Майя писала ее с себя. И физически, и духовно. Одиночество среди враждебной и любопытной толпы. И не важно, что на самом деле нет враждебной толпы, а важно то, что она так видит себя и мир. Она и мир — два края, две планеты, а между ними холодная бездонная пропасть. Жертва…

Майя повернулась к нему, протянула руку, и он безотчетно протянул свою, и ладони их встретились. А следом и губы.

— Эта луна сводит меня с ума… — прошептала Майя. — Здесь не должно быть такой луны… Иди сюда!

Она опустилась на пол веранды и потянула его за собой. Звякнули подвески на ее браслете.

Они целовались, лежа на грубой плетеной циновке, а вокруг было светло как днем, только свет этот был странный — ртутный, пепельно-серый, мертвенный.

То, что они испытывали, было как взрыв, как ожог, как жажда погибающих в пустыне, поцелуи их становились все неистовее, они не чувствовали боли, казалось, они теряют разум. Майя вдруг застонала, и Федор опомнился.

— Что? — спросила она, заглядывая ему в лицо.

Он сел, не глядя на нее.

— Ты прав, — выговорила она непослушными губами. — Не здесь, не сейчас…

Он поднялся, помог встать ей. Они не смотрели друг на друга. Пролетел ветерок, принеся запах лилии вуду, и Федор окончательно пришел в себя.

— Идем, — сказала Майя. — Я едва держусь на ногах. — Голос у нее был угасший.

Она показала ему свободную спальню, легко поцеловала в губы, привстав на цыпочки. В ее поцелуе не осталось и следа давешнего безумия.

Оставшись один, Федор набрал капитана Астахова.

— Опять ты? — отозвался тот после продолжительного шороха эфира. — Где горит?

— Сегодня отменили концерт Стеллы.

— И ты звонишь мне в два ночи… чтобы… Ты! — От возмущения капитан стал заикаться.

— Коля, я думаю, мы опоздали!

— Что значит, опоздали… какого черта?

— Я считаю, что они скрылись. Я же просил тебя утром…

— Ты меня уже достал! — заорал капитан, и тотчас же послышался возмущенный лай Клары. — Заткнись! Ты еще тут… Это не тебе! Думаешь… откуда ты знаешь?

— Леша Добродеев сказал.

— Этот журналюга? И ты ему поверил?

— Он сказал, что был там и концерт отменили. С этим все ясно. Чему тут не верить? Коля, я думаю, нужно завтра же утром…

— Да понял я! Понял! Ты дома?

— Нет, — кратко ответил Федор и отключился.

…Он лежал в чужой широкой кровати, раздумывая — не в этой ли спальне много лет назад десятилетний мальчик Максим убил свою мать и ее друга? Он представил себе, как ребенок сидел на полу, не смея поднять глаз, чтобы не видеть тех , а на коленях у него лежало ружье. Мальчик, чья дальнейшая судьба определилась той ночью.

Изломанная Майя, изломанный Максим. Федор вспомнил слова соседки Зинченко — как мором всю семью выморило — и подумал, что, может, действительно существуют семейные проклятия, где-то порода дала сбой и запрограммировала собственную погибель.

Сон бежал от него. Он вспоминал жадные поцелуи Майи и спрашивал себя — что это? Тоска по близости, лекарство от одиночества, попытка преодолеть страх?

Страх… Он вспомнил ее слова о том, что Идрия не поможет в случае чего… Чего Майя боится? Он вспомнил, как она испугалась, узнав, что пропавшая девушка была на выставке. Лицо ее посерело, на лбу забилась синяя жилка.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чего она боится и кого…

…Майя показала ему его комнату. Он проводил ее, и они распрощались у дверей ее спальни. Она стояла с опущенной головой, потом поцеловала его в губы, и дверь захлопнулась. Ожидала ли она, что он войдет следом? Он, не колеблясь, шагнул бы за любой другой женщиной. Что же удержало его?

Возможно, он понял, что легких отношений с Майей не будет. «Очаровательная сумасшедшая мадам Корфу», — вспомнил он.

Очаровательная изломанная мадам Корфу.

Очаровательная полная страха мадам Корфу.

А еще была Полина.

…Он вертелся на раскаленных простынях. Потом, обозвав себя идиотом, рывком вскочил, натянул джинсы и рубашку. В окно заглядывала побледневшая луна. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он отодвинул штору и увидел, как через поляну торопливо идет, почти бежит женщина, закутанная в черную шаль. Пораженный, он стоял и смотрел, пока она не скрылась в цветущих кустах около гостевого флигеля афганца Сережи.

Он уселся на кровать и задумался. Женщина не бежит к мужчине в лунную ночь, чтобы рассказать, как она провела день. Кто эта женщина, бегущая через лужайку, он не знал, а его внутреннее чувство молчало.

Возможно, Идрия, ожидавшая, пока они уйдут с веранды. Идрия, всю жизнь избегавшая мужчин, бежала к мужчине лунной ночью.

Если это была Майя… Если это Майя… Мысль не додумывалась. Он испытывал чувства человека, которого ударили в лицо, — оторопь, незаслуженную обиду и унижение.

Он подошел к двери, прислушался. Осторожно открыл ее и шагнул за порог. Снова прислушался. Здесь стояла кромешная тьма. Светильник на стене не горел. Он помедлил немного, привыкая к темноте, и, прижимаясь к стене, осторожно пошел к спальне Майи. Он был в нескольких метрах от заветной двери, как вдруг услышал сзади шорох. Он вжался в проем между стеной и лакированным китайским шкафчиком и замер, перестав дышать. Легким сквознячком потянуло, легко прошелестело рядом, он почувствовал сладковатый запах, напоминающий аромат сандала и еще чего-то, каких-то душноватых цветов… Он увидел, как женщина, подойдя к двери Майи, приложила к ней ухо и замерла, прислушиваясь. Черная неясная фигура на белом. Это была Идрия.

Постояв так с минуту, Идрия бесшумно открыла дверь и проскользнула внутрь, а Федор вернулся к себе.

Лучше бы он не подходил к этому чертову окну!

Он вспомнил мощный обнаженный торс афганца Сережи, пронзительно-синие глаза на загорелом лице, пожатие его железных пальцев.

Он еще постоял у окна, надеясь неизвестно на что, и улегся, так и не решив, видела его Идрия или нет. Боснийка передвигалась бесшумно, как зверь, чутье у нее тоже звериное, она не могла не почуять его запах, не услышать дыхания, она могла поднять тревогу… Зачем? Она тоже играла в какие-то свои тайные игры, они на миг стали сообщниками — он представил себе, как Идрия, приложив палец к губам, насмешливо смотрит на него.

Мысли не давали ему уснуть. Афганец, Майя, Стелла… Идрия. Что нужно ей в спальне хозяйки? Похоже, она знала, что Майи там нет… откуда? Увидела ее, как и он, Федор, или просто знала? Что за отношения между ними? И Стелла, или Максим… что он такое? Вопросы, вопросы, а ответов нет.

Заснуть ему удалось только под утро, когда за окном определились серовато-лиловые утренние сумерки.

Разбудил его негромкий стук в дверь. Она открылась, и вошла Идрия. Нисколько не смущаясь тем, что он еще в постели, она произнесла громко:

— Кофе. Пожалуйста. — И показала две растопыренные пятерни: — Десять минут. Там! — Она ткнула указательным пальцем вниз — не то в парадной гостиной, не то на кухне. После чего повернулась и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

А Федор отправился в душ. Через десять минут он спустился вниз. Прошел мимо гостиной, заглянул — там было холодно и сумрачно, сетчатые шторы задернуты — и двинул на кухню. В отличие от гостиной здесь было светло, окна и двери распахнуты и вкусно пахло жареным хлебом и копченым мясом.

На столе его ждали кофе и бутерброды. Вторая чашка предназначалась не для Майи, как он подумал, а для Идрии, которая уселась напротив. На ней было черное платье до колен, похожее на рубаху без рукавов, с пуговичками, расстегнутыми на груди — в ложбинке он увидел серебряный крестик, — и черные чулки. Богатые иссиня-черные волосы были, как и в прошлый раз, скручены в массивный узел на затылке и заколоты большой заколкой с разноцветными пластмассовыми жемчужинами. Сросшимися бровями и усиками над верхней губой Идрия напомнила Федору мексиканскую художницу. Фриду Калло. Конечно! Фрида Калло!

У Идрии была крестьянская внешность — крупные руки с коротко остриженными ногтями, широкие плечи, мощная грудь, она была предназначена для тяжелой крестьянской работы. Он представил, как она доит корову, прижимаясь щекой к ее теплому боку, или несет корзину с яблоками, уперев ее в бедро…

Они пили кофе в молчании, украдкой рассматривая друг друга.

— Майя? — наконец спросил он.

Идрия, дрогнув уголками рта, достала из кармана платья сложенный листок и протянула ему. Это была записка от Майи.

…

«Доброе утро, Федор! — писала художница. — Боюсь, я не могу составить Вам компанию за завтраком — лунные ночи для меня просто катастрофа, я не могу уснуть и отсыпаюсь днем. Позвоните мне, ладно?

Спасибо за вчерашний вечер.

Обнимаю, Майя».

Принимая во внимание подсмотренную Федором ночью сцену, послание звучало двусмысленно. Он взглянул на Идрию и наткнулся на ее откровенно смеющийся взгляд. Федор почувствовал, что краснеет, а Идрия произнесла недлинную фразу по-итальянски, в которой он узнал два слова — «вените» и «нотте» — «идти» и «ночь». И поди знай, что имела в виду подлая боснийка — то ли что не нужно шляться по ночам в чужом доме, то ли, наоборот, пригласила: приходи ко мне ночью! А еще вариант: мы тут привыкли бегать по ночам, не бери в голову!

Когда он оставлял пределы дома художницы, увидел афганца, который, по своему обыкновению, стоял, опираясь на лопату, и смотрел на него. Федор, поколебавшись, кивнул. Тот ответил. На сей раз Сережа был одет в джинсы и серую майку, а голову его прикрывала бесформенная солдатская панама цвета хаки.

Глава 19. Каин, где брат твой Авель?

С утра в «Сове» разразился очередной скандал. Кирилловна орала так, что стали раскачиваться люстры, тонко звеня хрустальными подвесками. Сначала вырубилась поломоечная машина, которая не столько работала, сколько развозила по залу грязь и теряла щетину, а потом отключили горячую воду.

Менеджер Полосатый (это фамилия!) сжимал пальцами виски, в которых билась скулящая боль — разыгрался тройничный нерв, его хроническая хворь. К непогоде, не иначе. Он страдальчески хмурил брови в ответ на павлиньи вопли уборщицы, в глазах от боли вились черные птицы. Он проглотил уже две таблетки пенталгина, но легче не стало. Убедившись, что Полосатый впал в полуобморочное состояние, довольная Кирилловна удалилась на кофе-брейк.

Кофе она разживалась у «мальчиков», причем без разрешения, благо ключи от гримерных были всегда при ней. Из-под двери комнаты «мальчиков» пробивался свет, и Кирилловна взяла этот факт на заметку — не погасили вчера, охламоны! Позвенев ключами на связке, выбрала нужный и открыла дверь. Вошла в тесную душную комнату, где пахло потом и косметикой, полюбовалась с порога пышными платьями дивы по стенам, сняла черное с блестками и, прикинув на себя, шмыгнула к зеркалу. Там отразилась ее физиономия — морда мелкого хищника — хорька или крысы. Она вскинула подбородок, закусила губу, приподняла бровь — хороша! Она вертелась, любуясь собой, и вдруг взгляд ее упал на кушетку в глубине комнаты, криво отражавшуюся в зеркале. Ей не пришло в голову оглянуться. Она стояла, остолбенев, уставившись на отражение кушетки с полулежавшей на ней женщиной с шикарными волосами-блонд, в синем платье. Кристина! Запрокинутая голова, багровое лицо.

Голос изменил Кирилловне, из горла выдавились хрипящие звуки. Она наконец обернулась, надеясь, что ей это привиделось. Вдохнула судорожно и завопила как пожарная сирена!

Спустя полчаса прибыла оперативная бригада по абсолютно случайному стечению обстоятельств во главе с капитаном Колей Астаховым — он согласился подменить коллегу, чья жена в этот момент рожала.

Как предварительно заключил судмедэксперт Лисица, Кристина был задушен вчера, примерно между пятью и восемью вечера, орудием убийства послужил черный шарф в блестках, который убийца сдернул с вешалки в костюмерной. Блестки были рассыпаны по всей комнате. Менеджер Стеллы полулежал на широком раздолбанном диване, вцепившись пальцами в шарф, невидящие глаза его уставились в грязный потолок с облезшей люстрой, в которой горела лишь одна тусклая лампочка.

Из работников «Белой совы» в наличии на момент прибытия оперативников присутствовали лишь четверо — менеджер Полосатый, который от ужаса забыл о своем тройничном нерве, сонный бармен Боря, уборщица Кирилловна, она же героиня дня, обнаружившая мертвого Кристину, и секьюрити Сеня Брагин — здоровенный амбал с сильно выдвинутой вперед нижней челюстью, чавкающий жевательной резинкой.

В результате бурных рыданий Кирилловны, возбужденных криков Полосатого, клятв секьюрити удалось выяснить следующее: Кристина вчера около шести вечера отменил концерт Стеллы, так как у той случилась жестокая депрессия — к таким вещам здесь давно привыкли, и менеджер и публика воспринимали их достаточно трезво, тем более что Полосатому почти всегда удавалось найти замену. Так было и на сей раз — вынужденную паузу забили невзыскательным стриптиз-трио «Желтые орхидеи».

Второе. Секьюрити клялся, что чужих не было, хотя за кулисы норовят протолкнуться все, кому не лень, это не положено, но многих он знает в лицо, кроме того, тащат цветы (а ему бутылку!) — как не пропустить?

Третье. Во сколько появился Кристина и была ли там Стелла? Кристина сообщил Полосатому об отмене концерта около шести. Отменить его можно было и по телефону, но Кристина тем не менее заявился собственной персоной. Стеллу никто из опрошенных не видел, но это ни о чем не говорит — свои и артисты пользуются «уличной» дверью, которая выходит в узкий тупичок — он же курилка, туда же приезжает заказное такси. Работников обслуживает агентство «Метеор», и удалось выяснить, что заказывал такси в ту ночь только менеджер Полосатый, который развез по домам «желтых орхидей» (во всяком случае, двоих), остальные были со своим транспортом. В тупичок время от времени сворачивает «чужое» такси, высматривая клиентов — если воспользовались левой машиной, то следы придется искать долго.

Так что Стелла могла прийти, потом ей стало плохо, как бывало уже не раз. Кристина отменил концерт и увел… ее. У Кристины есть авто, но он предпочитает такси. Он мог посадить диву в машину, но не уехал с ней, а зачем-то вернулся обратно в гримерную.

Или дива ловила такси сама, а Кристина оставался в «Белой сове», и был ли он жив на тот момент, неизвестно.

Или Стеллы там не было вовсе.

Программа начинается в десять, «мальчики», как правило, являются в семь, до десяти они успевают слегка перекусить, послушать новости, а Стелла еще и настроиться, загримироваться и одеться. Иногда полежать с закрытыми глазами. Вообще, она часто лежит или сидит с закрытыми глазами. Даже поет так. И никогда никакого алкоголя перед концертом. Полосатый так горячо уверял, что Стелла не пьет, что Коля Астахов не мог не спросить, а чего покрепче? На что Полосатый в отчаянии замахал руками.

После некоторого нажима удалось выяснить, что Кристина крутил в «Сове» какие-то свои дела, к нему ходили незнакомые люди, и гримерная Стеллы использовалась как явочная квартира. Что за дела, Полосатый не имел ни малейшего понятия. Он так старательно таращил глаза и прикладывал руки к груди, что опытный капитан Астахов понял, что знает он прекрасно, что там происходило, принимая во внимание заслуженную репутацию Кристины как сутенера со стажем. Правда, говорили, что он покончил со старым ремеслом, завязал, то есть поставил на Стеллу, чье будущее пытался устроить, но старые связи не ржавеют, считал Коля. Кроме того, тут могло быть и чего похуже — наркотики, например, но опытный капитан решил пока не форсировать события.

Стеллу найти не удалось. Ее не было дома — дива жила в квартире Кристины, мобильный телефон ее оказался отключен.

В квартире царил беспорядок, что походило не на результат обыска, а скорее на поспешные сборы.

Есть ли у дивы своя квартира, никто не знал. Стелла у них работает всего полгода — Кристина привел ее и устроил концерт, да еще и рекламу развернул — народ стал ломиться.

— Стелла, конечно, тот еще персонаж — инфантильна, может закатить скандал и… — менеджер понизил голос, — со странностями, мягко говоря. Иногда запирается в гримерной и никому не открывает, один раз спряталась в шкафу — Кристина чуть с ума не сошел, думал, сбежала, он… как бы это сказать, присматривает за Стеллой, никуда ее от себя не отпускает. Конечно, такая карта пришла! — Полосатый кашлянул. — А Стелла всегда перед концертом рассматривает публику через дырку в занавесе и, если кто-то ей не понравится, ни за что не выйдет — говорит, вон у того аура плохая! Сглазит! Но голос, голос! — Полосатый закатил глаза. — За такой голос… Поверите, когда она берет первую ноту «Адажио», сердце замирает… А когда она поет «Аве Мария», публика рыдает! Четыре октавы! Как сказал кто-то: душа говорит с Богом! Вот ее душа… или что там у нее… говорит с Богом!

«Или с чертом», — подумал Коля угрюмо.

Никто из соседей не видел артистов ни вчера, ни позавчера — те являются домой за полночь, когда все нормальные люди спят, а утром дрыхнут до полудня, когда народ уже полдня как вкалывает. А вообще грех жаловаться — ни скандалов, ни громкой музыки или компаний за ними не водилось — смирные, спокойные ребята, а что там у них внутри, сами понимаете! А что платья бабские носят, так это же опять-таки сами понимаете — на вкус и на цвет товарищей, как говорится, нет! Сейчас таких полно.

— А как Макс поет! — воскликнула соседка слева, молодящаяся дама в золоте. — Выйдет на балкон и… Кристина даже извинялся, говорит, ему простор нужен, он должен видеть панораму, и как… воспарит! От низкой ноты и до самого верха, как серебряные колокольчики! А Кристина тут же, на балконе, следит, может, он боялся, что Макс кинется вниз! Чуть ли не придерживал его… за халат! Черный шелковый, с драконами! Шикарный халат.

Шикарного халата с драконами в квартире не оказалось.

Капитан Астахов, придя в себя, позвонил Федору и доложил обстановку. Алексеев в самом дурном расположении духа возвращался из гостей, о чем он Коле, разумеется, не сообщил. А сказал что-то вроде — я же говорил! На что Коля вышел из себя и заорал, что все такие умные, аж страшно! Один он дурак!

Короче, если подбить бабки, то картина была такая: Кристина убит, а Стелла сбежала. Или сбежал.

Они встретились через полчаса у городского психоневрологического диспансера, так как капитан решил ковать железо, пока горячо, и немедленно уяснить себе, с кем имеет дело. То есть ему уже было все понятно, но, как человек обстоятельный, он решил довести дело до конца.

Главврача диспансера звали Захарченко Виктор Степанович, был это полный приветливый человек средних лет. Он с любопытством рассмотрел удостоверение капитана Астахова и сообщил, что архив у них имеется, он в полном порядке и сохранности, и никаких потопов не было, насколько ему известно. Если вопрос капитана Астахова о потопе его и удивил, то доктор ничем этого не выдал.

— А может, вы мне сразу скажете, в чем дело? Что, кто-то из наших пациентов совершил противоправное деяние?

— Около двадцати лет назад у вас был пациент — ребенок десяти лет, который застрелил мать и ее любовника.

— Помню! — обрадовался доктор Захарченко. — Я тогда был еще интерном. Мальчика звали… Максим! Ну да, Максим! А фамилия… — Доктор задумался. — Сейчас, сейчас… короткая такая, выразительная… какое-то животное. Вспомнил! Тур! Максим Тур! Красивый ребенок… и несчастный. Прекрасно помню! С ним занимался известный психиатр, профессор Крошко Евгений Эдуардович, царствие ему небесное!

— Чем вы его лечили? Элекрошоком? — спросил хмуро капитан.

— Ну, что вы! — рассмеялся доктор, замахав руками. — Лечебный сон, гимнастика, успокоительные травяные сборы, мы держали его в стационаре, чтобы понаблюдать, а кроме того, он перестал разговаривать.

— Какой диагноз?

— Какой диагноз… это сложнее. Здесь можно говорить о неврозе, да и то… Психогенным фактором явилось, насколько я помню, чувство ревности и любви к матери, тем более ребенок за год или за полгода до этого потерял отца, к которому был очень привязан. Сказалось эмоциональное перенапряжение. Тем более его старшая сводная сестра ушла из дома, а он ее очень любил. У матери появился друг, и мальчик, по сути, остался один. Страх остаться одному… как движущая сила поступка. Все страхи и фобии, как утверждает психолог Кен Кэрри, это дефицит любви и понимания. То, что сделал этот мальчик, было попыткой наказать предателей, это своеобразный протест. Так я это видел тогда. Да и сейчас, пожалуй. Знаете, профессор Крошко описал этот случай в своей монографии «Навязчивые состояния и неврозы», могу дать, полюбопытствуйте! По ней студенты учатся, это классика!

Он отъехал на кресле на колесах от письменного стола, дотянулся до стеллажей с книгами и снял оттуда толстый фолиант. Незаметным движением стер пыль и протянул. Федор принял книгу, раскрыл; капитан не шелохнулся.

— Знаете, о фобиях впервые заговорили в конце девятнадцатого века — немцы, конечно. Доктор Карл Фридрих Вестфаль в 1971 году описал агорафобию. Он был первый, кто сказал, что фобии появляются в сознании человека помимо его воли, при нормальном, не ущербном в других отношениях интеллекте, и не могут быть произвольно «изгнаны» из сознания. То есть человек самостоятельно справиться с ними не в силах. Вот так.

— А почему мальчик перестал разговаривать? — спросил капитан.

— Трудно сказать… Я помню, как мы спорили, то есть не я, конечно, у меня права голоса еще не было, на медсоветах… Но, если вы хотите знать мое личное мнение… Я считаю, уверен, что мальчик молчал осознанно, это был не реактивный невроз, а вполне осознанное контролируемое молчание. Он не хотел, чтобы его спрашивали о том, что произошло. Не хотел рассказывать. Он отгородился от вопросов, любопытства, хотел забыть… И знаете, если он впоследствии поменял окружающую среду, то я вполне допускаю, что сейчас он ничего не помнит. Вы не представляете себе, какой мощности защитные механизмы включаются в минуты опасности! Инстинкт самосохранения, психические реакции, вроде амнезии, краткосрочной или продолжительной. Наш организм таким образом защищается от потрясения. Тем более слабый и хрупкий организм ребенка. — Он помолчал. — А можно спросить, почему, собственно, Максим вас интересует? Что-нибудь случилось?

— Доктор, а не мог ли этот случай повлиять… — Федор замялся. — Не мог ли этот случай определить дальнейшие склонности ребенка?

— То есть не мог ли он убить еще кого-то впоследствии? Так?

— Да.

Доктор задумался. Потом сказал осторожно:

— Поручиться не могу… разговорить его нам не удалось, многое о его характере, пристрастиях, любимых игрушках мы знали со слов сестры, а это, согласитесь, не то же самое. Я помню, что он любил рисовать — сестра все время приносила ему альбомы, карандаши и краски. Трудно сказать, вот если бы я его увидел… Приведите его!

— Пока это невозможно.

— А что случилось? — повторил доктор.

— Как долго он у вас лечился? — спросил капитан, проигнорировав его вопрос.

— Несколько лет. То есть сначала он пробыл у нас около полугода, а потом еще пару лет его приводили на диспансеризацию. Он уже стал разговаривать, но, как вы понимаете, мы ни о чем его не спрашивали, чтобы не травмировать.

По лицу капитана Астахова было видно, что лично он бы спросил.

Звуки «Оранжевого неба» перебили доктора Захарченко — подал голос его мобильный.

— Извините, — пробормотал он, улыбаясь до ушей. — Сын! — И, полуотвернувшись, заговорил, понизив голос: — Сыночек, я занят! Я перезвоню! Что? Уже родились? Сколько? Пять? Целых пять? Поздравляю! А как… что? Монетка, Алена, Репка, Джоник и Рембо! Молодец! Все рыженькие, а один беленький? Джоник беленький? Ну, молодец! Я перезвоню, сыночек, я сейчас занят, у меня дяди из полиции, да, да! Потом расскажу! Все, целую!

Он отложил мобильный телефон, все еще растроганно улыбаясь, достал носовой платок, вытер лоб:

— Жарко здесь, а кондиционер купить не можем! Это сын Ростик, Ростислав, поздний ребенок, что называется… Уже и не ожидали. Сообщил, что Сэнди родила пятерых! Сэнди — хомячиха, он думал, будет трое, и уже придумал имена! Как он различает, где мальчик, а где девочка, — ума не приложу.

«Гинекологом будет!» — ядовитое замечание вертелось на языке капитана, но он промолчал.

— А что вы с ними собираетесь делать? — спросил Федор с любопытством.

— Ну, не знаю… это у нас впервые, сынишка раздаст в детском садике, может, я сюда принесу, в детское отделение. Тут у нас есть рыбки, канарейка и два попугайчика, а теперь будут еще и хомячки. Хотите одного?

— У меня есть кот! — вырвалось у Федора.

Капитан хмыкнул.

— Кот — это серьезно, — сказал доктор Захарченко. — Ростик хочет собачку, но пока мы остановились на хомячках. Думаю, придется и собаку взять… со временем. Он хочет золотистого ретривера, у знакомых есть. Вы не поверите, какое это разумное создание! Для меня всегда было загадкой — почему они так нам преданы? Я недавно видел фильм, американский детектив, там был эпизод про садиста, который тушил сигареты о собаку, а она выла от боли и лизала ему руки… он ее привязал в гараже. Почему не сработал защитный механизм, инстинкт самосохранения? Почему она не бросилась на хозяина? В чем причина? В забитости со щенячьего возраста, покорности, верности хозяину? Не знаю. А человек… Я бы мог вам тут навешать научных терминов, да вот беда — все это далеко от истины, взгляды известных психиатров часто диаметрально противоположны…

— Стокгольмский синдром? — спросил Федор.

Доктор Захарченко развел руками.

— А собаки сходят с ума? — спросил вдруг капитан.

— У них тоже бывают неврозы, я думаю. Психика любого существа с зачатками интеллекта может дать сбой в определенных условиях. Чем существо примитивнее, тем оно неуязвимее. Странно, правда? Человеческий мозг — совершенство, а выжить легче какой-нибудь амебе! Мы так мало знаем, и я не уверен, что когда-нибудь узнаем… все. Многие известные ученые под конец жизни пришли к Богу. Есть вещи, которые иначе как существованием Бога нельзя объяснить.

— Вы верующий? — спросил Федор.

— Боюсь, что нет. — Доктор виновато развел руками. — Я еще не так известен… — Он помолчал немного, потом сказал: — А этот мальчик, Максим… я помню, как он дежурил у окна в коридоре, ждал сестру и дядю, здоровый такой молодой мужчина, может, не дядя, но явно родственник — было видно, что они любят друг друга. Как только он видел машину — у дяди была большая такая машина, вроде «Доджа», у сестры «Мерседес», по тем временам шикарная миллионерская машина, по-моему, единственная в городе, — сразу мчался вниз встречать. У нас тогда был сад, теперь уже нет, город продал его какому-то денежному мешку, земля сейчас на вес золота… — Он вздохнул. — А потом они с сестрой сидели в саду, обнявшись, она что-то рассказывала ему, поглаживая по спине. А все-таки что случилось? — в который уже раз спросил доктор Захарченко.

— Мы не знаем, — ответил Федор. — Пока…

— Отрабатываете версию?

— Именно.

— А в чем вы его подозреваете?

— Трудно сказать… произошло убийство, убит друг, возможно, любовник Максима, а он сам скрылся. Кроме того, он носит женское платье, и теперь он не Максим, а Стелла. Мы хотим поговорить с ним.

— Поразительно интересно! — Глаза у доктора загорелись. — Я бы тоже с удовольствием побеседовал с ним. Поразительно! Кто бы мог подумать, через столько лет… закон парных случаев!

— Или бумеранг, — заметил Федор.

— Или бумеранг, — не стал спорить доктор. — На круги своя.

Они сердечно распрощались на крыльце. Доктор Захарченко пригласил заходить безо всяких и напомнил, что есть «свободные» хомячки — так что, «если надумаете, то милости просим! Уступим по знакомству, так и быть…».

Некоторое время в машине стояла тишина, потом Коля сказал:

— Позвони итальянке, пусть запирает двери, а то мало ли.

— Ты думаешь?

— Не важно, что я думаю, я больше по фактам, а думаешь у нас ты. А факты мне говорят, что психопат, расстрелявший мать и ее сожителя, состоявший несколько лет на учете в психушке, наркоман, который убегал из дома и шлялся по притонам, путался с проходимцем вроде твоего Кристины, способен на все. Причем это только то, что мы знаем. Что я могу еще думать? Кстати, Кристина не сказал тебе, что они знакомы… близко, так?

— Так.

— Почему?

— На всякий случай… не знаю.

— Может, на всякий случай, а может, и нет. Вы же друзья! Ты ему, можно сказать, жизнь спас. А не признался он тебе по одной-единственной причине…

— Ты хочешь сказать, что он в чем-то подозревал Стеллу, а когда я стал задавать вопросы, испугался?

— Ты сам это сказал. А как еще можно объяснить?

— Я тоже думал об этом.

Они помолчали.

— Знаешь, у Стендаля есть рассказ о садисте-убийце с ангельским голосом, — вспомнил Федор. — Он был присужден к публичной казни в какой-то народный праздник, по их обычаю, ждал срока. А рядом в камере сидел парень, не помню, по мелкому делу какому-то… его должны были выпустить. Садист пел в камере у окна, папа римский проезжал мимо, услышал его пение и был потрясен. Знаешь, что случилось потом?

— Догадываюсь. На празднике казнили вора, а этот стал петь в церкви. Не читал. Но всегда происходит одно и то же, испокон веков. И к чему ты это?

— Так, вспомнилось.

— Надо бы с Майей поговорить. Задать пару вопросов. Ночевал ты у нее, как я понимаю. Ну, и как секс? Тоже за гранью?

Федор невольно хмыкнул.

— Не было секса.

— Не было секса?! — преувеличенно изумился Коля. — А чем же всю ночь занимались? Лясы точили? Или она твой портрет писала при свечах? С головой-шаром и без глаз?

— Разговаривали, пили вино на веранде, а потом…

— Целую ночь?

— Почти. Она устала… Леша Добродеев затащил нас на пешеходный мост смотреть луну. Ты хоть знаешь, что сейчас полнолуние?

— Какое, к черту, полнолуние? У меня хронический недосып! А с какого это перепугу вы путаетесь с Лешкой?

— Не мы с ним, а он с нами. Заметил, пробегая мимо, и перелез через ограду в «Детинце», этакий шалун! Мы сидели на улице.

— Сочувствую. Что пишет бульварная пресса?

— Политчаса не было, Леша читал стихи про стеклянный труп.

— Чего?!

— Луна как стеклянный труп…

— Понятно. К доктору Захарченко его на консультацию. Так, значит, она тебя в спальню не пригласила? — спросил он ехидно.

— Значит, не пригласила. Знаешь, тот родственник или дядя, о котором говорил доктор Захарченко, до сих пор живет в ее доме, сторожит, работает в саду. Он был охранником ее отца, прошел Афган. Зовут Сергей Ермак. Здоровое мурло, пудовые кулаки… Я думаю, он не может не знать про Максима. Майя говорит, он был им обоим как старший брат. А кроме того, у Майи квартира в городе… была или есть.

— Старший брат, говоришь? Неплохо бы посмотреть на этого братца, — подумал вслух капитан. — Здоровый, сильный мужик, женат хоть?

— Нет.

Коля ухмыльнулся.

— А ты уверен, что они родственники? Или он ее по старой памяти… по-братски, а?

Федор пожал плечами и ничего не ответил, подивившись в который раз прозорливости капитана.

— Звони! — приказал Астахов. — Скажи, что мы сейчас приедем.

На звонок ответила не Майя, а Идрия, произнесла гортанно и протяжно:

— Ха-а-лле!

— Идрия, позовите, пожалуйста, Майю, — попросил Федор. — Ма-йя!

— Феодор? Нет! Майя нет!

— Где она?

— Нет Майя! — повторила Идрия и отключилась.

— Идрия? — повторил капитан с удивлением. — Что еще за Идрия такая?

— Экономка. Майя привезла ее с собой.

— Интересно живут капиталисты! — восхитился капитан. — Красивая?

— Похожа на мужика.

— На мужика? Может, этот… транссексуал? — ухмыльнулся капитан.

— Не знаю, вряд ли.

Астахов открыл рот, чтобы сказать очередную гадость, но тут вдруг тренькнул его телефон.

— Ну? Ирка? Чего тебе? — Он выслушал сбивчивое пронзительное чириканье в трубке и рявкнул: — Что?!

Коля опустил руку с телефоном на колени и повернулся к Федору.

— Что? — спросил тот, не отрывая глаз от дороги.

— Ирка попала в ДТП!

— Жива?

— Я так и знал!.. Я как нутром чувствовал! Раздают права кому попало! — возмущался капитан, заикаясь и размахивая руками. При этом он употреблял разные слова, приводить которые мы здесь не будем.

— Сильно побилась?

— Правый бампер помяла! — застонал Астахов. — Ну… я тебя! Ты у меня получишь машину! Все не как у людей! Откуда только… руки растут!

Глава 20. Дуумвират

— А Коля придет? — спросил Зотов, когда Федор появился у столика в баре «Тутси». Он пришел первым, уютно устроился в их излюбленном месте в углу и сверлил взглядом вход в ожидании друзей.

— Капитану не до нас, Савелий. Ирочка помяла его гордость, и ему теперь не до нас.

Савелий спросил недоуменно:

— Гордость?

— Его «Хонду».

Савелий ахнул:

— Не может быть! А как сама она?

— Кажется, жива. Но Коля очень недоволен.

— Слава богу, жива. Сейчас опасно ездить, любой может купить права.

— Коля выразился примерно так же.

— А что новенького?

— Ты имеешь в виду, кого еще убили?

— Нет! — испугался Савелий. — Просто спрашиваю. А… что?

— Савелий, помнишь Кристину?

— Конечно! Он еще в монастырь собирался.

— Он передумал. Его вчера убили.

— Как… убили? Но… Кто? — Савелий беспомощно смотрел на Федора своими близко посаженными глазами.

— Ищем, пока неясно.

— А как?

— Его удавили шарфом в гримерной «Белой совы».

— Но… почему? И какое отношение это имеет к Зинченко?

— Черт его знает, Савелий. Все как-то переплелось, лично я не верю в совпадения. Не знаю, что и думать.

— Какие совпадения? В чем?

Савелий не на шутку встревожился. Он был трепетен как лань — следствие тысяч прочитанных по долгу службы дамских романов.

— В чем совпадения?.. Ладно, слушай. Неделю назад я был с Майей Корфу в «Белой сове». Это художница, помнишь? — Савелий кивнул. — Она попросила меня пойти с ней, так как боится идти одна, тем более в такое сомнительное заведение, как «Сова». Там в тот вечер пела Стелла, слышал?

— Нет, не слышал, — пробормотал Савелий. — И… что?

— Она поет только там в силу некоторых особенностей психики, частых депрессий, просто необязательности, а в «Сове» ее терпят, так как голос у нее уникальный, и публика с риском для жизни ломится послушать.

Оказалось, что они знакомы — Майя и Стелла. Дива после концерта подошла к нашему столику поздороваться. Я не слышал, о чем они говорили, так как оставил их одних, не хотел мешать. Но конфликт между ними был налицо, и это меня заинтересовало.

У меня возникло чувство, что Стеллу я где-то видел раньше, причем недавно. Достал фотографии с выставки, показал Барону…

— Кому?

— Барону. Умнейший кот, Савелий. Как человек. Рассмотрели мы их со тщанием, и вдруг вижу — ба! Да это же дива Стелла! Но уже в мужском облике — с короткой стрижкой, в белых брюках и черном кожаном жилете, с пестрым шарфом вокруг шеи.

На другой день я отправился в «Белую сову» и задал пару вопросов Кристине, но он соврал мне — сказал, что ничего не знает, а со Стеллой едва знаком. Но кое-что я все-таки о диве узнал. Проблемы с психикой, мания преследования, боязнь чужих… и так далее. И родственница-художница, сестра! По-видимому, которая увезла ее в Италию и сдала в психлечебницу. А потом Кристину убили. Слишком большая цена за вранье, правда?

— А какое отношение они имеют к… вообще ко всему?

— Ну как же! На выставке были Алина и ее подружка, и там же присутствовала и Стелла, но уже как мужчина.

Вчера вечером я встретился с Майей и узнал, что дива на самом деле не женщина, а мужчина, трансвестит Максим, ее сводный брат. Много лет назад у них в семье произошла трагедия — Максим расстрелял из отцовского ружья мать и ее друга, ему было тогда десять лет. И с тех пор у него появились странности… в характере и поведении.

Впечатлительный Савелий ахнул.

— После убийства его держали какое-то время в стационаре. Он перестал разговаривать и молчал почти два года. С ним жил тогда бывший афганец Сережа, воспитатель мальчика и его неофициальный опекун. Он до сих пор тесно связан с этой семьей — живет в домике для гостей в поместье Майи, присматривает за ее особняком и садом. Я видел его, по-моему, этот человек способен на все. Потом Майя уехала в Италию и вышла там замуж. А спустя несколько лет забрала к себе Максима. Выяснилось, у него прекрасный голос, и Майя думала, что он сделает там карьеру. Но он оказался совершенно асоциальным типом, попал в лечебницу, провел там пару лет и как-то смог удрать и вернуться домой. С тех пор боится врачей и, похоже, ненавидит сводную сестру, хотя в детстве они были очень дружны.

— Это она тебе рассказала?

— Она. Мы ужинали в «Детинце», а потом пришел Леша Добродеев и перелез через ящики с цветами. После этого мы молчали и только его слушали. Он читал стихи, острил, кричал и дирижировал при этом ножом и вилкой. Я чувствовал себя на сеансе у гипнотизера, только вместо блестящего шарика он размахивал столовыми приборами. А потом мы пошли на пешеходный мост смотреть на луну. Ты заметил, что сейчас полнолуние?

— Заметил. Зося позвала меня на балкон и показала. А потом?

— А потом… Я отвез Майю домой и… все.

— Ты… вы… А как же Полина?

– Ты и вы , как ты выразился, Савелий, друзья. У Майи в нашем городе много друзей — Виталя Щанский отмечается почти каждый день, Речицкий… А Полина… — Он запнулся. — Она, кстати, прилетает послезавтра.

— Извини, Федя, я не хотел, извини. Ну, и что теперь? С Майей и ее братом?

— Она хочет снова увезти его. Но он исчез. Кристина убит, а Максим скрылся. Убита Алина, которая была на выставке. Убита так же, как и первая невеста Зинченко. Кроме того, убийца унес ее туфли, что говорит о том, что это один и тот же человек или некто, кто знал о первом убийстве. Мы это уже обсуждали, помнишь?

— Ну… да!

— То есть тянется ниточка, Савелий. Первое убийство много лет назад. Пауза. Выставка Майи Корфу. Дива Стелла. Вторая невеста Алина. Второе убийство. Третье убийство — Зинченко. Ты понимаешь, что убийства двух девушек и Зинченко связаны скорее всего?

Савелий кивнул.

— Пошли дальше. Кристина и дива Стелла. Четвертое убийство. Кристина почему-то скрыл от меня близкое знакомство со Стеллой, видимо, подозревал ее в чем-то и испугался.

— Но при чем тут… — начал было Савелий, но Федор перебил его:

— Есть группа людей, которые все время пересекаются! По-твоему, это случайность?

— Не понимаю! Ты хочешь сказать, что Стелла… то есть Максим убийца, что он задушил Алину, потому что увидел ее на выставке? Просто так взял и убил? А мотив?

— У нас нет достаточной информации. Может, приревновал к сестре, не знаю!

— Так он теперь всех, кто там был, замочит? Как-то ты, Федя… не знаю даже!

— Ты прав, Савелий. Притянуто за уши. Но что-то в этом есть. Напряги полушария, Савелий, головного мозга и выдай что-нибудь полезное! — Он выжидательно смотрел на друга.

Савелий задумался. От напряжения он даже шевелил губами. Наконец спросил:

— А та женщина, которую Зинченко изнасиловал?

— Тоже интересный персонаж. Некая Вера Алексеевна Врублева. Но на выставке ее не было. И не было изнасилования, Савелий. Просто ее друг хотел срубить бабки. А она раскаялась и забрала свое заявление. И самое интересное… Знаешь, что случилось потом? Она стала встречаться с Зинченко. Она была старше его лет на десять, а, говорит, влюбилась, как девочка. Представляешь?

— Так бывает! — поспешил Савелий. — Так часто бывает! Никогда не знаешь, как и когда сработает механизм приязни.

— Согласен. Так что мотив мести не канает , как говорит молодняк. Она расплакалась, говорит, он хотел на ней жениться, а она постеснялась разницы в возрасте, а потом всю жизнь жалела. Так тоже бывает. Толстая неряшливая женщина, уже внуки есть — от дочки, и сын-хулиган. Она рассказала, что видела Зинченко спустя год или полтора с девушкой, которая назвалась Мелисентой .

— Как?

— Мелисента. Помнишь, кто такая Мелисента?

— Помню. Принцесса из романа Пристли «Тридцать первое июня», был еще фильм.

— Именно.

— Ну, и… что?

— А то. Мелисента — последний кусочек пазла, Савелий. Но сейчас ты опять скажешь: «Как-то ты, Федя, даже не знаю !»

— Не скажу!

— Тогда слушай. Ты помнишь свидетельницу, с которой Зинченко был накануне свадьбы? А его невесту тем временем убили. Ее звали Людмила. Фамилию пока не установили, вернее, не восстановили — у них в архиве был потоп. Но, я думаю, это дело времени, восстановление то есть.

— Ты хочешь сказать… Людмила и Мелисента ? — сообразил Савелий. — То есть это была девушка, которая обеспечила ему алиби?

— Вполне вероятно. Мы мыслим одинаково, Савелий. А капитан против. Лично я думаю, это была она. Ну? — Он сверлил приятеля взглядом, словно подталкивая его к решению.

— Тогда… — Савелий задумался, уставившись в пустой стакан. Потом спросил: — А как фамилия Максима?

— Браво, Савелий! Но нет. У них разные фамилии. Его фамилия Тур. Максим Тур. А у Мелисенты фамилия заканчивается на «ская». Но это еще ни о чем не говорит, у них могли быть разные фамилии, она могла носить фамилию матери до замужества. И что у нас в итоге получается?

— Твоя художница… Мелисента ?

— Гипотетически, Савелий. Если она Мелисента, то получается красивая схема — все участники связаны даже не веревочкой, а… канатом! Людмила, Мила, Мелисента и Майя. Как в той английской детской считалочке: Элизабет, Лиззи, Бетси и Бесс. И брат ее…

— А мотив?

— Если у человека проблемы с психикой, то мотив как таковой может отсутствовать. То есть объективный мотив. А субъективный… не знаю — полнолуние, косой взгляд, воображаемый проступок, ревность… месть. Когда я рассказал Майе про Алину, она вспомнила ее. И было видно, как она испугалась — побледнела на глазах. Я думаю, она связала убийство Алины с братом. Тем более занести девушку в склеп мог только мужчина, тут нужна сила. Я помню, ты говорил о ревности и сделал вывод, что убийца женщина. А если не женщина, а… мужчина с женскими мозгами?

— Тем более что была психическая травма в детстве… — пробормотал Савелий. — И туфли уносит… тоже странность. А Зинченко?

— Он мог знать Зинченко, если его сестра с ним встречалась. На мотив, конечно, это не тянет с точки зрения нормального человека, но, как говорят, за неимением лучшего… Соседка Зинченко сказала, что Павел жил в этом доме уже лет тридцать. Максим… опять-таки гипотетически мог знать его адрес. И вот тут самое интересное, Савелий. Представь себе, что он зачем-то решил нанести визит Зинченко, впрочем, не зачем-то, а с целью сообщить ему, что Майя-Мелисента в городе. Пришел по старому адресу и встретил около дома девушку, которую днем мог заметить на выставке. Он обратился к ней и сказал… ну, что-нибудь вроде: я вас видел, как вам выставка, а я пришел к старому другу, и назвать его. Алина была девушкой общительной, тут же сообщила ему, что… Что, Савелий?

— Что она невеста Павла Зинченко!

— Именно! Дальше — дело техники. Узнав, что Павел приедет только завтра, Максим огорчился и попросил вызвать ему такси, так как забыл дома мобильник. Живет он у сестры, замечательной художницы Майи Корфу, которая так понравилась Алине. Еще одно прекрасное совпадение! И что она ему ответила, Савелий? Как по-твоему?

— Она предложила сама отвезти его! Но тогда… почему он не пошел с ней на стоянку?

— Не знаю, Савелий. Не суть важно. А важно то, что она предложила отвезти его и… что было дальше, ты знаешь. Такое абсолютно нелепое и трагическое стечение обстоятельств. Помнишь, я говорил тебе, что убийство, как мне кажется, было спонтанным, что он не готовил его?

Савелий кивнул.

— Вот так гипотетически это могло быть. Это была чистая случайность. Хотел бы я с ним поговорить…

Они помолчали.

— И что теперь? — спросил Савелий.

— А теперь капитан попытается найти Максима. Он поговорит с Майей и афганцем завтра же, с утра. Он бы помчался туда прямо сейчас, если бы Ирочка не разбила его «Хонду». Почему-то я думаю, что меня он с собой не позовет. Такое у меня чувство. Надеюсь, он будет держаться в рамках. — Зотов задумчиво покивал. — Иногда, Савелий, я думаю, что мешаю ему. Он и сам все знает. Он спросит у Майи, где Максим, по каким притонам прятался раньше, есть ли у него друзья, не звонил ли он ей в последние дни и когда добрый дядька афганец видел его в последний раз. А также принадлежит ли еще семье городская квартира — ее могли продать, и адресочек. Потом он посоветует мадам Корфу запирать замки на ночь… и…

Невольно в его голосе прозвучала горечь, и Савелий не преминул это отметить, но, как человек тактичный, промолчал. Хотя ему страшно хотелось спросить, прав ли капитан Астахов, называя Федора бабником…

Федор разлил коньяк, и они выпили. После чего Алексеев сказал задумчиво:

— Что-то не так с убийством Кристины, Савелий.

— В каком смысле?

— Кристине незачем было являться в «Сову» самолично, он мог просто позвонить. Но он пришел и сказал об отмене концерта, и это было около шести. Стеллу-Максима там никто не видел. Если предположить, что его там и не было — они, как правило, приходили в семь или чуть позже, — то напрашивается вопрос, вернее, два. Даже три! Первый : откуда Кристина узнал, что у Стеллы приступ депрессии? Его мобильный телефон проверили, ему звонили разные люди, но Стеллы среди них не было. Так что депрессия под сомнением, Савелий. Зачем-то Кристина выдумал ее как предлог для отмены концерта, так получается. А вот зачем ему понадобилось отменять концерт, что там у него произошло… тут еще нам работать и работать.

Второй : зачем Кристина приходил в «Сову»? С кем у него была назначена там встреча? Он не бросил свои старые сомнительные дела, на что администрация «Совы» смотрела сквозь пальцы.

И третий : почему Максим скрылся? Если предположить, что он не знал об убийстве Кристины, то зачем бежать? Получается, знал? И возможно, не только знал…

Савелий беспомощно смотрел на Федора…

Глава 21. Мелисента

Майя Корфу позвонила около четырех. Федору показалось, что она плакала. Голос ее был глух, говорила она с трудом. «Мы не могли бы встретиться? — спросила она. — Мне нужен ваш совет, я совершенно растеряна и плохо соображаю, пожалуйста, Федор…»

Они встретились у входа в парк и побрели в густую тень старых лип. Обогнули детскую площадку с вопящей малышней, прошли вдоль длинной клумбы с красными каннами и майорами [5] и оказались у пустого кафе — несколько белых пластиковых столиков с такими же пластиковыми креслицами вокруг.

Федору показалось, что Майя осунулась и похудела, была она по обыкновению в черном, с неизменной омегой на шее. Они уселись за столик, девушка принесла местную минеральную воду — солоноватую, со слабым запахом сероводорода. Бутылка сразу же покрылась испариной — в городе третий день стояла жара.

— Федор, я не знаю, что мне делать… — Майя подняла на него глаза. — У меня сегодня утром были люди из полиции, провели обыск…

— Как обыск? С какой стати? У них был ордер?

— Я не знаю! Я в этом ничего не понимаю.

— Они представились?

— Да. Капитан Астахов и еще один, я не запомнила имени. Они спрашивали о Максиме и его друге Кристине. Эту… этого Кристину убили, и они подозревают Максима.

Федор подумал, что она сейчас расплачется, но Майя не заплакала. Он взял ее за руку, и она благодарно сжала его ладонь.

— Они решили, что я прячу его у себя в доме. Этот человек… капитан попросил разрешения осмотреть дом, я хотела позвонить нашему адвокату Рыдаеву, но Сережа незаметно покачал головой, что не нужно. Он показал им дом, открыл все комнаты, потом увел их к себе. А когда они уехали, сказал, что не стоит наживать лишних врагов, нам нечего бояться, пусть смотрят! Максима у нас нет, Федор, он не хочет меня видеть… Он никогда не придет ко мне!

Мне этот полицейский не понравился, я почувствовала, что он жестокий и способен на все, я читала, тут у вас пытают. Знаете, Федор, я хочу уехать! Я боюсь!

— Вы не правы, Майя, капитан Астахов честный человек, мы работали вместе и до сих пор дружим.

— Вы и он… дружите?! Это вы ему рассказали про Максима? И про убийство его матери?

Она смотрела на него в упор, и в ее взгляде смешались удивление, брезгливость, возмущение, крылья носа побелели от ярости.

Федор почувствовал себя задетым и сказал резче, чем собирался:

— Он ведет дело об убийстве Алины Поляковой, девушки, которая была на вашей выставке. Он ищет любую зацепку, это его работа. Мы говорили о вашей семье, Майя. После убийства Кристины ваш брат исчез, и капитан попытался узнать о нем как можно больше. Мы вдвоем были у доктора Захарченко.

— Если бы я не пригласила вас в «Белую сову», вы бы никогда не узнали про Стеллу! Я дура! Я вам верила! Вы мне казались рыцарем без страха и упрека! А вы меня… заложили! Правду сказал Сережа — ментам нет веры! Вы… вы… Я не понимаю, какое отношение Максим имеет к этой… девушке!

Последние слова она почти прокричала ему в лицо. Вскочила и оттолкнула кресло. Федор схватил ее за руку, удержал, силой заставил сесть.

— Выслушайте меня, Майя, Давайте поговорим как два взрослых человека, спокойно и без эмоций. Эта девушка была на вашей выставке… Не перебивайте, — поспешно сказал он, видя, что Майя нетерпеливо дернулась. — Девушка эта была невестой человека, чью первую невесту тоже убили восемнадцать лет назад. Капитан Астахов заинтересовался женщиной, которая тогда подтвердила алиби жениха, кстати, его зовут Павел Зинченко… — Он мельком взглянул на Майю — на ее лице ничего не отразилось. — Вернее, звали — он умер неделю назад, и это, вероятно, тоже убийство. Пока неизвестно. Вы, наверное, хотите спросить, какое это имеет отношение к вам? Или к Максиму?

Майя не ответила. Сидела, глядя в стол. Федор налил воды, протянул ей стакан. Она стала пить, и он услышал, как ее зубы стучат о стекло.

— Есть группа людей, Майя, которые все время пересекаются, то ли случайно, то ли нет. К сожалению, установить имя этой женщины пока не удалось, но, как вы понимаете, это дело времени. А пока мы знаем… вернее, предполагаем, что ее зовут Мелисента . То есть она так себя называла, видимо, посмотрев фильм или прочитав книгу о принцессе Мелисенте. У нас есть свидетель, который видел ее с Зинченко, запомнил и, возможно, узнает, несмотря на то, что прошло столько лет. И я сейчас хочу спросить вас, Майя… Мелисента — это вы?

Майя словно не слышала, по-прежнему смотрела в стол. Она все-таки расплакалась. Слеы текли по ее лицу, она не всхлипывала и, казалось, перестала дышать.

— Это вы? — повторил он.

Она кивнула. Федор протянул ей салфетку. Снова налил воды.

— Расскажите, Майя. Вы же понимаете, что ничего уже не исправить и не утаить. Убиты четыре человека.

Она снова кивнула и сказала, всхлипнув, подавшись к Федору, хватая его руку:

— Я жалею, что вернулась сюда. Дура! Какая же я дура! Трижды дура! Мне никогда не везло с этим городом, всю жизнь! Сначала умерла мама, потом отец, потом Максим застрелил эту… и… Вы не представляете себе этот кошмар! Если бы не Сережа, который вытащил нас обоих, и папин адвокат Рыдаев. За что? Как мор на всю нашу семью! И теперь снова! Я хотела увезти брата, хотела попробовать еще раз, у меня есть деньги… Я даже не уверена, что они разрешат мне уехать! Сережа говорит, от них можно ожидать любой подлости! У вас тут…

Она осеклась, с вызовом взглянула на Федора. Тот промолчал, понимая, что не стоит перебивать, надо дать ей выговориться.

— Я знала Павла Зинченко. Бедный Павлик! Мы познакомились, когда он доставил мебель в мою новую квартиру, я была счастлива тогда, я места себе не находила от радости. Я смогла наконец уйти из дома, от мачехи. Никогда больше за всю мою жизнь я не была так счастлива! — В голосе ее появились страстные вибрирующие интонации. — Паша был необыкновенный — добрый, надежный, сильный. Он приехал еще раз и еще, собрал сервант, кровать, диван, расставил остальную мебель… Потом мы ездили по магазинам, покупали ковер на пол, посуду, стиральную машину, холодильник, цветы. Я была пьяна от свободы! Мы все время хохотали, любая мелочь, любая глупость казалась нам безумно смешной. Что мы несли! Чушь какую-то, несусветные глупости! Он рассказывал о своих соседях, о коллегах по работе, изображал их в лицах. Я рыдала от смеха… Вся квартира была уставлена цветами — подоконники, балконы… Серо-голубые фиалки, гибискус, белые и лиловые орхидеи… Это был праздник, который никогда больше не повторился, к сожалению.

Она помолчала немного — лицо ее стало печальным. Потом сказала:

— Павел был вроде Сережи, он все умел, привел в порядок полы, поменял двери, квартира была дорогая, но с массой недостатков. Он работал, а я стояла, прислонившись к косяку, смотрела на него и представляла, что он мой муж… Готовила обеды, варила кофе… Он развесил по стенам мои картины…

Мы стали встречаться. Он был моим первым мужчиной. Я ему очень благодарна, я с ним ожила, почувствовала себя красивой и желанной. Нам было хорошо вместе, но… Всегда есть маленькое «но», правда? Маленькое «но», которое отравляет тебе праздник. Понимаете, Федор… в глубине души мы оба чувствовали, что наши отношения ненадолго. Мы были очень разными, Паша — из простой семьи, у него была неправильная речь, разные словечки, которые меня коробили, — а моя семья совсем другая… у нас было много книг, мама моя художница, отец очень образованный человек… часто бывал за границей. Мы оба знали, что это не навсегда, что часть нашей жизненной дороги мы пройдем вместе, а потом расстанемся.

Максим прибегал ко мне, ему было тогда тринадцать, он, казалось, все забыл, он никогда не вспоминал об убийстве матери, и я думала — слава богу, забыл!

Он и Сережа остались жить в нашем доме, я же туда не вернулась, не смогла. Да и не хотела. В городе мне было лучше. Максиму нравился Павел, и, когда мы расстались, он очень переживал. А однажды, год примерно спустя, сказал, что видел Павла с девушкой…

А потом произошло убийство невесты Зинченко. Павла арестовали, потом отпустили. Мы случайно столкнулись на улице, и я испугалась — он очень изменился, считал, что его посадят, он боялся, и это было так на него не похоже. И тогда я предложила… Я помню, как мы сидели ночью в каком-то чужом дворе, прятались для конспирации и обсуждали, как мы это проделаем. Двое испуганных детей… Все мы дети перед лицом опасности. Я даже проконсультировалась с мэтром Рыдаевым, соврала ему, что Павлик действительно провел ночь со мной.

Понимаете, Федор, я ни минуты не сомневалась, что поступаю правильно. Я не верила, что он убийца. Однажды мне пришло в голову, я подумала, что даже если он… Мне все равно! Все рав-но! — отчеканила она. — Это мой Паша, мой первый мужчина, я не могла бросить его, это было бы предательством.

Она ударила кулачком по пластиковому столику, и он качнулся. Федор поспешно подхватил бутылку.

— А потом я уехала в Италию. У меня появилось чувство, что я вырвалась из клетки, расправила крылья и улетела, и все мои кошмары остались позади.

Она замолчала. Молчал и Федор.

— Лучше бы я не возвращалась! — воскликнула Майя. — Я ненавижу этот город! И эта дурацкая идея с выставкой! Зачем? Знаете, Федор, где-то глубоко внутри я осталась недолюбленной маленькой девочкой, которая хочет, чтобы ее любили, а ее все время предают.

И все посыпалось как карточный домик. Эта девушка, потом, вы сказали — Павлик Зинченко, теперь еще и друг Максима… Я ничего не понимаю! Что это, Федор? Вы думаете, это… Максим?

— Не знаю, Майя. Нужно поговорить с ним. Его необходимо найти — чем раньше, тем лучше. Если вы знаете, где его искать…

— Откуда? Я ничего о нем не знаю. Мы даже поговорить не смогли. Он ненавидит меня, он никогда не простит, он считает, что я предала его. Может, Сережа… Он знает его друзей. Хотя Максим почти порвал с ним, звонит лишь иногда, просит денег. Сережа даже не знал, что Максим поет в «Сове». Мне рассказал о Стелле Виталий Щанский — говорит, видел на вашей выставке местную знаменитость, уникального и загадочного Максима Тура. Меня всю затрясло — я была в ужасе, что он узнает о моей семье. Теперь, наверное, ничего утаить не удастся. Лучше бы я не приезжала!

Они сидели молча. Майя уже не плакала. Вид у нее был опустошенный. Она сидела, поникнув, сгорбившись, и напоминала Федору птицу с перебитым крылом.

И он сказал то, что собирался с самого начала:

— Я думаю, Майя, что вам… — Он хотел сказать: «Грозит опасность», — но передумал, не желая ее пугать, и произнес: — Нужно быть осторожнее. Вы и сами это понимаете.

Она кивнула.

…Они долго бродили по парку, вышли к реке. Река лениво сверкала на солнце, блики и игра света завораживали — если долго смотреть на них, начинает клонить в сон. Здесь пахло мокрым песком, немного болотцем — тем особым «речным» запахом, который рождает ностальгию и неясные воспоминания о детстве. К нему, впрочем, примешивался смрад горелого мяса, крики и шлепки ладоней по мячу — невдалеке находился городской пляж. Они, не сговариваясь, свернули прочь от пляжа.

Майя пробормотала:

— Всегда боялась толпы, она как дикое животное, никогда не знаешь, чего ждать… — Она поежилась.

Федор промолчал. Майя оступилась, он подхватил ее. Она подняла к нему лицо, и…

Они целовались как тогда, ночью, неистово, жадно — словно томимые жаждой, захлебываясь, пили из ядовитого источника. Майя, слабо застонав, опустилась на траву, не разнимая объятий, не отпуская его… С закрытыми глазами…

Потревоженная трава оглушительно благоухала, и этот мощный зеленый запах подстегивал желание.

— Иди ко мне… — шепнула она. — Иди…

И тут Федор вдруг вспомнил, увидел женщину в черной шали, которая бежала через лунную поляну к другому мужчине.

Она, чуткая, уловила перемену и спросила:

— Что? — И уставилась ему в лицо своими светлыми глазами. — Что? Я тебе не нравлюсь? Ты… ты… почему?

В голосе ее звучали недоумение и обида.

— Майя, ты мне очень нравишься…

— Но?.. — продолжила она фразу, напряженно всматриваясь в его лицо.

— Не знаю… — Он не посмел сказать ей, что видел ее на поляне той ночью. — Я дорожу нашими отношениями, поверь, ты необыкновенная женщина, и ты не можешь не видеть, как ты мне нравишься…

— Тогда что? Ты… нездоров?

Федор побагровел.

— Я знаю, иногда это случается, это ничего, — сказала она поспешно. — У тебя никого нет?

Федор выдавил мертворожденное «нет», ругая себя последними словами. Ситуация зашла в тупик и становилась безвыходной. Он боялся обидеть Майю, такую хрупкую, неблагополучную, испуганную, которой досталось в жизни всякого. Он испытывал к ней жалость, но, получается, одной жалости мало. Кроме того, был еще Сережа из гостевого домика.

Он помог ей подняться. До выхода из парка никто из них не проронил ни слова.

Она позвонила Сереже и попросила приехать за ней. Федор предложил отвезти ее домой, но она отказалась.

Сергей приехал через сорок минут, и все это время они просидели на скамейке молча. Прощаясь, Майя слабо улыбнулась ему и кивнула, а Ермак подмигнул с видом заговорщика. Как расценить его подмигивание, Федор не знал. Как то, что их обоих интересует одна женщина и он вполне допускает, что Майя и Федор… гм… и не имеет ничего против? Об этом Алексееву думать не хотелось, несмотря на то, что был он человеком вполне широких взглядов.

Раздраженный, недовольный собой, что случалось с ним крайне редко, Федор позвонил Астахову и потребовал объяснений по поводу обыска у Майи.

Капитан был тоже раздражен — разбитую машину ему пообещали вернуть из мастерской не раньше, чем через две недели — в лучшем случае, и поэтому заорал с места в карьер:

— Ты, Алексеев, определись, где ты и с кем, понял? Какой, к черту, обыск? Ты забыл, какой бывает обыск? Что, пожалел капиталистку? Нажаловалась? А девчонок убитых не жалко? Да я этого подонка из-под земли достану, пока он еще кого-нибудь не замочил! Подумаешь, пару вопросов ей задали! Трагедия! С такой родословной… я бы вообще заткнулся! За братишку оскорбилась, абсурдистка !

— Да откуда ты знаешь, что это он? — заорал в ответ Федор исключительно из духа противоречия.

«Абсурдистка»! Красиво! Нужно отдать должное капитану — придуманное им словечко точно передает стиль художницы, не мог не признать Федор, а как термин — ничуть не хуже других.

— Мне плевать, он или не он!! — Голос капитана взвился птицей. — Суд решит! А мне надо найти этого психа, понял? И я пойду на все, понял? Я… я… пропущу их всех через сито, понял? — Капитан даже стал заикаться от избытка чувств. — Подумаешь, обыск! А ты… ты правильно сделал, что свалил от нас, философ гребаный! Тебе только сопли истеричным дамочкам вытирать! Таким у нас не место! Не понимаю, что ты в ней нашел?

Он кричал еще что-то обидное, но возмущенный Федор рявкнул:

— Не твое дело! — И отключился.

Настроение было окончательно испорчено. Капитан как с цепи сорвался, классовое чутье сработало, не иначе. Не любит он буржуазию, вечный пролетарий сыска.

Плюс разбитая машина, любовь и гордость Астахова… Возможно, единственная… любовь.

«Позвонить разве Савелию? — пришло Федору в голову. — Обсудить недостойное поведение и общую озверелость Астахова? Пожаловаться и попросить совета? Покаяться, наконец?»

Покаяться доброму Савелию и получить отпущение, услышать что-нибудь вроде: «Ты, Федя, не переживай! Есть много примеров, когда мужчине нравились… когда его тянуло сразу к двум женщинам, это не страшно, это такое животное полигамное, мужчина… есть примеры в истории и вообще. Да!

Он будет утешать Федора, глядя на него своими простодушными глазами, и, заикаясь, приводить примеры, когда любят двоих и даже троих… или сколько их всех там случается, в то же время не понимая и не принимая этого, потому что сам однолюб и предан по гроб жизни своей Зосе. Но то он, Савелий, обыкновенный человек, а то Федор, философ с потрясающими аналитическими способностями, божественным даром иронии и чувством юмора, которых он, Савелий, часто «не догоняет». Красавец, наконец, которому все дозволено.

По рассмотрении Федор отбросил идею исповеди Савелию — ему не хотелось ни каяться, ни объясняться, а хотелось лишь одного — покоя. Да и то, что скажет Зотов, ему давно известно. Скучно, господа.

А кроме того, завтра возвращается Полина, нужно купить продукты и убрать в квартире. Поменять простыни обязательно.

Он невольно улыбнулся, вспомнив о Полине, представил себе ее веснушки, негромкий спокойный голос, запах волос, нежные руки…

Ох, Полина!

«Ну вас всех к монахам в рай!» — подумал Федор, сворачивая в супермаркет, мысленно подводя итоги под богатым событиями днем и прикидывая, что необходимо купить для легкого ужина на двоих.

Кроме того, надо причесать Барона. Может, постричь ему усы?

Глава 22. Исполнение желаний

Он увидел ее среди пассажиров — она, высмотрев проход в толпе встречающих, устремилась в него, катя за собой серый чемодан на колесах. Его Полина не заметила — что было и немудрено в пестроте лиц. Федор подождал, пока она поравняется с ним, схватил ее за руку и дернул к себе. Полина отшатнулась испуганно и тут же издала слабое «а!», узнав его. Он обнял ее, уткнулся в волосы, вдыхая знакомый запах.

— Я так соскучился! — бормотал он. — Я звонил, ты не отвечала, я уже хотел мчаться к тебе!

— Я тоже, — ответила Полина. — Пошли! Мы мешаем.

— Дай я хоть посмотрю на тебя, — сказал он уже в машине, разворачивая ее к себе. — У тебя выгорели волосы! — заключил он через минуту. — Мне нравится! Я…

Он не закончил фразы и принялся покрывать ее лицо поцелуями.

— Подожди, Федя, подожди… — шептала она, уворачиваясь. — Я мечтаю о душе…

— Я чуть не подох, тебя так долго не было! Я безумно рад, что ты дома!

— Я тоже, мне нужно к Коле, забрать Барона.

— Твой кот у меня и прекрасно себя чувствует.

— Правда? — удивилась она, с улыбкой глядя ему в глаза. — А… почему?

— Колина Клара пригрозила забастовкой, сказала — я или он. И я его забрал к себе. Умнейший кот, необходимо заметить. Откуда таких берут?

Полина рассмеялась:

— Обычный дворовый кот. А что умный, так дворовые коты все очень умные и сообразительные.

Они смотрели друг на друга, и Федор вдруг почувствовал, как дорога ему Полина, как он страшно соскучился и вообще… дурак! Он прижал девушку к себе с такой силой, что она вскрикнула.

…Ужин готовила Полина, которая поняла, что к себе домой она сегодня не попадет, и смирилась. Барон ходил за ней следом, терся о колени и оглушительно мурлыкал. Федор тоже ходил следом, а когда сообразил, как они оба выглядят со стороны, остановился, оперся о косяк кухонной двери и стал наблюдать, время от времени ради приличия предлагая помощь.

Убежденный холостяк с богатым воображением, да еще и философ, он вкладывал почти мистический смысл в приготовление еды женщиной на его скромной кухне. Для него это было своего рода испытание, которое он скорее всего бессознательно готовил своей подруге. Это был ритуал, в результате которого чувство «мы с тобой одной крови» появлялось или… не появлялось. Он понимал, что это ерунда, современной женщине необязательно уметь готовить, но тысяча лет христианства не вытеснили из нашей души ощущения неких языческих таинств, одним из которых — возможно, основным — было и есть женское умение управляться с горшками и мисками и варить варево : еду, коренья, приправы, маринады, травы, колдовские приворотные зелья, одним словом, понимать и чувствовать основы.

Полина основы понимала и управлялась на кухне споро — любо-дорого посмотреть. От помощи Федора она отказалась, сказала — двоим здесь мало места.

Они не говорили о деле, как-то так само получилось, а только о разных пустяках. И лишь под конец ужина Федор спросил:

— Как ты?

Она задумалась невесело, посмотрела ему в глаза и пожала плечами. Барон сидел на стуле за столом — на подушке, которую ему подложили для «высоты», — третьим в компании. Он внимательно взглядывал своими круглыми цвета незрелого крыжовника глазами поочередно на Федора и Полину и шевелил кончиками ушей.

Позже, когда они лежали на широком диване, Федор сказал:

— Давай удерем на пару дней на природу! Я покажу тебе наши озера.

— Я боюсь озер, — сказала Полина. — Там не видно дна. Я люблю море.

— Ты ничего не понимаешь! В озере вода как шелк, и осока шелестит на ветру. Утром позвонишь на работу и скажешь!

— Я не знаю…

— Хочешь, я позвоню?

— Нет! — Полина рассмеялась. — А где мы будем жить?

— Можно в палатке. А вообще там хижина Алика Дрючина, моего старого друга…

— …который дает ключ от хижины всем желающим! — подхватила Полина.

— А вот и не угадала! Ключ не нужен, там всегда открыто. Ночью плещет сонная рыба, и звезды как… как… на елке!

— На елке?

— Да! На новогодней елке! Я поймаю большую рыбу, и ты ее зажаришь. Или нет, не поймаю, а убью острогой. Хочешь? И не зажаришь — мы ее запечем на костре! С диким чесноком. Там луг и полно дикого чеснока… Как я рад, что ты вернулась!

…Следующие три дня были из тех, которые помнишь всю оставшуюся жизнь. Первобытные радости духа и тела — солнце, озеро, трава, рыба, испеченная в фольге, желание и близость, узнавание друг друга…

Они валялись на песке на крошечном круглом пляжике, а вокруг поднимались пики озерной травы и плескала в озере рыба. Налетал ветер и приносил с собой запахи луговых трав и цветов.

Они были одни, отрезаны от цивилизации, не взяли с собой даже мобильных телефонов. Мир вокруг был голубым и зеленым, днем верещали птицы, а по вечерам цикады, пылали малиной закаты, предвещая новый бесконечно прекрасный день, и горел костер ночью — вились разноцветные языки пламени, трещали ветки, плясали мошки и ночные жуки. И упоительно пахла рыба, запеченная в фольге.

Они лежали короткими летними ночами, обнявшись, и смотрели на звезды. Как смотрели тысячи влюбленных до них.

Они плавали в озерце с холодной родниковой водой. Длинные стебли водорослей колыхались в ледяных потоках, бьющих из-под земли, и касались их тел. Полина вскрикивала.

Они целовались в воде, пробуя ее на вкус — вода была сладкой, пахла корнями трав и немного тиной.

И все три дня они не разнимали рук… Они словно поняли нехитрую житейскую мудрость — торопись жить!

И никто из них не вспоминал ни словом, ни взглядом о трагических событиях последних недель — они вырвали у бытия три безмятежных, бездумных и счастливых дня и нисколько не задумывались о том, что же будет дальше.

…Однажды ночью пошел дождь — теплый, крупный, он забарабанил о поверхность озера, и травы, казалось, рванулись ему навстречу.

Федор протянул руку Полине, и они, обнаженные, пошли на луг, скользя по мокрой траве босыми ногами. Высокие стебли не больно стегали их, оставляя на телах мелкие белые и розовые лепестки диких цветов — гвоздик, медуниц, мальв…

Внезапно сверкнула белая молния, где-то вдали утробно ухнуло, и ливень обрушился на них с силой потопа!

— Озеро выйдет из берегов, нас затопит, и мы останемся здесь навсегда! — прокричал Федор.

— Я согласна! — прокричала в ответ Полина.

Они целовались под дождем, в сполохах молний и реве грома…

Они были как те двое, единственные на Земле, беззаботные, полные радости, не вкусившие еще от древа познания, в неведении, что готовит им будущее…

— У тебя облазит нос! — сказал Федор Полине, присмотревшись к ней в неярком свете свечи, горевшей в зеленом стеклянном шаре на их столике.

— У тебя тоже! — ответила Полина, и оба расхохотались.

Они сидели в небольшом полутемном ресторанчике с симпатичным названием «Лавровый лист», или попросту «Лаврик», отмечая возвращение к цивилизации.

— Мне жаль, что все закончилось, — сказала Полина.

— Все только начинается! Мы вернемся на озеро, давай назовем его Кумран!

— Кумран?

— Когда-то я читал фантастический рассказ «Двое на озере Кумран» об уставших и разочарованных людях, мужчине и женщине, случайно попавших в другое измерение, в мир, где было озеро, луг, лес на горизонте и больше ничего. Туда можно было приходить только по очереди, и они оставляли друг другу всякие послания, ягоды и цветы; мужчина построил шалаш, женщина украсила его цветами… Сначала они приходили туда отдышаться от города, а потом смогли как-то остаться там навсегда.

— Я думаю, им захочется вернуться обратно.

— Почему?

— Не знаю… А ты бы смог остаться?

Федор задумался.

— Ты хочешь сказать, что мы избалованы цивилизацией, горячей водой, Интернетом?

— Ну… да.

— Но мы же прожили три дня без мобильных телефонов.

— Зная, что это всего лишь три дня!

— А романтика?

Полина кивнула, улыбнувшись. Федору казалось, что она ждет от него каких-то важных слов, но медлил, не умея объяснить себе, почему.

— Теперь ты не боишься озера? — спросил он.

— Теперь не боюсь. Знаешь, мне снилось, что я плыву в озере, шелестит осока, светит солнце, и большая рыба толкнула меня. Я забыла, а теперь вспомнила.

— Это не рыба, это был я!

Она рассмеялась. Они болтали о малозначащих или вовсе не значащих вещах, словно сговорившись, по-прежнему избегая разговоров об Алине и Зинченко. Полине хотелось позвонить капитану Астахову, спросить, что и как, но она боялась разрушить прекрасный озерный мир, боялась вернуться в мир страхов. Она взглядывала на Федора, загоревшего до черноты, с отросшими волосами, полного радости и готовности рассмеяться, вспоминала костер, ночную грозу и их близость, зная, что это останется с ней навсегда. Встречалась с ним глазами — они смотрели друг на друга как заговорщики. Оба испытывали неосознанную сладкую печаль оттого, что все закончилось и превратилось в прошлое и это прошлое уходит все дальше с каждой минутой, с каждой секундой… Что-то говорило им, что его уже не вернуть.

Небольшой зал был наполовину пуст, их угол был как остров. Горела свеча в зеленом шаре, подергивался крошечный оранжевый факел, бросая неверные блики на их лица.

— Как костер, — сказала Полина.

— Как костер, — согласился Федор.

Почувствовав чей-то взгляд, он оглянулся. На пороге стоял высокий мужчина и смотрел на него. На долю секунды взгляды их скрестились. Мужчина повернулся и вышел. Федор вскочил с места и бросился за ним. Он выбежал на улицу, оглянулся по сторонам. Толпа текла мимо, беззаботный смех, беззаботные голоса, из парка доносилась музыка… Он догнал высокого мужчину, схватил его за плечо. Тот испуганно дернулся из-под его руки, обернулся. Человека этого Федор не знал.

Он стоял, а толпа обтекала его. Постояв минуту-другую, Федор вернулся в ресторан. Полина ожидала его у входа, встревоженная, испуганная. И он подумал — как мало нужно, чтобы разбить хрупкое равновесие их мира.

— Показалось! — сказал он беззаботно, отвечая на ее встревоженный взгляд. — Думал, старый знакомый… — Прекрасно понимая при этом, что она ему не поверила.

Они вернулись к столику. Пропустив ее вперед, Федор задержался и набрал номер капитана.

— Какие люди! — обрадовался Коля. Голос у него был виноватый, и Федор невольно представил себе большого пса, виляющего хвостом. — А мы с Савелием уже не знали, что и думать! Обыскались! Без тебя, Федя, чего-то не хватает, признаю, я…

— Коля, я видел его! — перебил Федор. — Только что в «Лавровом листе», это ресторанчик около мэрии…

Глава 23. Ужас

Официантка «Лаврового листа» узнала на фотографии их постоянного клиента.

— Они бывали здесь вдвоем, — сказала она. — Этот и высокая блондинка. Они часто ужинали у нас. По-моему, они живут где-то рядом.

Почему она так решила, ответить внятно девушка не смогла. Возможно, потому, что идти в их скромный ресторанчик издалека не имело смысла, ничем особенным он не отличался, никаких изысков, а эти двое были такие, она замялась, необычные, как иностранцы. То есть если живут рядом, то это нормально, а идти издалека — вряд ли. Она беспомощно замолчала.

Курсанты полицейской школы пошли по окрестным домам с фотографиями Максима-Стеллы и Кристины. В квартирах Кристины и Сергея Ермака сидели оперативники, около дома дежурили машины. Под наблюдением находились также ночной клуб «Белая сова» и дом Майи Корфу. Равно как железнодорожный вокзал и аэропорт, на выездах из городы дежурили усиленные патрули ГАИ, сомнительные места тусовок богемы, бары, «явочные квартиры» торговцев живым товаром, притоны и малины, находящиеся «на учете», прочесывались самым серьезным образом. Были активизированы десятки осведомителей.

Рассвирепевший капитан Астахов устроил то самое сито, о котором говорил Федору. Теперь оставалось только ждать…

…Утром Полина засобиралась на работу. Она принимала душ, Федор готовил кофе.

— Может, не пойдешь? — спросил он, когда они сидели за столом.

Она покачала головой.

— А что я буду делать один?

Полина рассмеялась:

— Выведи на прогулку Барона.

— Он гуляет сам по себе. Я тебя встречу после работы. Не знаю, как я проживу без тебя целый день!

— Мне нужно заехать домой взять вещи, если ты не против. Заедь за мной в десять. А до десяти — ты свободен.

— Я могу забросить тебя домой после работы!

— Нет, Федя. Я не знаю, когда освобожусь. Девочки захотят услышать про… все, мы пойдем куда-нибудь, помянем Алинку… — Голос ее дрогнул. — А в десять я тебя буду ждать.

— Слушаюсь!

Она ушла, а Федор позвонил Коле. Капитан был занят и разговаривать не стал — закричал, что надо сбежаться и он перезвонит, как только что-нибудь прояснится. Федор позвонил Савелию, а потом заехал к нему в издательство. Зотов обрадовался, засуетился, бросился доставать из тумбочки стола коньяк и стаканы.

— Ну, что у Коли? — спросил он, разливая коньяк.

— Капитан сидит в засаде. Я вчера видел его. Я видел Максима Тура.

— Ты видел Максима?! — Савелий отставил стакан. — Где?

— В ресторане «Лавровый лист». Коля уже был там, одна из девушек узнала Максима на фотографии, говорит, часто бывал, причем не один, а с девушкой. Видимо, она имела в виду Кристину. Похоже, у них где-то недалеко какая-то нора. На квартире Кристины с момента убийства никто не появлялся. Квартира афганца… кстати, Майя подарила ему свою, когда уезжала в Италию. Обе квартиры находятся слишком далеко от «Лаврового листа», а девушка-официантка сказала, что ей показалось, будто они приходили откуда-то поблизости. Не бог весть что, но все-таки зацепка. Наш капитан сейчас как охотничья собака, взявшая след.

Он помолчал.

— Знаешь, Савелий, мне стало… как бы тебе это… одним словом, я позавидовал Астахову белой завистью — он увлечен, занимается любимым делом, по-моему, счастлив. Несмотря на разбитую «Хонду»…

— Ты тоже занимаешься любимым делом! — поспешил Савелий.

— Я не спорю, но, согласись, драйва меньше. Капитан как герой боевика — погони, перестрелки, засады, а я скромный учитель философии и, кроме того… — Он не закончил фразы, и, недосказанная, она повисла в воздухе.

— Скучаешь?

— Я думал начать книгу на каникулах, а сейчас чувствую, остыл.

— А ты не можешь вернуться? Ну, если ты так чувствуешь, всегда можно переиграть!

— Не знаю, Савелий. Я отвык подчиняться, да и начальник может оказаться дураком. Это трагедия, когда начальник глупее подчиненного. Да и не так-то это просто — вернуться.

Савелий вздохнул, сочувствуя.

— А что ты собираешься делать?

Федор пожал плечами.

— Скоро начало учебного года, скучать не придется.

— Федя, а ты… — Савелий хотел спросить об его отношениях с Полиной, но не знал как. Он был очень деликатным человеком. — А как Полина? — нашелся он.

— Полина? Хорошо. Мы были на Магистерском озере целых три дня.

— Правда? Ну, и как там?

— Там замечательно. Мы пекли на костре рыбу.

— Рыбу ты сам поймал?

Федор подумал и сказал:

— Нет, рыбу я купил. Мы подолгу сидели у костра. А однажды пошел дождь…

— Она тебе нравится?

— Очень. Полина удивительно теплый человек, Савелий.

— А вы… ты… Ну, сколько можно одному? — Зотов оседлал любимого конька. — Знаешь, Федя, Зося часто спрашивает про тебя, говорит, у нее есть подруга, очень хорошая девушка… Время бежит, Федя, вон моей Настеньке скоро пять, смотри!

— Ты думаешь? — рассеянно отозвался Федор.

— Ты же сам сказал, что она тебе нравится! Сказал?

— Ну да.

— Тогда что?

— Страшно, Савелий. Философ — это не только профессия, это образ жизни, свобода. Я единоличник по природе. Но обещаю подумать.

— Все мы единоличники, пока не встретим свою женщину, — рассудительно молвил Савелий.

Федор не ответил.

— А как художница? — спросил Зотов после непродолжительного молчания.

— Не знаю, Савелий. Еще не звонил. Свинство, конечно. Ей не позавидуешь.

— Вчера в новостях показали Максима Тура, спрашивали, кто знает о его местопребывании. Красивый парень…

Вдруг взорвался мобильный Федора. Номер был ему незнаком.

— Федорыч, ты?! — резанул в уши возбужденный голос Алеши Добродеева. — Это правда? Про Максима Тура? Правда? У тебя связи в полиции! Старик Добродеев весь день на ушах, землю носом роет, никто ничего толком не знает. На телевидении клянутся, что ни сном ни духом. Но слушок прошел, что он может быть причастен к убийствам! — Последнее слово Леша произнес драматическим шепотом. — Я знал! Я чувствовал! Уж очень личность одиозная! И ореол тайны вокруг! Неспроста! У старика Добродеева нюх на сенсации!

Он еще что-то чирикал, но Федор уже отключился.

— Кто это? — спросил Савелий.

— Господин Добродеев учуял запах жареного и взял стойку.

Они помолчали. Разговор стопорился. Савелий, присматриваясь к Федору, спросил вдруг:

— Федя, что с тобой?

— В смысле?

— Я же вижу. Ты что, Федя?

— Не знаю, Савелий. Что-то… не понимаю. Сейчас пойду в библиотеку, на люди, все как рукой снимет. Там у меня есть подруга, которая в курсе всех городских сплетен.

Он осекся, сообразив, что меньше всего ему хочется обсуждать городские сплетни, и ни в какую библиотеку, следовательно, он не пойдет. Значит, Интернет, палочка-выручалочка для одиноких философов на каникулах. И общество умного кота Барона.

Он не хотел признаваться Савелию, что чувствует непонятную тревогу — «сосет под сердцем» называет это состояние его бабушка. Да, собственно, и признаваться ему не в чем. Что-то скребло и царапало в душе Федора Алексеева, какие-то предчувствия, ожидания… ничего определенного, но оптимизма, обычно свойственного ему, в результате как не бывало, что не преминул отметить чуткий Савелий.

Они допили коньяк, и Федор распрощался с Зотовым. И отправился домой «шарить» в Паутине.

Выйдя от Савелия, он позвонил Майе, не совсем представляя себе, что скажет ей, но ему никто не ответил. Он почувствовал облегчение, и ему стало стыдно — он вспоминал, как она плакала, как смотрела на него, как он держал в руке ее холодную и безжизненную ладонь…

Он был неспокоен и не умел объяснить, почему. Гораздо позже, вспоминая тот день, он подумал, что это, возможно, было предчувствие.

В Интернете он нашел интересную статью на английском о современной философии, с предпосланным ей эпиграфом американца Николаса Решера:

«Времена философа, как мыслителя-одиночки, талантливого любителя с идиосинкратическим [6] месседжем [7] , благополучно закончились ».

С этим трудно было спорить — мысль эта высказывалась неоднократно на протяжении доброй сотни лет.

— Время одиночек от философии с идиосинкратическим месседжем миновало, Федор Алексеев! — повторил он вслух раздельно, словно пробовал эту мысль на вкус. — И не будет уже ни прогулок по кипарисовым аллеям с благоговейно внимающими слову дисципулюсами [8], ни лавровых венков, венчающих изрытый морщинами лоб мыслителей, победивших в философском диспуте, ни многих других вещей, оставшихся в далеком прошлом.

На смену им пришли «постмодерн и установление групповых поведенческих норм…».

Он перевел статью до половины, после чего уснул на диване, имея под боком кота Барона, и проспал благополучно до семи вечера.

Без пятнадцати десять он сидел на скамейке во дворе дома Полины и ждал.

В десять Полина не появилась. Федор позвонил, но ее телефон был отключен. В четверть одиннадцатого девушки все еще не было. В половине одиннадцатого встревоженный Федор поднялся на девятый этаж, где была ее квартира. Он нажимал на дверной звонок с такой силой, что тот заклинило и он стал звенеть не переставая. На звук открылась соседняя дверь на цепочке, и женский голос оттуда спросил, чего он тут хулиганит.

Федор ударил по звонку, после чего тот перестал звенеть, и сказал, что ему нужна Полина.

— Она уехала домой, — сказали из-за двери.

— Она уже приехала, мы договорились встретиться, а она не пришла, — сбивчиво объяснил Федор.

— Ну, как же приехала, если ключ у нас! — обличили его из-за двери. — Она всегда у нас его оставляет, мы цветы поливаем. Вы бы шли себе, молодой человек, а то можно и полицию вызвать.

На утверждение, что он сам из полиции, соседка саркастически рассмеялась.

Капитан Астахов прибыл через тридцать пять минут. Федор ожидал его во дворе. Они поднялись на девятый этаж. Было уже одиннадцать двадцать. Телефон Полины по-прежнему не отвечал. Капитан позвонил соседке и, когда та приотворила дверь, сунул в щель свое удостоверение.

Они вошли в пустую темную квартиру. Судя по пыли на серванте, девушка здесь не появлялась.

— Я же говорю, — бубнила соседка, семенящая сзади. — Ключи у нас! Других у нее нет, она всегда нам оставляет.

Они посмотрели друг на друга.

— Засиделась с подружками, — сказал Коля. Он взглянул на часы. — Детское время! — Убежденности в его голосе не было. — Федя, еще ничего не известно. Давай позвоним коллегам, или ты знаешь, куда они собирались?

Заведующая косметическим салоном, которую подняли с постели в половине первого, долго не могла взять в толк, чего от нее хотят. Они действительно были вместе, ходили в бар «Старая Рига» рядом с салоном, помянули Алинку, а потом разошлись в девять или в начале десятого. В баре были «отдельные» мужчины, но никто к ним не подходил, познакомиться не пытался, не пялился.

Полина спешила, и они даже стали подтрунивать, что, наверное, она привезла с собой дружка. Еще немного постояли на улице, потом разошлись. Полина уехала на такси. Людей на улице было немного — как раз начался дождь. Все они шли мимо, ничего подозрительного в глаза ей не бросилось…

Бар «Старая Рига» был еще открыт. Бармен вспомнил компанию девушек, они работают в салоне «Альбина», свои, забегают иногда. Подходил ли к ним кто-нибудь, он сказать не мог. Его, во всяком случае, никто ни о ком не спрашивал.

— Знаете, — сказал он доверительно, — всегда есть мужик, который хочет познакомиться с девушкой, ну, бывает, и спросит. Но вчера никто не спрашивал.

— Сутенер! — сквозь зубы процедил капитан. — Доберусь я до тебя, дождешься!

Они вышли в ночь без трех минут три. Город был тих и пуст. Горели неярко фонари, изредка проезжала машина.

— Я хотел встретить ее после работы… — сказал Федор. — Не понимаю! Что это? Какой в этом смысл? Коля!

Капитан Астахов молча сжал его плечо.

Глава 24. Ужас (окончание)

Поиски продолжались всю ночь. Оперативники прочесали дворы, подходы к дому, подняли на ноги таксопарк и нашли водителя, который привез Полину домой.

— Она вышла у своего дома, улица Лесная, тридцать четыре, — запинаясь и тараща глаза, говорил таксист. Взяли его «тепленьким» — он не успел одеться и был в полосатых семейных трусах. — Во двор я не заезжал, торопился по другому вызову, она сказала: нормально. Расплатилась, взяла мою карточку, и я уехал.

На вопросы, видел ли он, как девушка подошла к подъезду, не встретила ли кого-нибудь по дороге, он ответил отрицательно. Ничего не видел, сразу развернулся и уехал.

Не верить ему оснований не было — немолодой, озабоченный семейный человек, ветеран таксопарка.

Полина исчезла около своего подъезда, и это наводило на печальные ассоциации. Жильцов дома будить не стали, а с утра пошли по квартирам.

Результат был нулевой. Человек исчез в густонаселенном районе около половины десятого вечера, и никто ничего!

Потом позвонил по телефону, оставленному капитаном Астаховым жильцам дома, человек, назвавшийся Игорем Соломко, и сообщил, что помнит такси, которое остановилось у ворот примерно в половине десятого, там зажегся свет — пассажир расплачивался. Потом он увидел женщину, которая шла через двор. Он провожал свою девушку, как раз начался дождь. Они миновали друг друга около поломанной беседки — он шел со двора, она — к подъезду. Был ли кто-нибудь в беседке, свидетель не видел. Он очень спешил, так как дождь припустил сильнее, а он без зонта. Там недалеко автобусная остановка, и он бежал под навес. Никого больше он не видел.

В номере машины были три тройки — он еще удивился, потому и запомнил. Это такси, которое привезло Полину. Таким образом, установили, что девушка добралась домой, и подтвердились показания таксиста.

Днем обшарили старое кладбище, но склепы оказались пусты. Федор помчался в Бородинку, прекрасно понимая, что ничего он там не найдет. Но сидеть дома он не мог. Он вдруг вспомнил Зинченко, который метался в поисках Алины. Что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки. Он гнал от себя мысли о том, где она и что сейчас с ней происходит. И жива ли…

В вечерних новостях показали фотографию Полины. В бегущей строке помещались контактные телефоны.

Город содрогнулся. Версии, самые чудовищные, множились в геометрической прогрессии. Призвали ясновидящих, рейтинги телеканалов подскочили в разы. Экстрасенсы — Лола, Лиля, Оксана, Роза — смотрели печально и мудро с голубых экранов.

Звонили разные люди, которым казалось, что они видели! Громадного черного человека, подозрительную машину-фургон, банду подростков с ножами, девушку, похожую на Полину, на остановке автобуса в шесть утра на противоположном краю города…

И так далее и тому подобное.

Закончился день, закончилась ночь. Наступил новый день, и надежды оставалось все меньше. Полина не вернулась и не позвонила, не дала о себе знать, как надеялся Федор, которого поддерживал Савелий.

— Она могла встретить знакомого или знакомую, — говорил, заикаясь, Зотов молча внимавшему Федору. — Она могла пойти с ней… мало ли, может, у той что-то случилось, а батарейки мобильника разрядились, и вот. Так бывает… сколько угодно… Ты сам знаешь, сколько пропавших возвращается домой!

Оба знали, что Полина никуда ни с кем не пошла бы по своей воле, после убийства подруги она боялась и была настороже. Потому и согласилась так легко остаться у Федора. Ей было страшно…

Как же ему удалось увезти девушку? Он что, ударил ее? Схватил, зажал рот? И что он сделал потом? Применил электрошок? Хлороформ? И где она сейчас? Где Макс оставил машину, на которой увез ее?.. Почему никто ничего не видел? Как ему удалось остаться невидимкой? Почему она не кричала? Истеричный депрессивный парень с психическими отклонениями сумел проделать все четко и слаженно?..

И главный вопрос — куда он увез ее? И что сделал с ней? Или… делает?

К концу второго дня выдохся и Савелий.

Ночью прилетели братья Полины — Андрей и Роман, и дядя Глеб, брат матери. Федор приютил их у себя. Он и братья, здоровые накачанные парни, Андрей — тренер по плаванию, Роман — программист, спали на полу, дядя Глеб — бывший моряк, жилистый, молчаливый, просмоленный солнцем и высушенный ветром — на диване.

Хотя какое там спали… Шел третий день. Они ввалились усталые и голодные поздно вечером после прочесывания городских парков, водоемов, кладбищ, не доверяя полиции, и долго сидели за столом, обсуждая, что делать завтра. Дядя Глеб разливал водку, они глотали ее молча, не чокаясь. Водка была анестезией, обезболивающим, наркотиком.

Программист Роман подрался с охранником «Белой совы» — тот отвечал сквозь зубы на его вопросы, и капитан Астахов выговорил Федору за то, что родственники жертвы путаются под ногами у следствия.

Они вышли на тусовку Кристины, и Роман снова подрался — не воспринимал подобных персонажей.

— Какая драка? Не было драки! Ну, дал ему раз! — объяснил он происшествие.

Разозлившийся Астахов сделал Федору последнее предупреждение.

Утром четвертого дня Андрей побил папарацци, подстерегавшего их у дома Федора и резво заклацавшего камерой, когда они вышли из подъезда. Никто не успел вмешаться. Пролилась первая кровь, осколки камеры разлетелись по двору. К счастью, папарацци жаловаться не стал, а в местной прессе появились фотографии драки, снятые сидевшим в кустах его коллегой-снайпером.

Федор, похудевший, корчась от чувства вины — нужно было встретить Полину после работы, не отпускать от себя, — налетел на капитана и потребовал информации и действий.

Он бесконечно задавал себе вопрос: почему? Максим видел его с Полиной в ресторане, он видел его также с Майей Корфу в «Белой сове»… и что? Что происходило в его бедной голове? И где он прятался? Где он спрятал новую жертву? Кто помогал ему?

…Позвонил Леша Добродеев, захлебываясь от возбуждения, сообщил, что маньяк-убийца Максим Тур, он же дива Стелла, сводный брат… (драматическая пауза и выстрел!) Майи Корфу !! Всемирно известной художницы Майи Корфу! Твоей подруги, между прочим, не удержался он.

— А я чувствовал! — кричал журналист. — Старик Добродеев чувствовал — что-то здесь не так! Представляешь, Федорыч? Вся семейка с тараканами в голове! Недаром у нее такие картины! Этот сводный братишка в нежном возрасте убил мать и ее любовника! Десятилетний мальчишка застрелил мать! Уму непостижимо! Я узнал по своим каналам… это сугубо между нами, Федорыч, едет бригада из столицы, суперсекретное спецподразделение по борьбе с террористами, ребята опытные, похлеще Рэмбо, они этого выродка из-под земли достанут! Разве наши местные способны? Им только мелких жуликов по базарам гонять! Весь город на ушах!

Звонил Леша Добродеев не просто так, а по делу — хотел взять интервью у убитых горем родственников, которые, как доносит разведка, квартируют у него, Федора Алексеева.

— По старой дружбе, а, Федорыч? — кричал он. — Это будет бомба! Две девочки из одного города, обе исчезли, убиты маньяком-травести с уникальным голосом! Сводным братом мировой знаменитости! Безутешные родные приехали помочь поймать убийцу! И еще этот… Кристина, друг сердечный, еще одна жертва! За мной не пропадет!

Федор выругался сквозь зубы.

Глава 25. Приглашение на ужин

— Федор, извините, что беспокою…

Это была Майя Корфу. Бесцветный шелестящий голос. Вечер четвертого дня…

— Я совсем больна! То, что происходит… я ничего не понимаю! У меня в доме чуть ли не засада, какие-то люди… Слава богу, мне разрешили уехать! Ваш друг говорил, что нельзя, но Рыдаев обратился к итальянскому консулу, тот вмешался, и у меня самолет послезавтра утром. Я минуты считаю, даже хотела переехать в гостиницу. Я хочу попрощаться с вами, Федор.

Она замолчала. Ему показалось, что она плачет.

— Майя, это я должен извиниться, я давно не звонил.

— Я знаю! Федор, приходите ко мне, можно сегодня вечером, пожалуйста!

— Майя, боюсь, я не смогу…

Она перебила:

— Пожалуйста, пожалуйста, Федор! Кроме вас, у меня никого нет. Я никого не хочу видеть… Мне несколько раз звонил Добродеев, напоминал о знакомстве, набивался в гости. Страшный человек! Такие ни перед чем не останавливаются, напористый, бесцеремонный… Приходите, Федор, попрощаемся как друзья. Я приглашаю вас на… — она запнулась, — ужин. Идрия спрашивает о вас. Поговорим. Помните, я обещала подарить вам картину? Она ждет вас. Наверное, это в последний раз.

Федор согласился — а что еще ему оставалось делать? Он чувствовал себя виноватым перед Майей.

Его встретил Сергей в камуфляже, с карабином. Он кивнул, ощерил крупные желтоватые зубы в волчьей улыбке.

— З-заходи, Алексеев! У нас тут КПП. Д-документы с собой? — Видя недоумение Федора, пояснил: — Шучу. Живем как в осаде. Если бы не это, — он похлопал грубой рукой по стволу карабина, — журналюги приперли бы сюда палатки, да и твои дружки не забывают, интересуются. Как шакалы на дух падали… — В пронзительно-синих глазах афганца сквозила откровенная насмешка. — Попрощаться приехал?

Майя ожидала его на веранде, поднялась навстречу. Слабо улыбнулась.

— Спасибо, Федор. Видите, как все… — Она запнулась.

Он отметил, что художница похудела еще больше, полоска омеги подчеркивала острые ключицы. Синяки под глазами, морщинки в уголках рта. Она протянула ему руку, и он поднес ее к губам. Звенящего «радостного» браслета из десятка проволочек на руке не было.

Они расположились в знакомой Федору парадной гостиной, где был накрыт стол. Через окно он увидел «шаровую» композицию, с добрый десяток серо-голубых шаров лопнули — «шкурки» лежали на земле скукоженными линялыми тряпочками. Черные были на месте, стая ворон в сером дождевом облаке, все шесть. Ему казалось, раньше их было пять. В сгущающихся сумерках конструкция выглядела жалко и неряшливо…

Они сидели на разных концах длинного черного стола, как и в прошлый раз, и керамическая ваза с сухими цветами, как и тогда, разделяла их. Разница была лишь в том, что сегодня они встретились последний раз. Пронзительная печаль и предчувствие непоправимого ощущались во всем — в неловкости Федора, в бледном трагическом лице Майи, в сумерках за окном, в сухих безжизненных цветах на столе между ними… в нелепости и кошмаре последних дней.

— Как печально, — сказала Майя. — Печально и бесполезно. Я ведь приехала из-за Максима, думала увезти его… Они считают, он придет сюда. Знаете, Федор, если бы не Сережа, они бы прорвались в дом! Я уже и не знаю, где… ваши, где газетчики. И эта девушка… все время в новостях. Ее до сих пор не нашли?

— Не нашли.

Майя кивнула.

— Почему вы все думаете, что это Максим?

Федор отметил, что она сказала «вы все», объединяя его в одну компанию с капитаном Астаховым, нахальными папарацци, Лешей Добродеевым, с враждебным городом, наконец.

— Пока ничего не известно, Майя. С ним необходимо поговорить. Вы же понимаете, что его рано или поздно…

Она закрыла ладонями уши и закричала:

— Не нужно! Вы говорите о нем как о животном! Как о звере, которого гонят! Господи! Ну почему? Почему у меня ни с кем ничего путного не выходит? Он моя семья, Максима… убивают, а я сижу сложа руки и ничем не могу помочь. Я снова бросаю его и убегаю!

Через минуту пробормотала:

— Извините, Федор. Эти события… глупо, нелепо! Это наш прощальный вечер, и… Я сейчас!

Она легко поднялась и вышла из комнаты. Он услышал ее быстрые шаги в коридоре. Вернулась она через несколько минут с картиной. Федор бросился ей на помощь. Вдвоем они поставили картину на свободный стул «лицом» к окну. Резко запахло масляной краской.

Полотно изображало воздушный шар — идеальную сферу, любимую модель художницы — серо-голубую, с крошечной корзиной, сплетенной из гибких тонких веток лозы, украшенной наивными цветочными гирляндами, которые летели по воздуху ей вслед. В такой корзине не поместился бы и котенок. В сфере, держась за руки, парили двое — мужчина и женщина, он в черном, она в белом. Жених и невеста. На шее невесты — белая омега. У нее длинные светлые волосы и очень светлые глаза. Мужчина напоминал Федора…

— Нравится?

— Очень интересно.

Картина ему не понравилась. Не «торкнула». Федор вспомнил, что видел на выставке похожую. Снова сфера, снова воздушный шар… Примитивный метареализм. Он испытывал скуку и неловкость оттого, что нужно благодарить за подарок, хвалить, говорить что-нибудь умное и оригинальное… с философской точки зрения. Именно этого ждет от него Майя — она, улыбаясь, смотрела на него в упор. В картине есть намек на их близость… или, вернее, на несостоявшуюся близость, и сожаление, что она не состоялась. И отказать художнице в подобной малости было бы бесчеловечно. Он сказал через силу:

— Майя, это очень дорогой подарок, я не уверен, что…

— Молчите, Федор! Это от всего сердца. Поверьте, мне очень дороги наши отношения. Я ненавижу расставания! Мне очень больно и тяжело… Ладно. Жизнь продолжается, Федор. Пока мы живы, жизнь продолжается, правда? Пока живы… Налейте мне вина!

Белое вино было похоже на то, которое они пили ночью на веранде. Федор выпил залпом. Майя серьезно смотрела на него, держа бокал в тонких бледных пальцах. Пить она не стала.

— Мне искренне жаль, Федор, честное слово. Вы были мне очень дороги. Эта пропавшая… она ваша девушка?

Федор кивнул.

— Я знала. Я видела вас вместе. Вы меня не заметили, вы держались за руки…

Взгляд ее скользнул по картине, где двое, жених и невеста, парили в шаре, рука в руке.

— Мне очень жаль, что наше знакомство заканчивается так. Знаете, Федор, я мечтала, что вы приедете ко мне, я представляла, как мы бродим по Риму, пьем кофе в маленьком уличном кафе… впрочем, я об этом, кажется, уже говорила. Это сделалось навязчивой идеей. Знаете, Федор, я никогда не пила кофе в уличных кафе — мой муж считал это неприличным. Он и Рима не любил, он был желчным и скучным, и мы никогда не ходили по старинным кривым улочкам, держась за руки… — Она рассмеялась. — Еще вина? Или… хватит?

— Майя, все проходит… — невпопад пробормотал Федор.

Вино ударило ему в голову, и все вещи в комнате — яркая майолика в черном до потолка серванте, картина в кресле, сухие цветы в нарочито грубой керамической вазе — дрогнули и стали медленно наползать друг на друга…

— Я знаю. Все проходит… — Голос Майи напоминал шелест. — Вы меня слышите, Федор? — Она привстала, издалека вглядываясь в его лицо.

Он кивнул. Слова ее долетали до него как сквозь снежный сугроб, почему сугроб? Холодно… Он почувствовал озноб, тело налилось свинцом… он попытался поднять руку и не смог… мысли текли вяло… Он видел Майю, с любопытством заглядывающую ему в лицо, она была рядом… почему-то подумал, что нет Идрии…

— Это не вино, — долетел до него издалека голос Майи. — Это… — она произнесла что-то по-итальянски. — Не бойтесь, Федор, это не опасно, мы просто поговорим… никаких следов. Исповедуемся друг другу, как на духу, подведем итоги… соберем камни. Я думаю, настало время.

Она засмеялась. Смех ее, дробный, глуховатый, завибрировал у Федора в ушах…

Глава 26. Тьма

…Полина пришла в себя от холода. Открыла глаза и увидела над собой низкий деревянный потолок. Она зажмурилась, открыла глаза снова — потолок не исчез. Он нависал над ней так низко, что она могла коснуться его рукой. Что она и попыталась сделать — вытянула руку. Рука повисла в пустоте, не достав до свода.

Она попыталась подняться, опираясь руками о твердый край лежанки. С трудом села и замерла, пережидая головокружение. Оглянулась, пытаясь понять, где находится. Маленькая комната без дверей… Склеп? Она зажмурилась от ужаса.

Обхватила себя руками, пережидая приступ тошноты.

— Это не склеп! Это не склеп, — повторила как заклинание. — Я жива. Здесь светло…

Она повторяла эти короткие фразы снова и снова, с трудом вникая в их смысл, не узнавая собственный хриплый голос. Она цеплялась за них, боясь потерять сознание, повторяя как мантру, не давая себе ускользнуть из бытия.

Под потолком едва горела выморочная тусклая лампочка, оставляя серые тени по углам. Полина с трудом рассмотрела полки вдоль одной из стен с какими-то ящиками, деревянную лестницу в углу, упирающуюся в потолок — там угадывался люк. В середине стоял пластиковый стол с тарелкой, литровой бутылкой воды, какими-то свертками.

Она попыталась вспомнить, сжала пальцами виски. Они сидели в баре… «Старая Рига». Девочки спрашивали, она рассказывала… она вернулась несколько дней назад… они были на озере… Она словно услышала голос Федора: «Смотри, водяной!» — и собственный радостный визг. Озеро, полное солнечных бликов, закачалось у нее перед глазами, она зажмурилась.

Что было дальше? После «Старой Риги»? Они стояли на улице, ожидая такси. Тоня и Слава уехали вместе, у нее же попутчиков не оказалось… Она приехала домой… такси… начинался дождь, а у нее не было зонта… мимо нее с криками проскочила компания подростков. Она торопилась — через полчаса приедет Федор, нужно успеть собраться. Федор…

Она улыбнулась, вспомнив, как они ночью в грозу бродили по лугу. На них обрушивались потоки теплой воды, они скользили по мокрой траве, крепко держась за руки, поминутно целуясь… Впереди, почти рядом, шипя и извиваясь, били плети молний, освещая синеватым неоновым светом мокрый луг и вздыбившееся озеро, и Федор закричал: «Сейчас нас достанет! Не боишься?» Она расхохоталась. Она испытывала радость и восторг оттого, что жива, что они вместе. Впервые за несколько последних недель она перестала бояться!

Драйв, как говорит Андрей, брат… Господи, они там сходят с ума! Никто не знает, где она.

Она бежала к подъезду, как вдруг почувствовала, что ее схватили за плечо… правое… и сильно дернули назад, она не успела даже закричать… дальше провал. Ничего.

Она закрыла лицо руками. Сидела, слегка покачиваясь в такт бьющей в висках мысли: что делать? что делать? что делать?

Лестница! Полина с трудом встала на ноги, постояла, прислушиваясь. Тишина… вязкая, тягучая, как в склепе. Лампочка вдруг замигала, и девушка замерла и взмолилась: «Нет!» Лампочка перестала мигать. Полина, цепляясь за стены, добралась до деревянной лестницы, ступила на первую перекладину. Она угрожающе скрипнула, и Полина снова замерла, прислушиваясь. Ей вдруг пришло в голову, что он наблюдает за ней, что здесь установлена тайная видеокамера. Он видит ее, видит, как она напугана… и что? Получает от этого удовольствие? Ждет, пока она превратится в комок дрожащей от ужаса липкой плоти, и тогда… он откроет люк, спустится вниз, подойдет к ней…

Сколько раз она задавала себе вопрос, что случилось с Алиной. Теперь она узнает… А потом он перевезет ее на старое кладбище и положит в склеп.

Она уперлась лбом в перекладину лестницы, пережидая новый приступ дурноты. Потом осторожно поднялась на одну ступеньку, еще одну, пока не сумела дотянуться поднятой рукой до люка над головой. Приподнявшись на цыпочки и балансируя на лестничной перекладине, она изо всех сил стала толкать крышку люка обеими руками. Безуспешно — тяжелая крышка не дрогнула.

Полина спустилась вниз, уселась на кровать и задумалась. Взгляд ее упал на пакеты на столе, и она вдруг увидела среди них свою сумочку. Телефон! Едва не зарыдав от облегчения и надежды, она схватила сумочку и вытряхнула ее содержимое на лежанку. Косметика, салфетки, деньги, шариковая ручка, какая-то ненужная мелочь… Телефона нет. Чудес не бывает. Он не дурак.

Он? Кто «он»? Этот психопат, маньяк-травести, который как сквозь землю провалился? Федор сказал вскользь, что его не сегодня завтра арестуют, ему некуда деваться, маньяку перекрыли кислород, он мечется, у него земля горит под ногами…

Больше они о нем не говорили, им и без того было о чем говорить. Или молчать, лежа на крошечном песчаном пляжике.

Но почему именно… она , вдруг пришло ей в голову. Где и когда она перешла ему дорогу? Что щелкнуло в его больной голове? Федор сказал, что видел его… диву Стеллу, странное существо с совершенно уникальным голосом, и на выставке этот урод тоже был… ну и что?

«Федор!» — осенило ее. Ее не трогали, пока она не встречалась с Федором… Фу, чушь! Что за нелепая мысль!

Но нелепая мысль не уходила. Федор сказал, что этот парень сводный брат художницы… Федор знаком с ней… И снова — ну и что? Какая связь?

Полине показалось, что стало труднее дышать. Если здесь нет вентиляции, хотя откуда ей быть? Это не жилое помещение. А если он задумал… если это его замысел, чтобы она задохнулась? От этой мысли у Полины потемнело в глазах.

Что делать? Сидеть и ждать?

Ей показалось, она услышала звук шагов над головой. Волна страха пролетела вдоль позвоночника… Она напряженно всматривалась в люк, испытывая животный ужас, предчувствие боли, представляя, как приподнимется крышка, с лязгом ударится в пол, он ступит на верхнюю перекладину и начнет неторопливо спускаться…

Полина сжалась в комок и закрыла глаза.

* * *

Когда она очнулась, вокруг ничего не изменилось — все так же светила синеватая лампочка под потолком, над ней виднелся четкий квадрат люка, на столе лежали пакеты и стояла пластиковая бутылка с водой. Ей хотелось пить, она вдруг услышала звук льющейся в стакан воды… холодная вода… пузырьки газа… Полина поднялась, взяла бутылку, с трудом открутила пробку. Вода была теплой и безвкусной.

Она не знала, сколько прошло времени — день, два, три… Ни звука не доносилось извне, и Полина вспомнила, что читала где-то: самое пугающее — неизвестность. Чувство голода прошло, она так и не притронулась к пакетам с едой. Воды в бутылке оставалось на донышке, и она, пересиливая себя, оставляла ее «на потом».

Сначала она пыталась понять, что он задумал, что собирается с ней сделать, где она находится… Федор говорил, его поймают. Ее обожгла мысль, что маньяк мог уехать из города насовсем, сбежать… или… или… его могли убить при аресте! И тогда она останется здесь навсегда. Если этот подвал хорошо замаскирован, то ее не найдут, им просто не придет в голову искать ее здесь! И тогда подвал станет настоящим склепом. А через много лет кто-нибудь случайно наткнется на люк, где-нибудь под… линолеумом, под мебелью… в сарае… где угодно, поднимет его и найдет… Никто не узнает, что это она, Полина Скорик, никаких документов в сумочке не окажется. Ничего, что помогло бы установить ее личность.

Она заплакала, потом уснула, потом снова пришла в себя. Дышать было трудно. По-прежнему ни шороха не доносилось сверху. Она неотрывно смотрела на четкий квадрат люка над головой, ей казалось, что щель то увеличивается, то уменьшается.

Она представляла себе, что лежит на пляже… прекрасный солнечный день… горячий песок, плещет море, солнечные зайчики… больно глазам… Федор говорит: «Смотри, водяной! Вон! Да вон же!» Он хватает ее за плечо, и она не знает, шутит он или говорит правду, ей радостно и немного страшно…

Глава 27. Исповедь

— Федор! — Майя помахала рукой перед его лицом. — Вы меня слышите? Вы должны меня слышать! Отвечать вы, правда, не сможете, но это к лучшему — мы не поссоримся. Невозможно поссориться, когда один из собеседников молчит. — Она засмеялась. — Вам не больно? Я хотела попробовать это на себе, но потом передумала. Я всегда восхищалась эпохой Возрождения, кроме всего прочего, они придумали много ядов. Известная вам Лукреция Борджиа, потом Теофания ди Адамо, семейство Медичи… Впрочем, Рим всегда интересовался ядами. Известно ли вам о том, что у Нерона на службе был личный отравитель?

Вы, наверное, хотите спросить, о чем мы будем говорить? Вы можете кивнуть в знак согласия. Или закрыть глаза… Не можете? Неужели я промахнулась с дозой? Впрочем, теперь это не важно. Я уверена, что вы меня слышите.

Знаете, вы мне очень нравитесь, Федор. Вы единственный мужчина среди всех этих клоунов, и я подумала… Я ведь вам небезразлична, я же вижу! Но вы предпочли… Мне не везет с мужчинами всю жизнь… как проклятье! Сначала Павлик Зинченко, который бросил меня ради какой-то особы из предместья; потом мой муж, омерзительный пятнистый старик, похожий на ящерицу… Я замирала от отвращения, когда он ко мне прикасался. — Она закрыла лицо руками. — Если бы вы знали, как я ожидала его смерти! Я не отравила его, я просто не знала, чем. Он был так гадок, что отравить его было бы милосердием.

Она тихо рассмеялась.

— Знаете, я встретилась с женщиной Павлика, мне хотелось посмотреть на нее. Грубая, циничная баба, ужасно одетая… в красных туфлях! Я не могла смотреть на нее! И я попыталась придать ей пристойный вид. Я… Впрочем, неважно! Я сейчас!

Она вдруг выбежала из комнаты. Вернулась через несколько минут, со стуком поставила на стол пару красных туфель на высоких каблуках.

— Вот! Я их оставила себе на память! — Она рассмеялась. — Я заявила на суде, что он был со мной, я вытащила его из тюрьмы. Думала, он вернется ко мне, но… увы! Он не захотел меня.

Я пребывала в самом жалком состоянии — это было двойное предательство. Мне кажется, мэтр Рыдаев заподозрил что-то и подсунул меня своему старому приятелю, моему будущему мужу, и тот увез меня в Вечный город. Так мы и жили: я — задыхаясь от отвращения, и он — импотент, все еще вожделевший…

Когда он умер и освободил меня, я растерялась. На меня свалились свобода и деньги, и я не знала, что с ними делать. И придумала устроить выставку в родном городе. Много лет назад я бежала из него, а теперь… я представила себе, что возвращаюсь на белом коне, в белом платье… в венке из белых роз! Известная, богатая, талантливая.

Как они все вились вокруг меня! И эта девушка, Алина, кажется. Знаете, она мне даже понравилась — шумная, болтливая… В ней была живость, которой мне всегда недоставало. А когда мы встретились в тот же вечер, я поняла, что это судьба. Я пришла к Павлику, надеялась, что он все еще живет в этом доме. Эта девушка тут же выложила мне, что тоже живет здесь, работает в спа-салоне и собирается за него замуж. Она была такой счастливой! Я смотрела на нее и чувствовала, что ненавижу ее. Ненавижу ее дурацкое оживление, дурацкий радостный смех… Почему она? Чем она лучше? И все померкло — выставка, триумф… все! Она уничтожила меня!

Я сказала, что мне надо добраться домой, вызвать такси. Она тут же предложила отвезти меня. Я ни о чем ее не просила, она сама! Сама выбрала свою судьбу. В машине она болтала о свадьбе, о платье, о банкете в «Прадо», пригласила меня, а я сидела, сцепив руки, слепая от ярости, и меня одолевало одно желание — чтобы она заткнулась!

Потом я видела ее в новостях, ненавистное лицо смотрело на меня с издевкой. А я думала: Господи, что со мной не так? Почему все уходит как вода сквозь пальцы? Почему, Федор? Почему вы выбрали эту…

Помните, как вы увезли меня с приема? А потом мы сидели ночью на кухне, пили пиво и разговаривали? Я чувствовала, что мы родственные души, мне казалось, передо мной открывается новая ослепительная жизнь, полная радости!

Спустя несколько дней я поехала к Павлику. Я думала, мы поговорим как старые добрые друзья, я хотела ему сказать, что не сержусь, что мы по-прежнему друзья, а он обвинил меня в убийстве своих женщин, он говорил всякие гадкие слова… он угрожал мне! И я… я защищалась! Он не должен был умереть! Это зелье вполне безобидно, человек не умирает, он просто засыпает. А Павлик умер. Видимо, оно не сочетается с алкоголем… Не знаю.

Я увидела свадебное платье, то, о котором она говорила. Я повесила его на люстру, оно раскачивалось на сквозняке… как живое! А на кухне спал Павлик. То есть я думала, что он спит. Я еще постояла на пороге, как будто прощалась. Прости и прощай! Жаль, что так получилось…

Она задумалась ненадолго. Слова ее с трудом достигали ушей Федора, сознание его ускользало, и ощущение холода усилилось. К нему добавилось чувство невесомости — ему казалось, он парит в воздухе…

— Я хотела увезти Максима, у него уникальный голос, у него могло быть замечательное будущее, но он не хотел меня видеть. А вот его дружок Кристина был настроен совсем по-другому. Мы встретились в «Белой сове», и он поставил мне ультиматум — он уломает Максима, но с условием, что поедет в Италию вместе с нами. Иначе вся «грязная» история нашего семейства с убийством матери Максима и его лечением в психушке здесь и в Италии окажется достоянием прессы. Этот ничтожный сутенер посмел меня шантажировать!

Я сказала, что согласна, и потребовала, чтобы он позвонил Максиму и сказал, что нам необходимо встретиться для серьезного разговора у театра, пусть ждет нас там в шесть. По моей просьбе он позвонил с моего мобильного телефона. Он сказал Максиму: «Она согласна! Мы уедем вместе! Я тебе обещал, помнишь?»

Он торжествовал! Он держался со мной как хозяин положения. Он стал развивать планы относительно Максима, говорил, что тот полностью подчинен ему, что его влияние безгранично. Он был отвратителен! Он говорил о моем брате как о слабоумном и психически неполноценном человеке, которым только он способен руководить.

Я не помню, как это случилось… Мы боролись, он упал и потерял сознание… Я схватила шарф… При драке он разорвал мой браслет, подвески посыпались на пол, я ползала и подбирала их… — Она помотала рукой перед лицом Федора. — Я умирала от ужаса, что откроется дверь и кто-нибудь войдет. Потом я стояла под дверью, прислушиваясь. В коридоре было пусто, и я выскользнула через черный ход в тупичок. Меня никто не видел. Судьба всегда за меня. Знаете, Федор, у каждого из нас есть кто-то, кто ведет нас, и не дай бог, чтобы он выпустил нашу руку…

Я поехала к театру, ожидала Максима почти до восьми, но он не пришел. И я поняла, что он сбежал. Он снова сбежал, и где его искать, я не имела ни малейшего представления. Я звонила ему снова и снова, но он не отвечал.

А потом мы с вами сидели в «Детинце», я не могла оставаться одна, мне было страшно. Вы взяли меня за руку, и я поняла, что вы, Федор, мой единственный друг, который понимает меня, на которого я могу положиться. И я вам рассказала все… почти.

А потом нас увидел это ужасный тип, журналист. Он перелез через ящики с цветами, и вечер был смят, настроение ушло.

Она замолчала. Смотрела, улыбаясь, на Федора. Покачивала головой.

— А ночью мы пили холодное вино на веранде, помните? Светила луна… Итальянцы говорят, что луна притягивает мужчину к женщине. Я чувствовала, что нас тянет друг к другу… Помните, Федор? Но это оказалось ложью, к сожалению.

Я, наверное, проклята. Вся наша семья… Меня снова предали. Вы оттолкнули меня. Но я поняла одну вещь, Федор! Человек может пересилить судьбу! Отряхнуть прах прошлого со своих подошв и начать снова…

И я знаю, как я это сделаю. Вернее, не я, а мой брат Максим. Кстати, он сейчас здесь — Сережа нашел его к каком-то притоне и привез сюда, ко мне. Добрый верный пес Сережа… Я думаю, что Максим устроит пожар, в котором и погибнет. Мне чудом удастся спастись, а вам не удастся, Федор, потому что вы броситесь спасать Максима. То есть сначала меня, а потом его… А этот подлый мальчишка разольет везде бензин, и дом вспыхнет как факел. Жалко, конечно. Наш прекрасный фамильный дом, слегка испачканный кровью.

А я улечу домой! Расплатившись с долгами, оставляя за собой один лишь пепел. И уверяю вас, Федор, провожать меня в аэропорт приедут итальянский консул, мэр вашего паршивого городишки, местная богема — пьяный по обыкновению Виталя Щанский, и серьезный дурак Башкирцев, и хулиган с купеческим размахом Речицкий, и непременно этот липкий репортеришка, ваш друг Добродеев. Все будут жалеть меня — как же, я потеряла единственного брата и… любимого человека. Вас, Федор.

Я буду в черном… Впрочем, я всегда в черном. А Добродеев будет врать всем, что он мой друг. Они все будут врать обо мне — я стану любимой городской легендой. Народ валом повалит на выставку и в музей — смотреть на мои картины.

Это называется уйти, громко хлопнув дверью. Поверьте, Федор, хлопок будет оглушительным.

Огласки, разумеется, не избежать, но знаете, Федор, я подумала и поняла, что это — реклама, а рекламы плохой не бывает, реклама хороша любая. Толпа рванет покупать картины сумасшедшей мадам Корфу, чей сводный брат, маньяк-убийца с божественным голосом, сгорел живьем в пожаре, который сам же и устроил. Цены взлетят до астрономических высот.

Я буду постоянно в черном, буду отказываться от интервью, стану посещать церковь и молиться за погубленные души, за мной всегда и везде будет тянуться шлейф тайны и слухов…

Она с улыбкой смотрела на него.

— Время прощаться, Федор. Мне искренне жаль, что у нас ничего не получилось и мы не будем бродить по кривым улочкам старого Рима, держась за руки, не будем пить кофе в уличном кафе… Жаль. По-моему, я говорила уже, что мой покойный муж терпеть не мог уличных кафе. Я усядусь на старый облезший стул на теневой стороне, закажу капучино, буду пить неторопливо, маленькими глотками, глядя на толпу… в одиночестве. Странная, сумасшедшая, талантливая и трагичная мадам Корфу. Обещаю вспоминать о вас, Федор. Мне искренне жаль, что так получилось. Вы предатель, Федор, вы тоже, но я вас прощаю.

Кстати, на лужайке перед своим домом в Чеккано я повторю композицию с шарами. Я, кажется, говорила вам, что сфера — моя любимая форма, помните? — Она смотрела на него своими очень светлыми глазами, улыбаясь. — Шары снова будут идеально круглыми, серо-голубыми, и среди них несколько черных… сколько же? Сейчас… сейчас, кажется, восемь! Ну да, восемь! Двести или даже триста серо-голубых шаров как дождевое облако, и восемь черных траурных пятен. А вы, сыщик и философ, ни о чем не догадались!

Никто ни о чем не догадается! Я уже окончательно решила — назову это «Прощением». Возможно, я позволю сфотографировать себя на фоне «Прощения» для какого-нибудь гламурного издания. На снимке я буду опять в черном, с длинными светлыми волосами — тонкая, беззащитная, убитая горем мадам Корфу, пережившая ужасную личную трагедию, но тем не менее нашедшая в себе силы жить дальше… Для которой на свете осталось только одно утешение — творчество. И тут же страничка с каталогом названий и прайс-лист.

Я поняла, что избранный человек делает себя сам, он планирует, творит картину своей жизни и сметает с пути все, что ему мешает. Знаете, Федор, судьба за меня! Подумайте, сколько роковых случайностей совпало. Они заплатили за все. Вы все заплатили за все. Никто не остался безнаказанным. И теперь я пойду дальше. Дом, правда, жалко, его строил отец… отчий дом! — Она развела руками, вздохнула. — Но ничего не поделаешь, чем-то нужно жертвовать. Прощайте, Федор.

Она наклонилась над ним, коснулась губами его лба и стремительно вышла из комнаты.

Слова Майи доносились до Федора будто сквозь ватную подушку, он не все понял — восприятие его было заторможено, он по-прежнему не мог двинуть и пальцем, он не ощущал своего тела, только холод. Он попытался поднять руку, но она ему не повиновалась. Мысли тяжело ворочались… о том, что нужно заставить себя встать… встать… пойти… позвать… сделать… что-то… Сергей привез Максима… верный пес… черные шары как вороны… восемь… Почему восемь ?

Майя… двое в шаре… шар летит… цветочные гирлянды… жених и невеста… мощный стержень лилии вуду, запах тления…

Глава 28. Проклятие. Финал

Федор пришел в себя от того, что его звонко шлепали по щекам и приговаривали:

— Н-ну, Алексеев, д-давай! Очуняй! Да что ж ты, как салага, прости, Господи! Н-ну!

Новый шлепок, и водопад холодной воды. Федор открыл глаза и увидел над собой оскалившееся в волчьей улыбке лицо… дьявола. Черного, с блестящими белками глаз и волчьими зубами. Инстинктивно Федор попытался прикрыться рукой.

— Живой! — обрадовался дьявол. — А я уже д-думал, летальный исход! В рубашке родился. Рука вот только малость обгорела. Ну д-да ничего, до свадьбы заживет. Встать можешь?

Дьявол сильной рукой взял Федора за шиворот и дернул кверху. Тот вскрикнул от боли.

— Подъем! Раз-д-два, взяли! — скалил зубы дьявол.

Федор сел, обхватил руками голову. Голова раскалывалась, невыносимо болела правая рука.

Теперь сидели они оба — он и дьявол. На лужайке, где еще недавно висела в воздухе композиция из шаров, теперь было пусто — шары лопнули от жара, шелковистые оболочки усыпали траву. Дом пылал факелом, адский жар был страшен, оранжевое пламя рычало, столб его устремлялся в белесое небо. Вокруг, крича, бегали люди, струи воды из шлангов били фонтанами, но были они вполне бесполезны — от дома остались лишь каминная труба, торчащая в небо как перст грозящий, да груда развалин…

— Ты, Алексеев, пропустил самое интересное! — хохотнул дьявол. — Встал! Н-ну!

Новый рывок, и Федор поднялся на неверные ноги. Пошатнулся, и дьявол придержал его за локоть.

— Пошли!

— Куда? — пробормотал Алексеев, пытаясь освободиться. Ему это не удалось — дьявол держал крепко.

— К черту в гости! Она там, больше негде. Шевелись, Алексеев, время поджимает. Что-то твои д-дружки запаздывают.

Они шли через поляну в дальний угол участка. Жар бил в спину. Федор все время оглядывался, пытаясь додумать невнятную мысль, что-то о доме… тоже пожар… падение проклятого дома… как же их?

— Ты… Максима? — выговорил он с трудом.

— Знаешь, Алексеев, я прошел войну в разведотряде, выжил од-дин, понял? Мне ваши засады — д-детский лепет. Нашел его и привез. Правда, не знал, что на погибель. Так им и передай. Не знал, вот те крест! — Дьявол размашисто перекрестился.

— Он… живой?

— Живой. Смотри!

Новый грубый рывок развернул Федора в сторону гостевого домика. Он увидел сидящую на земле крупную полураздетую женщину и лежащего мужчину, его голова покоилась на коленях женщины… ее распущенные длинные волосы закрывали его лицо. Женщина раскачивалась из стороны в сторону — казалось, она баюкает ребенка… Идрия!

— Ты Сережа? — дошло наконец до Федора.

— Он самый! Неужели узнал? Молоток. — Он хохотнул. Был садовник странно возбужден и все время скалил зубы.

— Пришли! Стоять, Алексеев!

Федор послушно остановился перед стеклянной башней, похожей на ракету. Отблески огня плясали на ее гладкой поверхности.

Сергей подергал металлическую ручку. Дверь не дрогнула. Он выругался, оглянулся. Достал из-за пояса пистолет и выстрелил в замок. Раз, другой. Федор смотрел, не понимая… Дверь приотворилась, и в щель рванул удушливый смрад, заглушая вонь пожарища. Федор отпрянул, с трудом удержавшись на ногах. Сережа ступил внутрь, матерясь и зажимая ладонью нос. Федор заглянул через его плечо. Маленькая скорченная фигурка лежала на полу… Майя. Над ней победительной красной плотью торчал проклятый цветок.

Сережа присел на корточки, дотронулся до ее шеи. Потом провел рукой по лицу, закрывая ей глаза. Посидел неподвижно несколько секунд и резко встал.

— Пошли, Алексеев!

— Она?..

— Уже там, — Сережа ткнул пальцем в небо. Подумал и добавил: — Или там! — Он ткнул пальцем в пол, намекая на ад. — Похоже на удушье от вони. А выйти не смогла. Замок давно барахлил, а может, Ид-дрия постаралась. Шучу! Пошли!

— Ты меня взял в заложники?

Сергей расхохотался.

— Не смеши, Алексеев! Ты меня проводишь, и мы поговорим по д-дороге. Тут недалеко моя машина.

— Куда… ты?

Он пожал плечами, снова оскалился.

— В белый свет! Меня здесь больше ничего не д-держит.

— Ты не сможешь, везде патрули.

— Обижаешь, Алексеев. Я смогу! Я теперь все смогу, я свободен. Заплатил сполна.

— Ты все знал?

— Знал. Знал про д-девушку Зинченко, первую. С Милкой была тогда истерика, я ее по старой памяти зову Милка. Они оба мне как собственные дети… Милка и Максим. Паша Рыдаев тоже знал, потому и спихнул ее за бугор. А Зинченко испугался! Она вцепилась в него, проходу не давала. Он испугался. Любой мужик рванул бы куда подальше от такой любви. Нам главное свобода, правда, Алексеев?

— И ты никому ничего… почему?

— Я был по гроб жизни обязан ее бате, Кириллу Максимовичу, царствие ему небесное. Он меня вытащил. Милку лечить надо, видел ее картины? Явилась знаменитая, выставка, то, се, я думал — переросла…

Она позвонила мне ночью в истерике, попросила приехать на старое кладбище. Я поехал, она сидела в машине с этой д-девушкой, заперлась, тряслась от страха. Оказалось, это невеста Зинченко, вторая. Я чуть с копыт не слетел! Что я должен был д-делать, по-твоему? Я вытащил ее из машины, занес в первый от д-дорожки склеп, д-думал, найдут… Снял туфли… инстинкт сработал, вроде как дал понять: та же схема, пусть ищут!

— И украшение… на ступеньках?

— Украшение? Какое украшение?

— Неважно… — пробормотал Федор.

— А потом как сход лавины — Зинченко, следом дружок Максима, педик. Она задумала разобраться со всеми, с тобой и Максимом. Может, и со мной, я ведь свидетель. У меня дела были в городе, возвращаюсь — горит! Ид-дрия вытащила Максима, увидела меня, тычет в дом, кричит что-то по-итальянски, два слова разобрал — Федор и еще одно! Ты, Алексеев, у нас человек ученый, может, знаешь? Что такое «серпента »?

— Змея… Я видел, как Майя бежала к тебе ночью.

— Змея… — повторил Сережа. — Нормально. Она бежала ко мне… — Он взглянул на Федора, ухмыльнулся, — поправиться. Наркоманила она, а не то, что ты подумал. Старый козел, ее муж, был наркоманом, и Пашка Рыдаев знал, тоже сволочь. Он ее и подсадил. А я знаю, где достать.

— Где Полина? Что она сделала с Полиной?

— Кстати! — Сережа стукнул себя по лбу. Порылся в карманах. — Держи! — Он бросил Федору небольшой предмет. Это был ключ. — У меня в кухне под буфетом лаз в подпол. Твоя барышня там.

— Ты?!

— Я. Скажи спасибо, что успел. Она на тебя запала, Алексеев, а потом увидела вас вместе, и я понял, что нужно спасать твою д-девушку. Так что за тобой д-должок. Да подожди ты! — Он удержал рванувшегося Федора. — В порядке она. Д-должок за тобой, понял? Может, когда-нибудь напомню.

— Ты не сможешь… уйти, — с трудом выговорил Федор.

— Смогу! — сказал как припечатал Ермак, и Алексеев понял, что уйдет.

— А Максим…

— Ид-дрия не даст его в обиду. Любого порвет. Это же зверь-баба!

— Его лечить надо.

— Не нужно, он здоров. Его мать с хахалем замочил не Максим, а Милка. У нее и мать была с большими сдвигами — отравилась. Я услышал выстрелы, бросился в дом и застал… вид на Мадрид. Отправил ее домой, приказал сидеть и не рыпаться, пока не позвоню. А Максиму сказал: нужно спасать сестру от тюрьмы. Он только кивал, бедняга. Поверишь, у меня сердце разрывалось, но не мог я сдать ее. А что бы ты сделал на моем месте? А, философ? Не по закону, а по совести?

Федор не ответил.

— Ладно, прощай, Алексеев. Я бы пошел с тобой в разведку, ты мужик понимающий. Тебя подучить малость, а то слишком… — Он покрутил головой. — Слишком много думаешь. Много д-думать вредно, на твоей философии д-далеко не уедешь. Жизнь штука жестокая… — Он замолчал, а потом вдруг закричал страстно, задрав голову к красному в отблесках пожара небу. — Господи, иже еси на небеси! Не забудь, Господи, что я свои грехи вроде как отмолил, все! Философа спас, перед Максимом очистился. Милку берег как мог. Передай Максиму, Алексеев, чтобы не д-держал на меня зла. Я хотел воспитать из него мужика, но он вроде тебя, хлипкий оказался. Не сдюжил. Ну, д-да у каждого по жизни свои задачи. Прощай! Д-даст Бог, свидимся.

Мотор взревел, взметнулся из-под колес гравий, и как танк рванулся вперед джип афганца Сережи.

Федор стоял секунду-другую, глядя ему вслед, а потом побежал к гостевому домику.

* * *

Полина услышала грохот и громкие голоса. По деревянной лестнице спускались люди.

— Полиночка! — услышала она голос Федора. — Живая! Девочка моя родная, я чуть с ума не сошел! — Он покрывал поцелуями ее руки и лицо. — Все позади, теперь все будет хорошо…

— Привет, Полина! — капитан Астахов выглянул из-за плеча Федора. — Ты как?

Алексеев поднял девушку и понес к лестнице. Ее подхватили сверху.

— Она ничего не ела, — сказал капитан, исследовав пакеты. — Только воду выпила. Досталось девчонке. Я тебе сразу сказал, что эта твоя художница больна на всю голову, а ты ее защищал. — Он стал собирать рассыпанные вещи Полины в сумочку. — Слушай, философ, ты уверен, что не видел номера машины Ермака? Мы бы его сейчас… — Он сжал кулаки.

Федор не ответил и полез вверх по лестнице.

…Дом догорал. В воздухе вороньем кружили хлопья черного пепла. Запах горящего дерева смешивался с вонью лилии вуду в отвратительный коктейль.

«Вот и все, — подумал Федор. — Вот и все…»

Идрия и Максим, черные от сажи, стояли, касаясь друг друга плечами, и смотрели на догорающий дом. Собаки, Дашка и Машка, изваяниями застыли тут же. Федор подошел, стал рядом.

— Феодор! — Идрия взяла его за руку, заглянула в лицо.

— Я вас помню, — Максим сверкнул зубами. — Приходите в «Сову», у меня завтра концерт. Придете?

— Приду. У вас замечательный голос, Максим. Мне очень жаль, что Кристина… Я его хорошо знал.

— Я знаю, он рассказывал, как вы его спасли. Я его предупреждал, чтобы не лез к Миле, но он… он всегда считал меня своей вещью! — последние слова Максим выкрикнул. — Сережа, Мила… понимаете, Федор, я всегда был их вещью! А сейчас я своя вещь! — Он расхохотался.

Федор окинул их взглядом — радостного Максима и улыбающуюся Идрию, чье плечо касалось плеча парня, и подумал — хорошо бы…

— Я жив! Я выжил, и теперь я буду петь!

— Максим, Сергей уехал.

— Я знаю!

— Он рассказал мне…

— Я знаю, Федор! Мила… умерла?

— Мне очень жаль, Максим.

— Мне тоже. — Он заговорил вдруг горячечно: — Я ее любил, она убила мою маму, а Сережа сказал — надо ее спасать, вас теперь только двое. Я все помню! Теперь никого нет, и проклятый дом сгорел. Мила боялась меня, она увезла меня в Италию и заперла в психушку. Меня там мучили! Честное слово, я бы никому ничего не сказал. Но она все равно боялась.

— Понятно. — Федор помолчал. Потом протянул ему руку: — До свидания, Максим! До свидания, Идрия.

Она, широко улыбаясь, кивнула. Федор впервые увидел, как боснийка улыбается.

— Завтра, Федор! — напомнил Максим. — Завтра в «Сове»!

…Он пошел по поляне к джипу, где ждала его Полина. Над криками и грохотом пожара, суетой, гарью и пеплом вдруг взлетел сильный, чуть дрожащий голос Максима, дивы Стеллы, как символ жизни, хотя пела она о смерти:

Я больше не заплачу,

Все выплакала слезы…

Глава 29. Снова триумвират

Моя ты или нет? Не знаю… не пойму…

Но ты со мной всегда, сама того не зная.

И. Северянин. Примитивный романс

Прошло три месяца. Учебный год в разгаре, и Федор Алексеев страшно занят. Рука его почти зажила, остался лишь длинный мужественный шрам.

Савелий Зотов тоже занят — издательство приобрело бывший «Дом книги» — ныне «Книжный червь», — вчистую разорившийся, и теперь правление решало, что с ним делать.

Капитан Астахов разрывался на службе.

Они сбежались, как в старые добрые времена, в своей штаб-квартире — баре «Тутси». Первым пришел Савелий, который был инициатором встречи. Потом Федор. И последним — капитан, озабоченный и, как всегда, опоздавший.

Трагическая история художницы Майи Корфу наделала много шуму в городе, подробности ее не сходили со страниц городских газет добрый месяц, пока их не вытеснили новые события. Много было домыслов, слухов, нелепиц и откровенного вранья. Липовые знакомые и друзья художницы раздавали интервью и, закатывая глаза, врали о предчувствии ее трагической гибели, близости и дружбе с ней, о тщательно оберегаемых семейных тайнах. И сегодня еще нет-нет да и разразится чье-нибудь борзое перо новыми откровениями и шокирующими подробностями из «самого достоверного источника».

Предприимчивая Марина Башкирцева, директор исторического музея, договорилась с Максимом Туром о безвозмездной передаче наследия Майи Корфу музею, и теперь туда началось паломничество.

Леша Добродеев строчит книгу о диве Стелле и личном знакомстве с Майей Корфу. Дива Стелла, она же Максим Тур, по-прежнему выступает с концертами в «Белой сове». Как вы понимаете, попасть туда практически невозможно. Максим — единственный наследник художницы, он богат, знаменит и вызывает истерический интерес общественности своей трагической судьбой и уникальным даром. За спиной верной Идрии ему вполне комфортно — она ведет его дела, дом, заботится о гардеробе и столе, позволяя ему оставаться по-прежнему незрелым мальчиком, капризным и избалованным. Ее боится даже ушлый семейный адвокат мэтр Рыдаев и считает ведьмой. Много ходит сплетен об отношениях Максима и Идрии, но наверняка никто ничего не знает, а спрашивать у боснийки не решается даже вездесущий Леша Добродеев, который к ним вхож. Взгляд недобрых черных глаз Идрии способен отрезвить любого. Или сглазить. Живут они замкнуто, правда, известно, что строят дом на месте старого, сгоревшего. Вышколенная Майей Идрия умеет считать деньги и прекрасно управляется со строительными рабочими.

Оба — Максим и Идрия — любят Федора и всегда радуются его приходу. «Феодор» называет его Идрия. Она лечила его обожженную руку народными средствами, принятыми в ее деревне, шептала и даже плевала на рану, и ведь помогло же! Шрама почти не видно.

Идрия передала Федору подаренную ему картину «Двое в шаре». Подрамник слегка обгорел, но холст не пострадал. Федор спрятал полотно в шкаф, не зная толком, что с ним делать. Повесить его на стену он пока не решается. Иногда достает из шкафа и рассматривает. Двое — счастливые жених и невеста — парят в шаре. Невеста, как ей и полагается, в белом, с длинными белыми волосами — похожа на Майю Корфу. Жених — на него, Федора. И он задает себе вопрос: когда она писала картину? До того, как увидела его с Полиной, полная надежды на то, что они будут ходить когда-нибудь по кривым улочкам старого Рима, держась за руки, или после ? Уже задумав месть? И тогда картина — издевка больного воображения.

Хотя разве не ясно? Она подарила ему картину, зная, что жить ему осталось совсем ничего, считаные минуты, не вмешайся случай.

Федор пытается представить себе, что хотела сказать художница, понимая, что всякий его домысел не сообразуется или очень мало сообразуется с реальностью.

Что значит шар с философской точки зрения ? Замкнутая сфера, отрезанность от мира? Ловушка? Только они двое на всю оставшуюся жизнь? Или недолговечный мыльный пузырь?

А та первая картина с выставки? Тоже жених и невеста. Жених обнажен, невеста в белом. Невеста — Мелисента, а жених… Зинченко? Про которого ей все известно — прозрачен, обнажен… приговорен.

Афганец Сергей исчез, словно растворился, не оставив после себя следов. Он объявлен в розыск как соучастник и свидетель, и капитан Астахов не теряет надежды рано или поздно посмотреть ему в глаза.

Вот так или почти так были расставлены фигуры на момент встречи нашего триумвирата в «Тутси». Сбора для подведения итогов и окончательной расстановки точек над «i».

— За встречу! — провозгласил отдышавшийся капитан Астахов. И они выпили. — Я тебе сразу сказал, что она с приветом, — начал Коля, возвращаясь к вечной теме художницы Майи Корфу.

— О мертвых или хорошо, или ничего, — поспешил Савелий, метнув настороженный взгляд на Федора.

— Ты ее картины видел? — резко спросил Коля.

— Не успел.

— Так сходи посмотри. Они теперь в музее. Я специально сходил, отметился. Это картины убийцы, Савелий. А у тебя, Федор, с головой большие проблемы.

— Майя Корфу — незаурядный художник, — ответил Федор. Был он молчалив и невесел.

— Это большой вопрос, — не согласился Коля. — Меня лично с души воротит от ее художеств. Ладно, ладно! — Он поднял руки, словно сдавался. — Молчу. Может, с философской точки зрения… — не удержался он.

Они помолчали.

— А этот цветок! — вспомнил Коля. — Вонючий! Цветок смерти! Лешка Добродеев говорит, он помер. Добродеев целую теорию развернул, что между художницей и цветком была, мол, мистическая связь, и ее смерть вызвала смерть цветка. Фигня, одним словом. Вы Лешку знаете, он что угодно набуровит.

— Какая трагическая история… — заметил задумчиво Савелий.

— Ты, Федя, чудом уцелел! Ты хоть это понимаешь? А все почему? Ну скажи, почему тебя всегда тянет на гниль? Почему тебе скучно с нормальной бабой? Вот и Полина! Что это? С философской точки зрения?

Федор вспомнил, как провожал Полину. Братья и дядя деликатно отошли в сторону, а они остались на перроне. Говорить было не о чем, оба чувствовали — что-то ушло из их отношений, и объяснить, что это, они не могли. То ли погибшая Майя Корфу стояла между ними, то ли пережитый ужас, то ли его собственное чувство вины. Возможно, у Полины возникло подспудное желание все забыть и отрешиться, а потому бежать без оглядки из этого проклятого города. А Федор являлся его частью…

— Полина, может, останешься? — спросил он.

Она покачала головой и улыбнулась. Протянула руку и погладила его по щеке. Он прижал ее руку к губам. Расставание их было печальным — они не могли объяснить себе, почему нужно расставаться, но оба чувствовали, что почему-то надо, и это уже навсегда.

Они не говорили о том, что произошло. Федор попытался что-то сказать, но Полина покачала головой — не надо. Пережито, забыто… Забыто?

— Я приеду? — полуспросил он.

— Летом! Конечно, приезжай, — легко согласилась Полина. Они с улыбкой смотрели друг на друга.

— У вас, философов, все не как у людей! — не мог успокоиться Коля. — Такая девушка!

Федор поймал сочувствующий взгляд Савелия и промолчал.

— Афганец на связь не выходил? Чует мое сердце, он появится! Имей в виду, Федька, узнаю — убью! Ты свои интеллигентские замашки брось, он убийца!

— Давайте за все хорошее! — поспешно произнес Савелий, и они выпили.

— «Хонду» забрал, сделали прилично, — сообщил Коля. — Ирку теперь близко к ней не подпускаю. Тебе, Федя, кстати, привет. От кутюрье Рощика. Говорит, поразительно интересный мужчина этот ваш друг!

— Спасибо.

— Просил узнать, может, согласишься поработать моделью? У них скоро суперпоказ, — Коля хохотнул, и Савелий тоже не смог сдержать улыбки. — Что передать Рощику?

— Передай, что я согласен, — сказал Федор. — Когда показ?

— Согласен?! — вытаращил глаза Коля. — Ты чего, совсем с катушек слетел?

— Я ухожу из университета, ищу работу.

— С какого перепугу?

— Плохой из меня философ, как оказалось. Ничего я в жизни не понимаю.

— Думаешь, у Рощика повезет больше? — ехидно спросил Коля.

— Федя, это пройдет, просто такое настроение! — заволновался Савелий. — Ты еще очень молодой философ!

— Не знаю, Савелий. Что-то не получается у меня с философией.

— Не прибедняйся, ты так классно объяснял насчет смысла жизни, — перебил его Коля. — Как же мы теперь без тебя? Я, например, до сих пор не знаю, в чем смысл жизни. Моей, во всяком случае.

— Я тоже не знаю, — ответил Федор.

— Э, нет! Тебе по должности положено. Вот скажи как философ, вся эта история… что это было? Этот мальчик, Максим Тур, почему он молчал? Он ведь любил мать, значит, должен был возненавидеть сестру, а он молчал… И сестрица спокойно приняла его жертву. И афганец, почему он принял такое решение? Почему пожалел Милу, а не Максима?

— Любое решение кого-нибудь задевает, нет абсолютно правильных решений, я думаю. Он спросил меня, что бы я сделал на его месте? Он знал, что Максим по малолетству неподсуден, а Мила будет отвечать за убийство.

— Знаешь, Федька, ты тут свою мутную философию не разводи! Твоя Мила убийца, и если бы афганец не взял на себя роль суда, он бы спас жизнь остальным. Ты, кстати, тоже чуть лапти не сплел. Вот так. Убила — значит, должна ответить. И точка. Савелий, согласен?

— Согласен, — ответил Зотов, подумав. — Но, мне кажется, я понимаю, что хочет сказать Федя. Бывают ситуации, когда нужно действовать очень быстро, и человек просто не успевает сообразить.

— Эти двое сломали мальчишке жизнь, что тут думать? А гениальная художница замочила еще четырех, кроме Федьки и брата… и их собиралась. Маньячка! Я сразу понял, а вы все слюни распустили — ах, гениальная, ах, необыкновенная. Максим правильный мужик, хоть и … — колоритное словечко сорвалось с губ капитана, — отдал в музей все, даже пачкаться не стал, хотя мог торгануть… наследием. Правда, я бы на его месте устроил костер, чтобы и следа не осталось. Да понимаю я! — воскликнул он в досаде, видя, что Савелий собирается возразить. — Искусство! Такие, как ты и Федька, вечно боитесь навредить. Свободное выражение личности, искусство над, розовые сопли! Искусство — это то, что идет мне на пользу, понятно? Я посмотрел на картину и стал добрее и честнее. Или кино, а нам что показывают? Убийства, грязь, подлость, да меня с души воротит от вашего искусства, насмотрелся. Вот, помню, было кино когда-то — мужик взял женщину с тремя детьми, а она умерла, так он их всех в люди вывел, не бросил! Вот это кино! И не надо мне тут… Савелий еще понятно — он жизни не нюхал, а ты, Федька, ты ж не всегда философом вкалывал, ты ж понюхал пороху. И туда же — гениальная, необыкновенная, нет абсолютных решений! — Последнюю фразу он произнес издевательски, утрируя интонации Федора. — Да этот афганец самый тут виноватый. Войну он прошел, натерпелся. Никто не спорит, а только это не дает ему права спасать убийцу. Ну, попадись он мне! А тебе, философ, я давно сказал: определись, по какую ты сторону баррикад! — Он помолчал. Потом спросил, переводя взгляд с Савелия на Федора: — Имеете что-нибудь возразить, господа?

— Да никто с тобой не спорит, — ответил Коле Федор. — Ты прав. И мы все по одну сторону баррикад, правда, Савелий? — Тот кивнул. — И все, что я говорю, это… как бы тебе объяснить… это мысли вслух, понимаешь? Человек — сложная конструкция, вроде компьютера, и мне всегда было интересно, какие шестеренки сцепляются у него в голове и определяют… э-э-э… движение, понимаешь? Что послужило толчком, почему человек вдруг понял, что может, что имеет право решать? Что собралось в фокус — чувства, эмоции, причины, — понимаешь? Вот что мне интересно.

— С философской точки зрения? — спросил остывший уже Коля и потянулся за бутылкой. — Значит, все-таки философия? А что передать Рощику?

— Передай, что я подумаю. Вообще-то меня уже приглашали когда-то поработать «мужской моделью» в конкурирующую фирму.

— И ты отказался? — рассмеялся Коля. — А может, это твое? Ты давай, думай, только недолго, а то сам понимаешь, такое место пусто не бывает, оторвут с руками.

— Буду думать, — пообещал Федор.

— А чего это мы сидим без дела? — спохватился Коля. — Как на утреннике в детском садике? Савелий, скажи тост! Ты у нас самый начитанный, хоть и оторванный от жизни, — предложил Коля.

— За все хорошее! — сказал Савелий недолго думая.

Тост возражений не вызвал, и они выпили.

Примечания

1

Автор имеет в виду Апеннинский полуостров, формой напоминающий сапог.

2

Ad rem (лат .) — к делу.

3

Кристина — старый знакомый Федора, бывший сутенер, которого тот спас от убийцы. Роман «Бородавки Святого Джона», изд-во ЭКСМО.

4

У. Шекспир . Ромео и Джульетта. Диалог на балконе.

5

Цинниями.

6

Своеобразный, уникальный, характерный, личный.

7

Посыл (англ ).

8

Ученик (лат .).

Content

Инна Бачинская
Вторая невеста

Пролог

Глава 1. Исчезновение

Глава 2. Подруга

Глава 3. Разговоры о выставке

Глава 4. Богема

Глава 5. Полина Скорик

Глава 6. Майя Корфу

Глава 7. Павел Зинченко

Глава 8. Чай вдвоем

Глава 9. Мужчина в перчатках

Глава 10. Жертвы

Глава 11. Дива

Глава 12. Смерть жениха

Глава 13. Обед в поместье

Глава 14. Триумвират

Глава 15. Стелла

Глава 16. Жертва насилия

Глава 17. Dolce far niente

Глава 18. Посмотри, какая луна

Глава 19. Каин, где брат твой Авель?

Глава 20. Дуумвират

Глава 21. Мелисента

Глава 22. Исполнение желаний

Глава 23. Ужас

Глава 24. Ужас (окончание)

Глава 25. Приглашение на ужин

Глава 26. Тьма

Глава 27. Исповедь

Глава 28. Проклятие. Финал

Глава 29. Снова триумвират

Примечания