Кузьменко Павел Васильевич

Самые скандальные треугольники русской истории

Павел Кузьменко

Самые скандальные треугольники русской истории

© Кузьменко П.В., 2011

© ООО «Издательство Астрель», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора

Какими бы условностями приличий это ни сдерживалось, для подавляющего большинства человечества нет приятнее занятия, чем посудачить о чужих романах, изменах, незаконных страстях. Особенно если это касается персон известных. Тут уж на теле культуры с древних времен цветет гигантский паразит поп-культуры, питающийся непроверенными сплетнями и достоверной информацией о том, кто на ком женится и кому с кем изменяет. Обходить в биографиях великих и выдающихся людей греховные факты их матримониальной и сексуальной жизни, на наш приватный взгляд, есть тяжкое преступление, есть сотворение бесполого кумира.

Смешно иногда бывает читать в печатном интервью или слышать в телевизионном, когда какой-нибудь раскрученный актер, музыкант и чаще всего мелкая звездочка, жертва сиюминутного рейтинга, начинает жаловаться на чрезмерное внимание журналистов к их личной жизни: «Пишите о моем творчестве! Зачем копаться в грязном белье?!» Как будто бы скандальный интерес к грязному белью придуман сегодня, а не был извечной платой за популярность. Просто сплетня — великий жанр устного народного творчества — сегодня превратилась в глобального масштаба информацию на электронных носителях. «Поговорим о странностях любви» — эту строчку еще Пушкин сочинил.

Только неучам и пошлякам любовный треугольник может показаться лишь темой для анекдотов. Наверное, эволюция давно бы закончилась, если бы великая природа ограничилась бы одной дуалистической комбинацией: встретились самец и самка, род продолжился. Нет, уже на уровне насекомых, а может, еще раньше встречается половое соперничество. Самцы бьются за самку, и она выбирает сильнейшего, чтобы передать потомству прогрессивные гены. То есть треугольник — минимальная нормальная комбинация в сложном деле размножения. Беда только в том, что рассматриваемые (и вовсе не через замочную скважину) в этой книге скандальные любовные истории великих и выдающихся людей не привели к рождению детей. Все треугольники здесь состоят из одной женщины и двух мужчин. Но лишь одной из женщин — Авдотье Панаевой — Бог дал вырастить единственную дочь. Над остальными висело проклятие мертворождения и бесплодия. Кто-то решит — что за грехи. Кто-то — что так уж совпало. Но зато у больших писателей, главных в этих конфигурациях, осталось множество потомства. Причем бессмертного. Это их стихи и проза.

Панаев

• внучатый племянник Державина

• богатый баловень судьбы

• в доме Панаевых привыкли жить безалаберно, роскошно, по-барски

• увлекшись литературой, не стремился к славе или заработку

• поразительный журналистский нюх обеспечивал его повестям и рассказам неизменный успех, подчас с привкусом скандала

• щеголь и повеса

• любил что-нибудь организовывать — журнал, общественный кружок, не хватало основательности

• добрый малый, к семейной жизни не пригоден

• с Некрасовым возродил журнал «Современник»

Панаева

• из актерской среды, несостоявшаяся танцовщица

• дивно хороша: смуглая черноокая брюнетка с осиной талией

• до знакомства с Некрасовым был небольшой литературный опыт

• артистичная, приветливая, великодушная и такая мудрая — не по летам

• покоряла сердца многих

• участвовала в работе «Современника» — вела отдел мод, занималась корректурами

• автор запрещенной цензурой повести «Семейство Тальниковых»

• в соавторстве с Некрасовым пишет романы «Три страны света», «Мертвое озеро»

• долгое время была музой Некрасова

• из тех женщин, которые любят ощущать себя мученицами

Некрасов

• начал сочинять стихи в 7 лет

• в области прозы не пошел дальше простого журнального сотрудника

• простоватая внешность и постоянные болезни

• под псевдонимом пишет сказки, азбуки, водевили, мелодраматические пьесы

• сочинитель баллад с разными «страшными» заглавиями наподобие «Злой дух», «Ангел смерти», «Ворон» и т. п.

• незаурядный организатор издательского бизнеса

• было много врагов, и очень любили друзья

• поэт-гражданин

• патологически ревнив. И столь же страстен, сколь непостоянен

• выработал кодекс игры:

— никогда не испытывать судьбу;

— если в одной игре не везет, нужно переходить на другую;

— расчетливого, умного игрока надо брать измором;

— перед игрой надо посмотреть партнеру в глаза: если он взгляда не выдержит, игра ваша, но если выдержит, то больше тысячи не ставить;

— играть только на деньги, которые отложены заранее именно для игры

• опроверг всем известную пословицу: «Кому не везет в карты, тому везет в любви»

Глава 1

Деловой треугольник

Этой женщине судьба соблаговолила оказаться единственной заметной дамой, вполне самостоятельной фигурой в интересной компании классиков русской литературы, творцов ее «Золотого века». Она была и чуткой хозяйкой салона, и полноправной сотрудницей журнала, который объединял этих авторов; сама была автором и печаталась в журнале; часто становилась утешительницей впадавших в уныние, благотворительницей для попавших в бедность литераторов; наконец, долгое время была женой одного основателя журнала и еще более долгое время — любовницей другого. Что занятно — с ранней юности общаясь на равных со многими талантливейшими, культурнейшими людьми эпохи, которым установлены памятники, чьи имена носят улицы во всех городах России, она ухитрилась остаться простушкой и писать по-русски страшно безграмотно. Что не очень занятно — она пережила почти их всех и была практически совсем забыта уже при жизни.

…

В ее петербургской гостиной (иногда одновременно) собирались писатели: Николай Некрасов, Федор Достоевский, Николай Чернышевский, Иван Тургенев, Иван Гончаров, Виссарион Белинский, Лев Толстой, Михаил Салтыков-Щедрин, Александр Островский, Алексей Писемский, Афанасий Фет, Николай Огарев. Кто-то из них был уже известен, кто-то только начинал. В 1848 году, в год смерти Белинского, Некрасову и Достоевскому было 27 лет, Щедрину 24 года, Льву Толстому и Чернышевскому 20 лет. Корней Чуковский как-то пофантазировал — если бы в том году в тот момент в той гостиной вдруг обвалился потолок… Боже, трудно себе представить, что представляла бы собой русская литература, да что там — мировая история и культура, лишись они этих имен.

Имя этой женщины — первой, по-настоящему популярной (хотя и под мужским псевдонимом) русской писательницы — Авдотья Яковлевна Панаева. Убежденная демократка, она предпочитала именоваться более «простонародно» Авдотья, хотя ее называли и более «изысканно» Евдокия или по-французски Эвдокси.

Большой ценитель женской красоты Афанасий Фет вспоминал о Панаевой: «Явившись к пяти часам, я был представлен хозяйке дома А. Я. Панаевой. Это была небольшого роста, не только безукоризненно красивая, но и привлекательная брюнетка. Ее любезность была не без оттенка кокетства. Ее темное платье отделялось от головы дорогими кружевами или гипюрами; в ушах у нее были крупные бриллианты, а бархатистый голосок звучал капризом избалованного мальчика. Она говорила, что дамское общество ее утомляет и что у нее в гостях одни мужчины». Даже близорукий аскет Николай Чернышевский восхищался ею: «…красавица, каких не очень много». На книжке составленного им посмертного сборника статей знаменитого критика Николая Добролюбова Чернышевский сделал трогательную надпись:

«Авдотье Яковлевне Панаевой.

Ваша дружба всегда была отрадою для Добролюбова. Вы с заботливостью нежнейшей сестры успокаивали его, больного. Вам он вверял свои последние мысли, умирая. Признательность его друзей к Вам за него должна выразиться посвящением этой книги Вам».

Когда Николая Гавриловича Чернышевского в 1862 году арестовали, Панаева навещала его в тюрьме.

…

Авдотью Панаеву не оставил своим вниманием и Федор Михайлович Достоевский, тогда еще не великий, а начинающий. Он писал брату в 1846 году: «Вчера я в первый раз был у Панаева и, кажется, влюбился в жену его. Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя».

Не мог не заметить ее и всемирно знаменитый женолюб Александр Дюма-отец, когда путешествовал в 1858 году по России: «…приблизилась госпожа Панаева: я поцеловал ей руку, и она, следуя прекрасному русскому обычаю, поцеловала меня в голову. Госпожа Панаева — женщина тридцати или тридцати двух лет, с очень выразительной красотой; она — автор нескольких повестей и романов». А было ей тогда на самом деле уже 38 лет.

Фет посвятил ей свое стихотворение «На Днепре в половодье». А уж у Николая Некрасова, ее любовника, гражданского мужа, была масса поводов посвящать ей стихи. Она могла быть любезной со всеми, но любила только его. А он — ее…

Бьется сердце беспокойное,

Отуманились глаза,

Дуновенье страсти знойное

Налетело, как гроза.

Вспоминаю очи ясные

Дальней странницы моей,

Повторяю стансы страстные,

Что сложил когда-то ей.

Я зову ее желанную:

Улетим с тобою вновь

В ту страну обетованную,

Где венчала нас любовь!

Правда, о Панаевой еще сохранились отзывы как о крупной мошеннице.

Быть у всех на устах, хозяйкой литературного салона, подругой и музой великого поэта и редактора великого журнала «Современник», а потом оказаться забытой — обидно. Но судьба часто так обходится с женщиной, которой отводится место при ком-то. Зато судьба, некоторое время помытарив, оказалась благосклонна к тому, при ком была Авдотья Панаева, — к Некрасову.

Необходимо сказать, что в 50–70-е годы XIX века Николай Алексеевич Некрасов, особенно в «левых», народно-демократических кругах, был самым популярным поэтом в России. «Печальник горя народного» был главным художественным рупором ходоков в народ, землевольцев, народовольцев и прочих революционеров периода царствования Александра II. Его стихи вошли в школьную программу по литературе еще при его жизни. Оставались там и после. Советская власть вообще подняла Некрасова на щит. Произошедшая переоценка ценностей в дальнейшем лишь слегка отодвинула фигуру Некрасова, но не сбросила его с пьедестала.

Простой, запоминающийся стих, народная речь, прекрасные поэтические образы, гражданственность — хороший поэт. Можно даже сказать, великий. По моему глубокому убеждению, совершенно объективным показателем, мерилом бессмертия писателя, поэта в особенности служат фразы, строчки, «крылатые слова», которые мы вспоминаем, цитируем, употребляем в быту, пародируем, иногда даже не вспоминая об источнике. У Некрасова таких строк предостаточно.

«Кому на Руси жить хорошо». Целое название поэмы. «Есть женщины в русских селеньях…» И знаменитое из той же поэмы: «Коня на скаку остановит / В горящую избу войдет!», «Ты и убогая, / Ты и обильная, / Ты и могучая, / Ты и бессильная, / Матушка-Русь!», «Бывали хуже времена, / Но не было подлей». «Вот приедет барин — барин нас рассудит», «Как дошла ты до жизни такой?», «Какой светильник разума угас!/ Какое сердце биться перестало!», «Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданином быть обязан», «Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано». И есть еще множество.

И дело не в том, что многое из этого оседает в подкорке со времен заучивания наизусть поколениями школяров. Дело в том, что это настоящая поэзия.

У Владимира Маяковского есть «классификационное» стихотворение, в котором он определяет свое место в литературе в беседе с Пушкиным. «После смерти нам стоять почти что рядом: вам на Пе, а я на Эм». Между ними же он отводит место Некрасову. «А Некрасов Коля, сын покойного Алеши, — он и в карты, он и в стих, и так неплох на вид. Знаете его? вот он мужик хороший. Этот нам компания — пускай стоит». Здесь Маяковский несколько ошибся. «В стих» Некрасов хороший, а как мужик, как человек — скорее, нет.

…

Видный публицист, историк, один из авторов крестьянской реформы 1861 года Константин Кавелин называл Некрасова «литературным кулаком, гостинодворцем и вором». Другой известный историк Тимофей Грановский изумлялся, что этот «мелкий торгаш оказался глубоко и горько чувствующим поэтом». Признанный лидер русских демократов Александр Иванович Герцен не пустил Некрасова на порог, когда тот приехал к нему в Лондон. И тот знал за что.

Впрочем, были и другие мнения. «Это был человек мягкий, добрый, независтливый, щедрый, гостеприимный и совершенно простой, не заботящийся о завтрашнем дне, когда сегодня надо помочь другому». Так сказал о Некрасове Достоевский.

Иван Иванович Панаев, как бы иронически о нем не писали современники, что бы не выискивали в его литературном наследии потомки, тоже имя в истории русской литературы XIX века. Много издавался при жизни. Барышни зачитывались его повестями «Барышня» и «Маменькин сынок», передовая интеллигенция посмеивалась над его «физиологическими» очерками в «Отечественных записках»: «Портретная галерея», «Петербургский фельетонист», «Литературная тля», «Литературный заяц». В его кругах тогда было принято посмеиваться над Фаддеем Булгариным, Николаем Гречем и Николаем Полевым. Не был забыт он при советской власти. Его избранные произведения издавались отдельными томами в 1962, 1986 и 1988 годах. Демократ все-таки. Но памятников Панаеву нигде не установлено, мемориальных досок нет. Да и диссертации писать по его творчеству как-то никому в голову из литературоведов не приходило. Мелок. Белинский как-то назвал Панаева «дагерротипным писателем». В 30-е годы XIX века вошло в жизнь изобретение француза Луи Дагерра — фотографические снимки на медных пластинах. Панаев обладал неплохой наблюдательностью, живым слогом. Мог хорошо что-нибудь описать, а вот с выводами и идеями как-то не получалось.

В годы диктатуры хамоватого пролетариата в советском обществе вопреки официальной идеологии сложилось несколько идеальное представление о дворянстве середины XIX века, описанном классиками русской литературы. Какими бы философиями оно ни мучилось, как бы ни страдало порой от бедности, а при встрече господа раскланивались, дамам ручки целовали, все владели французским, а чуть где задета честь — смело стрелялись. И вдруг в этом царстве благородства такой откровенный цинизм.

…

Сначала в просторной квартире Ивана Панаева Некрасов тайком уединялся с его женой. Потом тайное стало явным. Причем для всего петербургского света. Панаев, в молодости и в супружестве отчаянный бабник, после 36 лет вдруг легко смирился с положением признанного рогоносца и начал скатываться к положению парии. Возможно, это было связано с заболеванием. И из всех диагностических версий наиболее вероятной тут окажется алкоголизм.

Вот так получилось в интеллигентной среде в век, когда понятие «честь» было вроде бы еще реальным. Не полный трагических страстей любовный треугольник, а практически треугольная семья. Вывод — никакое время нельзя идеализировать.

Предыстория

Иван Иванович Панаев был самым старшим из троицы. Он родился 15 (27) марта 1812 года в Петербурге в богатой дворянской семье. В семье владели поместьями, служили на высоких должностях и даже не были чужды литературе. Иван доводился внучатым племянником Гавриилу Романовичу Державину.

Образование юноша получил очень хорошее, закончил в 1830 году Благородный пансион при Петербургском университете. К совершеннолетию у Панаева появились все возможности стать богатым бездельником. Но это было не в его характере и не в традициях семьи. И он поступил на службу по правовому ведомству. Его отец был прокурором.

Стоит отметить, что, посещая департамент, перебирая судейские бумажки, молодой человек… не получал жалованья. Тогда можно было и так, если у тебя достаточно доходов с собственной земли. Можно с уверенностью сказать, что чиновником Панаев был совсем не рьяным, как из-за своего легкомысленного характера, так и по логике вещей. Чего ради стараться, когда и так материально обеспечен? И все-таки прослужил 13 лет из уважения к отцу. Дослужился до чина коллежского секретаря и вышел в отставку. И его жена имела право не очень гордо титуловаться коллежской секретаршей.

С определенного момента все больше времени Панаева занимала литература. Причем очевидно, что и здесь богатый баловень судьбы не имел особенных амбиций, не стремился к славе или заработку, раз начинал с откровенно подражательных вещей, впрочем, публикуемых. В напечатанном еще в ученические годы в «Северной пчеле» стихотворении «Кокетка» читался Пушкин, в исторической повести «Бельский», вышедшей в 1833 году, было очевидно подражание Вальтеру Скотту. В дальнейшем на Панаева долгое время оказывал влияние Александр Бестужев-Марлинский. Постепенно все же собственный стиль у Панаева вырабатывался, критическая направленность его повестей из светской жизни просматривалась. И он примкнул к формирующейся «натуральной школе», во главе которой оказался Виссарион Григорьевич Белинский. Знакомство с ним в 1839 году привело к тому, что Панаев сделался профессиональным литератором в конце концов. А мог остаться всего лишь профессиональным жуиром, повесой, бабником, что при его деньгах было совсем несложно.

* * *

Авдотья Яковлевна Брянская родилась 31 июля 1820 года в Петербурге. Ее родители были драматическими актерами императорского театра. Того, самого знаменитого, который в 1832 году переедет в новое здание и будет называться Александринским.

В социальном плане положение актера в любом обществе было особенным и очень медленно эволюционировало в лучшую сторону. Изысканное театральное зрелище было страстью аристократии в античные времена, на грубоватые шуточки комедиантов валом валила публика попроще. Так было всегда — что в Римской империи, что в Китайской, что даже в империи инков. Актерам рукоплескали. Но стоило где-нибудь появиться какому-нибудь Савонароле, борцу за исправление нравов, актеров без проблем отправляли под кнуты и топоры палачей. Талантливые специализированные простолюдины. Грешники-скоморохи, сознательно жертвующие спасением собственной души ради развлечения других. Только в просвещенные времена позиции театральных звезд Шекспира и Мольера уже достаточно приблизились к высшим общественным позициям. Но до положения голливудских звезд им было еще очень далеко.

Россия, как всегда, немножко отставала. Отец Авдотьи Яков Григорьевич Брянский уже имел возможность достаточно надежно скрывать свое происхождение то ли из крепостных крестьян, то ли из мещан. И сделать сценический псевдоним Брянский своей фамилией. А вообще-то до этого он был записан как Григорьев, по батюшке, может, и вовсе никакой фамилии не имевшего. У матушки нашей героини корни тоже были неясными. Вполне возможна была примесь цыганской или еврейской крови. Что яркой, с южными чертами красоте Авдотьи Яковлевны только помогало.

Семья Брянских жила в казенном доме на берегу Екатерининского канала, в котором квартиры давались семейным артистам и театральным чиновникам. Контора театра помещалась в том же доме. Отец Авдотьи был весьма популярным актером, неплохо зарабатывал, у него всегда бывало много гостей. К поклонникам таланта актера относились самые разные люди. Одно из самых ранних воспоминаний девочки относится к концу 1825 года. Она восхищалась мундиром зашедшего к ним генерал-губернатора Петербурга графа Михаила Милорадовича, потом запомнила чугунное кольцо на пальце и черную повязку на лбу психически неуравновешенного капитана драгунского полка Александра Якубовича. Буквально через несколько дней Якубович, примкнувший к декабристам, будет целиться в Милорадовича во время восстания на Сенатской площади…

…

В семье было четверо детей. Их воспитанию и образованию родители уделяли немного внимания. Впоследствии в одном из писем Авдотья Панаева назовет свое детство варварским, а юность — унизительной. Мать ее, также звезда сцены, была заядлой картежницей и домашним деспотом, главным занятием ее жизни являлись закулисные интриги. Отец совершенно не интересовался домашними делами, и, кроме театра, его волновали только охота и бильярд.

Впрочем, богемная атмосфера иногда сама по себе является средством воспитания. Список вип-персон того времени был покороче, чем сейчас, и в том, что Брянский был со всеми знаком, не было ничего удивительного. Девочка успела посидеть на коленях и у Василия Каратыгина (первого Чацкого, удостоенного овации), и у Ивана Сосницкого (первого Городничего в истории!).

Девочкой Авдотья часто присутствовала при читке пьес на домашних репетициях отца. Детям это было запрещено, но она тайком, заранее пряталась в укромный уголок в кабинете отца и оттуда, затаив дыхание, наблюдала репетицию.

Князь Алексей Шаховской, между прочим, крестный Авдотьи, являлся заведующим репертуарной частью театра и считался знатоком актерского мастерства. В отсутствии должности режиссера князь фактически исполнял его обязанности. Режиссеру полагается делать актерам замечания и даже повышать на них голос, невзирая на звания. Да тогда и званий у них не было, и чинов, и князей среди актеров не водилось. Замечания Шаховского обычно принимали бурлесковую форму и очень веселили затаившуюся крестницу. Часто он доводил до слез молоденьких актрис:

— Читай своим голосом! Пищишь! Ты, миленькая, дурища, уха у тебя нет! Где у тебя размер стиха? В прачки тебе надо было идти, а не на сцену.

Доставалось и знаменитому Каратыгину.

— Зарычал, завыл! Стой, у тебя, миленький, дурак, каша во рту, ни одного стиха не разберешь! На ярмарках в балагане тебе играть!

Потом эти сценки девочка воспроизводила в детской, чем развлекала братьев и сестер. Полученные таким образом актерские навыки пригодились ей в жизни.

Читала Авдотья немного, предпочитая знакомиться с литературой по пьесам, шедшим в театре. А те не всегда были достойного качества. Хотя и Шекспир, и Мольер регулярно ставились на сцене Александринки. Когда Авдотье было 10 лет, она услышала на читке в кабинете отца нечто особенное из отечественной драматургии. Брянский для своего бенефиса купил у Фаддея Булгарина, держателя прав покойного Грибоедова, второй акт пьесы «Горе от ума». Премьера грибоедовского шедевра, давно известного в списках, уже прошла в Москве, но реакция на нее была сдержанной. Многие, в том числе и супруга, считали, что Брянский сильно прогадал, заплатив Булгарину немалые деньги. Они предполагали, что полного сбора не будет. А в полном сборе был заинтересован сам актер, ведь весь доход с бенефиса поступал в его карман. Однако за день до спектакля все билеты были распроданы. Успех необычайный! При этом Брянский сыграл небольшую роль Горича, а в роли Чацкого блистал Каратыгин.

Когда Авдотья поступила учиться, произошло еще одно ее «знакомство» с великой литературой. Только визуального свойства. Его она описывает в своих воспоминаниях.

…

«Пушкин тоже был влюблен в одну из воспитанниц-танцорок и также прохаживался одну весну мимо окон школы и всегда проходил по маленькому переулку… Я старалась заранее встать к окну, чтобы посмотреть на Пушкина».

Стройная хорошенькая двенадцатилетняя девочка была определена родителями в театральную школу, где ее стали готовить в танцовщицы. Никто не спросил желания ребенка, не поинтересовался, нравится ли это ей. «Я почему-то питала отвращение к одному названию „танцовщица“, — пишет Панаева. — Я очень охотно стала бы готовиться в певицы, в драматические актрисы, но только не в танцовщицы. Явно я не смела протестовать, раз мать захотела сделать меня танцовщицей».

Кроме уроков танцев в школе преподавали и общеобразовательные предметы. Но ученицы не утруждали себя уроками, а учителя не утруждали себя с них спрашивать. Хорошее образование для девушки не считалось тогда обязательным. В результате Авдотья выросла малограмотной и литературу познавала на практике. Благо, практика была великолепной.

* * *

Детство и юность Некрасова проходили в более худших условиях, чем у других участников знаменитого треугольника. Он из обедневших дворян. Отец поэта служил в чине поручика в 28-м егерском полку, расквартированном в украинском городке Литин Подольской губернии. На одном из офицерских балов он познакомился с дочерью местного дворянина Закревского, занимавшего пост капитан-исправника Брацлавского уезда.

В 1817 году девятнадцатилетняя Елена Андреевна Закревская стала женой Алексея Сергеевича Некрасова. Многим было понятно, что брак этот не сулит ничего хорошего девушке. Хотя начиналось все романтично, свадьба была сыграна без согласия родителей невесты. Жених — солдафон, картежник и гуляка вряд ли являлся желанной партией для Закревских. К тому же его доходы были невелики. Однако новая семья состоялась. Романтичным девушкам иногда свойственно безоглядно влюбляться, а потом быстро смиряться, обнаружив наутро в предмете страсти домашнего тирана и хама.

В Литине в 1821 году и родился будущий «печальник» Николай Алексеевич Некрасов. У него было еще три брата и две сестры. В 1824 году Алексей Сергеевич по болезни был уволен со службы в чине майора, и семья Некрасовых перебралась в родовое имение Грешнево Ярославской губернии.

Усадьба господ Некрасовых находилась на берегу Волги и на столбовом почтовом тракте между Ярославлем и Костромой. По этой дороге, ведущей в Пермский и Вятский края, часто гнали людей на каторгу. «…все, что по ней шло и ехало, было ведомо, начиная с почтовых троек и заканчивая арестантами, закованными в цепи, в сопровождении конвойных, было постоянной пищей нашего детского любопытства», — вспоминал поэт. Впечатления детства иногда основа для формирования характера. Авдотье не хватало в детстве порядка и внимания, Николаю — достатка, который впрямую зависел от достатка крепостных его отца. Они всеми силами потом старались это компенсировать.

И вот они опять, знакомые места,

Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,

Текла среди пиров, бессмысленного чванства,

Разврата грязного и мелкого тиранства…

Так поэт описывал свою малую родину, «где научился я терпеть и ненавидеть».

…

Помещик Алексей Некрасов старался выжать все, что можно, из своих крестьян, но не мог обеспечить подобающего благосостояния семьи. Расточительный, если дело касалось охоты и псарни, он был необыкновенно скаредным, даже алчным во всех других вопросах. Всю жизнь он вел судебные тяжбы, обнаруживая удивительную ловкость и настойчивость в стремлении отсудить хотя бы незначительную денежную сумму. А. С. Некрасов был настоящим скопищем грехов. Домашний тиран, распутник, пьяница, сутяга и т. д. Кое-что великий сын у отца унаследовал — упорство и хватку во всем, что касается денег, и способность легко тратиться на все, что связано с охотой. Страсть поэта к картам была благоприобретенной.

Полной противоположностью мужу была Елена Андреевна. «Русокудрая, голубоокая, с тихой грустью на бледных устах», она оказалась из печально известной русской породы терпеливых и молчаливых. Она всегда вступалась за детей, оберегая их от несправедливых наказаний отца. Нередко он поднимал руку и на жену.

Николай пронес любовь к матери через всю свою жизнь. Ей он посвятил немало стихотворных строк и воспоминаний. «Во мне спасла живую душу ты!»

Елена Андреевна получила неплохое по тем временам образование в женском пансионе в Виннице, где изучала языки, музыку и литературу, прекрасно играла на рояле и пела. Великому поэту Некрасову так и не удалось получить высшего образования. Своим немалым познаниям, без каких литератору абсолютно невозможно, он был обязан в первую очередь матери. Один из приятелей поэта писал: «Он вспоминал о матери с такой любовью, с такой трогательной нежностью, он приписывал ей такое громадное влияние на всю свою жизнь и рисовал ее образ в таком поэтическом ореоле, что для меня вполне стала понятна восторженность, с какой он вспоминал о матери в прежних своих стихотворениях…»

В 1832 году одиннадцатилетний Николай вместе с братом Андреем были определены для обучения в ярославскую гимназию. Первое время Николай учился хорошо, но потом что-то случилось. Некрасов иногда не посещал гимназию несколько месяцев подряд. Латынь и математика вызывали в нем отвращение. Зато он много читал, впитывал в себя, как губка, учился не у преподавателей, а у Пушкина, Байрона, Жуковского. В журнале «Телескоп» он читал статьи Белинского и Герцена. Учеником он оказался талантливым и уже в гимназии начал писать стихи.

В пятнадцать лет Некрасов расстался с гимназией не аттестованным по многим предметам. Это не мешало в то время поступлению в университет, а только увеличивало количество экзаменов. Однако отец был категорически против университета и настаивал на военном училище, записи в гвардию или армию. Николай потратил целый год, скучая в Грешневе и уговаривая отца. Ничего не получилось. Пришлось пойти на обман.

20 июля 1838 года юный Некрасов отправился в Петербург. В кармане его лежали тетрадка стихов, сто пятьдесят рублей ассигнациями и свидетельство об окончании ярославской гимназии. Но он и не думал о военном будущем. Некрасов начал готовиться к экзаменам в университет, которые решил сдавать на следующий год, о чем и написал отцу, рискуя остаться без малейшей материальной поддержки. Так оно и случилось.

Сначала он поселился в грязной гостинице, где брали за сутки по два рубля, потом и это стало ему не по карману, и пришлось снять комнатушку в районе Малой Охты. Нужду заставляли забывать только надежды на литературный успех. В октябрьском номере «Сына отечества» появилось стихотворение Некрасова «Мысль», где в примечании было указано, что это «первый опыт шестнадцатилетнего поэта». В ноябре в журнале выходят еще два стихотворения, потом еще. На молодого поэта обратила внимание критика. «Не первоклассное, но весьма замечательное дарование нашли мы в г. Некрасове, молодом поэте, только в нынешнем году выступившем на литературную арену».

К сожалению, первая слава не принесла денег. За стихи в «Сыне отечества» платили сущие гроши или не платили вовсе. Жить становилось все труднее.

В 1839 году Николай сдает экзамены в университет на факультет восточных языков. Но, несмотря на все старания, он получает лишь одну приличную отметку по российской словесности — тройку, по другим предметам сплошные единицы.

На следующий год он вновь пытается поступить уже на юридический факультет. И снова провал, хотя оценки получились более высокими. По российской словесности — 5, но по другим предметам его знания были явно недостаточны. А экзаменоваться пришлось по 14 дисциплинам! Вспомни, читатель, отношение к занятиям в гимназии.

Пришлось Некрасову забросить свои мечты о получении университетского образования. И заняться борьбой за выживание. Упрямый характер требовал не сдаваться и выбиваться в люди именно в Петербурге. Тот же характер, высокое самомнение подсказывали, что в люди его выведет литература.

Поначалу это была литература отнюдь не художественная. По утрам поэт отправлялся на Сенную площадь, где были торговые ряды, и там за пятачок или кусок хлеба составлял неграмотным крестьянам письма и прошения. Случалось за гроши переписывать бумаги, давать уроки, составлять афиши, объявления.

…

Особенно тяжело было зимой. Молодой человек, живший впроголодь, насквозь продрогший в легком пальто, в дырявых сапогах и соломенной шляпе был знаком всем конторам Невского и Владимирского, куда обращался в поисках работы. И так продолжалось до 1843 года, пока беднягу-поэта не «подобрала и обогрела» чета Панаевых.

Актриса Аделаида Шуберт вспоминала: «Особенно жалким казался Некрасов в холодное время. Очень бледен, одет плохо, все как-то дрожал и пожимался. Руки у него были голые, красные, белья не было видно, но шею обертывал он красным вязаным шарфом, очень изорванным».

Тогда же у него началось психическое заболевание, мучившее его всю жизнь. В периоды жестокой хандры он часами лежал в своей комнатушке, страдая от голода, и бывал порой готов идти просить подаяния. Потом наступала бешеная работоспособность, и он снова боролся с суровой действительностью. И продолжал писать стихи, набираясь поэтического опыта. В молодости сил хватало, и периоды хандры случались гораздо реже периодов активности.

Иногда ему улыбалась удача. На некоторое время за сто рублей ассигнациями в месяц он устроился готовить мальчиков в пансионе к поступлению в инженерное училище. Полученных небольших денег хватило, чтобы за свой счет издать первый поэтический лирический сборник «Мечты и звуки». Все обернулось провалом. Некрасов вспоминал: «Прихожу в магазин через неделю — ни одного экземпляра не продано, через другую — то же, через месяц — то же. В огорчении отобрал все экземпляры и большую часть уничтожил. Отказался писать лирические и вообще нежные произведения в стихах».

Николай Алексеевич также пробует свои силы в прозе, а потом и в драме. В общем, берется за все, поражая знакомых продуктивностью и трудолюбием. Но сиюминутный успех не обольщал Некрасова. Он предчувствовал настоящий. И то, что его обессмертит, он напишет только в зрелом возрасте. А пока ему удалось увидеть один из своих многочисленных псевдонимов Н. А. Перепельский на афише Александринского театра. 24 апреля 1841 года там состоялась премьера некрасовского водевиля «Шила в мешке не утаишь — девушки под замком не удержишь». Может быть, эту афишу видела и Авдотья, но тогда она с Некрасовым еще не была знакома.

Некрасов несерьезно относился к своим поделкам такого рода: «В водевилях мужья не обижаются за поругание своих прав, а если и делают это, так для шутки; жены никогда не узнают своих мужей…» Только замечу, что Некрасову в будущем замечательно удастся превратить жизнь своего друга и благодетеля Ивана Панаева в настоящий водевиль.

История

Все началось по делу. И поначалу самой деловитой фигурой показался тот, кто этим качеством потом не отличался. В 1839 году в доме Брянских появляется Иван Иванович Панаев, двадцатисемилетний литератор, журналист, переводчик, человек, вообще вникавший во все, причастный ко всему, оставивший след везде, но незначительный. Такова уж была его судьба.

Панаев принес Якову Григорьевичу свой перевод «Отелло». Позже он познакомил семью с композитором Михаилом Ивановичем Глинкой. В театре готовилась постановка первой русской оперы «Жизнь за царя», и спевки устраивались, как обычно, на квартире Брянских[1]. Иван Панаев стал часто бывать в доме. Молодые люди, Авдотья и Иван, легко увлеклись друг другом. Никто не видел никаких препятствий, которые могли бы помешать им объединить свои судьбы. Молодой человек был богат, хорош собой, элегантен и образован, словом, создавал приятное впечатление. За Авдотьей Яковлевной отец давал неплохое приданое.

После венчания Панаевы переехали в Москву. У мужа и здесь оказалось немало знакомых и, как следствие, много хлопот. Иван Иванович агитировал московских авторов присылать свои статьи в только что открытый в Петербурге журнал «Отечественные записки», который редактировал Андрей Краевский. Одним из первых откликнулся уже известный, авторитетный критик Виссарион Белинский.

Из актерской среды молодая жена Панаева сразу попала в среду литературную. Попала, попалась… Конечно, и в этом обществе существовали обычные богемные забавы — сплетни, интриги, карты, попойки, адюльтеры, одалживание без отдачи и с отдачей. Только в писательском кругу образовательный и умственный уровень был повыше. Особенно с учетом того, что актеры того времени ничему особенному не учились и расходовали себя все больше в простеньких водевилях. И здесь неучу Авдотье оставалась только роль молоденькой, хорошенькой, глупенькой супруги в компании острых на язык «акул пера».

…

Хорошо лишь, что первой литературной знаменитостью, с кем она познакомилась, оказался неистовый на журнальных страницах, но деликатный в быту Белинский. Он и подшучивал над Авдотьей деликатнее прочих. «Белинский любил поболтать с молодой женой Ивана Ивановича, потешаясь проявлением ее наивности», — писал брат Панаева Валериан. Авдотья порой сердилась, иногда ссорилась с критиком, но очень скоро забывала об обиде и мирилась с ним.

Панаевы жили на Арбате, Белинский снял себе комнату напротив их дома и пригласил к себе на новоселье пить чай. Авдотья была приятно удивлена, увидев в бедной меблированной комнате критика множество роскошных цветов в горшках: олеандры, фикусы, кактусы, гортензии, даже тропические орхидеи… Они стояли и на окне, и на письменном столе, и на полу. Виссарион страстно любил цветы.

Панаева поинтересовалась, дорого ли стоило вот так украсить комнату? Белинский смутился и ответил, что после ее вопроса он будет казниться этим.

— Почему вы будете казниться?

— Да разве можно такому пролетарию, как я, дозволять себе такую роскошь! Точно мальчишка: не мог воздержать себя от соблазна!

Несколько проще Белинского оказался тогда еще молодой историк Константин Сергеевич Аксаков, будущий идеолог славянофильства, сын автора «Аленького цветочка». Однажды он пригласил Панаевых обедать. Перед обедом к гостям подошла Вера Сергеевна, старшая дочь С. Т. Аксакова.

— Я вас должна предупредить, чтобы вы не удивились, если вам не представят Гоголя. Он не любит теперь никаких новых знакомств, особенно с дамами. Он такой стал болезненный, нервный, не может выносить даже за столом шума, так что меньшие мои братья и сестры сегодня обедают отдельно.

После смерти Пушкина Николай Гоголь по праву считался первым писателем России, и все литературное общество относилось к нему с уважением. В том числе и к его странностям, угрюмости, женобоязни. Авдотья Панаева вспоминала:

…

«Хозяйка дома усадила меня возле себя, а по другую сторону посадила Гоголя; ему было поставлено вольтеровское кресло… У прибора Гоголя стоял особенный граненый большой стакан и в графине красное вино. Ему подали особенный пирог, жаркое он тоже ел другое, нежели все. Хозяйка дома потчевала его то тем, то другим, но он ел мало, отвечал на ее вопросы каким-то капризным тоном. Гоголь все время сидел сгорбившись, молчал, мрачно поглядывал на всех. Изредка на его губах мелькала саркастическая улыбка, когда о чем-то горячо стали спорить Панаев с младшим Аксаковым».

А ведь гениальному ипохондрику Николаю Васильевичу в 1839 году было только тридцать лет! И «Мертвые души» еще не были написаны. В 1846 году Некрасов пришел к Белинскому с рукописью первого романа Федора Достоевского «Бедные люди» и с возгласом:

— Новый Гоголь явился!

— Что-то у вас Гоголи, как грибы, растут, — проворчал Белинский, но скоро убедился, что действительно явился.

Прожив два месяца в Москве, Панаевы перебрались в Петербург. Туда же следом переехал и Белинский. Перезимовав у гостеприимной четы, критик наконец смог снять собственное жилье.

Иван Иванович Панаев был очень не бедным человеком. А по сравнению с большинством других литераторов — просто богатым. Он наследовал прекрасное состояние от дедушки и бабушки. Недалеко от Петербурга ему принадлежал берег Невы версты на четыре. Земля эта сдавалась в аренду под постройку фабрик и торговых заведений, а Панаев получал приличную ренту. Помимо земли, Панаеву вместе с родственниками принадлежал собственный дом в Петербурге и капитал в пятьдесят тысяч. Сдавать свое жилье и нанимать для себя было выгодно. Так что молодая семья жила на широкую ногу, снимала дорогие просторные квартиры.

Панаев был занят безвозмездной, как обычно, работой в «Отечественных записках» и активным вращением в высших кругах творческой интеллигенции. Он был знаком, кажется, со всеми, что нельзя считать невозможным. Число людей, занятых в литературе, журналистике, театре, живописи, тогда значительно уступало числу занятых в этих областях ныне. И остается только удивляться, что КПД творчества XIX века оказался так высок. Людей немного, но сколько из них классиков! Зимой 1840 года Авдотья Панаева имела возможность познакомиться с заходившими к мужу модным поэтом Нестором Кукольником, уже знаменитым художником Карлом Брюлловым, писателем Василием Боткиным[2], историком Тимофеем Грановским, молодым журналистом, будущим теоретиком анархизма Михаилом Бакуниным. Один раз она видела Михаила Лермонтова, зашедшего попрощаться перед отъездом на Кавказ, где и погибнет. Часто приезжали и останавливались у Панаевых москвичи Алексей Кольцов, Александр Герцен и Николай Огарев. Ежедневно приходил обедать Белинский. Панаева все больше отмалчивалась, не принимала участия в высокоумных разговорах, но постепенно набиралась опыта — житейского, литературного, женского.

Нельзя сказать, что жизнь молодой женщины, вырвавшейся из-под деспотичной опеки родителей и попавшей в вольную литературную среду, была полной и счастливой. В 1841 году Авдотья родила ребенка, но тот умер через несколько недель. Для нее трагедия, для Ивана Панаева — приличный повод охладеть к супруге. В общем, он и не был создан для семейной жизни в нормальном, а не богемном понимании. Молодая прелестная девушка, вызывавшая интерес у всех мужчин, была для него очередной красивой безделушкой, приобретением в одном ряду с модным выездом, модным фраком, модной комнатной собачкой. Он похвастался своей красивой женой перед многочисленными приятелями, посетил с ней популярные летние музыкальные концерты в Павловске, свозил ее в Париж и в свое имение под Казанью и вновь погрузился в холостяцкие развлечения. Так что на вопрос «Зачем ты женился?» Панаев больше, чем кто-нибудь другой, имел право пожать плечами.

…

Не прошло и двух лет после их свадьбы, как Белинский, который был ближе всех остальных не только Панаеву, но и его супруге, пишет в письме: «С ним (Панаевым) была история в маскараде. Он втюхался в маску, завел с нею переписку… получил от нее письмо и боялся, чтобы Авдотья Яковлевна не увидела».

Ванька Панаев, как именовали его близкие друзья, был потрясающе легкомысленным человеком со всеми типичными достоинствами и недостатками богатого баловня судьбы. Он чувствовал себя в своей тарелке только во время праздников, карнавалов, ни к чему не обязывающих светских бесед. При этом находил очень немного времени для занятия литературой, в результате чего не создал ничего путного. Хотя Панаев и был способен заниматься серьезным делом. Он любил что-нибудь организовывать — журнал, общественный кружок, — кипел при этом энергией, заводил многочисленные связи. Но ему обычно не хватало основательности поставить дело на надежную основу. Такому человеку нужен был руководитель. И он нашелся в лице Некрасова.

Панаев был в целом порядочным, добрым, очень открытым человеком. Что называется, рубаха-парень. Но случалось, и обижал кого-нибудь по легкомыслию, как постоянно обижал супругу. Поэту Николаю Щербине как-то передали, что Иван Иванович посмеялся над его чрезмерно пышными манишками и пестрыми жилетами. Щербина ужасно оскорбился и ответил едкими, грубыми эпиграммами. В частности, он назвал Панаева «кучей смрадного навоза под голландским полотном». Однако это не помешало поэту, когда он бедствовал, обратиться к Панаеву с просьбой съездить к одному важному лицу и отрекомендовать его на вакантное место. Иван Иванович просьбу тотчас исполнил, отрекомендовав Щербину в лучшем свете, как своего близкого приятеля.

Иван Панаев отличался щедростью по отношению к друзьям. Ссужал деньгами, кормил обедами, если нужно, делился своей одеждой… и женщинами. Из его письма Василию Боткину: «Я тебя познакомлю с двумя блондинками; надеюсь, что ты будешь доволен». Страсть к сводничеству для адюльтера — еще одна черта его характера. «Эту вдову я тебе приготовлю, когда у тебя почувствуется потребность», — пишет он другому приятелю.

И наконец, женщины в его жизни. Есть такой термин — спортивный секс. Без примеси каких-либо чувств, а просто постоянная беготня за юбками, быстротечные романы, легкие разрывы и новые увлечения из одной только страсти к рекордному количеству любовных побед, из невозможности остановиться.

На доме Ивана Панаева, казалось, горели невидимые слова лозунга «Легкомыслие, доступность, щедрость». Многие понимали, что доступность распространяется и на Авдотью. «Если бы ты знала, как с нею обходятся! — писал о ней жене из Петербурга Тимофей Грановский. — Некому защитить ее против самого нахального обидного волокитства со стороны приятелей дома».

Однако природная порядочность не позволяла ей окунуться с головой в одни удовольствия, как это делал муж. Она была обыкновенной, эта юная круглолицая русская женщина Авдотья Яковлевна. Хоть и выросшей в богемной обстановке, жившей в ней, ей хотелось простой моногамности — чтобы один мужчина, но чтобы любил ее, а она — его. Мелкие суетливые интрижки были не в ее характере. Исподволь в ней зрело решение — уж если изменить мужу, то один раз, но так, чтобы он это надолго запомнил. А пока она ему все прощала или просто махнула на него рукой. Что и видно из равнодушной заметки в ее письме: «У Панаева развелось столько знакомых в Павловске, что он редко приходит домой с музыки».

Летом 1842 года в Павловске Панаевы познакомились с молодым двадцатишестилетним литератором Иваном Тургеневым. «На музыке, в вокзале, он и Соллогуб резко выделялись в толпе: оба высокого роста и оба со стеклышком в глазу, они с презрительной гримасой смотрели на простых смертных. После музыки Тургенев очень часто пил чай у меня», — пишет Панаева в своих воспоминаниях.

Большой ловелас Тургенев немедленно приударил за очаровательной соломенной вдовушкой Авдотьей. После трех лет брака, трех лет общения с литературным светом она была уже не такой простушкой, как поначалу. А красоты в ней после родов только прибавилось. Но Панаева отвергла Тургенева. У нее было слишком развито врожденное классовое чутье. Что, в общем, отвечало потребностям времени. Дворянство потихоньку сдавало свои позиции. Она, конечно, могла общаться и общалась с самыми разными аристократами. Но сблизиться, открыть свое сердце могла только «социально близкому». Лощеный, богатый барин Иван Тургенев — нет. Хоть и дворянин, но оборванный, как нищий, Некрасов — да.

Осенью 1842 года по Петербургу прошел слух об очередном добром деле Ивана Панаева. Не исключено, что он сам и распространял этот слух на каждом углу. Узнав о том, что его собрат по литературному цеху бедствует, Панаев в своей щегольской коляске приехал к молодому человеку, накормил его и ссудил деньгами. Спас, в общем, от голодной смерти. Этот молодой и голодный литератор был Николаем Некрасовым.

На самом деле Некрасов, конечно, не думал умирать, хотя действительно продолжал голодать, бедствовать и перебиваться случайными литературными заработками. Четыре года тяжелой жизни в столице закалили его. Он чувствовал в себе силы не упустить момент, когда откроется заветная дверца, ведущая к славе и деньгам. Ею оказалась дверь в квартиру Панаевых.

Панаева и Некрасов познакомились в конце того же 1842-го. Ему был всего двадцать один год. Ей — на год больше.

…

«Некрасов имел вид болезненный и казался много старше своих лет; манеры у него были оригинальные: он сильно прижимал локти к бокам, горбился, а когда читал, то часто машинально приподнимал руку к едва пробивавшимся усам и, не дотрагиваясь до них, опять опускал», — вспоминала Панаева много лет спустя.

Как-то у них в доме случилась очередная поэтическая вечеринка. Некрасов читал свои еще неважные стихи. Когда он ушел, оставшиеся литераторы принялись обсуждать его. Боткин резко высказался против попыток грубого реализма Некрасова, стилизации народной речи. Потом посмеялся над его несветскими манерами и дурной одеждой, над его пошленькими водевилями, написанными только ради заработка. В защиту молодого поэта выступил Белинский, сумевший разглядеть в нем нераскрывшийся талант.

— Эх, господа! Вы вот радуетесь, что проголодались, и с аппетитом будете есть вкусный обед, а Некрасов чувствовал боль в желудке от голода, и у него черствого куска хлеба не было, чтобы заглушить эту боль! — заявил «неистовый Виссарион» в оправдание литературной поденщины будущего «печальника горя народного».

Авдотья Панаева, разумеется, не сразу влюбилась в Некрасова. Сначала пожалела. А он, никогда не отличавшийся излишней застенчивостью, с удивительной быстротой занял свое место в литературном кружке молодых и талантливых петербургских писателей, объединявшихся вокруг самого старшего из них — Белинского, которому самому было едва за тридцать. Белинский взял своего рода литературное шефство над Некрасовым. Стихи того становились все лучше. Для заработка он начал писать серьезные статьи для «Отечественных записок». Там же начали печатать его приключенческий роман «Жизнь и похождения Тихона Тростникова».

Некрасов стал часто бывать в доме Панаевых. Иван Иванович проникся к разговорчивому, остроумному, столь же энергичному, как он сам, молодому человеку чувством искренней дружбы. Авдотья Яковлевна ограничивалась чувством искреннего радушия. Конечно, изящная, черноволосая, с румянцем на смуглых щеках и огромными маслянисто-карими глазами, одна из первых красавиц Петербурга не могла не привлечь внимания молодого холостого поэта. Он, впрочем, бросал на нее страстные взгляды впустую, как это делали многие явно неравнодушные к ней завсегдатаи дома. Авдотья была мила и ровна со всеми, но далее ничего не шло. Во всяком случае, если у нее и был с кем-нибудь в тот период тайный роман, то действительно тайный, в отличие от похождений Панаева, известных всему свету. Однако у Некрасова было еще одно замечательное качество — терпение.

…

В 1844 году Панаев снял новую просторную квартиру на Фонтанке, между Аничковым и Семеновским мостами, в доме княгини Урусовой. И сделал широкий жест. Он работал с другом-Некрасовым, тот часто оставался ночевать. Разумеется, хоромы богача были комфортабельней его, снимавшегося за копейки, угла с клопами. Так зачем другу-Некрасову тратиться на этот жалкий угол, когда можно жить у друга-Панаева бесплатно? Разумеется, Некрасов согласился на это сердечное предложение. Панаев радостно начал пригревать у своего сердца змею. Некрасов занимал в доме Ивана Ивановича две небольшие комнаты. Через несколько лет ситуация радикально переменится.

Время правления Николая I в России чем-то напоминало эпоху Брежнева в следующем веке. Стагнация в экономике страны с огромным экономическим потенциалом. Насущная необходимость гражданских свобод и нежелание властей ликвидировать неповоротливую и архаичную систему крепостного права. Передовые граждане уезжали в Европу. Насовсем эмигрировал только Герцен в 1847 году, занявшийся явной антиправительственной деятельностью, остальные время от времени возвращались. Свирепствовала цензура. Правда, в отличие от брежневских времен, все, что зажимала цензура, тем не менее рано или поздно выходило. В воздухе пахло переменами, но не все это улавливали. Большинству, как всегда, хотелось, чтобы пахло только переменами блюд.

Наблюдалось и серьезное идейное размежевание в обществе. Западники звали равняться на либеральный Запад. Славянофилы требовали оглянуться в прошлое. Охранители желали оставить все как есть. Были и молодые радикалы, которым не терпелось поскорее осудить все старое и призвать все новое.

В Петербурге идейно размежеванные литераторы группировались вокруг журналов. Ретроградов, охранителей привечала «Северная пчела» Фаддея Булгарина. Популярный журнал Осипа Сенковского «Библиотека для чтения», несмотря на всю его занимательность и развлекательность, привечали сторонники крайне умеренного либерализма. «Отечественные записки» Андрея Краевского пригрели литературный кружок Белинского. И все-таки там молодежи было тесно. Борясь за тираж и доходы, Краевский большую часть журнальной площади отводил под проверенные и безопасные исторические романы. Все Вальтер Скотт да Загоскин. А в очереди за страницами журналов, за славой уже стояли никому пока не известные Некрасов, Достоевский, Тургенев, Островский, Салтыков-Щедрин…

И вот в этой молодежной среде возникла мысль о собственном журнале, в котором бы они сами определяли издательскую политику. Для этого требовались деньги и немалые. А также умелый руководитель, как сейчас сказали бы, хозяйственник, менеджер, бизнесмен. Деньги имелись у Панаева, но бизнесмен он был неважный, что и сам охотно признавал. Все эти творцы кружка Белинского являлись специалистами в области литературной формы и стилистики, умели вскрывать социальные пороки и размышлять об отношениях материи и времени, но ничего не понимали в бухгалтерии. И пока они рассуждали между чтением стихов о том, как бы нанять хорошего и недорогого, умелого и разделяющего их убеждения директора, такой вдруг нашелся в их среде — поэт Николай Алексеевич Некрасов. Как оказалось, он кое-что соображал в издательском деле. Тогда пользовались популярностью разного рода литературные альманахи, где авторам платили немного, и выпуск их был довольно дешев. Некрасов собрал и издал двухтомный альманах «Статейки в стихах» в 1843 году. Затем последовали «Физиология Петербурга», «Первое апреля», «Петербургский сборник». В последнем, кстати, были напечатаны «Бедные люди» Достоевского. Практика показала, что дальше Некрасов соображал все лучше и лучше.

…

Остается загадкой, почему так хорошо проявивший себя в бизнесе Некрасов до знакомства с Панаевым нищенствовал? Где-то в 1846 году на него словно спустилось озарение. Кстати говоря, с этого времени он начал создавать и приличные стихи. В том же году вышли его «В дороге», «Колыбельная песня», «Тройка». Неужели для того, чтобы начать зарабатывать приличные деньги и одновременно лучше описывать «горе народное», нужно было сменить рваный шарф и дырявый сюртучок на шелковое кашне и фрак, подаренные Панаевым?

На Некрасова к тому же положительно влиял Белинский. Он не только умелой критикой помогал развиться в нем поэтическому таланту, но и, по словам Панаевой, «ни в одном из своих приятелей не находил практического элемента и, преувеличивая его в Некрасове, смотрел на него с каким-то особенным уважением». Сам поэт позднее вспоминал о том периоде: «Один я между идеалистами был практик, и, когда мы заводили журнал, идеалисты это прямо мне говорили и возлагали на меня как бы миссию создать журнал».

Вообще многие замечали, что не только Некрасов любит деньги, но и они с какой-то особой охотой перемещаются к нему. Так, когда в доме Панаевых по субботам литераторы играли в преферанс, то с неизменным успехом выигрывал Некрасов. Однажды Белинский заметил: «С вами играть опасно — до сапог разденете!»

Некрасову же принадлежала мысль не основывать новый журнал, а выкупить или взять в аренду уже существующий. Это было бы гораздо дешевле. И такой журнал нашелся.

В 1836 году «Современник» основал сам Пушкин. Но великий поэт успел выпустить всего четыре номера. В «Современнике» печатались Гоголь, Жуковский, Тютчев, Кольцов, Баратынский и, конечно, сам издатель. После смерти Пушкина журнал перешел к его другу, ректору и профессору Петербургского университета, поэту и критику Петру Александровичу Плетневу. Тот был уже немолод, академическая работа занимала у него много времени, которого не оставалось на журнал, и издание влачило жалкое существование. Говорили, что у тоненьких, нерегулярно выходящих в грязно-розовой обложке книжек «Современника» всего 4 читателя — Плетнев, цензор и Греч с Булгариным, читавшие, чтобы ругать. Плетнев согласился продать «Современник» в рассрочку.

На первые выплаты владельцу, первые расходы для увеличения числа подписчиков, гонорары, взятки цензорам и прочим чиновникам, по подсчетам Некрасова, требовалось около 50 тысяч рублей. Он уверял, что это будет вложением капитала, которое вернется сторицей, и друзья ему охотно верили. Иван Панаев передал на журнал половину, 25 тысяч, и заявил, что знает, кто даст еще столько же. Это был его давний приятель Григорий Михайлович Толстой. Тридцатипятилетний богатейший помещик, человек высокой образованности и весьма радикальных взглядов. Он долгое время жил за границей и хвастался дружбой с самыми известными революционерами Европы, в том числе с Михаилом Бакуниным, уже жившим за рубежом, Пьером Прудоном, Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом. «Мой дорогой друг», — писал он в письмах Марксу и обещал, вернувшись на родину, освободить крестьян.

Было решено обратиться за материальной помощью именно к этому человеку, тем более что, находясь проездом в Петербурге, он пригласил Панаевых и Некрасова в свою деревню в Казанской губернии, соблазняя охотой на дупелей и красотами местной природы.

Весной 1846 года семья Панаевых и лучший друг семьи отправились в Казань. Это было долгое и утомительное путешествие. Тряслись по плохим дорогам в тарантасе, переправлялись через реки на паромах, на станциях подолгу ждали лошадей. В пути случилась забавная история. Они проезжали через захолустный городок Спасск Рязанской губернии. Центральную городскую площадь с собором и присутственными местами занимала традиционно огромная лужа. Дожди превратили ее вообще в болото, заросшее камышами. Некрасов поспорил с Панаевым, что успешно поохотится прямо здесь. И выиграл спор. Расчехлил ружье, выстрелил и убил дупеля!

Длительное путешествие сблизило Николая Алексеевича и Авдотью Яковлевну. Некрасов оказался блестящим рассказчиком, а Панаева — идеальным слушателем. В своей упорной и длительной осаде неприступного сердца он выбрал выигрышную тактику — бить на жалость. Он вспоминал безрадостное детство, унылую юность и первые нищие годы в Петербурге. Авдотья слушала поэта иногда со слезами на глазах, в ее душе просыпалось первое нежное чувство к несчастному горемыке. Не зря говорят, что женщина любит ушами. Сегодня он был одет по последней моде, был уверенным в себе литератором и будущим дельцом, а ей еще виделся мальчишка, получавший тычки и затрещины от скорого на расправу отца…

Троица путешественников сначала остановилась в собственном имении Панаева, но вскоре перебралась к Толстому. Григорий Толстой показал себя радушным и щедрым хозяином. Гости отдыхали в свое удовольствие: Некрасов всецело предался своей страсти — охоте, Панаев совершал дальние пешие прогулки, Авдотья пристрастилась к поездкам верхом и рыбалке. Хозяин весь день был занят своим имением. Он занимался образованием деревенских детишек, устраивал разные либеральные нововведения вроде библиотеки и амбулатории для крестьян. Только вот освободить их от крепостной зависимости ему все было недосуг.

По вечерам за ужином собирались гости и хозяева. Столичные литераторы, не жалея красноречия, описывали свою затею с будущим журналом, Толстой их всячески поддерживал. Вскоре его тактично подвели к мысли о финансовой поддержке журнала. И тот согласился.

Вернувшись в Петербург, Некрасов и Панаев немедленно приступили к реализации планов. «Современник» на тот момент имел всего чуть более двухсот подписчиков. Выгоду могло принести только резкое увеличение их числа. Некрасов подсчитал, что их должно быть минимум 1200 человек. Но до этого надо было еще выкупить журнал. Сделка состоялась в сентябре 1846 года. Договорились с Плетневым о том, что ему будут ежегодно выплачивать 857 рублей 14 копеек серебром и 6 копеек с рубля за каждого лишнего подписчика сверх тысячи двухсот. По этому поводу Плетнев писал своему приятелю: «В прошлую среду министр подписал дозволение о передаче „Современника“… С плеч моих спала гора. Панаев тут показал себя благородным человеком, предложив мне платить за уступленное ему издание каждый год в течение десяти лет по три тысячи рублей ассигнациями. Я нахожу, что это уже и слишком выгодно для меня».

Эх! эх! придет ли времечко,

Когда (приди, желанное!..)

Дадут понять крестьянину,

Что розь портрет портретику,

Что книга книге розь?

Когда мужик не Блюхера

И не милорда глупого —

Белинского и Гоголя

С базара понесет?

Главным редактором и первым цензором журнала пригласили вполне благонадежного в глазах властей профессора словесности Александра Никитенко. Но фактически всей редакционной политикой занимался Некрасов. Он же с Панаевым стал совладельцем журнала и сразу же потихоньку начал оттирать друга и партнера и от рукописей, и, главное, от денег.

…

Необходимо было срочно собрать портфель обновленного журнала. Для этого Некрасов покупает у Белинского все его неизданные и еще ненаписанные статьи. За сотрудничество в «Современнике» маститому критику пообещали восемь тысяч рублей в год. По тем временам баснословные деньги!

Многие друзья говорили с жалостью Панаеву, продавшему участок леса, чтобы внести свою долю в создание журнала:

— Это сумасшествие с твоей стороны — так швырять деньгами.

— Если хорошо пойдет журнал, мы еще прибавим; мы сами литераторы, стыдно усчитывать сотрудников, — отвечал Панаев.

Однако очень скоро вся сумма, внесенная Иваном Ивановичем, разошлась на гонорары авторам, жалованье сотрудникам, расчеты с Плетневым. Срочно понадобились новые вливания. А денег, обещанных Григорием Толстым, все не было. В одном из писем он сообщил Некрасову, что приступает к хлебной торговле, и все деньги употребил на закупку хлеба. Негодованию Некрасова не было границ. Он пишет Толстому: «Вы, казалось, так хорошо понимали важность в этом деле своевременного получения денег на журнал, Вы так ручались за себя, и Ваши уверения казались мне так дельными и несомненными, что я скорее боялся не получить денег от Панаева, чем от Вас…»

Помогли женщины. Пять тысяч прислала жена Герцена — Наталья Александровна, какую-то сумму пришлось внести из личного капитала Авдотье Яковлевне. Значительную сумму дал Василий Боткин. А главный капитал добыл с помощью кредитов, разумеется, Некрасов.

Наконец, после всех трудов и волнений 1 января 1847 года первую книжку нового «Современника» принесли из типографии. Некрасов, Белинский и Панаев с таким умилением смотрели на свое детище, что очевидцы невольно сравнивали их с отцами, впервые видящими своего ребенка, только появившегося на свет.

Выход первого номера был торжественно отмечен обедом с участием всех сотрудников и благодетелей. Это стало традицией, с тех пор выход каждого номера встречался пышным застольем. То есть ежемесячным.

Первый номер «Современника» сразу привлек внимание читателей. Даже кажется странным, что некоторые классические вещи были когда-то напечатаны впервые, и авторов мало кто знал. В этом номере журнала вышли: «Хорь и Калиныч» Тургенева, «Роман в девяти письмах» Достоевского, «Тройка» Некрасова, стихи Огарева и Фета, повесть Панаева «Родственники». Отдел публицистики представлял великий актер Михаил Щепкин («Из записок артиста»), отдел исторических исследований — К. Д. Кавелин со «Взглядом на юридический быт древней России», где обрушивался на славянофилов, а также «Письмо из Парижа» Павла Анненкова. Критический раздел украсили три рецензии Белинского и его статья «Взгляд на русскую литературу 1846 года». В качестве бонуса подписчикам было разослано бесплатное приложение в виде двух книг романов Герцена «Кто виноват?» и «Лукреция Флориани» Жорж Санд.

Некрасов показал себя просто блестящим бизнесменом. В первый же год тираж журнала (по числу подписчиков плюс некоторое количество для свободной продажи) с двухсот с лишним экземпляров вырос до четырех тысяч. Некрасов первым осознал значение рекламы для увеличения подписки и тем самым повышения финансового благополучия журнала. При этом он плевал на принятые в то время этические нормы ведения издательского дела. Прежде всего, он велел напечатать огромное количество цветных рекламных афиш «Современника» с аршинными буквами, которые расклеили в Петербурге и разослали в другие города. Дал объявления о подписке на новый журнал почти во все газеты. Результат не замедлил себя ждать. Уже первый номер за 1847 год по требованию читателей пришлось допечатывать дополнительным тиражом.

«Нам с вами нечего учить Некрасова; ну, что мы смыслим! — говорил Белинский. — Мы младенцы в коммерческом расчете: сумели бы мы с вами устроить такой кредит в типографии и с бумажным фабрикантом, как он? Нам на рубль не дали бы кредиту, а он устроил так, что на тысячи может кредитоваться. Нам уж в хозяйственную часть нечего и соваться».

…

Николаевское и брежневское время роднит и то, что среди читателей в ту пору особой популярностью пользовались переводные романы. В середине XIX века это свежие произведения Жорж Санд, Гюго, Дюма, Диккенса, Теккерея. Они являлись предметом жесточайшей конкуренции издательств.

Обычно один и тот же роман печатали одновременно в нескольких российских журналах. Для того чтобы их заполучить, не нужно было покупать права на издание, как это принято сейчас, достаточно было просто разжиться несколькими номерами газет, где в «подвалах» обычно печатали новейшую беллетристику, или приобрести отдельную дешевую брошюрку и печатать частями, не дожидаясь окончания перевода всего романа. Наибольшие дивиденды получал тот, кто это делал раньше других.

Некрасову хотелось быть впереди всех, и он придумал особый метод. Он нанял вояжеров, щедро платил им за то, что, посещая Европу, они добывали свежие корректуры из мусорных корзин в редакциях. Иногда корректуры просто воровали со столов. Иногда подкупали наборщиков, так же щедро оплачивая свежий оттиск нового романа. Не жалели денег для копиистов, переписывавших набело каракули гениев. Получался парадокс — зачастую роман в переводе выходил в России раньше, чем на родине автора. И при этом иностранным авторам ничего не платили! Блаженные времена издателей, называть которых пиратами никому и в голову не приходило.

Ой, люди, люди русские!

Крестьяне православные!

Слыхали ли когда-нибудь

Вы эти имена?

То имена великие,

Носили их, прославили

Заступники народные!

Вот вам бы их портретики

Повесить в ваших горенках,

Их книги почитать…

Повысить тираж «Современника» помогали многочисленные книжные приложения — для подписчиков по льготной цене. Немаловажно было и то, что подписка на новый журнал стоила 16 рублей 30 копеек, тогда как плата за ежегодную подписку «Отечественных записок», например, составляла 17 рублей 50 копеек. По подсчетам Некрасова, уже 1200–1300 подписчиков делали «Современник» рентабельным. В первый год его журнала число подписчиков достигло 2000 человек. На следующий год — 3100.

Некрасов впервые в России стал издавать дайджест лучших публикаций своего журнала в виде сборника «Для легкого чтения». Еще один метод привлечения читающей дамской публики — платное приложение к «Современнику» с красивыми цветными картинками мод из Парижа и подробной статьей Авдотьи Яковлевны по этому вопросу. Материалы по новейшим модам ей присылала из Франции подруга Мария Львовна Огарева, о которой еще пойдет речь впереди.

Разумеется, регулярно печатались в «Современнике» и его владельцы Панаев и Некрасов. Причем первый поначалу намного чаще второго. Некрасов сознательно возвеличивал невысокие литературные достоинства партнера по бизнесу, лишь бы тот отвлекался и в этот бизнес не вмешивался. Помимо рассказов и статей, у Панаева выходили стихотворные пародии. В основном на малоизвестных поэтов, приближенных к Булгарину и Гречу.

Конечно, не все нравилось товарищам по журналу. Не всегда места в нем хватало Белинскому, главе литературного кружка, все это затеявшего, но «Современник» стал приносить реальный доход. В результате чего редакция могла позволить себе резко повысить гонорары ведущим авторам. Для этого Некрасов заключил с ними особый договор. Все их новые произведения печатались эксклюзивно в «Современнике». Авторы получали не только фиксированную сумму, но и дивиденды по итогам финансового года.

Интересная история произошла с «Обыкновенной историей» Ивана Гончарова. «Гончаров хныкал и жаловался и скулил, — писал Некрасов Белинскому, — что отдал вам свой роман ни за что… Он ежедневно повторял это Языкову, Панаеву и другим, с прибавлением, что Краевский дал бы ему три тысячи, и, наконец, отправился к Краевскому. Узнав все это, я поспешил с ним объясниться и сказал ему за вас, что вы верно не захотели бы и сами после всего этого связываться с ним и что если он отказывается от своего слова, то и дело кончено и пр. По моему мнению, нечего было делать больше с этим скотом». Но к осуждению была все же добавлена требуемая сумма. Капризный и истеричный Гончаров согласился отдать «Обыкновенную историю» в «Современник». Начавшийся печататься с февральской книжки 1847 года роман «этого скота» удвоил число подписчиков журнала.

…

Похоже, что Некрасов первым из российских издателей понял, что в писателей нужно вкладывать деньги, которые вернутся очень скоро и с большой прибылью. Если при Пушкине или Плетневе ведущие авторы журнала получали по 75 рублей за печатный лист, остальные по 50, то по итогам 1857 года Лев Толстой, Тургенев и Григорович получили по 218 рублей за лист. Со временем выплаты авторам возросли еще больше.

Интересно, что за небольшой, в 10 печатных листов[3] роман Тургенева «Дворянское гнездо» автору было выплачено «Современником» в 1859 году 4 тысячи рублей. То есть по 400 за лист. Чтобы понять величину суммы, можно заметить, что городская семья из пяти человек могла на 400 рублей безбедно прожить год. При том, что многие писатели были богатыми помещиками, землевладельцами, правила хорошего тона того времени не предполагали получение ими иных гонораров, кроме символических. Достаточно, мол, и славы. Некрасов и его сподвижники окончательно постановили — писательский труд должен справедливо оплачиваться, что, кстати говоря, отказываются признавать многие современные издатели.

Некрасов оставался верен себе и радикально-демократическому направлению взрастившего его кружка и позволял печатать разные политически острые вещи. Особенно с появлением в числе постоянных авторов, а затем и сотрудников журнала в 1855-м Чернышевского и в 1857-м — Добролюбова. Для того чтобы это печатать, Некрасов давал крупные взятки цензорам, «прикармливал зверя». Но чаще взятки оказывались косвенными — не придерешься: бесплатные подписные абонементы на журнал, званые обеды и ужины, поездки на пикники и к «актеркам», запланированные проигрыши в карты.

1848 год оказался для «Современника» очень тяжелым. Умер Виссарион Белинский. В роковом для многих писателей возрасте 37 лет его сразила роковая для литературы болезнь чахотка. По Европе прокатилась волна революций. В России свирепствовала цензура, запрещая один за другим рассказы, стихи, статьи, которые предполагалось напечатать в журнале. Ни одна из шести повестей, предназначенных для «Современника», не была разрешена к печати. Запрещалась даже переводная беллетристика, особенно французская, так как с Франции и начался революционный бум.

В какой-то момент дальнейший выпуск «Современника» оказался под угрозой из-за этого цензурного террора. Нечем было наполнить страницы в стране великих, «противуправительственно мыслящих» писателей.

И тогда, чтобы спасти положение, Некрасов решил срочно написать захватывающий, приключенческий, почти без политических намеков, назидательный, с положительными героями, в конце побеждающими зло, роман с продолжением. А для скорости — написать его вдвоем с Авдотьей Панаевой. Авдотья, имевшая к тому времени небольшой литературный опыт, с радостью согласилась. Поэт стал основателем модного в 1990-е годы «бригадного» метода написания книг. Когда разные авторы одновременно пишут разные части одного романа или используют разделение труда — кто-то пишет диалоги, кто-то пейзажи, кто-то ведет одну сюжетную линию, кто-то ведет другую. А потом хедрайтер все это сводит в единое целое.

Некрасовым и Панаевой сообща был разработан подробный план романа, сюжет и распределены главы, кому какую писать. Женщина написала пролог о подкинутом в барский дом ребенке, мужчина начал сюжетную линию из жизни петербургских низов, затем писались совместные главы. Соавторы энергично писали заранее намеченные куски, по которым потом рукой мастера и редактора проходился Некрасов.

Не все литераторы «Современника» одобряли эту затею. А Василий Боткин, например, был просто возмущен.

«Нельзя, любезный друг, нельзя срамить так свой журнал — это балаганство, это унижает литературу», — высказывал он Панаеву.

…

Сам Некрасов, весьма опытный в коммерческой литературе, относился к начатой работе не слишком серьезно, как к досадной необходимости. О чем сообщал Тургеневу в Париж: «Я пустился в легкую беллетристику и произвел вместе с одним сотрудником роман в восемь частей и 60 печатных листов… Если увидите мой роман, не судите его строго: он писан с тем и так, чтоб было что печатать в журнале, — вот единственная причина, породившая его на свет».

Роман назвали «Три страны света». В нем соблюдались все требования и приемы авантюрно-приключенческого жанра. Панаева писала в основном любовно-романтическую часть сюжета, Некрасов живописал контрасты богатства и бедности, жалкое состояние городской нищеты.

Интересно, что цензура, прежде чем позволить печатать еще не оконченный роман, взяла письменные заверения авторов, что содержание последующих глав окажется вполне благонадежно. Существует документ, в котором Панаева и Некрасов заверяют, что роман «будет производить впечатление светлое и отрадное, все лучшие качества человека: добродетель, мужество, великодушие, покорность своему жребию будут представлены в лучшем свете и увенчаются счастливой развязкой…»

«Три страны света», подписанные именами Н. Некрасов и Н. Станицкий (псевдоним Панаевой), начали печататься в 1849 году. Нужно сказать, что первый опыт коллективного творчества увенчался успехом. Публика с вниманием следила за перипетиями сюжета, и число подписчиков продолжило расти. Некрасов быстро понял, что только на литературе, сеющей «разумное, доброе, вечное»[4], хороших денег не заработаешь. В редакцию стали приходить письма от иногородних читателей с искренними словами благодарности. Но были и недовольные письма. В одном из них предлагалось напечатать роман, написанный десятью авторами, под названием «В пяти частях света». Авторы заверяли, «что этот роман будет не чета вашему мизерному бездарнейшему роману»[5].

Однако в основном высокоинтеллигентная публика понимала, что к чему, а не высокоинтеллигентная требовала продолжения. Даже В. П. Боткин, в конце концов, изменил свое мнение и с живейшим участием интересовался ходом работы.

Соавторы почувствовали огромное облегчение, приблизившись к финалу истории, выходившей частями в пяти номерах «Современника» за 1849 год.

— Боже, как стало легко жить! — подвела итог Авдотья Панаева.

Но литература потребовала новых жертв. Проходит совсем немного времени, и Некрасов предлагает приниматься за новый роман. Он уже продумал тему и основные направления сюжета. Им же было найдено название для нового романа — «Мертвое озеро». В этой работе гораздо большая доля участия досталась Панаевой. Некрасов написал всего две-три главы. Поэтому подписи под выходящими главами поменялись. Теперь Н. Станицкий был на первом месте. Тема нового панаевско-некрасовского произведения оказалась более известной Авдотье Яковлевне. Актерская среда, быт закулисья, театральные нравы. Роман вышел в 1851 году и стал так же популярен, как и предыдущий.

…

Общий труд их и сблизил. В 1848 году совместное проживание в одной квартире, совместная работа в журнале, совместное написание романа, можно сказать, естественно привели к совместной спальне Некрасова и Панаевой. Ее супружеская жизнь с Иваном Панаевым давно превратилась в фикцию. И вот она наконец наставила ему рога. Сначала их связь была тайной, потом открытой. Некрасов последовательно и решительно отнял у Панаева сначала совладение журналом, потом совладение женой.

Однако он долго добивался ее взаимности. Искренне страдал, даже думал с горя броситься с обрыва в Волгу, когда ездил в родное имение. Писал много лирических стихотворений.

Как долго ты была суровой,

Как ты хотела верить мне,

Как верила и колебалась снова…

Одно из них, правда, оказалось довольно циничным.

Зачем же тайному сомненью

Ты ежечасно предана?

Толпы бессмысленному мненью

Ужель и ты покорена?

Не верь толпе — пустой и лживой,

Забудь сомнения свои,

В душе болезненно-пугливой

Гнетущей мысли не таи!

Грустя напрасно и бесплодно,

Не пригревай змеи в груди

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!

На самом деле она давно была хозяйкой в своем доме. Где и Некрасов почувствовал себя хозяином.

Счастливый день! Его я отличаю

В семье обыкновенных дней;

С него я жизнь мою считаю,

Я праздную его в душе моей.

Он добился своего. Как это часто бывает, Авдотья полюбила Николая позже, но зато крепче. Потом придет момент, когда она станет искать с ним сближения, а он будет от нее бегать. Но до этого было еще далеко.

Последние годы царствования Николая I с 1848 по 1855-й отмечались ужесточением режима и названы в истории «мрачным семилетием». Для Некрасова этот период оказался счастливым в личном плане. Его стихи становились все лучше. Не огорчало даже то, что охранка приставила к нему негласное наблюдение. Огорчало только то, что посреди удач и успехов на него вдруг нападала ужасная хандра, падение настроения. Это было следствием болезни. У поэта хватало сил ее одолевать, а у его новой музы Авдотьи хватало сил поддерживать его в такие моменты.

Сама Панаева тоже расцвела в творческом плане. Совместная работа над «Тремя странами света» и «Мертвым озером» вдохновила ее на индивидуальное творчество. В 1852 году она написала повесть «Семейство Тальниковых». На автобиографическом материале о детстве в актерской среде.

Некрасов высоко оценил творчество своей подруги и предложил напечатать повесть в составленном им «Иллюстрированном альманахе», написав к ней предисловие. Но цензурный комитет запретил выпуск альманаха, и, как выяснилось, именно из-за повести Панаевой. Министр Бутурлин лично наложил свою резолюцию: «Не позволяю за безнравственность и подрыв родительской власти».

Однако начинающую писательницу это не могло остановить, она стала регулярно печатать свои рассказы все под тем же псевдонимом Н. Станицкий. При этом, сделавшись писательницей, она оставалась… фантастически безграмотной. Писала «дерзский», «счестное число», «учавствовать». И Некрасов безропотно исправлял ее грамматические ошибки.

Кроме того, на ее плечах лежало множество забот по ведению политики журнала, организации приемов и обедов для нужных людей. Здесь очень пригодились ее актерские навыки, полученные в детстве. С важными чинами она была великосветской барыней, с бедняками — сама простота и сердечность. Авдотья стала типичной хозяйкой литературного салона.

И при этом она сохраняла статус замужней женщины. Официальный муж всегда оставался рядом. Безвольный ветреник удивительно быстро смирился со своим положением и вскоре уже занимал в своей квартире лишь одну комнату, милостиво отведенную ему Некрасовым. При этом то ли по врожденному благородству, то ли из отсутствия гордости, он не жаловался на изменение своего статуса. «Я сам был своим злейшим врагом. Я сам испортил свою жизнь», — признавался он друзьям.

Деньги, вложенные Панаевым в «Современник», вернулись к нему уже через год. Вернулись и ушли сквозь пальцы, как песок. В отличие от Некрасова он был никудышным бизнесменом. Девицы, друзья, вложение денег в сомнительные предприятия и, наконец, известная русская беда — пьянство. Иван Иванович вскоре обанкротился и из прелестного ветреника, богача превратился в банального приживальщика.

«Он таскает из кассы на свои легкомысленные удовольствия… я держу его в руках… смотрю за ним строго…» — писал Николай Алексеевич Чернышевскому. Находясь в Риме в 1856 году, он дал указание, чтобы Панаева близко не подпускали ни к деньгам, ни к редакционным делам журнала. «Тот сей же час, ради угождения своим приятелям, набьет его всякой дрянью, сочиненной приятелями, да еще и раздаст им бесплатно дорогостоящие книги журнала».

После сорока лет Панаев обрюзг, опустился. «Добрейший этот человек, мягкий как воск, когда-то веселый, беспечный, теперь постоянно находился в мрачном, раздраженном до болезненности состоянии духа», — вспоминал Дмитрий Григорович.

То, что они жили втроем в одной квартире, только усугубляло и без того комичное и печальное положение. Многие бывшие друзья поспешили забыть все добро, что делал им Панаев, и откровенно потешались над ним. Особенно усердствовал не любивший его, хотя и многим ему обязанный, Алексей Писемский. Причем делал он это публично, в печати. В «Библиотеке для чтения» он писал: «Интересно знать, не опишет ли Панаев тот краеугольный камень, на котором основана его замечательная в высшей степени дружба с г. Некрасовым?»

Абулия — есть такой психоз, который может быть как признаком психического заболевания, так и свойством характера. Говоря по-русски, это безволие. Наиболее яркий пример абулика — герой великого романа Ивана Гончарова «Обломов». Гончарову, к концу жизни совершенно очевидному шизофренику, было, вероятно, виднее прочих. Потому и получился такой знаменательный, типический образ, как Илья Ильич. Но если Обломов был абуликом ленивым и с дивана не вставал, то Панаев получился абуликом суетливым. Бегал, бегал, скакал от одной женщины к другой, суетился с дружбами и изящной словесностью, не замечая, как друзья смеются над его литературными трудами. И добегался. И скис, не в силах ничего противопоставить железной воле Некрасова.

Печальная судьба стать широко известным посмешищем. Впрочем, судьба не всегда благоволила и к тем, кто его этим посмешищем сделал. Уже в 1848 году Авдотья Панаева забеременела от Некрасова. И Некрасов, и Панаева страстно хотели этого ребенка, но он умер в следующем году, едва появившись на свет. Несчастная женщина, казалось, окаменела от горя. Многие отмечали, что в это время она явно была не в себе. Но Бог оставил плодом их любви только два коммерческих романа.

Как будто смерть сковала ей уста…

Лицо без мысли, полное смятенья,

Сухие напряженные глаза,

И, кажется, зарею обновленья

В них никогда не заблестит слеза.

Так описывал Некрасов ее состояние. Для лечения расшатанных нервов она в 1850 году надолго уехала для лечения за границу.

Николай Алексеевич тяжело переживал разлуку с любимой. Он часто писал ей письма, нередко в стихах, показывал, как страдает от одиночества и ревности. Именно в этот момент стало понятно, что его любовь граничит с деспотизмом. «Грустишь ли ты? Ты так же ли печали предана?» — допытывался он в каждом послании. Печаль Авдотьи вдохновляла его.

Она вернулась, и любовь возобновилась, но уже в каком-то новом качестве. Ее все больше осложняли проблемы характера Николая и Авдотьи, невозможность или нежелание сохранять баланс между жертвенностью и эгоизмом.

Многие друзья не одобряли этой связи. Тимофей Грановский писал: «Жаль этой бедной женщины, она страшно переменилась не в свою пользу… видно, над нею тяготеет грубое влияние необразованного, пошлого сердцем человека». Многим казалось, что народный поэт, подобно вампиру обескровивший Панаева, высосавший все его соки, так же действует и на его жену. Однако это со стороны. Ей, конечно, все было виднее. Вот что она отмечала в своих воспоминаниях:

«На моих глазах произошло почти сказочное превращение в наружной обстановке и жизни Некрасова. Конечно, многие завидовали Некрасову, что у подъезда его квартиры по вечерам стояли блестящие экипажи очень важных особ; его ужинами восхищались богачи-гастрономы; сам Некрасов бросал тысячи на свои прихоти, выписывал из Англии ружья и охотничьих собак; но нельзя, чтобы кто-нибудь видел, как он по двое суток лежал у себя в кабинете в страшной хандре, твердя в нервном раздражении, что ему все опротивело в жизни, а главное — сам себе противен, то, конечно, не завидовал бы ему».

Этим недугом поэт страдал и в сытой зрелости, и в голодной юности. Давний приятель Федор Глинка отмечал, что «Некрасов сутками пролеживал в своей ипохондрической позе». Белинский нередко раздражался, что «апатия двадцатишестилетнего Некрасова дошла до нестерпимой отвратительности». В такие периоды Некрасов бывал одержим мыслями о смерти, подолгу держал в руках пистолет или приискивал крюк на потолке. Иногда ввязывался в дуэльные споры с самыми опасными правилами стрельбы, словно навлекая на себя смертельный исход. Выходя же из хандры, он становился человеком сверхдеятельным, о чем говорят и его благосостояние, и постоянный творческий рост.

…

На основании этих симптомов современная психиатрия в состоянии поставить диагноз. Николай Алексеевич страдал циклотимией — мягкой формой маниакально-депрессивного психоза. Многие творческие люди всю жизнь боролись со своим психическим недугом. Некоторые, например, Гоголь, проигрывали. Некрасов эту победу одержал и умер совсем от другого заболевания.

Внутренний мир и его внешние проявления любого из писателей, героев этой книги, практически любого выдающегося творца время от времени ставят вопросы, на которые существуют два ответа — лечится это или не лечится? Видно, такова уж природа творчества, что за уподобление самому Богу (именно так!) в создании, сотворении собственных миров приходится платить отклонением от того, что принято считать нормой.

Помимо хандры Некрасов еще страдал цикличностью любви. После более-менее счастливого семилетия чета всерьез и надолго поссорилась и примирилась только в 1856 году. Он находился за границей в Вене. Она приехала туда к нему.

«Я очень обрадовал Авдотью Яковлевну, которая, кажется, догадалась, что я имел мысль от нее удрать, — писал Некрасов в откровенном письме приятелю. — Нет, сердцу нельзя и не должно воевать против женщины, с которой столько изжито, особенно когда она, бедная, говорит пардон… Что мне делать из себя, куда, кому я нужен? Хорошо и то, что хоть для нее нужен… Я и не думал и не ожидал, чтобы кто-нибудь мог мне так радоваться, как обрадовал я эту женщину своим появлением. Она теперь поет и попрыгивает, как птица, и мне весело видеть на этом лице выражение постоянного довольства, которого я очень давно на нем не видел. Мне с ней хорошо, а там как Бог даст».

Помирились они, как выяснилось, на несколько месяцев. Дальнейшие годы совместной жизни превратились в чередование приступов благополучия, любви и взаимной нежности с приступами горячих ссор, измен, взаимных оскорблений. Изменял, ударялся временами в загул Некрасов. Авдотья терпела и ждала его. Обычная «долюшка русская, долюшка женская», которую так хорошо описывал сам печальник горя народного и собственной любовницы. В моменты худшего настроения Некрасову казалось, что живет он с Авдотьей из жалости, из чувства вины, и поэтому начинал ее тихо ненавидеть.

Вот что он писал своему задушевному другу В. П. Боткину: «Сказать тебе по секрету — но чур, по секрету! — я, кажется, сделал глупость, воротившись к Авдотье Яковлевне. Нет, раз погасшая сигара не вкусна, закуренная снова!.. Сознаваясь в этом, я делаю бессовестную вещь: если б ты видел, как воскресла бедная женщина, — одного этого другому, кажется, было бы достаточно, чтоб быть довольным, но никакие хронические жертвы не в моем характере. Еще и теперь могу, впрочем, совестно даже и сказать, что это была жертва, — нет, она мне необходима столько же, сколько… и не нужна… Вот тебе и выбирай что хочешь. Блажен, кто забывать умеет, блажен, кто покидать умеет — и назад не оглядывается… Но сердце мое очень оглядчиво, черт бы его побрал! Да и жаль мне ее, бедную… Ну, будет, не показывай этого никому… Впрочем, я в сию минуту в хандре… Сказать по совести, первое время я был доволен и только думал, кабы я попал с нею сюда ранее годами 5-ю, 6-ю, было бы очень хорошо! Да эти кабы ни к чему не ведут».

…

И в браке с Панаевым, и в сожительстве с Некрасо-вым ее силы изматывала ревность. Ни Панаев, ни Некрасов особенно не скрывали своих связей на стороне. Чернышевский писал: «Прилично ли, прилично ли человеку в его лета возбуждать в женщине, которая была ему некогда дорога, чувство ревности шалостями и связишками, приличными какому-нибудь конногвардейцу?»

Некрасов был настоящий поэт, которому полагается все свои чувства, а любовные в особенности, выражать в стихах. В 1847 году он писал Панаевой пламенные строки:

Ты всегда хороша несравненно,

Но когда я уныл и угрюм,

Оживляется так вдохновенно

Твой веселый, насмешливый ум;

Ты хохочешь так бойко и мило,

Так врагов моих глупых бранишь,

То, понурив головку уныло,

Так лукаво меня ты смешишь;

Так добра ты, скупая на ласки,

Поцелуй твой так полон огня,

И твои ненаглядные глазки

Так голубят и гладят меня, —

Что с тобой настоящее горе

Я разумно и кротко сношу

И вперед — в это темное море —

Без обычного страха гляжу…

Уже в 1850 году характер его поэтических признаний резко изменился, принял характер неизбежного, мрачного предчувствия…

Да, наша жизнь текла мятежно,

Полна тревог, полна утрат,

Расстаться было неизбежно —

И за тебя теперь я рад!..

Мы были счастливы с тобою?

Скажи! Я должен знать… Как странно я люблю!

Я счастия тебе желаю и молю,

Но мысль, что и тебя гнетет тоска разлуки,

Души моей смягчает муки…

Кажется, Некрасов и сам восхищался волей и преданностью своей подруги. Она безропотно несла свой крест почти пятнадцать лет. Может быть, она слишком верила в его талант, неординарность, а может, просто любила. Испытаний этой любви выпало слишком много. Это и смерть горячо желанного ребенка, и болезни. Некрасов, помимо психического расстройства, страдал хроническим заболеванием горла, а однажды, к своему стыду, сделался пациентом венеролога. Но самое сложное было вынести нестерпимый характер поэта. Иван Панаев своим равнодушием к ней, своими интрижками не заставил бедную Авдотью пролить и сотой доли слез, которые вызывали чуть ли не ежедневные в иные периоды размолвки с Некрасовым, приступы его беспочвенной ревности, ее оправданной ревности. Панаева была зачастую несдержанна, излишне прямолинейна и требовательна. Поэт Дмитрий Колбасин писал Тургеневу в 1857 году: «Панаиха, говорят, совсем заездила Некрасова, и он начинает впадать в мрачность».

Отношения Панаевой и Некрасова при всем интересе к ним друзей, родственников, знакомых были их личным делом. Само собой они еще касались Ивана Панаева, но на него все меньше обращали внимания. Однако в альянсе Николая и Авдотьи было и кое-что не личное. Настоящее темное пятно на биографии обоих. Впрочем, это довольно темная история, хотя и занимавшая в свое время очень многих.

У знаменитого поэта, публициста, революционера, уже побывавшего в молодости в ссылке за разногласия с властями[6], Николая Платоновича Огарева была супруга Мария Львовна. Женщина довольно скверного истеричного нрава. Несмотря на свой флегматичный характер, Огарев однажды не выдержал и в 1846 году разъехался с ней после десяти лет совместной жизни, оставаясь в официальном браке. А был он человек весьма небедный. Он назначил ей содержание, а в качестве гарантии еще оставил ей заемное письмо на 300 тысяч рублей ассигнациями (85 тысяч рублей серебром). Мария Львовна уверяла, что никогда не посягнет на эти деньги, ей будет достаточно назначенных процентов. И действительно несколько лет она жила за границей, во Франции, Италии, довольствуясь теми восемнадцатью тысячами в год, которые ей выплачивал супруг. До поры до времени ей этого хватало. И не только ей, но и ее сожителю художнику Сократу Воробьеву. Она даже родила от него ребенка, которого… благородный Николай Огарев признал своим.

Сократ Воробьев, надо заметить, носил звание академика живописи.

От Академии художеств на заказ для Русского музея ему было выделено большое денежное пособие. Уезжая вслед за любовницей за границу, академик живописи его получил. На пособии настоял сам государь Николай I, которому понравился альбом итальянских зарисовок Воробьева. Только вот академик вроде бы никаких впечатляющих картин и не создал. Как же эти беспечные дворяне умели разоряться!

Авдотья Панаева была давно знакома с Огаревой. И какое-то время даже пыталась мирить супругов. Уезжая за границу, Мария Огарева назначила Авдотью своим доверенным лицом. Та получала от Огарева, никак не общавшегося с супругой, деньги и пересылала их Марии по мере надобности. А также передавала сплетни, внушая бедной Марии Львовне, что та несчастная жертва, а Огарев палач и тиран, который к тому же закрутил роман с некоей Консуэлой Тучковой. «Я очень беспокоюсь о тебе; право, не знаю, как бы мне устроить дело, избавив тебя от неприятностей… Трудно, очень трудно тебе ладить теперь с ним (Огаревым. — П.К.)… Они (Огарев и Тучкова. — П.К.) обобрали тебя… Я страшно зла на твоего мужа, много я знаю и собираю о нем сведений, и если бы ты была женщина с характером и с могучим здоровьем, то я бы тебе порассказала бы его подвиги».

А Мария Огарева безгранично верила в свою подругу. «Eudoxie, — писала она другой подруге, — практический характер, противоположный моему, но приносящий мне благодетельное действие… В Е.П. твердость есть произведение ее натуры, здоровой, цветущей, оконченной. Моя твердость есть вспышка или обязанность, начертанная мне разумом в известных обстоятельствах. Не люблю я слабости, а сама я не родилась для твердой воли и обдуманных действий». Огарева вполне годилась на то, чтобы стать жертвой мошенников.

Грозовая атмосфера между разъехавшимися супругами нагнеталась Авдотьей с таким энтузиазмом, точно она была в этом деле кровно заинтересована. То ли из желания набрать материал на душещипательный роман, то ли… С одной стороны, Авдотья слала Огаревой письмо за письмом с живописанием картин «подлости и гнусности Огарева и его друзей», которые «обрабатывали втайне свои грязные бесчестные поступки», вовлекала в свои интриги Панаева и Некрасова. С другой стороны, может быть, и без специального умысла о поведении Марии Львовны ее мужу докладывали друзья, бывавшие или жившие за границей. Тургенев называл ее «плешивой вакханкой», Герцен — «грязной Мессалиной».

В 1849 году Огарев и Тучкова решили пожениться, и он потребовал у супруги развода. Тогда Огарева неожиданно предъявляет бывшему мужу иск и подает к взысканию все его заемные письма, потребовав у него триста тысяч рублей ассигнациями. Причем передача денег должна была осуществиться через милую Эвдокси, Авдотью. Панаева резво взялась за вверенное ей дело и с блеском его выиграла. Имение Николая Платоновича Уручье Орловской губернии Трубчевского уезда в 550 душ и 4 тысячи десятин по суду перешло «плешивой вакханке».

В оживленной переписке с Марией Огаревой Авдотья в ответ на просьбы о банковских переводах с удивительной настойчивостью предлагала подруге разные планы о совместных тратах: купить имения по соседству в каком-нибудь живописном уголке, отправиться вдвоем в путешествие по России, по Европе и даже по Соединенным Штатам. А время шло. В судебных разбирательствах стал участвовать и новый человек, доверенное лицо Огаревой, предложенное все той же Панаевой, откровенный проходимец Николай Шамшиев.

Выплаты по суду — дело обычно волокитное. Денег приходится ждать долго, но они все-таки приходят. Мария Львовна в Европе денег ждала-ждала и, так и не дождавшись, скончалась в 1855 году в ужасной нищете. Ее бывший муж, которому тоже причиталась после продажи имения изрядная сумма, тоже не получил ничего. В 1856 году он навсегда уехал в Англию издавать с Герценом «Колокол» и будить народ.

…

Куда делись 300 тысяч ассигнациями (85 тысяч серебром), неизвестно, концы потеряны. Но весь круг знакомых подумал на Панаеву, а вместе с ней и на Некрасова. И он… дал понять, что, деликатно говоря, не исключает возможности присвоения чужих денег, воровства. И он, и Панаева всегда жили на широкую ногу.

Герцен называл его не иначе, как «шулером», «вором», «мерзавцем» и даже не пустил в дом, когда поэт приехал к нему в Англию объясниться. «За это дело Некрасову и тюрьмы мало!» — заявил он. Тургенев, который вначале защищал в этом деле Николая Алексеевича, вскоре сам начал его осуждать: «Пора этого бесстыдного мазурика на лобное место!»

В 1860 году произошел знаменитый раскол в редакции «Современника» и в кругу писателей журнала. От сотрудничества с ним отказались Тургенев, Достоевский, только что вернувшийся из ссылки, Григорович, Лев Толстой и другие. По основной версии, конфликт заключался в том, что эти мастера пера не согласились с редактурой их произведений слишком радикальными Добролюбовым и Чернышевским и с тем, что в журнале печатались слишком смелые статьи этих революционеров. В советской истории литературы эта версия особенно тщательно муссировалась. Между авторитетами Тургенева с Достоевским и Некрасова с Добролюбовым и Чернышевским выбор делался в пользу последних. Но, возможно, причина конфликта была проще. Некоторым господам литераторам показалось зазорным иметь дело с нечистым на руку Некрасовым.

Впрочем, не так давно было найдено письмо, датированное 1857 годом, которое многое объясняет и отчасти реабилитирует Некрасова. Он пишет своей музе, Авдотье Яковлевне Панаевой:

«Довольно того, что я до сих пор прикрываю тебя в ужасном деле по продаже имения Огарева. Будь покойна: этот грех я навсегда принял на себя и, конечно, говоря столько лет, что сам запутался каким-то непонятным образом (если бы кто в упор спросил: каким же именно? я не сумел бы ответить по неведению всего дела в его подробностях), никогда не выверну прежних слов своих наизнанку и никогда не выдам тебя. Твоя честь мне дороже своей, и так будет, невзирая на настоящее. С этим клеймом я умру… А чем ты платишь мне за такую — сам знаю — страшную жертву? Показала ли ты когда, что понимаешь всю глубину своего преступления перед женщиной, всеми оставленной, а тобою считаемой за подругу? Презрение Огарева, Герцена, Анненкова, Сатина не смыть всю жизнь, оно висит надо мной… Впрочем, ты можешь сказать, что вряд ли Анненков не знает той части правды, которая известна Тургеневу, но ведь только части, а все-то знаем лишь мы вдвоем… Не утешаешься ли ты изреченьем мудреца: нам не жить со свидетелями своей смерти?! Так ведь до смерти-то позор на мне».

Получается, что Некрасов чист, получается, что он рыцарь, жертвующий самым главным для рыцаря — честью? Впрочем, с моральными качествами у удачливого бизнесмена, удачливо обобравшего друга Ивана Панаева, было не все в порядке, и это знал весь свет. Куда более известным являлось другое письмо, которое Некрасов в 1848 году написал Огаревой:

«Здравствуйте, добрая и горемычная Марья Львовна. Ваше положение так нас тронуло, что мы придумали меру довольно хорошую и решительную… Доверенность пишите на имя Коллежской Секретарши Авдотьи Яковлевны Панаевой и прибавьте фразу — с правом передоверия, кому она пожелает… А в конце прибавьте — в том, что сделает по сему делу Панаева или ее поверенный, я спорить и прекословить не буду».

Под «мы» Некрасов имел в виду Авдотью, себя и всерьез не принимавшегося, но еще полноправного члена их «шведской семьи» Ивана Панаева. Иван Иванович тоже писал «плешивой вакханке»: «Мы беремся устроить это…», «Мы не скрываем от вас ничего…» Вот почему Герцен, самый упорный (упорнее даже Огарева) обвинитель в деле об огаревском имении, писал, что «Некрасов и Панаев… украли всю сумму. И все это шло через Авдотью Яковлевну».

Следует, однако, учесть, что у всех троих виновных было своего рода алиби. Авдотья в том 1849 году, когда всплыло дело о пропавших 85 тысячах, была сломлена горем из-за потери ребенка. Панаев слыл за легкомысленного ветреника, неспособного к решению финансовых задач. Некрасов был по горло загружен делами «Современника». Разве что предположить, что одна не совсем сломлена, другой не совсем легкомысленный, а третий был не так уж занят… Да и финансовый гений Некрасова был у всех на слуху.

Из писем Авдотьи брату Панаева Ипполиту Ивановичу известно, что в пятидесятых годах она располагала некой достаточно большой суммой денег. Причем источник этой суммы был не связан с доходами Некрасова, и она сама ею распоряжалась. Распоряжалась она, впрочем, весьма своеобразно. Внезапно у нее обнаружилась целая куча бедных родственников, которым Панаева считала себя обязанной помогать.

Известно также, что Некрасов на многочисленные выпады в его адрес не ответил ни единым словом. А контора «Современника» ежегодно, на протяжении нескольких лет, выплачивала Огареву изрядные суммы. Если эти украденные деньги действительно попали к Панаевой, то и ей они счастья не принесли. Жизнь ее, подобно жизни Марии Львовны Огаревой, закончилась в нищете.

Авдотья Панаева, Николай Некрасов и Иван Панаев продолжали жить втроем и вполне привыкли к этому двусмысленному положению. Но все, даже комедии, имеет свойство кончаться. В начале 1862 года здоровье пятидесятилетнего Панаева сильно пошатнулось. У него развилась стенокардия. Легкомыслие иногда становится тяжелой нагрузкой на сердце. Когда он болел, Авдотья не отходила от его постели, ухаживала за ним. Такая жалостливость была в ее характере. За год до этого она также ухаживала за умиравшим Добролюбовым. Чувствуя дыхание смерти, Панаев вдруг сделал попытку восстановить их давно утраченную любовь, поехать вместе в деревню. Авдотья Яковлевна соглашалась с ним, жалела и утешала, возможно, притворно.

— Ты меня очень обрадовала! — восклицал Панаев. — Со своей стороны я обещаю, что ты не увидишь во мне прежних слабостей, за которые я так жестоко поплатился. Я сам был себе злейшим врагом и сам испортил свою жизнь. С людьми слабохарактерными надо поступать деспотически; они скорее поддаются влиянию людей дурных, нежели хороших. Только тогда, когда мне пришлось пережить страшную нравственную пытку, я понял, кто бескорыстно желал сделать мне хорошее и кто — вред.

Женщина кивала и гладила его руку, просидев у постели экс-мужа около двух недель. В последний день масленицы, когда больному стало лучше, он изъявил желание поехать к своей двоюродной сестре. Авдотья подвезла его в экипаже до сестры, а сама поехала в театр. Но ей было как-то тревожно, и, не дождавшись конца представления, она отправилась домой. Там ее встретил лакей и доложил, что с Иваном Ивановичем по возвращении из гостей сделался обморок. Вызван доктор. Панаева поспешила к больному. При ее появлении он сел, протянул ей руку и сказал:

— Не беспокойся, все прошло! Как я рад, что ты приехала домой… Дай мне руку и не отходи от меня.

Она осталась рядом со все еще законным мужем, с которым обвенчалась 23 года назад. Панаев положил ей голову на плечо.

— Мне так легче дышать.

Потом он посмотрел ей в глаза и сказал последнюю фразу:

— Прости, я во мно…

Голова несчастного бессильно склонилась на плечо. Женщина подумала, что это очередной обморок. В эту минуту появился доктор, больного положили на кровать и осмотрели. «Он скончался», — поставил диагноз доктор. Женщину без чувств унесли из комнаты.

Заслуги Ивана Панаева в литературе были небольшими, но неоспоримыми. В конце концов, он считался одним из первых профессиональных журналистов России. А про себя говорил: «Ведь я человек со вздохом!», подразумевая под этим свою доброту и отзывчивость. «Уже одно то, что он нашел это выражение, доказывает справедливость последнего», — говорил Афанасий Фет.

Белинский писал о нем: «В нем есть что-то доброе и хорошее, за что я не могу не любить его, не говоря уже о том, что я связан с ним и давним знакомством и привычкою и что он, по-своему, очень любит меня. Но что это за бедный, за пустой человек, жаль даже».

Послеистория

Со смертью мужа Авдотья Яковлевна наконец получила статус свободной женщины, прошла двойственность ситуации. Естественно, многие ждали, что пройдет приличествующее время, и любовники соединятся в законном браке. Однако этого не случилось. Наоборот, размолвки между Авдотьей и Николаем стали носить более затяжной и мрачный характер. Все чаще они расставались на все более долгий срок. Письма Панаевой того времени полны жалоб и грусти.

«Я потому говорю, что жизнь не может мне принести радостей, что у меня нет детей. Потеря моего сына меня слегка свихнула с ума, кажется, никто этому не хотел верить… Я считаю себя умершей для жизни и горюю в своем одиночестве… Вот теперь… и поймете всю бесконечную мою тоску одиночества…»

…

Чернышевский писал: «Ему бы следовало жениться на Авдотье Яковлевне, так ведь и то надо сказать, невозможная она была женщина». Наверное, любая женщина имеет шанс стать «невозможной», потеряв двоих детей, прожив почти пятнадцать лет при официальном муже с фактически официальным любовником, да еще в положении публично известного лица. В любом обществе такая ситуация действует женщине на нервы. А уж в не свободном российском обществе середины XIX столетия…

У Некрасова тоже хватало неприятностей и в личной жизни, и в общественной. 7 июля 1862 года за связи с Герценом, за составление воззвания к восстанию «Барским крестьянам…» был арестован Николай Чернышевский. Затем правительство своим постановлением на несколько месяцев закрыло журнал «Современник». Впрочем, неприятности и переживания не сказались на материальном положении Некрасова. В 1861 году он за 38,5 тысячи рублей серебром приобретает у князя Дмитрия Голицына имение Карабиха в Ярославской губернии на берегу Волги. Там, где позже был устроен знаменитый дом-музей Некрасова.

А уж на творчество неприятности влияют самым положительным образом. В эти годы поэт создает свои лучшие вещи: «Рыцарь на час», «Коробейники», «Мороз Красный Нос», начинает главную поэму своей жизни «Кому на Руси жить хорошо». А Панаевой он пишет стихотворение «Прощанье»:

Мы разошлись на полпути,

Мы разлучились до разлуки

И думали: не будет муки

В последнем роковом «прости»,

Но даже плакать нету силы.

Пиши — прошу я одного…

Мне эти письма будут милы

И святы, как цветы с могилы, —

С могилы сердца моего!

Все попытки вернуть прежнюю любовь заканчивались ничем. «Некрасов с Панаевой окончательно разошлись. Он так потрясен и сильнее прежнего привязан к ней, но в ней чувства, кажется, решительно изменились», — пишет в это время Василий Боткин.

Состояние сильной любви весьма напоминает тяжелую болезнь. А болезни, когда проходят, нередко несут за собой осложнения. В любви таким осложнением является положение «врозь нам скучно, вместе тесно». Невозможность продолжать отношения и гложущая, тупая тоска по потерянному чувству.

Бороться с тоской Авдотья Панаева отправилась за границу. Ей было уже за сорок, но она оставалась хороша собой, в меру полная, круглолицая, черноволосая и, что немаловажно, обеспеченная дама. Но… «В Венеции я могла бы развлечься, даже забыть о моих зрелых годах, потому что имела много доказательств, что их не хотят замечать. Но что же я делаю? Сижу одна вот уже три месяца и все обдумываю, способна ли я удовольствоваться одним удовлетворением женского самолюбия, то есть окружить себя толпою молодых людей, выслушивать их комплименты, объяснения, кокетничать. Иногда мне кажется, что я способна, но потом мне сделается все так противно, пошло, что сама себе я делаюсь мерзка. Нет, я погибла безвозвратно!»

Возможно, анализируя свою жизнь, она приходила к печальному выводу — она не там родилась, не в той среде. Судьба несколько ошиблась. Ей хотелось простого семейного счастья в понимании вполне мещанском. Иметь детей, любящего мужа, пусть не чрезмерный, но стабильный доход. Родителей не выбирают. Пусть она появилась на свет в мире актеров. Огни рампы, закулисные интриги, борьба с засильем театрального чиновничества — ей это было привычно с детства, но она с этим легко рассталась.

Возможно, она не за того вышла замуж в девятнадцать лет. Возможно, она была создана для какого-нибудь незаметного коллежского секретаря (а не заметного, как Панаев, который имел этот чин), который дослужился бы честно и беспорочно до статского советника и умер бы, никому не известный. И она бы умерла в окружении безутешных детей и внуков никому не известной. А вместо этого ей выпало быть знакомой со всеми классиками русской литературы от Гоголя до Толстого, пережить их всех, кроме Льва Николаевича. Не ограничиться знанием их творчества, а видеть, как они едят, пьют, болеют, играют в карты, сорят деньгами и одалживаются. Выпало быть погруженной в мир высоких страстей и низких страстишек. Быть, наконец, долгое время невенчанной женой одного из самых великих и самых скандальных поэтов. Отсюда и ее завышенные требования к собственной печали.

«Вообще я трачу много, хочу развлекаться, но умираю от тоски. Все ноет во мне. Доктор мне попался хороший, он сказал мне, что ничто мне не поможет, кроме перемены образа жизни и спокойствия духа, а как этого ни одна аптека не может отпустить по рецепту его, то всякое лечение пустяки для меня», — пишет она в письмах. И вдруг прорывается: «Где Некрасов? Я до сих пор не получила от него письма…»

«Впрочем, я потеряла голову!.. На днях в Лондоне случилось несчастье на железной дороге, много погибло. Ведь есть же счастье людям! Разумеется, быть калекой упаси Господи в моем положении, но сколько же погибло в одно мгновенье. В мои лета глупо это говорить. Но я два — нет, три месяца как ни с кем от души слова не сказала… Право, мне стыдно за себя…»

* * *

И все же она решилась. В 1863 году она съехала с некрасовской квартиры (уже на Литейном проспекте) и очень поспешно вышла замуж за Аполлона Филипповича Головачева. Это был веселый и добродушный повеса, ухудшенная копия Ивана Ивановича Панаева. Она знала Головачева давно, он долгое время работал в «Современнике» секретарем и печатал там же свои статьи и рецензии.

Панаева оказалась довольно богатой вдовой. Некрасов купил у нее за 14 тысяч серебром долю мужа в «Современнике» и выплачивал ей небольшую пенсию. «Кроме того, он выдал ей векселями пятьдесят тысяч рублей, но, привыкши жить широко и хлебосольно, она продолжала свой прежний широкий образ жизни и очень скоро спустила 50 000, в чем ей помог ее муж, всегда беспечный», — вспоминала подруга Панаевой.

…

В новом замужестве Авдотьи Яковлевны случилось главное. В возрасте сорока четырех лет она снова стала матерью, и на этот раз ребенок получился здоровым и остался жить. Девочку она назвала в свою честь. Но к ней больше пристал вариант имени Евдокия.

Муж, Аполлон Головачев, после рождения дочери пустился во все тяжкие, но привычная к неверным мужчинам Авдотья уже не переживала, не обращала на это внимания. Она нашла свою тихую пристань. Она стала матерью, и ее жизнь рядом с замечательными людьми как-то сама собой закончилась. Далее все стало обыденным и непримечательным. Авдотья Яковлевна тихо старела и забывалась в литературном свете.

Весьма либеральный поначалу режим Александра II с его реформами, с отменой крепостного права со временем ожесточился. Особенно после покушения Дмитрия Каракозова на царя в 1866 году. На «Современник» сыпались одно предупреждение цензорского комитета за другим из-за публикаций политически резких некрасовских стихов — «Газетная», «Железная дорога», первая часть «Кому на Руси жить хорошо». Предупреждения действовали плохо, в результате чего в июне 1866 года журнал закрыли.

Однако политическое запрещение нисколько не сказалось на материальном положении Некрасова, его положении одного из самых авторитетных либералов России и одного из лучших ее поэтов. Уже в декабре 1867 года он заключил договор с Андреем Краевским. Литературное руководство журналом «Отечественные записки» перешло к Некрасову и Михаилу Евграфовичу Салтыкову-Щедрину. Верный себе, Некрасов в скором времени оказался и совладельцем известного журнала. И там преспокойно продолжил печатать все, что хотел — остальные части «Кому на Руси жить хорошо», «Дедушку», «Княгиню Волконскую» и пр.

Возрасту поэта уже не пристали мимолетные романчики. На смену им пришли серьезные увлечения. Сначала Селиной Лефрен. Она была актрисой французской труппы Михайловского театра в Петербурге. Посещение спектаклей постоянных французской и немецкой трупп считалось уделом высших слоев общества, а к ним себя Некрасов безусловно относил. При всей своей демократичности, народолюбии, звании «печальника горя народного» он еще был непременным членом аристократического Английского клуба.

Селина не считалась красавицей, но обладала шармом, живым характером, любила музыку и прекрасно пела, одевалась с большим вкусом. А еще она была весьма неглупа и полюбила Некрасова не столько за телесную и духовную красоту, сколько за толстый бумажник. Что и не слишком скрывала.

В 1869 году она вернулась во Францию, и Некрасов последовал за ней. Они встретились с Париже и весь август провели на морских купаниях в Дьепе на берегу Ла-Манша. Он считал это лучшими днями в своей жизни и писал сестре: «Я здоров: море — это благодетель слабонервных и хандрящих… Я привык заставлять себя поступать по разуму, очень люблю свободу — всякую и в том числе сердечную, да горе в том, что по натуре я злосчастный Сердечкин».

Молодая француженка возвращала молодость сорокавосьмилетнему поэту, здоровье которого было весьма расшатано слишком голодной юностью и слишком сытой зрелостью. Отношения с ней оказались проще, чем с Авдотьей Панаевой, не слишком бурными и довольно короткими. Они расстались в том же году без слез, без ревности, без трагедии. Но еще долго переписывались. Он помогал ей деньгами, а в предсмертном завещании назначил Селине Лефрен 10,5 тысячи рублей.

…

В 1870 году Некрасова посетила последняя, поздняя любовь. На этот раз в полном соответствии с его народолюбием он приблизил к себе девятнадцатилетнюю девушку «простого звания». Она была дочерью солдата, родом из Вышнего Волочка. Звали ее Фекла Анисимовна Викторова. Но народному поэту Некрасову это имя показалось неблагозвучным, и он переименовал ее в Зинаиду Николаевну.

Зина, прелестная молодая девушка, отличалась открытостью нрава, веселостью и приветливостью. Немолодой любовник нанял для нее учителей, она стала заниматься языками, музыкой. «Николай Алексеевич любил меня очень, баловал, — рассказывала Зинаида Николаевна в старости. — Платья, театры, совместная охота, всяческие удовольствия — вот в чем жизнь моя состояла». Новой музе Некрасов посвятил свою поэму «Дедушка». С ней выезжал за границу, подолгу жил в Карабихе.

К середине 70-х состояние здоровья Некрасова начало заметно ухудшаться. В 1876 году он едет на лечение в Ялту, но по возвращении ему становится явно хуже. Врачи констатировали рак прямой кишки. Салтыков-Щедрин, навестивший его в день приезда, писал Павлу Анненкову: «Воротился из Крыма Некрасов — совсем мертвый человек. Ни сна, ни аппетита — все пропало… Не проходит десяти минут без мучительнейших болей в кишках… Вы бы не узнали его, если б теперь увидели».

И действительно, на известной картине передвижника Ивана Крамского «Больной Некрасов» поэту можно дать лет семьдесят. А между тем ему было пятьдесят шесть.

Некрасову становилось все хуже, и в начале 1877 года он решил составить завещание. Согласно которому все права на изданные и неизданные сочинения были переданы Анне Алексеевне (сестре); часть денег от продажи сочинений должна была получить семья Чернышевского. Камердинеру Василию Матвееву была назначена пожизненная пенсия (300 рублей); крестьянин Никанор Афанасьев, служивший у Некрасова, получил 2 тысячи рублей; Зинаиде Николаевне предоставлялось все движимое имущество в квартире на Литейном, а также имение Чудовская Лука; на последнем месте весьма скромно упоминалась и Авдотья Яковлевна Панаева-Головачева.

Болезнь прогрессировала, но на операцию, предложенную Н. В. Склифосовским, больной не соглашался. Страдания же становились все невыносимей. Опий, который вводили по три раза в день, уже не помогал. В одну из страшных бессонных ночей он написал стихи, посвященные Зине:

Двести уж дней,

Двести ночей

Муки мои продолжаются:

Ночью и днем

В сердце твоем

Стоны мои отзываются,

Двести уж дней,

Двести ночей!

Темные зимние дни,

Ясные зимние ночи…

Зина! закрой утомленные очи.

Зина! усни!

Молодая возлюбленная поэта не отходила от его кровати ни днем ни ночью и по истечении этих двухсот дней и ночей, проведенных почти без сна, постарела, кажется, на несколько лет.

Испытывая благодарность Зине за ее самоотверженность, Некрасов принял решение обвенчаться с ней. Венчание произошло 4 апреля на дому, а уже 12-го больному была сделана операция по удалению части пораженного органа. На некоторое время пришло облегчение. Но ненадолго, осенью наступило резкое ухудшение и полный паралич правой половины тела.

Николай Алексеевич Некрасов скончался 27 декабря 1877 года (8 января 1878 года по новому стилю). На его похоронах на Новодевичьем кладбище в Петербурге Достоевский, с которым поэт в конце жизни примирился (так же, как с Тургеневым), прочитал пламенную речь. В ней он сравнил Некрасова с Пушкиным и сказал, что значение обоих для русской поэзии одинаково. «Некрасов выше Пушкина! Его значение больше!» — кричали восторженные, революционно настроенные студенты. Достоевский все-таки кое-что в литературе понимал и позволил себе со студентами не согласиться.

В том же 1877 году безо всякого общественного резонанса умер муж Авдотьи Яковлевны Аполлон Головачев. Ей пришлось лезть в долги, чтобы его похоронить. Некрасову не удалось воспитать в ней деловую женщину. В этом смысле ее воспитал Иван Панаев — деньги ушли в никуда, кончились. Из прежних знакомых ее мало кто навещал. Малоизвестный поэт Петр Ковалевский, которого Некрасов как-то в «Современнике» назвал «экс-писателем бледнолицым», распространил в обществе эпиграмму.

Экс-писатель бледный

Смеет вас просить

Экс-подруге бедной

Малость пособить.

Вы когда-то лиру

Посвящали ей,

Дайте ж на квартиру

Несколько рублей.

Все ее радости в жизни сосредоточились на дочери, которая «по наследству» сделалась писательницей. Под именем Евдокии Нагродской она была довольно популярна в конце XIX века. А сама Авдотья Яковлевна прожила еще шестнадцать лет в бедном петербургском районе Пески на Слоновьей улице, в крохотной квартирке, зарабатывая на жизнь рассказами, за которые в журналах платили копейки. Актерские страсти, богатые квартиры, кареты, лакеи, роскошные обеды, заграничные курорты и вся-вся русская литература, которую она знала лично, остались в ее «Воспоминаниях», которые она успела довести примерно до 1863 года и не успела издать. В конце жизни Авдотье стала сильно отказывать память. Скончалась Авдотья Яковлевна Панаева-Головачева на семьдесят четвертом году жизни 30 марта 1893 года и была похоронена на Волковском кладбище рядом с могилой последнего мужа. На «Литераторских мостках» этого известного в Петербурге кладбища есть место и для литераторов и для тех, кто совмещал литературный труд с незаметным, но тяжким трудом музы.

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,

Все что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир, и скорее наскучит.

Если проза в любви неизбежна,

То возьмем и с нее долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья…

Мережковский

• невысокий рост, хрупкое телосложение, неправильные черты

• обладал редким ораторским даром

• мог быть сильным и опасным противником в любой дискуссии

• личное обаяние, то, что французы называют charm'ом

• трезвый, религиозный и равнодушный к окружающим

• основатель русского символизма

• чрезвычайно скрупулезен и дотошен

• организатор Религиозно-философского общества

• неоднократно претендовал на соискание Нобелевской премии

• с Зинаидой Гиппиус прожили вместе 52 года, не разлучившись ни на один день

Гиппиус

• высокая, стройная блондинка с изумрудными глазами

• «декадентская мадонна»

• просто ведьма

• вышла замуж за Мережковского

• с мужем восприняли Октябрьскую революцию как воцарение «царства Антихриста»

• русская поэтесса и писательница, беллетрист, драматург и литературный критик

• автор идеи о «тройственном устройстве мира», которую в течение десятилетий продолжал развивать Мережковский

• одно время влюблена в Д. Философова, участника «троебратства»

• «Мне надо то, чего на свете нет»

• внешне женственна, слаба и нежна, а на деле была беспощадным, метким и наблюдательным критиком

Философов

• двоюродный брат С. П. Дягилева

• имел дар образовывать всевозможные кружки, разыскивать таланты и вообще выступать в роли импрессарио

• участник художественного объединения «Мир искусства»

• деятельное участие в петербургских Религиозно-философских собраниях

• агрессивная политическая мужественность

• артистическая мечтательная женственность

• мощный интеллект, внушительный характер

• застенчивое любопытство, ранимость и доверительность

• публицист, художественный и литературный критик

• участник «троебратства»

Глава 2

Философский треугольник

С точки зрения христианства Ветхий Завет это, собственно говоря, не столько древняя история еврейского народа, сколько сборник пророчеств о пришествии Христа. Некоторые теоретики коммунизма в свое время таким же образом пытались интерпретировать мировую историю. Еще когда Спартак поднял восстание за освобождение угнетенных и создал из них армию… Еще когда маньяк Жан-Поль Марат призвал рубить головы врагам отечества в геометрической прогрессии… Тоже пророк. И улицу Марата в Питере не переименовывают. Один поэт в 30-е годы пошутил — Пушкин был пророком большевизма. У него же есть строчка «Октябрь уж наступил…»

Где пророки в позитивном плане — грядет Ленин и наступит счастье великое, — там и пророки негативные. В 1905 году во время неудавшейся пролетарской революции видный русский философ, публицист, писатель Дмитрий Мережковский напророчествовал о будущей революции, которая удастся, в большой статье «Грядущий хам». Все предсказал относительно точно.

…

…Одного бойтесь — рабства худшего из всех возможных рабств — мещанства и худшего из всех мещанств — хамства, ибо воцарившийся раб и есть хам, а воцарившийся хам и есть черт, — уже не старый, фантастический, а новый, реальный черт, действительно страшный, страшнее, чем его малюют, — грядущий Князь мира сего, Грядущий Хам.

Мережковский и его жена Зинаида Гиппиус стали самыми непримиримыми врагами коммунистической власти в России. Настолько, что Мережковский даже начинал заигрывать с Муссолини и Гитлером. С кем бы ни дружить, лишь бы против большевиков. В своей ненависти, а также в постоянных раздумьях о высоком, о метафизике духа, о богоискательстве, о торжестве чистого разума они, кажется, не хотели признаваться в том, что сами объективно приблизили власть хама. Достигнутые Бердяевым, Розановым и прочими их товарищами пределы развития философии, запредельные вершины человеческого духа, созданные их друзьями поэтами, писателями, художниками, композиторами Серебряного века, невероятно усложнили духовные системы русской жизни. Объективная реальность зашла в тупик и потребовала резкого упрощения, которое и случилось в виде революции хама.

Каплей, переполнившей чашу терпения этой объективной реальности, стала попытка супругов Мережковского и Гиппиус вместе с их другом Дмитрием Философовым создать из самих себя своего рода семью-церковь, современную им модель Святого семейства, Троицы и Бог весть чего еще.

Небесные силы никак не прореагировали на заумные эксперименты красивой и необычной женщины, талантливой поэтессы и еще более талантливой актрисы, всю жизнь игравшей разную саму себя для многочисленных друзей и знакомых; крупного и плодовитого писателя; неплохого публициста. Семья, даже треугольная, предполагает детей. Ни у одного из участников этого треугольника детей не было.

Предыстория

Доминантой в долговременном союзе двоих — Мережковского и Гиппиус, а потом и троих стала глубокая религиозность самого старшего из них. Не слепая вера, не догматическая верность православию, а убежденность, что Бог — единственное мерило всех вещей. В часы одиноких прогулок, наверное, он с Богом разговаривал. Важность этого действия определял распорядок дня писателя. Когда он жил в Петербурге, то работать садился с утра. В полдень, лишь выстрелит пушка Петропавловской крепости, Мережковский вставал и шел гулять. При этом бросал написанное на половине фразы, иногда на половине слова. А потом пытался вспомнить, что он в этой фразе хотел сказать.

По отцовской линии его род имел украинское происхождение. Мережко, распространенная малороссийская фамилия, у прадеда Дмитрия Сергеевича в павловские времена превратилась в Мережковского. По материнской линии род также был дворянским, но захудалым. Хотя в далеком XVI столетии среди предков числился знаменитый оппонент Ивана Грозного князь Андрей Курбский.

Дмитрий Сергеевич Мережковский родился 2 августа 1865 года в Петербурге в большой (у него было еще 5 братьев и 3 сестры), трезвой, религиозной и совсем не дружной семье. Не то чтобы ссоры, драки и истерики, но просто никто ни с кем не дружил. Как много в человеке закладывается в детстве! Дмитрий таким и вырос — трезвым, религиозным и равнодушным к окружающим.

Отец его Сергей Иванович Мережковский дослужился до тайного советника, высокого чина. Семья снимала просторную квартиру в центре города на Фонтанке напротив Летнего сада, имела дачу в Крыму. Пожалуй, наибольшее влияние на Дмитрия, младшего из сыновей, оказывала мать, Варвара Васильевна, к которой мальчик был искренне привязан, и старая нянька Пелагея, верующая до экзальтации. А так, одиночество было не только привычным, но и излюбленным из ощущений детства.

Познал я негу безотчетных грез,

Познал и грусть, — чуть вышел из пеленок.

Рождало все мучительный вопрос

В душе моей; запуганный ребенок,

Всегда один, в холодном доме рос

Я без любви, угрюмый как волчонок,

Боясь лица и голоса людей,

Дичился братьев, бегал от гостей…

В положенный срок Мережковский пошел в гимназию, с тринадцати лет начал пописывать стишки. Однажды гимназическим поэтическим сообществом, которое организовал Мережковский, собиравшимся на квартирах участников, даже заинтересовалась полиция. На дворе конец 70-х, «Народная воля» охотится на царя, а тут какие-то сборища… Но благодаря Сергею Ивановичу все обошлось. Ему же Мережковский обязан и представлению своих стихов и ранних прозаических опытов литературным авторитетам.

В 1879 году в Крыму, в Алупке, отец представил сына княгине Елизавете Ксаверьевне Воронцовой. Какая связь времен! Ведь это та самая Воронцова, которая, по слухам, была любовницей молодого Пушкина в период его проживания в Одессе, которой он посвятил бездну стихов. Сейчас ей было 87 лет. Но она, по словам самого Дмитрия Мережковского, «…уловила подлинно поэтическое свойство — необыкновенную метафизическую чуткость души» и благословила на дальнейшие писания.

А вот другой авторитет не благословил. В 1880 году отец привел Дмитрия к самому Федору Михайловичу Достоевскому. Мережковский нервничал, плохо читал, заикался. Достоевский слушал «с нетерпеливою досадою», видимо, за год до смерти уже неважно себя чувствовал, и затем оценил:

— Слабо… слабо… никуда не годится… чтобы хорошо писать, страдать надо, страдать.

— Нет, пусть уж лучше не пишет, только не страдает! — поспешил испуганно возразить отец.

Оценка писателя глубоко оскорбила и раздосадовала Мережковского. Но в том же году состоялся его литературный дебют. В журнале «Живописное обозрение» были опубликованы два его стихотворения.

В 1882 году Мережковский познакомился с юнкером Павловского военного училища Семеном Надсоном. Он был на три года старше Дмитрия Сергеевича и уже популярным поэтом. Знакомство переросло в настоящую дружбу. Молодые люди виделись очень часто, подолгу гуляли по петербургским окрестностям. Они нашли друг в друге родственные души — религиозные мистики, поэты, склонные не к лирике, а к созданию исторических поэм, склонные к недовольству окружающей действительностью, далекой от их эстетических идеалов. Само собой, поговаривали, что привязанность одного молодого человека к другому имела и сексуальную причину. Но это вряд ли. О весьма оригинальной половой ориентации Мережковского еще будет сказано. Дружба продлилась пять лет. В 1887 году Надсон умер от скоротечной чахотки. Кажется, это был единственный человек в жизни Мережковского, которого он действительно любил. За исключением жены, с которой писателя связывала совсем странная любовь.

Поэты на Руси не любят долго жить:

Они проносятся мгновенным метеором,

Они торопятся свой факел потушить,

Подавленные тьмой, и рабством, и позором.

Их участь — умирать в отчаянье немом;

Им гибнуть суждено, едва они блеснули,

От злобной клеветы, изменнической пули

Или в изгнании глухом.

И вот еще один — его до боли жалко:

Он страстно жить хотел и умер в двадцать лет.

Как ранняя звезда, как нежная фиалка,

Угас наш мученик-поэт!..

Это часть стихотворения Мережковского на смерть Надсона. Прямо скажем, так себе стихотворение… Семен Надсон умер не в 20, а в 25 лет. Немножко убавил, чтобы влезло в размер. Надо заметить, что Мережковского вообще точность мало заботила. В знаменитом его историческом романе «Юлиан Отступник» исследователи насчитали десятки исторических ошибок. Но разве это важно, когда Дмитрий Сергеевич с Богом беседует…

После гимназии Мережковский поступает в Петербургский университет на историко-филологический факультет и входит в литературу уже прочно и навсегда. По рекомендации заслуженного поэта Алексея Плещеева, а также Николая Михайловского и Глеба Успенского вступает в Литературное общество. Это, конечно, не советский Союз писателей, общество неформальное. Но быть в нем значит быть признанным. Знакомыми всего лишь начинающего писателя становятся Иван Гончаров, Аполлон Майков, Владимир Короленко, Яков Полонский, приятелями — Константин Бальмонт, Аким Волынский, Николай Минский, Федор Сологуб, те самые, кто с Мережковским окажутся первыми символистами. Со временем мало кто из творцов Серебряного века окажется не знакомым с Дмитрием Сергеевичем. Мережковский был олицетворением понятия «одиночества в толпе». Неутомимый тусовщик, организатор литературных движений и обществ, не имеющий друзей. Еще учась в университете, Мережковский становится членом редакции литературного журнала «Северный вестник».

В 1886 году Мережковскому случилось пережить тяжелую болезнь. Что за болезнь — известно только ему самому. Но после нее и смерти Надсона в писателе случился «окончательный поворот» к религии и мистике. Повлияло на него и увлечение философией Владимира Соловьева, ибо не было тогда в России более-менее мыслящего человека, кто богоискательскими идеями Соловьева не увлекался бы. Закончив университет, Мережковский отправляется в своего рода мистическое паломничество по югу России, чье мистическое значение одним философам и ведомо. На поезде из Питера до Одессы. Оттуда морем до Сухума. Оттуда гужевым транспортом по Военно-Грузинской дороге до Боржома. Где и состоялась судьбоносная встреча с одной оригинальной девицей.

* * *

Выдающегося циника и одного из лидеров революции Льва Троцкого, из всех богов признававшего одного себя, как-то во время Гражданской войны интервьюировал западный корреспондент. Какими бы большевистские вожди ни казались там чудовищами, журналистам они были конечно же интересны. Корреспондент задал Льву Давидовичу неожиданный вопрос: верит ли он, при всем своем безверии, в нечистую силу? И Троцкий ответил почти серьезно:

— Ведьм, скажем, не существует. Хотя есть одна, Зинаида Гиппиус.

Как и многие выдающиеся артистические женщины, Зинаида Николаевна делала все, чтобы прославиться, как вамп или просто ведьма.

…

Высокая, стройная блондинка с длинными золотистыми волосами и изумрудными глазами русалки, в очень шедшем к ней голубом платье, она бросалась в глаза своей наружностью. Эту наружность несколько лет спустя я назвал бы боттичеллиевской… Весь Петербург ее знал благодаря этой внешности и благодаря частым ее выступлениям на литературных вечерах, где она читала свои столь преступные стихи с явной бравадой.

П. Перцов

Экстравагантности женщины способствовала и ее странная фамилия. Слышится что-то греческое, «лошадиное», как Гиппократ или Ипполит, с латинским окончанием. Окончание действительно латинское, а основа была немецкая. Предок Зинаиды Адольф фон Гингст переселился в XVI веке в Москву из Мекленбурга. Начав торговлю книгами, переделал фамилию в более «ученую» фон Гиппиус. Несмотря на то что в дальнейшем в этой семье немцы старались брать в жены немок, за 300 лет много воды утекло, и Зинаида Николаевна была уже на три четверти русской, что лишь способствовало ее оригинальной красоте.

Она родилась 8 ноября 1869 года в городке Белев Тульской губернии в семье государственного служащего по юридической части. Карьера ее отца Николая Романовича почему-то шла больше по горизонтали, чем по вертикали. Его назначали то в один, то в другой город и семья постоянно переезжала — Тула, Саратов, Харьков, Петербург.

7 августа 1913 года Зинаида вспоминала в письме Дмитрию Философову: «Я двадцать лет тому назад много колесила, и в самых бедных условиях. Ты же трезв, но гораздо кореннее меня избалован. Ведь факт, что не ездил в третьем классе далеко, по России, и никогда не радовался даже второму».

Из Петербурга отец вдруг переводится в заштатный Нежин Черниговской губернии председателем суда. У него обнаружился туберкулез, и врачи посоветовали более мягкий климат. Все эти переезды способствовали тому, что в получении образования Зине приходилось более надеяться на себя, чем на школу.

В юности наша героиня отличалась слабым здоровьем. Когда ее отдали в Киевский институт благородных девиц, через полгода пришлось забирать обратно — она регулярно попадала в лазарет. После смерти отца в 1881 году туберкулез обнаружился и у Зинаиды. Вряд ли тогда кто-нибудь из самых любящих ее близких предполагал, что она проживет 76 лет. Из Нежина мать семейства с четырьмя детьми, незамужней сестрой и бабушкой перебралась в Крым, а оттуда к своему обеспеченному брату Александру Степанову, жившему в Боржоме, неподалеку от Тифлиса. После смерти Степанова все остались в Тифлисе.

Домашнее обучение Зинаиды давало больше свободного времени, чем систематическое. Поэтому неудивительно, что умная девочка с детства начала пописывать стишки. В юности ее творчеством домашние уже восхищались, а затем начала восхищаться и тифлисская молодежь из кружка, сложившегося подле юной, насмешливой, надменной девицы. Зинаида быстро привыкла оказываться в центре любой компании. Она рано научилась восхищать собой молодых мужчин, дразнить их и подпускать поближе лишь до известных пределов. Когда все ее ровесницы начинали грезить о замужестве, она тоже грезила, но как-то очень по-своему.

В 1887 году в журнале «Живописное обозрение» Зинаида Гиппиус прочла статью по поводу смерти восхищавшего всех Надсона и стихи в его память. Среди них стихотворение Мережковского, которое ей не понравилось, но имя почему-то запомнилось.

* * *

Просто удивительное совпадение, перст судьбы, что в треугольной семье, возникшей на почве философии, фамилия младшего члена оказалась Философов. В действительности ее обладатель меньше всех был склонен к этому занятию. Ну, то есть совсем почти не склонен. Он все больше по части публицистики, литературной критики. Хотя и в последнем деле ему было далеко до Гиппиус и Мережковского. Зато Философов был красив. Если правильные, не лишенные привлекательности черты Мережковского портило небольшое косоглазие, ведьминская красота Зинаиды Гиппиус имела свойственные нечистой силе небольшие изъяны, то облик Дмитрия Философова был безупречен. Некоторые даже называли его красоту ангельской. Известно, к чему приводят такие качества иных мужчин…

Дмитрий Владимирович Философов родился в 1872 году в Петербурге в богатой семье. Такая странная фамилия имеет безусловное семинарское, духовное происхождение. Вспомним гоголевского бурсака, философа (студента философского факультета) Хому Брута из «Вия». Но наш герой принадлежал к дворянской фамилии. Его отец при Александре II был помощником Николая Милютина в проведении военной реформы, его родственник Д. А. Философов был министром при Николае II.

Дмитрий закончил в Петербурге частную гимназию К. Мая в 1890 году. Затем — историко-филологический факультет Петербургского университета. Стихов не писал, в прозе замечен не был. И тут бы ему по обычной схеме — жениться и на службу. Ан нет. Дмитрий Владимирович жениться не собирался в силу своей красоты и родственных связей. Достаточно назвать имя его двоюродного брата с материнской стороны, как все станет ясно. Сергей Дягилев.

…

Имя этого гениального продюсера, антрепренера навсегда связано с несколькими обстоятельствами. С тем, что русский театр и балет в особенности обрели мировое значение. И тем, что русский мужской балет прочно связался в массовом сознании с понятием голубой мафии.

Трудно сказать, какой именно двоюродный брат (они были ровесниками) соблазнил другого. Скорее всего, оба хороши. В зрелом возрасте Дягилев и Философов оставались между собой дружны и ссорились, только когда не могли поделить какого-нибудь молоденького и хорошенького. В гимназии длительной привязанностью Философова стал одноклассник Константин Сомов, в будущем знаменитый художник. Они все время ходили вместе, держась за руки, сидели рядом в аудитории, шушукались, хихикали и разве что не целовались.

С 1898 года Философов начал писать и редактировать для созданного Дягилевым журнала «Мир искусства». Журнал стал одним из главных символов Серебряного века. Художники и архитекторы, которых так и называли «мирискусниками», создали новое направление в визуальном искусстве — модернизм. В мире творцов, на какие бы профессиональные цеха они ни делились, всё и все взаимосвязаны — философы и писатели, поэты и композиторы, балетмейстеры и художники. Иногда их связывает странная любовь.

История

Весной 1888 года у Мережковского вышла первая книга стихов. Он даже начинал становиться знаменитым в кругу литературной молодежи. В том же году в петербургском журнале «Северный вестник» впервые была напечатана подборка стихов никому не известной поэтессы из Тифлиса Зинаиды Гиппиус. Неведомыми тропами Пегас должен был свести двух поэтов.

Осенью 1888-го философское паломничество довело Мережковского до грузинского курорта Боржома. Туда же пить целебную водичку перебралось и все семейство Гиппиус. Встреча двадцатитрехлетнего молодого человека и девятнадцатилетней девушки произошла за стаканом целебного напитка в ротонде, где было принято эти стаканы потреблять. Они разговорились, быстро выяснили, что оба пишут стихи, а Зинаида уже слышала о Дмитрии.

Настоящим мистикам для сближения не требуется ни шампанское, ни водка, ни кокаин. Достаточно и минералки. Проговорив во время первой же прогулки несколько часов, они вдруг пришли к единодушному мнению, что им необходимо пожениться, чтобы явить миру истинную гармонию возвышенного дуэта двух душ, освященного приближением к познанию божественного разума и подлинного смысла бытия. Как-то так. Или несколько иначе.

Поцеловавшись с Дмитрием, Зинаида заявила, что поцелуй это высшая степень телесного сближения любящих душ в ее понимании. Что-то большее уже является возвышением одного тела над другим, то есть насилием, несправедливостью. Оказалось, что Дмитрий Сергеевич придерживается такого же мнения. Поэтому они тут же, чуть ли не через час после знакомства решили пожениться. Мистика, да и только.

…

…Мне уже не раз делали, как говорится, «предложение»; еще того чаще слышала я «объяснение в любви». Но тут не было ни «предложения», ни «объяснения»: мы, и главное, оба — вдруг стали разговаривать так, как будто это давно было решено, что мы женимся и что это будет хорошо. Начал, дал тон этот, очень простой, он, конечно, а я так для себя незаметно и естественно в этот тон вошла, как будто ничего неожиданного и не случилось.

З. Гиппиу

Поэтам для жизни необходимо только вдохновение. Для жизни поэтической семьи из двух человек необходимо какое-то материальное основание, помимо копеечных гонораров, которые получали молодые авторы. И оно нашлось в лице отца жениха Сергея Ивановича Мережковского. Как уже отмечалось, в семье этого чиновника почти культивировалось чувство равнодушия. Оно несколько снижалось в отношениях главы семейства к жене и к младшему сыну. Варвара Васильевна Мережковская умерла в марте 1889 года, через пару месяцев после свадьбы Дмитрия. После этого Сергей Иванович уехал за границу, стал там завзятым спиритом и перестал общаться со всеми детьми, кроме Дмитрия. Без его помощи и символизм бы не родился.

8 января 1889 года Дмитрий Сергеевич Мережковский и Зинаида Николаевна Гиппиус обвенчались в тифлисской церкви Михаила Архангела. Он был в скромной чиновнической шинели, она была в костюме стального цвета и скромной шляпке. Присутствовали только ее родственники и несколько знакомых. После венчания никакого торжественного застолья. Скромно попили чайку. Вечером муж поцеловал жене ручку и… ушел ночевать к себе в гостиницу.

Утром мать разбудила дочь:

— Зина, вставай! Муж пришел.

— Какой муж?

— Твой.

— Ах, да… Я же вчера замуж вышла.

Так начался этот прочный брак, продлившийся 52 года. Супругов, конечно, обсуждали их знакомые. Когда они стали знаменитыми, их обсуждала и желтая пресса, сплетничали дамы высшего света и кухарки. Во всех своих квартирах, в европейских гостиницах, в деревенских домах во время путешествий по старообрядческим местам Гиппиус и Мережковский спали в разных постелях и по возможности в разных комнатах. Весьма вероятно, что оба так и остались девственниками. Пятью годами ранее в 1884 году в Петербурге состоялось бракосочетание двух других известных людей — принцессы Елизаветы Гессен-Дармштадтской, ставшей позже в православии Елизаветой Федоровной, и великого князя (а также гомосексуалиста) Сергея Александровича. Так вот они все время спали в одной постели. Что тоже не помешало Елизавете сохранить девственность. Сергей будет убит террористом-эсером в 1905 года. Елизавета, основательница Марфо-Мариинской обители в Москве, погибнет от рук большевиков в 1918-м и будет канонизирована в святые. Так что, бывает, секс в браке не занимает не только первого места, но вообще никакого. Впрочем, с Гиппиус и Мережковским все было гораздо сложнее.

В 1889 году супруги немного пожили в столице, путешествовали по Крыму и вернулись в Петербург, где С. И. Мережковский купил сыну просторную квартиру в доме Мурузи на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы, ставшую их жильем на долгие годы. Со временем у них дома стал собираться салон, вокруг которого вращалась вся столичная литературная жизнь.

Молодые литераторы очень много работали. Писали стихи, прозу. Мережковским уже был задуман цикл историко-философских романов на тему «Христос и Антихрист». Но печатали Дмитрия Сергеевича не очень охотно. Как это постоянно случается с профессиональными писателями, больший заработок приносила поденщина — заказные статьи и переводы. Он переводит античных авторов Эсхила, Еврипида, Софокла, Лонга. Знаменитый роман последнего «Дафнис и Хлоя» в переводе Мережковского вышел в 1896 году отдельным изданием. Он пишет критические статьи. В «Северном вестнике» вышла статья «Старый вопрос по поводу нового таланта», где анализировалось творчество начинающего Антона Чехова. Но статья никому не понравилась, включая Чехова. Составленная Мережковским книга статей и литературных эссе о русских и европейских писателях «Вечные спутники» вышла в 1897 году, но не раскупалась. Лишь перед Первой мировой войной критик Мережковский получил признание и «Вечными спутниками» стали награждать гимназистов-отличников.

…

Литератор Гиппиус поначалу оказалась значительно более успешной, чем Мережковский. В творческих семьях подобное не редкость. Пока муж витает в облаках, жена пашет на земле. Она тоже писала стихи, рассказы. Но главный доход супругов — от регулярно публикуемых ею критических статей. Зинаида числилась штатным критиком в некоторых столичных газетах и журналах и нештатным везде, где писалось о литературе. Печаталась только под мужскими псевдонимами Лев Пущин, Товарищ Герман, В. Ропшин, Роман Аренский, Антон Кирша, Никита Вечер и самым известным — Антон Крайний. Ей долго удавалось хранить тайну псевдонима. Иногда случалось, что какой-нибудь обиженный критикой поэт требовал познакомить его с «этим Антоном», чтобы начистить тому физиономию.

В истории русской литературы бывали такие уникальные моменты, когда не только писатели, но и критики становились настоящими властителями дум — Белинский, Герцен, Добролюбов, Писарев, Чернышевский. Антон Крайний стал, пожалуй, последним критиком, статьями которого зачитывались и профессионалы, и любопытствующая публика. Антон Крайний своими позитивными рецензиями на первые стихи очень помог становлению двух поэтов, достигших мирового уровня, — Осипа Мандельштама и Сергея Есенина.

Впрочем, мировоззрение Гиппиус, видимое из ее статей, многими русскими интеллигентами встречалось в штыки. А ее мировоззрение ведь совпадало с мужниным. Русская литература, а с ней и философия, живопись, музыка и пр. в конце XIX века жили теми же идеями, что и в середине века. Народ, в подавляющем большинстве крестьянство, угнетен, но всегда готов восстать за собственное освобождение, если его подтолкнут революционеры. То есть идеи народнические. Следовательно, надо писать о мерзостях реальной жизни, показывать разложение правящих классов, живописать передовые ростки, пробивающиеся в угнетенных классах, в общем, писать, как Некрасов, Достоевский, Островский и остальные классики Золотого века. А век вдруг оказывается каким-то иным. И читателям почему-то больше нравится не о мерзостях жизни, а о прелестях зачарованных далей. Многим это казалось упадничеством, поэтому термин «декаданс»[7] возник раньше термина «символизм».

Новые идеи пришли в Россию, как всегда, из Европы. Символизм придумали во Франции одновременно с модой на одуряющий абсент[8]. В 1886 году французский поэт Жан Мореас впервые сформулировал новые художественно-эстетические принципы в первом манифесте символизма. «Символическая поэзия — враг поучений, риторики, ложной чувствительности и объективных описаний; она стремится облечь Идею в чувственно постижимую форму, однако эта форма — не самоцель, она служит выражению Идеи, не выходя из-под ее власти. С другой стороны, символическое искусство противится тому, чтобы Идея замыкалась в себе, отринув пышные одеяния, приготовленные для нее в мире явлений. Картины природы, человеческие деяния, все феномены нашей жизни значимы для искусства символов не сами по себе, а лишь как осязаемые отражения перво-Идей, указующие на свое тайное сродство с ними… Символистскому синтезу должен соответствовать особый, первозданно-широкоохватный стиль; отсюда непривычные словообразования, периоды то неуклюже-тяжеловесные, то пленительно-гибкие, многозначительные повторы, таинственные умолчания, неожиданная недоговоренность — все дерзко и образно, а в результате — прекрасный французский язык — древний и новый одновременно — сочный, богатый и красочный…»

В 1892 году выходит сборник стихов Мережковского, который так и называется «Символы». В том же году двадцатисемилетний писатель читает знаменитую лекцию «О причинах упадка и новых течениях в современной русской литературе», где формулирует новое течение, которое он полагал новым учением. Не станем здесь углубляться в литературоведение и эстетику. Цель этой книги — люди, их поступки и толкование поступков. Заметим только, что призыв творцов к чистому искусству, к созданию воображаемой, красивой действительности, к изучению героев прошлого или сказочных типов привел к удивительным результатам. Хотя бы к тем, что архитектура стиля модерн, живописное и театрально-декоративное творчество «мирискусников» — прямое порождение идей символистов. Призыв к вышеперечисленному читателей, зрителей, слушателей был принят далеко не всеми. Символизм не для масс. Для них продолжали существовать реализм с натурализмом.

К Мережковскому и Гиппиус примкнули поэты и писатели Николай Минский, Валерий Брюсов, Федор Сологуб, Константин Бальмонт, Юргис Балтрушайтис, Мирра Лохвицкая, Иннокентий Анненский, названные старшими символистами. В начале XX века появились младшие символисты Александр Блок, Андрей Белый, Вячеслав Иванов. Младшим уже досталась огромная слава, какая была у Блока. Старшим больше доставалось шишек, чем пышек. Они нередко становились предметами пародий.

«Колокольный звон, похожий на зеленый купол с белым крестом, как деревянные сани в начале мая, ехал по городу.

Люди при встрече христосовались, и были они в эти минуты похожи на рюмки с ликером, на люстры, покрашенные в синюю краску, и на Средиземное море в день разбора дела Дрейфуса[9].

Куличи с носами Ассаргадона[10] стояли на столах, сверкая изюминками, похожими на Венецию.

Ели. Цилиндры, точно калитки, торчали на головах и блестели, как дача в Сестрорецке зимой, когда дворник запьянствует и бьет свою дворничиху.

О, закройте ваши рты, несчастные тротуары, именуемые людьми!

О, закрой свои бледные ноги!

О, застегни свой жилет!»

(Осип Д’Ор «Эволюция пасхального рассказа. В девяностых годах»)

Даже с хорошей литературой можно иногда знакомиться по пародиям. «О, закрой свои бледные ноги!» — знаменитая строчка Валерия Брюсова. Владимир Соловьев, хоть и не считался символистом, лучше многих выразил суть этого дела в стихах.

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами —

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий

Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?

А Брюсов это делал еще и в геометрической форме, как в стихотворении «Ромб».

Мы —

Среди тьмы,

Глаз отдыхает.

Сумрак ночи живой

Сердце жадно вдыхает.

Шепот звезд долетает порой.

И лазурные чувства теснятся толпой.

Все забылося в блеске росистом.

Поцелуем душистым

Поскорее блесни!

Снова шепни,

Как тогда, —

Да!

Поэзия поэзией, философия философией, но не стоит забывать, что при рождении русского символизма его матери Зинаиде Гиппиус только 23 года. И если у Мережковского допустима какая-то врожденная половая слабость, то Зинаида, по свидетельствам современников, была совершенно здоровой симпатичной женщиной с рыжеватыми волосами до пят. Некоторые ее маскулинные наклонности — любовь к мужской одежде, мужским псевдонимам, лесбийским играм — это было не более чем эпатажем, атрибутом игры в самую оригинальную даму русской литературы. Инстинктивное для женщины желание нравиться мужчинам не подавлялось ею и специально не культивировалось. Оно было поставлено на службу малопонятным задачам театра одной актрисы З. Н. Гиппиус.

В 1890 году у нее начинается сразу два романа, с коллегой по символизму Николаем Минским и писателем Федором Червинским, который учился вместе с Мережковским в университете. Минский был на самом деле родом из Вильнюса (Вильно), писал стихи о чем-то «не-сущем». Но старался добиться не только духовной близости с красивой Зинаидой, несмотря на всю свою поэзию. Гиппиус позже писала, что через Минского еще больше влюбилась в себя. Червинский закончил юридический факультет и всю жизнь честно служил, уверенно живя на зарплату, а не на гонорары. Причем писал он скорее в ненавидимом символистами реалистичном стиле. Зинаиде были интересны и «свои», и «чужие» мужчины.

…

Когда они встречались с мужем в гостиной своей квартиры и рассказывали обо всем, что написали или сделали после нескольких часов разлуки, должно быть, сидящая в Гиппиус кокетка могла порадоваться возбуждению чувства ревности в супруге: «А я вчера гуляла в Царском Селе с реалистом и даже целовалась». Дмитрий Сергеевич должен был покраснеть и топнуть ногой: «Как с реалистом? Ладно бы с символистом, но с реалистом?!» Но Мережковский всегда оставался спокоен. В 1891 году он как раз писал поэму «Семейная идиллия». Не о своей семье с Гиппиус, но все равно символично.

В 1894 году в нее не на шутку влюбился ее первый издатель в «Северном вестнике» Аким Волынский. Не только издатель и критик, но и философ, искусствовед, писатель. Человек страстный и нервный, как многие евреи (настоящее имя Хаим Флексер), возможно, в самые напряженные моменты позволивший к поцелуям добавить объятия и даже попытавшийся, выражаясь более поздними терминами, «предлагать интим», попав под дьявольское обаяние асексуальной чертовки, сдался, перестал предлагать, подчинился. Что даже расстроило Зинаиду. Вот фрагменты из письма Гиппиус от 28 февраля 1895 года: «Неужели Вы когда-нибудь были такой нежный, такой мягкий, такой предупредительный, деликатный, милый, особенно милый и дававший мне таинственные надежды на беспредельное? Увы, мне! Теперь Вы — требовательны и фамильярны, как после года супружества. Вы меня любите — о, конечно! Но любите без порыва и ужаса, все на своем месте, любовь должна течь по моральному руслу, не превышая берегов нравственности…» Поводом для разрыва послужили отрицательные отзывы Волынского на творчество Мережковского. Хотя всем Зинаида говорила — разрыв с Акимом из-за того, что литературный русский язык этого критика «невозможный», пишет с какой-то еврейской интонацией.

После 1917 года Волынский в очерке «Сильфида» запечатлеет облик той, которую любил: «Это была женственность девического характера, с капризами и слезами, смехом и шаловливой игрой, с внезапными охлаждениями. Кокетливость достигала в ней высоких ступеней художественности… Культ красоты никогда не покидал ее ни в идеях, ни в жизни…» Через много лет Гиппиус ответит: «Это был маленький еврей, остроносый и бритый, с длинными складками на щеках, говоривший с сильным акцентом и очень самоуверенный…»

Потом у нее случилось увлечение, сочтенное окружающими как лесбийское. В случае с Гиппиус в этом не казалось ничего удивительного. Елизавета фон Овербек, англичанка, баронесса и композитор. Валерий Брюсов так и писал в своем дневнике в 1903 году: «При Зиночке состояла и Лизочка Овербек, девица для лесбийских ласк, тощая, сухая, некрасивая, лепечущая по-французски». Ей Зинаида Гиппиус посвятила это стихотворение.

Сегодня имя твое я скрою

И вслух — другим — не назову.

Но ты услышишь, что я с тобою,

Опять тобой — одной — живу.

На влажном небе Звезда огромней.

Дрожат — струясь — ее края.

И в ночь смотрю я, и сердце помнит,

Что эта ночь — твоя, твоя!

Дай вновь родные очи,

Взглянуть в их Глубь — в ширь — и синь.

Земное сердце великой Ночью

В его тоске — о, не покинь!

И все жаднее, все неуклонней

Она зовет — одну — тебя.

Возьми же сердце мое в ладони,

Согрей — утешь — утешь, любя…

Кто скажет, что это не любовная лирика? Литературоведы часто отмечают, что многие стихи Зинаиды Гиппиус, даже большинство написаны от имени мужчины. Здесь же чувствуется — от лица женщины.

В зрелом возрасте в дневниковых откровениях Зинаида Николаевна признавалась, что лесбийство в ней можно тоже отнести к программному эпатажу. «Я не могу по совести сказать, чтобы у меня было какое-нибудь предубеждение против „женщин“; как ни странно, но самое первое мое чувство ко всякому новому лицу — как к человеку, лишь далее, и в опыте, само собой выходило, что с женщинами отношения у меня складывались по-иному, чем с мужчинами, так что невольно замечалась разница — и отмечалась. Но и тут опять не в сексуальной области было главное дело и серьезная разница. (В этой области, для меня, существенной разницы не было, да и по отношению ко мне я такой же уж особенной не замечала.) Но главное: мне с женщинами не интересно. (…) По правде сказать, и женщинам я была не особенно люба и тоже неинтересна, должно быть. Исключаю „обожательниц“, — впрочем, и чистых „обожателей“; об этих свой может быть разговор, но это особо, я говорю о человеческих отношениях. Если сексуальный, или телесный, элемент и должен присутствовать как-то во всяких близких человеческих отношениях, то отправной точкой он ни в каком случае не может быть и не должен. (…) Отмечу, что из женщин у меня в этом оттенке были отношения с Поликсеной Соловьевой, да еще с кузиной Соней…»

О Поликсене Соловьевой следует сказать, что это заметная девушка в русской литературе. Дочь великого историка Сергея Соловьева и, соответственно, сестра философа Владимира Соловьева — гуру русского символизма, Поликсена тоже не была чужда литературе. Она писала стихи и занималась переводами, впервые перевела на русский «Алису в Стране чудес». Естественным путем попав в круг выдающихся поэтов, она какое-то время старалась чего-то достичь. Но ее слабенькие стихи никто не брался оценивать. Во-первых, из уважения к брату, во-вторых, из-за боязни расстроить барышню. Она отличалась патологической стеснительностью, мнительностью, плаксивостью. Только Блок однажды написал комплиментарную рецензию, но девушка ей не поверила, трезво оценивая свое творчество.

Зато с женщинами Поликсена чувствовала себя гораздо увереннее. Отбила у профессора Манассеина жену Анастасию и прожила с ней до самой смерти как честный человек. Даже совместно издавала детский журнал.

Так что, ставя точный диагноз, можно утверждать, что и лесбиянкой Зинаиду Николаевну назвать затруднительно. Видимо, она сама себя относила к какому-то особому полу, не промежуточному, но особому, «гиппиусовскому», была довольна, пребывая в нем, и отнюдь не стремилась к увеличению его представителей. Один недоброжелатель как-то послал Мережковскому обидное письмо «Отомстила тебе Афродита, послав жену гермафродита». Наверное, супруги посмеялись — какой же примитив! Что он понимает?

Гиппиус обожала дразнить и раздражать — мужчин, женщин, коллег, читателей и вообще общество. Отличная сублимация искаженного гендерного чувства. Носила мужскую одежду, что, как известно, на симпатичных, стройных женщинах выглядит весьма сексуально. Зинаида до старости сохранила худобу и стройность. При своей близорукости она пользовалась не очками, а старомодной лорнеткой. Ее излюбленный прием во время знакомства с новым человеком бесцеремонно разглядывать его в упор через лорнетку, как при врачебном осмотре, действовал безотказно, вызывая в предмете изучения либо смущение, либо сдержанное бешенство. Любила она назначить визит какому-нибудь молодому литератору и принять его, лежа в ванной в мыльной пене.

Андрей Белый, многолетний друг Мережковских, оставил почти поэтическое описание Зинаиды Гиппиус: «Тут зажмурил глаза; из качалки — сверкало; 3. Гиппиус, точно оса в человеческий рост… ком вспученных красных волос (коль распустит — до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаяся пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану».

…

Эпатаж Гиппиус включал в себя и любовь к розыгрышам, как правило, не добродушным. Однажды на день рождения мужа она сделала ему необычный подарок — предложила два своих стихотворения опубликовать под его именем. Он так и поступил, включив их в свой сборник. А через некоторое время вышел сборник стихов Зинаиды Гиппиус, в котором присутствовали оба этих стихотворения. Никто почему-то не заметил. А тот, кто заметил, посчитал, что эти муж и жена уж точно одна сатана.

Зинаида Гиппиус обладала удивительной способностью подделывать любой почерк, что при ее оживленнейшей переписке помогало вводить людей в заблуждение и получать удовольствие от их реакции. Например, в молодости она иногда заваливала Мережковского письмами от поклонниц, написанных разным стилем и почерком. Могла написать ответное письмо адресату его же почерком.

Она, конечно, любила своего небом данного мужа Дмитрия Сергеевича, щадила вовлекать в свои игры, хоть он всегда был под рукой. Да он и не очень увлекался. С юности Мережковский сформировал себе образ кабинетного мыслителя и писателя, книжника, мало знакомого с прелестями и мерзостями жизни. Достоевский навсегда испугал его предложением пострадать. Он и не страдал, вообще отрешившись от чувств, оставив эту область своей супруге. Все отмечали Мережковского как превосходного оратора, полемиста, говоруна. У него была уникальная память, позволявшая в беседе сыпать пространными и точными цитатами из Священного Писания, античных философов, русской и иностранной литературы. Некоторые отмечали, что, к сожалению, Мережковский говорит лучше, чем пишет.

…

Секретарь Гиппиус вспоминал: «Она очень женственна, он — мужественен, но в плане творческом, метафизическом роли перевернуты. Оплодотворяет она, вынашивает, рожает он. Она — семя, он — почва».

Отсутствующие сексуальные отношения супруги заменили духовными и литературными. Причем мужское, активное, ищущее начало здесь принадлежало скорее Зинаиде, чем Дмитрию. Она сама вспоминала в конце жизни, это отмечали и знакомые, что генератором идей с созданием религиозных обществ, с определением их теоретических основ зачастую выступала Гиппиус, а Мережковский уже подхватывал инициативу, «рожал» идеи.

В жизни так бывает, что оказываются довольно устойчивыми семейные пары, устроенные наоборот. Где жены больше зарабатывают, делают успешную карьеру, а мужья довольствуются малым. В конце концов, у раскрученных звезд кино и эстрады зачастую в мужьях оказываются посредственности. В лучшем случае — воротилы теневого бизнеса. У Мережковских было то же самое, только на высокой духовной основе.

Супруги Мережковские вели активнейший образ жизни. Входили в редколлегии разных журналов, посещали всевозможные литературные и научные собрания, являлись регулярными посетителями литературных салонов, что было тогда в моде, и принимали такой салон у себя дома. Неделя любителя подобных мероприятий в Петербурге могла быть расписана так, что только успевай. Во вторник традиционное сборище в журнале «Мир искусств», в среду все собираются читать и обсуждать стихи у Вячеслава Иванова, в четверг у Мережковских, в пятницу у Николая Минского, в воскресенье приходится делать выбор между философом Василием Розановым и писателем Федором Сологубом. Потому что у обоих в одно и то же время.

У Гиппиус и Мережковского при такой активности, включавшей и переписку, были сотни знакомых в столице, других городах России, за рубежом. Но при этом у них почти не было друзей. Дружба ведь предполагает какую-то искренность, сердечность. Эпатаж Гиппиус, равнодушие Мережковского порождали холодность. Многие оставили воспоминания, что общение с этой четой вызывало неприятные чувства. Чехов сознательно избегал встреч с ними, хотя Мережковский неоднократно его об этом просил. В 1904 году Лев Толстой, живой классик России, заинтересовался богоискательскими идеями Мережковского и пригласил супругов к себе в Ясную Поляну. Недолгая беседа закончилась скандалом, Зинаида позволила себе наорать на Льва Николаевича, не согласившись с ним в чем-то. Больше Толстой их к себе не приглашал.

Там, где не было дружбы, появилась неестественная любовь. Все началось с большой религиозности Д. С. Мережковского, которая в итоге не особенно захватила Гиппиус, но оказалась главным фактором в ее великой игре.

В начале 90-х Мережковским был задуман цикл исторических романов, которые должны были отразить значение влияния христианства и образа Христа на историю цивилизации. Сбор материалов для литературной задумки, а также необходимость лечения Зинаиды от рецидивов туберкулеза стали причиной большого заграничного путешествия супругов в 1891 году. На деньги Мережковского-старшего они посетили Австрию, Италию, Францию, Швейцарию.

Вернувшись, они поселились на даче, в имении родственников Зинаиды Николаевны Глубокое под Вышним Волочком. Там Мережковский довольно быстро написал роман «Гибель богов. Юлиан Отступник» о римском императоре IV века, который после победы христианства вдруг вздумал вернуться к язычеству. Писателю не было еще тридцати лет, но он считал себя уже вполне сложившимся мастером, которого нечему учить и у которого нечего править. И когда редактор «Северного вестника» Аким Волынский в 1892 году заявил, что литературное произведение, в котором герой, выступая перед войском незадолго до начала битвы, произносит монолог на пять страниц с изложением философского базиса своей идеологии, это не исторический роман, а опера на исторический сюжет. Правда, в оперных ариях поют все больше о любви. И, кстати говоря, кроме «Северного вестника» никто историософский роман Мережковского больше не хотел печатать. Автор спорил с редактором, ссорился. Только когда Зинаида Гиппиус и Аким Волынский стали как бы любовниками, в шести номерах «Северного вестника» за 1895 год «Юлиан Отступник» был опубликован.

С изданием двух других романов цикла «Леонардо да Винчи» и «Петр и Алексей» дела шли тоже довольно туго. Что поделать, при всем своем уме и эрудиции, при всех своих амбициях Мережковский был отнюдь не гений уровня своих современников Толстого и Чехова. Но с определенного момента ему стало казаться, что косность мышления соотечественников не дает пробиться его таланту в России, что его быстрее поймут в Европе, и начал подумывать об отъезде навсегда. Желательно в Париж. Но не хватало денег. Бездетную пару содержали гонорары за статьи Зинаиды и Мережковский-папа.

Но зато средств было достаточно, чтобы выезжать в Европу путешествовать по 2–3 месяца. И это стало происходить чуть ли не ежегодно. В 1892 году на сицилийском курорте Таормина супруги познакомились с другим русским путешественником двадцатилетним красавцем Дмитрием Философовым. Поговорили. На этом все пока и закончилось.

До самого конца XIX века в жизни Мережковских ничего особенного не происходило. Его напряженная работа над романами, переводами и серьезными статьями. Ее псевдороманы с мужчинами и женщинами, написание статей, стихов и прозы. Все выглядело как накопление количества, должного превратиться в качество. Так оно и случилось.

В 1899 году в Петербурге Сергей Дягилев начал издавать журнал «Мир искусства», в котором оказался и его двоюродный брат Философов, и Мережковские. Уже в первом номере вышла статья Дмитрия Сергеевича о поэте Якове Полонском. В 1900 году журнал «Начало» печатает первые главы второго историософского романа Мережковского «Возрождение», или «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи». В том же году писатель пристраивает роман в журнал «Мир Божий», сочинение выходит там целиком и занимает так много журнального места, что остается чуть ли не единственной беллетристикой в течение года. Тогда же роман «Юлиан Отступник» переводится на французский и издается во Франции. Мережковский добивается того, чего давно хотел. Его имя становится известно за пределами России.

И наконец, Мережковского пробивает в той области, на которую и работало его художественное творчество, — в религиозной философии. В течение нескольких номеров 1900 года и следующего «Мир искусства» печатает его статью, разросшуюся до размеров книги, «Л. Толстой и Достоевский». В 1902 году эта работа вышла отдельным изданием. В ней Мережковский анализирует не столько литературное творчество двух великих писателей, сколько их религиозные воззрения, критикует догматизм современной православной церкви. Ну и как водится, предлагает читателю собственные взгляды. Знакомые Мережковского вспоминали, что в тот период он любой разговор сводил к монологу или дискуссии о церкви и религии.

…

«Следуя за Л. Толстым в его бунте против Церкви как части всемирной и русской культуры, до конца русское культурное общество дошло бы неминуемо до отрицания своей собственной русской и культурной сущности; оказалось бы вне России и вне Европы, против русского народа и против европейской культуры; оказалось бы не русским и не культурным, то есть ничем. В толстовском нигилизме вся постпетровская культурная Россия… думая, что борется с Церковью, то есть с историей, с народом, за свое спасение, — на самом деле борется… за свою погибель: страшная борьба, похожая на борьбу самоубийцы с тем, кто мешает ему наложить на себя руки».

Короче говоря, Мережковский с неотделимой от него женой Зинаидой Гиппиус попытались начать личную борьбу ни много ни мало с православной церковью. Удивительная все-таки это организация — церковь. Любая, будь то православная, католическая, буддийская… Консервативный институт, построенный на древних, ошибочных с научной точки зрения догматах, обрядах, обычаях, держащийся исключительно на потребностях малообразованных народных масс в утешении и надежде на что-то несбыточное. Но любая живая мысль, направленная на преобразование, осовременивание церкви, усовершенствование религиозных догматов, или терпит поражение, или приводит к появлению альтернативного института, всегда уступающего мировой церкви в популярности. У одного Мартина Лютера только и получилось что-то масштабное. Даже ныне существующие на крепкой коммерческой основе секты вроде свидетелей Иеговы или мормонов, хвастаясь миллионами своих приверженцев, чаще всего занимаются приписками.

Чего своими религиозно-этическими художественными сочинениями вроде «Крейцеровой сонаты» или статьями вроде «В чем моя вера» добивался Лев Николаевич Толстой? Он ведь понимал, что за одним призывом о непротивлении злу насилием, отказе от службы в армии, от мяса, церковной иерархии, Ветхого Завета пойдут десятки интеллигентов, в лучшем случае. Чтобы пошел народ, нужна организация, секта. Например, готовая секта духоборов, пополнившая свои догматы идеями Толстого. Сам Лев Николаевич организацией своей секты не занимался. За него это сделал Владимир Чертков. В точности как в раннем христианстве. Иисус Христос не создал церкви. Это сделал апостол Павел.

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус начали с организации секты, никогда впрямую свое дело так не называя, рассчитывая, что идеи Дмитрий Сергеевич доработает как-нибудь потом. А то, что нуждалось в доработке, было не таким уж сложным — отказ от церковной иерархии, от священников, общение мирянина с Богом без посредников, возвращение к простоте первых христианских общин, почитание только Нового Завета. Это от Мережковского.

А вот Гиппиус все рискованно осложнила. Члены новой секты должны были моделировать божественное мироустройство на земле в новой троице, тройственной семье, где есть Бог-отец, Бог-мать и Бог-сын. Себе она отводила роль, понятное дело, отца, Мережковскому — матери, рождающей оплодотворенные ею идеи. На роль сына она определила Дмитрия Философова. В общем, тоже ничего особенно нового. Тогда интеллигенция живо интересовалась практикой секты хлыстов (христововеров), где культивировалось уподобление земных семей небесной и даже появление на свет праведников-«христов», родившихся в результате свального греха.

С конца 1900 года на квартире Мережковских начали происходить заседания общества «Религиозно-философские собрания». Организаторы старались привлечь к нему круг пошире, чем на привычных литературных сборищах. Помимо писателей, в число которых входили Александр Блок и Михаил Пришвин, артистов, музыкантов, философов, среди которых бывал уже маститый и очень популярный Василий Розанов и молодой еще Николай Бердяев, собрания посещали сектанты и даже некоторые передовые деятели православной церкви вроде студента Петербургской духовной академии Сергея Симанского, будущего патриарха Алексия I. Пока дело ограничивалось разговорами, в которых тон задавал, естественно, Мережковский, все было спокойно. Но едва Зинаида Гиппиус, обычно единственная женщина на заседаниях, предлагала какие-то действия, росло напряжение. Скажем, помыть друг другу ноги по обычаю ранних христиан или устроить прообраз будущих флэш-мобов. Расклеить по Петербургу листовки с призывом к горожанам в определенный день и час собраться на какой-нибудь площади и молча упасть на колени. Кстати говоря, в отсутствии женской конкуренции Зинаида имела чем подкрепить свои эпатирующие предложения. Например, однажды она надела на заседание черное платье из полупрозрачной материи на розовой подкладке. В полумраке комнаты казалось, что просвечивающее платье надето прямо на голое тело. Непорочные юноши вроде Сергея Симанского смущенно отводили глаза.

Только самые «крепкие духом» в понимании этого Зинаидой и Дмитрием соглашались принять участие в некоторых странных обрядах вроде того, когда одного музыканта уложили на пол в позу распятого, разрезали ему ладонь, нацедили из нее крови, смешали с вином и выпили. Бердяев, склонявшийся к церковному реформаторству, после этого вернулся в обычное православие. Он писал: «Мережковские всегда имели тенденцию к образованию своей маленькой церкви и с трудом могли примириться с тем, что тот, на кого они возлагали надежды в этом смысле, отошел от них и критиковал их идеи в литературе. У них было сектантское властолюбие».

Из всех посещавших собрания лишь один человек разделял все убеждения супругов и готов был принять участие во всех их акциях безоговорочно. Дмитрий Владимирович Философов. Сам лишенный каких-либо творческих способностей и амбиций, он обладал очень влюбчивой натурой. И мог влюбиться не только в мужчину, но и в идею. Андрогинное существо Гиппиус-Мережковский и было самой идеей, воплощенной в двойной человеческий образ. Не хватало третьего.

Идя по аналогии от христианской Троицы, Зинаида Николаевна придумала, что глагол «строить» имеет корень не «стро», а «тро», то есть «три», числовое значение сущности мира. При советской власти ее идею опошлили любители выпить «на троих» — «строи́м?!»

…

«В атмосфере салона Мережковских было что-то сверхличное, разлитое в воздухе, какая-то нездоровая магия, которая бывает, вероятно, бывает в сектантской кружковщине… Мережковские всегда претендовали говорить от некоего „мы“ и хотели вовлечь в этом „мы“ людей, которые с ними близко соприкасались… Это они называли тайной трех. Так должна была сложиться новая церковь Святого Духа, в которой раскроется тайна плоти… Единица — тайна личности, два — тайна другого, любви, три — тайна общественности: такова была цифровая мистика Мережковских», — писал Бердяев.

И вот 29 марта 1901 года на Страстной неделе в Великий Четверг в квартире на Литейном состоялось рождение и новой церкви (секты) и новой семьи из трех членов — Гиппиус, Мережковского и Философова. Они торжественно пропели гимны и прочитали молитвы, сочиненные Зинаидой Николаевной, совершив тем самым и духовное бракосочетание. После чего устроили агапу. Так в ранних христианских общинах называлась совместная трапеза участников в церкви после литургии. Поскольку в Средиземноморье за ужином пьют вино, то агапы иногда превращались в обычные попойки. Вопреки требованиям Великого поста новобрачные ели мясо и пили вино. Свадьба все-таки.

После этого Философов переехал к Мережковским.

В квартире нашлась комната, чтобы устроить там спальню для младшего члена. Ни о каком сексе, разумеется, речи не шло.

В том же 1901 году Синод отлучил Льва Толстого от церкви. У «матерого человечища» получилось создать свою церковь, секту, пусть и стараниями учеников. У философской, тройственной семьи найти последователей, вырастить учеников не получилось. Хотя Зинаида старалась, о чем будет сказано в следующей главе. Зато отвратили Мережковские от себя не одного Бердяева. Вдруг возревновал своего брата Сергей Дягилев, и журнал «Мир искусства» закрылся для Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны. Более того, однажды Философова, можно сказать, похитили у Мережковских, как своевольную, но глупую сестренку или дочку. 5 января 1902 года на вечере в доме «троебрачников» Василий Розанов сообщил Мережковским, что Дягилев везет Философова в Европу «лечиться», а день спустя тот и сам прислал супругам записку: «Я выхожу из нашего союза не потому, что не верю в дело, а потому, что я лично не могу в этом участвовать». Очень понятно. Через год с небольшим Гиппиус и Мережковский помирились с Дягилевым, и блудный мальчик Философов вернулся в семью. И она просуществовала фактически до 1920 года.

Человеку разумному вообще свойственно время от времени бороться со своим животным происхождением путем подавления собственной сексуальности. Это не христианские монахи придумали. Аскетизм встречался во все времена во многих культурах. Борьба всегда велась не на равных. Мозг думает о высоком, но запретить половым железам вбрасывать в кровь гормоны не может. Человеческий гений додумался до оскопления. Но это как-то грубо. Христианство это вообще осуждало, за исключением случаев с кастрированием юношей ради пения высокими голосами, в том числе и церковного пения. Куда благороднее и благочестивее бороться с собой при помощи постов и молитв. Мережковские боролись при помощи творчества и примеривания на себя ролей пророков и вероучителей. С вероучением в итоге не сложилось. Но осталась привычка. И все же в начале 1900-х годов обоим супругам за тридцать. Духовный, интеллектуальный расцвет может выпасть и на более поздний возраст, но телесный — именно тогда. Пик сексуальности совпадает с телесным оптимумом. И здесь в семейных отношениях Мережковских наступает явный кризис. При том, что в творчестве и религиозных исканиях явный подъем. Муж и жена даже иногда ругаются между собой. Причем повод не интерпретация идеи Троицы в сочинениях Фомы Аквинского, а банальная ревность. В тройственной семье это не касалось только Дмитрия Владимировича. Тот как не отказывал себе раньше в гомосексуальных утехах, так не отказывал и теперь.

Сердце исполнено счастьем желанья,

Счастьем возможности и ожиданья, —

Но и трепещет оно и боится,

Что ожидание может свершиться…

Полностью жизни принять мы не смеем,

Тяжести счастья поднять не умеем,

Звуков хотим, — но созвучий боимся,

Праздным желаньем пределов томимся,

Вечно их любим, вечно страдая, —

И умираем, не достигая…

Так Гиппиус писала Философову в 1901 году.

Однажды Зинаида Николаевна почувствовала, что просто по-бабьи влюбилась в Димочку Философова. Когда они жили в их имении в Крыму, она совершила неожиданный экстравагантный поступок. Весь бомонд уже привык к ее великолепным волосам до пяток, из которых она делала себе самые невероятные прически. А тут вдруг взяла и коротко постриглась. Вероятно, причиной послужило осознанное или неосознанное желание стать похожей на мальчика и тем самым понравиться Философову. И как-то раз сама пришла к нему в спальню и легла в его постель…

Ох уж эти рафинированные штучки… Впрочем, помимо испорченности высокими идеями, могло сказаться и увлечение кокаином и абсентом. Не может быть, чтобы ими не баловались и они. Символист Брюсов, скажем, долго и безуспешно лечился от кокаинизма. В общем, получилась одна неприятная возня. Философов тут же сбежал из Крыма в Петербург, подсунув Зинаиде под дверь письмо:

«Зина, пойми, прав я или не прав, сознателен или несознателен, и т. д. и т. д., следующий факт, именно факт остается, с которым я не могу справиться: мне физически отвратительны воспоминания о наших сближениях. И тут вовсе не аскетизм, или грех, или вечный позор пола. Тут вне всего этого, нечто абсолютно иррациональное, нечто специфическое.

В моих прежних половых отношениях был свой великий позор, но абсолютно иной, ничего общего с нынешним не имеющий. Была острая ненависть, злоба, ощущение позора за привязанность к плоти, только к плоти. Здесь же как раз обратное. При страшном устремлении к тебе всем духом, всем существом своим, у меня выросла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом…»

Так что лучше им всем троим было остаться супругами «в Святом Духе».

Но Дмитрий Сергеевич тоже оказался не безгрешен, и у него наступил телесный кризис. Как и у всякого популярного, модного писателя (а он стал таким в начале века), у Мережковского появились поклонники и поклонницы. Одной из таких оказалась провинциалка Евгения Образцова. В апреле 1901 года она приехала в Петербург, Мережковский прогулялся с ней по городу. А потом он посещал ее в гостинице… Скорее всего и тут ничего человеческого не было. Но Образцова приехала и в следующем году, чтобы стать пайщицей основанного Мережковскими журнала «Новый путь». Здесь уже у Зинаиды Николаевны так взыграла ревность, что она выставила поклонницу за дверь.

В 1905 году, когда Гиппиус стала подогревать градус своего романа с Философовым, Мережковский снова влюбился. На этот раз объект его страсти был более подходящим для философско-сексуальных изысков основателя русского символизма — Людмила Николаевна Вилькина-Минская, поэтесса. Между прочим, жена того самого Николая Минского, с которым у Зинаиды Гиппиус был псевдороман 15 лет назад. Трудно было ожидать чего-то позитивного от общения Мережковского с Людмилой, которая имела ярко выраженные лесбийские наклонности. Даже на обложке ее самой известной книги «Мой сад» были изображены две целующиеся девушки. Эта история была последним взбрыком Мережковского, слабенькой попыткой выйти погулять от пары или треугольника.

О времена, о нравы! Может, лучше было бы Мережковскому поближе сойтись с Философовым, а Гиппиус — с Вилькиной? Но нет. Все предпочитали помучиться.

Вынужденная разлука с Философовым в 1902 году не была бесплодной для Мережковского и Гиппиус. Они были заняты созданием собственного философского журнала «Новый путь». Разрешение было получено 3 июля. Журнал просуществовал около двух лет. И постепенно его руководство перешло от Мережковского к более сильным специалистам в области мироустройства Н. Бердяеву, С. Булгакову, С. Франку.

В том же 1902 году, в июне Мережковские предприняли путешествие по старообрядческим местам Поволжья, посетили Керженецкие леса. Когда-то этот край был оплотом старообрядцев-беспоповцев. Но большую часть оттуда изгнали еще при Петре I. Мережковский там был не впервые. В молодости на него большое влияние оказывал Глеб Успенский. Он ездил к маститому писателю в имение, где велись долгие беседы о «религиозном смысле жизни», о том, как важно «обращаться к народному миросозерцанию, к власти земли». Уже тогда Мережковский, недолго разделявший революционные идеи народников, стал склоняться к религиозному мистицизму. Под влиянием Успенского Мережковский еще летом 1883 года во время студенческих каникул совершил путешествие по Волге, где познакомился с крестьянским проповедником, близким к толстовству, Василием Сютаевым, основателем религиозного учения «непротивленчества и нравственного самоусовершенствования». Позже с теми же целями он побывал в Оренбуржье, Тверской губернии, некоторое время даже всерьез рассматривая возможность осесть в глубинке в качестве сельского учителя.

Сейчас они с Гиппиус отправились пообщаться со старообрядцами разных толков, с сектантами вроде хлыстов. Может быть, опыту набраться, раз с собственной сектой у них не очень получалось. Они посетили берега озера Светлояр (в котором, по преданию, скрыт град Китеж) в Нижегородской губернии, окрестные деревни. «Мережковский наш, он с нами притчами говорил», — делились впечатлениями о своем необычном госте сектанты из глухой костромской деревушки с Михаилом Пришвиным, через несколько лет проехавшим тем же маршрутом.

Позже, собирая материалы для романа о царевиче Алексее, Мережковский снова посетил Керженские леса. «Невозможно передать всего энтузиазма, с которым он рассказывал и о крае этом, и о людях, — писал Василий Васильевич Розанов. — Болярин (так его называли там) уселся на пне дерева, заговорил об Апокалипсисе… и с первого же слова он уже был понятен мужикам. Столько лет не выслушиваемый в Петербурге, непонимаемый, он встретил в Керженских лесах слушание с затаенным дыханием, возражения и вопросы, которые повторяли только его собственные. Наконец-то, „игрок запойный“ в символы, он нашел себе партнера».

Удивительно, что не крамольные игры в создание своей интеллигентской церкви, а поездка 1902 года к старообрядцам вызвала недовольство Синода. 5 апреля 1903 года специальным постановлением обер-прокурора Синода знаменитого реакционера Константина Петровича Победоносцева «Религиозно-философские собрания» на квартире Мережковского были запрещены.

Даже по прошествии столетия упрямство, упертость режима Николая II по отстаиванию нелепых идеологических, бюрократических установок вызывает недоумение и досаду. Ладно бы подобные репрессии в отношении философов. От этой интеллигенции любая диктатура всегда ждет неприятностей. Но зачем нужно было еще в начале XX века российским властям сохранять конфликт со своими гражданами, предпочитающими говорить и писать «Исус», а не «Иисус»? Ведь они исповедовали не другую религию, а ту же самую, расходились по форме, а не по существу. Уже давно богатейшие старообрядческие семейства Морозовых, Кузнецовых, Гучковых составляли гордость российской промышленности и торговли. А им урезали права молиться по-своему. Поповскую церковь у Рогожской заставы в Москве время от времени закрывали. Беспоповская церковь у Преображенской заставы почти постоянно была закрыта. Потребовалась кровопролитная революция 1905 года, чтобы ограничения для старообрядцев были сняты. Только Февральская революция 1917 года отменила еще более унизительное и нелепое ограничение — черту оседлости для евреев.

В существовании журнала «Новый путь» главным для Мережковского оказалось опубликование его завершающего романа трилогии «Антихрист. Петр и Алексей». Алексей здесь, это царевич Алексей Петрович, а Антихрист — его отец Петр I. Старообрядцы всегда таковым считали великого преобразователя и своего жестокого преследователя. С первого французского перевода «Юлиана Отступника» начался целый поток переводов трех исторических романов на европейские языки, около полусотни изданий. Это обеспечило автору устойчивую популярность в Европе и на некоторое время — благосостояние семьи.

1904-й оказался знаменательным в судьбе супругов Мережковских. К ним вернулся Философов. И у них появился друг. Но так же как сожительство с Философовым было ненастоящим, так и дружба получилась не слишком сердечной. Московский поэт Андрей Белый страстно влюбился в Любовь Дмитриевну Блок, жену Александра Блока, и начал регулярно приезжать в Петербург. Поскольку все были символистами, своими людьми, то Зинаида Гиппиус предложила Белому не тратиться на гостиницы, а останавливаться у них, места хватало.

Появление нового знаменитого любовного треугольника наполнило сердце Зинаиды Николаевны надеждой на то, что их почин получит продолжение. Все это облегалось, конечно, в идеи о религиозно-мистическом триединстве, а выглядело как простое сводничество. Гиппиус очень хотелось, чтобы Блоки и Белый зажили счастливой семьей.

Душа моя угрюмая, угрозная,

Живет в оковах слов.

Я — черная вода, пенноморозная,

Меж льдяных берегов.

Ты с бедной человеческою нежностью

Не подходи ко мне.

Душа мечтает с вещей безудержностью

О снеговом огне.

И если в мглистости души, в иглистости

Не видишь своего, —

То от тебя ее кипящей льдистости

Не нужно ничего.

Это стихотворение Гиппиус, посвященное мастеру зимних пейзажей Блоку, написано как раз тогда.

Кроме поэтического литературного портрета Гиппиус, Андрей Белый оставил и портрет Мережковского. «Если бы два года тому назад вы прошли около часу в Летний сад в Петербурге, вы встретили бы его, маленького человека с бледным, белым лицом и большими, брошенными вдаль глазами… Он прямой как палка, в пальто с бобровым воротником, в меховой шапке. Высокое его с густой, из щек растущей каштановой бородкой лицо: оно ни в чем не может остановиться. Он в думах, в пурговом хохоте, в нежном, снежном дыме. Мимо, мимо проплывал его силуэт, силуэт задумчивого лица с широко раскрытыми глазами — не слепца: все он видит, все мелочи заметит, со всего соберет мед мудрости… Его лицо тоже символ. Вот он проходит — подойдите к нему, взгляните: и восковое это, холодное это лицо, мертвое, просияет на мгновение печатью внутренней жизненности, потому что и в едва уловимых морщинах вокруг глаз, и в изгибе рта, и в спокойных глазах — озарение скрытым пламенем бешеных восторгов; у него два лица: и одно, как пепел; и другое, как осиянная, духом сгорающая свеча. Но на истинный лик его усталость мертвенная легла трудом и заботой. Отойдите — и вот опять маска. И нет на ней печати неуловимых восторгов неугасимых… Если бы мы подошли к нему здесь, в Летнем саду, посмотрел бы на нас он холодным, неприязненным взором, поклонился бы сухо, сухо». Где уж с таким дружить, особенно эмоциональному, подвижному, как ртуть, холерику Андрею Белому?

Зачастую в энциклопедических статьях об известных людях дается однозначная характеристика их политических взглядов — пламенный революционер, махровый реакционер, циничный соглашатель. Но как ни странно, многим людям свойственно иметь устойчивые мировоззренческие позиции, а вот политические взгляды менять в течение жизни. Бытует миф, что Мережковский вообще убежденный фашист, поскольку общался с Муссолини, заигрывал с Гитлером. Это в 1940-е годы. И не то чтобы так уж заигрывал. Да, всю жизнь он и его философски верная жена Зинаида Гиппиус были далекими от материализма верующими мистиками. А вот во время революции 1905 года стали противниками монархии и чуть ли не революционерами.

Потрясение основ началось в столице 9 января 1905 года расстрелом мирной рабочей демонстрации. Первая реакция тройственной семьи на события была довольно нелепой. Вторая — реакция Мережковского — знаменитой. Было решено устроить демонстрацию протеста против «Кровавого воскресенья». Целесообразнее, конечно, провести бы ее возле Зимнего дворца, Сената, министерства внутренних дел или обороны. То есть показать революционно сжатый кулак интеллигенции тем, кто во всем виноват. Но в вышеуказанных местах полиция могла арестовать демонстрантов, а казаки — и нагайками по спине пройтись. Поэтому решили демонстрировать в теплом публичном месте. Инициатором была, конечно, активная Зинаида Николаевна. Мережковский, Гиппиус, Философов, гостивший у них Белый и группа студентов отправились в Александринский театр. Посреди спектакля, являвшегося бенефисом пожилого артиста Николая Варламова, протестанты начали шуметь, разбрасывать резаную бумагу, выкрикивать здравицы политическим свободам и проклятия царскому режиму. Но проклятия осторожные, чтобы не загреметь на каторгу и не пострадать, как завещал Достоевский. Что-то вроде «Долой тех, о ком нетрудно догадаться!», «Смерть тем, кто этого заслуживает!». В общем, спектакль сорвали. Ни в чем не виноватый Варламов плакал за кулисами…

Мережковские все же ждали ареста. Не дождались. Но затем в течение нескольких месяцев в журналах «Полярная звезда» и «Вопросы жизни» печаталась большая аналитическо-пророческая статья Дмитрия Мережковского «Грядущий хам». За нее нынешние и будущие власти тоже могли автора в принципе арестовать.

Предостерегая общество от «недооценки мощных сил, препятствующих религиозному и социальному освобождению», писатель считал, что интеллигенции, воплощающей «живой дух России», противостоят силы «духовного рабства и хамства, питаемые стихией мещанства, безличности, серединности и пошлости». При этом «хамство» в его терминологии было не социальной характеристикой, но синонимом бездуховности (материализма, позитивизма, мещанства, атеизма и т. д.). Если религиозного обновления не произойдет, весь мир, и Россию в том числе, ждет «Грядущий хам», утверждал писатель. «Одного бойтесь — рабства худшего из всех возможных рабств — мещанства и худшего из всех мещанств — хамства, ибо воцарившийся раб и есть хам, а воцарившийся хам и есть черт, — уже не старый, фантастический, а новый, реальный черт, действительно страшный, страшнее, чем его малюют, — грядущий Князь мира сего, Грядущий Хам».

По Мережковскому, хамство в России имеет три лица: прошлое, настоящее и будущее. В прошлом лицо хамства — это церковь, воздающая кесарю Божье, это «православная казенщина», служащая казенщине самодержавной. Настоящее лицо хамства связывалось Мережковским с российским самодержавием, с огромной бюрократической машиной государства. Но самое страшное лицо хамства — будущее, это «лицо хамства, идущего снизу, — хулиганства, босячества, черной сотни». И ведь напророчил. Оно пришло в октябре 1917-го.

После всего этого Гиппиус и Мережковский решили в 1906 году не просто уехать за границу, а насовсем, эмигрировать. Прихватив с собой и духовного друга Диму, разумеется. Обустроившись в Париже, супруги начали активно печататься во французских, немецких и русских заграничных газетах и журналах. Писали в основном публицистику, но не только. В 1908 году в «Русской мысли» вышла пьеса из жизни революционеров «Маков цвет», у которой значилось три автора — Гиппиус, Мережковский и Философов. Вряд ли, конечно, ничего художественного не писавший Дмитрий-младший мог чем-то особенным дополнить труд двух маститых сожителей. Но дань семейственности была отдана.

К заграничному периоду относится их знакомство с интереснейшей фигурой русской истории, которая в то время только и могла прятаться в Европе после всего, что устроила в России. Там этого человека ни много ни мало приговорили к смертной казни. Борис Викторович Савинков. В 1906 году ему исполнилось только 27 лет. Точнее говоря, их шапочное знакомство могло состояться и раньше в Петербурге. В 1899 году студент Савинков, уже успевший посидеть в тюрьме, женился на Вере Успенской, дочери писателя Глеба Успенского, с которым Мережковский давно приятельствовал. Но за это время много воды утекло. И крови тоже.

В 1903 году Борис Савинков в Женеве вступает в партию эсеров, нелегально возвращается в Россию и быстро становится заместителем командира боевой организации. А руководителем был чемпион мира по двурушничеству Евно Азеф. Но если Азеф осуществлял общее руководство, успевая стучать на товарищей по партии в полицию, то Савинков руководил непосредственно. Сам бомбы не метал, но провозил взрывчатку, назначал исполнителей и присутствовал при терактах. На его совести убийство министра внутренних дел Вячеслава Плеве в июле 1904 года в Петербурге и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича в феврале 1905 года в Москве, ряд покушений на государственных чиновников и сопартийцев, заподозренных в предательстве. В измену главного предателя Азефа Савинков долгое время не верил, хотя арестовали Бориса в Севастополе летом 1906 года именно по доносу Азефа. Лихому эсеру удалось сбежать из-под стражи, распропагандировав охрану, добраться до Румынии, а оттуда — до Парижа.

И вот он оказывается принят в парижской квартире литераторов, обласкан и привечен. Иногда Савинков там даже остается ночевать. А хоромы потеснее петербургских и кроватей всего три для каждого из членов тройственной семьи. На полу стелили или кто-то пускал к себе? Зинаида Николаевна по привычке даже пытается соблазнить Бориса Викторовича, подразнить и отринуть. Но он не очень ведется. Дмитрий Философов смотрит на знаменитого террориста влюбленным взором, но Савинков завзятый гетеросексуал и даже бабник.

Сдался Савинков на соблазнение литературой. Выслушав его захватывающие рассказы о боевой практике эсеров, о собственных приключениях, Зинаида Гиппиус предлагает герою описать все это в художественной форме. И Савинков берется за перо. Он и раньше чего-то пописывал, но кем он был раньше? А теперь любое издательство в Европе с руками оторвало бы творение убийцы великого князя в Московском Кремле. В 1909 году во Франции выходят «Воспоминания террориста» (довольно скучные, нудные и тенденциозные) и повесть «Конь бледный». Последнее произведение о подготовке и исполнении приговора эсеров в отношении великого князя Сергея Александровича сделано гораздо интереснее — здесь и метания души, вынужденной сделать тяжелый выбор, и апокалиптическое предчувствие разрушения мира, и много всякой другой хорошей литературы. А с учетом того, что Зинаида Гиппиус выступила редактором этой книги, и настолько серьезным редактором, то ее смело можно было записывать в соавторы.

Обе книжки Савинкова вышли под псевдонимом В. Ропшин. Его подарила Борису Зинаида Николаевна. Раньше она подписывала им некоторые критические статьи. Теперь ей показалось, что псевдоним больше подойдет Савинкову. Ведь он в какой-то степени цареубийца. А в деревне Ропша под Питером в 1762 году был убит свергнутый Екатериной император Петр III. «Случайно», как гласит одна из версий, задушен офицерским шарфом могучего Алехана Орлова.

И все же вызывает некоторое недоумение моральная чистоплотность четы Мережковских. Понятно, что фигура Савинкова незаурядна. И это должно вызывать профессиональное любопытство литераторов. Чикатило тоже незауряден и тоже вызывал живой интерес. Но демонстрировать явную доброжелательность к этому убийце, помогать ему в литературных экзерсисах — как-то это все-таки… Савинкову еще предстоит много чего совершить как в истории России, так и в истории тройственной семьи.

В Париже Мережковский начинает новый цикл из драмы «Павел I» и двух исторических романов (какая любовь к тройке!) «Александр I» и «14 декабря». Цикл был назван страшновато — «Зверь из Бездны», потом переименован в «Царство Зверя». Драма позже оказалась единственным произведением Мережковского, превращенным в кинофильм («Бедный, бедный Павел», снятый Виталием Мельниковым в 2003 году с Виктором Сухоруковым в главной роли). Неплохие, в общем, книги, хотя исторические образы получились несколько однобокими, ходульными, тенденциозными. Главное, что многим плохим и даже хорошим героям ставил в вину автор, это отсутствие должной религиозности.

В общем, не нравились Дмитрию Сергеевичу русские цари и самодержавие в целом. Он считал себя его врагом. А оно его врагом почему-то не считало. Так, предложит какой-нибудь епископ отлучить писателя от церкви, а другой возразит — не Толстой, нечего и шум поднимать. Предложит какой-нибудь полицейский арестовать, а другой рукой махнет — чем он опасен, ведь не Савинков какой…

Ко времени окончания романа «14 декабря» в 1913 году (хотя напечатан роман будет только в 1918 году) можно сказать определенно — выдающийся андрогин русской литературы Мережковский-Гиппиус исписался, достиг своей вершины. Зинаида Николаевна, правда, оставит свои наблюдательные и острые «Дневники 1919 года». Но это уже публицистика. А в художественном плане с писателями так бывает. У кого иссякает родник, у кого не иссякает.

Пора было почивать на лаврах. И они не заставили себя ждать. В 1913 году в издательстве М. О. Вольфа выходит собрание сочинений Д. С. Мережковского. В 1914 году академик Н. Котляревский выдвигает Мережковского на получение Нобелевской премии. В том году из-за начавшейся Первой мировой войны премия вообще никому не была вручена (хотя по физике, медицине и химии вручалась). В следующем, 1915-м Дмитрия Сергеевича обошел Ромен Роллан. Он еще будет выдвинут несколько раз и ближе всего к цели окажется в 1933-м. Как назло, его тогда обойдет другой выдающийся русский эмигрант Иван Бунин. Хотя в большинстве случаев Нобелевка как продукт непонятных политических игр выражает далеко не истинное положение дел в литературе, иногда ее вручение/невручение бывает справедливым.

Стал сказываться и возраст. У Мережковского врачи то обнаруживали сердечное заболевание, то не обнаруживали. Но он начал активно лечиться у заграничных в основном врачей, посещать курорты. Вслед за ним передвигалась и дружная тройственная семья.

У Мережковского и Гиппиус еще выходили пьесы и сборники стихов. Но окружающих больше интересовала их эволюционирующая гражданская позиция. Начавшуюся мировую войну они встретили без малейшего энтузиазма и осудили. На этой почве супруги даже сблизились с человеком, которого всегда считали врагом, А. М. Горьким. Вместе они попытались создать общество за выход из войны.

Гиппиус между тем сильно прошумела в обществе пьесой «Зеленое кольцо», поставленной накануне революции в Александринском театре. Тема для нее обычная — о ненужности любви, о необходимости пожертвовать полом во имя лучшей жизни. В центре событий конфликт поколений. Вина отцов и матерей, чуждость их детям объясняется просто: взрослые не могут отказаться от половой жизни — источника всех бытийных несчастий. Будущее — светлое, но неопределенное — в отказе от секса, от тяжести и проклятия плотской жизни, в уходе в мистическую религиозность. И очень неожиданно в этой пьесе в Зинаиде Гиппиус при всем ее модернизме открывается русская шестидесятница из числа читателей «Что делать», поклонников Рахметова и фиктивных браков, что-то вроде пресловутой Веры Павловны.

Окружающих продолжал интересовать и затянувшийся феномен тройного сожительства. Но если старым знакомым этот факт уже порядком поднадоел, то новых еще удивлял, но не всех. В феврале 1915 года на новую петербургскую квартиру Мережковских на Сергиевской улице Александр Блок привел молодое дарование, девятнадцатилетнего Сергея Есенина. Тот тоже был любителем эпатажа и явился одетым так, как и полагалось бы одеваться крестьянским поэтам — в косоворотке, плисовых штанах и валенках. Зинаида Николаевна, как всегда, бесцеремонно близко оглядела гостя через лорнетку, словно экзотическое насекомое, и спросила:

— А что это на вас за гетры такие странные?

И повела знакомить со своей семьей.

— Мой муж, Дмитрий Сергеевич Мережковский.

Есенин немного с ним поговорил. А потом Гиппиус представила второго.

— Мой муж, Дмитрий Владимирович Философов.

Есенин воспринял это как должное, не показав ни малейшего крестьянского недоумения. Это понравилось Зинаиде, и она, как Антон Крайний, написала на Есенина первую в его жизни позитивную рецензию, отметив, что его ждет большое будущее. Почти такая же история произошла с молодым Осипом Мандельштамом и его первым сборником.

Будучи противниками монархии, члены тройственной семьи горячо приветствовали свержение царя и Февральскую революцию 1917 года. Поскольку Сергиевская улица находится в двух шагах от Таврического дворца, на квартиру к Мережковским часто заходили с последними новостями знакомые члены Государственной думы. Однажды зашел и на тот момент военный министр А. Ф. Керенский с просьбой к Мережковскому написать популярную историческую брошюру для солдат. Но если по мере развития событий Зинаиду Гиппиус не покидал энтузиазм по поводу перемен в жизни страны, то в Мережковском все больше просыпался пророк-пессимист. Он предрекал, что к власти придет Ленин. Дмитрий Философов был согласен с обоими.

Блевотина войны — октябрьское веселье…

Народ, безумствуя, убил свою свободу,

И даже не убил — засек кнутом.

(29 октября 1917)

Октябрьский переворот Мережковский встретил с мрачной радостью от сбывшегося предсказания — грядущий хам превратился в настоящего. Но супруги и их друг-публицист продолжили бесстрашно печатать антибольшевистские статьи в газетах, которые могли еще это напечатать. Большевики не сразу закрывали оппозиционные себе издания. В квартире на Сергиевской иногда собирались знакомые эсеры. Однако новые власти, как и старые, продолжали не замечать откровенной оппозиционности Гиппиус и Мережковского. Хотя ВЧК была уже создана. Значит, не так опасны, как поэт Гумилев.

Вскоре после Октябрьской революции творческая интеллигенция оказалась перед камнем на распутье, на котором было написано: «С кем вы, мастера культуры?». В одну сторону с большевиками, в другую — против. Убежденных коммунистов вроде Маяковского среди писателей было немного. Ситуация, когда выбор безбожного режима означал остаться на родине, еще не была актуальной. До конца 1920 года подавляющее большинство тех, кого не устраивали большевики, были уверены, что их власть вот-вот падет. Колчак, Деникин, поляки, французы, японцы свергнут царство Антихриста, которое накаркал Мережковский. В конце концов, взбунтуются ограбленные крестьяне, голодные рабочие, сами коммунисты перережут друг друга, как якобинцы. Не случилось. Мастера культуры, как правило, выбирали между голодом и пайком от Луначарского. Гиппиус и Мережковский были непоколебимы в своем неприятии. Особенно Зинаиду Николаевну расстроило, что на сторону врага перешли свои, символисты — Блок, Белый и Брюсов. Она поссорилась с Блоком после выхода его поэмы «Двенадцать». Написала о нем в стихах: «Я не прощу. Душа твоя невинна. Я не прощу ей никогда».

Постепенно становилось все хуже и хуже. Как в политическом плане, так и в бытовом.

…

«Как благоуханны наши Февраль и Март, солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные, горние! В эти первые дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих! Где она сейчас? Вглядитесь в толпы Октябрьские: на них лица нет. Да, не уродство, а отсутствие лица, вот что в них всего ужаснее… Идучи по петербургским улицам и вглядываясь в лица, сразу узнаешь: вот коммунист. Не хищная сытость, не зверская тупость — главное в этом лице, а скука, трансцендентная скука „рая земного“, „царства Антихриста“». (Из записных книжек Мережковского)

В 1919 году писатели теперь уже были вынуждены пойти на сближение с Горьким, стали сотрудничать с его издательством «Всемирная литература». Только это давало пайки и символические деньги. Мережковский переводил, редактировал, переделал для серии свои романы «Юлиан Отступник» и «Петр и Алексей» в пьесы. Из записных книжек Гиппиус видно, что такая жизнь совсем ее не устраивает.

«Яркое солнце, высокая ограда С. собора. На каменной приступочке сидит дама в трауре. Сидит бессильно, как-то вся опустившись. Вдруг тихо, мучительно протянула руку. Не на хлеб попросила — куда! Кто теперь в состоянии подать „на хлеб“. На воблу.

Холеры еще нет. Есть дизентерия. И растет. С тех пор как выключили все телефоны — мы почти не сообщаемся. Не знаем, кто болен, кто жив, кто умер. Трудно знать друг о друге, — а увидаться еще труднее.

Извозчика можно достать — от 500 р. конец.

Мухи. Тишина. Если кто-нибудь не возвращается домой — значит, его арестовали. Так арестовали мужа нашей квартирной соседки, древнего-древнего старика. Он не был, да и не мог быть причастен к „контрреволюции“, он просто шел по Гороховой[11]. И домой не пришел. Несчастная старуха неделю сходила с ума, а когда наконец узнала, где он сидит, и собралась послать ему еду (заключенные кормятся только тем, что им присылают „с воли“) — то оказалось, что старец уже умер. От воспаления легких или от голода.

Так же не вернулся домой другой старик, знакомый З. Этот зашел случайно в швейцарское посольство, а там засада.

Еще не умер, сидит до сих пор. Любопытно, что он давно на большевистской же службе, в каком-то учреждении, которое его от Гороховой требует, он нужен… Но Гороховая не отдает.

Опять неудавшаяся гроза, какое лето странное!

Но посвежело.

А в общем ничего не изменяется. Пыталась целый день продавать старые башмаки. Не дают полторы тысячи, — малы. Отдала задешево. Есть-то надо.

Еще одного надо записать в синодик. Передался большевикам А. Ф. Кони. Известный всему Петербургу сенатор Кони, писатель и лектор, хромой, 75-летний старец. За пролетку и крупу решил „служить пролетариату“. Написал об этом „самому“ Луначарскому. Тот бросился читать письмо всюду: „Товарищи, А. Ф. Кони — наш! Вот его письмо“. Уже объявлены какие-то лекции Кони — красноармейцам.

Самое жалкое — это что он, кажется, не очень и нуждался. Дима[12] не так давно был у него. Зачем же это на старости лет? Крупы будет больше, будут за ним на лекции пролетку посылать, — но ведь стыдно!»

Но тройственная семья не торопилась сбежать за границу. В воцарившемся информационном голоде все жили слухами. В сентябре 1919 года ждали, что Петроград займет наступавший из Эстонии Юденич.

Не дождались. Спокойно уехать было уже поздно. Оставалось тайком бежать. Надо заметить, что к тому времени семья несколько разрослась. У ставших маститыми Гиппиус и Мережковского и раньше бывали секретари, но студент филологического факультета Петроградского университета и, естественно, поэт Владимир Злобин стал особенно близким. Пятидесятилетняя Зинаида Николаевна уже не делала попыток псевдособлазнения. Тройная семья уже стала напоминать доживающих свой век пенсионеров. Но доживать хотелось не в охваченной Гражданской войной, ограбленной и обнищавшей стране. В условиях разрухи молодой Злобин обладал способностью выгодно продавать вещи, доставать продукты, чтобы выжить.

В декабре 1919 года, комментируя предложение произнести речь в день годовщины восстания декабристов на торжественном празднике, устроенном в Белом зале Зимнего дворца, Мережковский писал в дневнике: «Я должен был прославлять мучеников русской свободы пред лицом свободоубийц. Если бы те пять повешенных воскресли, — их повесили бы снова, при Ленине, так же как при Николае Первом».

Сначала писатель подал заявление в Петроградский совет с просьбой разрешить «по болезни» выехать за границу, на что получил категорический отказ. «С безграничною властью над полуторастами миллионов рабов, люди эти боятся одного лишнего свободного голоса в Европе. Замучают, убьют, но не выпустят», — замечал он в дневнике. Наконец, получив мандат на чтение лекций красноармейцам по истории и мифологии Древнего Египта, в ночь 24 декабря 1919 года чета Мережковских, Дмитрий Философов и Владимир Злобин покинули Петроград. Советская власть вообще в свой ранний период демонстрировала разные чудеса. Некоторым начальникам показалось, что полуголодным, завшивленным солдатам, с ожесточением сражающимся с соплеменниками, истории об Осирисе и Анубисе смягчат нравы, что ли…

«Лекторов» направили на западный фронт. В декабре 1919 года там стояло затишье. Вновь образованное государство Польша объявило о поддержке Украинской народной республики во главе с правительством Симона Петлюры и начало воевать с Красной армией. Были отбиты некоторые территории Украины и Белоруссии, и на этом активные боевые действия прекратились. Основные части Красной армии довершали разгром войск Колчака и Деникина. Беглецы доехали на поезде до красного Бобруйска. Дальше перейти линию фронта и добраться до занятого поляками Минска было делом техники, где без энергии Злобина не обошлось.

В феврале 1920 года все четверо уже обосновались в Варшаве. Мережковский с удовольствием занялся основным теперь делом своей жизни — борьбой с большевизмом. Среди писателей, оказавшихся за рубежом с этой огромной волной эмиграции, были разные люди. Кто приспосабливался, кого мучила ностальгия. Кто проклинал безбожную власть, кто оставался равнодушным, кто подумывал о компромиссе с советской властью и возвращении, как Алексей Толстой. Но не было ее большего ненавистника и последовательного борца с ней, чем Мережковский. Даже Гиппиус в этом ему значительно уступала. Последовательность, в конце концов, довела Мережковского до крайности и сделала изгоем среди своих.

«Для того чтобы Россия была, а по моему глубокому убеждению ее теперь нет, необходимо, во-первых, чтобы в сознание Европы проникло наконец верное представление, что такое большевизм. Нужно, чтобы она поняла, что большевизм только прикрывается знаменем социализма, что он позорит святые для многих идеалы социализма, чтобы она поняла, что большевизм есть опасность не только русская, но и всемирная… Страшно подумать, что при царском режиме писатель был свободнее, нежели теперь. Какой позор для России, для того изуверского „социализма“, который царствует теперь в России! В России нет социализма, нет диктатуры пролетариата, а есть лишь диктатура двух людей: Ленина и Троцкого». (Из газетного интервью Мережковского в 1920 году)

Весной 1920 года война Польши с советской Россией вошла в активную фазу. Линия фронта стала перемещаться со стремительностью кавалерийской атаки. Вначале поляки вместе с украинскими и русскими казачьими частями продвинулись на восток и заняли Киев. Потом фронт быстро пошел на запад. Красные казаки, объединенные в две конные армии, другие соединения под общим командованием Михаила Тухачевского чуть было не заняли Варшаву. И вдруг в августе поляки погнали их назад.

Среди имен, бывших у всех на слуху во время этой войны, первое, конечно, имя главнокомандующего польской армией и «начальника государства» (такой необычный титул) Юзефа Пилсудского. А вот второе — старого знакомого нашей тройственной семьи Бориса Савинкова. После своего литературного дебюта под руководством Зинаиды Гиппиус Савинков продолжил свое бурное существование. Попытался возродить Боевую организацию эсеров. Но ни одного удачного и громкого теракта больше устроить не удалось. Он принял активное участие в Первой мировой войне, но во французской армии. Февральская революция сняла с него обвинения в прежних убийствах. Он вернулся в Россию и даже вошел во Временное правительство. После Октябрьского переворота Борис Викторович объявил себя непримиримым врагом большевиков. Но в отличие от Мережковского, он боролся с ними не словом, а делом. Показал себя незаурядным военным организатором, был членом нескольких белых правительств. В 1920 году из разрозненных частей донских и кубанских казаков, оказавшихся на территории Польши, Савинков сформировал несколько боеспособных полков. Их так и называли — савинковские казаки. Из эмигрантов, оставшихся в этой ближайшей к покинутой родине стране, Савинков организовал Русский национальный комитет Польши, где, разумеется, начали работать и Мережковские со своими спутниками.

В октябре 1920 года на фронте было установлено перемирие. Ни у Польши, ни у Советов больше воевать не было сил. Одним из условий перемирия было резкое ограничение антисоветской пропаганды. К удивлению наших героев, в Польше наступила цензура. И тогда Мережковский, Гиппиус и Злобин решили ехать в Париж, где никаких ограничений не было. К еще большему их удивлению, Философов ехать отказался. Сорокавосьмилетний духовный супруг вдруг снова влюбился. В Бориса Савинкова. Конечно, не как в мужчину, а как в исторического деятеля, в популярного политика, в сильную личность. И остался жить в Варшаве.

Тройственная семья закончила свое существование. Семья Мережковских продолжила существовать. Это был уже не союз двух людей, а одно существо. Они приехали в Париж и открыли дверь своей квартиры собственным ключом. Злобин некоторое время пожил у них, а потом снял другое жилье.

Послеистория

Меньше всего в этой части можно сказать про Дмитрия Владимировича Философова. Потихоньку жил в Варшаве, писал для эмигрантских газет. Духовная влюбленность в Бориса Савинкова прошла сама собой. Да эсер-писатель вообще погиб в советских застенках в 1925 году. С бывшими товарищами по семье Философов отношения поддерживал, даже возглавлял варшавский филиал издаваемого Мережковским еженедельника «Меч». Потихоньку покрывался морщинами, теряя былую красоту, меняя любовников. В конце жизни долго болел и тихо умер в Отвоцке, пригороде Варшавы. Случилось это в августе 1940 года, уже во время немецкой оккупации. Могилы не сохранилось.

Нельзя сказать, что стареющие Гиппиус и Мережковский в эмиграции совсем уж исписались, отдав все силы антисоветской публицистике. Они по-прежнему активно работали. Мережковского целиком захватила история. Точнее, по-прежнему историософия, где главными были не события и факты, а идеи, которые иллюстрировали факты прошлого. Он писал, что в прошлом ищет прогнозы на будущее. Такими стали его сдвоенный роман «Рождение богов. Тутанкамон на Крите», исторические эссе о Данте и Наполеоне, цикл снова из трех философско-исторических книг «Тайна трех. Египет и Вавилон», «Тайна Запада. Атлантида и Европа», «Иисус Неизвестный», который был завершен в 1932 году.

Зинаида Николаевна с увлечением отдалась любимому делу — организации литературного общества, где бы она блистала, несмотря на очевидное увядание. Регулярными собрания на квартире Мережковских сделались в 1927 году и продолжались до 1939-го. Название для этого литературно-философского общества Гиппиус позаимствовала в прошлом — «Зеленая лампа». Так же называлось общество литераторов, в котором состоял юный Пушкин. В течение двух лет Гиппиус издавала журнал, выходивший от случая к случаю и освещавший работу «Зеленой лампы». А журнал она назвала «Новый корабль». Между прочим, «кораблями» называли свои общины хлысты. Намекала ли на что-нибудь старая мистичка Гиппиус, трудно сказать. «Зеленая лампа» действительно стала притягательным центром русского литературного Парижа. Здесь бывали многие. Постоянными участниками стали Иван Бунин, Борис Зайцев, Михаил Алданов, Алексей Ремизов, Надежда Тэффи, Николай Бердяев. С посетителей взималась небольшая плата «на чай».

И, как в добрые старые времена, новых посетителей разглядывала через лорнетку пожилая, густо напудренная женщина в ярком парике, в немыслимом платье, похожая на тонкошеюю птицу. По-прежнему она была принципиальна в литературных оценках и в человеческих. Если ей кто-то не нравился, она еще более жестоко, чем в молодости, могла оскорбить в глаза. А лучше за глаза, пустить нелицеприятный слух. Что ж, для ведьмы это нормальное поведение. Ее женский шарм уменьшался, и слыть ведьмой ей все больше было к лицу. Наиболее уважающие враги называли ее даже сатанессой.

Гиппиус тоже много печаталась. Ее стихи и прозу переводили на французский и немецкий языки. В 1938 году вышел ее последний стихотворный сборник «Сияния», полный пессимизма.

Но главным в жизни теперь стала принципиальная борьба с Советами. Уже в 1920 году в Париже Мережковский и Гиппиус создали «Религиозный союз», позднее переименованный в «Союз непримиримых». Из видных деятелей эмиграции основателей долгое время поддерживал только великий писатель Иван Алексеевич Бунин, махровый антисоветчик, конечно. Бунин даже не признал реформу правописания в России и до конца жизни писал, а главное, издавался с «ятями» и «ерами». В итоге Мережковские не вошли ни в один эмигрантский кружок: их взгляды не находили отклика ни у правых, ни у левых. С одной стороны, они хоть и призывали к военной интервенции в Россию, но не поддерживали монархического реставраторства, что отталкивало от них апологетов белой идеи, с другой — их непримиримость к большевикам и происшедшему в России идейно развела их с левыми.

Авторитет Мережковского как писателя и политического борца признавали и сильные мира сего. Он общался с премьер-министром Франции Э. Эррио, президентом Чехословакии Т. Масариком, супруги даже получали от них материальную поддержку. Мережковский писал гневные открытые письма с требованием прекратить сотрудничество с «царством Антихриста» знаменитому гуманисту Фритьофу Нансену, в международный ПЕН-клуб. Положение Мережковского в мировой общественной жизни в 20–30-е годы несколько напоминало такое же положение А. И. Солженицына в 70–90-е. К его вескому мнению все прислушиваются, но его советам никто не следует. Выступления писателя награждаются бурными аплодисментами, за автографами к нему выстраиваются очереди, а за спиной над ним посмеиваются: «Наш старик совсем отстал от жизни и потихоньку выживает из ума». Не говоря уже о том, как посмеивались над его супругой с крашенными в яркие цвета волосами и неизменной лорнеткой.

Отличие же от Солженицына было весьма существенным. Переезжая из Германии в Швейцарию, оттуда в США, Александр Исаевич оставался весьма богатым человеком. А Мережковские все время бедствовали. Русская эмиграция времен Гражданской войны вообще отнюдь не жировала по многим причинам. Европейская экономика переживала кризис за кризисом. Эмигрантов было очень много. Интеллигенция составляла слишком большой процент бежавших от большевиков. Многие не гнушались никакой работой. Мережковский и Гиппиус были уже немолоды, никакими другими профессиями, кроме писательской, не владели. И жили только на куцые гонорары либо на случайные гранты и пособия.

В сентябре 1928 года Мережковские приняли участие в первом съезде русских писателей-эмигрантов, организованном в Белграде королем Югославии Александром I Карагеоргиевичем. Тогда же сербский монарх наградил писателя орденом Святого Саввы первой степени за заслуги перед культурой. Мережковский и Гиппиус выступили с публичными лекциями, организованными Югославской академией, после чего при Сербской академии наук стала издаваться «Русская библиотека», в которую вошли произведения Бунина, Мережковского, Гиппиус, Куприна, Ремизова, Шмелева, Бальмонта, Северянина. Гонорары были небольшими, к югославскому ордену премия не прилагалась.

Трудно сказать, чем больше — убеждениями или материальными трудностями объясняется резко уронившее реноме супругов сотрудничество с фашистами. И тем, и другим. В июне 1936 года правительство Бенито Муссолини предложило семидесятилетнему Мережковскому большую стипендию для работы над книгой о Данте. Дуче показалось, что русская книга возрождаемому им итальянскому величию не повредит. Супруги переехали в Италию почти на три года, лишь наездами бывая теперь в Париже. Сняли виллу в Риме. Писательская чета и диктатор несколько раз встречались. И постепенно в мозгу Мережковского возникла иезуитская мысль о том, что цель оправдывает средства. Для великой цели свержения большевизма на родине годится и фашизм. В беседах писатель высказывался за священную войну с СССР.

Теперь даже Зинаиде Николаевне иногда казалось, что ее богоданный муж потихоньку выживает из ума. Вот, например, что он писал Муссолини: «…Лучшее из всех свидетельств о Данте, самое правдивое и самое живое — это Вы. Дабы понять Данте, надо им жить, но это возможно только с Вами, в Вас… Ваши души изначально и бесконечно родственны, они предназначены друг для друга самой вечностью. Муссолини в созерцании — это Данте. Данте в действии — это Муссолини…» Чем это отличается от советских формул «Сталин — это Ленин сегодня» или, там, «Ленин — это Сталин вчера»?

Мережковский, однако, понимал, что у фашистской Италии недостаточно сил для того, чтобы возглавить крестовый поход против коммунистов. Еще меньше сил у Испании, с диктатором которой Франциско Франко он также пытался войти в контакт. Единственная фигура, которая могла устроить Дмитрия Сергеевича, — Адольф Гитлер. А он по системе Мережковского подходил на роль Антихриста ничуть не меньше, чем Сталин. Пришлось писателю бороться с собой и даже с собственной половиной, которая называла Гитлера «идиотом с мышью под носом». Борьба с собой продолжалась до самой смерти.

В начале июня 1940 года, к удивлению всех умиротворителей Гитлера, немцы начали наступать на Западном фронте, бомбардировать Париж. Мережковские перебрались на юг Франции, в зону, которая вскоре оказалась подконтрольной коллаборационистскому правительству Петэна и Лаваля. 14 августа в Биаррице чествовали Мережковского, которому исполнилось 75 лет. Из видных лиц присутствовали писатели И. А. Бунин, М. А. Алданов, бывшие политики П. Н. Милюков, В. А. Маклаков. Самым большим подарком юбиляру стали собранные в складчину 7 тысяч франков, которые позволили семье экономно существовать почти год.

В июне 1941 года Мережковские вернулись в Париж. Выселенные из своей квартиры за коммунальные долги, они были вынуждены снимать комнатку. И вот тут нужда и укоренившиеся убеждения толкнули старика Мережковского на самую большую ошибку в своей жизни. Русские эмигранты, оставшиеся в Париже во время оккупации Германией, относились к новой власти в подавляющем большинстве враждебно. Большевизм, от которого они бежали, сам пришел к ним в форме национал-социализма. К тому же оккупанты закрыли все русские газеты и журналы. Но некоторые эмигранты сотрудничали. В частности, неутомимый Владимир Злобин. Вскоре после нападения Германии на Советский Союз Злобин со своей новой немецкой подругой привели старенького Мережковского на германское радио Парижа. Причем, говорят, без ведома Зинаиды Гиппиус. Выступление Дмитрия Сергеевича, озаглавленное «Большевизм и человечество», услышала вся Европа. В ней он благословлял германские войска в их крестовом походе против коммунистов. Приветствовал освобождение русского народа от власти Сталина. Желание освобождения от большевиков понять было можно. Но ведь он знал, какими методами действуют нацисты. Гитлера Мережковский сравнил с Жанной д’Арк. Тоже мне, деву нашел.

После этой речи Гиппиус сказала: «Нам конец». Действительно, от них отвернулись почти все. И Мережковский умер 7 декабря 1941 года, аккурат в день атаки японцев на Перл-Харбор, от кровоизлияния в мозг. Из уважения к былым заслугам отпевание в православном храме и похороны на знаменитом кладбище Сен-Женевьев-де-Буа прошли за счет русской общины. На надгробный камень с барельефной иконкой и надписями скинулись парижские издатели. Эпитафия из молитвы получилась какой-то двусмысленной: «Да приидет Царствие Твое».

Зинаида Николаевна сразу поняла, что одна, вне комбинации из троих или двоих она долго не просуществует. Андрогины при потере части себя страдают больше других. Вначале она пыталась покончить с собой, выбросившись из окна. Потом потихоньку стала сходить с ума, рассказывать посещавшим ее, что Дмитрий Сергеевич не умер, часто появляется в квартире и она с ним ведет долгие беседы. При этом она писала вполне здравые воспоминания о Мережковском. Закончить не успела.

Она дожила до победы. Умерла в освобожденном Париже 9 сентября 1945 года. На похороны пришло еще меньше народа, чем к ее мужу. Но интересно, что Иван Бунин, боявшийся похорон и старавшийся их избегать, явился и не отходил от гроба. Зинаиду Николаевну погребли рядом с Дмитрием Мережковским.

И мы простим, и Бог простит.

Мы жаждем мести от незнанья.

Но злое дело — воздаянье

Само в себе, таясь, таит.

И путь наш чист, и долг наш прост:

Не надо мстить. Не нам отмщенье.

Змея сама, свернувши звенья,

В свой собственный вопьется хвост.

Простим и мы, и Бог простит,

Но грех прощения не знает,

Он для себя — себя хранит,

Своею кровью кровь смывает,

Себя вовеки не прощает —

Хоть мы простим, и Бог простит.

(Зинаида Гиппиус. 1938 год)

Александр Блок

• первые стихи написал в 5 лет

• высокий, молчаливый, слегка рассеянный

• красивый, обожающий театр

• беспомощный в быту

• и в дружбе, и в любви всегда сохраняющий дистанцию

• женился на Любови Менделеевой, дочери известного химика

• создал в духе символизма «Стихи о Прекрасной Даме»

• не был постоянен в амурных делах

• музыкальность стихов Блока убаюкивала аудиторию, погружала ее в некий сомнамбулический сон

• считал, что должен быть с Россией в трудное время

Любовь Блок

• дочь Д. И. Менделеева

• была человеком душевно здоровым, трезвым и уравновешенным

• чужда всякой мистике и отвлеченным рассуждениям

• мечтала о сказочном принце на белом коне

• муза, жена, Прекрасная Дама Александра Блока

• всех очаровала своей красотой, скромностью, простотой и изяществом

• актриса театра

• выступает в кабаре «Бродячая собака» с чтением поэмы «Двенадцать»

• сестра милосердия во время Первой мировой войны

• автор книги «Классический танец. История и современность»

Андрей Белый

• красивый и странный

• огромные, широко разверстые глаза, бушующие костры на бледном, изможденном лице

• непомерно высокий лоб, с островком стоящих дыбом волос

• порой кажется великолепным клоуном

• когда он рядом, — тревога и томление, ощущение какого-то стихийного неблагополучия овладевают всеми

• вместе с Эллисом и Сергеем Соловьевым организовал «Братство аргонавтов»

• называл себя «дитя Шопенгауэра»

• постоянно влипал в любовные истории — скандальные, нелепые, смешные

• склонен к истерикам

• русский писатель, поэт, критик, стиховед

Глава 3

Непонятный треугольник

Некоторые любят накапливать вещи в чуланах, сараях, антресолях. Некоторые не любят этого и постоянно все вычищают. Но что делать с чуланом памяти? Мысли, образы, поэтические строчки, хранимые про запас, что с ними делать?

Не без помощи телевидения почти каждый россиянин может извлечь из своего чулана памяти ассоциацию, оказавшись ночью возле аптеки, освещенной уличным фонарем. И помнит короткую фамилию автора этого словосочетания — Блок. Даже тот, кто был удален с первого же урока химии в школе, успел заметить непременное украшение кабинета в виде таблицы элементов с портретом бородатого дядьки. Первым в Периодической системе имени Менделеева идет всегда H, водород, а последним… пусть это заботит специалистов. Еще большинство мужчин нашей страны убеждено, что обязано именно Дмитрию Ивановичу тем, что в водке 40 градусов. А до него пили что-то другое. И только среднестатистические отличники хранят в чуланах своей головы имя Андрей Белый, и не путают с его современником Сашей Черным, и помнят наизусть хотя бы одну строчку из Белого, хотя бы такую: «В небеса запустил ананасом».

А кто же знает о том, что связывало Блока, Белого и Менделеева?

Что поэт в России больше, чем поэт, это знает каждый ученик. Но времена меняются, и вопрос, когда он был больше и насколько, кажется довольно интересным. Во времена Пушкина, когда читатели нетерпеливо ждали появления очередной главы «Евгения Онегина»? А ведь главы выходили отдельными брошюрами с 1825 года в среднем по одной в год. Ждали не только из соображений поэтического наслаждения, но просто хотели узнать, чем дело кончится. Роман все-таки читали. Или в 60-е годы XX века, когда поэты собирали стадионы? А может, в 1906 году, когда напечатали «Незнакомку» Александра Блока. Когда строчками «По вечерам над ресторанами» грезили курсистки и гимназисты, это еще не популярность. Образованная публика должна увлекаться подобным.

…

Популярность явилась, когда проститутки на Невском сплошь принялись носить шляпы с траурными перьями с темною вуалью, за которыми очарованная даль всего за рубль. Серьезно! Подходили и говорили: «Господин хороший, я Незнакомка. Не желаете познакомиться?»

Серебряный век русской духовной жизни интересен в первую очередь поэзией. И первый среди его поэтов Блок. Несмотря на весь его символизм, печальные сердца и венчики из роз. Внешний облик поэта был органичен его поэзии, при том что Блок никогда не любовался собой в стихах, в отличие от Есенина. Высокий, молчаливый, слегка рассеянный, красивый, обожающий театр, беспомощный в быту. И в дружбе, и в любви всегда сохраняющий дистанцию. И большой любитель напиться в одиночестве и посетить публичный дом.

Поэзия Серебряного века при всем ее разнообразии приняла от прошлых веков груз высокого стиля и набор прекрасных образов, но уже решительно вооружилась народным языком и частушечными интонациями и уже шагнула дальше с экспериментами со словом и ироничным самоуничижением. Александр Блок общался и с лучшими философами эпохи и с дешевыми шлюшками одинаково сдержанно. Андрей Белый тоже. Но как бы в меньших масштабах, как бы на правах меньшого брата.

Абсолютно нормальный психически человек, без странностей, без пороков, без мрачной тайны за душой не может быть хорошим поэтом. Так уж устроила природа. Главная странность и тайна в жизни Александра Блока — его супружеская жизнь с единственной в биографии женой Любочкой, Любовью Дмитриевной, урожденной Менделеевой. На какое-то время этот дуэт превратился в трио с участием поэта, прозаика, философа и весьма эксцентричного человека Андрея Белого, которого вообще-то звали Борис Бугаев. Никто из окружающих, ни сами участники не могли понять — что за толк был в появившемся и распавшемся любовном треугольнике?

Предыстория

Разница в возрасте двух друзей, потом соперников, врагов, снова друзей, двух, считавшихся главными среди «младших символистов» Александра Блока и Андрея Белого — около месяца. Разница в происхождении тоже невелика — «академические» дети. Настоящая пропасть получилась только в темпераментах.

Борис Бугаев родился в Москве, на Арбате в октябре 1880 года. Родители его были противоположностями. Иногда между противоположностями случается большая любовь. Что, впрочем, не исключает частых ссор. Отец Николай Васильевич Бугаев — профессор Московского университета, математик. И не просто, а президент Математического общества. Маленький, бородатый, в очках, с крашеными волосами, с годами все более чудаковатый, как водится среди профессоров. Мать Александра Дмитриевна была на десять лет моложе мужа, красивая, дородная, любившая блистать в обществе. Лицом Борис вышел в мать. Облик отца, по общему мнению, был «чуть страшнее обезьяны».

На таинство крещения Бори крестный отец академик Яков Грот не придумал ничего лучше, как подарить младенцу свою книгу по скандинавской мифологии с автографом. Как выяснилось, подарок пророческий. Выросши, Борис имел самое прямое отношение к филологии. Отец-то, конечно, хотел, чтобы подарили книгу по математическому анализу.

Борис остался единственным ребенком в семье, принявшим на себя всю мощь родительской любви. Отец старался приучать сына к мужским занятиям — рыбная ловля, катание на лодке, решение уравнений и доказательство теорем. А мать с родственницами и гувернантками наряжала мальчика в девичью одежду, потчевала стихами Гете и Гейне, музыкой Бетховена. Поскольку у Александры Дмитриевны времени было больше, чем у мужа, Боря Бугаев вырос поэтом. Хотя и математике отдал должное.

Он был невысоким, подвижным мальчиком с большими не голубыми, а какими-то лазоревыми глазами. Не случайно один из первых стихотворных циклов Бугаев назвал «Золото в лазури». Передвигался по комнате порывисто, иногда натыкаясь на мебель, садился на краешек стула, всегда готовый вскочить, по улице не ходил, а летал. Не случайно его автобиографический роман о детстве назван «Котик Летаев». Таким он и остался на всю жизнь. Разве что со временем отрастил усы, потом сбрил, поседел, полысел, и лазурь поблекла.

Бугаев учился в модной частной гимназии Л. Поливанова и уже вовсю писал стихи. Увлекался звукописью и называл свои творения «симфониями». Или вот такой изысканной живописью:

Золотея, эфир просветится

и в восторге сгорит.

А над морем садится

ускользающий солнечный щит.

И на море от солнца

золотые дрожат языки.

Всюду отблеск червонца

среди всплесков тоски…

А дома он оставался маменькиным сынком, из которого отец все пытался сделать папенькиного. Боря, как на грех, был послушным, старался угодить обоим родителям, что порождало лишь душевные муки. Владислав Ходасевич писал: «Белый не раз говорил об автобиографичности „Котика Летаева“. Однако, вчитываясь в позднюю прозу Белого, мы без труда открываем, что и в „Петербурге“, и в „Котике Летаеве“, и в „Преступлении Николая Летаева“, и в „Крещеном китайце“, и в „Московском чудаке“, и в „Москве под ударом“ завязкою служит один и тот же семейный конфликт. Все это — варианты драмы, некогда разыгравшейся в семействе Бугаевых. Не только конфигурация действующих лиц, но и самые образы отца, матери и сына повторяются до мельчайших подробностей… Чем зрелее становился Белый, тем упорнее он возвращался к этим воспоминаниям детства, тем более значения они приобретали в его глазах». Фрейдизм в чистом виде — и к гадалке не ходи.

Важнейшим событием в жизни Бориса Бугаева стало знакомство с семейством Михаила Сергеевича Соловьева, педагога, переводчика, писателя, и его жены Ольги. Необходимая пометка, чтобы не запутаться в Соловьевых. Сергей Михайлович Соловьев был выдающимся историком. У него было двенадцать детей (выжило восемь), среди которых трое стали известными и уже упоминались в предыдущей главе — Михаил, Владимир (философ и властитель дум), Поликсена (поэтесса). С сыном Михаила Сергеевича Сергеем Михайловичем, который был младше на пять лет и тоже стал поэтом, Бориса Бугаева позже связала длительная дружба.

…

Так вот в гостеприимной квартире М. С. Соловьева начинающий поэт познакомился с его братом Владимиром, москвичами Валерием Брюсовым и Константином Бальмонтом, петербуржцами Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, то есть сразу со всеми главными символистами. Поначалу начинающий поэт очень стеснялся представить свои поэтические опыты взрослым, тридцатилетним литераторам, но понемногу дело пошло. Его оценили. А Михаил Соловьев, зная, что отец Бориса будет противиться рождению в своей семье поэта, придумал псевдоним Андрей Белый. Может, Бугаев-старший не сразу догадается.

Почему именно Белый, трудно сказать. Вероятно, в юном поэте Соловьеву показалось что-то ангельское. Вообще, говорящие псевдонимы-прилагательные были в моде: Максим Горький, Артем Веселый, Демьян Бедный. И еще стоит заметить, что не стихи, а сам образ поэта Белого в русской литературной среде начала XX века, его стремительность, восторженность, эпатажность нередко становились предметом насмешки, пародии. Возможно, пародируя этот образ, циничный, остроумный поэт Александр Гликберг (ровесник Белого, но дебютировавший позже) и взял себе псевдоним Саша Черный.

Когда настала пора получать высшее образование, Борис Бугаев все-таки послушался отца и поступил в Московский университет на физико-математический факультет. В поэзии многих направлений в то время царил дух экспериментаторства. Витали идеи какого-то синтеза математики и стихосложения. Этому, в частности, уделял внимание Валерий Брюсов. Андрей Белый с его образованием тоже. Но потом все же мухи с котлетами разделились.

* * *

Дедушка Александра Блока Андрей Николаевич Бекетов был еще более известным ученым, чем отец Андрея Белого. Бекетов не только всю жизнь профессорствовал в Петербургском университете, но и основал в этом городе Ботанический сад, потому что был ботаником. Он стал основоположником целой комплексной науки географии растений и растениеводства в России, вошел в историю с почетным званием «отец русских ботаников». Помимо «русских ботаников» у него были и другие дети. В частности, дочь Аля, Александра Андреевна.

Трудно сказать, состоялся ли великий поэт Блок, унаследуй Аля от отца какие-то академические гены. Она не закончила даже гимназического курса, даже женских Бестужевских курсов, которые, кстати, основал не Бестужев, а ее папа А. Н. Бекетов. И в 18 лет в 1879 году по легкомыслию Аля выскочила замуж за приват-доцента права, красавца, при этом старше себя почти на десять лет Александра Львовича Блока. Фамилия немецкая. По происхождению смесь немецких, русских, польских и еврейских кровей. Он оказался человеком умным, очень начитанным, свирепым домашним тираном и неуравновешенным неврастеником. Даже младший брат приват-доцента Иван Львович отговаривал Алю от этого замужества.

Блок сразу же увез новую жену в Варшаву, где получил должность. И начались муки. Он ругался с ней, беременной, по поводу и без повода. То не так нарядится, то не покажет восторга от музыки Шуберта, то на улице пошлет мимолетную улыбку случайному прохожему. Разве что не бил. Зарабатывал Блок немного, и его жене, привыкшей к прислуге, приходилось еще вести домашнее хозяйство. Но в письмах к родным она не жаловалась.

В конце 1879 года женщина родила мертвого ребенка. Что также было определено его отцом как провинность. Вскоре она снова забеременела. С одной стороны, было жестоким испытанием, а с другой стороны, счастьем, что осенью 1880 года Александр Львович отправился в Санкт-Петербург защищать магистерскую диссертацию и потащил с собой жену, бывшую на восьмом месяце. Родные ужаснулись ее изможденному виду и тому, как к ней относится муж.

Когда Блок защитился и собрался в обратную дорогу, весь клан Бекетовых встал на защиту Али. Доктора убедили магистра, что она не выдержит путешествия, и Александра осталась рожать в отцовском доме.

16 ноября появился на свет младенец мужского пола. Раз мама Александра и папа Александр, то решили назвать мальчика Александром, чтобы всех запутать. Отец еще будет приезжать из Варшавы, орать на жену, в результате чего у нее пропадет молоко, ругаться с родственниками, грозить судом и даже киднеппингом. Но «отец ботаников» этому психу свою дочь и внука не отдаст. Однако, когда поэт немного подрастет, он вступит с родным отцом в переписку, будет иногда встречаться, сохранит хорошие отношения. И в этом случае типичный маменькин сынок Блок постарается остаться и папенькиным.

А маменькиным ему трудно было не стать. Младенец стал любимцем всех многочисленных родственников — бабушки, прабабушки, незамужних теток. Мать обожала иногда наряжать его в девочку. У семи нянек, как водится, дитя оказалось без глазу. У Саши с младенчества был беспокойный сон. Он не просто ворочался, но вскрикивал, бормотал что-то нечленораздельное, чуть на голову не вставал. Почти сомнамбулизм. На всю жизнь у Блока сохранился диагноз, на который он ссылался при всяком удобном случае, — «нервное истощение». Что лишний раз подтверждает истину — если все в порядке с нервами и психикой, в поэты путь заказан.

От нервов врачи прописывали разные средства, самым приятным из которых оказались купания. Любовь к воде тоже сохранилась у него на всю жизнь. В 1885 году дедушка Бекетов впервые отправил внука с матерью и нянькой на море, в Италию.

Если от отца Александр Блок унаследовал красоту, ум, склонность к серьезным занятиям, то от матери — легкомысленность, как ни странно. Александра Андреевна серьезной музыке предпочитала цыганщину, любила рестораны, шумные сборища. Компаний великий поэт обычно чуждался, а вот в одиночку совершить мужской вояж по маршруту «кабак — публичный дом» был никогда не прочь.

Зато ему было что унаследовать от материнской родни. Бабушка Елизавета Григорьевна и все ее дочери, кроме Александры, были профессиональными литературными переводчицами. В юности бабушка даже некоторое время дружила с Гоголем, который вообще-то женщин боялся. В старости переписывалась с Чеховым. Она же научила Сашу Блока чтению и письму уже в пять лет.

До девяти лет Саша спал в комнате матери. Потом их отношения несколько усложнились. Хотя мать всегда оставалась его самым любимым человеком больше, чем реальная жена и воображаемая Прекрасная Дама. В 1889 году Александра Андреевна второй раз вышла замуж. Этот муж оказался чуть меньшим психом, чем предыдущий, и к тому же был гвардейским офицером со звонким именем Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух. Тем не менее брак сохранился на долгие годы.

Важнейшую роль в судьбе Блока и его супруги сыграло сельское имение, которое дедушка Бекетов в 1875 году купил у родственников поэта Языкова в Московской губернии, — Шахматово. Купил по совету своего друга и коллеги по университету Дмитрия Ивановича Менделеева. Имение последнего Боблово находилось от Шахматова в семи верстах.

* * *

Вся троица героев этой главы оказалась потомками ученых. Самый великий из них, конечно, папа Любочки Дмитрий Иванович Менделеев. Размышляя о деятельности такой выдающейся, но все-таки юмористической организации, каким является Нобелевский комитет, просто диву даешься. Премии, в том числе и по химии, присуждаются с 1901 года живым ученым. Менделеев умер в 1907 году. Но не получил награды. Человек, который открыл Периодический закон элементов. Предсказал открытие и описал свойства галлия, полония, германия и еще нескольких элементов. Вместе с Уильямом Рамзаем определил особое место в своей системе для инертных газов (Рамзай, кстати, Нобелевку получил). Изобрел пикнометр, прибор для определения плотности жидкостей. Написал немало трудов по гидратной теории растворов (включая водку). Открыл уравнение идеального состояния газа. И т. д. Родил дочку Любочку.

Нет, родила ее, конечно, мама, Анна Попова. Дочь казачьего полковника из прославленного в анекдотах города Урюпинска. Ей было чуть за двадцать, а «отцу химических элементов» уже 47. Известный ученый и барышня отправились путешествовать по Италии. У Менделеева началась вторая молодость после первого развода. Любовь Дмитриевна, их старшая дочь, родилась 29 декабря 1881 года вне брака. Родители обвенчались через три месяца. Потом было еще трое детей. Хотя симпатичную девочку и называли в семье принцессой, вокруг нее, как вокруг единственного Саши, семь нянек не скакало. Более подробных сведений о ее ранних годах не сохранилось. У нее не было таких теток, как Мария Андреевна Бекетова у Блока, которая вела хронологию жизни племянника с самого рождения.

История

Когда точно познакомились Александр Блок и Любовь Менделеева, неизвестно. Проще считать, что они были знакомы всегда. С пеленок. Вполне возможно, что профессора Андрей Николаевич и Дмитрий Иванович за рюмочкой очищенной и разведенной по методу Менделеева пошучивали — а не породниться ли им? У вас подрастает поздняя дочь, у меня ранний внук. Они ровесники и милы на вид. Но прежде чем Александр и Любовь впервые нежно соприкоснутся руками или почти соприкоснутся, с ним приключится история.

Как раньше подростки знакомились с тайнами сексуальных отношений? Ну, видимо, как-то знакомились. Но в конце XIX века половое воспитание вдруг выделилось в особый вид педагогики. Стали выпускаться толстые книги и тонкие брошюры по этому вопросу. Начал творить Зигмунд Фрейд. Ученые мужи ломали копья в спорах о вреде онанизма и пользе холодных обертываний. И об опасности венерических заболеваний, особенно сифилиса. С последним дело обстояло серьезно. Ги де Мопассан, Михаил Врубель, Винсент ван Гог… список знаменитых жертв люэса можно продолжить. Может быть, эта угроза и подвигала таких, как Мережковский и Гиппиус, проповедовать «духовный брак».

В просвещенных семьях модным стало убеждение, что молодых людей просвещать в этом важном деле должны не легкомысленные ровесницы, не заразные проститутки, а опытные зрелые женщины. В романе Горького «Жизнь Клима Самгина» описывается, как мать подыскивает для юного Клима чистоплотную белошвейку и оплачивает ее уроки. С Блоком случилось почти то же самое.

В мае 1897 года после гимназических экзаменов мать и тетка Мария Андреевна отправились полечиться водами в модный немецкий курорт Бад-Наухайм[13] и потащили с собой шестнадцатилетнего Сашу. Вначале он откровенно скучал. А потом мать ненавязчиво познакомила сына с богатой дамой Ксенией Садовской. Ей было около сорока. Супруга престарелого товарища министра торговли России, мать троих взрослых детей, Ксения Михайловна первая заговорила с юным Блоком. Они начали встречаться, и однажды он оказался в ее номере отеля…

Курортная жизнь сразу перестала быть скучной. Он дарил даме цветы, сопровождал ее на лечебные процедуры, катал на лодочке. Летал, в общем, на крыльях повзрослевшего ангелочка, ставшего мужчиной. А ханжа-тетушка записывала в дневнике, ставшем позже летописью Александра Блока. «Красавица всячески старалась завлечь неопытного мальчика. Он, ухаживая, впервые пропадал, бросал нас, был неумолим и эгоистичен. Она помыкала им, кокетничала, вела себя дрянно, бездушно и недостойно». Не могла же она написать «мы с Алей удачно провернули операцию „Мальчик теряет невинность“».

По всем законам жанра курортный роман столь разновозрастных партнеров получить развития не мог. Но получил. Опытная женщина неожиданно для себя влюбилась. По ее настоянию они продолжили встречаться в Петербурге и встречались, а также переписывались еще года полтора, пока все не угасло само собой.

Певец Прекрасной Дамы совсем не был бабником, и его серьезные увлечения можно пересчитать по пальцам. Разумеется, первое из них не могло стереться в памяти. И в 1909 году Блок вдруг разразился стихотворным циклом, который назвал «Через двенадцать лет» и посвятил К. М. С. Более того, даже посетил Бад-Наухайм.

…

Синеокая, Бог тебя создал такой.

Гений первой любви надо мной,

Встал он тихий, дождями омытый,

Запевает осой ядовитой,

Разметает он прошлого след,

Ему легкого имени нет,

Вижу снова я тонкие руки,

Снова слышу гортанные звуки,

И в глубокую глаз синеву

Погружаюсь опять наяву.

Осенью 1919 года, когда Одессу еще занимали деникинцы, в местную психбольницу поступила нищая больная старуха. В городе она оказалась в поисках дочери, с которой ее разлучила Гражданская война. Когда ее старое пальто отправили на санобработку от платяных вшей, санитарка нащупала какие-то бумаги, зашитые в подкладку. Она понадеялась на деньги (хотя какие в 1919 году надежные деньги?), но там оказалось нечто поинтереснее — двенадцать старых писем Александра Блока. Образованный и знающий поэзию доктор познакомился с больной, и выяснилось, что она та самая Ксения Михайловна Садовская. Самое интересное, что она юного Сашу помнила как главную любовь своей жизни, но его стихов никогда не читала. Представляете потрясение женщины на седьмом десятке, узнавшей, что ей посвящен целый цикл стихов!

Сами Александр и Любовь, а следом и все исследователи жизни и творчества Блока считали временем начала их высокочувственных отношений удобную дату 1 августа 1898 года. В отличие от миллионов или, говоря словами Блока, «тьмы, и тьмы, и тьмы» обычных пар, чья история началась на танцульках, на пьянке в общежитии, у этой — на любительском спектакле. Приехал Саша в Боблово из Шахматова на своем коне Мальчике и предложил Любе и другим жившим и бывавшим в доме молодым людям поставить «Гамлета». А чего там мелочиться… Правда, после первых репетиций поняли, что уж слишком замахнулись на Вильяма нашего, и решили поставить несколько сцен из пьесы. Гамлета играл Александр Блок, Офелию — Любовь Менделеева.

Все по-настоящему. Освободили от сена большой сарай. Деревенские мужики соорудили сцену, гримуборные, скамейки зрительного зала. Установили свет, занавес, сшили костюмы. На единственном спектакле собралось около двухсот зрителей во главе с Дмитрием Менделеевым и Андреем Бекетовым. Пригласили даже мужиков, участвовавших в подготовке, с женами. Говорят, Блок блистал в своей роли, несмотря на семнадцатилетний возраст, а Люба — не очень. При этом ей предстояло стать профессиональной актрисой, а Блоку — лишь артистично читать со сцены свои стихи. Так что «Я — Гамлет. Холодеет кровь…» поэт написал с полным на то основанием.

Но главное было другое. В конце жизни, в 30-е годы Любовь Дмитриевна написала главное сочинение своей жизни — книгу «И были, и небылицы о Блоке и о себе». Многие этой информации не поверили. Поэты, конечно, странные люди. Но не до такой же степени. Но, видимо, в воспоминаниях Любови Блок-Менделеевой больше былей. «Мы сидели за кулисами в полутьме, пока готовили сцену. Помост обрывался. Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног… Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, мы были ближе, чем слова разговора. Этот, может быть, десятиминутный разговор и был нашим „романом“ первых лет встречи… Как-то вышло, что мы ушли с Блоком вдвоем, в кутерьме после спектакля, и очутились вдвоем Офелией и Гамлетом в этой звездной ночи… Даже руки наши не встретились, и смотрели мы прямо перед собой».

…

Они, точнее, один Александр Блок словно по наитию смоделировал тогда их отношения по известному образцу. У Гамлета с Офелией, как мы помним, все ограничилось беседами, монологами и уголовщиной. У Александра и Любови в основном тоже. Только без кровопролитий.

Тогда же Блок влюбился в эту давно знакомую девушку. Благодаря чему то, чем он прежде просто баловался, превратилось в главное дело его жизни — стихосложение. Девушка стала его музой. Стихи начали писаться один за другим. Стихи так себе:

И вдруг звезда полночная упала,

И ум опять ужалила змея…

Я шел во тьме, и это повторяло:

«Зачем, дитя, Офелия моя?»

И стихи прекрасные:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Все в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо,

И молча жду, — тоскуя и любя.

Только сделав Любу возлюбленной в духовном смысле, он еще зачем-то на ней женился, совсем не стремясь к физической близости. И начались годы мучений. Но не сразу. Если нормальные люди занимаются предварительными ласками, то эти занялись предварительными муками.

…

Любовь и Александр продолжали иногда встречаться в Петербурге. А через пару месяцев она записала в своем дневнике: «Мне стыдно вспоминать свою влюбленность в этого фата с рыбьим темпераментом и глазами». Из уважения к отцу Блок поступил в университет на юридический факультет. Тот постоянно посылал сыну денег. Прошла зима, настало лето. А значит, Люба и Саша снова оказались по соседству, в Боблово и Шахматово. Снова ставились любительские спектакли, где оба участвовали. Но почему-то никаких новых попыток соприкоснуться руками.

В 1900 году Любовь поступила на Высшие женские курсы. У нее начались какие-то мимолетные увлечения. У него… Неизвестно, какие увлечения были у него, кроме одного. Публичные дома он посещал. После чего лечился. Но об этом позже. В марте 1901 года чувства неожиданно вернулись к Блоку. И он пишет такое непонятное стихотворение.

Пять изгибов сокровенных

Добрых линий на земле.

К ним причастные во мгле

Пять стенаний вдохновенных.

Вы, рожденные вдали,

Мне, смятенному, причастны

Краем дальним и прекрасным

Переполненной земли.

Пять изгибов вдохновенных,

Семь и десять по краям,

Восемь, девять, средний храм —

Пять стенаний сокровенных,

Но ужасней — средний храм —

Меж десяткой и девяткой,

С черной, выспренней загадкой,

С воскуреньями богам.

Все объясняется тем, что на рукописи со стихами имеется набросанный автором чертеж. Он случайно увидел Любу на Васильевском острове и пошел за ней, стараясь, чтобы она его не увидела. Некоторым влюбленным нравится поиграть в шпионов. Пять изгибов — это пять улиц, которые они прошли по дороге к курсам.

Они снова стали встречаться. Блок начал бывать у Менделеевых, общаться с мамой, сестрами. Блок вообще иногда, особенно в молодости, бывал говорлив на культурные темы. Чем старше, тем больше старался отмалчиваться. Визиты Блока радовали и маму, и дочку. Любе уже девятнадцать лет, и в ее дневнике чувствуется тревога об уходящем времени. «Я стала с нетерпением ждать прихода жизни. У всех моих подруг были серьезные флирты, с поцелуями, с мольбами о гораздо большем. Я одна ходила „дура дурой“, никто мне и руки никогда не поцеловал, никто не ухаживал».

Летом общение продолжается в известных местах средней полосы. И только тогда Люба узнает о Блоке главное. Он пишет стихи. И даже пытается их напечатать. Об этом он позже писал в своей автобиографии. «От полного незнания и неумения сообщаться с миром со мною случился анекдот, о котором я вспоминаю с удовольствием и благодарностью: как-то в дождливый осенний день (если не ошибаюсь, 1900 года) отправился я со стихами к старинному знакомому нашей семьи, Виктору Петровичу Острогорскому, теперь покойному. Он редактировал тогда „Мир Божий“. Не говоря, кто меня к нему направил, я с волнением дал ему два маленьких стихотворения, внушенные Сирином, Алконостом и Гамаюном В. Васнецова. Пробежав стихи, он сказал: „Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете Бог знает что творится!“ — и выпроводил меня со свирепым добродушием. Тогда это было обидно, а теперь вспоминать об этом приятнее, чем обо многих позднейших похвалах».

Блок ошибся на год. Волнения и даже забастовка студентов и некоторых преподавателей случились в Петербургском университете в 1899 году. Сам поэт не принял в этом никакого участия, за что товарищи даже пытались подвергнуть его бойкоту. Вот всегда так. Сиюминутное кажется важнее вечного. Хотя великое стихотворение «Гамаюн» могло вполне сойти и за революционное.

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облеченных,

Она вещает и поет,

Не в силах крыл поднять смятенных…

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!..

Первые подборки стихов Блока появились в журнале «Новый путь» и альманахе «Северные цветы» в 1903 году и моментально сделали имя поэта известным.

Но вернемся к странной любви. Александр и Любовь продолжали говорить о высоком, не допускать даже намеков на низкое, иногда держаться за руки. И переписываться, хотя жили в одном городе. Тонко организованному Блоку иногда было легче довериться бумаге, чем объясниться с глазу на глаз. Впрочем, он и на бумаге только все запутывал в их отношениях, избегая слова «любовь», хотя «Любовь» использовал постоянно. Занятно, что, несмотря на знакомство с детства, они оставались на «Вы». А самой Любови Дмитриевне, с одной стороны, льстили отношения с талантливым поэтом с большим будущим (это можно было уже почувствовать), с другой стороны, хотелось замуж. Или хотя бы поцеловаться, что ли…

7 ноября 1902 года они встретились в Дворянском собрании. Там бледный Александр сунул Любе записку. Оказалось, это его предсмертная записка. Он задумал самоубийство, но временно передумал. Что за причина? Невозможность вынести метафизическую тайну бытия? Или все-таки неразделенная любовь? Но это-то как раз она была готова разделить. В тот же вечер, когда он провожал ее на извозчике, они впервые по-настоящему поцеловались.

Как же все-таки богат спектр человеческих отношений. В следующей главе мужчина будет сидеть и ревниво прислушиваться, как в соседней комнате скрипит кровать под телами его возлюбленной и другого мужчины. А потом все дружно сядут пить чай. А здесь годами тянется прелюдия к первому поцелую.

Блок неосознанно формировал из реальной девушки нереальный образ своей мечты. А для поддержания физической формы бегал к проституткам.

Они начали встречаться и обниматься все почему-то больше в соборах — то в Исаакиевском, то в Казанском. Когда не было службы, там было удобно где-нибудь в уголке присесть и пошептаться о любви. Потом Блок надолго чем-то заболел, и между ними началась страстная переписка. Они перешли, наконец, на «ты», а в письмах он даже перешел на «Ты». И если в ее любовных посланиях чувства довольно понятны… «Долго ли мы еще не увидимся? Боже мой, как это тяжело и грустно! Я не в состоянии что-нибудь делать, все думаю, думаю без конца о тебе, все перечитываю твое письмо, твои стихи, я вся окружена ими, они мне поют про твою любовь…» То в его эпистоляриях какой-то любовный бред. «Ты Первая моя Тайна и Последняя Моя Надежда. Вся жизнь моя без изъятий принадлежит Тебе… Нужно выздороветь и „исполнить всякую правду“, чтобы жить и дышать около Тебя, если Ты позволишь, и умереть, если Ты потребуешь…»

В начале декабря 1902 года Блок выздоравливает и снимает для встреч с Любой меблированную комнату на Серпуховской улице. Но намеченные встречи не происходят. Потому что Александр немедленно заболевает снова. Морочит голову? Похоже. Как раз в то время молодой поэт был принят в «Религиозно-философские собрания» Гиппиус и Мережковского. Мы-то знаем, что там сексуальных оргий не устраивали, но в свете говорили всякое, и Люба ревновала.

Блок выздоровел перед самым новым годом и уже 2 января сделал Любе предложение. Родители и родственники обрученных встретили новость благосклонно. Однако отношения между женихом и невестой продолжали оставаться какими-то непонятными. То ли съемная комната использовалась лишь для чтения стихов и клятв в любви, то ли по прямому назначению, трудно сказать. Иначе зачем бы им жениться? Ведь Любовь Менделеева, судя по фотографиям тех лет, симпатичная девушка «в теле», здоровая, а не какая-нибудь там высохшая, тронутая на полголовы Зинаида Гиппиус. Они даже затрагивали в письмах тему будущих детей. (Часто встречаясь, они продолжали переписываться! При том, что уже существовали телефоны.) А Блок все усложнял. Писал о том, что в браке должна сохраняться какая-то «запрещенность», что боится за здоровье еще не зачатых детей, а главное — духовное в их отношениях должно превалировать над телесным, ведь он поэт, а не извозчик! Не совсем понятно, зачем же им была нужна съемная комната.

С весны 1903 года они стали встречаться наедине у Блока дома. Он жил с матерью и отчимом в довольно большой квартире в Гренадерских казармах на берегу Большой Невки. А после Пасхи назначили день свадьбы. Важная деталь. Александр Львович Блок обеспечивал сыну-студенту содержание в размере 600 рублей в год. А учился молодой человек довольно долго. С юридического факультета перевелся на филологический и закончил его только в 1906 году. Дмитрий Иванович Менделеев тоже пообещал содержать замужнюю дочь на такую же сумму. Жить более-менее можно.

В мае 1903 года Александра Андреевна снова поехала лечиться в Бад-Наухайм и зачем-то потащила Сашу с собой. На прощание подержать рядом с собой маменькиного сынка? Теперь уже необходимая переписка снова полна влюбленного блоковского бреда. «Сейчас я получил Твое восьмое письмо. Или Ты не видишь, что со мной?.. Неужели Ты будешь меня успокаивать? Неужели Тебе это делать! Неужели я не перенесу Твоих страданий!» Не правда ли, напоминает переливание из пустого в порожнее в разговорах героев «Дома 2», только в более возвышенных формах?

Наконец, 17 августа 1903 года Александр Блок и Любовь Менделеева обвенчались. Решили это сделать ровно на полдороге между Шахматовым и Бобловым в церкви села Тараканово. Свадьбу играли в Боблово. Символично, что здесь не обошлось без Соловьевых по той простой причине, что они с Бекетовыми состояли в родстве. Сын Михаила Сергеевича Сергей Михайлович доводился Блоку троюродным братом (их матери двоюродные сестры) и стал шафером на свадьбе. Он и свел их немного позже с Андреем Белым. Молодые начали совместную жизнь в квартире его матери и отчима, где им выделили две большие комнаты.

Во всем виноваты Соловьевы. Ведь это Михаил Сергеевич Соловьев оказался «крестным отцом» поэта Андрея Белого. Его жене, своей тетке Ольге Михайловне Блок послал в Москву свои стихи в 1902 году. Авторитетный муж порекомендовал их в альманах Брюсова «Северные цветы», а чуть раньше они с его же подачи появились в журнале Зинаиды Гиппиус «Новый путь». Незадолго до этого случилась трагедия. 16 января 1903 года М. С. Соловьев скоропостижно скончался от воспаления легких в возрасте 41 года. В тот же день любящая супруга Ольга застрелилась.

Михал Сергеич повернется

Ко мне из кресла цвета «бискр»;

Стекло пенснэйное проснется,

Переплеснется блеском искр;

Развеяв веером вопросы,

Он чубуком из янтаря, —

Дымит струями папиросы,

Голубоглазит на меня;

И ароматом странной веры

Окурит каждый мой вопрос;

И, мне навеяв атмосферы,

В дымки просовывает нос,

Переложив на ногу ногу,

Перетрясая пепел свой…

Так о нем писал Андрей Белый. Старший брат Михаила Сергеевича Владимир Сергеевич, уже неоднократно поминавшийся в этой книге, тоже не отличался долгожительством и умер в 1900 году в возрасте 47 лет. Его философия и стихи сильно повлияли на Блока. Он сам вспоминал: «Всем существом моим овладела поэзия Владимира Соловьева… и я отдал дань этому новому кощунственному „веянью“».

В числе прочего В. С. Соловьев проповедовал два типа любви, покровительницами которых назначил греческих богинь Афродиту Площадную и Уранию Небесную. Грубо говоря, секс и духовность несовместимы. И Блок эту философию принял всей душой. Кроме того, Блока сразу, с первых публикаций приняли в свою компанию символисты. Валерий Брюсов у них уже считался певцом телесной любви, а Блока провозгласили певцом духовной. В 1903 году троюродный брат Сережа Соловьев писал Блоку: «Пускай Бог благословит тебя и твою невесту, и пускай никто ничего не понимает, и пускай „люди встречают укором то, чего не поймут…“. Из хорошего может выйти только хорошее… Не убив дракона похоти, не выведешь Евридику из Ада. Ты — поэт, это первый залог бессмертия твоей Евридики».

…

Не стоит только думать, что Александр Блок этакий тютя, пусть и гениальный, которому добрые товарищи подсказали: «Ты, Саша, стихи пиши, а Любу свою похотью не тревожь. Ибо какая она тогда Прекрасная Дама?» Нет, он сам этого хотел. И простая в общем-то женщина Люба с этим согласилась, когда поняла, что живет с человеком, которому уготовано почетное место в вечности. Но вначале еще «никто ничего не понимал». Когда к паре присоединился Белый и получился треугольник, непонимание только увеличилось.

А теперь простите за длинную цитату из «Былей, небылиц» Любови Менделеевой-Блок. «…Я до идиотизма ничего не понимала в любовных делах. Тем более не могла я разобраться в сложной и не вполне простой любовной психологии такого не обыденного мужа, как Саша. Он сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это „астартизм“, „темное“ и бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его — опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? „И ты также“. Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность. Я рыдала в эти вечера с таким бурным отчаянием, как уже не могла рыдать, когда все, в самом деле, произошло „как по писаному“».

Молодость все же бросала иногда друг к другу живших рядом. «В один из таких вечеров неожиданно для Саши и со „злым умыслом“ моим произошло то, что должно было произойти, — это уже осенью 1904 г. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистичные встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана, и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 г. и это немногое прекратилось…»

Если верить Любови Дмитриевне, то… Зачем же Блок снимал комнату, зачем так горячо уверял невесту, что у него дома им никто не помешает? Не помешает стихи читать?

Знакомство Блока и Белого началось, естественно, со стихов. Александр в Петербурге уже мог прочитать в журнале стихи Андрея. Андрей же в Москве мог познакомиться с рукописью Блока, которую собирался издавать Брюсов. Оба пришли в восторг от чтения. Причем Блок в умеренный, а Белый — в неумеренный. Разница темпераментов. Белый начал писать Блоку длинное письмо. И пока писал, до Блока дошла эта новость. И он принялся сочинять ответное послание, еще не получив первого письма! «Вы точно рукоположены Лермонтовым, Фетом, Соловьевым, продолжаете их путь, освещаете, вскрываете их мысли…» — писал Белый. Обмен комплиментами продолжался неожиданно долго. В августе 1903 года Блок пригласил Белого к себе на свадьбу сразу шафером со стороны невесты. Но у Белого умер отец. Это не остудило накал письменных любезностей. Только вот очно заочные друзья встретились ровно через год после начала переписки. В январе чета Блоков приехала в Москву и прямо с вокзала отправилась к Андрею Белому. Он вспоминал: «Все в нем было хорошего тона… вид его был визитный; супруга поэта, одетая с чуть подчеркнутой чопорностью… Александр Александрович с Любовью Дмитриевной составляли прекрасную пару: веселые, молодые, распространяющие запах духов…»

Во время этого двухнедельного вояжа супруги с Белым и Сергеем Соловьевым практически не разлучались. Блоков поселили в пустующей квартире хороших соловьевских друзей на Спиридоновке. Но там они появлялись, валясь с ног от усталости, только переночевать. Хотя пару раз сами устраивали в квартире домашние обеды и попойки. Белый и Соловьев, как ретивые гиды, взялись за петербуржских гостей, чтобы показать им Москву по полной программе, как в некоторых современных интенсивных туристических поездках, справедливо именуемых «зомби-тур». Художественный и прочие театры, Третьяковка и прочие галереи, Воробьевы горы, Новодевичий монастырь и панихида на могилах Соловьевых. Но главное — визиты ко всем московским символистам и им сочувствующим, совместные обеды в ресторанах, выступления и обсуждения. Белый раскручивал Блока как опытный пиарщик. И Блок становился все популярнее.

Только надо заметить, что эта ранняя слава была не такой уж широкой, как и слава остальных символистов. Русская интеллигенция со времен народников и Некрасова была в массе своей отравлена революционностью и критическим реализмом. «Черная роза в бокале» не всегда выдерживала конкуренцию с «Вихрями враждебными» и «Гордо реющим буревестником». А литераторы, объединявшиеся вокруг журнала «Сатирикон», с удовольствием пародировали символистов.

В Москве, как и в Петербурге, среди людей литературы и искусства было принято регулярно собираться в богемных салонах. По вторникам у Бальмонта, по средам у Брюсова, по четвергам в издательстве «Скорпион», по воскресеньям у Андрея Белого. Участников встреч у себя Белый именовал аргонавтами по своему известному стихотворению «Арго». Вряд ли, конечно, находились такие энтузиасты, которые успевали посещать все эти вечера, видеть знакомые лица чуть ли не каждый день и находить свежие темы для разговоров.

Александр Блок и его жена успели побывать на всех этих встречах, вынести весь ужас московского гостеприимства. Но наградой зато были бурные аплодисменты, предложения считать Блока первым поэтом России. Доставалась своя доля восторгов и скромной, но обаятельной Любочке. Бальмонт написал о ней:

Я сидел с тобою рядом,

Ты была вся в белом.

Я тебя касался взглядом —

Робким, но несмелым…

В молодежном кружке аргонавтов Блоком восхищались больше, чем где-либо, провозглашали чуть ли не пророком новой эры высокой духовности, не стесняясь при этом лезть в личную жизнь все с теми же соловьевскими идеями о том, что любовь отдельно, секс отдельно. Особенно усердствовали племянник автора этой теории и Белый. Люба краснела, Блок злился на бесцеремонность, но в принципе не возражал. Он вообще не любил четких «да» и «нет», любил неопределенность — довольно странная черта характера. Позднее дух их любовного треугольника и дух этой московской экзальтации нашли отражение в пьесе «Балаганчик», произведении довольно непонятном.

Летом 1904 года Блоки прибыли в Шахматово. Другие варианты ими даже не рассматривались. А в июле туда прибыла неразлучная парочка — Белый и Соловьев. Блок сам их пригласил отдохнуть еще зимой. Прибыли, разумеется, не отдыхать, а говорить, читать стихи и восхищаться поэзией Блока и красотой Любови Дмитриевны. Если для Блока Прекрасная Дама была в общем-то абстракцией, которая как-то неопределенно ассоциировалась с находящейся всегда рядом женой, то Соловьев с Белым решили в тесном кругу абстракцию превратить в нечто конкретное. Раз они Блока назначили главным лириком, то Любочка назначается Прекрасной Дамой. Она же Беатриче, она же Урания Небесная. Еще по весне они прислали Блоку фотографию, где оба сидят за столом, а на столе, как образа, фотопортреты пребывающего в раю кумира Владимира Соловьева и Любови Блок. При этом Андрей Белый вполне себе по-земному иногда оглядывал привлекательную фигурку этой недолюбленной женщины.

Бесконечные разговоры Белого и Сергея Соловьева вскоре начали приедаться Блоку. Он все больше отмалчивался. Приелись они и другим обитателям Шахматова. В просторном имении в несколько домов обитала вся бекетовская родня и Кублицкий-Пиоттух с родственниками. Спустя неделю московские гости уехали. А Блок почему-то помрачнел и на пару месяцев почти бросил сочинять стихи. Зато жена придумала ему костюм, в котором он стал выступать и в котором его неоднократно фотографировали, — просторную черную блузу.

В следующий раз Блоки и Белый увиделись в январе 1905-го. Белый прибыл в Петербург 9 января, в «Кровавое воскресенье». На этот раз внешних впечатлений хватало, чтобы на время позабыть об ураниях и мистике. Они побывали на демонстрациях, где Блоку даже дали подержать красный флаг. Белый вместе с Мережковскими сорвал спектакль в Александринском театре в знак какого-то протеста. Но именно в этот приезд Андрей Белый понял, что влюбился в жену друга. (Супруги именовали его, конечно, Борей, письма адресовали, конечно, «г-ну Бугаеву», но условимся и дальше именовать его Андреем Белым, чтобы не путаться, исключая только цитаты.)

В общем-то революция — дело весьма серьезное. Больше кровопролитий в столице не было. Но рабочие и интеллигенция, что называется, «бурлили». Частые собрания, споры, составление петиций и деклараций. В этой суете, видимо, Белый и признался Любови Дмитриевне. И, видимо, она не ответила решительным отказом, а сказала что-то ободряющее. Так, вероятно, поступила бы любая женщина, даже необычная Зинаида Гиппиус. Признание в любви всякой польстит. Нравился ли Любочке Андрей Белый? Он был хорош собой, умен, говорлив, подвижен и талантлив. Может быть, даже не эгоистичен и нежен. Наверное ей, в условиях острого дефицита физической любви, понравился бы и не такой.

В данной ситуации интересной была и разница в темпераменте двух поэтов. Зинаида Гиппиус вспоминала: «Если Борю иначе как Борей трудно было называть — Блока и в голову бы не пришло звать Сашей. Серьезный, особенно-неподвижный Блок — и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока — и бесконечно-льющиеся, водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся — почти до гримас; он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает глаза. Блок долго молчит, если его спросишь; потом скажет „да“. Или „нет“. Боря на все ответит непременно: „да-да-да“… и тотчас унесется в пространство на крыльях тысячи слов. Блок весь твердый, точно деревянный или каменный — Боря весь мягкий, сладкий, ласковый. У Блока и волосы темные, пышные, лежат, однако, тяжело. У Бори — они легче пуха и желтенькие, точно у едва вылупившегося цыпленка».

Летом 1905-го Белый с Соловьевым снова ненадолго оказались в Шахматово. И там последовало решительное объяснение московского поэта с богиней символистов. В этот раз Белый осторожно попросил ее перейти от Блока к нему. И снова осталась неопределенность. Как же любили неопределенность эти певцы необъяснимого в стихах и в жизни! «Я рада, что Вы меня любите; когда читала Ваше письмо, было так тепло и серьезно. Любите меня — это хорошо; это я одно могу Вам сказать теперь, это я знаю. А помочь Вам жить, помочь уйти от мучения — я не могу. Я не могу этого сделать даже для Саши. Когда захотите меня видеть — приезжайте, нам видеться можно и нужно; я всегда буду Вам рада, это не будет ни трудно, ни тяжело ни Вам, ни мне. Любящая Вас Л. Блок». Так пишет Любовь Дмитриевна Андрею Белому. «Я Тебя люблю сильно и нежно по-прежнему. Крепко целую Тебя. Твой Саша». А так пишет тому же Белому Александр Блок, бывший, очевидно, в курсе переписки своей жены.

Казалось бы, радоваться нужно. Все друг друга любят в этом высоко духовном треугольнике. И никакие требования плоти не омрачают чистоту духа. Да вот только они омрачали. И Люба разрывалась между почти откровенными предложениями Андрея прекратить «ложь», как он называл ее брак, и откровенным отстранением Блока. Он не отпускал ее к новому возлюбленному и не подпускал к себе, написав ей позже: «Моя жизнь немыслима без Исходящего от Тебя некоего непознанного, а только еще смутно ощущаемого мною Духа. Я не хочу объятий. Объятия были и будут. Я хочу сверхобъятий!» Просто какое-то мистическое чудовище.

…

Совместное пребывание в Шахматово заключалось в основном в игре друг у друга на нервах. К троице в этой игре обычно прибавлялась еще одна троица — Сергей Соловьев, мать Блока Александра Андреевна и тетка Мария Андреевна. У основных участников нервное напряжение к тому же выливалось в стихи. Именно тогда Блоком был задуман «Балаганчик». Были и действия.

Соловьев пару раз чуть не хватал Блока за лацканы, требуя верности мистическому образу Прекрасной Дамы и продолжения стихов о ней. Но Александр писал уже другие стихи. Будучи членом секты Мережковских, Андрей Белый постоянно носил на груди большой крест, подарок Зинаиды Гиппиус. Однажды при очередном тягостном разговоре ни о чем с четой Блоков он вдруг сорвал крест с груди и зашвырнул в траву. В другой раз Соловьев неожиданно поссорился с Александрой Андреевной и в полной истерике ушел куда-то в ночь. Наутро вернулся, объяснив, что его позвала «мистическая звезда» и привела в Боблово. В такой же истерике москвичи, в конце концов, покинули Шахматово, поссорясь со всеми и одновременно заверяя всех в своей любви.

Между Белым и Любовью Дмитриевной тут же началась страстная переписка, где он призывал ее к решительным действиям, иногда прямо призывал порвать с Блоком. Александру он тоже писал чуть ли не каждый день. И в своем обычном мистическом многословии тоже намекал — я люблю твою Любу и хочу, чтобы ты дал ей вольную. Поскольку с каждым днем во всей этой истории все меньше оставалось секретов для окружающих (а вскоре и для всей поэтической России), то Люба однажды даже оскорбилась не только за себя, но и за мужа, обозвала Белого свиньей и пообещала дать письменную отповедь. Но не дала, и все продолжилось.

1 декабря Белый приехал в Петербург, остановился у Мережковских, встретился с Блоками на нейтральной территории, в ресторане. Они официально помирились. И все началось, как прежде. Белый ежедневно посылает своей возлюбленной цветы, иногда встречается с Любой, таскает ее по музеям, умоляет уехать с ним за границу. Она повторяет с ним тот же маневр, что и муж проделывает с ней, — не отталкивает и не гонит. Блоку Белый клянется в братской любви. А Блок наблюдает за всей этой суетой как бы свысока. И спокойно предается трем своим главным страстям — стихам, спиртным напиткам (сам себя ловит на том, что пьет больше и чаще) и проституткам.

Белый задержался в Петербурге и дождался своего рода апогея эволюции этого любовного треугольника — пьесы Блока в стихах «Балаганчик». Из всех трехсторонних конфигураций этой книги конфигурация Александр-Любовь-Андрей единственная удостоилась чести быть специально и прямо описанной в художественной форме одним из участников. Хотя «прямо» это громко сказано. Очень завуалированно. Символисты все же. На первом чтении, состоявшемся в квартире Блоков 25 февраля 1906 года, присутствовало довольно много приглашенных. Присутствовал даже недалекий отчим Кублицкий-Пиоттух. Но автор читал и тонко издевался для двоих — своей жены и Андрея Белого.

Пьеро :

Я стоял меж двумя фонарями

И слушал их голоса,

Как шептались, закрывшись плащами,

Целовала их ночь в глаза.

И свила серебристая вьюга

Им венчальный перстень-кольцо.

И я видел сквозь ночь — подруга

Улыбнулась ему в лицо.

Ах, тогда в извозчичьи сани

Он подругу мою усадил!

Я бродил в морозном тумане,

Издали за ними следил.

Ах, сетями ее он опутал

И, смеясь, звенел бубенцом!

Но, когда он ее закутал,

— Ах, подруга свалилась ничком!

Он ее ничем не обидел,

Но подруга упала в снег!

Не могла удержаться, сидя!..

Я не мог сдержать свой смех!..

И, под пляску морозных игол,

Вкруг подруги картонной моей

— Он звенел и высоко прыгал,

Я за ним плясал вкруг саней!

И мы пели на улице сонной:

«Ах, какая стряслась беда!»

А вверху — над подругой картонной

— Высоко зеленела звезда.

И всю ночь по улицам снежным

Мы брели — Арлекин и Пьеро…

Он прижался ко мне так нежно,

Щекотало мне нос перо!

Он шептал мне: «Брат мой, мы вместе,

Неразлучны на много дней…

Погрустим с тобой о невесте,

О картонной невесте твоей!»…

«Балаганчик» был издан только в 1908 году в сборнике блоковских пьес. Но поставлен раньше, в декабре 1906-го. Тогда же Блок сделал приписку в начале пьесы «Посвящается Всеволоду Эмильевичу Мейерхольду», то есть постановщику спектакля в только что открытом в Петербурге театре Веры Комиссаржевской. Стиль «комедии дель арте», в котором сделан «Балаганчик», отлично совместился с авангардизмом Мейерхольда. Актеры выпрыгивали на сцену, освещенную бенгальскими огнями, разрывая бумажный задник, декорации иногда поднимались, оставляя сцену вообще пустой. В темноте мистики покидали свои стулья и на них оставались одни костюмы… Поклонники Мейерхольда и Блока рукоплескали. Большинство зрителей расходилось в недоумении.

Спустя еще три года Осип д’Ор в пародийной биографии Блока отмечал: «… Написал я несколько драм, которые все непонятны мне самому.

Но больше всех непонятен мне „Балаганчик“.

Сколько я ни ломал себе голову над этим произведением, но никак не могу постичь его тайного смысла.

Несколько раз В. Мейерхольд пытался мне объяснить, что я думал сказать в своем „Балаганчике“, — но безуспешно».

Существует среди литературоведов даже версия, что «Золотой ключик» Алексея Толстого не просто книжка для детей. В разыгрываемой там пьеске о грустном поэте Пьеро, холерическом неврастенике Арлекино и томной Мальвине заключается и пародия на «Балаганчик», и пародия на отношения Блока, Белого и Любочки.

Впрочем, на развитие отношений все понявших участников треугольника «Балаганчик» никак не повлиял. На следующий день 26 февраля вся компания плюс мама Александра Андреевна отправляется на концерт.

Из театра едут в двухместных санях: Блок с мамой, Любочка с Белым. И там двое последних целуются! О времена, о нравы… То есть примерно через год после первых признаний Андрея Белого. А дальше… Она приехала к нему в гостиницу. Слово воспоминаниям Любови Дмитриевны. «Играя с огнем, уже позволяла вынуть тяжелые черепаховые гребни и шпильки, и волосы уже упали золотым плащом (смешно тебе, читательница, это начало „падений“ моего времени?)… Но тут какое-то неловкое и неверное движение (Боря был в таких делах явно немногим опытнее меня) — отрезвило, и уже волосы собраны, и уже я бегу по лестнице, начиная понимать, что не так должна найти я выход из созданной мною путаницы».

Да, великая путаница, изматывающая Любу, буквально сводящая с ума Белого и… щекочущая нервы Блоку, стоящему «над схваткой», продолжается. Белый уезжает в Москву, но иногда наведывает в Питер буквально на денек. А тогда как раз денек и занимала дорога на поезде. А в промежутках ежедневные (!) письма Белого на 15–20 страницах и Любины на 4–5. Андрей Белый при этом успевал еще писать стихи, прозу и вести дневник. В дневниках он шифровал Любовь Блок под таинственным инициалом «Щ». «…Щ. призналась, что любит меня и… Блока; а через день — не любит — меня и Блока; еще через день: она любит его, как сестра. А меня — „по-земному“; а через день все — наоборот; от этакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги…» Уже друг семьи поэт Евгений Иванов намекает — а не лучше ли вам жить втроем. Живут же Мережковские с Философовым. Зинаида Гиппиус, разумеется, в курсе событий и всей душой ратует за новую тройственную семью. Даже равнодушный ко всему Мережковский пишет Белому письмо, где надеется, что Любовь Дмитриевна «будет с нами — и скоро». Люба, Александра Андреевна, Мария Андреевна, Андрей Белый и многие другие плачут и мечутся. Только хладнокровный Блок не мечется.

Александр Блок в начале апреля 1906-го спокойно сдает государственные экзамены в университете, после чего увозит жену отдохнуть в Озерки, где снимает дачу. Это в десяти верстах на север от Петербурга, сейчас Озерки входят в черту города. Разумеется, эпистолярная любовь Белого настигает его жену и там. Но это не мешает Блоку жить и проводить время, как он любит. Он сам точно зафиксировал дату 24 апреля. В этот вечер он пришел на съемную дачу пьяный и довольный. Супруга уточнила:

— Саша, ты пьян?

— Да, Люба, я пьян.

И бросил на стол исписанный листок. Не откажем себе в удовольствии…

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты, право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

Вряд ли Люба подумала: «Кто это такая?» К разным таким она уже привыкла. Возможно, Люба подумала: неужели это, ЭТО он написал в пьяном виде? Не может быть. Скорее, все же написал за ресторанным столиком, а потом на радостях напился.

Гениальное стихотворение вскоре вышло в популярном сборнике «Чтец-декламатор», потом еще в нескольких сборниках Блока, символистов и просто коллективных. Вряд ли когда-нибудь до и после стихотворение, не песня, размноженная на звуконосителях, не строчка, растиражированная в цитатах, а именно стихотворение, причем не коротенькое стало бы столь известно в России. Именно после него проститутки на Невском проспекте поголовно принялись носить черные страусовые перья и темные вуали и представляться Незнакомками. К известной картине Ивана Крамского «Неизвестная», висевшей в Третьяковской галерее, навеки прилипло название «Незнакомка», и зрители стали считать, что это та самая, блоковская, хотя картина написана в 1883 году. Даже самые себялюбивые символисты вроде Брюсова или Гиппиус единодушно признали Александра Блока первым поэтом России. А следом и поэты других направлений, литературные критики.

Но главное в нашей истории, что это признала Люба. На одной чаше весов перед ней лежала потенциальная судьба и жизнь, а на другой — существующая. С Андреем Белым — поклонение ее женской сущности, безумная любовь, секс, возможно, дети, философская болтовня, поэзия. С Александром Блоком — любовь неземная, табу на секс, пьянство и болезни мужа и гениальная поэзия. Она не сразу это поняла, но интуитивно именно тогда, весной 1906 года сделала окончательный выбор в пользу Блока.

В августе того же года, к третьей годовщине свадьбы формулу их любви вывел сам Блок в стихотворении «Ангел-хранитель».

Люблю тебя, ангел-хранитель, во мгле,

Во мгле, что со мною всегда на земле…

За то, что нам долгая жизнь суждена,

И даже за то, что мы — муж и жена!

За цепи мои и заклятья твои.

За то, что над нами проклятье семьи…

Если Любовь хотя бы встала на путь понимания того, что ей нужно, то Белый продолжил свою борьбу за ее сердце. Сильно влюбленный человек, даже самый умный, глупеет, это медицинский факт. Число страниц в его письмах иногда достигает сотни! Он пишет Блоку, где, угрожая самоубийством и даже убийством, убеждает его разойтись с женой. Он пишет его матери Александре Андреевне, где убеждает ее повлиять на невестку — чего она мужа не хочет бросить. Не пишет разве что Дмитрию Ивановичу Менделееву, чтобы тот сказал веское отцовское слово. Менделеев уже тяжело болен. Адресаты под этой бомбардировкой ссорятся между собой, хотя убеждение, что Белый совсем рехнулся, только крепнет.

Но у Белого есть союзники, которые его сумасшедшим не считают. Главный союзник даже посылает Блокам своего агента под благовидным предлогом. Родная сестра Зинаиды Гиппиус художница Татьяна (Тата) в начале 1906-го довольно часто посещала квартиру в Гренадерских казармах, чтобы медленно (но хорошо) писать портрет поэта. И оставаясь иногда с Любой наедине, агитировала ее за тройственную семью. Весной в свой очередной приезд в Петербург Белый знакомит наконец Любу с четой Мережковских. Он всерьез был уверен, что пример сожительства Мережковских с Философовым окажет на Александра и Любовь положительное влияние.

Летом 1906 года супруги срываются из Шахматова в Москву, чтобы объясниться раз и навсегда. Как обычно, это превращается в «еще много-много раз». Просто маменька Александра Андреевна испугала их тем, что Белый грозился застрелиться. Троица встретилась в ресторане «Прага». Через пять минут Белый с проклятиями и в истерике убежал. Оставалось предпоследнее и последнее, что еще не испробовал Белый. Вначале в подмосковном имении Сергея Соловьева в Дедове он решил красиво умереть от голода. Объявил, что перестает употреблять пищу и… вскоре попался ночью за холодным борщом, как Вассисуалий Лоханкин. А потом послал своего поклонника поэта Эллиса (Льва Кобылинского) в Шахматово, чтобы вызвать Блока на дуэль. Обитатели Шахматова сочли вызов глупой шуткой, и Эллис не смог убедить всех в серьезности ситуации.

В конце августа Александр и Любовь совершают важный для себя поступок, на который маменькин сынок Саша долго не мог решиться, — съезжают от мамы с отчимом и снимают собственную квартиру на Лахтинской улице. Оттуда вскоре перебираются в апартаменты попросторнее на Галерной. Теперь, врываясь и туда, Белый хотя бы не дает повода Александре Андреевне принимать сердечные капли. Но Любовь Дмитриевна все более холодна в общении с влюбленным, Блок иногда просто отказывается разговаривать с ним. И все заканчивается более-менее разумным решением, устроившим на время всех. Андрей Белый уехал за границу и пообещал целый год не видеться с Любочкой и не писать ей.

…

Заметим, что весь этот период гендерной лихорадки Андрей Белый не писал ничего путного — ни стихов, ни прозы, ни статей. Куда уж там, если ежедневно сочинять стостраничные письма. Следовательно, ничего не зарабатывал. Но до чего хороши были иные доходы (от сдачи в аренду недвижимости, от отданных в оборот капиталов отца), что Белый просто переезжал из одного немецкого городка в другой. По выражению Зинаиды Гиппиус, «шлялся по Германии». Потом приехал к Мережковским, «временно эмигрировавшим» в Париж, и поселился неподалеку. Правда, здесь Белый взялся за перо.

То, чем его накрыло в этот раз, качественно отличалось от предыдущего. Он принялся ругать творчество Блока в статьях, нападать остроумно, зло и не по делу, особенно терзая «Балаганчик». И при этом стал, не выдержав обещанного года, забрасывать поэта письмами с обвинениями в литературных грехах. Например, в расколе символистов. И по привычке продолжил терзать Любовь Дмитриевну объяснениями. Белый так достал своего бывшего поэтического собрата, что Блок обратился к нему в письме «Многоуважаемый Борис Николаевич». В ответных посланиях и Белый стал обращаться «Милостивый государь Александр Александрович». Теперь уже Блок подумывал всерьез, не вызвать ли ему оскорбителя Белого на дуэль… Но, как всегда, помирились.

И все же можно сказать с определенностью, что к концу 1906 года у участников любовного треугольника просто кончились силы на уточнение расположения углов. Дружба прошла, любовь прошла. Но они продолжали иногда видеться. В октябре 1906 года Андрей Белый даже вытащил Блока в Киев на литературный концерт. Там Белому показалось, что он заразился холерой, и бывший друг всю ночь дежурил у его постели. Но все обошлось. Преисполненный страсти 1906 год закончился. История этого любовного треугольника тоже.

Послеистория

Трудно сказать, надеялась ли Любочка, что после расставания с заботливой маменькой Александрой Андреевной и вулканическим влюбленным Андреем Белым у них с Блоком восстановятся нормальные супружеские отношения. Вряд ли. Он нисколько не изменился и восстанавливать то, чего, собственно, и не было, не стремился. Сказал, живу с «проклятием семьи», значит, будут жить. Но они были еще молоды, и никто никому в связях на стороне не препятствовал. И эти связи вскоре начали воплощаться в жизнь. И чуть ли не в один день.

К концу 1906-го Александр Блок сближается с Мейерхольдом и Комиссаржевской, в театре которой и состоялась премьера «Балаганчика». В актерском сообществе поэт находит себе увлечение, ради которого бросает на время пить и посещать бордели. Увлечение — актриса Наталья Николаевна Волохова. Нельзя сказать, что Блок так уж сильно влюбился. По оценкам близко знавших его людей, он был скорее нормальным мужчиной, чем выхолощенным эстетом. И сексуальное возбуждение, и учащенное сердцебиение, и опрометчивое поведение — все это было свойственно и ему. Так же как и присущее влюбленным стремление сочинять стихи. Только вот без остатка отдаться чувству, сходить с ума, как Белый, он был не способен. Весь запас любовного пыла уходил на сыновнее чувство и на странное чувство к жене.

Госпожа Блок по примеру мужа тоже увлеклась театром, но как актриса. Она и прежде несколько раз начинала посещать актерские курсы, но быстро бросала. Теперь же уроки у актрисы Александринского театра Мусиной-Озоровской обещали дать свои плоды. Талант у Любы безусловно был. Несколько подводил голос. Низковатый, что иногда у женщин красиво, но неровный. Анна Ахматова, которая терпеть не могла ни Блока, ни его жену, писала, что Любовь говорила басом. А как женщина увлеклась наша героиня не актером, а поэтом. Привычка, что ли…

Георгий Иванович Чулков был старше Блока на год, в символистских кругах считался подражателем последнего. Это был человек с богатой биографией. В начале века за участие в революционном студенческом кружке был сослан в Якутию. Ссылка на него произвела хорошее впечатление. И о нем тепло написал уже упоминавшийся в этой книге юморист д’Ор.

«Я — Георгий Чулков! Полагаю, что всякая автобиография или биография здесь излишни.

Россия обязана знать, сколько мне лет, где я родился, зачем родился и т. д.

В 1902 году я был арестован за хранение декадентских журналов и сослан в Якутскую область.

Жил я в тайге, на берегу пустынной реки Амги.

Но природа стала оживать под пламенем моих стихов и прозы.

Белые медведи приходили слушать мои стихи, и слезы капали из их глаз, превращаясь в светлые льдинки.

Косые зайцы замирали в восторге, слушая мою проповедь о мистическом анархизме.

И становились мудрыми, как Вячеслав Иванов.

Но меня возвратили в Россию, и опять заглох край. Опять сковал холод Амгу. Стали жестокими медведи и омещанились косые зайцы.

В настоящее время я живу прошлым.

Живу теплыми воспоминаниями о холодной Сибири. Пишу книги. Но люди не понимают их.

Они доступны лишь уму мудрых зверей, пресмыкающихся и насекомых».

И ведь как в воду глядел пародист д’Ор. В конце жизни Чулков действительно вернулся в полюбившийся край и умер в Якутске в 1939 году.

В общем, с веселого бала и фуршета после премьеры «Балаганчика» Блок уехал с Волоховой, а Люба — с Чулковым. У Блока этот роман тогда же вылился в чудесный цикл «Снежная маска», а у Любы… Люба сама вдруг стала писать стихи. Только обращенные не к Чулкову, а к мужу.

Зачем ты вызвал меня

Из тьмы безвестности —

И бросил?

Зачем вознес меня

К вершинам вечности —

И бросил?

Зачем венчал меня

Короной звездной —

И бросил?

Зачем сковал судьбу

Кольцом железным —

И бросил?

Пусть так. Люблю тебя.

Люблю навек, хоть ты

И бросил.

И еще несколько подобных. Все ясно с ее чувствами. Стихи эти публиковать она не собиралась. Но Блоку однажды показала. И кое-что он высоко оценил. Не с профессиональных позиций, а, видимо, с чувственных.

Ее роман с Чулковым разгорелся быстро и страстно. Любовь жадно старалась восполнить все, что недополучила за три с половиной года брака с Блоком, все обещанное и неполученное от Белого. Может быть, даже сделала вывод — чем хуже поэт пишет стихи, тем лучше у него получается в другой сфере. Самое пикантное, что Георгий Чулков при этом тоже был женат, хотя его брак откровенно катился к разводу. Любовь Дмитриевна даже успела пообщаться с его женой и поругаться. Успела, потому что этот второпях возникший роман очень быстро закончился в один печальный день, когда женщина решила, что хватит. 20 января 1907 года умер Менделеев.

У этого печального события было одно хорошее последствие. Александр Блок тогда уже неплохо зарабатывал литературой. Чета перестала зависеть от его родителей и ее родителей. А тут выяснилось, что великий химик оставил дочери весьма значительное наследство. У Любы появились собственные деньги. Что было поводом строить дальше собственную жизнь, как ей хотелось.

Если она довольно решительно завязала с Чулковым, то Блок с Волоховой и не думал завязывать. Наталья Николаевна стала запросто бывать у них дома. И Люба сохраняла с ней мирные отношения. Наблюдательной тетушке Марии Андреевне даже показалось, что дело идет к созданию тройственной семьи из одного мужчины и двух женщин. Но обстоятельства временно разлучили тройку. Весной Волохова отправляется с театром на гастроли, а Люба — в Шахматово, где находит среди соседей преподавателя театрального мастерства. С обеими женщинами Блок вступил в нежную переписку.

Летом отчим Блока получает под командование полк в Ревеле. Жена вынужденно следует за мужем. Александр, привыкший к комфорту в виде всегда находящихся рядом жены и мамы, вдруг оказывается один. Даже любовница упорхнула. Среди особенностей психики поэта эта главная — необходимость в постоянной опеке. Ее отсутствие бросало его в приступы меланхолии и в пьянство. Летом 1907-го, он сам об этом писал, пьянство начинало напоминать алкоголизм. На качестве стихов это не сказывалось, а на их настроении — да.

Сравним зимние строчки:

Рукавом моих метелей

Задушу.

Серебром моих веселий

Оглушу.

На воздушной карусели

Закружу.

Пряжей спутанной кудели

Обовью.

Легкой брагой снежных хмелей

Напою.

И летние:

Тропами тайными, ночными,

При свете утренней зари,

Придут замученные ими,

Над ними встанут упыри.

Овеют призраки ночные

Их помышленья и дела,

И загниют еще живые

Их слишком сытые тела…

Расставанию с Волоховой и неожиданно длительной разлуке с Любой способствовало выдающееся театральное событие. Всеволод Мейерхольд в ноябре 1907-го ушел от Веры Комиссаржевской. Точнее говоря, она его выгнала из своего театра. Со скандалом, через суд, сам уходить не хотел. Новаторство и эксперименты режиссера с самого начала были не всем по душе. Но Мейерхольд тут же создал собственную труппу и отправился с ней в длительные гастроли по России. Волохова примкнула к Мейерхольду. А в феврале 1908-го в этот временный антрепризный театр, путешествующий по Белоруссии, поступила начинающая актриса Любовь Блок. Жена и любовница, однако, недолго работали вместе. В конце того же месяца Наталья Волохова вернулась в Петербург.

…

Начался интересный период в общении супругов. В труппе у Любы появился сердечный друг, актер Константин Давидовский. Она писала мужу, что без этого не обойтись, иначе ей, никогда прежде не работавшей, тяжело. И докладывала, не в подробностях, конечно, о том, как складывается ее история любви. А Блок рассказывал ей о том, как проводит время с Волоховой. В общем, он добился чего хотел — семья, но со свободными отношениями. Но все-таки семья. Практически заочная.

И все бы хорошо, да только Наталья весной его бросила. Почти без объяснений. И Блок снова в полной растерянности. «Отчего же не напиться…» — жалуется он в письмах жене и матери. Или «Напиваюсь ежевечерне, чувствую потребность уехать». И снова по привычному кругу — кабаки и бордели.

А Люба в это время наверстывает все упущенное с Давидовским. И ее переписка с Блоком напоминает переписку с Белым. То она пишет, что любит Сашу, то предлагает расстаться. И уже планирует поменять в афишах фамилию Блок на Менделеева. Весной 1908 года в Киеве Мейерхольд распускает труппу, но часть ее вновь собирается под другим руководством и отправляется гастролировать на Кавказ. Люба в числе гастролеров.

А одинокий, всеми брошенный Блок летом оказывается в Шахматово. Поэт в общем-то как профессионал никогда не страдал отсутствием вдохновения. Но иногда писалось особенно, как Пушкину в Болдино. Постепенно складывается особенно любимый хрестоматиями советских времен цикл «На поле Куликовом». О России, о русской истории, сдобренный цитатами из Владимира Соловьева, — героический цикл, как нам он известен сегодня. С самой цитируемой строфой:

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

Прямым подражанием выглядят здесь прославленные стихи Николая Добронравова, положенные на музыку его женой; песня украшала многие сборища комсомола.

И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин такой молодой…

Как удивились бы энтузиасты-комсомольцы, узнав, что автор это свое Куликово поле видел первоначально как лирик, и романтика боя у него ассоциировалась со сражением за сердце то ли Любы, то ли Натальи, то ли еще какого-то его увлечения. И та строфа в черновике выглядит так:

И вечно бой! И вечно будет сниться

Наш мирный дом.

Но — где же он? Подруга! Чаровница!

Мы не дойдем?

Нежная переписка Александра и Любови продолжается. И все чаще в ее письмах попадаются нотки покаяния, недовольства собой, желания бросить сцену и хоть как-нибудь снова зажить семьей. Она не намекает, а он не догадывается. Наконец в июле Любовь Дмитриевна приезжает в Шахматово и признается — у нее будет ребенок от Давидовского. И Блок воспринимает эту новость с радостью.

Никуда не деться от природы. В каждом мужчине, не говоря уже о женщине, таится желание продолжения рода. И Блок не исключение. Раз уж в их странном союзе это продолжение не получается прямым путем, пусть получается окольным. А уж матушка Александра Андреевна в Ревеле как обрадовалась!

Осенью супруги вернулись в Петербург, и на их отношениях интересное положение Любы никак особенно не сказалось. Блок продолжил свои загулы, перемежая их сочинительством. Ко всем грехам добавилось и его активное участие в «Религиозно-философских собраниях» у Мережковских. Любовь ждет ребенка, а Блок рожает одну мрачность.

Я пригвожден к трактирной стойке.

Я пьян давно. Мне — все равно.

Вон счастие мое — на тройке

В сребристый дым унесено…

2 февраля 1909 года происходит обыкновенное событие и редкое чудо в истории всех расчерчиваемых в этой книге любовных треугольников. Его участница производит на свет ребенка. Мальчика, нареченного Блоком в честь отца своей жены Дмитрием. Александр Александрович сразу признает ребенка своим. И как в наказание за существование этой нелюдской семьи роды проходят очень тяжело, ребенка тянут щипцами, мальчик очень болезнен. Через восемь дней он умирает. А тетушка Мария Андреевна замечает в своем дневнике о племяннике: «Он как будто успокоился этой смертью, может быть, хорошо, что умер этот непрошенный крошка… Люба, по-видимому, успокоилась».

В нидерландском городе Лейдене городские власти в мыслях об украшении своего населенного пункта задумали поставить памятники разным поэтам. И справедливо решили, что их задумчивые или незадумчивые фигуры не главное в памяти о них. Главное — стихи. И укрепили на стенах домов большущими бронзовыми буквами самые знаменитые их строки на языке оригинала. Одну из стен украшает:

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала,

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

Дата написания этого памятника пессимизму 10 октября 1912 года. Осень в наших краях такая тоскливая. Одного Пушкина и вдохновляла.

В жизни всех главных творческих участников треугольников этой книги Некрасова, Мережковского, Блока, Маяковского, Бабеля наступал в определенный момент жизни какой-то надлом, какая-то душевная смерть, после чего все созданное ими хоть и оставалось прекрасным, но как-то не радовало ни их самих, ни читателей.

Что за буддизм такой в строчке «Умрешь — начнешь опять сначала»? Такое впечатление, что Блок душевно, мистически умер вместе с реальной смертью своего-чужого ребенка. С 1909 года тема смерти становится в его стихах просто навязчивой.

А виноградные пустыни,

Дома и люди — всё гроба.

Лишь медь торжественной латыни

Поет на плитах, как труба…

Или:

Иль в ночь на Пасху, над Невою,

Под ветром, в стужу, в ледоход —

Старуха нищая клюкою

Мой труп спокойный шевельнет?

Или:

Как тяжело ходить среди людей

И притворяться непогибшим

И об игре трагических страстей

Повествовать еще не жившим.

После смерти ребенка Блок с Любой отправляются в путешествие. Свадебного у них не было, получилось как бы посмертное. Есть деньги, есть слава, но ничего не радует — ни Италия, ни Германия. А вино все больше заменяет Александру продажных женщин. При этом в 1909 году ему исполняется только 29 лет! Чужие смерти, лишь печальные происшествия в жизни здорового человека, в жизни Блока становятся особенно значимыми. А они следуют одна за другой. В ноябре 1909-го умирает его отец Александр Львович Блок. Между прочим, оставив сыну большое наследство. В 1910-м следуют смерти близкой знакомой Веры Комиссаржевской, духовно близкого художника Михаила Врубеля, просто великого Льва Толстого. И на каждую он откликается стихами, чего раньше за ним не водилось.

…

Можно предположить, что душевным нездоровьем Александра Блока объясняются и странности в его прежнем поведении, и общий пессимистический настрой его последних 10–12 годов жизни. Для выдающихся представителей творческих профессий разной степени психические отклонения, синдромы, заболевания — норма. Советский, а впоследствии израильский психиатр Олег Виленский однажды провел и опубликовал интересное исследование. По описаниям современников, по анализу текстов, живописных и музыкальных произведений он поставил диагноз целому ряду великих творцов.

В этом смысле можно занять непримиримую позицию, как ее занимало советское литературоведение и искусствоведение: сумасшедший может творить только бессмыслицу, сочинять какофонии, рисовать мазню. Хотя любое новое слово в творчестве вызывает именно такое отторжение нормальным ненормального. Шостаковича обвиняли, что он пишет сумбур вместо музыки, первые картины абстракционистов воспринимали именно как мазню. Поэт Велимир Хлебников был откровенным сумасшедшим и неоднократно лечился в клиниках, сочинял про каких-то «зинзиверов из Никудавля». Но всякий мало-мальски понимающий поэзию человек признает, что это прекрасные стихи, что гениальность может выглядеть и так.

Но чаще заболевания великих творцов носили частичный характер, отражались как странности, как свойства личности. Порой они и придавали ту особинку, неповторимость, которые делали гениев столь разными. Порой они и губили гениев, как погубила Пушкина патологическая ревность в ситуации, которую можно было разрешить без дуэли. Маяковский панически боялся микробов, Гоголь — женщин, Гончаров пытался судиться с Тургеневым, беспочвенно обвиняя его в плагиате. И так далее. Короче — все пациенты, и Блок не исключение.

Вся история любви Александра и Любови — это ни «да», ни «нет», ни близости, ни полного разрыва, «врозь нам скучно, вместе тесно». В творчестве то же самое. Коммунисты при желании могут найти там строки о классовой борьбе, монархисты — о верности трону, атеисты — богоборчество, верующие — веру. Корней Чуковский писал: «Все двоилось у него в душе». А Блок писал:

Но в туманный вечер — нас двое,

Я вдвоем с Другим по ночам.

Диссоциативное расстройство идентичности — так по-научному называется раздвоение личности. Симптом распространенный и часто встречающийся в художественной литературе. Взять хотя бы последнюю поэму Есенина «Черный человек». У Блока в творчестве все образы неоднозначны. Скажем, Незнакомка в великом стихотворении — символ тайны, очарования, неземной красоты. И в то же время — какая женщина обычно ходит по ресторанам одна? Ясно какая, публичная.

Все современники отмечали поразительную уравновешенность Блока, молчаливость. Но если копать глубже, отмечали и очень скупую мимику на лице-маске, что вряд ли можно считать признаком здоровья. В порядке же компенсации Александр Александрович, особенно в пьяном виде, мог и посуду побить. Все отмечали его скромность. Он терпеть не мог, когда прохожие оборачивались, узнав растиражированное в журналах и открытках лицо лучшего поэта России. И в то же время иногда возмущался, когда проститутки не знали, с кого брали деньги, и оставлял им свою визитную карточку «Александръ Блокъ, поэтъ».

Близким тоже, в общем, было понятно, что если не мозги, то нервы Блоку лечить необходимо. Тогда модно было их лечить морскими купаниями. Летом 1911 года Любовь Дмитриевна уехала во Францию подыскать мужу морской курорт. А он тем временем в Петербурге разбирался с очередными своими любовными увлечениями — Натальей Скворцовой и Валентиной Щеголевой. Лечение в нормандском местечке Аберврак, как и следовало ожидать, не нанесло здоровью Александра Александровича особенного вреда, но и пользы не принесло никакой.

Более того, в ходе эволюции психики Блока можно наблюдать какое-то эмоциональное отупление, равнодушие к людям. В письмах жене, матери, другим близким он постоянно выказывает недовольство заграничными жителями, их городами, отелями, курортами. Но зато демонстрирует повышенное внимание к братьям нашим меньшим. Например, возвращаясь из Аберврака порознь с Любой, специально заезжает в Антверпен, чтобы посетить зоосад, где содержится аж 18 бегемотов. В Берлине, находясь в компании знакомых литераторов, узнает об убийстве Столыпина. И пока знакомые горячатся и составляют воззвания и телеграммы, Блок тут же отправляется в зоопарк смотреть обезьянок. Чуть позже в письме к жене делится впечатлениями о прошедшей Пасхе: «Крестный ход был меньше, жандарм раздавил человека, ночь была прекрасна и туманна». Интересный перечень для поэта, призванного вроде бы проявлять гуманизм.

Впрочем, в стихах этого гуманизма полно. Именно в эти годы он пишет стихотворение о погибшей женщине:

Под насыпью, во рву некошенном

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая…

Или «Возмездие», считающееся одним из лучших образцов того, что советские литературоведы называли «гражданской лирикой»:

В те годы дальние, глухие

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла…

Поэт Блок, не особенно напрягаясь, создает шедевр за шедевром, а второй, живущий в его голове, все более погружается в какой-то сон наяву, в котором нет места ни любви, ни Любови.

В конце концов летом 1913 года его жена находит себе нового любовника, на девять лет моложе себя, тоже вроде бы поэта Константина Кузьмина-Караваева и уезжает с ним в Житомир, где тот отбывает воинскую повинность. Потом, разумеется, возвращается. Потому что быть с Блоком — это ее повинность, выбранная добровольно. Потом снова уезжает. И т. д.

И Блока в том же году настигает последняя в жизни любовь, вернее, страсть. Для того чтобы осложнить ситуацию, она замужем и на два года старше поэта. Осенью он знакомится с оперной певицей Любовью Александровной Андреевой-Дельмас. Мечта мужчины — иметь жену и любовницу с одним именем, чтобы во сне не проговориться. Только в данном случае это никакого значения не имело. Ее муж был солистом Мариинки, а сама она пела в театре рангом пониже, Музыкальной драме, но зато первые партии. Там Блок впервые услышал ее в роли Кармен. Полгода спустя цикл, посвященный возлюбленной, он назвал «Кармен».

Да, в хищной силе рук прекрасных,

В очах, где грусть измен,

Весь бред страстей моих напрасных,

Моих ночей, Кармен!

Год спустя роман как-то сам собой начал сходить на нет. К жизни человека-Блока возродить не получилось. А поэт-Блок и не думал умирать. Тем более что начавшаяся Первая мировая война несколько сменила направление развития его поэзии. Размах сражений, обилие жертв поразили воображение современников. Действительно, более страшного собственного военного безумия человечество никогда еще не испытывало и испытает только во Вторую мировую. На смену первоначальному испугу потом придет некоторая привычка, как это всегда бывает. И Блок еще создаст свой последний большой лирический шедевр «Соловьиный сад». Но в сентябре 1914-го он полон апокалиптического предчувствия и покаяния, о чем и пишет в стихотворении, посвященном Зинаиде Гиппиус:

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего…

Война непосредственно касается и близких Блока. В должности командующего корпусом воюет отчим Кублицкий-Пиоттух. Уже в августе отправляют на фронт Костю Кузьмина-Караваева. И верная блоковская жена бросает полупрофессиональный театр Зонова, записывается на курсы сестер милосердия и вскоре отправляется в Галицию, где воюет Костя, с полевым госпиталем. Блок провожает ее и записывает в дневнике: «Поехала милая моя…» Он многих провожает. И однажды случайно сталкивается в ресторане Царскосельского вокзала с уезжающим на войну Николаем Гумилевым. Два поэта — символист и акмеист — друг друга почти ненавидели. Теперь же Блоку, настроенному, как всегда, двояко, патриотично и не очень, патриотизм Гумилева показался позой и бравадой. Николай Степанович был невоеннообязанным из-за косоглазия. Но — герой-романтик, что поделаешь — добровольно записался в гвардейский кавалерийский полк и станет кавалером Георгиевских крестов. И все же Блок обмолвился: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это все равно что жарить соловьев…»

Каким-то всесильным монстром было тогда военное министерство в России. Плевать ему, что Блок первый поэт России, известный уже во всем мире. В апреле 1916-го и Александру Александровичу приходит повестка. Но стараниями родственников и знакомых его пристраивают на должность табельщика в 13-ю инженерно-строительную дружину Союза земств и городов. То есть стройбат, тыловая часть, но не очень далеко от фронта. В июле Блок оказывается в Полесье. Там он даже слышит иногда отдаленную канонаду. И продолжается не такая частая, как в прежние годы, переписка с женой. «Я уже успел погрузиться в тоску и апатию, не знаю, зачем существую и что дальше со мной будет. Молчу только целые дни. Сколько уже лет я не видел тебя».

С Февральской революцией участие в войне для Блока закончилось. Он вернулся в родной город, давно уже переименованный в Петроград. Деньги быстро обесценивались, продукты дорожали. Для того чтобы выжить, гонораров было недостаточно. И вообще о прежних огромных гонорарах можно было только мечтать. Блок устроился на работу редактором в Чрезвычайную комиссию. Нет, это еще не страшная ВЧК под управлением Дзержинского, а орган Временного правительства по расследованию деятельности царских министров. По тюрьмам прежних бюрократов и казнокрадов уже рассаживали, но никого не расстреливали.

А в свободное от службы время поэт посещает всевозможные поэтические и театральные собрания и концерты, заседает в разных общественных комитетах и редколлегиях, пишет статьи, рецензии. И иногда ловит себя на мысли, что совсем не занимается своим главным делом, не пишет стихи. С середины 1916-го по конец января 1918-го ни одного стихотворения! Блок-поэт неожиданно для себя и окружающих умер. Блоку-человеку, давно уже не очень живому, оставалось только как-то завершить свое земное существование. К августу 1917 года сами собой закончились отношения Александра Александровича и Любови Дельмас. Тогда же законная жена Любовь Дмитриевна вернулась домой, и с тех пор супруги не написали друг другу ни одного письма. Потому что больше не расставались. Но между ними умерли все прежние эмоции. Словно бы старенькие муж и жена пришли к пониманию того, что в немощи кому-то надо будет подать стакан воды. Поэтому все неприятности забыты. Надо было разумно доживать свой век. При этом обоим еще не было сорока!

25 октября 1917 года случилось событие, которое затем в течение 70 с лишним лет преподносилось жителям шестой части суши как величайшее в истории. Тогда же большая часть современников поначалу просто не обратила на государственный переворот внимания. А когда обратила, то посчитала, что это не надолго. Даже сами большевики (которых было больше только меньшевиков, но значительно меньше эсеров), даже члены Совета народных комиссаров, правительства Ленина не были уверены, что удержат власть. Так что можно назвать смелым поступок нескольких видных деятелей культуры, которые явились в наркомат культуры к Луначарскому и предложили свои услуги новой власти. После того, как Луначарский призвал к сотрудничеству хоть кого-нибудь.

Ну, такого, как Горький, и не призывали. Он и так считался большим другом Ленина. Явившиеся творцы действовали в соответствии со своими давно вызревшими левыми убеждениями: режиссер Всеволод Мейерхольд, поэт Владимир Маяковский, художники Натан Альтман, Кузьма Петров-Водкин, Казимир Малевич, Александр Бенуа. И не имевший никаких убеждений Александр Блок. Это потом советские литературоведы будут приписывать ему латентную веру в коммунизм, латентный протест против социального бесправия пролетариата. Еще в 1903 году, мол, написал:

И в жолтых окнах засмеются,

Что этих нищих провели.

Еще в 1905 году на одной из демонстраций попросил подержать красный флаг… Да, иногда в молодости ему бывало любопытно — чем живут те, кто делает его существование комфортным? Кто трудится, чтобы у него над столом горело электричество; кто работает на железной дороге, чтобы ему ездить за границу; кто делает любимое красное вино, чтобы ему его пить в ресторане. А то видит профессорский сын, внук и зять из всей обслуги одних кухарок, лакеев, извозчиков и проституток… Но, в общем, разве до них есть дело, если пишешь для вечности?

…

Маяковский, скажем, честно пытался читать Маркса, как тогда было принято. Вообразить себе Блока с томиком «Капитала» невозможно. Скорее всего, еще не ожидая скорой смерти, но предчувствуя ее приближение седьмым поэтическим чувством, Блок увидел в разрушениях революции мировой апокалипсис, созвучный с его личным апокалипсисом. И эгоистично решил: раз уж я лечу в тартарары, то пусть и все остальное летит. И присягнул большевикам.

Кстати, в разгар своего наступления в 1919 году Колчак однажды заметил в приватной беседе: «И Горький, и в особенности Блок талантливы. И все же их обоих, когда возьмем Москву, придется повесить».

На новой службе Блок принял активное участие в реформе русского языка, чуть позже займет редакторский пост в созданном Горьким издательстве «Всемирная литература». Но ему откровенно намекали — раз поэт, напиши что-нибудь. Только в революционном духе. Погляди на товарищей. Твой знакомый Маяковский творит «Мистерию-буфф», «150 миллионов», твой друг Мейерхольд ставит всякий пафос. Сотвори и ты что-нибудь такое, чудовищное. И Блок в последний раз берется за перо. В январе 1918 года почти одновременно дописываются поэма «Двенадцать» и большое стихотворение «Скифы». «Скифы», угрожающее такое, отчасти расистское стихотворение с эпиграфом из любимого Владимира Соловьева, не вызвали таких сильных эмоций, как поэма. А за «Двенадцать», гибрид революционных частушек и речевок, замешанный на крови, с неожиданным финалом про розы и Христа, Блока многие прокляли. Гиппиус, Бунин, Гумилев, Ахматова, Пришвин, Сологуб, десятки остававшихся в Питере литераторов, те, кто уедут на Запад, те, кто останутся и приспособятся к новой власти, — все называли Блока ренегатом, продажной тварью и прочими эпитетами, отказываясь замечать, что мертвый поэт Блок — это совсем другое, нежели живший когда-то автор «Незнакомки».

А Люба? А оставшаяся насовсем Люба читала «Двенадцать» со сцены. А Блок? Еще одно, достойное собрания сочинений, заказное стихотворение «Пушкинскому дому» в 1921 году и больше ничего. А десятитомное собрание действительно начнет выходить в 1920-м. Блок писал статейки, работал в издательствах, даже отбывал повинности на легких общественных работах. Люба играла в спектаклях. Время наступило такое, что без умения доставать продукты можно было умереть с голоду. Пришлось дочери Менделеева такое умение освоить. Блоку это было совершенно недоступно. Тогда над ним опеку взял Корней Чуковский, устраивавший поэту выступления с лекциями и стихами, обеспеченные натуральной оплатой пайками.

15 февраля 1919 года верность советской власти неожиданно обернулась для Блока арестом. Ни в чем ей враждебном он замечен не был. Просто гребли под одну гребенку всех оставшихся в Петрограде эсеров. У некоторых из них в записных книжках обнаружили фамилию Блока. Здесь произошла любопытная встреча героев трех глав этой книги. После ночи, проведенной в кутузке дома на Гороховой, где помещалась Петроградская ВЧК, Блока повел на допрос смутно знакомый окололитературный человек, а ныне чекист Осип Брик. По дороге они встретили другого чекиста Исаака Бабеля. К счастью, ночь ареста оказалась единственной. Хлопотами Луначарского Блока отпустили.

А летом 1919 года у Блока случается роман, в котором не было ни тайных свиданий, ни секса, ни поцелуев. Точнее говоря, у кого-то из руководителей новой культуры возникла мысль, что поэт может на это клюнуть и окажется окончательно прирученным в пику всем осуждающим советскую власть. Пока видный деятель, заместитель Троцкого Федор Раскольников находился в плену у белых в Эстонии, его жена поэтесса и тоже видный деятель Лариса Рейснер решила занять сердце Блока. Она была допущена в высшие сферы власти в Петрограде. Принялась устраивать Блоку шикарные обеды в обстановке голода, прогулки за город на личном автомобиле Николая II и… агитировать вступить в РКП(б). Блок просто ее не понял. Это было ему, и так проклятому, совсем ни к чему. Поэт готовился к смерти, о чем так много писал в своих стихах.

Другие, последние романы из того разряда, когда в классика влюбляются поклонницы, были более сердечными, но столь же обреченными. Он встречался с Евгенией Книппович, которая позже станет председателем «Ассоциации памяти Александра Блока», и Александрой Чубуковой, утверждавшей, что ее родившаяся в мае 1921 года дочь — от Блока. Поэту было уже все равно.

В феврале 1921 года в Доме литераторов в Петрограде был устроен вечер, посвященный 84-й годовщине гибели Пушкина. Блок делал доклад. И чем дольше он говорил о Пушкине, тем больше публика понимала, что он намеками, аллюзиями, аллегориями, как и пристало старому символисту, говорит о сегодняшнем дне, о том, что советская власть не принесла ничего хорошего ни народу, ни писателям. И закончил совсем уж откровенно: «На свете счастья нет, но есть покой и воля. Покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю — тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл».

В июне 1921 года у Блока первый сердечный приступ. В августе — последний. Рядом с ним до самого конца была жена. Неоднократно собиравшийся консилиум лучших из оставшихся врачей Петрограда сначала ничего не мог понять, списывая боли в сердце на неврастению. Блок всю жизнь жаловался на нервы. Понятно, что с этим делом у него не все было в порядке с самого детства. А на сердце жаловался лишь в стихах. Оказалось, что септический эндокардит (воспаление внутренней оболочки сердца) — такая болезнь, что может в считанные недели свести в могилу мужчину всего лишь сорока лет от роду. Особенно если он к тому моменту считал себя мертвецом.

Разумеется, коллеги, не простившие Блоку «Двенадцати», еще будут поливать его грязью. К ней относятся и гипотезы относительно его смерти. Как-то не верилось, что просто от сердца. Андрей Белый в романе «Петербург» придал черты Блока своему персонажу Сенатору, который умирает от сифилиса. К мнению Белого присоединились многие любители пикантного. Но объективность показывает — никаких признаков этой «чумы начала XX века» у поэта не было. Судьба не уберегла этого любителя борделей от визита к венерологу. Но в молодости и по несерьезному поводу.

Блок мог быть счастлив, если б наблюдал откуда-то сверху. У его гроба собрались в печальном примирении его последние возлюбленные Любовь Дельмас и Евгения Книппович. И вечная возлюбленная Любовь Дмитриевна. И мать, которую одну он и любил. Просто как сын.

8 августа 1921 года в «Правде» напечатали удивительно скупой некролог: «Вчера утром скончался поэт Александр Блок». 10 августа его похоронили в Петрограде на Смоленском кладбище. Ненавидевшая Блока Анна Ахматова рыдала на похоронах. Рыдал и Андрей Белый. Любовь Дмитриевна Блок молчала.

* * *

Жизнь Любови Дмитриевны превратилась в доживание. Странности обмена веществ в ее организме вдруг заставили женщину полнеть в разгар голода в 1919 году. А заодно и дурнеть лицом. Процесс продолжился и в годы НЭПа. Поскольку роли комических толстушек и старух ей, при ее невеликом таланте, никто не предлагал, то о сцене пришлось забыть. О новых романах как-то не думалось. Пришлось крутиться, обеспечивая себя, а также мать и тетку Блока, живших теперь после советских уплотнений с ней в одной квартире. Александра Андреевна пережила сына на полтора года. Ее похоронили рядом с ним и на надгробном камне написали двойную фамилию Блок-Кублицкая.

В марте 1925 года с Любовью Дмитриевной встретился Корней Чуковский. Он вспоминал: «Или она прибедняется, или ей действительно очень худо. Потертая шубенка, не вставленный зуб, стоит у дверей — среди страшной толчеи, предлагает свои переводы с французского. Вдова одного из знаменитейших русских поэтов, „Прекрасная Дама“, дочь Менделеева! Я попытаюсь устроить ей кой-какой заработок, но думаю, что она переводчица плохая». В результате она устроилась корректором в Госиздат.

…

Но в ней еще жило прежнее упрямство, помогавшее справляться со всеми сложностями прежде. Она не оставляла надежд вернуться на сцену. Для чего решила похудеть. Так однажды отдых в Кисловодске она превратила в настоящее самоистязание. Каждый день отправлялась в длительные прогулки в горы, стараясь, чтобы подъемов получалось больше, чем спусков. Физические нагрузки на непривычный к ним организм немолодой женщины привели к ишемической болезни. С тех пор она не расставалась с таблетками.

Потом она задумала изучать теорию и историю балета. Стала посещать Вагановское училище, тогда не «имени», а «под руководством», подружилась с самой Агриппиной Яковлевной. Написала книгу «Классический танец. История и современность». А также книгу о том, что было главным в ее жизни — «Были и небылицы о Блоке и о себе», за что расплодившаяся к тому времени армия блоковедов отнюдь ей не рукоплескала. Обе книги были изданы после ее смерти. Умерла она незаметно в сентябре 1939 года, ей было неполных 58 лет. Тоже от сердца.

* * *

Размеры книги не позволяют уделить такое же внимание обособленному от Блоков существованию Андрея Белого, какое уделено Александру Блоку. Каждому по его величине в литературе.

Излечившись от любви к Любови Дмитриевне, Белый пишет и пишет, издает сборники стихов. Пессимистическое настроение его творчества удивительным образом совпадает с блоковским. Одни названия сборников чего стоят — «Пепел» и «Урна». В беседах Андрей Белый любил пококетничать и часто повторял, что не доживет до следующего лета, что смерть становится его верной подругой и т. д. И пережил Блока на 15 лет. Белый все больше уходит от поэзии к прозе. К главному своему детищу роману «Петербург» он приступит в 1912 году.

Наиболее ярким же событием в личной жизни Андрея Белого становится знакомство с Анной Алексеевной Тургеневой, или, как ее называли в семье в честь повести знаменитого родственника, Асей. Ивану Сергеевичу Тургеневу она доводилась в какой-то степени внучатой племянницей, а вот выдающемуся русскому анархисту Николаю Бакунину — родной внучкой. Первый раз Белый ее увидел в разгар треугольных страстей — «плоскогрудая девочка, раздвинув юбчонки, делает книксен». Это цитата из будущего романа «Москва», где Ася станет прототипом Лизаши, главной героини.

В 1909 году, когда девятнадцатилетняя Ася Тургенева уже выучилась на художника, Белый ей позирует для портрета. А позже вспоминает: «…я усажен в огромное сине-серое кресло: под самым окном; в таком же кресле — Ася; с добрым уютом она забралася с ногами в него; потряхивает волосами, и мрачная морщина чернит ее лоб… она закуривает; и какая-то милая, добрая улыбка, как лучик, сгоняет морщины…» Тогда курение юной девушки говорило о том, что она независимый человек. Кстати говоря, на употребление табака в среде интеллигенции в те времена распространилась какая-то повальная мода. Курили и Блок, и его жена, и Белый. А сигарет с фильтром еще не было, смолили папиросы и трубки.

…

И Белый сошелся в греховном сожительстве со свободомыслящей девушкой моложе его на десять лет и укатил в 1910 году с нею странствовать. Средства позволяли. Европа, Ближний Восток. Они даже несколько месяцев прожили в Египте и Тунисе, которые тогда не были еще комфортабельными туристическими местами. А в 1913 году чета приезжает в швейцарское местечко Дорнах в кантоне Золотурн, чтобы строить храм. Строить в буквальном смысле — из деревянного бруса при помощи молотков, топоров и пил. Но в гораздо большей степени — в духовном.

На образованную и мыслящую часть человечества иногда нападает страсть объяснить мироустройство, собственное положение в мире, оперируя не конкретными понятиями (масса, скорость, гравитация), не гипотетическими (атом, электрон, нейтрино), а самыми что ни на есть абстрактными (бог, идея, материя). Так было в Древней Греции, когда Платон с Аристотелем прохаживались и говорили, с точки зрения отгоняющих от них мух рабов, ни о чем. Ироничная Тэффи писала, что греки не садились обедать, если не присутствовал о чем-нибудь рассуждающий философ, игравший ту же роль, что в ее годы игравший в ресторане румынский оркестр. В конце XIX — начале XX века необыкновенный расцвет всевозможных философских учений: богоискательство, толстовство, соловьевство, бахаизм, теософия и т. д.

Немец Рудольф Штейнер основал антропософию, «человекомудрие», как можно перевести это с древнегреческого. Что это такое? Штейнер определял так: «Антропософия — путь познания, призванный духовное в человеке привести к духовному во Вселенной… Антропософ — это тот, кто ощущает, как существенную жизненную потребность, разрешение определенных вопросов о природе человеческого существа и Вселенной, так же как люди испытывают голод и жажду». Говоря точнее, антропософия — это духовная наука, суть которой в стремлении внести научную методологию в изучение явлений сверхчувственного порядка, построить мост между религией и обычной наукой. Что пытались сделать многие, и не получилось толком ни у кого. Либо вера, либо анализ, либо Кант доказывает существование Бога, либо никто не нуждается в его доказательствах.

Поскольку Бог, по мнению Штейнера, находился везде, то антропософия должна была интересоваться всеми отраслями знаний и хозяйства, повсюду наводить свои мосты. И создавать особые учения. В социологии возникло антропософское движение за социальное триединство. Движение не за триединую семью, а за мирное сосуществование между богатыми, бедными и средним классом. В педагогике возникла «Вальдорфская школа». Обучение детей там строилось не столько на научном, сколько на чувственном познании природы, истории, человека. Не то чтобы совать пальцы в розетку вместо изучения электричества, но формул меньше, чем в обычной школе. И все в таком роде. В естествознании — гетеанистическое естествознание. Это от идей Гёте, которого Штейнер чтил, как своего предтечу. В медицине и фармакологии — антропософская медицина, в сельском хозяйстве — биодинамическое земледелие, в искусстве — в живописи, архитектуре, сценическом и лечебном танце — учение о ритмах всего прекрасного, эвритмия. И наконец, учение о слиянии всех религий. Комплекс «Гетеанум» в Дорнахе, куда съехались поклонники Штейнера со всего мира, должен был стать и храмом, и научным центром, и общежитием. (Кстати, этот центр, как и антропософия вообще, до сих пор существует.)

Андрей Белый с юности был помешан на чем-то подобном. О чем-то подобном говорил в свое время и Владимир Соловьев. Но у Штейнера Андрей встретил развернутую, систематизированную полукультуру-полунауку и отдался антропософии со всей страстью. Равно, как и Ася Тургенева. Это счастье продолжалось три года. Со всех сторон уже громыхала мировая война, а в Швейцарии было тихо.

Но в 1916 году Белый перестал быть антропософом по вполне материальной причине. Ася заявила ему, что между ними больше не может быть секса, потому что какое уж тогда наведение мостов между сверхчувственным и научно доказуемым? Скорее же всего Ася просто нашла себе другого антропософа.

Белый был в отчаянии. Он очень любил эту девушку. Как и в случае с Менделеевой, его страдания выливались в письма, попытки самоубийства и вызова самого Штейнера, который был совсем уж ни при чем, на дуэль. В более взрослом состоянии он вытеснял душевные муки странными «эвритмическими» танцами и обыкновенным пьянством. Антропософию во всем, кроме танцев, Андрей Белый отныне возненавидел и всем повторял, что это не философия, а мракобесие.

Он вернулся в Россию, где о нем тут же вспомнило военное министерство. Но его участие в войне было сродни блоковскому. Так, где-то в тылах. Революции 1917 года он встретил в Москве. Если Мережковским, например, пришлось бежать из родной страны, то на легковесного Андрея Белого советская власть как-то особенно не обращала внимания. В 1921 году спокойно разрешила эмигрировать в Европу, в 1923 году спокойно разрешила вернуться.

Дальнейшая жизнь потекла спокойно. Белый нашел себе подругу Клавдию Николаевну Васильеву, которая стала его подругой и музой на всю оставшуюся жизнь. Лет через десять он даже расписался с ней в ЗАГСе, и она стала Бугаевой. Писал книги, издавался, ставился в театре Мейерхольда. И ему не была суждена долгая жизнь. Только 54 года. Он умер 8 января 1934 года в родном городе. Урна с прахом была захоронена на Новодевичьем кладбище.

Может быть, во всем виноват Владимир Соловьев? Торопил их к себе? У Александра, Любови и Андрея получился нервный, непонятный любовный треугольник. «Необъясниха», — как назвал это Белый. Конфигурацию составили, а нормально любить не научились.

Со мной она —

Она одна.

В окнах весна.

Свод неба синь.

Облака летят.

А в церквах звонят;

«Дилинь динь-динь…»

В черном лежу сюртуке,

С желтым —

С желтым

Лицом;

Образок в костяной руке.

Дилинь бим-бом!

Нашел в гробу

Свою судьбу.

Сверкнула лампадка.

Тонуть в неземных

Далях —

Мне сладко.

Невеста моя зарыдала,

Крестя мне бледный лоб.

В креповых, сквозных

Вуалях

Головка ее упала —

В гроб…

Ко мне прильнула:

Я обжег ее льдом.

Кольцо блеснуло

На пальце моем.

Дилинь бимбом!

Это о себе Андрей Белый еще в 1905 году написал.

Лиля Брик

• Муза русского авангарда

• в юности сильно увлекалась романом «Что делать?» Чернышевского

• самоуверенная и эгоцентричная

• женщина с очень организованной волей

• человек пунктуальный и обязательный

• обладала неотразимым обаянием незаурядной личности

• снялась с Маяковским в киноленте «Закованная фильмой» по сценарию самого В. Маяковского

• меценатство, заботливость и внимательность были у Лили Юрьевны в крови

• знала секреты обольщения, умела остроумно разговаривать, восхитительно одевалась, была умна, знаменита и независима

• стала второй женщиной-москвичкой за рулем

Осип Брик

• российский литератор, литературовед и литературный критик

• издал поэмы Маяковского «Облако в штанах» и «Флейта-позвоночник»

• занимался филологией и журналистикой

• один из организаторов ОПОЯЗ (Общество изучения поэтического языка)

• участник художественных объединений левого искусства (комфуты, МАФ, ЛЕФ, РЕФ)

• теоретик и идеолог

• создатель теорий социального заказа, производственного искусства, литературы факта

• написал в соавторстве с В. Маяковским пьесу «Радио-октябрь»

• запретил Лиле Брик встретиться с Распутиным

• неплохо заработал на Маяковском

Маяковский

• терпеть не мог булавок и заколок

• азартный игрок — карты, бильярд

• громадный рост, крупные черты лица, массивная, сильно выдвинутая вперед челюсть производили впечатление непреклонности и жесткости

• большой ребенок, который, общаясь на равных со взрослыми, сам невыносимо страдал от типичных комплексов, присущих подростковому возрасту

• на его внешность обращали внимание режиссеры театра и кино

• подбирал кошек и собак и пристраивал у друзей и знакомых

• была написана и поставлена программная трагедия «Владимир Маяковский», а сам автор выступил режиссером и исполнителем главной роли

• обменялся с Лилей Брик перстнями. Ей подарил перстень с инициалами ЛЮБ

• активно работал в РОСТА, оформляет (как поэт и как художник) для РОСТА агитационно-сатирические плакаты

• реформатор поэтического языка

• футурист

Глава 4

Завершенный треугольник

А вот интересно, остался бы Маяковский в истории русской литературы в нынешней позиции — большого поэта, сознательно принесшего свой талант в жертву диктатуре, глубокого лирика, старавшегося казаться политическим оратором, новатора стихосложения, — не будь он объявлен Сталиным «лучшим и талантливейшим поэтом современности» в 1935 году? Тут же последовали полные собрания сочинений и избранные, отдельные издания, переводы. Изучение его творчества стало обязательной частью школьной программы по литературе. Его имя присваивалось улицам, площадям, театрам. Фасады домов украшались лозунгами из огромных светящихся букв — цитатами из Маяковского. Чем-нибудь вроде «И жизнь хороша, и жить хорошо». Ходила даже шутка, что на здании гинекологической больницы установили лозунг «Я себя под Лениным чищу».

Конечно, остался бы. Как бы ни ругали его недоброжелатели при жизни и после, все признавали огромный талант. Это объективно. Объективно и то, что в условиях поэтического голода 40–50-х годов, когда Пастернака и Ахматову перестали печатать, а Вознесенского и Ахмадулину еще не начали, юное поколение, впервые знакомящееся с поэзией, свободно могло прочитать у раннего Маяковского нечто отличное от того, что выдавал на-гора стихотворный цех соцреализма. Скажем,

У —

лица.

Лица

у

догов

годов

рез —

че.

Че —

рез

железных коней

с окон бегущих домов

прыгнули первые кубы…

Принеси нечто подобное тогда начинающий поэт в журнал, его бы автоматически не стали печатать. И никакие ссылки на авторитет признанного классика не помогли бы. Что дозволено Владим Владимычу, не дозволено вам!

Раз уж покойного сделали бронзовым и гранитным, то в коммунистические анналы заносилось не только творчество, но и биография. А вот здесь… Советская культура требовала кумиров, безупречных во всем. В крайнем случае, неудобное замалчивалось. Легко было с космонавтами. Туда ведь специально отбирали не только самых смелых и умелых, но и с правильной биографией. Одна жена, двое детей, ни в чем предосудительном, кроме КПСС, не состоял… Так же с назначением лучших слесарей, шахтеров, лесорубов. Хотя и здесь случались проколы вроде хронических запоев орденоносца Стаханова. Куда сложнее с людьми творческими. Штучный товар все-таки. Но и здесь старались. Скажем, главный кинорежиссер СССР Сергей Бондарчук. И талантище, и преданный член КПСС. А то, что трижды женился — это понятные издержки творческой профессии. Или главный поэт Брежневской эпохи Роберт Рождественский. Кстати, сочинивший некоторые стихи в стиле Маяковского. Тоже не один брак, но это терпимо.

А вот в личной жизни Маяковского какой-то бардак. Так ни разу и не был женат, сожительствовал в разных квартирах с одной и той же семейной парой. И ко всем прочим, не соответствующих советскому эталону грехам зачем-то покончил с собой. В предисловиях к сочинениям и изданиям избранного, в статьях для школьных хрестоматий в биографии Маяковского многое замалчивалось, многое трактовалось как простительная слабость преданного во всем прочем коммунизму поэта. Например, писалось, что «Коллизия „Про это“ трагедийна. Это конфликт между лирическим героем, борющимся за новые отношения в общественной и личной жизни, и миром мещанства, не уничтоженного революцией, окопавшегося в быту. Трагизм в том, что в мире мещанства оказалась любимая женщина». Все понятно. И знакомящийся с Маяковским неискушенный, воспитанный в правильном духе советский школьник старательно учит для концерта к празднику 7 ноября про советский паспорт, или про чаепитие поэта с солнцем, или про разговор с фотографией товарища Ленина. И почитывает некоторые другие стихи и поэмы. И любопытствует, что это за Лиля, Лиличка встречается там и сям? А если всерьез заинтересуется, если наслушается сплетен хорошо образованных и информированных людей… Открывается какой-то инфернальный мир страстей, цинизма, ревности, беззастенчивой эксплуатации таланта. А в вершине треугольника, постоянно меняющегося прибавлением новых линий и углов, их исчезновением и снова стремящегося к своей законченной форме, фигура невысокой, красивой, нестареющей ведьмы Лили Брик.

Поскольку главным в ее яркой и разнообразной жизни все же был роман с Маяковским, то история у нас начнется с их знакомства в 1915 году. А до этого…

Предыстория

В последней главе еще будет рассказано о таком несправедливом и роковом в истории России явлении, как черта оседлости для евреев. Различные ограничения в профессиональной деятельности, расселении, отправлении культа существовали для потомков Израиля везде и со времени рассеяния всегда. Но эти правила всегда имели исключения по отношению к самым успешным, то есть богатым. К таким и относились московские семьи Бриков и Каганов.

16 января 1888 года в семье юриста Меера Брика родился мальчик, которого назвали популярным в их роду именем Иосифом. В полной несчастий истории евреев маскировка имени иногда спасала их носителей, иногда служила своего рода пропуском в мир титульного народа для коммерции или получения образования, а иногда к ней прибегали просто в силу привычки. Поэтому Меер предпочитал называться Максом, а подросший Иосиф предпочел быть Осипом. Так и получился Осип Максимович Брик.

Папаша работал адвокатом, но в юности, бывало, подзарабатывал в торговле. Однажды он провернул замечательную операцию. Отдыхая в Италии, Макс, как и многие, собирал на берегу красивые, обкатанные водой камешки, выносимые прибоем. Некоторые из них, красноватого оттенка, напоминающие кораллы, ему особенно понравились. И если большинство туристов привозило на память об отдыхе горсточку камешков, то Макс привез несколько чемоданов. Нанял ювелира, который принялся оправлять минералы в низкопробное серебро и самоварное золото. Разумеется, не в Москве и Петербурге, а в Сибири, в отдаленных деревнях Поволжья и Урала, киргизских степях серьги, перстни, кулоны с «кораллами» шли на ура. И Брик неплохо заработал. Осип подрастет и тоже неплохо заработает на Маяковском.

В положенный срок Ося пошел в гимназию, находившуюся в Хохловском переулке. Спустя отмеренное судьбой время, путь школяра стал иногда пересекаться с путем симпатичной еврейской девочки, посещавшей женскую гимназию, располагавшуюся по соседству в Колпачном переулке. Да и жили обе семьи неподалеку. По субботам и праздникам посещали синагогу, до которой тоже было рукой подать по холмистым московским дорожкам. Семьи были знакомы между собой. Но если у Бриков с сыном проблем было немного, то у Каганов с дочерью были, да еще какие!

Лиля была на три года моложе Оси, родилась в 1891 году. Ее отец Юрий Александрович Каган служил присяжным поверенным. Помимо всего прочего юридического, занимался оформлением документов для евреев, селящихся в Москве в обход черты оседлости. Поскольку это часто входило в противоречие с законом, всё решали взятки полицейским чинам. На посредничестве Каган хорошо зарабатывал. Звали его вообще-то Урий. Как того библейского Урию Хаттеянина, у которого царь Давид жену Вирсавию увел и разразился покаянным пятидесятым псалмом. Мама Лили Елена Александровна была пианисткой. Но больше занималась детьми. Их было несколько, но важнейшую роль в истории треугольника суждено сыграть младшей сестре Лили Эльзе. Имена девочкам, кстати, дал папа в честь возлюбленных своего кумира поэта Гёте. Словно запрограммировал самих вырасти в возлюбленных литераторов.

Половое созревание плохо сказалось на Лилечке (сама себя она сокращала и Маяковскому велела — Лиличка), как ни парадоксально это звучит. Плохо в том смысле, что нимфетка чрезвычайно похорошела, превратилась в очень привлекательную юную особу. Все ее фотографические, живописные, графические портреты, что в ту пору, что в пору расцвета женственности, что даже в зрелом и весьма зрелом возрасте, показывают — эталоном красоты ее назвать нельзя. Но ведь чистая красота, чтобы оказываться всегда в центре внимания, чтобы обольщать мужчин, — не главное. Главными здесь становятся еще десятки порой малообъяснимых факторов: обаяние, шарм, остроумие, улыбка, умение строить глазки, умение вовремя восхититься собеседником и поддержать любой умный разговор, умение одеваться и раздеваться, способность вовремя рассмеяться и заплакать и т. д. Всеми этими искусствами Лиля овладела как-то сразу и в совершенстве. Секс и все предшествующие и сопутствующие ему игры, включая даже самую искреннюю любовь, сделались в ее руках и смыслом жизни, и главным способом комфортно существовать в любых условиях, и оружием, чтобы добиваться поставленных целей. Плохо только, что это оружие оказывалось порой весьма жестоким.

…

В старости Лиля Брик однажды сказала: «Я всю жизнь любила одного: одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю», перечислив трех законных мужей и незаконного, самого знаменитого — Маяковского. Пошутила. Лиля Юрьевна вообще была очень остроумным человеком. И слукавила. Ложь всю жизнь была неотъемлемой частью ее натуры. Как, впрочем, и многих красивых любительниц кружить мужикам головы.

Самая большая странность ее жизни в том, что она действительно любила только одного — Осипа Брика. Любила упрямо, несмотря ни на что, постоянно изменяя и терпя его увлечения. Словно назначила, никого о том не спрашивая, Осю своим крестом. Точнее, «моген Довидом». В 1945 году одной знакомой Лиля заявила: «Когда застрелился Маяковский — умер великий поэт, когда умер Ося, умерла я». И прожила после этого еще лет тридцать.

В 1904 году тринадцатилетняя Лиля и шестнадцатилетний Осип познакомились на домашней вечеринке в доме Лилиной одноклассницы Лизы Румер. И симпатичная нимфетка сразу же влюбилась в серьезного малорослого гимназиста из хорошей семьи. Почему-то в него были влюблены многие девочки из ее гимназии. Ося благосклонно оценил чувства Лили Каган. Они созванивались, встречались, посещали театры и «электрические синематографы», катались на извозчике и даже целовались. Пока Осип не заявил, что его чувства к ней не так сильны, как следовало бы им быть.

Юная девица была убита горем, но не отчаялась. Осенью 1905 года она устроила так, чтобы Осип Брик был приглашен на бал в Охотничьем клубе, где Лиля и Лиза Румер были распорядительницами. И снова встречи, театры, киношки, катания, редкие поцелуи и снова никаких особенных результатов. А Лиля хотела большего и знала, чего именно, поскольку уже не была неискушенной девственницей.

Много лет спустя она совсем иначе описывала обстоятельства своего знакомства с Бриком. В одном классе с ней училась Вера Брик, родная сестра серьезного гимназиста. Весной 1905 года в сопровождении брата Вера зашла за Лилей, и они втроем отправились на собрание тайного революционного гимназическо-студенческого кружка, которым Ося руководил. Читать, стало быть, Ленина и Маркса, писать прокламации и листовки, учиться стрелять из револьверов. Время-то было какое! В стране революция! При этом Ося Брик был исключен из гимназии за политику.

Прошло бурное лето, началась бурная осень. Члены кружка устроили манифестацию в поддержку террористки Марии Спиридоновой, участвовали в демонстрации на похоронах революционера Николая Баумана. Причем отец не хотел пускать своенравную дочь, и Лиле пришлось убегать из квартиры через черный ход. А в декабре, в разгар восстания рабочих в Москве в дверь раздался звонок. Испугавшись, что это жандармы с обыском, Лиля спешно порвала всю имевшуюся у нее нелегальную литературу и спустила в унитаз. Но оказалось, что это дворник попросил плотнее завесить окна одеялами. Так тогда боролись с шальными пулями.

Правда о юных революционерах только в том, что Осип Брик действительно, отдавая дань радикальной моде, посещал какой-то кружок. Но ни в коем случае не руководил. И его действительно на пару месяцев исключили из гимназии. Но потом восстановили, и юноша закончил ее курс на «отлично». Сочинять байки о своем революционном прошлом в Советском Союзе было престижно, а иногда и необходимо.

До революций ли было Лиличке, когда в ее жизни наступило самое интересное? Она, девочка, в общем, умная, начитанная, никогда не блистала отличными оценками. Но неожиданно пятерки по литературе и русскому языку у нее посыпались одна за другой. Родители просто зачитывались ее сочинениями. И вдруг разразился крупный скандал. У Лили возник страстный плотский роман с гимназическим преподавателем словесности, который и писал за нее сочинения, и сам же их оценивал. Учителя уволили, Лилю оставили на второй год.

Весной 1906 года у нее роман с одним студентом, который даже делает ей предложение. Мать увозит ее полечить от избытка гормонов боржомскими водами. А там вспыхивает страсть с молодым образованным азербайджанцем, сыном нефтепромышленника. Может быть, в ее выдохе содержались феромоны? Потому что мужчины буквально липли к ней. Однажды в Художественном театре к ней подошел сам Федор Шаляпин и пригласил в свою ложу. Но Лиля была в сопровождении мамы и сестры Эльзы. Пришлось Шаляпину приглашать и их, охлаждая свои вожделения.

При этом легкие победы вовсе не мешают ее навязчивой любви к Осе Брику. Летом она отдыхает с матерью в Германии и принимается забрасывать Брика нежными посланиями. Осип отмалчивается, а потом посылает ей очень сдержанное, сухое письмо. Буквально несколько строк. Сравните с Андреем Белым, который в это же время пишет Любе Блок по сотне страниц ежедневных воздыханий. И тогда Лиля решает покончить с собой. Ни одна из десятков (если не сотен) будущих интрижек, влюбленностей, романов не вызывала у нее такой реакции. Только идея-фикс — Осип Брик. Попытка самоубийства заканчивается смешно. Бдительная Елена Александровна, заметив приготовления дочери, подменила горсть успокоительных таблеток горстью слабительных. Но все же Лиля переживала всерьез, следствием чего стал нервный тик на лице, сохранившийся у нее на всю жизнь.

Ося по семейным традициям поступил на юридический факультет Московского университета, а Лиля кое-как продолжила обучение в гимназии. И продолжила свое победоносное шествие. В пятнадцать лет она совершила поступок, который в те времена по эпатажности приравнивался к самому скандальному адюльтеру, — коротко постриглась. Шикарная рыжая коса немало способствовала ее успеху у мужчин. Но новый облик не убавил, а прибавил ей обаяния.

…

В 1907 году, отдыхая у бабушки в Польше, Лиля соблазнила родного дядю. Он был даже готов бросить семью и жениться на племяннице. Ни родители, ни раввины не могли сладить с этой напастью на приличное общество. А ведь помимо скандальных, у нее случалось множество разовых связей. При этом Лилю вряд ли можно было считать нимфоманкой. Эротоманкой, да. Свои победы она совершала изящно, легко, под настроение. Как профессиональному поэту написать стишок.

Елена Александровна поняла, что на дочь следует махнуть рукой, когда во время очередной попытки умерить пыл Лилички случился новый скандал. В саксонском санатории лечение водами и грязями привело к тому, что директор санатория собрался развестись с женой ради рыжей пациентки. В Москве новый роман с учителем музыки Крейном закончился абортом, после которого Лиля не могла иметь детей. И не очень в них нуждалась.

В 1911 году уже в двадцатилетнем возрасте Лиля Каган закончила гимназию и решила продолжить обучение в Германии. У нее обнаружились неплохие способности к рисованию и лепке. А в художественном училище в Мюнхене выяснилось, что она сама превосходный источник вдохновения. Она позировала одетой и обнаженной своему любовнику художнику Гарри Блюменталю. Снималась в стиле ню и у фотографов. Одновременно крутила роман с начинающим режиссером Алексеем Грановским (Авромом Азархом), будущим создателем еврейского театра в Москве.

Проучилась Лиля недолго. Вернулась на родину, где снова вспыхнули чувства к уже преуспевающему клерку отцовской ювелирной фирмы Осипу Брику. Что нисколько не мешало ей жить с другим богатеньким наследником, сыном банкира Львом Гринкругом. Здесь открылось еще одно замечательное качество Лилички. Бросая любовников, она зачастую обходилась без скандалов и страданий, сохраняла с ними дружеские отношения. Лева Гринкруг позже снимался вместе с ней и Маяковским в одном фильме. Лишь с великим поэтом у нее никак не обходилось без страданий с его стороны. Но и Владимира Владимировича она, в конце концов, приучила к легкости бытия.

А вечной ее «тяжестью» оставался Ося. «…это повторялось семь лет. Семь лет мы встречались случайно, а иногда даже уговаривались встретиться, и в какой-то момент я не могла не сказать, что люблю его, хотя за минуту до встречи и не думала об этом. В эти семь лет у меня было много романов, были люди, которых я как будто любила, за которых даже замуж собиралась, и всегда так случалось, что мне встречался Ося, и я в самый разгар расставалась со своим романом. Мне становилось ясным даже после самой короткой встречи, что я никого не люблю, кроме Оси».

Мечта сбылась в 1912 году. 26 марта Лиля и Осип поженились. Особенно радовались Каганы, что дочка наконец пристроилась и, может быть, прекратит свои сексуальные загулы. Два года спустя Осипу нашли практику в Петербурге и купили большую квартиру на улице Жуковского, неоднократно позже воспетую Маяковским.

После свадьбы Лиля заказала экслибрис для их с мужем библиотеки. На штампе были изображены целующиеся герои знаменитого средневекового романтического сюжета Франческа да Римини и Паоло Малатеста. Вместо обычной надписи «Из книг Л. Ю. и О. М. Бриков» была сделана такая: «В этот день они больше не читали». Но это было неправдой. Любили они почитать друг другу на сон грядущий. Особенно что-нибудь из современной поэзии.

Циничная Лиля Юрьевна позже рассказывала Маяковскому (и не ему одному) о своих впечатлениях о первой брачной ночи с Осей. Владимира, довольно молодого еще человека, к тому же безумно влюбленного в Лилю, почему-то это очень шокировало. А впечатления сводились в основном к тому, что, несмотря на романтическую обстановку с шампанским и фруктами на ночном столике, у сверхопытной женщины и совершенно неопытного двадцатичетырехлетнего сына юриста ничего не получилось. Лиля без всякого презрения констатировала факт, назвав то ли всего Осипа, то ли часть его тела «непомерком». Выяснилась и пропасть в темпераментах. Если Лиле требовалось много секса, то ему почти и не требовалось. И она… как ни в чем не бывало продолжила его любить.

Трудно сказать, совсем ли, сразу ли между супругами была исключена сексуальная составляющая. Репортерам и исследователям клубнички совсем не требовалось заглядывать в ее постель. Она сама охотно обо всем рассказывала. Но все обнародованные ею факты требовалось делить на восемь. Как молодого Маяковского доводила до исступления раньше, так и молодого Андрея Вознесенского позже престарелая Лиля Юрьевна однажды шокировала рассказом. «Я любила заниматься с Осей любовью. В такие моменты мы запирали Маяковского на кухне. Володя там выл, плакал, царапался в дверь, просился к нам…» Следует учесть, что и про «непомерка» Лиличка тоже могла наврать.

Во всяком случае, между супругами сам собой возник договор о том, что они будут любить друг друга до гроба, а похоть удовлетворять на стороне. Для этого необходимо было только желание. Никто никому чинить в этом деле препятствий не имел права. Некоторое время спустя Маяковский будет вынужден мысленно подписать этот устный договор. Но наступят совсем особые отношения.

А пока у Лили, что в Москве, что в Питере, роман за романом, свидание за свиданием. Одно из них чуть не привело к интересному знакомству. Однажды в театре с Лилей познакомился банкир Дмитрий Рубинштейн. И предложил ей посетить своего друга Григория Ефимовича Распутина. Уже знаменитая любовница имела шансы сойтись с самым знаменитым любовником России. Но встречаться со старцем ей запретил муж. В первый и последний раз что-то запретил. И она в первый и последний раз его послушалась.

Наверное, судьба Лили Брик могла сложиться совсем иначе, сблизься она с Распутиным. Наверняка ее ждала бы эмиграция и безвестность. Но в некоторых вещах Осип Максимович был прозорлив. Шел 1915 год. Разгар войны и канун огромных перемен в России. Трудно было предположить, что они окажутся столь радикальными. Но если окажутся, вряд ли можно было себе представить, что их воспоет кто-нибудь лучше, чем молодой, но уже достаточно известный поэт-футурист Владимир Маяковский.

* * *

В двадцатые годы процесс ликвидации безграмотности породил множество начинающих поэтов. Конечно, пролетарских, в крайнем случае, крестьянских. Среди тех, на кого они равнялись, безусловно, первым был Маяковский. Некоторые эпигоны были уверены, что фамилия Маяковский — псевдоним, говорящий о том, что поэт — маяк, освещающий недостатки настоящего и показывающий дорогу в будущее. В подражание эпигоны себе брали «поэтические» псевдонимы Прожекторский, Лученко, Светлый. У Михаила Шейнкмана получилось сделать себе поэтическую карьеру, когда он взял себе псевдоним Светлов.

Маяковский — фамилия украинского происхождения. И отец Владимир Константинович Маяковский, и мать Александра Алексеевна Павленко были дворяне родом из кубанских казаков. А у тех почти все носят украинские фамилии и почти никто не помнит украинского языка. Дотошные биографы поэта, строя его генеалогическое древо, нашли у предков родственные связи даже с Пушкиным и Гоголем. Но это ровным счетом ни о чем не говорит. Владимир Владимирович оказался единственным поэтом в своем роду.

Отец служил по лесному ведомству и судьба занесла его в Грузию. Там в горном селе Багдади недалеко от Кутаиси 7 июля 1893 года и родился последним ребенком в семье Володя. У него были еще старшие сестры Людмила и Ольга. Владимир Константинович служил в Багдади лесничим. Не дедом с берданкой, пугающим незаконных порубщиков, а обыкновенным чиновником с неплохим окладом. Через несколько лет отца повысили и перевели в город Кутаиси. Тогда было принято писать названия тамошних городов без гласных грузинских окончаний: Кутаис, Тифлис, Батум, Сухум, Боржом. Там Маяковский пошел в гимназию. Учился неважно.

Многое из своей биографии поэт превратил в стихи.

Я с детства любовью был одаренный.

Но с детства

людьё

трудами муштровано.

А я —

убёг на берег Риона

и шлялся,

ни чёрта не делая ровно.

Сердилась мама:

«Мальчишка паршивый!»

Грозился папаша поясом выстегать.

А я,

разживясь трехрублевкой фальшивой,

играл с солдатьём под забором в «три листика»…

Кстати, игра в карты, причем серьезная, на деньги, осталась страстью Маяковского на всю жизнь.

1906 год принес большие перемены в жизнь семьи. Ее глава Владимир Константинович умер совершенно нелепым образом. Сшивая бумаги, уколол палец иголкой. И не обратил на такую ерунду внимания. Но в результате воспаление, нагноение, сепсис, смерть. У его сына, человека впечатлительного, с той поры выработались два устойчивых психоза — айхмофобия, боязнь иголок, булавок и других мелких колющих предметов, и вермифобия, боязнь микробов, случайно заразиться. Он ни разу не пришил себе пуговицу. Приходилось кого-нибудь просить. Боялся, как это ни покажется смешно, уколоться о собственную щетину, поэтому брился ежедневно. И все время таскал с собой мыльницу с мылом, моя руки при каждом удобном случае.

Мать со взрослой Людмилой и подростками Олей и Володей перебралась в Москву в надежде на помощь государства. В автобиографии «Я сам» Маяковский вспоминал: «Двинулись в Москву. Зачем? Даже знакомых не было… Сняли квартиренку на Бронной… С едами плохо. Пенсия — 10 рублей в месяц. Я и две сестры учимся. Маме пришлось давать комнаты и обеды. Комнаты дрянные. Студенты жили бедные. Социалисты. Помню — первый передо мной „большевик“ Вася Канделаки». Отсюда и ранняя революционность Маяковского.

Владимир поступил в 5-ю гимназию[14]. «Единицы, слабо разноображиваемые двойками. Под партой „Анти-Дюринг“… Беллетристики не признавал совершенно. Философия. Гегель. Естествознание. Но главным образом марксизм. Нет произведения искусства, которым бы я увлекся более, чем „Предисловием“ Маркса. Из комнат студентов шла нелегальщина… Помню отчетливо синенькую ленинскую „Две тактики“»[15]. Хорош был бы поэт, если б этим его обучение ограничилось.

В 1908 году Маяковский был исключен за неуплату. Тогда же в талантливом недоучке проснулась страсть к сочинительству. «Третья гимназия издавала нелегальный журнальчик „Порыв“. Обиделся. Другие пишут, а я не могу?! Стал скрипеть. Получилось невероятно революционно и в такой же степени безобразно».

Тогда же пятнадцатилетнего подростка запросто приняли в РСДРП (б). Это Лиля Брик придумывала себе революционное прошлое. А у Маяковского все было на самом деле. Юного и более-менее образованного эсдека направили пропагандировать среди рабочих. Ненадолго. Где-то через месяц арестовали. Всего за два года революционной работы больше года тюремного срока. В одиночной камере Бутырки — 11 месяцев. В отличие от тюрем, куда сажали пришедшие к власти коммунисты, в царских застенках заключенные никогда не испытывали недостатка в книгах. И не были загружены работой. Каналы и железные дороги тогда строили вольнонаемные люди. Так что времени было предостаточно. Некоторые революционеры специально стремились сесть, когда чувствовали острую необходимость заняться самообразованием.

Нащупал верную дорогу и Маяковский. В самом деле, читать в 15 лет Маркса и Ленина — непонятно и скучно. До 1917 года этим занимались из чувства бравады, после — по необходимости. Маяковский начал читать стихи и прозу. И начал писать уже по внутренней потребности поэта. Но вначале плохо. «Вышло ходульно и ревплаксиво. Что-то вроде:

В золото, в пурпур леса одевались,

Солнце играло на главах церквей.

Ждал я: но в месяцах дни потерялись,

Сотни томительных дней.

Исписал таким целую тетрадку. Спасибо надзирателям — при выходе отобрали. А то б еще напечатал!» Далее случилось то, о чем в биографии «Я сам» поэт не пишет. В 1910 году он вышел из РСДРП и больше никогда ни в какую партию не вступал, хотя в должные годы в стихах и в полемике утверждал, что он коммунист. Может, фортуна его хранила, а может, полицейский Махмудбеков, оказавшийся давним другом отца Маяковского и рискованно для себя отмазавший юнца, когда того взяли с оружием и когда тому грозила ссылка в Туруханск. А то б еще со Сталиным там познакомился.

Затем целый год сплошного ученичества и сидения на шее у родных. Позже он отдаст им сторицей. Разочарование в поэзии подвигло его на обучение живописи. Сначала в подготовительном классе Строгановского училища, а с 1911-го — на первом курсе Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Он действительно много рисовал. В советские годы рисунки Маяковского в «Окнах РОСТА» стали даже своего рода модным эталоном плакатного стиля. Но все же в этом роде деятельности Маяковский не создал ничего особенного — шаржист, карикатурист. Судьбе было угодно прославить Владимира как оригинального, необычного, страстного поэта. А после этой неоспоримой славы можно было уже продаваться большевикам и тосковать о том, что поэма «Хорошо» отнюдь не творческая вершина. Эта вершина была раньше и оказалась неразрывно связана с Лилей Брик.

Но вначале было нужно, чтобы в Россию пришел футуризм. Только прежде пару слов о коммунистической культуре. Когда власть в России взяли большевики, некоторым восторженным интеллигентам показалось, что сбылись вековые чаяния угнетенных классов, наступила новая эра в истории планеты, а с ней и новая культура. Но быстро выяснилось, что так называемая диктатура пролетариата — это диктатура ВКП(б) и ВЧК. А из трудов обожествляемых экономистов Маркса, Энгельса и Ленина вообще ничего не выжмешь, что могло бы послужить философским обоснованием какой-то новой культуры. Как Луначарский и бесчисленные доктора научного коммунизма ни старались. В конце концов советской культурой сделалось второе издание классицизма.

Новая культура возникала сама по себе, используя как философский базис ницшеанство, теории Владимира Соловьева и многое другое. Модернизм в архитектуре, символизм, акмеизм, неославянофильство и пр. в литературе, кубизм, абстракционизм и фовизм в живописи. Кое-что из этого продолжало цвести в двадцатые годы и в Советской России, пока всех не свели к одному знаменателю. В том числе и родившееся в Италии агрессивное течение в поэзии и живописи футуризм.

Отцом его считается прозаик, поэт и философ Филиппо Томмазо Маринетти. Вместе с ним «Манифест футуризма» подписали художники Умберто Боччони, Джованни Руссоло, Карло Карра, Джино Северини и еще несколько человек. Документ был издан 20 февраля 1909 г. в газете «Фигаро». Само название подразумевает культ будущего и дискриминацию прошлого вместе с настоящим. «Самые старые среди нас — тридцатилетние, — объявлял тридцатитрехлетний Маринетти, — за 10 лет мы должны выполнить свою задачу, пока не придет новое поколение и не выбросит нас в корзину для мусора…» В манифесте Маринетти провозглашался «телеграфный стиль» в поэзии, отказ от традиционной грамматики, право поэта на свою орфографию и словотворчество. Свои картины Боччони и Руссоло посвящали поездам, автомобилям, самолетам. Мотоцикл был объявлен более совершенным творением, нежели скульптуры Микеланджело. Маринетти говорил: «Жар, исходящий от куска дерева или железа, нас волнует больше, чем улыбка и слезы женщины», «Новое искусство может быть только насилием, жестокостью».

В 1912 году в Париже состоялась первая выставка художников нового направления, будетлян, как иногда футуристов называли по-русски. Отказываясь от старой и современной культуры, творя нечто бесчеловечное, нечто для роботов, андроидов (хотя их тогда и в идее не существовало), Маринетти откровенно провозглашал себя певцом грядущих кровавых революций. Предлагал этим революциям свои услуги. И они действительно понадобились, когда в Италии к власти пришел Муссолини. Между прочим, незадолго до прихода к власти Муссолини считали в Италии настолько преданным учеником Ленина, что журналисты называли его Муссоленин.

В Россию футуризм завез художник и поэт Давид Бурлюк. Он был на 11 лет старше Маяковского. Ко времени поступления обоих в училище живописи, ваяния и зодчества Бурлюк уже 11 лет учился в разных художественных школах в России и за границей. И многое успел узнать. В частности, про футуристов и Маринетти. Весьма небедный человек выделялся среди студентов безупречным костюмом и лорнеткой. И Гиппиус, и Бурлюк, пользовавшиеся этим видом очков, почему-то раздражали собеседников. Давиду Давидовичу сей оптический прибор, впрочем, был жизненно необходим. Дело в том, что в ранней юности два горячих еврейских парня, родные братья Давид и Володя как-то подрались. Да так серьезно, что Володя выбил родственнику глаз. С тех пор его левое око было стеклянным, а правое с небезупречным зрением. Тем не менее Бурлюк стал художником. Рослый и громогласный Маяковский тоже выделялся среди студентов. Только был бедным.

…

Они вначале чуть не подрались. Но потом сошлись. Старший рассказал младшему, убежденному социалисту о футуризме. И однажды Маяковский решил прочитать Бурлюку строчки, написанные в новом стиле, сказав, что это стихи его знакомого. На что Бурлюк среагировал неожиданно: «Да это вы же ж сами написали! Да вы же ж гениальный поэт!» Иногда авансы бывают полезны. На другой день, представляя юнца кому-то из знакомых, Бурлюк заявил: «Мой гениальный друг. Знаменитый поэт Маяковский». А потом, отведя в сторонку, сказал: «Теперь пишите. А то вы меня ставите в глупейшее положение».

Так Маяковский был вынужден стать поэтом. Он много и тщательно работал над стихами, вымарывая, вставляя, переписывая. А Бурлюк взял его на содержание, выдавая по 50 копеек в день. Только более чем через год, в конце 1912-го в самодеятельном сборнике футуристической группы «Гилея» «Пощечина общественному вкусу» вышли первые печатные стихи Маяковского «Ночь» и «Утро». Но эти звуко- и цветопись уже были новым словом в поэзии.

Багровый и белый отброшен и скомкан,

в зеленый горстями бросали дукаты,

а черным ладоням сбежавшихся окон

раздали горящие желтые карты…

Между прочим, многие ранние стихи Маяковского печатались без знаков препинания. Футуристы вели с ними борьбу. Среди тех, кто примкнул к новой организации, оказались поэты Велимир (Виктор) Хлебников, Алексей Крученых, Василий Каменский, Елена Гуро, Бенедикт Лившиц, Виктор Шкловский. Позже к ним примкнут молодые провинциалы Кирсанов, Асеев, Мартынов, художники Малевич, Гончарова, Попова и др.

В советские годы футуризм будет объявлен формалистическим течением, штукачеством, а участие в нем главного певца коммунизма Маяковского — чистой случайностью. Критики и панегиристы, а следом и школьные программы обычно будут отмечать начало подлинного творчества в критике всего буржуазного в «Облаке в штанах», в антивоенном пафосе «Войны и мира» и не замечать всего остального того же периода. На самом деле Маяковский плоть от плоти футуризма. И до появления в его жизни Осипа Брика поэта издавали в основном в тонких брошюрках на средства Давида Бурлюка. В «Я сам» Маяковский отмечал: «Издатели не брали нас. Капиталистический нос чуял в нас динамитчиков. У меня не покупали ни одной строчки».

Тем не менее о футуристах говорили и писали в скандальных хрониках. Группа поэтов и художников с 1913 года принялась разъезжать по стране с выставками и концертами. Молодым людям даже удавалось кое-что зарабатывать. Одно появление на сцене Маяковского в знаменитой желтой кофте или Бурлюка с нарисованными на щеках лошадками уже вызывало радость радикалов и ярость консерваторов.

Также будущие критики напишут о том, что Маяковский как поэт был наголову выше остальных футуристов. Трудно сказать. Самые талантливые среди них были хороши каждый по-своему. Вот стихи футуристов, написанные примерно в одно время, в 1913 году.

Алексей Крученых:

Я в ЗЕМЛЮ ВРОС

И ПОТЕМНЕЛ

ПОД ГРИВОЮ ВОЛОС

НАШЕЛ ПРЕДЕЛ

от славы ИСКУшенья

ЗАБИЛСЯ В СПРЯТ

НЕ слышу умиленья

ШЕПЧУ О СВЯТ

ПОДАЙ МНЕ силы

Елена Гуро:

Как высоко крестили дальние

полосы, вершины —

Вы царственные.

Расскажи, о чем ты так измаялся,

вечер, вечер ясный!

Улетели вверх черные вершины —

Измолились высоты в мечтах

Изошли небеса небеса…

О, чем ты, ты, изомлел — измаялся

Вечер — вечер ясный?..

Велимир Хлебников:

На эти златистые пижмы

Росистые волосы выжми.

Воскликнет насмешливо: «Только?» —

Серьгою воздушною ольха.

Калужниц больше черный холод,

Иди, позвал тебя Рогволод.

Коснется калужницы дремя,

И станет безоблачным время…

Владимир Маяковский:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестятной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Ну, кому что нравится. Хотя и вправду Маяковский повыше будет, но не на голову. В 1913 году вышел первый сборник Маяковского «Я» (цикл из четырех стихотворений). Он был написан от руки, снабжен рисунками Василия Чекрыгина и Льва Жегина и размножен литографическим способом в количестве 300 экземпляров. Поскольку протест футуристов против современности был обычно эпатажным, двадцатилетний Владимир тоже эпатировал читателей строчками:

Я люблю смотреть, как умирают дети.

Вы прибоя смеха мглистый вал заметили

за тоски хоботом?

А я —

в читальне улиц —

так часто перелистывал гроба том…

Но были там и на редкость лиричные, изысканные слова:

Морей неведомых далеким пляжем

идет луна —

жена моя.

Моя любовница рыжеволосая.

За экипажем

крикливо тянется толпа созвездий пестрополосая.

Венчается автомобильным гаражем,

целуется газетными киосками,

а шлейфа млечный путь моргающим пажем

украшен мишурными блестками…

Два года спустя, рыжеволосая Лиля Брик, читая эти строчки, вероятно, представляла, что Маяковский как истинный поэт предвидел, предвосхитил ее появление. В этом же году поэт обратился к драматургии. Была написана и поставлена в петербургском «Луна-парке» программная трагедия «Владимир Маяковский». Декорации для нее писали совсем еще молодые художники Павел Филонов и Иосиф Школьник, а сам автор выступил режиссером и исполнителем главной роли.

С этой первой пьесой произошел забавный случай. Маяковский назвал ее почему-то «Железная дорога», хотя там лишь однажды упоминается паровоз. Действие происходит в какой-то абстракции с абстрактными персонажами, куда более отвлеченными, чем персонажи блоковского «Балаганчика». Но, подавая рукопись в цензурный комитет для разрешения к постановке, поэт забыл указать на титульном листе название, а свое имя не забыл. И цензор, решив, что так и задумано, позволил публичное представление пьесы «Владимир Маяковский». Автору это понравилось, и ничего менять он не стал. В «Я сам» он написал о представлении «просвистели до дыр». Уважаемой публике было непонятно. Маяковский и в дальнейшем как драматург остался непонятен массовому зрителю и не понят коллегами, режиссерами, властями. Хотя некоторые строчки из пьесы разошлись на цитаты: «простое, как мычание», «ищите жирных в домах-скорлупах и в бубен брюха веселье бейте».

В общем, новая творческая жизнь увлекла поэта. Поэтому неудивительно, что в феврале 1914 года Маяковский и Бурлюк были исключены из училища за публичные выступления и пропуск занятий. Владимир стал профессионалом, бедным, мало издающимся, но зато уже популярным в некоторых молодежных кругах. Вполне естественно, что его потянуло к крупному жанру, и он начал писать гораздо более программную, чем пьеса, поэму с рабочим названием «Тринадцатый апостол».

При издании цензор потребовал дать поэме другое имя и многое, что посчитал богохульством, вычеркнул. Позже Маяковский к религиозной теме почти не обращался. Зарабатывал на новом культе Ленина. Но в дореволюционный период своего творчества… Известный психологический феномен. Когда человек активно на всех углах что-то ругает, на самом деле латентно это ругаемое он почитает. Скажем, утверждает, что Бога нет, но в глубине души верит, что есть. У Маяковского этот тезис встречается почти буквально.

Вот я богохулил.

Орал, что бога нет,

а бог такую из пекловых глубин,

что перед ней гора заволнуется и дрогнет,

вывел и велел:

люби!

Но в написанном Маяковским читается даже несколько иное. Он постоянно обращается к Богу без коленопреклонений, даже запанибрата. «…наклонюсь и скажу ему на ухо: — Послушайте, господин бог!», «Бог потирает ладони ручек». И это чудесное:

И бог заплачет над моею книжкой!

Не слова — судороги, слипшиеся комом;

и побежит по небу с моими стихами под мышкой

и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.

Поэма «Человек» вообще построена по модели Евангелия: рождество, житие, страсти, вознесение… Поэт не придумывает здесь ничего особенно нового, как и герои этой книги Мережковский и Блок. Его страстную душу, жаждущую общения с высшими силами, не устраивала сложившаяся система духовности, в частности — православная церковь. Понятное человеческое желание не чувствовать себя рабом Божьим, не доверять профессионалам-пастырям однажды привело к реформе католичества и появлению протестантизма. В православии этого не произошло. Что Маяковскому не нравилось. В некоторых случаях он даже отождествляет себя с Христом. Тоже понятная ересь поэта. Но как человек увлекающийся он вскоре сотворил себе надолго кумира, причем чрезвычайно грешного.

Когда началась Первая мировая война, Ленин неуклонно и последовательно желал своей родине потерпеть в ней поражение. Всегда придерживавшийся левых взглядов Маяковский поначалу был проникнут патриотизмом. И ужасом начавшейся бойни. Он разразился целым циклом стихотворений «Война объявлена», «Мама и убитый немцами вечер», «Я и Наполеон», «Вам!». Он даже отправился записываться добровольцем на фронт. Но не взяли из-за социалистического прошлого — политически не благонадежен. Тогда же он задумал поэму «Война и мир».

«В рассуждении, чего б покушать», как вспоминал поэт, он открыл в себе сатирика и начал печататься в «Новом сатириконе». Разного рода саркастические гимны и легкое вроде «По морям, играя, носится/ с миноносцем миноносица». Все приближалось к главному знакомству его жизни. Для чего природа наградила Владимира нужным поэту качеством — он был влюбчив.

Из его первых увлечений наиболее известны две Марии. Одна из них сестра лучшего друга Давида Бурлюка. Другая носила фамилию Денисова. И уже с ней трагедия неразделенной любви привела к прекрасным последствиям, поэме «Облако в штанах».

Вы думаете, это бредит малярия?

Это было,

было в Одессе.

«Приду в четыре», — сказала Мария.

Восемь.

Девять.

Десять.

Поэтам вообще свойственно страдать. Если в любви у него хорошо, то это может привести разве что к легкомысленной песенке. А если следует отказ, отлуп, душевная боль должна разрастаться до вселенских масштабов, порождать великолепную звукопись, вроде этой из «Облака»:

Дождь обрыдал тротуары,

лужами сжатый жулик,

мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,

а на седых ресницах —

да! —

на ресницах морозных сосулек

слезы из глаз —

да! —

из опущенных глаз водосточных труб.

Весной 1915 года у Маяковского разгорается новый роман с окончившей 8-й класс гимназии Эльзой Каган. Познакомились они на каком-то поэтическом вечере еще за два года до этого. Юная девица покорила Владимира способностью сразу запоминать большие стихотворные куски текста и его сочинения в том числе. Кстати говоря, сам он в молодости обладал уникальной памятью, записывал свои стихи на каких-то клочках бумаги, папиросных коробках, практически не имел черновиков, все помнил. И не только себя. Он вроде бы знал наизусть почти всего «Евгения Онегина».

Неискушенная, в отличие от старшей сестры, Эльза искренне полюбила поэта. Несмотря ни на что, теплые чувства к нему сохранились у нее на всю жизнь. А он тогда милостиво позволил перерасти их роману из платонического в сексуальный. Он старался произвести на девушку впечатление — брал напрокат визитку, цилиндр, трость из дешевого магазина на Сретенке. Маяковский никогда не страдал болезнями ног, тем не менее с определенного возраста все время ходил с тростью, а то и с большой тяжелой палкой. Это было модно. Обещал сводить Эльзочку в хороший ресторан, но по бедности водил только на прогулки. Обещал прокатить в Сокольники на извозчике, но катал на трамвае по Тверской, проезжали и площадь, которая будет носить его имя. Родители Эльзы его не жаловали, и он старался не попадаться им на глаза. То есть Маяковский о Лиле и Лиля о нем через Эльзу знали, но вот познакомиться целых два года не могли.

В июне 1915 года Маяковский выиграл в карты 65 рублей и решил съездить в популярное у интеллигенции местечко Куоккала на берегу Финского залива. Там находилась дача хорошего знакомого поэта Корнея Чуковского. Там он познакомился еще с некоторыми интересными людьми вроде Ильи Ефимовича Репина.

В Куоккале была дописана начатая ранее первая поэма «Облако в штанах». По воспоминаниям Чуковского, Владимир целыми днями бродил по пляжу или прыгал с валуна на валун на мелководье и бубнил себе под нос, ища нужные слова и рифмы. А по вечерам читал Корнею Ивановичу и его домашним «Облако», каждый раз с самого начала, добавляя написанное за день. Читал, энергично размахивая руками, громко, поражая своим странным голосом — басом, иногда срывающимся в фальцет. Эта мука продолжалась недели две. Даже восьмилетняя Лидочка Чуковская чуть не выучила поэму наизусть.

Правда, бывали и перерывы. Из «Я сам»: «Поехал в Мустамяки. М. Горький. Читал ему части „Облака“. Расчувствовавшийся Горький обплакал мне всю жилетку. Расстроил стихами. Я чуть загордился. Скоро выяснилось, что Горький рыдает на каждом поэтическом жилете».

Тем временем жившие в Петербурге Брики предпочитали на лето снимать дачу в Подмосковье поближе к родственникам. Тем временем преуспевающий Осип Максимович занимался не только юридическими делами. Он разнообразил свой бизнес, в частности, военными поставками. Шла Первая мировая, и на этом можно было сделать хорошие деньги. А заработанное благородно было потратить на что-нибудь культурное. Скажем, на издательство. Небольшое, но яркое. Почему бы и не издать скандальных футуристов? Они пророчествуют революцию. Бездарность царского правительства и командования уже ясно показывает, что революция в скором времени не исключена. На футуристах тоже можно заработать. В июле Маяковский вернулся в Москву. Так к двум углам фатально и неуклонно притягивался третий, чтобы образовать треугольник.

История

Одним несчастным для себя июльским днем Эльза Каган имела неосторожность привести наконец Маяковского на дачу в Малаховке, которую снимала ее старшая сестра с мужем. Все произошло в мгновение, которое длилось всего пару часов. Познакомились. Брик сказал, что хочет издавать футуристов. Маяковский предложил свою только что законченную поэму. Он занял эффектную позицию в дверном проеме, отчего стал казаться еще больше. И прочитал «Облако в штанах», вернее, тогда еще «Тринадцатый апостол», с первых же строчек поглядывая на сидевшую прямо напротив Лилю и больше ни на кого.

Вашу мысль,

мечтающую на размягченном мозгу,

как выжиревший лакей на засаленной кушетке,

буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;

досыта изъыздеваюсь, нахальный и едкий.

Для Лили это было необычно. Несомненно, очень талантливый, огромный, нахальный поэт. Какой-то новый поэтический сленг с неправильным, но выразительным применением приставок «вы» и «из». Он ей понравился. Она впечатлилась. А он сразу и без памяти влюбился. Невысокая рыжеватая сексапильная еврейка. Выдыхаемые ею флюиды соблазнения — ему не требовалось много и долго их вдыхать. Влюбчивый и ветреный поэт сразу забыл Эльзу. Но никто и представить себе не мог такой сумасшедшей любви с его стороны.

…

Закончив читать, он вдруг подошел к Лиле и сказал: «Можно я вам посвящу эту поэму?» И поцеловал ей руку. Осип Брик потер ладоши и объявил, что обязательно издаст эту гениальную поэму, хотя уверен, что с цензурой будут проблемы.

Через несколько дней Маяковский в московской гостинице целовал уже все тело чужой жены Лили Брик. И впал в оторопь, когда она сообщила ему, что муж в курсе их отношений, что он в принципе не против. Только не надо делать далеко идущих выводов и строить планы.

В течение июля и августа бедному Владимиру Маяковскому пришлось испытать главную психологическую травму своей жизни и найти относительно разумное продолжение своего дальнейшего существования. Как безумно влюбленный, он сделался и безумно ревнивым. Одна мысль о том, что его женщина ложится в постель со своим мужем, возможно даже предается с ним страсти, вызывала в нем острое желание убить Осипа. Вполне естественно. Но с другой стороны, Осип не только не ревновал, не только отнесся к сопернику вполне дружески, но и стал для него благодетелем. Брик отныне покупал все стихи Маяковского, платил за них по 50 копеек за строку. Прогресс за четыре года фантастический. Бурлюк платил 50 копеек в день, Брик — за строчку. А на эту сумму в те годы вполне можно было пообедать.

И Маяковский сделал правильный выбор. Свое любовное бешенство он стал выражать в стихах, а в быту, в жизни Ося Брик стал его лучшим другом. Но бешенство было ярким, плодотворным. Уже осенью Маяковский довольно быстро сочиняет поэму «Флейта-позвоночник». Немного меньше столетия спустя Александр Цекало написал слова к смешной песенке, которую исполнял с Лолитой Милявской:

Ты отказала мне два раза.

«Не хочу», — сказала ты.

Вот такая вот зараза

Девушка моей мечты.

Как ни кощунственно прозвучит, но эти слова и есть суть «Флейты-позвоночник». Но обида, ревность, всепрощающая и всеразрушающая любовь гиперболизированы до вселенских масштабов в лучшей, по мнению многих, поэме Маяковского.

Быть царем назначено мне —

твое личико

на солнечном золоте моих монет

велю народу:

вычекань!

А там,

где тундрой мир вылинял,

где с северным ветром ведет река торги, —

на цепь нацарапаю имя Лилино

и цепь исцелую во мраке каторги.

Писал он и об Осипе Брике во «Флейте» и других стихах:

Знаю,

любовь его износила уже.

Скуку угадываю по стольким признакам.

Или:

Минута…

и то,

что было — луна,

его оказалась голая лысина.

Лысый Брик читал это да нахваливал. И платил Маяковскому деньги. Такой, значит, цинизм, ставший частью русской культуры.

Некоторые биографы Маяковского пишут, что, блюдя видимость нравственности, в течение первых двух лет своего романа Владимир и Лиля интимные встречи устраивали в так называемых домах свиданий, дешевых гостиницах, где предавались греху любовники и куда также водили своих клиентов профессионалки. Это со слов самой Лили, которая вспоминала, что ей даже нравилось предаваться страсти в соседних номерах с проститутками. Она отчасти сама чувствовала себя такой. Но здесь она, как это за ней водилось, очевидно, присочиняла.

Уже осенью 1915 года Маяковский переехал в Петроград и откровенно поселился в квартире Бриков на улице Жуковского. Зачем нужно было бегать в дома свиданий? Осип Максимович ведь уходил из дома по многочисленным делам своего бизнеса? Дома у Бриков сам собой образовался литературно-художественный салон, где царила, разумеется, хозяйка. Собирались футуристы, поэты и художники прочих направлений. Бывал даже Горький до тех пор, пока он с Лилей крупно не поссорился. От Горького пошла сплетня, что Маяковский заразил венерической болезнью одну молоденькую девушку. Лиля явилась к буревестнику революции разбираться.

Она могла встать на защиту чести любовника. Но гораздо чаще мучила его изменами. С легкостью необыкновенной она заводила романы. Когда она покидала семейное гнездышко, обиженным Осе и Володе вместе бы горькую пить. Но Осе было все равно, а Володя бесился в стихах. Например, в яростном «Ко всему», написанном в начале 1916 года и первоначально называвшемся «Анафема». Поводом послужил невинный почти рассказ Лили о неудавшейся первой брачной ночи с Осипом. Взбесившийся Маяковский после этого талантливо предал анафеме Лилю, женщин, любовь вообще.

Теперь —

клянусь моей языческой силою! —

дайте

любую

красивую,

юную, —

души не растрачу,

изнасилую

и в сердце насмешку плюну ей!

Маяковский еженедельно ругался с Лилей, а заодно и с Осипом. Уходил, ночевал в гостиницах или у знакомых, напивался, ночи напролет играл в карты, возвращался, молил о прощении. И все по новой с тем же темпераментом. Самым опасным следствием этой страсти стала у Маяковского прослеживаемая в творчестве навязчивая мысль о самоубийстве. Она встречалась у поэта и до знакомства с Лилей. Во всем букете его психозов прекрасно уживался страх умереть от заражения с идеей покончить с собой.

Все чаще думаю —

не поставить ли лучше

точку пули в своем конце…

Теперь

такая тоска,

что только б добежать до канала

и голову сунуть воде в оскал.

(«Флейта-позвоночник»)

Аптекарь,

дай

душу

без боли

в просторы вывести…

А сердце рвется к выстрелу,

а горло бредит бритвою…

«Из сорок второго

куда ее дели?» —

«Легенда есть:

к нему из окна.

Вот так и валялись

Тело на теле».

(«Человек»)

В конце мая 1916 года, в очередной раз поругавшись с любимой, Маяковский уехал от Бриков и снял номер в гостинице. Накрутив себе нервы ревностью, добыл где-то пистолет с патронами. И однажды позвонил Лиле, сообщив, что сейчас застрелится. Наверное, гостиница была дорогой, раз с телефоном. Она попросила подождать его. Красивой сцены, когда она врывается в номер и видит перед собой хладный младой труп, не получилось. Бледный поэт сказал, что стрелялся, но произошла осечка. Второй раз не решился. Зато на столе лежало свежее стихотворное прощание «Лиличка!».

Через четыре года литературовед Роман Якобсон в домашней беседе с Лилей обронит:

— Я не представляю себе Володю старым, в морщинах.

Лиля серьезно ответит:

— Он ни за что не будет старым, обязательно застрелится.

В том же году у поэта появился шанс погибнуть на войне. Но это было бы уже не так эффектно, как уйти из жизни самому. Дела у России на фронтах шли не блестяще, раз понадобился политически неблагонадежный поэт. Маяковского призвали. Но военную службу он проходил в Петрограде по протекции Осипа Брика, у которого были хорошие связи. Чертежником в автошколе. Чтобы будущие шоферы изучали устройство автомобиля по рисункам классика советской поэзии.

Поэт и в самом деле не должен воевать. Особенно если он может воспеть и проклясть войну в стихах, как Маяковский. В горьковской «Летописи» кусками печатается поэма «Война и мир». Перекличка с Толстым получилась очень отдаленной. А название вообще другое. В дореволюционной орфографии «міръ» — антоним войны, а «миръ» — общество, вселенная. У Толстого в первом смысле, а у Маяковского во втором. Зачем поэту проливать кровь, когда он и так брал на себя всю вину человечества в военном безумии, подобно Христу.

Сегодня

не немец,

не русский,

не турок, —

это я

сам,

с живого сдирая шкуру,

жру мира мясо.

Тушами на штыках материки.

Города — груды глиняные.

Кровь!

Выцеди из твоей реки

хоть каплю,

в которой невинен я!

В начале 1917 года опять же кусками выходит в печати последняя поэма первого периода творчества Маяковского «Человек», опять же замешанная на любви к Лиле Брик. Можно считать, что это и последняя поэма Маяковского, вершина его поэзии. Того поэта-футуриста, который за пять лет до того, молодой и наглый, неожиданно для себя ярко вошел в литературу с парадоксальными образами, рифмами, построением строф, а главное — талантливой искренностью. Который в середине этого периода отравился любовью к замужней бестии. Она сделалась его музой, его мукой, виновницей главного, созданного им.

Да он и сам поэтическим сверхчутьем догадывался, что достиг какой-то вершины. Куда дальше в его культе богоподобия, если он начинает с описания рождества себя, как абсолютного, совершенного существа, продолжает осанной своему творчеству и неожиданно приводит к страстям и казням, состоящим только из неразделенной до конца, полной измен любви Лили.

Череп блестит,

хоть надень его на ноги,

безволосый,

весь рассиялся в лоске.

Только

у пальца безымянного

на последней фаланге

три

из-под бриллианта —

выщетинились волосики.

Вижу — подошла.

Склонилась руке.

Губы волосикам,

шепчут над ними они,

«Флейточкой» называют один,

«Облачком» — другой,

третий — сияньем неведомым

какого-то

только что

мною творимого имени.

Упоминание своих поэм тоже говорит о подведении каких-то итогов. Так же как позже в поэме «Про это» этот итог покажется Маяковскому далеким, минувшим идеалом.

— Забыть задумал невский блеск?!

Ее заменишь?!

Некем!

По гроб запомни переплеск,

Плескавший в «Человеке».

Поэмой «Человек» Маяковский ставит окончательный памятник своей несчастной любви к Лиличке, конец которой уподобляется концу света, каким видит его любой нормальный эгоцентрик-поэт.

Погибнет все.

Сойдет на нет.

И тот,

кто жизнью движет,

последний луч

над тьмой планет

из солнц последних выжжет.

И только

боль моя

острей —

стою,

огнем обвит,

на несгорающем костре

немыслимой любви.

А в нормальной земной жизни история любви двигалась к важнейшему рубежу синхронно с историей страны. Нетрудная служба в автошколе, которую Маяковский по большей части игнорировал. Трудная жизнь втроем в квартире Бриков. Карты, бильярд (еще одна страсть поэта), попойки и творчество. Вместе с Февральской революцией сама собой закончилась и отдача военной повинности родине.

Политикой оказываются увлечены все. Даже Осип Брик увлечен иногда в ущерб своему бизнесу. Маяковский в 1917 году впервые начинает ходить на работу в разные издательства и журналы. Но все же не очень утруждает себя этим. Развитие отношений внутри страны и внутри любовного треугольника куда более захватывающая тема.

В совсем недавней и современной ревизии событий октября 1917-го нередко слишком уж принижается значение взятия Зимнего дворца и захвата власти правительством Ленина. Называется не революцией, а переворотом. При этом сами большевики поначалу охотно пользовались термином «Октябрьский переворот». Как же не революция, когда жизнь в стране взорвалась, погубила миллионы жизней в кровавой междоусобице и потекла совсем на других основах придуманной, но оказавшейся живучей диктатуры ВКП(б) — ВЧК.

В автобиографии Маяковский пишет: «Принимать или не принимать? Такого вопроса для меня (и для других москвичей-футуристов) не было. Моя революция. Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось. Начинают заседать». То есть все-таки некоторые сомнения были. И некоторое недоумение осталось с началом заседаний.

Пошел он в Смольный не просто так с улицы. Откликнулся на призыв народного комиссара просвещения, которое у большевиков включало и культуру, Анатолия Луначарского отдать свой талант на службу революции. В числе немногих известных творцов.

Поступок для Маяковского вполне логичный. В юности настоящий эсдек, имевший опыт революционной работы, тюремный стаж и даже читавший в гимназии «Антидюринг» под партой. В молодости как футурист, пророчествовавший о приходе революции, проклинавший гнусности буржуазного строя. Всем им (кроме разве что Блока), сознательно присягнувшим новому строю художникам кисти, слова, сцены мечталось, что действительно каким-то волшебным образом наступит другая эра, в которой будут жить другие люди после недолгого переходного периода. И этим людям понадобится принципиально иное искусство, которое призывники Луначарского и начали немедленно создавать.

Маяковский написал «массовую» поэму «150 000 000», которую сначала опубликовал без имени, предлагая читателям дописывать и улучшать. Никто не стал этого делать. Он же к первой годовщине переворота создал пьесу нового типа, где действовали в основном безымянные фигуры конкретной классовой принадлежности, вещи и вещества, «Мистерию-буфф». Ее тут же поставил Мейерхольд. А затем, за неимением иного хорошего драматургического материала, Всеволод Эмильевич принялся революционно трактовать Шекспира и Мольера. Альтман декорировал Дворцовую площадь так, чтоб ее не узнали. Малевич радовал пролетариат не только черными квадратами, но и другими угловатыми фигурами.

Но очень быстро выяснилось, что коммунистам на первых порах требовались лишь прикладные, пропагандистские литература и искусство: лозунги, плакаты, монументы. Понаставили в Москве и Питере гипсовых Марксов и Лениных, пока их не попортило дождем. Сбили в Александровском саду с обелиска имена царей династии Романовых и написали имена Кампанеллы, Фурье, Плеханова и прочих предтеч. Никакие массовые поэмы и пьесы оказались не востребованы, а вот агитки, призывающие бить Врангеля и мыть руки перед едой, очень даже были нужны. На вторых порах оказалось, что коммунистической власти надо держать в крепкой узде тот самый победивший пролетариат и воспитывать новое поколение на простых и реалистичных примерах. И Маяковский постарался приспособиться, чтобы остаться в лидерах литературы революции. Плохо постарался. Это стоило ему репутации и жизни, в конце концов.

Главной особенностью русской социалистической революции стало и то, что диктаторской власти сразу потребовалось бороться с разнообразными внутренними врагами, потом бороться с недовольством и инакомыслием. Совершенно объективная борьба. И только победа в ней позволила продержаться советам так долго. Поэтому уже в ноябре 1917 года была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем во главе с Феликсом Дзержинским. Показав свою жестокую эффективность в военное время, она в мирное время вместо того, чтобы сократить свое значение, только увеличила. Тайная служба была необходима партийной верхушке и в клановом соперничестве за власть, и в идеологическом воспитании народа, и в силовых методах ведения экономики. ВЧК — ОГПУ — НКВД — МГБ — КГБ помимо функции управления, охраны, наказания всегда несла (несло, нес) функцию устрашения. Именно в этом органе нашли свою удобную нишу в наступившем строе супруги Осип и Лиля Брики.

Это был и спасительный, и стратегический маневр. Буржуазия стала главным врагом диктатуры пролетариата. А Ося и Лиля были ее типичными представителями уже в котором поколении. Зачем подвергать свою жизнь опасности, когда можно сделаться в какой-то степени хозяевами изменившихся обстоятельств? По-прежнему все решали связи, и у предприимчивого Осипа Максимовича они нашлись и здесь.

Позже в разных биографических свидетельствах говорилось, что О. М. Брик служил в юридическом отделе ОГПУ то ли с 1920-го, то ли с 1921 года по 1924 год и был уволен за нерадивость и непролетарское происхождение. Это при Дзержинском-то, который сам имел настолько непролетарское происхождение, что после его смерти даже родное местечко в Белоруссии не пришлось переименовывать. Оно издавна называлось Дзержиново по своим помещикам. А Лиля Брик вообще никогда не была сотрудницей органов. Но, во-первых, сотрудниками можно было быть и секретными, как тогда мило сокращали, сексотами. А во-вторых, близость Бриков к советской тайной службе началась гораздо раньше, с самого начала существования ВЧК. Есть и свидетельства о том, что Брика видели на Гороховой, где в Петрограде комиссия первоначально и располагалась, уже в декабре 1917-го. Равно как и Бабеля, о котором речь пойдет ниже. Не говоря уже о косвенных признаках того, что так оно и было. Во всяком случае, Лиля Брик числила своим знакомым молодого партийного функционера, а потом чекиста Якова Агранова с 1918 года. А он сыграл большую роль в истории нашего любовного треугольника. Превратиться же из знакомого в любовника Лили было обычным делом.

Причем надо заметить, что, вопреки мнению некоторых любителей конспирологии, ищущих повсюду следы тайных еврейских заговоров, ВЧК с самого начала не была еврейской лавочкой. Она была скорее латышской лавочкой.

Для переезда тройственной семьи в Москву в феврале 1919 года было много причин. Петроград после ликвидации столичного статуса начал быстро превращаться в провинциальный город. Москва, несмотря на все трудности Гражданской войны, все-таки представляла больше перспектив как в области литературы, так и секретной службы. И наконец, это определяла военная стратегия. Белые наступали по всем фронтам. И в отдаленной от границ Москве было как-то поспокойнее, чем в окраинном Петрограде. В нерушимости советской власти были уверены немногие. И в случае ликвидации большевистского режима Маяковскому и Брикам пришлось бы несладко.

Решение созрело еще летом 1918-го, когда семейство, как обычно, снимало дачу в Подмосковье. Тогда же, кстати, Лиля попрощалась с младшей сестрой. Эльза перестала переживать по поводу того, как ловко Лиля отбила у нее Маяковского, и вышла замуж за офицера французской военной миссии в Москве Андре Триоле. Тут же миссия прекратила свое существование в связи с заключением Россией сепаратного мира с немцами и разрывом дипотношений с Францией, и Эльза уехала с мужем на его родину. Переезд троицы в Москву задержала премьера «Мистерии-буфф» в первую годовщину Октябрьской революции. Маяковский теперь вообще стал много сочинять к разным годовщинам и юбилеям. «Мистерию», кстати, освистали. Хоть пьеса и очень революционна.

Вот только с жильем в Москве теперь были большие проблемы. Буржуев уплотнили, коммунальное хозяйство разрушили. Удалось получить только комнату в разваливающемся доме в Полуэктовом переулке вблизи трех вокзалов без отопления, со сломанной канализацией. Но зато вместе. Зато на входной двери, где тогда было принято писать фамилии жильцов и кому сколько раз звонить, значилось «Л. Ю. и О. М. Брики, В. В. Маяковский». Так же значилось и на всех прочих входных дверях их жилищ. Об этом периоде Маяковский как-то даже ностальгировал позже в своей главной советской поэме «Хорошо».

Двенадцать

квадратных аршин жилья.

Четверо

в помещении —

Лиля,

Ося,

я

и собака

Щеник.

Шапчонку

взял

оборванную

и вытащил салазки.

— Куда идешь? —

В уборную

иду.

На Ярославский.

Дворняга Щеник значился безусловным любимцем семьи в те голодные годы. Маяковский, когда ему случалось писать Лиле письма, теперь подписывался «Щеник» или «Щен». А иногда сокращенным именем «Вол». Тянул, как вол, свою лямку любви и был предан, как собака. Как-то в более сытое время в кафе Маяковский с Лилей встретили Ларису Рейснер. Посидели, поболтали, ушли. Но Лиля забыла свою сумочку. Маяковский вернулся за ней.

— Теперь вы так и будете таскать эту сумочку всю жизнь, — заметила Рейснер.

— Я, Лариса, готов эту сумочку в зубах носить. В любви обиды нет.

Вскоре Маяковский устроился в отдел агитации Роста (Российского телеграфного агентства). Начался период всевозможных ревчастушек, стишков с картинками, рекламных слоганов. Хоть Маяковский и писал: «…считаю „Нигде кроме, как в Моссельпроме“ поэзией самой высокой квалификации», он лгал себе. Но зато это приносило семье постоянный доход. Вернее, до начала НЭП — постоянные продуктовые и прочие пайки. Он помогал и семье — маме, сестрам с их неудавшимися замужествами. Теперь Маяковский сменил Осипа Брика на посту главного кормильца в треугольнике. У последнего официальным источником доходов сделались литературоведческие статьи, не очень удачные. Сколько ему платили на Лубянке — секрет. А Лиля отродясь не зарабатывала денег. Разве только случайно. А зачем, когда в любой момент ей могли подсобить любовники?

…

Из всех ее романов, по-прежнему кореживших душу Маяковского, один оставался довольно тайным и для ее любовника спасительным. В Питере жил литературовед Николай Пунин, писавший, в отличие от Осипа, весьма удачные статьи. Был он к тому же бабником, к великому огорчению своей супруги Анны Евгеньевны. И в 1920 году во время его частых поездок в Москву общая эротическая страсть с Лилей Брик привела их друг к другу. Живя в тройственной семье, Лиля встречалась с любовниками днем на их территории. Пунин с удовольствием вспоминал это время, писал: «Не представляю себе женщины, которой я мог бы обладать с большей полнотой. Физически она создана для меня…»

А 6 августа 1921 года Пунина вместе с группой интеллигентов загребла Петроградская ЧК по высосанному из пальца делу профессора В. Н. Таганцева. В числе прочих арестованных был и выдающийся поэт Николай Гумилев. А вел это дело от начала до конца, между прочим, уже упоминавшийся Яков Агранов. Есть предположение, что с ним уже тогда Лиличка Брик интимно встречалась. Агранов хотел выслужиться и заставил Таганцева дать показания в создании боевой организации, имевшей целью ликвидировать советскую власть в Петрограде. Тогда за это быстро расстреливали.

И супруга Пунина нашла гениальное решение. Приехала в Москву и бросилась в ноги Лилечке: «Спасите моего и… вашего в некоторой степени Колю!» Видимо, Пунин был хорошим любовником. Расстреляли всех, кроме Пунина. И Таганцева, и Гумилева. А Коля потом сошелся с вдовой Гумилева (хотя они давно были в разводе) Анной Ахматовой. И они зажили тоже некой тройственной семьей: Пунин, Пунина и великая Анна Андреевна.

В 1920 году Маяковский дважды печатает поэму «150 000 000». Один раз, как уже упоминалось, анонимно, другой раз — нет. Этот образец футуристической патетики, поставленной на службу пролетарской революции, чем-то напоминает «Мистерию-буфф». Тоже действуют не только люди, но и животные, вещи, леса, поля, сливающиеся в символическое существо Ивана, которому противостоит столь же сборное и чудовищное олицетворение старого строя — Вудро Вильсон. В советские годы повсюду — от школьных учебников до научных статей тиражировалась история о том, что Ленин как идеальное мерило всего, в том числе и стихов, прочитал в «Известиях» (где Маяковский был штатным поэтом) сатирическое стихотворение Владимира Владимировича «Прозаседавшиеся» и очень его похвалил. А до этого, мол, ругал. А за что именно ругал, школьникам не сообщалось, только ученым. За «150 000 000». Конкретно за такие строчки:

Жажда, пои!

Голод, насыть!

Время

в бои

тело носить.

Пули, погуще!

По оробелым!

В гущу бегущим

грянь, парабеллум!

И еще за такие:

Мы

тебя доконаем,

мир-романтик!

Вместо вер —

в душе

электричество,

пар.

Вместо нищих —

всех миров богатство прикарманьте!

Стар — убивать.

На пепельницы черепа!

Потому что, обиделся Ленин, убивать стариков и стрелять в отступающих красноармейцев — это не наш метод. Только убеждение, деликатная пропаганда. Или вот бьющая не в бровь, а в глаз сатира. Ленин не понимал предлагаемого нового искусства. Он любил «Апассионату» и Льва Толстого, потому что тот глыба. Маяковскому о критике сообщили, и он начал писать так, чтобы всех устраивало. Оставил себе немножечко для души, которую, купленную, делили между собой советская власть и Лиля Брик.

Летом 1920 года семейство снимает дачу в поселке Акулова гора под городом Пушкино в Подмосковье, где, согласно известному стихотворению, в гости к Маяковскому пожаловало солнце. Место понравилось. Вскоре изменилось и место постоянного жительства. Семья получила уже несколько комнат в коммуналке в Водопьяном переулке.

Следующий год стал по-своему революционным в истории треугольника. Все трое пошли гулять на сторону. Если для Лили увлечение работником Наркоминдела Михаилом Альтером обычный романчик, то двое мужчин решились изменить ей едва ли не впервые. У стремившегося к постоянству Брика любовь с Евгенией Соколовой получилась спокойной и долгой. Лиля с привычной в таких случаях теплотой относилась к появившейся наконец у мужа пассии. Когда те расстались, помогала Соколовой, как могла. У Маяковского стремительный и нервный адюльтер с поэтессой Зинаидой Гинзбург возник лишь в отместку Лиличке. Но попытка была сделана.

На литературном поприще Маяковский постепенно становился начальником. Он не оставлял попыток приспособить футуризм к социализму. Возглавил Международную ассоциацию футуристов. В следующем году она превратилась в организацию Левый фронт, «Леф». Вскоре появилась Российская ассоциация пролетарских писателей, РАПП. Пока не возник спокойный и единый Союз писателей СССР, эти две литературные команды яростно боролись между собой за право считаться более пролетарскими и революционными, то есть больше получать от государства дотаций. В идеологическом плане разница между ними была невелика. Их начальники внесли равный вклад в историю литературы в деле восхваления действительных талантов и политически ценных бездарей, в удушении, вернее, в некотором придушении политически неудобных гениев. Зато и «Леф», и РАПП издавали много журналов, где начинающим и маститым было гораздо легче напечататься, чем в более поздние времена. Осип Брик как литературовед, разумеется, вступил в «Леф».

Летние месяцы 1922 года треугольник снова живет в Акуловой горе. На этот раз солнце к Маяковскому не жалует. Он разъезжает по стране, выступает с чтением фантастической и уже ничем не блещущей поэмы «Пятый Интернационал». А Лиля однажды пожаловала к соседу Александру Краснощекову. Это был интересный человек, премьер-министр в отставке, правда, довольно странного государства Дальневосточной республики, ДВР. Это государство включало в себя территорию упраздненной Российском империи от Байкала до Владивостока вдоль железных дорог. ДВР возникла как компромисс в сложной дипломатической ситуации между Советской Россией и Японией. Государственное образование откровенно называли буферным и временным. Там правили в основном большевики вроде Краснощекова, но в правительство входили также недобитые эсеры и чуть ли не кадеты. ДВР просуществовала менее трех лет, пока в ноябре 1922 года добровольно-принудительным порядком не стала советской.

Краснощеков после своей отставки немножко посидел в тюрьме ВЧК, потом был отправлен на заслуженный отдых и поселился, значит, с женой на даче в Акуловой горе. Странным образом его любовная интрижка с Лилей Брик переросла в почти серьезный роман.

В выстроенным ею вокруг себя мире «почти», «не всерьез» были ключевыми словами. Ей было удобно существовать вместе с вечной привязанностью Осей, вместе с самым ярким поэтом страны, в окружении самых заметных литераторов, художников, режиссеров и разной богемы, погружаться в волнующий тайный мир чекистов, кружить головы мужчинам и мысленно пересчитывать свою коллекцию постельных партнеров, стараясь не сбиться со счета.

И так ли уж безоблачно проходили дни в местах постоянного проживания треугольника с такой Лиличкой во главе самого притягательного угла? Кроме случаев, когда Володю запирали на кухне, чтобы он там плакал и царапался в дверь. Один знакомый раз зашел к семье в гости и застал милую картину. Здоровенный Маяковский держал тщедушного Осю за грудки и свирепо матерился на него, брызгая слюной. Ося тоже отважно хватал друга за грудки и тоже матерился. А веселая Лиля сидела на диванчике, красиво курила папиросу через длинный мундштук и подзуживала мужиков, чтобы они наконец подрались из-за нее. Что это за стерва, если не становится причиной звона клинков, пролитой крови или хотя бы не пролитой, а остающейся на лице в виде гематом? Правда, через полчаса, успокоившись, все трое плюс пришедший гость мирно пили чай.

Когда у Лили начался роман с Краснощековым, Маяковский испугался, что потеряет возлюбленную. Конечно, Лиля добровольно не променяла бы великого поэта на какого-то экс-премьера временной республики. Но почувствовавшему прилив бешенства, ревности и вдохновения Маяковскому это было не объяснить. Лиля с удовольствием поняла, что своей изменой снова, как в 1915 году, провоцирует появление новой «Флейты-позвоночник». И Владимир осенью разражается предпоследним большим всплеском искренней лирики. Поэмой «Люблю».

Не смоют любовь

ни ссоры,

ни версты.

Продумана,

выверена,

проверена.

Подъемля торжественно стих строкоперстый,

клянусь —

люблю

неизменно и верно!

Лиля прочитала и решила — фигня, банальщина. Неужели Щеник исписался? В двадцать девять лет. Не помог и перстенек, подаренный Маяковским. На нем по кругу были выгравированы ее инициалы «ЛЮБ», Лиля Юрьевна Брик. Но если читать буквы по кругу, получится бесконечное «люблю, люблю, люблю». Лиле захотелось большего и настоящего, посвященного ей.

Поэтому продолжила встречаться с Краснощековым. Треугольник вошел в кризис, ставший одновременно и апогеем. Маяковский ревновал, напивался, проигрывался, устраивал скандалы. Осип успокаивал его: «Ты же знаешь, что Лиля стихия. Нельзя по своей воле остановить дождь или снег». Превосходная позиция для всех неверных жен — как ты можешь называть меня блядью, когда я стихия?

…

Однажды сквозь тонкие перегородки квартиры Осип услышал резкий голос возмущенной Лили: «Разве мы не договаривались, Володечка, что днем каждый из нас делает, что ему заблагорассудится, и только ночью мы все трое собираемся под общей крышей? По какому праву ты вмешиваешься в мою дневную жизнь?! Так не может больше продолжаться! Мы расстаемся! На три месяца ровно. Пока ты не одумаешься. И чтобы ни звонить, ни писать, ни приходить!»

К концу того же 1922 года относится письмо Лили сестре Эльзе в Париж: «Мне в такой степени опостылели Володины халтура, карты и прочее, что я попросила два месяца не бывать у нас и обдумать, как он дошел до жизни такой».

То есть источники расходятся — то ли на два месяца расстались, то ли на три. Между прочим, выгнала Лиля Маяковского из полученной им квартиры, записанной на его имя. Но ему было куда уйти. Еще в 1919 году он получил комнату в Лубянском проезде, в минуте ходьбы от главного ведомства чекистов. Считалось, что это его творческий кабинет. Он действительно там много чего написал. Соседи попались тихие и где надо проверенные. Способствовал этому получению дополнительного жилья все больше становившийся другом семьи Яков Агранов. Он же дарил иногда Маяковскому оружие. Сидя в подарке Агранова при помощи подарка Агранова Маяковский через семь лет сведет счеты с жизнью.

Конечно же Маяковский звонил и писал Лиличке. Последний приступ любви был особенно болезненным. Он и приходил в Водопьяный переулок, в темноте часами простаивал под светящимися окнами своей квартиры в надежде увидеть ее силуэт. В стране наступил НЭП, в центре Москвы открылось множество ресторанов, кафе, баров. В ближайшем к Лубянскому проезду Маяковскому наливали, не спрашивая, иногда даже в долг. Бармен знал, что поэту плохо. А когда ему становилось плохо от ревности, он писал.

На эти месяцы жестокие супруги Брики загадали — напишет Владимир какой-нибудь шедевр или не напишет? Оба были почти уверены, что напишет. И в новогоднюю ночь на поэму пророчили. А Маяковский встречал новый, 1923-й в полном одиночестве с Лилиным портретом. Незадолго до смерти он писал в стихах, что молился на фотографию Ленина. А сейчас — на фото грешной стервы. И родился последний шедевр крупноразмерной лирики «Про это».

Срок запрета кончался 28 февраля. Маяковский и Лиля заранее договорились, что в этот день поедут в Петроград. Маяковский заранее купил билеты. Они встретились на перроне, надолго остались в холодном прокуренном тамбуре, где, перекрикивая стук колес, поэт читал ей на ухо «Про это». Про то, как мучился от любви и разлуки, как ходил под окнами, как они потом поедут в Питер смотреть, как на мосту стоит его лирический герой, Маяковский семилетней давности, собиравшийся прыгнуть в Неву из-за Лилички.

Я бегал от зова разинутых окон,

любя убегал.

Пускай однобоко,

пусть лишь стихом,

лишь шагами ночными —

строчишь,

и становятся души строчными,

и любишь стихом,

а в прозе немею.

Ну вот, не могу сказать,

не умею.

Но где, любимая,

где, моя милая,

где

— в песне! —

любви моей изменил я?

Закончив, Маяковский разрыдался. Лиля была счастлива и горда собой. В том же году «Про это» вышла отдельным изданием с портретами Маяковского и Лили Брик работы художника Родченко. Откровенность, доведенная до предела.

Холодно поразмыслив, можно было бы признать, что «Про это» похуже будет «Облака», «Флейты» и «Человека». Но зато все они были Лиличке посвящены. Ну, время идет для всех по-разному. Некрасов с годами писал все лучше. Маяковский — все хуже. Мастерство никуда не девалось, а искренность таяла. Следующей большой поэмой Маяковского будет уже «Владимир Ильич Ленин», вдохновленная смертью вождя, широко растиражированная, записавшая поэта в число самых преданных партии литераторов, открывшая для него кассы и заграничные поездки.

После «Про это» что-то сломалось в отношениях Лили и Владимира. Они любили друг друга и Осю, но ссорились уже не так страстно. Лиля продолжила свои загулы, и Маяковский старался смотреть на них так же философски, как законный муж. Философски, правда, получалось не очень. Особенно когда она старалась его позлить во время собраний ее литературного салона или просто пьянок без повода, когда садилась к мужчинам на колени, курила одну сигарету на двоих или даже целовалась.

В 1923 году у Лили продолжился роман с Краснощековым, пока несчастного экс-премьера снова не арестовали. Добрая душа Лиличка носила ему передачи, потом взяла на воспитание его дочь от первого брака Луэллу. Последовали адюльтеры с рядом известных лиц — Асаф Мессерер, приехавший в Россию работать французский художник Фернан Леже, Юрий Тынянов, Лев Кулешов. Причисляя себя к высшему слою творческой интеллигенции страны, Лиля Брик предпочитала выбирать в любовники знаменитостей. Хотя, может быть, история не сохранила имен всех незнаменитостей.

В круг общения Бриков, помимо литераторов и чекистов, все больше попадали кинематографисты. Маяковский писал киносценарии к немым фильмам, сам иногда снимался. Да и Лиля тоже. А Осип к концу двадцатых и вовсе ушел работать в кинематограф и остался в нем до конца жизни. Роман Лили с режиссером Львом Кулешовым чуть не закончился трагически. Его жена актриса Александра Хохлова совершила попытку самоубийства. На что Брик заметила: «Что за бабушкины нравы!» И оставила мужа жене. А вот с режиссером Всеволодом Пудовкиным у нее случился облом. Он устоял перед ее чарами, чем немало разозлил Лилю Юрьевну.

…

Во всей этой ситуации она явно намекала Маяковскому — заведи романчик, интрижку. Наша любовь вечная, но немного налево не помешает. Ты же автор «Левого марша». Намекала, но не отпускала. Лишь немного ослабляла поводок своему Щенику.

Несмотря на склочную вражду между «Леф» и РАПП, несмотря на молчаливую оппозицию представителей настоящей поэзии вроде Пастернака или Ахматовой, продавшему свой талант Маяковскому, Владимир Владимирович оставался и признанным властями официальным первым поэтом страны, и признанным народом. И ему это нравилось. Со временем Маяковскому стало казаться, что он уже совершенно неотъемлемая часть механизма советского строя, важнейшая шестеренка культуры СССР. Недаром появились в конце жизни его обращения к «товарищу правительству». Но все же это ему больше казалось.

В 1925 году Маяковский выпускает агитпоэму, как он сам это называл, «Летающий пролетарий», фантастику о войне объединенной коммунистической Европы и буржуазных США, в которой красные, конечно, побеждают. Да кстати и засобирался в эти Штаты. Вообще-то планировалось кругосветное путешествие с непременным отчетом об увиденном в стихах и даже в прозе. Во время этой полугодовой командировки Маяковским был задуман роман, но не получился. Зато стихов было написано много.

Кругосветка вышла наполовину: Германия, Франция, Испания, Куба, Мексика, США и назад пароходом в Ленинград. Снабженный корреспондентскими корочками «Известий», Маяковский встречался с разными писателями левого толка. Скажем, в Париже с Луи Арагоном, за которого в 1929 году выйдет замуж сестра Лили Брик Эльза, или в Нью-Йорке с лучшим другом юности, эмигрировавшим, но сохранившим футуристические убеждения Давидом Бурлюком. А вот встречу, скажем, с Зинаидой Гиппиус или Иваном Буниным в Париже просто невозможно себе вообразить. Поэт выступал с лекциями при переводчике (он совсем слегка владел французским и мог лишь немного изъясниться по-английски) в разнообразных коммунистических и не только таких клубах. Лучший поэт СССР под покровительством всесильного ОГПУ был многим интересен. Он выступал с чтением стихов и в левых еврейских организациях, где аудитория выходцев из России в первом поколении, как правило, по-русски понимала.

Естественно, что во время столь долгой разлуки он писал Лиличке страстные письма и получал в ответ такие же. Понятно, что здоровый тридцатидвухлетний мужчина все-таки внял благословению Лили завести себе романчик. Его участницей стала американская гражданка с классическим для США именем Элли Смит, которая была моложе Маяковского на 11 лет. Изначально ее звали Елизаветой Зиберт, из семьи российских немцев. В начале 20-х родители вывезли ее из России. В Америке она успела выйти замуж. Но брак оставался довольно формальным.

Они познакомились 17 июля 1925 года в Нью-Йорке на поэтическом вечере Маяковского. Затем чудесно провели время в загородном летнем лагере еврейской молодежной организации «Нит гедайге». У поэта есть стихотворение об этом, полное откровенных глупостей, вроде совета Форду обойтись двумя машинами, а остальные подарить Советам. Или:

За палаткой

мир

лежит угрюм и темен.

Вдруг

ракетой сон

звенит в унынье в это:

«Мы смело в бой пойдем

за власть Советов…»

Ну, и сон приснит вам

полночь-негодяйка!

Только сон ли это?

Слишком громок сон.

Это

комсомольцы

Кемпа «Нит гедайге»

песней

заставляют

плыть в Москву Гудзон.

Видимо, Маяковский хоть на короткий срок, но влюбился в молодую Лизу, раз ни словом в письмах не поделился с любимой Лиличкой об этом увлечении. Он забыл и о своей когда-то такой страстной лирической откровенности. В этом стихотворении он словно муж, пишущий жене о разных американских достопримечательностях и старающийся не проговориться о своих шашнях. А между тем, может быть, в ту ночь под песни заокеанских комсомольцев Элли Смит зачала единственного ребенка Маяковского. Дочь Патриция-Елена родилась в 1926 году. Формальный муж Элли благородно признал ребенка своим. Маяковский тоже попозже признал, но отцовское участие его было весьма незначительным. Лиличка не велела. Вернулся — и снова поэт весь Лилин. Лишь в последний год жизни он отважится завести роман в том же городе, где жила его главная любовь и наказание.

В декабре 1925 года в тройственной семье важное событие. Маяковский получил отдельную четырехкомнатную квартиру в Гендриковом переулке[16] на Таганке. И сразу же прописал там Бриков и еще Луэллу Краснощекову. Она жила там, пока в 1929 году не вышла замуж. С одной стороны, это оправдывалось угрозой уплотнения. Отдельная квартира, хоть и с небольшими комнатками, в 20-е годы в Москве была непозволительной роскошью. С другой стороны, жизнь втроем уже вошла в привычку. У всех троих появились отдельные спальни, прямо как в милой семье Гиппиус. Только визиты в спальню Лили происходили.

Первой большой поездкой за рубеж Маяковский заслужил доверие советской власти в лице приставленного к нему контингента ОГПУ. Помимо живших с ним Бриков и частого гостя семьи Якова Агранова, которого поэт ласково называл Аграныч, в квартире в Гендриковом регулярно бывали один из заместителей Менжинского Михаил Горб, высокий чин Яков Горожанин, интересная парочка Фаня и Зоря Воловичи. Зоря — такое мужское имя. Фаня будет причастна к похищению в 1930 году в Париже белого генерала Кутепова и сядет во французскую тюрьму. А Зоря поможет ей сбежать. Маяковский без проблем получал заграничные визы и стал ездить в Европу ежегодно. Изредка его сопровождала Лиля.

Серьезные маяковсковеды, должно быть, недоумевали, когда был открыт архивный доступ к переписке Лили Брик и Владимира Владимировича. Вот он отчитывается из Парижа о времяпровождении с Эльзой Триоле: «Заказали тебе чемоданчик замечательный и купили шляпы. (…) Духи послал (но не литр, как ты просила, — этого мне не осилить) — флакон, если дойдет в целости, буду таковые высылать постепенно. Осилив вышеизложенное, займусь пижамками». В 1929-м она попросила его наряду с чулками и бельем привезти «автомобильчик». И он привез.

Тем не менее Маяковский все смелее начинал пользоваться данной ему свободой. Дома у них регулярно собиралось множество гостей. Литераторы, чекисты, артисты и пр. Если Лиля позволила себе дома принимать экзотического любовника киргизского партийного деятеля Юсупа Абдурахманова, то и Маяковский позволил себе в открытую ухаживать за скромной библиотекаршей Наташей Брюханенко. Летом 1927 года он отправился с ней отдыхать в Крым. И вдруг Осип Брик из компетентных источников получает новость и сообщает ее Лиле. «Лиличка, кажется, наш Володя хочет семью, гнездо и выводок». Это было уже превышением длины поводка, отмеренного главной музой. И она пишет ему в Крым: «Ужасно крепко тебя люблю. Пожалуйста, не женись всерьез, а то меня все уверяют, что ты страшно влюблен и обязательно женишься». Все заканчивается для неискушенной в цинизме девицы печально. На вокзале Лиля встречает Маяковского, и он без колебаний расстается с Наташей.

…

Последний длительный роман Маяковского вообще стал результатом слишком уж хитроумной матримониальной комбинации Лилички. Осенью 1928 года поэт уезжает в Ниццу якобы на лечение последствий воспаления легких. На самом деле этой поездке предшествовала переписка, о которой Лиля не знала. В Ниццу приехала из Америки Элли Смит с дочерью. Там Маяковский в первый и последний раз увидел своего единственного ребенка.

Но если Брик чего-то и не знала, то Агранов по долгу службы знал все. Ребенок — серьезный аргумент для возможной потери власти Лили над поэтом. Позже она заставит его написать Элли в Нью-Йорк, что он любит только Лилю Юрьевну и больше встреч с Патрицией-Еленой у него не будет. Но пока он пребывал во Франции, Лиля попросила свою сестру познакомить Щеника с какой-нибудь симпатичной пустышкой, чтобы он отвлекся, развлекся и вернулся в статус-кво. Языковой барьер предполагал, что Эльза найдет какую-нибудь русскоговорящую. И она нашла двадцатидвухлетнюю манекенщицу дома моды Шанель Татьяну Яковлеву. Красивую и длинноногую.

Детство этой девушки прошло в Пензе, в страшной бедности. Но благодаря родственным связям ей удалось вырваться во Францию, где она сделала блестящую карьеру в модном бизнесе. Ко времени знакомства с Маяковским она была уже не только «лицом», но и «ногами» дома Шанель. Рекламные постеры с ее изображением встречались по всему Парижу.

Маяковский влюбился, и Татьяна ответила ему взаимностью. И целый год, до осени 1929-го он вырывался в Париж при первой возможности. Там он агитировал Яковлеву выйти за него замуж и вернуться на родину. Но девушка была не пустышкой и понимала, что такое Советская Россия. Она поднимала на смех его мечты, его преданность коммунистическому режиму, и он понимал, что Татьяна права. Лиля относилась к его влюбленности в русскую парижанку снисходительно до тех пор, пока Маяковский не допустил главного преступления против их долгого романа, не посвятил Татьяне стихи. Более того, опубликовал в 1928 году «Письмо Татьяне Яковлевой», стараясь вернуться в былую лирическую откровенность.

…Ты одна мне

ростом вровень,

стань же рядом

с бровью брови,

дай

про этот

важный вечер

рассказать

по-человечьи…

…Ты не думай,

щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

иди на перекресток

моих больших

и неуклюжих рук.

Не хочешь?

Оставайся и зимуй,

и это

оскорбление

на общий счет нанижем.

Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем.

Маяковский давно не писал так о любви. Лиля почувствовала тот самый «переплеск» «Человека» и «Флейты-позвоночника». Но если тогда все было замешано на ревности и трагедии, то теперь чувствовалась тоска о простой любви, доброй, о семье и доме. Все же Владимиру уже тридцать пять лет. Лиле еще больше. Сексуальные отношения между ними должны были рано или поздно кончиться. Но власть над его поэзией не должна была заканчиваться никогда.

…

Нельзя так прямо сказать, что все неприятности последнего года жизни Маяковского — результат глубоко законспирированных происков Лили Брик и ее верного Осипа. Но и нельзя отрицать существования вектора влияния Брики — ОГПУ — Маяковский.

В феврале 1929 года премьера сатирической пьесы Маяковского «Клоп», поставленная Всеволодом Мейерхольдом в своем театре, была холодно встречена и критиками, и зрителями. Примерно через год, в марте 1930-го пьеса «Баня», поставленная там же и тем же режиссером, была вообще освистана. Пьесы, прямо скажем, не шедевры, но Маяковский ожидал лучшей реакции.

Он с высокой производительностью выдавал почти эталонные стихи, включая свою программную и главную с позиций первого пролетарского поэта поэму «Хорошо», написанную к 10 годовщине Октябрьской революции. Его строчки уже при жизни начинали растаскивать на цитаты, а позже на лозунги, украшавшие дома и заводы. «И жизнь хороша, и жить хорошо», «шершавым языком плаката», «читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!», «я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть». Кстати, последняя знаменитая цитата — из стихотворения «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и людях Кузнецка». Когда этого руководителя среднего звена Иулиана Хренова отправили по этапу на Колыму, он до последней возможности хранил при себе томик Маяковского, как индульгенцию от посылки на самые смертельные лагерные работы.

Но поэт осознавал, что исписался. Со своей преданностью строю и коммунистической идеологии он не очень корреспондировался с собственным обеспеченным бытовым положением, частыми поездками за границу, этими чулочками и автомобильчиками для Лилички. Неуживчивость с завистливыми или принципиальными собратьями по перу оставляла ему все меньше друзей. Для удачного запечатления в образе лучшего советского поэта, для памятников и табличек со своим именем, для названий улиц и площадей ему очень неплохо было бы умереть. Умная Лиля это хорошо понимала.

Где-то осенью Маяковский признался Лиле Брик, что твердо намерен жениться на Татьяне Яковлевой и привезти ее в Москву. От сестры муза поэта хорошо знала, что Яковлева переезжать не намерена. Перед Маяковским появилась реальная возможность совершить невероятный поступок — из глашатая советского строя превратиться в эмигранта-невозвращенца. Вряд ли, конечно, он мог на такое решиться. Но Брик решила подстраховаться, особенно после того, как услышала от жены Агранова Валентины, что Володя во Франции уже позволял неодобрительно отзываться о родине. Он как раз делал наброски к антиподу поэмы «Хорошо» — «Плохо».

11 октября 1929 года в квартире в Гендриковом переулке проходило обычное салонное сборище по поводу отъезда Маяковского в Ленинград по делам. Вдруг при всех Лиля стала зачитывать письмо от сестры Эльзы из Парижа. Там сообщалось, что Татьяна Яковлева в ближайшие недели выходит замуж за виконта дю Плесси. На самом деле Яковлева в это время только познакомилась с этим аристократом. Но много ли надо, чтобы ранить болезненно влюбленного поэта. Маяковский уехал в Ленинград мрачнее тучи.

Разумеется, он забросал Яковлеву письмами и обещаниями. Но больше визу для поездки в Париж ему не выдавали. Как он ни просил друга Аграныча.

Вслед за любовным обломом последовал и творческий. Маяковскому очень хотелось признания властей первым поэтом. Можно было легко заметить, что относительной экономической и творческой вольнице 20-х годов приходит конец. В СССР явно наступает неприкрытая диктатура. И официальное обронзовение стало бы для Маяковского защитным панцирем и в то же время пропуском для столь желанных поездок за границу.

Он решил устроить рекламно-юбилейную выставку своих изданий, рисунков, фотографий под названием «20 лет работы». Трудно сказать, от чего он отсчитывал 20 лет. Бурлюк впервые его похвалил в 1911-м, впервые напечатал в 1912-м. Похоже, что Маяковский просто торопился отпраздновать, пока был жив.

Выставка проходила с 1 по 20 февраля 1930 года в Клубе писателей на улице Воровского (Поварской). Маяковский надеялся хотя бы на большой наплыв читательских масс. С коллегами его постоянные дрязги тогда достигли апогея. 6 февраля он покинул созданный им «Леф» и вступил в организацию, с которой до этого боролся, РАПП, к тому времени уже ВАПП. Более того, Маяковский надеялся на посещение выставки членами правительства, полагая, что имеет заслуги перед Советским Союзом. Приглашение получили все вожди, включая Сталина. Не пришел никто.

В день открытия Маяковский впервые читал свеженькое — «Во весь голос», вступление к поэме, которая так и не будет написана, перед жиденькой толпой друзей и поклонников. Выставка за все 20 дней существования посещалась мало.

С 5 по 25 марта выставка проходила в Ленинграде. Та же кислая реакция. Мир словно метафизически выдавливал из себя Маяковского. Или никакой метафизики, а хорошо спланированная и организованная кампания травли? Достаточно прочитать запись одного из последних публичных выступлений поэта. Он в очередной раз читает «Во весь голос»:

— Уважаемые товарищи-потомки! Роясь в сегодняшнем окаменевшем говне…

А ему из зала:

— Твое не окаменеет!

Он читает:

— Умри, мой стих, умри, как рядовой…

А ему из зала:

— Давно умер!

Он читает:

— Мне и рубля не накопили строчки…

А ему из зала:

— А кто «Рено» из Франции привез?!

Сохранились свидетельства других его выступлений, во время которых ему приходилось полемизировать или переругиваться с залом. Со времен скандалов футуристов, ношения вызывающей желтой кофты Маяковский даже любил поспорить с оппонентами. Иногда это получалось остроумно. Однажды кто-то начал долго и нудно говорить что-то по поводу его слов. Маяковский сказал: «Вы, товарищ, возражаете, словно воз рожаете». В другой раз, говоря о своей родине, он сказал: «Среди русских я себя чувствую русским, среди грузин — грузином». Кто-то из зала крикнул: «А среди дураков?» «Среди дураков я впервые», — ответил Маяковский.

Теперь же на оскорбления во время чтения «Во весь голос» Владимир Владимирович не отвечал, иногда вяло отбрехивался.

Неприятности профессиональной жизни усугублялись неприятностями в личной сфере. Еще с лета 1929 года у Маяковского завязался не очень серьезный роман с замужней женщиной, молоденькой актрисой МХАТ Вероникой Полонской. Она состояла в браке с молодым коллегой Михаилом Яншиным. Поначалу Полонская рассматривалась им как запасной вариант. Настоящей любовью он пылал к парижанке Татьяне Яковлевой. Но когда Лиля Брик устроила так, что друг Аграныч и прочее огэпэушное начальство отлучили Маяковского от заграничных поездок, Вероника Полонская вышла на авансцену.

Очевидно, девушка не строила в отношении знаменитого поэта брачных планов. Ей было удобно иметь и мужа, и любовника. А Владимир с конца зимы 1930 года все более настойчиво предлагал ей бросить Яншина и выйти за него. Настойчивость привела к тому, что она даже стала прятаться от Маяковского. А он старался спрятаться от Лили Брик, все чаще оставаясь ночевать в комнатке на Лубянском проезде.

…

В мучительном романе Лили с Маяковским была особенность. Разлука приводила либо к творческим всплескам, либо к решительным поступкам. В начале апреля 1930 года Лиля уехала в совершенно необязательную поездку в Берлин, развеяться. И впервые за долгие годы ее сопровождал уже не законный, а с недавних пор разведенный супруг Осип Максимович. Агранов и другой старый Лилин любовник Лева Гринкруг частенько наведывались к Маяковскому тоже без особенного дела. Дело, поступок должен был совершить Владимир.

12 апреля ему стало особенно тошно. Он написал две предсмертные записки.

«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля — люби меня. Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят —

„инцидент исперчен“

любовная лодка

разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете

и, ни к чему перечень

взаимных болей,

бед

и обид.

Счастливо оставаться. Владимир Маяковский.

12/IV-30 г.».

«Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным. Сериозно (так у Маяковского. — П.К. ) — ничего не поделаешь. Привет. Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться. В.М.

В столе у меня 2000 руб. — внесите в налог. Остальное получите с Гиза. В.М.».

Написал и остался жив. Может быть, ждал чуда?

Что Лиля, как много лет назад, появится и предотвратит?

14 апреля Маяковский с утра появился у Полонской. С трудом уговорил ее поехать к нему на Лубянский на такси. Дома в совершенной истерике уламывал девушку выйти за него замуж. Она нервничала, опаздывала на репетицию и пообещала после репетиции приехать к нему и остаться насовсем. Он дал ей денег на такси. Едва Вероника вышла на лестничную площадку и начала спускаться, как послышался выстрел. Маяковский попал себе точно в сердце.

А дальше началось что-то странное. По воспоминаниям Вероники Полонской, когда она вбежала в комнату, там уже находилось несколько человек — соседи и работники ОГПУ. Словно они сидели в других комнатах и с нетерпением ждали, когда Маяковский застрелится. Милиционеры, врачи, родные, собратья по перу появились не так мгновенно.

…

Еще одна странность. По некоторым свидетельствам, вскрытие черепной коробки и изъятие мозга поэта патологоанатомы сделали прямо в его комнате. И самая большая странность. Маяковский застрелился из небольшого браунинга, подаренного ему Яковом Аграновым и официально зарегистрированного. В уголовном деле, которое заводится при любом самоубийстве, в качестве орудия суицида назван маузер, неизвестно откуда взявшийся. Через год на поминках Лиля Брик произнесла чудовищную и загадочную фразу: «Хорошо, что Володя застрелился из маузера. А то выглядело бы как-то нелепо — такой большой поэт и стреляется из маленького дамского пистолета». Заботилась о красоте даже последней картинки?

Только на следующий день Лиля получила в Берлине телеграмму о смерти Маяковского, подписанную «Лева и Яня». Это Гринкруг и Агранов. И конечно, Лиля с Осей немедленно выехали в Москву. 17 апреля состоялись похороны. Самоубийство Маяковского стало сенсацией. И ударом по репутации властей. Что же это происходит, если с собой кончает самый преданный советской власти поэт? На прощании и похоронах собралось еще больше народу, чем в начале 1926 года, когда умер Сергей Есенин. Рыдала ли Лиля? Громче всех.

23 июля вышло правительственное постановление о наследниках Маяковского. 50 процентов финансовых выплат по закону о наследовании прав причиталось матери Маяковского и двум сестрам. 50 процентов — Лиле Юрьевне Брик. Весь архив достался ей же.

Послеистория

В 1931 году Лиля выходит замуж за видного советского военного, красного казака в годы Гражданской войны Виталия Примакова, переезжает в его квартиру с неотъемлемым приложением, Осей Бриком. Тройственный союз продолжается. И включает в себя уже не литературу, а литературоведение. Точнее, литература тоже в какой-то степени продолжается. Осип Максимович пишет киносценарии, преподает что-то студентам-кинематографистам. Высшим его достижением стало соавторство сценария лихого фильма несостоявшегося Лилиного любовника Всеволода Пудовкина «Потомок Чингисхана» в 1928 году. Это про бедного монгола, которому вдруг открывается, что он прямой потомок Чингисхана, и поэтому он принимает горячее участие в социалистической революции. Вообще Брик живет все тише, все незаметнее…

А его вечная жена Лиля и после сорока полна энергии. Правда, ее любовные похождения при муже-генерале становятся скромнее, постепенно совсем заканчиваются. Вся энергия уходит в профессию. При Маяковском ее профессию можно было бы написать в анкете как «муза», а теперь — «маяковсковед», первый и самый осведомленный.

В середине тридцатых советская империя принимала приятный сердцу Сталина вид. Исчезали крикливые тусовки — «Леф», ВАПП и т. п. Вместо них один чинный Союз писателей СССР и такие же союзы композиторов, архитекторов, художников. Вполне естественно было появиться практически должностям главных творцов. Иосифа Виссарионовича, человека, болеющего за свою поэзию, весьма занимал вопрос — кого назначить главным поэтом? К моменту созыва первого съезда писателей в 1934 году под председательством главного прозаика А. М. Горького на самых верхах обсуждалась кандидатура Пастернака в главные поэты. И Борис Леонидович, между прочим, не возражал. Что видно из его телефонного разговора со Сталиным. Но все же показалось странным возвышать поэта, который ни про Ленина, ни про партию ничего не написал.

Зато писал Маяковский. Правда, у него был недостаток — мертвый и умерший нехорошо. Положение с его творческим наследием, изданием книг, увековечиванием памяти, изучением несколько лет находилось в неопределенном состоянии. Поэмы «Ленин» и «Хорошо», вошедшие в школьные программы при жизни поэта, были оттуда изъяты.

На съезде писателей возникла дискуссия вокруг Маяковского. Основной доклад о поэзии делал уже изгнанный с партийного олимпа, но еще живой главный редактор «Известий» Николай Бухарин. Он сказал о Маяковском: «Его образы и метафоры поражали своей неожиданностью и непривычностью. Он запускал свою длинную, большую волосатую руку на самое дно развороченного быта… Маяковский дал так много советской поэзии, что стал советским классиком». Но с другой стороны, Бухарин постарался принизить значение Маяковского. Обсуждая творчество Николая Асеева, докладчик заметил, что «он не видит, что агитка Маяковского уже не может удовлетворить, что она стала уже слишком элементарной, что сейчас требуется больше многообразия, больше обобщения… и что даже самое понятие актуальности становится уже иным». В защиту Маяковского выступили Алексей Сурков и Александр Жаров, которого Маяковский весьма недолюбливал. Но поговорили, и всё.

Ситуацию взорвала уже не скандально известная, уже скромная мужняя жена Лиля Брик, исполнив свою главную теперь миссию. 22 ноября 1935 года она пишет самому Сталину давно задуманное и продуманное письмо о том, что Маяковского не издают и забывают. Напиши такое письмо кто-нибудь другая, его, может быть, и не заметили бы. Но Лиля была своим человеком в НКВД, теневой власти страны. Именно она в письме присвоила покойному любовнику титул «крупнейший поэт нашей революции», а Сталин в резолюции на письме прибавил «лучший и талантливейший поэт эпохи». А адресована была резолюция не кому иному, как герою следующей главы Николаю Ивановичу Ежову, в ту пору четвертому секретарю ЦК ВКП(б), ведавшему культурой.

Ежов отличался потрясающей энергичностью в исполнении указов вождя. И Маяковский немедленно сделался великим из великих. Еще до конца года Гендриков был переименован в переулок Маяковского, а в квартире началась спешная организация дома-музея. Собрания сочинений, сборники, детские книги… Скоро не осталось в стране ни одного детского сада, где бы не разучивали «Что такое хорошо, и что такое плохо». В 1937 году Триумфальная площадь получила имя Маяковского. Через год открытая под ней станция второй очереди метрополитена, одна из самых красивых, стала «Маяковской». Лиля, наверное, с тайным страхом признавалась себе, что при помощи мертвого Щеника уже манипулировала правительством.

А семейная жизнь ее шла своим чередом. Примакову пришлось быстро привыкнуть, что с ними рядом постоянно где-то присутствует Ося Брик, что регулярно приходит в гости Яков Агранов. На Лилиных литературных салонах бывали и высокопоставленные друзья мужа Тухачевский, Якир, Уборевич. Через несколько лет одни будут пытать других… И Лиля скажет в одной частной беседе о чекистах: «Они пытают? Подумать только, а мы считали их святыми людьми!» Лиля была потрясающим циником.

В 1933 году Примакова отправляют на учебу в Германскую академию генштаба. К тому, чтобы отправить с ним жену, в комиссариате иностранных дел отнеслись положительно. Но там совсем не поняли, зачем отправлять туда еще и Осипа Брика. И Лиля пишет слезное письмо из Берлина: «Любименький, дорогой, золотой, миленький, светленький, сладенький Осик! Все бросила бы и примчалась в Москву, да нехорошо уехать от Виталия, который много работает».

Идиллия продолжалась до 14 августа 1936 года, когда Примакова арестовали вместе с другими советскими полководцами. Многие жены высших офицеров разделили их участь. Но только не Лиля. Она была в списках на арест и расстрел. Говорят, ее вычеркнул сам Сталин. В 1937 году Примакова расстреляли. Друг Аграныч тоже кончил жизнь у стенки.

Она продолжила трудиться на ниве маяковсковедения. Занимаясь составлением очередного многотомника, как-то обратила внимание на коллегу Василия Катаняна, который был моложе нее на 17 лет. Лиля отбила его у жены и вышла замуж в 1939 году. Это была, пожалуй, ее последняя женская победа. Все-таки 48 лет. Вот уж действительно знойная женщина, мечта поэта. И Осе Брику пришлось дружить с новым мужем своей жены.

Втроем они отправились в эвакуацию во время Великой Отечественной войны. Втроем и вернулись. Да только вот Осип Максимович взял и помер зимой 1945 года. И Лиля зажила жизнью живой легенды. Но лишь однажды в Советском Союзе эта легенда появилась в печати. В 1955 году редактор книжной серии «Литературное наследие» Илья Зильберштейн предложил Лиле издать небольшую часть ее переписки с Маяковским. Хоть и наступила оттепель, но такая откровенность показалась цензорам недопустимой. И томик серии быстро стал библиографической редкостью.

Лиля Брик присутствовала на открытии памятника Маяковскому работы А. П. Кибальникова в Москве 28 июля 1958 года. На мероприятии выступали и молодые поэты. Удивительно, что площадка у монумента вполне официозному поэту на несколько лет стал местом стихийных сборищ и выступлений совсем не официозных стихотворцев. Не так давно эта традиция была возобновлена.

Спустя некоторое время Лиля победила в войне, которую объявила ей теперь, когда сталинские страхи прошли, сестра Маяковского Людмила Владимировна. Вот что писал в 1963-м Корней Чуковский:

«Вчера черт меня дернул согласиться выступить в 268 школе с докладом о Маяковском. Кроме меня выступала сестра Маяковского 79-летняя Людмила Маяковская. Ее длинный и нудный доклад заключался весь в саморекламе: напрасно думают, что Володя приобрел какие-нибудь качества вне семьи. Все дала ему семья.

Остроумию он научился у отца, чистоплотности от матери. Сестра Оля отличалась таким же быстрым умом, „у меня, — скромно сказала она, — он научился лирике. Я очень лиричная“».

Несмотря на преклонный возраст, Людмила страстно хотела получить монополию на память о брате и уничтожить Лилю. Несколько лет спустя по ее примеру она даже написала вождю Л. И. Брежневу с целью добиться закрытия музея Маяковского в переулке его имени, где хозяйничала Лиля Брик и ее присные.

«Они надеются растворить коммунистическую поэзию Маяковского в бесчисленных анекдотах о „советской Беатриче“, как рекламирует себя Брик, пошлых аморальных разговорах, перечеркивающих память о брате и народном поэте.

Он расплачивается за свою молодую 22-летнюю доверчивость, незнание ловких столичных женщин, за свою большую, чистую, рожденную в сознании, на берегах Риона, — любовь». Людмила Владимировна обвиняла Лилю Юрьевну в антисоветизме и, что уж совсем гаденько, налегала на ее еврейское происхождение. Но Брежнев не повелся.

А Лиля оставалась притягательным магнитом для поэтической и прочей творческой молодежи, гордо неся звание любовницы, вдохновительницы и мучительницы Маяковского. С кем только она ни была знакома. В числе ее друзей значились Марк Шагал, Андрей Вознесенский, Юрий Любимов, Татьяна Самойлова, Андрей Миронов, Владимир Высоцкий, Мартирос Сарьян, Новелла Матвеева… А ее давняя слава обольстительницы даже привела к тому, что в интеллигентских кругах распространился слух о ее плотском романе с Сергеем Параджановым. При том, что ей было под восемьдесят, а Параджанов был голубым…

Летом 1978 года 86-летняя Лиля упала у себя на даче в Переделкино и сломала шейку бедра. Обычная старческая травма. Но ей очень не хотелось оставаться прикованной к постели. Она рассказывала, что после этого ей однажды приснился Маяковский, который вкладывает ей в ладонь небольшой пистолет. В ночь на 4 августа Лиля выпила горсть нембутала, после чего не проснулась. Согласно ее завещанию, прах покойной развеяли с пригорка в Переделкино и могилы устраивать не стали. Но все же несколько дней спустя на месте развеяния кем-то был установлен камень с высеченными на нем тремя буквами ЛЮБ. Маяковский очень уж ее заждался.

Бабель

• русский советский писатель, журналист и драматург

• с 7-го класса издавал рукописный журнал с сотоварищами

• в коммерческом училище начал писать рассказы на французском языке

• стал участником Советско-польской войны 1920 года в составе 1-й Конной армии под командованием маршала Семена Буденного

• редактор первого советского собрания сочинений Шолом-Алейхема

• блестящий стилист и мастер новеллы

• очень сложный, очень скрытный, внешне обаятельный человек

• человек, живущий все время в вымышленном мире и сам с собой играющий профессиональный остряк. Остроумие было его любимым занятием

• всегда говорил, что изучение лошадиной проблемы есть насущное дело его жизни

• любил чаевничать, знал в этом толк

Ежов

• образование не превышало начальной школы

• ездил в Германию, официально — для «обмена опытом» с германской полицией, а по неофициальной версии — лечиться у местных психиатров от педерастии…

• выделялся среди коллег хилостью

• низкорослый, почти карлик

• с маловыразительным, лишенным сколько-нибудь заметной приятности лицом

• умело преподал себя в качестве знатока казахстанских аграрных и национальных проблем

• почетный красноармеец Алма-Аты

• неплохой тенор

• вошел в историю как главный палач страны

• хранил пули, которыми были расстреляны Зиновьев, Каменев и другие

Хаютина

• родилась в 1904 году в Гомеле в бедной и многодетной еврейской семье

• в 17 лет устроилась машинисткой в редакцию одесского журнала

• неординарная, красивая, яркая, темпераментная

• казенную квартиру с голыми стенами украсила коврами, портретами в рамках и милыми дамскими безделушками

• у себя на даче завела павлинов

• все должно быть шикарно

• обожала играть в фанты и кружить головы мужчинам

• завела дома что-то вроде литературного салона

• занялась журналистикой

• редактор журнала «СССР на стройке»

Глава 5

Секретный треугольник

В истории нашей страны однажды наступил интересный и очень страшный момент. Игравшая важнейшую роль в организации и развитии советской власти секретная служба увеличивала, увеличивала свое значение в структуре государства и достигла того, что стала значимей главной организации диктатуры — коммунистической партии не официально, но фактически. Причем с самого начала ее статус был ниже министерств, которые тогда именовались народными комиссариатами. С 1917-го Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Комиссия. С 1923 года Объединенное главное политическое управление. Управление. Только в 1934 году служба стала комиссариатом, народным комиссариатом внутренних дел.

Нет, формально власть партии и лично Сталина оставалась незыблемой. И все-таки в разгар усиленной кампании по чистке всех структур, по уничтожению значительной части поколения большевиков, выигравшего революцию и Гражданскую войну, в разгар «ежовщины» дело шло к тому, что НКВД в принципе вполне мог заменить ВКП(б). Нет, кампания была инспирирована исключительно Сталиным, и он ни на мгновение не выпускал из-под своего контроля Николая Ежова и его команду. Но оброненная им в 1938-м фраза о том, что в НКВД и на него самого собирают досье, выглядела вполне правдоподобно.

Вся эпоха советской власти прошла под незримым присутствием на гербе страны известного здания на Лубянке. Прав был Игорь Губерман.

Страны моей главнейшая опора —

Не стройки сумасшедшего размаха,

А серая, безликая контора,

Владеющая ниточками страха.

В истории последнего любовного треугольника этой книги все связано с секретной службой. Некоторые ее факты известны доподлинно. О некоторых можно лишь догадываться. Кое-что вообще легендарно и кажется позаимствованным из «Тысячи и одной ночи». Что-то, наверное, до сих пор засекречено или унесено в могилу убитыми участниками и свидетелями. Но в общих чертах можно говорить о несомненной любовной драме между одним из самых ярких стилистов среди советских писателей Исааком Бабелем, выдающейся постельной карьеристкой Евгенией Хаютиной и человеком, судьбой и должностью определенным в самый мучительный из кругов Ада Николаем Ежовым.

Предыстория

Литературную и человеческую судьбу Исаака Бабеля можно назвать счастливой. Разве не счастье получить высшее образование в России, несмотря на унизительные квоты, выделяемые в то время евреям? Везением можно назвать и то, что Бабель избежал участия в Первой мировой войне, вдоволь насмотрелся ужасов Гражданской войны и при этом остался цел.

Когда он впервые попробовал свои силы в литературе, его сразу приметил авторитетный Максим Горький и в дальнейшем оказывал свое покровительство. В 20-е годы публикация его лучших рассказов, постепенно составивших конармейский и одесский циклы, вызвала не только восторг ценителей, но и гнев высокого начальства вплоть до Сталина. Безумные жестокости Гражданской и Польской войн, причем больше со стороны красных; романтизация одесских бандитов; главенство еврейской темы во всех произведениях — вряд ли это могло понравиться советскому руководству, что в двадцатые годы, что позже. Тем не менее у Бабеля выходили книги при жизни и после смерти.

Несмотря на такую явную литературную крамолу, несмотря на то, что в тридцатые годы он почти не печатался, Бабель продолжал считаться профессиональным писателем, ездил по литературным и личным делам за границу. Арест, тюремное заключение и расстрел вряд ли, конечно, можно считать счастьем. Случилось это не из-за его сочинений, а из-за непозволительной близости к сделавшему свое дело главному карателю Сталина. Но зато Бабель не узнал лагерных мук. Зато он был реабилитирован в числе первых среди репрессированных писателей сталинской эпохи.

О писателе Исааке Бабеле известно многое. Что, когда и как им написано. Более-менее понятно, почему при огромной работоспособности он создал не так уж много рассказов и пьес. Все знали, как закончилась его попытка перейти к крупной форме — роману. Осталось загадкой только то, что было в его архиве, который конфисковали при аресте, и почему этот архив был сразу уничтожен или очень надежно припрятан. Да и жизнь Исаака Эммануиловича протекала, в общем, на виду. Тем не менее Бабель и как писатель, и как человек во многом представляет собой загадку.

При этом часто ореол таинственности вокруг собственной персоны создавал он сам. Есть писатели, не в обиду будь им сказано, бесхитростные. Что видят, то и описывают. Литературоведам обычно нетрудно вычислить, кто из друзей, знакомых и родственников такого писателя послужил прототипом того или иного литературного героя. Скажем, пушкинисты исписали тонны бумаги, определяя прототипа Евгения Онегина: может быть, Пушкин писал его с самого себя, может быть, с философа Чаадаева, а возможно, и с поэта Рылеева. Но такова уж у литературоведов работа — зачастую отказывать писателю в праве просто выдумать «из головы» своего персонажа.

У Бабеля все сложно. Считается, что прототипом самого яркого героя писателя, короля одесских уголовников Бени Крика является знаменитый налетчик Мишка Япончик (Моисей Винницкий). Бабель даже не сам взялся за создание этого литературного образа, ему это было поручено. Дело в том, что в 1919 году, когда советская власть едва установилась в Одессе после отхода белых войск и ей угрожали боевые отряды петлюровцев, Япончик предложил красному командованию создать полк из профессиональных карманников, грабителей и убийц. И такой полк был создан. Правда, долго повоевать ему не удалось. Япончик был убит. Но память о нем была еще жива. Советское руководство решило использовать талантливое перо Бабеля, чтобы опорочить, дискредитировать короля уголовников.

И появился Беня Крик — молодой, но уже авторитетный главарь городских налетчиков. При этом состоящий в сложных отношениях со своими родителями, чтущий неписаный кодекс воровской чести, действующий чаще всего в каком-то нейтральном времени, где никакая власть почти не ощущается, живой человек, борющийся со своими страстями и лишь в некоторой степени принявший реальные черты исторического лица Япончика, Крик получился почти положительным персонажем, каким Мишка Япончик никогда не был. Бабель бандитов не дискредитировал, но и не воспевал, за что недалекие критики его нещадно ругали. Он просто создал красивую литературную легенду под названием «Беня Крик».

У Бабеля все загадочно. Начиная хотя бы с того, что с рождения он носил фамилию Бобель. Начав печататься, он почему-то изменил в фамилии одну букву. Это, впрочем, могло быть понятно лишь людям, владеющим идишем, диалектом немецкого языка, ставшим разговорным и литературным языком европейских евреев. «Бобель» можно перевести как «бабушкин внук», а «Бабель» значит «вавилонянин». Бабель, конечно, благозвучнее. Но литератор-то писал на русском языке!

Не совсем ясно и то, где Исаак Эммануилович появился на свет. Согласно его метрикам и автобиографии, Бабель родился в Одессе. Там же происходит действие многих его рассказов. Описывая места и события, связанные с ним самим, выдающийся мастер слова, как правило, географически и исторически точен. Но в рассказе «История моей голубятни», написанном от первого лица, повествующем о детстве героя и одном из характерных отвратительных событий революции 1905 года — еврейском погроме, автор почему-то переносит действие в Николаев. В октябре того года еврейские погромы происходили и в Николаеве, и в Одессе. Зачем понадобилось менять родной город, не совсем ясно.

Иногда в его прозе встречаются фактические ошибки — трудно сказать, намеренные или случайные. В рассказе конармейского цикла «Пан Аполек» действие происходит в Новограде-Волынском, недалеко от Житомира. Художник-самоучка говорит о том, как с ним расплачивались злотыми. Если речь идет о конце XIX века и позже, то тогда Новоград-Волынский входил в состав России и расплачиваться с Аполеком могли только рублями. Если речь идет о польской оккупации Житомира в 1920 году, то тогда в Польше ходила польская марка, а злотый был введен в 1924 году.

В рассказе «Линия и цвет» упоминается великий князь Петр Николаевич, самый большой оригинал в семье Романовых, объявленный сумасшедшим и высланный в Ташкент. В действительности туда был выслан Николай Константинович, внук Николая I. Забавно, что эти ошибки без комментариев до сих пор переходят из одного издания Бабеля в другое.

Все эти серьезные и несерьезные загадки можно объяснить лишь одним — литературное творчество было ярким и талантливым проявлением его натуры. Те, кто всю его недолгую жизнь держали писателя, образно говоря, «на коротком поводке» и «под прицелом», конечно же читали его опубликованные сочинения и иногда имели доступ к неопубликованному, к черновикам. Бабель нарочно путал их, а заодно и обычных читателей. Все дело в том, что, став агентом ЧК в юности, Бабель продолжал им быть до самого ареста. Это помогало ему выжить, это же его и сгубило.

Согласно наиболее достоверной версии, Исаак Эммануилович Бабель родился 1 июля по старому или 13 июля по новому стилю 1894 года в Одессе в семье небогатого торговца Эммануила Исааковича (Мани Ицковича) Бобеля и его жены Фейги (Фани) Ароновны. Впрочем, легенда о небогатом, даже бедном торговце Мане Бобеле, вероятно, возникла в 20-е годы, когда вопрос, даже зафиксированный в строчках Маяковского «а кто ваши родители, а чем вы занимались до 17-го года?», имел в анкетах серьезное значение. Собственный дом в центре Одессы, деньги на образование детей у Бобелей имелись.

Жила семья на Молдаванке. В русских городах не было еврейских гетто. Тем не менее по многим причинам евреи в крупных городах предпочитали селиться компактно. В Молдаванке и происходят основные события одесских рассказов Бабеля.

Положение евреев в России было особенным и трудным. Они составили значительную часть населения страны в конце XVIII столетия после присоединения к России земель разделенного польского государства. В 1791 году Екатерина II своим указом ввела так называемую «черту оседлости», перечень губерний, где евреям, исповедующим иудейскую религию, было разрешено селиться. В основном это территории современных Белоруссии, Украины, Молдавии, Польши и Литвы. Поскольку евреи считались хорошими торговцами, черта оседлости ограничивала их конкуренцию с русскими купцами. Евреям также запрещалось крестьянствовать. Вне черты разрешалось жить только самым богатым купцам, 1-й гильдии и лицам с высшим образованием.

Но беда в том, что и к получению образования допускался лишь небольшой процент евреев. К Бабелю это имело самое непосредственное отношение. Он хотел поступить в коммерческое училище имени Николая I в Одессе, но квота для евреев была исчерпана. Поступил лишь на второй год. Такая же история случилась в 1912 году, когда Бабель собрался поступать в Одесский университет. В результате он закончил Киевский институт финансов и предпринимательства в 1916 году и тут же поступил в Петрограде в Психоневрологический институт, сразу на четвертый курс. В своей автобиографии Бабель пишет, что жил в столице, вне черты оседлости нелегально. Это еще один созданный им миф о себе. Существует документ о том, что в Петрограде он проживал вполне легально и до отмены ограничений для евреев после Февральской революции 1917 года.

Ни в коммерции, ни в психиатрии, ни в неврологии Бабелю не суждено было оставить о себе память, потому что в юности хорошая начитанность, природная любознательность и потребность души высказаться соединились в самой прекрасной для талантливых людей страсти — страсти к писательству. При этом первоначальный выбор литературного языка у Исаака Эммануиловича оказался довольно странным. Родным языком Бабеля был идиш, жил он в русской среде, но… Вот что он пишет в своей автобиографии о периоде обучения в Одесском коммерческом училище. «Школа эта незабываема для меня еще и потому, что учителем французского языка был там m-r Вадон. Он был бретонец и обладал литературным дарованием, как все французы. Он обучил меня своему языку, я затвердил с ним французских классиков, сошелся близко с французской колонией в Одессе и с пятнадцати лет начал писать рассказы на французском языке. Я писал их два года, но потом бросил: пейзане и всякие авторские размышления выходили у меня бесцветно, только диалог удавался мне». Потребовалось еще несколько лет, чтобы из неудачливого французского писателя получился великолепный русский.

Путь к этому был довольно тернист. Снова из автобиографии: «Тогда в 1915 году я начал разносить мои сочинения по редакциям, но меня отовсюду гнали, все редакторы… убеждали меня поступать куда-нибудь в лавку, но я не послушался их и в конце 1916 года попал к Горькому». Бабелю уже за двадцать. А он только нащупывает свой стиль, свою тему. Мастерство приходит к писателям по-разному, в разном возрасте. Кто в двадцать уже блещет талантом, а кто открывает его гораздо позже.

…

Встреча Бабеля с Горьким произошла сначала заочно. Алексей Максимович, достигнув положения живого классика, иногда с удовольствием помогал пробиваться к славе молодым писателям, открывал новые имена. Редакторы издаваемого им в Петрограде литературного журнала «Летопись» получали от него указания быть лояльными к малоизвестным литераторам. А ведь Бабель имел нахальство приехать в столицу в разгар Первой мировой войны, чтобы сразу стать известным, сразу начать жить на писательские гонорары, не имея при этом еще ни одной публикации! Правда, еще в 1913 году один его рассказ был напечатан в киевском журнале «Утро», но сам будущий писатель считал это неудачной случайностью. В конце 1916 года в «Летописи» печатаются два рассказа Исаака Бабеля «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна» и «Мама, Римма и Алла».

Самое интересное, что рассказы были замечены. И не только читателями, но и цензорами, блюдущими народную нравственность. На Бабеля поступило заявление в полицию по обвинению в… порнографии. Третий год идет война, до Февральской революции остается всего ничего, царский режим поражен глубочайшим кризисом, а с порнографией ведется непримиримая борьба. Хотя нужно иметь богатое воображение, чтобы разглядеть ее в тексте Бабеля. До суда дело не дошло. Авторитета Горького оказалось достаточно, чтобы не тратить время на поиски того, чего нет. После этого у Горького состоялся с молодым писателем обстоятельный разговор. Классик убедил начинающего, что его первые рассказы, в общем, небесталанны, но при подробном анализе становится ясно, что они никуда не годятся. Для литературы подобные парадоксальные оценки явление нормальное. Горький посоветовал Бабелю пойти по его собственному пути — «в люди», изучать жизнь не по книжкам и газетам, а непосредственно.

Алексей Максимович, надо заметить, с его позицией литературного судьи в последней инстанции, был не только кумиром миллионов, особенно тех, кто придерживался коммунистических взглядов, но и объектом насмешек тех, кто старался мыслить критически. Бабель принял его совет. Но если Горький изучал жизнь с самого ее дна — бродяжничал, батрачил, общался с уголовниками и только потом занялся журналистикой и постепенно стал публиковать художественные вещи, то Бабель поступил иначе. Он на восемь лет полностью прекратил сочинять что-то художественное, зато начал вести подробные дневники, где копил материал на будущее. А изучение жизни пошло по более удобному, нежели у Горького, пути.

Он продолжил учебу, перебиваясь в Питере случайными заработками. Осенью 1917 года молодого человека призвали в армию. Все-таки шла еще Первая мировая война, хотя стараниями большевиков и других агитаторов фронты были фактически развалены. Бабелю удалось без проблем дезертировать с Румынского фронта и вернуться в Петроград, где у власти уже был Ленин.

И вот тут наступает ключевой момент в жизни Исаака Эммануиловича. Он поступает на службу в созданную 7 декабря 1917 года Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, ВЧК, руководимую Ф. Э. Дзержинским. То есть писателя Бабеля можно назвать старейшим чекистом. Обычно биографы писателя стараются не заострять внимания на этом обстоятельстве. В двадцатые и тридцатые годы Бабель становится профессиональным писателем, живет за счет гонораров за свои книги, публикации, труда редактора и сценариста. Он не работал карателем, не стучал на товарищей, ни за кем не шпионил. Может быть, даже и не имел удостоверения работника организаций, которые сменили ВЧК, — ОГПУ и НКВД. Но все время имел друзей среди руководителей «органов», как тогда просто выражались, и безусловно мог исполнять важные секретные поручения. Поскольку бывших чекистов не бывает. Тайная служба и объясняет многие тайны в его биографии.

…

Бабель после ВЧК сам поступил на работу в Народный комиссариат просвещения, но, скорее всего, его туда направили. И уже точно направили в 1918 году на карательную работу в продовольственные экспедиции.

В условиях начавшейся Гражданской войны, развала экономики и острого продовольственного кризиса появление этих экспедиций, или, как их чаще называли, продотрядов, было вызвано необходимостью снабжения городов и, в значительно большей степени, Красной армии продуктами. Продотряды формировались армейскими частями, местными отделами ВЧК из революционных рабочих, солдат, матросов и всегда с участием чекистов. Особенно характерным элементом продотрядов были иностранцы. Кто-то из них действовал по идейным соображениям, большинство — по корыстным. В основном это были бывшие военнопленные армии Австро-Венгрии — венгры, чехи, словаки, хорваты, а также китайцы и уже непонятно на тот момент, чьи подданные — «красные латышские стрелки». Никак не связанные с русским крестьянством, эти вооруженные люди действовали особенно жестоко.

Провозгласив создание государства рабочих и крестьян, большевики тут же организовали ограбление крестьян, в основном, конечно, самых трудоспособных и зажиточных. Иногда за реквизированный хлеб и скотину продотрядчики расплачивались деньгами, что было равносильно ограблению — гиперинфляция быстро превращала деньги в простую бумагу, иногда просто отбирали силой. Убийства крестьян, их вооруженное сопротивление были в таких экспедициях обычным делом. Гражданские войны от всех прочих почему-то отличаются склонностью противников к самому бесчеловечному насилию.

А что же там делал Бабель? Видимо, делал то, что требовалось, но главное — наблюдал и запоминал, заносил в свои дневники. Пожелание Горького уйти «в люди» попало у Бабеля на самое жестокое время. Для того чтобы позже запечатлеть эту жизнь в литературе, будущему писателю было интересно всё, все проявления человеческой натуры: в радости, в тревоге, в надежде на лучшее, в ожидании худшего и даже тогда, когда человека убивают. Можно сказать с уверенностью, что Бабель неоднократно и с любопытством наблюдал убийства, расстрелы. Можно также сказать с уверенностью, что молодой человек из мирной еврейской семьи не мог сам никого отправить на тот свет, что видно, например, из его рассказа «Мой первый гусь». Но надо быть свидетелем, чтобы написать такие потрясающие строки: «Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его за голову и спрятал у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись». Когда в 1934 году умер друг Бабеля поэт Эдуард Багрицкий, Исаак Эммануилович уговорил работника крематория, чтобы ему дали посмотреть, как сгорает человеческое тело в печи.

Говорит ли это о том, что Бабеля можно назвать человеком с садистскими наклонностями, некрофилом? Ни в коем случае. Писателя вело по жизни и творчеству профессиональное любопытство, совершенно необходимое качество для этой профессии. И проявлением высшего литературного мастерства является не прямое осуждение — долой жестокость, и не любование мучениями, а выразительное и нейтральное описание, заставляющее читателя впечатлиться и задуматься.

Постепенно Бабель овладевает профессией журналиста. Она, вопреки распространенному мнению, не помогает стать писателем. Но зато очень способствует много ездить по стране, знакомиться с большим количеством людей, накапливать разнообразный фактический материал из жизни, обзаводиться связями с печатными изданиями. В качестве военного корреспондента в 1919 году Бабель оказывается на Северо-Западном фронте, где Красная армия противостояла армии генерала Юденича, наступавшего из Эстонии. Он совмещает должности журналиста и политработника. Ведь основную массу Красной армии составляли неграмотные и малограмотные крестьяне, как и прежде в царской армии. Необходимо было постоянно подзаряжать их готовностью защищать советскую власть, политически просвещать. И Бабель просвещал, никогда при этом не состоя в компартии.

…

В начале августа 1919 года в жизни двадцатипятилетнего Исаака Бабеля происходит изменение, которое рано или поздно происходит почти со всеми людьми, — он женится. Спутницей жизни становится его ровесница Евгения Борисовна Гронфейн. Неизвестно точно, был ли он просватан, но известно, что свою невесту он знал достаточно давно. А точнее говоря, с детства.

Дело в том, что ее папа владел в Киеве фабрикой по производству сельскохозяйственных машин, а отец писателя Эммануил Бобель эту технику продавал в Одессе. Родители, значит, были деловыми партнерами, и какие-то соображения на тему «у нас подрастает сынок, а у вас дочка, так почему бы не закрепить коммерческое согласие», возможно, имелись. Не случайно, когда с Одесским университетом у Бабеля не сложилось, он перебрался учиться в Киев. Там были близкие знакомые. А у знакомых, кстати, — дочка Женечка.

В 1916 году влюбленная парочка сбегает из Киева в Одессу. И… он вскоре ее бросает. Это позже Бабеля можно с полным на то основанием назвать активным участником столичной богемы. Но не той, где царят свободные нравы, вспыхивают и гаснут романы, дружбы, измены, страсти, где друзья-ценители первыми судят о новых стихах, рассказах, картинах, которые позже становятся классикой. Нет, Бабель окажется в элитной богеме, где рядом с творцами и музами тусуются члены правительства и чекисты, где каждый второй тайный агент, а свободные нравы и спиртное служат средством против страха. А в молодости он находится еще под сильным влиянием семьи, он посещает синагогу.

И тем не менее решение стать писателем оказывается сильнее почти принятого решения жениться. Можно быть уверенным, что Бабель всю жизнь любил свою Женечку Гронфейн, что покажут дальнейшие события. Да и она его любила. Но вот совместная жизнь как-то не складывалась. Евгения остается в Одессе на попечении своих родственников и родителей Бабеля. Учится рисованию. А он отправляется в Петроград становиться писателем. Неизвестно, виделись ли теперь влюбленные или нет два с лишним года.

Весной 1919 года отважный сброд под названием армия атамана Григорьева совместно с Красной армией прогоняет из Одессы иностранных оккупантов и белых. Коммунистический агитатор Исаак Бабель получает возможность вернуться в родной город. И 9 августа в синагоге происходит законное и правильное бракосочетание Исаака и Евгении. Медовый месяц прерывается 23 августа, когда части Добровольческой армии вновь занимают город. Исаак его покидает, Евгения остается.

Словно по инерции их совместная жизнь так и продолжится в мирное время. Он все время куда-то уходит, уезжает, исчезает по писательским, журналистским или тайным делам. Потому что жена, конечно, знала, с каким ведомством ее муж связан. В значительной мере это и ей служило охранной грамотой. Но Евгения, как и любая женщина на ее месте, чаще всего понимала исчезновения мужа просто — «пошел по бабам».

Да в общем-то и не без оснований. Фамилия-псевдоним Бабеля служила предметом беззлобных насмешек у его друзей и злобных — у недоброжелателей. Все на роду, так сказать, написано. И он действительно пользовался успехом у женщин. Хотя любая его фотография, что в молодости, что в возрасте, когда он начал лысеть, говорит об одном — не Ален Делон. Но ведь известно, что женщина любит не глазами. Обаятельный, остроумный, эрудированный, источающий энергию и оптимизм. Внимательный и терпеливый собеседник, слушатель, что очень важно для женщины. Ироничный, как большинство евреев, и совсем не прижимистый, как то же большинство.

И все же не был он таким уж бабником, как некоторые из его коллег. Чему подтверждение — довольно долгое сожительство с каждой из трех законных и незаконных жен, теплые воспоминания тех женщин, кого он действительно любил.

Весной 1920 года по рекомендации уже известного журналиста Михаила Кольцова Бабель командируется в Первую конную армию Семена Буденного на Польский фронт. По ряду чекистских соображений ему были выданы документы на имя Кирилла Васильевича Лютова, корреспондента Южного телеграфного агентства и редактора газеты «Красный кавалерист». Одним из этих соображений стало то, что конармейцы в большинстве своем были завзятыми антисемитами. При том, что едва ли не половина советского руководства были евреями. Да и во главе Красной армии стоял Троцкий. При том, что внешность Бабеля недвусмысленно говорила о его происхождении. Но существование Лютова, и реального, и литературного героя «Конармии», подлинно.

…

Эти несколько месяцев войны с Польшей и стали временем рождения зрелого писателя Исаака Бабеля. Тогда были начаты первые рассказы цикла «Конармия» и собран весь материал для остальных. Но прежде чем рассказывать о них, необходимо небольшое отступление об этой довольно странной части Гражданской войны, войне с Польшей.

В советский период этот вооруженный конфликт обычно преподавался как-то искаженно. Шла Гражданская война между Красной и Белой армиями в разных частях страны. Иностранные державы оккупировали лишь некоторые портовые города небольшими силами в основном с целью организовать военное снабжение белых. А тут вдруг сопредельная Польша ни с того ни с сего всей мощью своей довольно большой армии напала на молодую Советскую республику.

К началу 1920 года советские войска по большей части разгромили белую Добровольческую армию Деникина на территории Украины, остатки которой укрылись в Крыму. Но это вовсе не значило торжество советской власти. Западная часть страны — Украинская народная республика — контролировалась националистическим правительством Симона Петлюры. В 1918 году волею держав-победительниц в Первой мировой войне была восстановлена государственность Польши. К ней-то и обратился Петлюра с просьбой в помощи освобождения Украины от большевиков, власть которых не была еще признана в мире почти никем.

Красная армия, разгромив Деникина, находилась на подъеме. И неожиданно с начала 1920 года с запада последовало несколько чувствительных ударов от поляков. В апреле почти 700-тысячная польская армия совместно с петлюровцами перешла в наступление, и уже 6 мая передовой отряд поляков въехал в Киев на захваченном ими… трамвае. Войска соседней державы наступали по всему фронту от границы с Литвой до границы с Румынией. Красные бежали. Надо заметить, что киевляне не особенно обратили внимания на приход поляков и возвращение петлюровцев. Ведь за годы Гражданской войны власть в Киеве менялась 15 раз!

Но наступление Польши замедлилось. На советский Западный фронт под командованием Михаила Тухачевского были переброшены крупные силы, в том и числе и знаменитая Первая конная армия с прикомандированным к ней Исааком Бабелем. Красная армия 12 июня отбила Киев и перешла в решительное наступление. Поляки отступали по всем фронтам. На волне энтузиазма как раз в это время поэт Анатолий Д’Актиль написал на музыку Дмитрия Покрасса стихи к «Маршу буденовцев», где были слова «Даешь Варшаву, дашь Берлин!». Ведь многие большевики надеялись, что наша Гражданская война еще может перерасти в мировую революцию. И передовые части Красной армии в июле 1920 года действительно чуть не взяли польскую столицу. Но тут случилось неожиданное, вошедшее в историю как «Чудо на Висле». Польские войска сумели сконцентрироваться и решительно отбросить красных. В октябре между советской Россией и Польшей было достигнуто перемирие. Лихая война, ведшаяся с огромной жестокостью, стоившая обеим сторонам огромных жертв, особенно среди мирного населения, закончилась ничем. Об этой войне с точки зрения ее обычного участника, но не как коммунистического агитатора, а как стороннего наблюдателя и повествует цикл рассказов Исаака Бабеля «Конармия».

Создавать его писатель начал, по всей видимости, еще на фронте. Потом он поселился с женой в Одессе. Работал в Одесском губернском комитете партии (не будучи партийным). Затем был выпускающим редактором типографии, работал корреспондентом нескольких украинских газет и одной грузинской, для чего на короткое время переехал в Тифлис. И если журналистская рутина — статьи, репортажи, очерки, интервью делались им быстро, то проза выходила из-под его пера страшно медленно.

В воспоминаниях о нем существуют расхождения там, где описывается творческий метод писателя. Константин Паустовский писал, что в Одессе Бабель как-то показал ему огромную кипу исписанных листков бумаги. Паустовский решил, что это роман. Но оказалось, что это тридцать с лишним вариантов одного рассказа, занимающего в книге всего пару страниц. Последняя жена Бабеля Антонина Пирожкова вспоминала, что вариантов писатель не оставлял. Он писал практически сразу набело, но к каждому слову подходил очень тщательно, обдумывая его, бывало, подолгу и ограничивая иногда свой литературный рабочий день в буквальном смысле одним словом.

Почти за двадцать лет творческой жизни Бабелем создано, в общем, очень мало. А увидено, продумано, записано очень много. Таков человек, таков метод. «У меня нет воображения… — сказал однажды Бабель Паустовскому. — Я говорю это совершенно серьезно. Я не умею выдумывать. Я должен знать всё до последней прожилки, иначе я ничего не смогу написать. На моем щите вырезан девиз: „Подлинность!“ Поэтому я так медленно и мало пишу. Мне очень трудно. После каждого рассказа я старею на несколько лет. Какое там, к черту, моцартианство, веселье над рукописью и легкий бег воображения! (…) Нужны цепкие пальцы и веревочные нервы, чтобы отрывать от своей прозы, с кровью иной раз, самые любимые тобой, но лишние куски». Как и почти всю информацию о его жизни, эти слова писателя можно поставить под сомнение. Как это у него нет воображения?

Первые рассказы были напечатаны в московском литературном журнале Маяковского «Леф» в 1923 году. Публикации продолжались также в журнале «Красная новь». В 1926 году сборник «Конармия» вышел отдельной книжкой.

…

Напутствие Горького, отправившего Бабеля изучать жизнь, долгое литературное молчание, наблюдательность, сбор материалов и, наконец, огромный талант способствовали появлению сразу большого мастера слова. Исааку Эммануиловичу исполнилось в 1924 году уже 30 лет.

Его конармейские рассказы «Переход через Збруч», «Смерть Долгушова», «Афонька Бида», «Комбриг два» и другие без преувеличения произвели сенсацию среди советской читающей публики. Надо заметить, что тогда в СССР существовала относительная экономическая свобода (НЭП) и столь же относительная свобода слова, которая зачастую сводилась к спорам «Леф» и РАПП, в какой степени писатели должны отражать в своем творчестве политику правящей и единственной коммунистической партии. Тем не менее существовала еще разная литература, в том числе и русская зарубежная, которая попадала в страну без особенных препон. Талантливые молодые писатели — Михаил Зощенко, Леонид Леонов, Борис Пильняк, Борис Пастернак и другие позволяли себе творить без оглядки на идеологические установки ЦК ВКП(б) или партийных литературных критиков. К ним прибавился и Исаак Бабель.

А партии требовалось прославлять Первую конную армию, которая сделалась одним из главных советских романтических мифов так же, как и ее усатый командир Семен Буденный. И вдруг первый ее описатель изображает боевые будни красных конников как жестокий мир профессиональных солдат, для которых убийство необходимое и обычное дело. Он не рисует словом лихие атаки и сражения с поляками, но описывает грабеж местного населения, допросы пленных. Он даже нигде не называет своих героев красными кавалеристами или буденновцами, а именует их исконно — казаки.

В коммунистическом мифе о Первой конной ее бойцы обычно предстают неизвестно откуда взявшимися умело сражающимися рабочими и крестьянами. Нет, ее составили принявшие сторону большевиков исключительно донские и кубанские казаки, с детства обученные воевать.

Рассказы Бабеля, резко приземлявшие уже сложенный миф, не могли не вызвать гнева тех, кто этот миф создавал — партийных критиков и партийного начальства. Его обвиняли в увлечении формой, из-за которой он забыл о правильном содержании, в отсутствии образов коммунистов, которые борются за переделку сознания казаков, крестьян-воинов, обвиняли, конечно, в жестокости, в чрезмерном внимании к жертвам войны среди мирного населения, особенно еврейского. Сам командующий Первой конной С. М. Буденный выступил в печати с резкой критикой «Конармии», рассказы которой назвал клеветой, небылицами и бабьими сплетнями.

Если Буденный в советском руководстве был в основном декоративной фигурой, то его друг Климент Ворошилов обладал реальной властью. Ворошилов написал на писателя-дебютанта жалобу в идеологический отдел ЦК партии. Читал и жалобы на Бабеля, и его тексты сам глава государства И. В. Сталин и как-то бросил, что Бабель писал о «вещах, которые не понимал».

И что же в результате? Хотя двадцатые годы еще не тридцатые, расстреливать писателей было еще не принято, но у власть предержащих были сотни способов заставить неугодного замолчать, перестать публиковать, испортить личную жизнь, лишить квартиры и т. п. А Бабеля преспокойно продолжают издавать. Потому что этот неоднозначный человек, ставший уже популярным, зачем-то необходим всесильной тайной службе Советского Союза ОГПУ.

Здесь интересно сравнение Бабеля с одной довольно странной фигурой из того же ведомства и его судьбой. Летом 1918 года положение Советской России было еще очень шатким. С трудом заключен мир с Германией, получена передышка для создания новой армии. И вдруг агент ЧК и член партии левых эсеров Яков Блюмкин, не таясь, в открытую убивает посла Германии в Москве графа Мирбаха. Поднимается мятеж эсеров против большевиков, погибают сотни человек. Восставшие даже берут в плен Дзержинского. В какой-то момент даже показалось, что советская власть висит на волоске. Зачинщика Блюмкина приговаривают к расстрелу, но оставляют в живых. Он делает быструю карьеру в разведке. Становится даже публично известным, дружит с Сергеем Есениным, Всеволодом Мейерхольдом, Николаем Рерихом и другими деятелями культуры. Причем нигде не скрывает, что был автором великой провокации, чуть не погубившей большевиков. Только в 1929 году в ОГПУ решают, что Блюмкин больше не нужен, и убивают.

…

После выхода цикла конармейских рассказов Бабеля не только ругают, но и хвалят те критики, которые разглядели появление оригинального и могучего таланта в русской литературе. «Бабель краток, насыщен, ясен и выразителен», «вино бабелевских рассказов действует крепко и неотразимо» (А. Лежнев). «Его новеллы остры, как спирт, и цветисты, как драгоценные камни» (Вяч. Полонский). «Он культурен, в этом его большое и выгодное преимущество перед большинством советских беллетристов, старающихся выехать на „нутре“ и богатстве жизненного материала» (А. Воронский).

А самого главного защитника Бабель нашел в лице своего литературного наставника Алексея Максимовича Горького. Тот уже считался главным советским писателем, хотя и жил за границей, в Италии. Это не мешало ему следить за новинками литературы в СССР и выступать с мнением о них в советской прессе. Горький не забыл молодого и нахального литератора, которого впервые напечатал в 1916 году и тогда же раскритиковал. Теперь в «Конармии» он увидел, что родился великий талант. Занятно, что статьи Горького в защиту Бабеля появились в ответ на статьи С. М. Буденного, человека, смыслящего в литературе не более чем Бабель — в тактике кавалерийского боя. Горький писал: «Читатель внимательный, я не нахожу в книге Бабеля ничего „карикатурно-пасквильного“, наоборот: его книга возбудила у меня к бойцам „Конармии“ и любовь, и уважение, показав их мне действительно героями, Бабель „украсил“ своих героев „лучше, правдивее, чем Гоголь запорожцев“». А в одном месте Горький и вовсе унизил Буденного, заявив, что тот берется критиковать хорошую литературу, глядя на нее «с высоты своего коня».

…

Странно, что культ Буденного и Первой конной армии в СССР так и не породил ничего, что устроило бы советскую идеологию и стало бы «правильным» ответом суровой реальности рассказов Бабеля. Все лишь на уровне массовых песен, рассказов для детей. Лишь в 1929 году вышла слабенькая, но идеологически безупречная пьеса Всеволода Вишневского «Первая конная». Десяток лет спустя по ней начали снимать фильм, но не закончили из-за начавшейся Отечественной войны. Только в 80-е годы был снят по самостоятельному сценарию художественный фильм «Первая конная», не оставивший серьезного следа в кинематографе.

Но до чего эффективная вещь пропаганда, создающая устойчивые стереотипы. Если и сейчас попросить любого человека, более-менее знакомого с историей Гражданской войны в России, назвать какую-нибудь победоносную красную часть, то он наверняка вспомнит Чапаевскую дивизию и Первую конную армию Буденного. А между тем эта армия не такая уж и победоносная. Она была сформирована Реввоенсоветом 17 ноября 1919 года в составе Южного фронта, когда Добровольческая армия Деникина уже вовсю отступала. Вместе с приданными ей стрелковыми дивизиями, бронепоездами и авиаотрядами она приняла участие в зимней Воронежско-Касторненской операции, занятии Донбасса, Ростова-на-Дону и Таганрога. Но за Доном Первая конная была разгромлена белыми конными корпусами генералов Павлова и Топоркова, после чего отступила. Весной 1920 года армия вошла в состав фронта против Польши. Здесь тоже поначалу ее наступление было успешным. Она дошла до Львова, но потом, летом была вынуждена отступать со всеми советскими частями. В дальнейшем буденновские кавалеристы гонялись по украинским степям за отрядами батьки Махно и приняли участие во взятии Крыма. А в 1921 году Первая конная была уже расформирована. И так получилось, что самым талантливым, но отнюдь не воспевающим ее славу памятником стала «Конармия» Исаака Бабеля, памятником, осуждающим наиболее кровавое занятие человечества — любую гражданскую войну.

До 1941 года героизм Красной армии в Гражданской войне оставался главным примером коммунистического воспитания детей и молодежи. И литературе здесь отводилась первостепенная роль. «Чапаев» Дмитрия Фурманова, «Разгром» Александра Фадеева, «Железный поток» Александра Серафимовича, «Бронепоезд 14–69» Всеволода Иванова изучались в школе в обязательном порядке. «Конармия» Бабеля в лучшем случае попадала в списки дополнительной литературы, в худшем — изымалась из школьных библиотек. Потому что там никакого особенного героизма красных конников не наблюдалось. А с блеском описанные ужасы войны, ее античеловеческая сущность по идее могли относиться лишь к делу рук противников советской власти.

Вот, скажем, рассказ «Чесники». О том, как в дивизию, где служит литературный герой Бабеля, от лица которого ведется повествование, Лютов, приезжают Ворошилов и Буденный, чтобы подбодрить бойцов перед атакой на поляков. И пока атака готовится, казачка Сашка уговаривает казака Степку Дуплищева, чтобы его племенной жеребец покрыл ее кобылу. И у них все получается. А ведь идет война, и естественно было бы описать военный подвиг, кровавую рубку, радость победы или ужас смерти. Нет, у Бабеля до этого не доходит, все уже кончается. Но факт того, что только что осемененную кобылу гонят в атаку, где ей, может быть, суждено погибнуть и не дать никакого потомства, потрясает.

При всем жестком реализме бабелевской прозы еще большие ужасы можно прочитать в подготовительных материалах к ее появлению, в бабелевских дневниковых записях. Он вел дневники в течение всего пребывания в Первой конной, несмотря на разные фронтовые тяготы, с холодной наблюдательностью занося в них все, что видел. А в первую очередь в глаза бросалось необыкновенное ожесточение людей, их нравственное одичание после шести лет непрерывного насилия мировой войны, революционных стычек и гражданской междоусобицы. «Труп. Блещущий день. Все усеяно трупами, совершенно незаметными среди ржи… страшное поле, усеянное порубленными, нечеловеческая жестокость, невероятные раны, проломленные черепа, молодые белые нагие тела сверкают на солнце, разбросанные записные книжки, листки, солдатские книжки, Евангелия, тела в жите».

Заслуга Бабеля в попытке объяснить простому мирному человеку, что революция делается для его же блага. Но еще большая заслуга — ему, образованному человеку, писателю, сотруднику революционного органа ВЧК, попробовать встать на место простого человека и понять, в чем его благо. Порассуждать, как это делает главный герой рассказа «Гедали»: «Но поляк стрелял, мой ласковый пан, потому что он — контрреволюция. Вы стреляете, потому что вы — революция. А революция — это же удовольствие. И удовольствие не любит в доме сирот. Хорошие дела делает хороший человек. Революция — это хорошее дело хороших людей. Но хорошие люди не убивают. Значит, революцию делают злые люди. Но поляки тоже злые люди. Кто же скажет Гедали, где революция и где контрреволюция?»

Единственное, что видит положительное в этом аду революционных страстей писатель — инстинкт самосохранения человека, который он образно называет «бабища-жизнь». Стремление к любви, к спасению ближнего, к выживанию, к продолжению рода — все это тоже можно найти и в самых страшных рассказах. Это жизнеутверждающее начало видится у Бабеля в том, как он любуется казачьей ладностью начдива Савицкого, и даже в том, как восхищается… убийством, которое совершает Афонька Бида. Тот исполняет волю тяжело раненного товарища, который просит застрелить его, а то «наскочит шляхта — насмешку сделает». Даже смерть иногда кажется своей противоположностью.

При всей краткости и жесткости рассказов «Конармии» они кажутся романтичными, вся суровость жизни иногда выглядит либо какой-то нездешней, либо же все происходящее оценивается каким-то нездешним взглядом. Это впечатление порождает сам стиль бабелевского письма. «Жалкая коровенка шла за галичанином на поводу; он вел ее с важностью и виселицей длинных своих костей пересекал горячий блеск небес». Это мирный пейзаж. А вот картина боя. «Ветер прыгал между ветвями, как обезумевший заяц, вторая бригада летела сквозь галицийские дубы, безмятежная пыль канонады восходила над землей, как над мирной хатой». У кого может возникнуть «безмятежная пыль канонады»? Только у Бабеля с его нездешним взглядом пришельца.

Иногда он экспериментирует с формой, прибегает к народному сказу и ведет повествование от лица разных красноармейцев, словно показывая, что он и в остальных произведениях «Конармии» ничего не выдумывает даже в стиле. Так в рассказах «Измена», «Соль», «Письмо», «Конкин», «Жизнеописание Павличенки Матвея Родионыча» говорят казаки. И писатель не искажает жизнь, не далек от народа, а, напротив, очень близок.

После «Конармии» Бабель сразу оказался в числе признанных советских писателей. Нападки одних критиков и похвала других только добавляли ему авторитета. Бабель стал профессионалом, то есть стал жить за счет гонораров от публикаций и книг, а также прочих литературных заработков. К прочим относилось, например, составление и редактирование собрания сочинений крупнейшего еврейского писателя Шолом-Алейхема. Прочим можно считать и участие в интересном литературном эксперименте — коллективном романе «Большие пожары». О нем стоит сказать особо.

До установления сталинской диктатуры в тридцатые годы Советский Союз был страной всевозможных экспериментов. Провозглашенное классиками марксизма-ленинизма строительство коммунизма в общих чертах требовало уточнения в самых разных сферах жизни, а значит, постановки опытов привития советским гражданам новых общественных форм. То строятся дома-коммуны со стеклянными перегородками между комнатами, потому что у людей будущего не может быть секретов друг от друга. То молодежь выходит на демонстрации в чем мать родила с лозунгом «Долой стыд!». Чего, в самом деле, стыдиться коммунистам? То в школах объявят бригадный метод обучения, то в журнале «Огонек» — бригадный метод сочинения романа.

Главный редактор журнала Михаил Кольцов предложил в 1927 году 25 известным советским писателям сочинять по главе к роману «Большие пожары» с заранее определенным сюжетом и героями и печатать их в «Огоньке». Стартовую идею, общую фабулу придумал Александр Грин, взяв их из своего начатого и брошенного романа «Мотылек медной иглы». Там у него в вымышленном западном городе Сан-Риоль начали происходить загадочные пожары. В огоньковском варианте загадочные пожары начались в вымышленном советском городе Златогорске. И пошло-поехало. В эксперименте приняли участие Леонид Леонов, Лев Никулин, Михаил Зощенко, Константин Федин, Алексей Толстой, Михаил Каверин, Вера Инбер и другие. Исааку Бабелю досталась глава № 9, которую он назвал «На биржу труда!». По общим отзывам бабелевская часть получилась наиболее ироничной. Эксперимент закончился странно. Справедливость в романе не восторжествовала, грядущая победа коммунизма не почувствовалась, поджигатели не были найдены.

До создания единого Союза писателей сразу признанному мастером Бабелю важно было и определиться, к какому из существующих профессиональных объединений примкнуть — РАПП, «Леф» или еще чему-нибудь. Писатель поступил так, как ему подсказала собственная интуиция и что определило его дальнейшее существование в мире советской литературы, — не примкнул ни к кому. За это критики его сами классифицировали. Писателей делили на пролетарских, самых лояльных власти, на крестьянских, которые выглядели несколько подозрительно, особенно в свете предстоящей коллективизации, и на буржуазных, совсем классово чуждых. Это не значило, что последних не печатали. Печатали иногда чаще и большими тиражами, чем пролетарских. Скажем, кем был вернувшийся из эмиграции в начале двадцатых граф Алексей Николаевич Толстой?

Существовала и четвертая категория — попутчики. Это вполне признающий советскую власть и служащий трудовому народу интеллигент, идущий одной дорогой в светлое будущее со всей страной. Но идущий несколько сбоку. Кто знает, может, когда-нибудь и свернет в сторону. К попутчикам был причислен и Бабель. Сложная ситуация — как литератор он попутчик, а как человек, тесно связанный с ОГПУ, в какой-то мере наблюдающий — а верной ли дорогой идет правящий класс?

В семейном положении у него произошли значительные изменения. В 1923 году умер отец Бабеля. С женой Евгенией отношения у Исаака продолжали оставаться неопределенными. С 1924 года Бабель фактически перебрался жить в Москву. Жена осталась в Одессе. В Москве у Бабеля начался страстный роман с актрисой театра Мейерхольда Тамарой Кашириной. А одесские родственники засобирались…

…

В личных анкетах, которые приходилось заполнять советским гражданам при устройстве на работу, долгое время была графа «Есть ли родственники за границей? Поддерживаете ли Вы с ними отношения?». И те, кто могли ответить на эти вопросы положительно, старались отвечать отрицательно. Мало ли что. Но Бабелю было позволено больше других. Родственники были, отношения поддерживал, да еще как!

В 1924 году в Бельгию, Брюссель выехала на постоянное жительство сестра Бабеля Мериам Шапошникова с мужем и детьми. Через два года вызвала к себе маму. А жена Бабеля, не разводясь с ним в синагоге, в 1925 году эмигрировала в Париж.

Исаак Эммануилович как-то обмолвился, что единственное, о чем он мог писать до бесконечности, — это болтовня глупой женщины. Правда, как раз об этом он и не писал. Может быть, потому что женщины его окружали не такие уж глупые. И уж наверняка очень сексуальные. Вторая половина двадцатых годов оказалась у Бабеля очень плодотворной не только в смысле литературы.

В 1926 году Тамара Владимировна Каширина производит на свет сына Бабеля, названного в честь покойного дедушки Эммануилом. Но и этот брак с русской женщиной оказался неустойчивым. Вскоре Каширина бросает Бабеля и выходит замуж за писателя и драматурга Всеволода Иванова. Видимо, расставанию Кашириной и Бабеля предшествовала такая крупная ссора, что она навсегда отлучила сына от отца. Младенца официально переименовали в Михаила, и Иванов его усыновил. В шестидесятые годы Михаил Всеволодович Иванов стал довольно известным художником.

Неожиданный поворот в семейной жизни Бабеля случился в 1927 году. Там и начнется, собственно, история.

* * *

Все герои этой книги, так задумано автором, не были чужды художественному слову. Кто стал классиком литературы, кто просто писателем, кто был причастен литературному процессу. Только этот герой не писал ничего, кроме служебных отчетов и записок. Так получилось из-за его должностей и благодаря его образованию. Хотя слово «благодаря» тут смотрится как-то странно. В анкетах он писал «незаконченное низшее образование». То есть не более трех классов средней школы. Но грамотным он был. А судьбе было угодно, чтобы он общался со многими хорошими писателями.

Этот человек делал обычную в СССР партийную карьеру. И мог бы закончить ее скромным руководителем среднего звена. Или даже стать незаметной жертвой советской карательной системы. Но случайно стал одиозным чудовищем. Эту случайность обусловило лишь одно его качество — потрясающая исполнительность.

Биография Николая Ивановича Ежова — тоже набор противоречивых сведений и загадок. Но если у Бабеля это объяснялось природной склонностью к мифотворчеству и службой в органах, то у Ежова — исключительно условиями партийной карьеры. Кстати, стаж Бабель в тайной службе гораздо больше стажа Ежова, со временем эту службу возглавившего.

Как видно из анкет, Николай Иванович Ежов родился в Петербурге 19 апреля (1 мая) 1895 года в семье рабочего, металлиста-литейщика. Но детство провел в деревне неподалеку от городка Сувалки. Сейчас это территория Польши близ границы с Литвой. Тогда — территория Царства Польского, входившего в состав Российской империи. Трудовую деятельность начал в 1906 году в слесарно-механической мастерской, снова оказавшись в Петербурге. То есть в 11 лет стал полноценным пролетарием. Но тут же сделался учеником портного. И в том же году Ежов снова оказался в Литве, где работал на разных заводах в Ковно. В 1914 году вернулся в Питер, поступил на Путиловский завод. А в 1915-м был призван в армию.

В другой анкете Ежов написал, что с 1911 года работал учеником на Путиловском заводе. А в армию был призван в 1913-м. Но тогда получается, что вряд ли он родился в 1895 году. Тогда в армию с восемнадцати не брали. Есть все основания предполагать, что в первой половине своей биографии Ежов многое присочинил, подогнал под стандарты образцовой биографии советского руководителя. Чтобы было пролетарское происхождение и рабочая юность, чтобы подчеркнуть свою простоту и целеустремленность. Никаких тебе царских гимназий, все постиг исключительно своим умом, начитавшись Маркса и Ленина. Еще один видный коммунистический вождь Лазарь Каганович тоже писал, что образование у него низшее. Ну и, наконец, Путиловский завод считался в советской мифологии образцовым местом для воспитания идеального рабочего-коммуниста.

В одной из анкет Ежов написал, что понимает по-польски и по-литовски. Сохранились свидетельства того, что он свободно владел этими языками. И еще ряд источников, записей церковно-приходских книг, телефонных справочников позволяют примерно составить иную биографию героя с некоторыми вариантами. Николай Ежевский (или Ежевскис) родился в Петербурге в семье поляка (литовца), дворника (содержателя кабака) в 1892 году. Действительно подолгу проживал у родни в Польше (Литве). Закончил (или почти закончил) реальное или городское училище. С 1915 года идет более-менее правдоподобная информация.

Но какое имеет значение вся эта путаница и ложь? Никакого особенного значения и не имеет. Как приписываемые ежовским ведомством своим жертвам обвинения в шпионаже. И как обвинение самого Ежова и даже его подробные признания в том, что он являлся германским шпионом, а заодно и английским.

Правда и немаловажная еще в том, что Ежов рос хилым и болезненным ребенком и дорос только до 1 метра 50 сантиметров. Невысокий Сталин казался рядом с ним значительно выше. Это обстоятельство может породить или комплекс неполноценности, или карьеристский наполеоновский комплекс. У Ежова сначала был первый, потом второй. Еще правда в том, что с началом полового созревания в нем проснулась неуемная сексуальность.

…

В 15 лет его совратил один пролетарий-гомосексуалист. Но вскоре Коля познал и женщин. Бисексуальные наклонности сохранились в нем навсегда. На судебном следствии Ежов однажды признался, что на пике своей власти поимел как-то сотрудницу НКВД у нее дома. Когда муж, служивший там же, застукал их в недвусмысленной ситуации, Ежов поимел в том же смысле и мужа. Любил Ежов и выпить водочки, пока не превратился в запойного пьяницу накануне своего падения. А когда выпьет, любил попеть. Миловидную внешность дополнял неплохой тенор.

В армии из-за небольшого роста Ежов попал в нестроевые тыловые части. Служил в Витебске в артиллерийских мастерских Северного фронта. Там он и начал революционную пропагандистскую работу среди солдат вместе с другими бывшими путиловцами в погонах еще в 1916 году. А год спустя вступил в партию большевиков, дезертировал из армии и даже создал в Витебске отряд красной гвардии. Руководил вооруженным сопротивлением революционных солдат постановлениям Временного правительства. Скорее всего, это ему в должное время приписывалось. Ну, а потом карьера пошла реально.

Август 1918. Член завкома стекольного завода в Вышнем Волочке.

Апрель 1919. Помощник комиссара батальона особого назначения Красной армии в Зубцове.

Май 1919. Секретарь партячейки 2-й базы радиотелеграфных формирований в Саратове, а потом в Казани.

Январь 1921. Депутат Казанского совета депутатов.

Июль 1921. Заведующий агитпропом Татарского обкома.

Февраль 1922. Ответственный секретарь Марийского обкома. То есть уже почти глава автономии.

Март 1923. Ответственный секретарь Семипалатинского губкома.

Октябрь 1925. Заместитель ответственного секретаря Казахстанского крайкома.

Оттуда он и попал на работу в Москву.

Незадолго до переезда на ответственную работу в Краснокошайск[17] Ежов женился на молоденькой девушке, недоучившейся студентке Казанского университета Антонине Алексеевне Титовой. Она, значит, с незаконченным высшим, он — с незаконченным низшим. Но жили они поначалу хорошо, друг друга любили. При этом жили бедно. Руководитель среднего звена в провинции получал немного. Детей они не планировали, потому что Антонине тоже хотелось делать партийную карьеру. По этой причине она не стала менять фамилию на Ежова. В Краснокошайске, Семипалатинске, Алма-Ате они работали вместе, но многие рядовые работники обкома и губкома не догадывались, что это супруги. Правда, у Ежова делать карьеру получалось лучше.

Разумеется, всякая бюрократическая карьера предполагает подковерную борьбу, интриги, подсиживание конкурентов. А в те годы важным орудием карьеристов уже становились доносы, политические обвинения. Со времен «дискуссии о профсоюзах», начавшейся в 1920 году, шла борьба за власть, ускользающую из рук больного Ленина, между Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Бухариным, Сталиным, и эта борьба охватывала весь партийный аппарат. Интриговал ли, подсиживал ли, боролся ли Ежов? Естественно, иначе никакого движения вверх и не было бы. Но при этом вот какие были о нем отзывы, например, писателя Юрия Домбровского:

«Три моих следствия из четырех проходили в Алма-Ате… Многие из моих современников, особенно партийцев, с Ежовым сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, который сказал бы о нем плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек… Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах… Это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения „кровавого карлика“. Многие его так и называли — „кровавый карлик“».

Получается, что человека испортила должность. Или обретенная власть и возложенная Сталиным задача пробудили дремавшие в Ежове худшие качества. А то бы жил со своей Тоней Титовой тихо, изменял бы ей с бабами и мужиками осторожно и попивал бы водочку из стекла, а не из хрусталя. Чтобы перевести Николая Ивановича, молодого еще, тридцатидвухлетнего в Москву, нужны были авторитетные покровители — старые большевики, но при этом верные сталинцы. Иван Михайлович Москвин возглавлял орграспредотдел ЦК ВКП(б) и познакомился с Ежовым, когда тот работал в Марийской автономии и лечился вместе с Москвиным в столичном санатории. С непотопляемым Лазарем Моисеевичем Кагановичем, секретарем ЦК по оргвопросам (а ведь когда-то это нагромождение слов коммунистического новояза было таким понятным…) Ежов был знаком еще с 1917-го. Как-то встретились два революционера в Витебске.

…

Не исключено, что кто-то из них сказал о Ежове Сталину, автору формулы «кадры решают все». Есть такой интересный кадр, может пригодиться на любой важной работе. Москвин отмечал главное качество Николая Ивановича:

«Я не знаю более идеального работника… Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным: он все сделает. У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: не умеет останавливаться… И иногда приходилось следить за ним, чтобы вовремя остановился».

Если бы Сталин поручил Ежову увеличить население СССР, то у нас, наверное, наступило бы царство любви. Но Сталин поручил нечто противоположное.

* * *

А третья участница треугольника была девушкой, рожденной для любви. Своей несдержанностью, легкостью начинать и заканчивать романы она несколько напоминала Лилю Брик. Только Лиля была, пожалуй, поумнее и пообразованнее. И не лезла в пекло. А вот Женя лезла, последовательно и самоубийственно делая постельную карьеру.

Суламифь Соломоновна Файгенберг (иногда пишется Фигинберг) родилась в 1904 году в Гомеле в бедной и многодетной еврейской семье. Перспектив особенно никаких. Даже в революционерки не могла пойти. Туда все-таки вербовали евреек из более образованных слоев. Но грамотой девушка все же овладела. В семнадцать лет Суламифь, ставшую Евгенией, выдали замуж за слесаря Лазаря Хаютина. Пара переехала в Одессу, где Лазарь ввиду наступившей НЭП решил заняться коммерцией, а юная супруга, не успевшая еще нарожать детей, устроилась машинисткой в редакцию местного журнала. Типичная женская профессия машинистки так и осталась у Женечки единственной, хотя мечтала она о большем.

Жизнь в приморской Одессе оказалась повеселее, чем в Гомеле, и увлекла девицу. То есть увлечение следовало за увлечением. И неудавшийся слесарь-коммерсант быстро остался за бортом. В 1924 году Евгения познакомилась с Алексеем Федоровичем Гладуном, директором московского издательства «Экономическая жизнь». Он был старше ее на десять лет. И прожил к тому времени уже весьма интересную жизнь.

Гладун родился в городе Николаеве в семье столяра. На родине образования не получил и в шестнадцать лет в поисках работы уплыл на пароходе в США. Там работал на инструментальном заводе, а вечерами учился в механическом институте. Он состоял в американской соцпартии, потом вступил в группу русских социал-демократов большевиков, состоявшую из революционеров-эмигрантов из России. Участвовал в организационном съезде американской компартии. В Россию вернулся только в 1920 году, сразу вступил в ВКП(б) и был как старый большевик иностранной закваски назначен заместителем директора завода АМО, а потом ему поручили руководство важным издательством.

Евгения вышла замуж за Гладуна, фамилию менять поленилась и уехала с ним в Москву. В 1927 году Алексея Федоровича направили на дипломатическую работу, и Евгения отправилась с ним в Лондон, где работала машинисткой в советском полпредстве в Великобритании. Там через постель она завела очень серьезные связи. Вскоре случился какой-то шпионский скандал, к которому был причастен Гладун, и его спешно отправили на родину. Но в Москву поехал он один. Вопреки железному правилу нашей дипломатии, супругов разлучили. Евгению Соломоновну пригласили поработать несколько месяцев машинисткой в советском полпредстве в Берлине, откуда она вернулась только в конце 1928 года. Вскоре после ее приезда в Берлин и началась, собственно, история.

История

В 1927 году Исаак Бабель отправился в длительную поездку во Францию. Это было оформлено как частное путешествие, хотя, безусловно, было подкреплено по линии ОГПУ. Заграничные поездки известных писателей из СССР, как это было с Маяковским и Есениным, как это регулярно происходило с Ильей Эренбургом, обязательно происходили под контролем соответствующих органов. Поездка Бабеля, признанного писателя, но все-таки попутчика, происходила, возможно, по прямому заданию ОГПУ, оставшемуся, разумеется, секретным. Известно, что он пытался наладить контакты с некоторыми русскими литераторами, живущими в Европе, с «прогрессивными» французскими писателями и даже совсем не прогрессивными. Известно также, что контактировать с Бабелем соглашались далеко не все. Как раз из-за того, что его связь с Лубянкой была не такой уж тайной.

По дороге в Париж он остановился в Берлине и зашел по какому-то формальному поводу в советское полпредство, как тогда назывались наши посольства. А там в приемной и сидела, хлопая красивыми глазками, машинистка Женечка Хаютина. Кроме глазок у нее было множество других женских достоинств, а у Бабеля — деньги и слава. Он пригласил ее в театр. Оттуда на такси они поехали к нему в гостиницу. Бабель оставил неопубликованные воспоминания о том свидании с Хаютиной. В отличие от рассказа «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна», за который его напрасно обвинили в порнографии, это воспоминание — жесткое порно в чистом литературном виде. Они встречались еще несколько дней, после чего Бабель продолжил путь в Париж.

У этой поездки была и личная цель — восстановить отношения с венчанной богом Евгенией Борисовной Гронфейн. Он еще любил ее, несмотря на все свои измены, несмотря на роман с Тамарой Кашириной. В ней тоже не остыли еще чувства. Законная супруга подумала и раскрыла Исааку Эммануиловичу свои объятия.

Во Франции он прожил больше года. Существовал на высылаемые с родины гонорары и еще на некоторые доходы, о которых можно догадаться. Съездил из Парижа к родственникам в Брюссель, путешествовал по Франции. Многим знакомым казалось, что писатель так за рубежом и останется. Тем более что французский язык он знал в совершенстве. Но Бабель был русским писателем. Если Горькому, жившему в Италии, вполне хватало собственных воспоминаний и книг, чтобы сочинять что-нибудь о русской жизни, то Бабелю требовались личные впечатления. Самые разные: и разговоры с крестьянами украинских сел, и допросы крестьян в отделениях охранки, и общение с интеллигентами, и общение с руководителями ОГПУ.

В 1927 году он писал из Марселя своему другу еще со времен Одесского коммерческого училища Исааку Лившицу: «После трехмесячного пребывания в Париже переехал на некоторое время в Марсель. Все очень интересно, но, по совести говоря, до души у меня не доходит. Духовная жизнь в России благородней. Я отравлен Россией, скучаю по ней, только о России и думаю».

Здесь стоит немного рассказать об этом человеке Исааке Лившице и о том, как Бабель зарабатывал литературой. Лившиц был на два года старше Бабеля. Это не помешало подружиться им еще детьми и сохранить дружбу на всю жизнь. Лившиц в Одессе начал работать журналистом, редактором целого ряда изданий. В 1920 году чуть было не отправился вместе с Бабелем в Первую конную армию. В 1922 году он с семьей переехал в Москву, где устроился редактором и до конца своих дней трудился около литературы. И около Бабеля до конца его дней.

Аккуратный тезка был хранителем части архива Исаака Бабеля и всех изданий его прозы. Когда писателю что-то требовалось из прежней редактуры своих текстов, из старых договоров с издательствами и журналами, он обращался к другу Изе, и у того находилось всё. А, кроме того, во время длительных поездок писателя по стране или за границей Лившиц был литературным агентом Бабеля в отношениях с издателями. В их обширной переписке много о чем говорится, но почти в каждом письме о главном, то есть о деньгах.

…

Это во второй половине тридцатых годов Бабеля почти перестали печатать. А до этого издавали очень даже охотно. Достаточно сказать, что, несмотря на критику Буденного, «Конармия» выходила отдельной книжкой 7 раз! Не говоря уже о том, что отдельные рассказы печатались в журналах всей страны неоднократно. «Конармия» целиком включалась в авторские сборники 1934 и 1936 годов. Да еще переводилась на иностранные языки, издавалась за рубежом.

Двадцатые годы, начало тридцатых можно в какой-то мере назвать золотыми для писателей. Литературные издательства, журналы еще не были связаны по рукам и ногам идеологическими путами, как это было в годы усиления сталинской диктатуры, хрущевской оттепели и брежневского застоя. Не были и связаны путами коммерции, как это началось в девяностые и продолжается по сей день. И маститых, и начинающих писателей издавали без особенных проблем.

В замечательном романе Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой теленок» описывается, как Остап Бендер написал киносценарий «Шея» и без проблем получил за него деньги на Черноморской кинофабрике. Ситуация, конечно, юмористическая, но не слишком далекая от жизни. Так же Остап мог бы заработать и в издательстве. Исаак Бабель обошел Бендера, потому что иногда ему удавалось зарабатывать, вообще ничего не сочиняя.

Работало его имя. В стране резко росло число грамотного населения. Литературные поделки множества политически безупречных, но бездарных пролетарских и крестьянских писателей не могли удовлетворить всех запросов новых и старых грамотных, особенно молодежи. А неподражаемый стилист Исаак Бабель создавал высококачественную литературу. Он был, наконец, просто моден. Его литература попутчика находилась в оппозиции генеральной линии компартии, а значит, ее чтение слегка тешило самолюбие читателя — читаю, дескать, и не боюсь.

Вот почему Бабель нередко обещал журналам новые вещи для публикации, брал аванс и тут же забывал о своих обещаниях. А золотое для писателей правило «авансы не возвращаются» тогда в основном соблюдалось.

Вот что писал в своем дневнике несколько позже, в 1931 году главный редактор журнала «Новый мир»

В. Полонский. «Искусство его вымогать авансы изумительно. У кого только не брал, кому он не должен — все под написанные, готовые для печати, новые рассказы и повести. В „Звезде“ даже был в проспекте года три назад напечатан отрывок из рукописи, „уже имеющейся в портфеле редакции“, как объявлялось в проспекте. Получив в журнале деньги, Бабель забежал в редакцию на минутку, попросил рукопись „вставить слово“, повертел ее в руках — и, сказав, что пришлет завтра, унес домой. И вот четвертый год рукописи „Звезда“ не видит в глаза. У меня взял аванс по договору около двух с половиною тысяч. Несколько раз я перечеркивал договор, переписывал заново, — он уверял, что рукописи готовы, лежат на столе, завтра пришлет, дайте только деньги. Он в 1927 году, перед отъездом за границу, дал мне даже название рассказа, который пришлет ровно 15 августа. Я рассказ анонсировал — и его нет по сие время. Под эти рассказы он взял деньги — много тысяч у меня, в „Красной нови“, в „Октябре“, везде и еще в разных местах. Ухитрился забрать под рассказы даже в Центросоюзе. Везде должен, многие имеют исполнительные листы, но адрес его неизвестен, он живет не в Москве, где-то в разъездах, в провинции, под Москвой, имущества у него нет, — он неуловим и неуязвим, как дух. Иногда пришлет письмо, пообещает прислать на днях рукопись, — и исчезнет, не оставив адреса…»

И все же, трезво глядя на вещи, можно смело предположить, что литературные заработки Бабеля никогда не достигали таких масштабов, в каких измеряются заработки Дарьи Донцовой. И так, чтобы при этом больше года сносно жить во Франции, лишь иногда докучая Исааку Лившицу с просьбой выслать денег. У Бабеля был тайный источник доходов. ОГПУ нужным сотрудникам не отказывало ни в чем. Таким образом, обеспеченное существование Бабеля во Франции привело к появлению нескольких новых рассказов и еще одному произведению. Дочери Наташи. В конце 1928 года Бабель вернулся в СССР. А в июле 1929 года Евгения Гронфейн родила Наталью Исааковну.

Тем временем Николай Ежов с июля 1927 года успешно трудился в орграспредотделе ЦК и уже в ноябре стал заместителем Москвина. Как человек простой и душевный, Николай Иванович даже подружился с начальником, стал бывать у него дома. Зять Москвина, писатель Лев Разгон вспоминал: «Сидел за столом тихий, немногословный, слегка застенчивый, мало пил, не влезал в разговор, а больше вслушивался». Сердобольная супруга Москвина все старалась подкармливать маленького, скромного «воробушка», как она называла Ежова. Через 10 лет «воробушек» распорядится арестовать и бывшего начальника с супругой, и их зятя. Москвин будет расстрелян. Отношения с заботливой супругой у Ежова постепенно портились. Кстати, стали портиться они с Гладуном и у вернувшейся в Москву Хаютиной. Гладун тогда уже работал в ВЦСПС[18], а она поступила в «Крестьянскую газету» машинисткой. Женя вообще-то хотела стать журналисткой. Но главред газеты Семен Урицкий, почитав ее пробные заметки, ей заявил прямо в постели, что писать не стоит. Она и бросила.

Александр Гладун часто уезжал в командировки. Летом 1928 года Евгения поехала отдыхать в Сочи без него. А Николай Ежов отправился туда без супруги. Все сошлось. Подающий надежды партийный функционер под южным небом у ласкового моря стал любовником симпатичной машинистки. В его жизни впервые встретилась такая — красивая, раскованная, любившая выпить и попеть, способная заняться сексом даже не в самых подходящих для этого местах. А законная супруга Антонина на полном серьезе читала по вечерам «Капитал», обсуждала его с мужем и называла супруга товарищ Николай. Коротышка действительно влюбился.

А вот Гладуна Ежов в страшные годы пощадил как родственника по Женечке. Зато не пощадил Берия. Александра Федоровича арестовали в 1939 году, и он охотно дал правдивые и фантастические показания на Ежова. Какие и требовалось.

«Ежов появился в нашем доме в ноябре 1927 года[19]… С того времени Ежов стал бывать у нас почти ежедневно, иногда не только вечером, но и днем. Для лучшей конспирации наших сборищ Ионов[20] посоветовал их называть „литературными вечерами“, благо нашу квартиру стал посещать писатель Бабель, который часто читал свои неопубликованные рассказы… Он негодовал на политику партии в литературе, заявляя: „Печатают всякую дрянь, а меня, Бабеля, не печатают…“

Бывая на этих так называемых „литературных вечерах“, Ежов принимал активное участие в политических разговорах… хвастливо заверял, что в ЦК ему полностью доверяют и продвигают по работе. Эти хвастливые разговоры очень действовали на Евгению Соломоновну и всех остальных, делали Ежова „героем дня“. Вовлечение в шпионскую работу Ежова взяла на себя Евгения Соломоновна. Он был в нее безнадежно влюблен и не выезжал из ее комнаты…

…

Ежов сошелся с моей женой, они стали открыто афишировать эту свою связь. На этой почве у меня с женой произошли раздоры. Она доказывала мне, что Ежов восходящая звезда и что ей выгодно быть с ним, а не со мной… В начале 1929 года я уехал на посевную кампанию в Тульскую губернию. Когда вернулся из командировки, Хаютина рассказала мне, что после ряда бесед с Ежовым ей удалось его завербовать для работы в английскую разведку, и для этого, чтобы его закрепить, она с ним вообще сошлась и что в ближайшее время они поженятся. При этом она просила меня официально развода не устраивать, но близости ее с Ежовым не мешать…»

Не стоит заострять внимание на глупостях и несуразностях этих показаний. Ведь наверняка Гладуна перед этим били. Зато понятно, что любовный треугольник, секретный, без всяких намеков на жизнь втроем начал формироваться еще, когда Хаютина и Ежов не расстались со своими законными половинками. А для Бабеля Соломоновна существовала как добрая приятельница, бывшая и будущая любовница.

Семейные скандалы, тайные и не очень встречи Коли и Жени, загулы на стороне… Только у Бабеля, ко всему прочему, шла активная творческая жизнь.

Одновременно с написанием и публикацией «Конармии» Бабель работает над другими рассказами. Они печатаются в «Красной нови» и других журналах. В 1927 году отдельным сборником выходят «Еврейские рассказы», а в 1931 году — «Одесские рассказы».

Это была уже совсем другая проза, нежели «Конармия». Наблюдательный до натурализма, яркий до цинизма реалист вдруг превратился в романтика. Появляется новый, в какой-то мере условный мир Одессы, существующий в каком-то неопределенном времени — то ли до революции, то ли во время НЭПа. И лишь критики без воображения могли разглядеть в рассказах одесского цикла какое-то воспевание бандитизма. Не воспевание, а бесконечная ирония сквозит в фантастических бандитских речах и действиях: «Мосье Тартаковский, — ответил ему Беня Крик тихим голосом, — вот идут вторые сутки, как я плачу за дорогим покойником, как за родным братом. Но я знаю, что вы плевать хотели на мои молодые слезы. Стыд, мосье Тартаковский, — в какой несгораемый шкаф упрятали вы стыд? Вы имели сердце послать матери нашего покойного Иосифа сто жалких карбованцев. Мозг вместе с волосами поднялся у меня дыбом, когда я услышал эту новость».

Бабель мастерски владел своеобразным одесским жаргоном и сделал его всероссийской ценностью. Вся страна узнала, что в Одессе говорят по-русски как-то особенно, безграмотно, но изящно. Неправильное использование предлога «за» даже стало устойчивым фразеологизмом, словосочетанием — «поговорить за жизнь» вместо «о жизни».

Константин Паустовский писал: «Нас не урки пленяют, а искусство Бабеля: „Я беру пустяк — анекдот, базарный рассказ — и делаю из него вещь, от которой сам не могу оторваться… Над ним будут смеяться вовсе не потому, что он веселый, а потому, что всегда хочется смеяться при человеческой удаче“».

Намеренное преувеличение силы одесских еврейских налетчиков, благородства, соблюдение ими своеобразных приличий, даже то, что ограбление своих богатеев они совершают после предварительного письменного извещения, — все это можно понимать и как своеобразный протест писателя против векового бесправия евреев в черте оседлости и вне ее. Их притесняли власти, в мирное время обчищали уголовники. А в периоды народных волнений, войн и революций евреи зачастую оказывались крайними, за счет которых простые обыватели обогащались во время еврейских погромов. И вот вдруг появились в еврейских кварталах крутые парни, которые сами кого хочешь обидеть могут. Они действительно были — еврейские организованные преступные группировки в России, некоторых странах Восточной Европы и в США. Обычные бандиты не лучше и не хуже бандитов других национальностей. Но в истории они прочно ассоциируются с бандитами Бабеля в малиновых штиблетах.

В течение двадцатых и в первой половине тридцатых годов Бабель, уже не стремясь к какой-то определенной тематике, создает отдельные рассказы, большая часть которых тут же появляется в печати. Самыми сильными, пронзительными можно назвать «Историю моей голубятни», «Первую любовь», «Пробуждение». Как и почти везде, в этих рассказах действие происходит на грани документального повествования, которое можно воспринимать как фантастику. Подобным образом можно воспринимать картины великого еврейского художника Марка Шагала: одни его персонажи твердо ходят по земле, другие летают.

В «Истории моей голубятни» описывается страшное событие, свидетелем которого Бабель был в действительности, — еврейский погром не то в Одессе, не то в Николаеве в 1905 году. Когда обыкновенные люди, годами живущие с евреями бок о бок, дружелюбно соседствующие, вдруг словно бы сходят с ума для того, чтобы убивать и грабить «проклятое племя». У мальчика убивают родного деда, а рассудительный инвалид вдруг давит голубя прямо на щеке ребенка. Бабель пишет об этом скупо, целомудренно, не срываясь в истерику или отчаяние. И тем больше контраст между страшными жизненными впечатлениями и способностью взглянуть на мир светло и радостно.

…

«В России вышел сборник статей обо мне. Читать его очень смешно, — ничего нельзя понять, писали очень ученые дураки. Я читаю все, как будто писано о покойнике, — так далеко то, что я делаю теперь, от того, что я делал раньше. Книжка украшена портретом работы Альтмана, тоже очень смешно, я вроде веселого мопса», — так отозвался Бабель в письме из-за границы еще в мае 1928 года. Но как бы он ни иронизировал, сборник статей — это знак очень серьезного признания. И знак серьезных творческих перемен. Бабель начинает писать проще и старается перейти к крупной форме.

Как всегда, писатель собирает материал в поездках по стране. А ездил он очень много, что заодно помогало ему ловко прятаться от выполнения обещаний представить рукописи журналам, где был получен аванс. Материалы собирались разные, в том числе и не самые приятные. Огромные связи в карательных органах Бабель использовал в полной мере.

Вот что он пишет второй жене Тамаре Кашириной в 1925 году: «Я много ходил сегодня по окраине Киева, есть такая Татарка, что у черта на куличках, там один безногий парень, страстный любитель голубей, убил из-за голубиной охоты своего соседа, убил из обреза. Мне это показалось близким, я пошел на Татарку, там, по-моему, очень хорошо живут люди, т. е. грубо и страстно, простые люди…» Что в Гражданскую войну, что в мирное время высшие проявления человеческих страстей вплоть до лишения жизни ближнего больше всего волнуют Бабеля. У Шекспира тоже, как можно заметить, в драмах и исторических хрониках проливается много крови. Это не садистские наклонности автора. Это просто такое свойство человечества самовыражаться в убийствах.

В конце двадцатых в стране начинается коллективизация сельского хозяйства. Эта огромная, мучительная социальная ломка крестьянства, и, как показала история, бессмысленная ломка, получила очень широкое отражение в русской литературе. Постарался не оказаться в стороне и Бабель. Как из врожденного любопытства, так и из желания написать большой роман. Он принял в коллективизации непосредственное участие.

Знакомый Бабеля А. Макотинский вспоминал: «Получив от Киевской кинофабрики аванс по договору на сценарий „Пышка“, Бабель внезапно увлекся событиями сплошной коллективизации и, даже не помышляя об экранизации мопассановского рассказа, отправился в большое село на Киевщине». Обобществлением собственности, высылкой кулаков, борьбой с укрывательством зерна новоявленные колхозники занимались, разумеется, с помощью милиции и ОГПУ. И Бабеля как наблюдателя. В селе Великая Старица Бабель пробыл с февраля по апрель 1930 года. Затем несколько месяцев даже работал председателем сельсовета в подмосковном селе Молоденове. Понятно, что писателя, ничего не смыслящего в сельском хозяйстве, назначили на эту должность не просто так.

Результатом стали начатый и не законченный роман «Гапа Гужва» и рассказ «Колывушка». В этом рассказе жертвой истории становится Колывушка, крепкий мужик, совсем не кулак, все скромное богатство которого — изба, коровы и лошади, молотилка — заработано собственным горбом. Получив приказ о высылке, он крушит свой мир, убивает жеребую кобылу, разбивает веялку, седеет в одну ночь и бесследно исчезает из деревни, рассеивается в украинских просторах.

Другой важнейшей социально-экономической кампанией в СССР была индустриализация, резкий рост тяжелой промышленности, который должен был вывести страну в число экономически развитых держав. Что, в общем, удалось в первую очередь в отраслях, работающих на оборону. Бабель также старался и здесь идти в ногу с большинством писателей. С августа 1933 года в течение нескольких месяцев жил в Донецке, потом в Горловке. Но тут сбор фактов вообще не привел к какому-либо результату. Извечное любопытство, очевидно, тянуло его к другой теме, государственной безопасности. И здесь погружение в материал превратилось в смертельно опасную игру.

Несмотря на все советские ужасы, конец 20-х — начало 30-х было каким-то очень живым временем по сравнению, скажем, с брежневской эпохой. Ежов уверенно становился все большим начальником, естественно, очень много при этом работая. И успевал посещать любовницу, да, пожалуй, и любовников. С этим делом он никогда не завязывал. И успевал иногда напиваться. Представить себе такого руководителя высшего звена при Брежневе трудно. Разве только пили при Леониде Ильиче начальники, как всегда. Пока позволяло здоровье. В 1931 году Хаютина наконец развелась с Гладуном, а Ежов — с Титовой. Антонина, работавшая тогда в наркомземе, легко приняла распад давно формально существовавшего союза, защитила диссертацию — что-то там по свекловодству. Самое интересное, что, когда с приходом Берии в НКВД началась волна арестов всех, кто был связан с Ежовым, его бывшую жену как-то не заметили. Титова продолжила спокойно трудиться на ниве свекловодства, прожила долгую жизнь и умерла только в 1988 году.

…

Недолго побыв в холостом состоянии, Николай Ежов и Евгения Хаютина поженились. А в 1933 году их семья неожиданно стала полной. После нескольких абортов Женечка родить ребенка не могла. И тогда они взяли из приюта пятимесячную девочку. Чтобы та видела только в этой семье своих настоящих родителей. Евгения Соломоновна особенно не мучилась материнскими обязанностями. В ее распоряжении был целый штат прислуги, нянек и кормилиц. Девочку, названную Наташей, она искренне любила. Ежов тоже.

Но, несмотря на это, супружеская жизнь как-то сразу не заладилась. Ежов и Хаютина прекрасно чувствовали себя и друг друга в качестве любовников. Когда же появилась необходимость общения по вечерам, после работы, возможность вместе отдыхать на курортах, посещать театры, кремлевские приемы, оказалось, что они совсем разные люди. Евгению по-прежнему тянуло к писателям, журналистам, людям искусства. А Николая Ивановича — к кому попроще. И у него все усиливалась тяга снимать стресс аппаратной службы спиртным. Если бы жена поддерживала обычай выпить с мужем после тяжелого трудового дня, семья, может быть, была бы покрепче. Но Хаютина пила немного.

А у Ежова быстро нашлись собутыльники. Лучший друг Федор Конар, смазливый украинец и заместитель наркома земледелия, руководители Госбанка Лев Марясин и Георгий Пятаков, большой московский милицейский чин Александр Яковлев. Люди, примерно равные в иерархии Ежову и надеющиеся, что он, уверенно идущий в гору, их не забудет. С Федором Конаром Ежов вступил в гомосексуальную связь. Иногда на их пьянки приглашались проверенные проститутки. Правда, в 1933 году Конара неожиданно расстреляли, обвинив во «вредительстве в сельском хозяйстве». После массовой коллективизации в нескольких областях России и Украины начался голод. Должен был хоть кто-нибудь в этом виноват. Ежов воспринял убийство друга как должное. В системе, где он оказался, от личного начальственного кабинета до личного палача расстояние было совсем небольшим.

Вот тогда треугольник окончательно сформировался. Бабель возобновил связь с Хаютиной. В своих показаниях после ареста он писал об этом достаточно скромно. «Жили они тогда в квартире на Страстном бульваре, там же я познакомился с Ежовым, но ходить туда часто избегал, так как замечал неприязненное к себе отношение со стороны Ежова. Она жаловалась мне на его пьянство, на то, что он проводит в компании Конара и Пятакова, по моим наблюдениям, супружеская жизнь Ежовых первого периода была полна трений и уладилась не скоро». Во всех треугольниках отношения между мужчинами колебались от искренней дружбы до вражды. Но все же больше склонялись к дружбе. А здесь — почти никаких. Не о чем было разговаривать писателю и чиновнику. Еще из бабелевских показаний: «Мне казалось, что он знает о моей связи со своей женой и что моя излишняя навязчивость покажется ему подозрительной. Виделся я с Ежовым в моей жизни раз пять или шесть, а последний раз летом 1936 года у него на даче, куда я привез своего приятеля — артиста Утесова. Никаких разговоров на политические темы при встречах с Ежовым у меня не было, точно так же как и с его женой, которая по мере продвижения своего мужа внешне усваивала манеры на все сто процентов выдержанной советской женщины».

Как всегда, у Бабеля одна ложь нагромождается на другую. Особенно насчет пяти-шести раз и 1936 года. Ежов и не только он показывали, что «как ни придешь к Ежову домой, там Бабель сидит». Конечно, интимные встречи писателя и Женечки чаще всего происходили на нейтральной территории. У Бабеля этих территорий, где он прятался от издателей, всегда хватало. Но виделись они с Ежовым десятки, если не сотни раз. И чем значимей становилась фигура Ежова в советской системе, тем сильнее затягивала любопытного Бабеля опасная игра.

Только надо заметить, что конфигурация этого треугольника получалась не только секретной, но и какой-то весьма размытой. У каждого участника существовало множество побочных связей. Особенно много их было у Евгении Хаютиной. К числу ее любовников начала тридцатых, первых лет брака с Ежовым можно отнести уже упомянутого Семена Урицкого, литератора Михаила Лашевича, критика Александра Воронского, собутыльника Ежова Георгия Пятакова. Правда, с Урицким, Лашевичем и Воронским довольно скоро пришлось расстаться. Явные троцкисты. Политическая ситуация превалировала над всякой любовью.

Свои сложности были и у Бабеля. В 1932 году Бабель почти на год отправился во Францию познакомиться с трехлетней дочерью Наташей, повидаться с Евгенией Гронфейн, родственниками. Новое подозрительно долгое путешествие писателя, пишущего все меньше и меньше. Ходили слухи, что между первой поездкой за границу и второй была еще одна, в Италию. Во время которой по заданию ОГПУ и самого Сталина Бабель окончательно уговорил Горького вернуться на родину, что и случилось в 1931 году. Это вряд ли. Возможно даже, это очередной миф, которыми Бабель так любил окружать собственную персону. Хотя с Горьким, которому Бабель был обязан началом своего творческого пути, отношения у Исаака Эммунуиловича были прекрасными, уговорщиков Буревестника революции вернуться хватало. Достаточно сказать, что все близкое окружение Алексея Максимовича, включая собственного сына, тайно работало на ОГПУ.

В том же 1932 году у Бабеля в личной жизни случилось знакомство, которое скрасило его последние годы появлением настоящего семейного очага. Он познакомился с молоденькой сибирячкой Антониной Пирожковой, с которой жил гражданским браком до самой смерти. В 1937 году у них родилась дочь Лидия.

После успеха своих рассказов о Бене Крике Бабель вполне естественно решил развить этот образ в других жанрах — театре и кинематографе. С 1925 года он работал над сценариями двух фильмов — о своем Бене и экранизации знаменитого романа Шолом-Алейхема «Блуждающие звезды». Но до съемок дело так и не дошло.

Судьба пьес сложилась получше. «Закат» был поставлен во 2-м МХАТе в Москве (ныне в его помещении находится Центральный детский театр), а в 1928 году опубликован. Но шел спектакль недолго. Только в 1988 году в Московском театре им. Маяковского была сделана замечательная постановка Андрея Гончарова с великолепным Арменом Джигарханяном в роли Менделя Крика. Вскоре была снята телеверсия спектакля. Было еще множество постановок в других театрах. В 1990 году вышел художественный фильм «Закат» режиссера Александра Зельдовича.

В центре событий отношения между старым, могучим биндюжником (грузоперевозчиком на собственных подводах) Менделем Криком и его сыном бандитом Беней. Сюжет многослоен. На виду семейные отношения, проблемы поколений, их взаимное непонимание и серьезные конфликты. А в подтексте пьесы эти перипетии приобретают размах библейской трагедии, что подчеркивается возвышенным тоном раввина Бен Зхарьи.

В 1935 году публикуется его вторая пьеса «Мария». Она тоже многослойна. Но подспудное замаскировано достаточно глубоко. Внешне это реалистическая драма, основанная на бытовом материале первых лет революции. Разруха и голод тех лет, медленная гибель дворянской семьи генерала Муковнина, страдания его дочери Людмилы, торжество спекулянтов Дымшица и Висковского. А главная изюминка в том, что Мария, вторая дочь Муковнина, о которой все говорят, на которую надеются, в пьесе так и не появляется. Что лишний раз подчеркивает абсурдность такого странного занятия человечества, как свершение революций, которые приводят к разрушению экономики, ухудшению жизни, голоду, войнам, прочим кровопролитиям ради непонятного идеального светлого будущего, которое никогда не наступит.

Такая странная пьеса Бабеля уже в разгар сталинской диктатуры была встречена критиками в штыки и при жизни автора поставлена не была. А между прочим, в 1949 году вышла пьеса великого французского драматурга Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо», где был использован тот же прием — герои ждут Годо, все время говорят о нем, а он так и не появляется. Эта пьеса стала своего рода эталоном в новом направлении театрального искусства — театре абсурда. А Беккет стал лауреатом Нобелевской премии по литературе.

Только к столетию Бабеля в 1994 году художественный руководитель московского театра «Эрмитаж» Михаил Левитин поставил спектакль «Полет Ди Грассо», куда частично вошла пьеса «Мария». Позже она была инсценирована в Новосибирске.

С начала тридцатых Бабель сочинял очень медленно. Можно сказать, что это был один затянувшийся творческий кризис. С писателями такое бывает. Некоторые вообще перестают писать. Но Бабель продолжал издавать старое, обещать новое, что вызывало удивление как со стороны малообразованных читателей, так и литературных руководителей. В обстановке трудового энтузиазма, перевыполнения планов пятилетки некоторым литература казалась тоже своего рода отраслью промышленности. Так что Бабель мог сойти и за саботажника или вредителя.

В 1932 году в журнале «30 дней» был напечатан давно ожидаемый рассказ Бабеля «Гюи де Мопассан». Рядом с заглавием оказался дружеский шарж, где автор был нарисован в образе пушкинского скупого рыцаря, дрожащего над сундуком с черновиками и набросками. Этот воображаемый сундук навсегда исчез при аресте писателя.

Что же прятал в сундуке Бабель? Скорее всего, роман о работе главного секретного ведомства страны ОГПУ, ставшего в 1934 году Народным комиссариатом внутренних дел, НКВД. Между прочим, не один Бабель хотел написать роман об «органах». Не получилось толком ни у кого. А вот сгинуть в его застенках получилось у многих. Но ни один из писателей не забрался в поисках материалов так высоко, как Бабель.

А. М. Горький, вернувшись жить в СССР, поселился в Москве в знаменитом модернистском особняке Рябушинского на Малой Никитской. В доме писателя, назначенного великим и бывшего властителем дум, ежедневно бывали десятки разных посетителей. Однажды Бабель там случайно встретился… со Сталиным, если верить скульптору И. Л. Слониму. Писатель только что вернулся из Парижа. На этот раз он ездил не только навестить бывшую жену и дочь, но и поучаствовать в составе делегации в Антифашистском еврейском конгрессе. «А вот Исаак Эммануилович только что вернулся из Парижа, — представил Горький Бабеля Сталину, — он нам сейчас расскажет, как Шаляпину живется за границей». «Я тогда, — рассказывал Бабель Слониму, — как когда-то Пушкин перед Николаем I, испытал „подлость во всех жилах“ и стал рассказывать, что, мол, Шаляпину там ужасно живется, что он, де, от отчаяния горькую пьет и т. п. Сталин попыхтел трубкой и буркнул: „Такой талант погибает. Надо его к нам сюда выписать“».

…

Согласно другой, более достоверной истории (по воспоминаниям последней жены А. Пирожковой), у Горького Бабель неоднократно встречался с народным комиссаром внутренних дел Генрихом Ягодой. И однажды задал ему практичный и провидческий вопрос: «Генрих Григорьевич, скажите, как надо себя вести, если попадешь к вам в лапы?» Тот живо ответил: «Все отрицать, какие бы обвинения мы ни предъявляли, говорить „нет“, только „нет“, все отрицать — тогда мы бессильны». Ответ в общем-то лукавый. Органы были всесильны, что показали все последующие события. Когда Горький умер в 1936 году, Бабель сказал одному знакомому, что теперь и ему недолго осталось.

1 декабря 1934 года в Ленинграде в Смольном психически неуравновешенный человек Леонид Николаев убил Сергея Мироновича Кирова. Чем бы ни было это убийство — сложно выстроенной провокацией Сталина, местью ревнивца или происком инопланетян, для Сталина это был выстрел стартового пистолета. Означавшего старт к решительным действиям по созданию собственной абсолютной диктатуры.

Из всех власть имущих старых большевиков было отобрано несколько наиболее преданных старому грузинскому абреку Кобе, вроде Молотова, Ворошилова, Микояна, остальные должны быть уничтожены. Оставлены немногие с дореволюционным стажем партийцы, далекие от руководства, чтобы было кому рассказывать школьникам о штурме Зимнего и важнейшей роли в этом Сталина. Должны быть уничтожены все участники разного рода внутрипартийных оппозиций, чтобы в будущей диктатуре даже некому было вспомнить о возможности голосовать против генеральной линии вождя. Должны быть уничтожены самые авторитетные маршалы и генералы. Поскольку у вооруженных сил всегда есть возможность произвести военный переворот. По этой же причине должны быть уничтожены наиболее авторитетные чекисты. Революции всегда пожирают собственных детей. Когда во Франции пришли к власти якобинцы, Робеспьер регулярно приказывал рубить головы своим товарищам по партии, пока не отрубили голову ему самому.

Народный комиссар внутренних дел Генрих Ягода хорошо показал себя в организации ГУЛАГ, армии бесплатной рабочей силы, в разгроме реальных оппозиций, но для задуманного Сталиным не годился, сам в какой-то мере являлся старым большевиком. Требовался абсолютно не связанный ни с партийным руководством, ни с военными, ни с НКВД исполнительный человек. Но не с улицы, а имеющий опыт руководящей работы. Маленький, скромный, развратный и исполнительный до фанатизма Николай Иванович Ежов идеально подходил для такой роли. Исполнив роль разящего орудия Сталина, кровавый карлик в дальнейшем тоже пускался в расход. Чтобы тем, кого сразу не расстреляли, его сменщик показался сущим ангелом.

Никто не мешал Ежову, занимавшему разные важные, но не самые важные секретарские должности в ЦК, хорошо делать свою работу, а в свободное время предаваться любому разврату и пьянству. Возможно, потому, что Сталин лично негласно контролировал кандидата в исполнителя своей воли. И никто не мешал Бабелю иметь доступ к телу жены Ежова, очень медленно писать свою литературу, но не испытывать особенных материальных трудностей, ездить за границу по личным делам. Возможно, потому, что имел секретное поручение быть напоминанием всесильному наркому — твоя власть ограничена гораздо сильнее, чем может показаться. Ты не властен даже над собственной женой.

…

Когда началось следствие по убийству Кирова, Сталин намекнул Ягоде, что он должен вскрыть широко разветвленный заговор, который как будто бы возглавлял Григорий Зиновьев, давно отставленный со всех постов бывший руководитель Ленинграда, бывший друг Ленина и даже сосед по шалашу в Разливе. А потом должен был состояться такой показательный процесс, что весь народ будет благодарить вождя за спасение от заговорщиков. И даже Зиновьев будет благодарить.

Ягода не очень понял всей политической тонкости замысла Сталина. Не проявил требуемой рьяности. И тогда впервые в начале 1935 года ЦК ВКП(б) назначил человека, контролирующего наркомат внутренних дел. Им стал секретарь ЦК, председатель комиссии партийного контроля Николай Иванович Ежов. Подготовкой первого показательного процесса над старыми большевиками, «контрреволюционно-троцкистской зиновьевской террористической организации», начавшегося 18 августа 1936 года, руководили еще Ягода, уже Ежов, ну, и еще Каганович. Сталин в течение всего суда отдыхал в Сочи. Что-то мешало ему находиться в одном городе с теми приговоренными, кто пару десятков лет назад мог командовать им. Но Сталину докладывали обо всем, что происходило, несколько раз в день.

Все прошло как по маслу. Советские люди, присутствовавшие в Колонном зале Дома союзов, негодовали. Иностранные послы и корреспонденты недоумевали тому, как охотно подсудимые признавались в убийстве Кирова, в подготовке покушения на Сталина и прочих грехах. Когда троцкист Иван Смирнов попытался заявить, что лично он теракты не готовил, товарищи по скамье подсудимых дружно набросились на него: «Признавайся, что готовил!» Неужели верили в прощение? Или в верность формулы «коммунистические овцы, обреченные на заклание, самые безропотные в мире!»? 24 августа всех приговорили к расстрелу. Говорливому Карлу Радеку дали возможность еще пару лет поговорить.

На расстреле ранним утром 25 августа в подвале Сухановской тюрьмы присутствовали Генрих Ягода, Николай Ежов и начальник охраны Сталина Карл Паукер. Расстрелянных обычно не вскрывают. Причина смерти и так ясна. Но здесь Ежов приказал вскрыть Григорию Зиновьеву, Льву Каменеву и Ивану Смирнову черепные коробки и извлечь пули. Чтобы потом их хранить для истории. Три сплющенных кусочка свинца были обнаружены в сейфе Ежова при его аресте. Завернутые в бумажки с соответствующими фамилиями. Кстати, в том же сейфе хранилось следственное дело по поводу самоубийства Маяковского.

И вот 26 сентября 1936 года Ягода был переведен в наркомат связи тоже вроде бы начальником. Это была какая-то расстрельная должность. Ее к тому времени занимал обреченный А. И. Рыков. Но на новом месте экс-наркомвнудел не появился. Двухмесячный отпуск, потом отставка из генеральского звания, в конце марта Ягода был уже арестован. Формально назначение Ежова не было повышением. Должность секретаря ЦК и председателя КПК в советской иерархии выше. Но только с этих пор он мог видеться со Сталиным почти ежедневно, бывать у него на даче, участвовать в застольях. Высшая власть. Даже очень. Заместителями Ежова стали начальник ГУЛАГ Матвей Берман и друг Маяковского Яков Агранов. Чуть позже к ним присоединился Михаил Фриновский.

Еще до назначения Ежова, до того, как его портрет начали носить на демонстрациях 7 ноября и 1 мая, но когда ближайшему окружению Ежова стало ясно, куда он метит, летом 1936 года Бабель приехал на дачу Николая Ивановича со знаменитым певцом Леонидом Утесовым. Выпив и закусив, писатель и артист возвращались вместе. Утесов вспоминал: «Я спросил Бабеля: „Так у кого же мы были? Кто он, человек в форме?“ Но Бабель молчал загадочно… Я говорю тогда о хозяине дачи: „Рыбников! Штабс-капитан Рыбников[21]!“ На что Бабель ответил мне со смехом: „Когда ваш штабс-капитан вызывает к себе членов ЦК, то у них от этого полные штаны“».

Тем же летом Ежов как глава партийного контроля начал кампанию по чистке коммунистической партии от тайных уклонистов, оппозиционеров, ворчунов по поводу сталинской политики. 18 % партийцев по всей стране было исключено. Сталин увидел, что если и есть у него ударник, так это Ежов.

…

Сделавшись наркомшей, Хаютина поначалу умерила свой любовный пыл. Занялась устройством быта своего Колюши, который стал работать по 18 часов в сутки. Дом — полная чаша. На даче павлины в саду и стерлядки в пруду. К приходу Ежова со службы — теплые тапочки и горячий ужин. Но все чаще Николай Иванович приходил домой под утро. Он участвовал в ночных допросах и пытках самых важных арестованных. Да и вообще все наркоматы и ведомства работали по ночам, потому что таков был режим дня Сталина. Ответственные работники всей страны ложились спать часов в 5–6 утра. И лечили стрессы водкой. Какое уж тут здоровье?

Лечил и Ежов. Пьяные и развратные вечеринки (или теперь утренники?) с друзьями стали реже, но все же происходили. Можно сказать, что с самого своего назначения до самого падения жизнь его представляла сплошной стресс. Ведь пресловутая ежовщина не просто аресты и убийства. Все было по закону, хоть и страшному. На каждого арестованного по всей стране, будь он видный партийный деятель или деревенская бабка, собравшая на колхозном поле десяток колосков, заводилось уголовное дело. После неоднократных длительных допросов от обвиняемого получалось признание в тяжком преступлении — шпионаже, покушении на жизнь Сталина или других членов правительства. Потом суд и приговор. Но какие масштабы! В 1937–1938 годах было вынесено 681 692 смертных приговора. Это немного больше населения Нижнего Новгорода, тогда только что ставшего Горьким, по данным переписи 1939 года. Никакие суды не справились бы с таким количеством. Поэтому при Ежове это дело значительно упростилось. Безо всяких адвокатов и прокуроров приговоры выносили судебные «тройки», «двойки» и «особые совещания». Поточным методом. При нормативе не более пяти минут на человека.

А перед этим репрессивная машина столь же ударными темпами выбивала показания арестованных, признание в собственной вине. Потому что оно теоретиком судебного дела тех лет Андреем Вышинским было объявлено «царицей доказательств». Для чего широко начали применяться пытки, избиения. Маленький, слабый Ежов открыл для себя настоящее удовольствие в том, чтобы лично бить ногами в лицо бывшим сильным мира сего. А кроме того, составлялись списки самых важных обвиняемых, которые Ежов должен был отсылать Сталину и остальным членам политбюро. Чтобы вина за кровь, ответственность за репрессии распределялась поровну. И когда каждый (каждый!) человек в стране в 1937 году перестал чувствовать себя уверенно, тогда Молотов, Каганович, Ворошилов, Маленков и прочие вожди, получая на визирование список на арест или расстрел, непроизвольно читали его подробно — а нет ли в перечне его фамилии? Палач стал в стране главным после Сталина.

А у жены палача на пир во время репрессий собирался литературно-художественный салон. Элита творческой интеллигенции, которую тоже понемногу выкашивали, стала особенно заметной. Григорий Александров, Любовь Орлова, Валентина Серова, Сергей Эйзенштейн, Михаил Ромм. Но первую скрипку продолжали играть те, кто был допущен к телу хозяйки: Исаак Бабель, Семен Урицкий и ее новые любовники два Михаила — Кольцов и Шолохов. Те, над которыми совершенно очевидно навис дамоклов меч. Потому что многие понимали: Ежов — временная фигура. И когда начнет тонуть, утянет за собой всех приближенных. Но ни литература, ни любящая жена Тоня Пирожкова не могли отвлечь Бабеля. Демон любопытства затянул его в обреченный круг навсегда.

Между тем с начала 1937 года кривая карьеры Ежова пошла вверх почти вертикально. В январе второй знаменитый московский процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра», где главными фигурантами были Юрий Пятаков, Григорий Сокольников и Карл Радек. Помимо троцкизма и шпионажа, некоторых из них для разнообразия обвинили еще в отравлении А. М. Горького и его сына. Ежову присваивается высшее для офицера НКВД звание генерального комиссара безопасности.

Летом 1937 года репрессии обрушиваются на армию. Дело об «Антисоветской троцкистской военной организации в Красной армии» рассматривалось Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР на закрытом заседании 11 июня 1937 года. В тот же день и закончилось! Перед судом предстали знаменитые военачальники: Михаил Тухачевский, Иероним Уборевич, Иона Якир, Август Корк, Роберт Эйдеман, Виталий Примаков (муж Лили Брик), Витовт Путна, Борис Фельдман и другие. Комиссар первого ранга Ян Гамарник накануне ареста застрелился и причислен был к лику врагов народа посмертно. Все подсудимые были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны немедленно по вынесении приговора. На Ежова сыплются высшие награды — орден Ленина и город, названный в его честь.

В столице Карачаево-Черкесской автономии только и успевали менять таблички. Сначала село, повышенное до ранга города, называлось в честь какого-то горского князька Баталпашинск. В 1930 году большую, но в фактическом раскладе власти не самую важную должность председателя совета народных комиссаров РСФСР занял Даниил Сулимов. Но все же почет человеку был оказан, и Баталпашинск сразу же стал Сулимовым. В 1937 году и этого премьера России вдруг разоблачили как троцкиста. Пришлось менять географию. 16 июля 1937 года город был назван Ежово-Черкесском. Сталин, видимо, считал, что друзья Молотов, Жданов, Ворошилов прочно сидят на своих местах, поэтому с городами в их честь обошелся без лукавства с дефисом. А так и человека уважили, и в будущем окажется достаточно замазать «Ежово». Это случилось уже в 1939-м.

Но на два года власти Ежова установился настоящий культ наркома и его ведомства. В театрах шли срочно поставленные пьесы. Не о расстрелах, конечно, а о гуманном перевоспитании врагов народа в лагерях — «Аристократы» Николая Погодина, «Чекисты» Михаила Козакова. Журналисты всячески каламбурили с фразеологизмом «ежовые рукавицы» в разных смыслах. А казахский акын Джамбул разразился огромной «песней» со словами:

В сверкании молний ты стал нам знаком,

Ежов, зоркоглазый и умный нарком.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов!

и т. д.

Правда, говорили, что это написал переводчик Константин Алтайский. За что и был арестован в свое время. А выдающийся акын не пострадал.

Новый, 1938 год Бабель встретил вместе с женой Антониной Пирожковой в квартире Ежова в Большом Кисельном переулке.

И наконец, в марте 1938 года состоялся последний из четырех показательных ежовских процессов над врагами — процесс по делу об «Антисоветском право-троцкистском блоке». Собрали пеструю толпу из бывших руководителей государства Николая Бухарина, Алексея Рыкова, руководителей рангом пониже Николая Крестинского и Христиана Раковского, среднеазиатских начальников Акмаля Икрамова и Файзуллы Ходжаева и разных прочих лиц вроде врачей Льва Левина и Дмитрия Плетнева. Всего 21 человек. Самой удивительной фигурой, привлеченной к публичному процессу явно за компанию, стал предшественник Ежова Генрих Ягода. Всех, кроме троих, приговорили к расстрелу. Да и тех троих расстреляли попозже.

Есть свидетельства того, что этой казнью уже опытный сталинский исполнитель командовал с особой изощренностью. Он приказал расстреливать Бухарина, Рыкова и Ягоду последними. При этом они должны были смотреть, как убивают остальных. Он приказал начальнику кремлевской охраны Дагину избивать Ягоду так, чтобы тому смерть показалась наградой. А вот с бывшим собутыльником приговоренным Булановым Ежов выпил коньячку. Чтобы тот встретил смерть в хорошем настроении.

У великой царицы Египта Клеопатры и ее прославленного мужа Марка Антония тоже собирался своего рода литературно-художественный салон. Вернее, круг друзей из числа придворных, ученых, поэтов и прочей интеллигенции. Когда дела у царственной четы шли хорошо, это общество изысканно развлекалось, угощалось и оттягивалось. Примерно как в пушкинском сочинении «Египетские ночи», когда Клеопатра дарила свою любовь простым подданным в обмен на жизнь. Высокопоставленные же члены салона (которые, возможно, могли переспать с царицей и за просто так, по дружбе) составили «Общество великолепного образа жизни» со своим уставом и программой. А вот когда дела у Клеопатры и Антония пошли плохо и стало ясно, что Октавиан Август неизбежно захватит Египет, круг друзей превратился в «Общество великолепного образа смерти». Его участники, продолжая развлекаться напропалую, заранее определялись, кто примет яд, кто велит своему рабу заколоть себя.

В кружке приятелей Евгении Хаютиной тоже чувствовалась обреченность. Только никакого «блестящего образа», только покорное ожидание — заберут или пронесет. Сталин вообще-то больше интересовался репрессиями политиков, госслужащих, военных и чекистов. Но начали пропадать и творцы.

В 1937 году расстрелян поэт Павел Васильев и арестован писатель Борис Пильняк, позже также расстрелянный. В 1938 году закрыт театр самого знаменитого театрального режиссера страны Всеволода Мейерхольда, и до его ареста оставалось совсем немного. В мае 1938 года арестован поэт Осип Мандельштам, до наркомства Ежова очень хорошо знакомый с ним и его супругой. Летом того же года расстрелян любовник Женечки Хаютиной директор Книжной палаты Семен Урицкий.

В самом странном положении оказался выдающийся советский писатель Михаил Шолохов. Он бывал в Москве наездами, но довольно часто, чувствовал себя у Сталина в явном фаворе. В августе 1938-го певец казачества оказался приближен к обществу Хаютиной. У него случилось с ней несколько интимных встреч в гостинице. И до этого он позволял себе неожиданную для тех лет смелость. Писал Сталину письма в защиту арестованных земляков. А уж после овладения женой главного палача страны решил, что ему позволено больше других. Однажды даже позволил себе явиться к Сталину в пьяном виде и за кого-то заступаться… После чего вождь произнес загадочные слова, которые добавили лишнего тумана в биографию будущего нобелевского лауреата: «Передайте товарищу Шолохову, что если он и дальше будет совать нос не в свое дело, то мы назначим другого автора „Тихого Дона“».

В начале осени 1938-го Сталину стало ясно, что пора снижать обороты. Михаил Фриновский, заместитель Ежова, как-то рассказал знакомым о своей встрече со Сталиным, и они это запомнили. «Как-то вызвал он меня. „Ну, — говорит, — как дела?“ А я набрался смелости и отвечаю: „Все хорошо, Иосиф Виссарионович, только не слишком ли много крови?“ Сталин усмехнулся, подошел ко мне, двумя пальцами толкнул в плечо: „Ничего, партия все возьмет на себя…“» Партия ничего не взяла до сих пор. Брать пришлось Фриновскому, Ежову и всему ежовскому окружению.

…

Существует совершенно экзотическая версия падения Ежова. Якобы среди прочих любовников Евгении Хаютиной оказалась и одна из главных звезд СССР того времени выдающийся летчик Валерий Чкалов. Разумеется, как Герой Советского Союза он был очень тайным любовником. Не то, что Бабель. Но был у Женечки и совсем тайный-претайный любовник. Сам… Сталин. Которому в 1938-м, между прочим, было уже 59 лет. А Чкалову только 34. Мол, еще весной вождь предложил летчику пост наркома внутренних дел. Ежов тогда уже сделал свое дело и мог быть пущен в расход. Чкалов отказался, а Сталин не любил, когда отказывались от его доверия. А потом вдруг диктатор узнал, что ему ветреная Женя предпочитает и молодого Чкалова, и еврея Бабеля, не говоря уже о еврее Кольцове. Участь всех троих была решена. Только с Чкаловым как народным любимцем Сталин расправился скрытно. Приказал подстроить катастрофу самолета 15 декабря 1938 года. Правда здесь только в том, что Чкалову действительно предлагался странный для народного героя пост, и ему действительно пришлось отправиться в последний полет на неисправном самолете.

Но в самом деле, уже весной 1938 года Ежов мог догадаться, что готовится его падение, что он выполнил свою миссию и больше Сталину не нужен. Его вдруг по совместительству назначили наркомом водного транспорта. Будто мало у него работы по внутренним делам, по поиску крамолы. Уничтожив десятки тысяч чекистов, ставленников Ягоды, он, естественно, заполнил вакансии своими выдвиженцами. И вот они стали исчезать. Ежов ли был вынужден убирать сторонников или в стране начал действовать какой-то параллельный НКВД, но 14 апреля был арестован начальник главного управления пограничной и внутренней охраны Э. Крафт, 26-го — начальник секретно-политического управления И. Леплевский, 28-го — замнаркома Л. Заковский. Ушел в подполье и не сразу был разыскан глава НКВД Украины А. Успенский, застрелился начальник управления НКВД по Ленинградской области М. Литвин. А в июне 1938-го — вообще неслыханное дело — сбежал в Японию начальник Дальневосточного управления Генрих Люшков. К ноябрю Ежову все стало понятно, и он запил по-черному. 17 ноября наркомом внутренних дел стал Лаврентий Берия. Ежов, правда, остался народным комиссаром водного транспорта, секретарем ЦК и председателем КПК. Эти должности лишь отсрочили неизбежное, как балласт при падении воздушного шара.

Исааку Бабелю тоже все стало понятно. Он перестал общаться с Хаютиной и принялся с ожесточением что-то писать.

Понятнее всего все стало Евгении Соломоновне. Когда Ежов как-то бросил ей спьяну, что среди ее друзей наверняка полно шпионов, она попросила мужа проверить ее, чуть ли не предложила арестовать. Но он уже не мог ничего. Хаютина легла в подмосковный правительственный санаторий в Барвихе полечить нервы. 21 ноября 1938 года она приняла смертельную дозу снотворного.

В декабре был арестован только что вернувшийся из Испании, где СССР принимал активное участие в гражданской войне, журналист Михаил Кольцов. Двое оставшихся на свободе и живыми участников любовного треугольника только ждали своей участи.

21 января 1939 года фотография Н. И. Ежова последний раз появилась в печати. Он сидел в президиуме торжественного собрания в честь 15-й годовщины со дня смерти Ленина. В то время почему-то юбилеи смертей отмечали помпезнее юбилеев рождений. Ежов сидел уже далеко от Сталина, а не рядом, как в 1937-м.

10 апреля Ежова арестовали. Хотя следователи и конвоиры в Сухановской тюрьме были уже новые и личных претензий к бывшему палачу вроде бы не имели, били маленького слабого алкоголика с особой изощренностью.

15 мая забрали Исаака Бабеля на его даче в Переделкино. Он что-то писал. И лишь проворчал: «Не дали закончить», когда пришли люди с синими петлицами. При обыске было изъято 24 папки с рукописями. Куда они делись — неизвестно. Обвинение в шпионаже было по тем временам стандартным. Понятно, что Бабеля осудили за работу на французскую и германскую разведки. Но почему еще и на японскую?

Расстреляли обоих недругов тоже близко по времени. Бабеля — 27 января 1940-го, Ежова — через 8 дней. А прах расстрелянных — и жертв, и палачей, и любопытных писателей, — по всей вероятности, ссыпался в одну общую яму в Донском монастыре.

Когда в 90-е годы настала в России пора переоценки всех ценностей, осуждения признанных героев и реабилитации признанных врагов, нашелся человек, подавший прошение на посмертную реабилитацию Николая Ивановича Ежова как жертвы сталинского террора. Приемная дочь. Наталья взяла отчество Николаевна и фамилию Хаютина. После ареста Ежова девочку направили в детский дом. Она пережила скитания по приютам, а потом и по колониям по приговору суда. В 1958 году вышла на свободу и осталась жить в Магаданской области в поселке Ола. И вот попросила оправдать человека, ей одной казавшегося добрым папой. Но и у грешного человечества есть объективный критерий для Ежова. Конечно, не оправдали. А вот грешного Бабеля возобновили издавать уже вскоре после смерти Сталина, официально реабилитировали уже в 1954 году. Потому что его литература есть высшее из возможных оправданий.

Печально, когда история любви окрашивается в трагические цвета. Лучше уж в скандальные. Ведь скандал — самое вкусное и пикантное из блюд, которые так любит человек.

Примечания

1

В Александринском театре ставились не только драмы и легкие комедии, но и музыкальные спектакли, целые оперы. Только в них уже участвовали оперные артисты.

2

Младший брат Василия Сергей Петрович Боткин, тогда еще ребенок, — знаменитый в будущем врач, в честь которого и болезнь Боткина, и Боткинская больница в Москве.

3

Для тех, кто не знаком с издательским делом, поясняю, что типографский печатный лист это 40 тысяч печатных знаков. С появлением машинописи примерный эквивалент печатного листа — 25 машинописных страниц.

4

Тоже, между прочим, крылатые слова Некрасова из стихотворения «Сеятелям», написанного в 1877 году.

5

Между прочим, в советское время такой эксперимент был проведен, о чем подробнее в последней главе этой книги.

6

Но недалеко, в Пензенской губернии, где, кстати, и познакомился с Марией Львовной Рославлевой и женился на ней.

7

От латинского decadentia — упадок.

8

До Первой мировой войны в абсенте, особенно французском, содержался повышенный процент туйона, активного компонента экстрактов полыни и туи, обладавшего с сочетании со спиртом галлюциногенным эффектом. Законодательным путем этот процент был снижен. Так что современный абсент значительно отличается от любимого напитка символистов и импрессионистов.

9

Нашумевший судебный процесс 1894 года по обвинению офицера французского генштаба А. Дрейфуса, еврея по национальности, в шпионаже в пользу Германии. Поскольку обвинение было явно сфабриковано, прогрессивная французская и мировая общественность сочла это проявлением антисемитизма.

10

Асаргаддон — ассирийский царь VII века до н. э.

11

На Гороховой улице находилась главная контора ВЧК, а с марта 1918 года — Петроградская ЧК.

12

Философов.

13

В Гессене, под Франкфуртом-на-Майне.

14

Находилась там, где сейчас начинается новая часть Новоарбатского проспекта. После революции гимназия стала 91-й средней школой, существующей и поныне неподалеку от прежнего места на Поварской в здании 1956 года постройки. В 91-й школе учился автор этой книги.

15

Здесь и далее цитаты из «Я сам».

16

Сейчас переулок Маяковского.

17

Бывший Царевокошайск, будущая Йошкар-Ола, столица Марийской республики.

18

Всесоюзный Центральный Совет Профессиональных Союзов.

19

Это очевидная ошибка арестованного. Хаютина вернулась в СССР из Германии в начале 1928-го.

20

Илья Ионов (Бернштейн), в те годы председатель издательства «Земля и фабрика».

21

Герой одноименного рассказа Александра Куприна, неказистый, незаметный офицер, оказавшийся японским шпионом.

Content

Кузьменко Павел Васильевич Самые скандальные треугольники русской истории

Павел Кузьменко Самые скандальные треугольники русской истории

От автора

Панаев

Панаева

Некрасов

Глава 1 Деловой треугольник

Предыстория

История

Послеистория

Мережковский

Гиппиус

Философов

Глава 2 Философский треугольник

Предыстория

История

Послеистория

Александр Блок

Любовь Блок

Андрей Белый

Глава 3 Непонятный треугольник

Предыстория

История

Послеистория

Лиля Брик

Осип Брик

Маяковский

Глава 4 Завершенный треугольник

Предыстория

История

Послеистория

Бабель

Ежов

Хаютина

Глава 5 Секретный треугольник

Предыстория

История

Примечания