Николай Дмитриев

ОБЯЗАН ВЫЖИТЬ

Межвременье

Баржа со ссыльнопоселенцами, влекомая замызганным, натужно пыхтящим буксиром, неспешно тащилась вниз по течению. Время от времени, когда нужно было сделать какой-либо поворот, за кормой буксира вскипал поднятый винтом бурун, и тогда баржа тоже нехотя меняла курс, приводя свой тупорылый нос в общую кильватерную струю.

Так-сяк обжитые верховья остались далеко позади, и теперь, уже третий день, по обоим берегам широкой реки, медленно уходя назад, величественно проплывал начинавшийся почти от самого уреза могучий лес.

Глядя на бегущую за кормой буксира струю, Вика Иртеньев сосредоточенно крошил сухарь в кружку с водой, делая для себя незамысловатую тюрю. В дороге есть постоянно хотелось, но Вика, прекрасно понимая, что дальше будет еще хуже, как мог экономил еще имевшиеся харчи.

Баржа, у самого борта которой устроился Вика, то ли изначально так строилась, то ли была переделана, но, во всяком случае, для перевозки людей ее кое-как приспособили, и невольные путешественники могли или сидеть на палубе, или укрываться в трюме, а для охраны, ближе к корме, имелась даже приземистая надстройка с каютами.

Что же касалось мест, где они плыли, то в те незабвенные времена, когда он, Вика Иртеньев был еще юнкером, курс военной географии никоим образом не рассматривал эту сибирскую глушь как возможный театр боевых действий. И потому сейчас, как Вика ни напрягал память, ничего путного, кроме обрывков сведений, вспомнить не мог.

Невольные спутники Иртеньева, густо устроившиеся на палубе, по большей части молчали. За долгую дорогу многое было переговорено, неизвестное будущее угнетало, и, наверное, каждый, с тоской поглядывая на угрюмые берега, со всей ясностью понимал, что ничего хорошего впереди не будет.

Правда, время от времени кто-то не выдерживал, и тогда до Иртеньева доносились обрывки быстро гаснущих разговоров, порой даже вспыхивали короткие, беспричинные ссоры, и опять общее молчание нарушалось лишь громкими голосами чуть подвыпивших караульных солдат.

Дождавшись, когда сухарные крошки в воде набухли и стали мягкими, Вика не спеша выхлебал тюрю, после чего спрятал кружку в котомку. Больше делать было нечего, и, коротая время, Вика, против воли, в который раз принялся вспоминать злополучное стечение обстоятельств, приведшее его на эту баржу.

В той коммуналке, где Вике удалось прописаться, комнату рядом с ним занимал явно уголовный тип. Вел себя сосед подчеркнуто тихо, но Вика не ошибся, и все кончилось соответственно. Однажды ночью к ним явились с обыском, и все бы ничего, если бы милиционеры не перепутали двери.

Впрочем, представляя себе теперь эту коммуналку, Вика допускал, что такое было немудрено, поскольку длинный, донельзя захламленный коридор, куда выходил добрый десяток дверей, освещался всего одной слабенькой лампочкой.

Прежде чем ошибка выяснилась, милиционеры успели перевернуть все вверх дном, и хотя ни оружия, ни краденых вещей не обнаружили, на всякий случай посчитали Вику за сообщника и арестовали вместе с соседом, как было сказано, «до выяснения всех обстоятельств».

Позже, уже в милиции, то ли зачем-то попытались создать видимость, то ли всерьез приняли Иртеньева за пособника до такой степени, что даже устроили ему очную ставку с соседом уголовником, которая, конечно, ничего не дала.

Дальше же, как догадался Иртеньев, сработал чисто социальный фактор. Грубоватый следователь рьяно принялся выяснять у задержанного, кто он и что он, а потом, определив «чисто пролетарским чутьем чуждый элемент», немедленно передал Вику «куда следует».

В ГПУ его основательно промытарили, но так ничего особого не усмотрев, пропустили через какое-то внесудебное заседание, в результате чего Вика и угодил на очередной этап, которым высылался в «места не столь отдаленные» социально-опасный контингент.

Невеселые размышления Иртеньева прервал внезапный гудок тут же вернувшийся от берегов фистулой эха. Вика поднял голову и еще успел заметить белое облачко пара, расплывающееся над рубкой буксира.

Одновременно его заинтересованный взгляд отметил плавный поворот реки, а за ним — медленно открывающийся, очищенный от тайги мыс, с виднеющейся на нем засеянной пашней, стоговищами и жмущейся к посевам деревней.

Еще раз коротко свистнув, буксир круто взял вправо и, сделав полукруг, ткнулся носом в берег совсем рядом со сложенной под откосом огромной поленницей. Следовавшая за ним баржа, влекомая течением, развернулась и, удержанная тросом, в свою очередь привалилась бортом к галечной отмели.

Матросы набросили чалки, а затем с баржи спустили сходни, охрана, добродушно покрикивая, отобрала человек двадцать мужчин, и они, выстроившись цепочкой, начали подавать поленья с края поленницы прямо в открытый люк кочегарки буксира.

Заволновавшиеся было ссыльные, поняв, что это всего лишь очередная погрузка топлива, а вовсе не конец пути, обрадовались хоть какому-то разнообразию и, разглядывая поля, принялись степенно обсуждать виды на урожай.

Одновременно на берегу как-то незаметно начали собираться местные жители, сбежавшиеся сюда «как есть в своем виде», то есть в заношенных рубахах, латаных портках и босиком. С подмытого быстрым течением откоса жиденькая толпа чалдонов равнодушно взирала на происходящее.

Иртеньева все это тоже заинтересовало только в первый момент, а дальше он уже просто машинально следил за тем, как лениво переругиваются сошедшие с буксира матросы, как перелетают из рук в руки поленья у соскучившихся по работе мужиков и как наблюдает за происходящим наконец-то выглянувший из своей рубки седоусый капитан.

Внезапно дверь надстройки громко хлопнула, и одновременно раздался пронзительный женский визг. От неожиданности Вика дернулся, резко повернулся и увидел, как расхристанная бабенка прямо с борта спрыгнула на косу, и почти сразу, тяжело гупая сапогами по сходням, за ней погнался вооруженный винтовкой караульный солдат.

В три прыжка, с криком: «Куды, стерва?..» — караульный догнал беглянку и с размаху треснул ее кулаком по шее.

Женщина жалобно пискнула, падая, повернулась, и только сейчас Иртеньев смог разглядеть ее лицо. Он ожидал увидеть обычную физиономию, какая по большей части была у баб, которых конвоиры по давней традиции затаскивали к себе на ночь, но тут было что-то другое.

Чистое девичье личико с задорно вздернутым носи ком да что-то ищущий затравленный взгляд чем-то неуловимым тронули душу Иртеньева, и, когда солдат снова замахнулся, Вика, сам того не ожидая, перескочил через борт и, отшвырнув караульного, зло прошипел ему прямо в разгоряченную рожу:

— Не смей бить, подонок…

Краем глаза Иртеньев еще успел заметить, как от буксира, держа в руке недоеденный бутерброд с красной икрой, к ним спешит начальник этапа, но тут оскорбленного на виду у всех караульного словно прорвало, он дико рявкнул и, вскинув винтовку, бросился на Иртеньева. Каким-то шестым чувством почувствовав опасность, Вика, на секунду раньше, сделал стремительный вольт, и промахнувшийся солдат, не удержавшись на ногах, со скрежетом вогнал штык в прибрежную гальку.

Мгновенно подскочивший к ним начальник этапа ухватил солдата за шиворот и заорал:

— Ты что вытворяешь, раздолбай!.. — пустив такой поток матюков, что ошалевший конвоир тут же взял винтовку к ноге и растерянно забормотал:

— Дык… Это жа… Вона…

Начальник покосился на безмолвную толпу, еще раз ругнулся вполголоса и коротко приказал:

— А ну, гуси лапчатые, все за мной!

Словно ничего не случилось, он дожевал свой бутерброд, повернулся и молча зашагал назад к буксиру, то и дело оскальзываясь на мокрых камнях…

* * *

Вика открыл глаза и в первый момент никак не мог сообразить, где находится. Он лежал на неструганых досках, укрывшись пальто, под головой у него была котомка, а сверху низко нависал косой скат, составленный из распиленных вдоль лесин, сложенных впритык. Впрочем, постепенно реальность взяла свое, и Иртеньев в деталях вспомнил вчерашний день.

Проявленное благородство на первых порах обошлось ему дорого. Только протомившись несколько часов в наглухо закупоренном темном трюме, Иртеньев до конца осознал, чем для него может кончиться нелепая стычка с конвоиром. И лишь много позже, глядя вслед уплывающей барже, он кое-как вышел из ступора, когда деревенский староста, бородатый мужик в армяке, тронул его за рукав и пробасил:

— Однако айдате, неча вам тут торчать…

Мужик привел его разом со спутницей, той самой незнакомой девчонкой, которую собирался бить конвоир, в заброшенную землянку, и там Вика, не чувствуя ничего, кроме страшной усталости, бросил одеяло на дощатые нары и словно провалился в спасительный сон.

Окончательно осознав все, Иртеньев рывком сел на нарах и огляделся. В землянке тянуло сыростью, но, похоже, сделана она была добротно. У торцевой стены виднелась глинобитная печь, полускрытая небольшой свалкой явно брошенной утвари, стены образовывали поставленные торчмя доски, а вдоль них тянулись деревянные нары, заодно служившие и сиденьями, поскольку середину землянки занимал «дачный» стол, опиравшийся не на ножки, а на сбитые накрест козлы.

Свет в землянку проникал через два небольших окна с мелким решетчатым переплетом, расположенных по обе стороны от входной двери, и там же, сбоку было устроено что-то вроде вешалки. Во всяком случае, приглядевшись, Иртеньев заметил длинную доску с вколоченными в нее колышками и тут же присвистнул. Он только сейчас сообразил, что в окнах нет стекол, а на рамы, как в старые времена, натянут обычный пузырь.

Окинув еще раз взглядом убогое жилище, Иртень ев внезапно заметил, что на нарах у противоположной стены тоже кто-то спит. Стол, стоявший посередине, мешал присмотреться внимательнее, и, пододвинувшись чуть в сторону, Вика опять удивленно присвистнул. Там, завернувшись до подбородка в домашнее стеганое одеяло, сладко спала та самая девуля, из-за которой он, похоже, и очутился в этой землянке.

Наверняка почувствовав взгляд, женщина открыла глаза, смешно захлопав ресницами, поспешно села и, уже не мигая, уставилась на Иртеньева. Сам же Вика, от растерянности, не нашел ничего лучшего, как задать дурацкий вопрос:

— Ты кто?

— Я?.. Полинарья… — тихо ответила девчушка и зачем-то пояснила: — Нас же вчера тута высадили…

— Это-то я знаю… — протянул Иртеньев и замолчал.

Он помнил, как на барже с испугом поговаривали, что их могут вообще заслать в тайгу, и, как ни странно, вчерашний инцидент вроде как пошел даже на пользу. Во всяком случае, начальник этапа, явно стремясь поскорее избавиться от смутьянов, поспешил разместить их на обжитом месте.

Сейчас, поглядывая на курносую девчушку, Иртеньев был в некотором затруднении и, чтобы как-то выйти из него, протянул:

— Поля, значит… — и только потом спросил: — Ну а чего же ты в землянку пошла? Тебя что, разве вчера староста в избу поставить не предлагал?

— Предлагал, — Поля натянула одеяло на оголившееся плечо и, как-то странно посмотрев на Иртень ева, добавила: — Только я сказала, мы вместе…

Такой ответ буквально ошарашил Вику. Мысли заскакали в разные стороны, и вдруг все стало понятно. Конечно же, девчонке просто-напросто страшно оказаться одной, а так у нее есть хоть какая ни на есть, а опора, тем более что вчера именно он, Вика Иртеньев, имел глупость проявить никому не нужное донкихотство…

Но, поскольку они, так или иначе, оказались вдвоем в землянке, Иртеньеву не оставалось ничего иного, как познакомиться поближе с этой так неожиданно свалившейся ему на голову девулей, и он коротко, по-деловому спросил:

— Тебя за что конвоир бил?

— Так они ж меня ссильничать хотели, а я не далась…

Вика и так предполагал нечто подобнее, а потому, ничего не уточняя, как бы между прочим, поинтересовался:

— Ну а на этап за что?

Теперь женщина как-то странно помедлила и, словно после некоторого внутреннего колебания, ответила:

— Дак я ж тамбовская…

Будучи достаточно наслышанным об эксцессах, которые сопровождали антоновщину, Иртеньев на какое-то время задумался, и, пользуясь его минутным молчанием, Поля задала свой вопрос:

— А как величать-то вас?

— Викентий Георгиевич, — машинально отозвался Вика.

— Красиво… Сразу видно, что вы из благородных… — Ее глаза засветились любопытством. — Чай, при чинах были?

— Да уж… — горько усмехнулся Иртеньев и неожиданно жестко заключил: — Иначе я б с тобой в этой дыре не сидел.

Начавшийся было разговор сам по себе заглох, и тут, совершенно неожиданно, входная дверь скрипнула. Иртеньев повернул голову и, увидев на пороге мужика в заношенной рубахе, коротко бросил:

— Тебе чего?

— Чаво, говоришь?.. — мужик хитровато сощурился и заявил: — С вас, однако, за приселение полагается…

— Какое такое приселение? — не понял Иртеньев.

— А вот за это, — мужик обвел взглядом землянку. — Мотри, какая хоромина, и опять же не ты ее строил…

— А кто ее строил? — тихо, наливаясь внезапной злобой, спросил Иртеньев.

— Дык, испидиция была тута, а с вас, значитца, али деньгами, али, ежли есть, из вещей чаво…

Наглость мужичонки заставила Иртеньева взо рваться, и он яростно прошипел:

— Пошел вон, сволочь!

— Ты эта чаво, контра ссыльная… — начал было отнюдь не испугавшийся мужик, и тут Вику окончательно прорвало.

Заметив под столом обломанный черенок лопаты, он быстро нагнулся, схватил его и замахнулся с явным намерением запустить в незваного визитера. Однако мужичонка явил невиданную прыть и вылетел наружу с такой скоростью, что палка только с трес ком ударилась о доски захлопнувшейся двери.

Отскочивший черенок покатился по полу, и в наступившей тишине раздалось радостное:

— Как вы его!

Иртеньев никак не среагировал на восхищение женщины и тупо уставился в противоположную стенку. До него только сейчас во всей полноте дошло понимание того, что, предоставленные сами себе, они здесь просто-напросто брошены, и как быть дальше, Вика представить не мог.

Поля какое-то время недоуменно смотрела на Иртеньева, а потом приподнялась на своем топчане и удивленно спросила:

— Викентий Георгиевич… Вы чего?

— Чего? — глухо переспросил Иртеньев и горестно заключил: — Да вот, думаю, что мы с тобой есть будем? Похоже, новые власти нам никакого содержания не определят…

— Ну так и что с того? — Поля сбросила одеяло и села. — Сами как-нибудь прокормимся.

— И как же это? — Иртеньев покачал головой. — Денег нет, продуктов нет, работы никакой тоже нет…

— Да что вы! — Поля махнула рукой и тут же принялась поправлять большую, не по росту полотняную рубаху, так и норовившую соскользнуть с плеч. — Я ж у себя дома в сельской больничке работала, на фельд шера училась, у меня и аптечка, и лечебник с собой…

— Вот как? — Иртеньев криво усмехнулся. — Выходит, ты и меня прокормить собираешься?

— А как же иначе? — широко распахнутыми глазами Поля посмотрела на Иртеньева.

— А за что же мне такая честь? Ну, был бы я молодой, тогда понятно, а так…

— Что так? — голос женщины неуловимо изменился, и в нем зазвучали совсем другие нотки. — Вы что ж думаете, как я из простых, так и не понимаю ничего, а я еще как понимаю!

— И что ж ты такое понимаешь?

— А то, что пока нас везли, все ко мне лезли, а никто не заступился, только вы…

— Вот, значит, как… — протянул Вика и с интересом посмотрел на Полин, задорно вздернутый, нос…

* * *

На обустройство убогого жилища ушло пару дней. Непоколебимая вера молодой женщины в то, что все образуется, непонятным образом передалась Иртень еву, и он, к собственному удивлению, работал старательно.

Первым делом землянку, конечно, надо было очис тить от накопившегося тут всякого хлама, сваленного по всем углам. Особенно много его было возле глинобитной печи, где он высился целой грудой и откуда шел застоявшийся запах плесени. К тому же давно нетопленное, полувкопанное в землю строение порядком отсырело, и пока была возможность, следовало его как следует просушить. Поэтому, прежде чем взяться за вынос мусора, Иртеньев подковырнул оконные рамы, не вделанные, а набитые на доски сверху, и, сняв их вместе с натянутым на решетку пузырем, вдобавок распахнул настежь дверь, дав доступ свежему воздуху.

Барахла, сваленного у печки, было много, и когда Иртеньев, собравшись с духом, принялся его разбирать, оказалось, что не все оно бросовое. Так, к вящей радости Поли, в самом углу, под грудой заплесневелого тряпья нашлись аккуратно вставленные одно в другое деревянный ушат, бадейка и совершенно целое жестяное ведро со спрятанным в середине чугунком, который женщина тут же отставила в сторону.

Из других вещей, кое-как годных к использованию, обнаружился почти целый чехол для матраса и самая главная находка — вполне приличный топор. Правда, обух его был с трещиной, зато острие не имело щербин и, похоже, хорошо сохранилось. Во всяком случае, когда Иртеньев, наскоро поточив его о подвернувшийся камень, попробовал разрубить им ветку, от удара на дереве получился не излом, а вполне приличный срез.

С мусором пришлось провозиться долго, зато проблема с водой для генеральной уборки решилась быстро. Оказалось, что недалеко от землянки, шагах примерно в сорока, протекал чистенький ручеек с явно специально устроенной бочажиной, к которой еще проглядывалась тропинка.

Натаскав полный ушат воды, Иртеньев заколебался, не зная, что предпринять дальше. Местами облупившаяся печь не внушала доверия, а для проверки ее не было дров. Выручил все тот же ручей, где на берегу Вика заприметил глинистый выход. Набрав так кстати подвернувшегося материала, Иртеньев, как умел, подлатал обмазку и, прихватив топор, отправился за сушняком.

На заготовку топлива у него ушло минимум часа два. Хотя лес начинался сразу за ручьем, валежника там было маловато, а валить сухостой, имея только ненадежный топор, Иртеньев не решался. Но, по прошествии времени, сухие ветки были все-таки найдены, стащены к землянке и порублены.

Когда же Иртеньев принялся заносить дрова внутрь, стараниями Поли в самой землянке пахло уже не сыростью, а водой, дощатые нары были чисто вымыты, в то время как сама хозяйка старательно скребла кухонным ножом мокрую столешницу. Так что Иртеньеву осталось только вплотную заняться печкой.

К его удивлению, дрова в устье печи занялись почти сразу. Во всяком случае, огонек охватил сначала одну веточку, потом другую, пустил струйку дыма, которая качнулась было в землянку, а потом, словно спохватившись, закрутилась и ушла в дымоход. И тогда, раздувая пламя, Вика наконец-то вздохнул с облегчением, так как до этого он все время опасался, что труба окажется забитой.

Пока Иртеньев разжигал печку, Поля, закончив скоблить стол, взялась за пол, и тут выяснилось, что одной ей не справиться. Прежние хозяева натаскали в землянку столько грязи, что пол, как оказалось, выложенный тесом, пришлось не мыть, а скрести.

Старательно помогая Поле, Иртеньев даже пожалел, что на черенке, которым он запустил в наглого мужика, не оказалось лопаты. Счищенной земли пришлось собрать столько, что ее сначала складывали на обломок доски и уже потом выносили.

Пока Иртеньев с Полей таскали грязь, огонь постепенно разгорелся и начал давать ощутимое тепло. Теперь печная тяга хорошо вентилировала землянку, и Вика аккуратно приладил на место снятые рамы.

Тем временем Поля успела выплеснуть себе под ноги целое ведро воды и принялась тереть пол голиком. Не желая мешать ей, Иртеньев вышел наружу и остановился возле куста, на ветках которого проветривался матрасный чехол.

Поразмыслив, Вика пощупал ткань и, убедившись, что она высохла, туго свернул. Потом он сунул получившийся тючок подмышку и отправился вдоль опушки, туда, где вдалеке виднелась старая, потемневшая от времени скирда.

Когда по прошествии времени Вика приволок в землянку под завязку набитый соломой мешок, он увидел, как на печке парит ведро горячей воды, а Поля, низко наклонившись над бадейкой, моет голову. Услыхав хлопок двери, она сразу спохватилась:

— Ой, Викентий Георгич, где ж вы подевались? Я думала, успею… — и Поля принялась торопливо отжимать волосы.

— Да ты мойся, мойся…

Вика кинул получившийся матрас на нары и, заметив, что Поля держит в руке солдатский обмылок, секунду поколебавшись, полез в котомку. Достав оттуда розовый кирпичик с вытиснутым на нем и уже чуть смывшимся овалом, он протянул его Поле.

— На, держи, туалетное, чего простым-то мыть… У тебя вон какой волос густой.

— Это что, мне? — Поля осторожно взяла брусок, понюхала и благодарно улыбнулась. — Ой, а дух-то от него какой!..

— Конечно тебе, — заверил ее Иртеньев и, навалившись на матрас боком, прикрыл глаза.

Вике казалось, что он только на секунду зажмурился, но, видимо, вздремнул он таки порядочно, так как, открыв глаза, увидел совершенно голую Полю, которая, стоя ногами в ушате, поливала себя теплой водой из кружки, одновременно пытаясь тереть спину надетой на руку варежкой.

Вика хотел было отвернуться, но вместо этого, неожиданно для себя, принялся жадно рассматривать обнаженное женское тело. Ему сразу бросилась в глаза на удивление тонкая, несколько удлиненная талия Поли, ее чуть низковатые бедра и тугие, полные, поблескивающие от воды икры.

Вика судорожно сглотнул слюну и чуть севшим голосом предложил:

— Слушай, может, я тебе спину потру?

Поля замерла, неспешно повернула голову и совершенно искренне удивилась:

— Ой, вы уже проснулись?

В ее голосе Иртеньев уловил согласие и, уже не спрашивая, а утверждая, сказал:

— Так потереть?

— Ну конечно… — и, неотступно глядя на Иртень ева, Поля послушно протянула ему мокрую варежку.

Иртеньев рывком поднялся, сбросил рубаху и подошел ближе. Почему-то проскочила мысль, а как он выглядит полуголым, и Вика, скосив глаза, удовлетворенно хмыкнул. За дорогу остатки жира исчезли, все еще мускулистый торс вроде бы смотрелся неплохо, и Вика уверенно принял варежку.

Придерживая левой рукой плечо женщины, он тщательно растер ей спину, а потом, забрав у нее кружку и сам поливая водой слегка покрасневшую кожу, спросил:

— Ну как? Хорошо?

— Ой, хорошо!

Поля как-то по-кошачьи выгнулась, через плечо поглядела на Иртеньева, и он, заметив в ее глазах странный блеск, сразу отступил на шаг. На лице женщины мелькнуло удивление, и она тут же скромно потупилась.

— Викентий Георгич, вы мыться будете?

— Мыться? Да как-то не знаю… — Вика покосился на бадейку с мыльной водой.

Как-то сразу ощутив зуд в давно не мытом теле, Иртеньев вдруг подумал, что Поле, наверное, не впервой мыться вместе с мужчинами, и, крякнув, принялся несколько стеснительно снимать брюки. Поля же тороп ливо вылезла из ушата и, оставляя на свежевымытом полу мокрые отпечатки босых ступней, захлопотала вокруг Иртеньева.

Первым делом она велела Вике стать ногами в ушат, а потом заставила еще и опуститься на корточки. Затем, ловко намылив ему голову, поливая водой из кружки, вымыла его волосы и уже после, надев варежку, принялась тереть спину.

Намыленный с головы до ног, Вика стоял, зажмурившись, и, чувствуя, как теплая вода льется по телу, впервые после всех дорожных неурядиц и выматывающей нервы неизвестности ощутил почти блаженное состояние.

Поля управилась довольно быстро и, уже выливая на спину Иртеньева остатки теплой воды, неожиданно спросила:

— Викентий Георгич, мы вместе ляжем или вам отдельно постелить?

При этих словах у Вики внутри что-то екнуло, и он даже не нашелся что ответить. Сейчас его неотступно мучила мысль, каким образом подступиться к этой почти незнакомой ему женщине, а так все решалось буднично и просто. Впрочем, после совместного купания такой вопрос выглядел вполне естественно, отчего, набрасывая на голову заботливо поданное ему полотенце, Вика, несколько помедлив, тихо ответил:

— Вместе… — и вдруг почувствовал, как его обретшее былую легкость тело начала охватывать сладкая истома…

* * *

Землянка медленно наполнялась рассветной мутью, чем-то напомнив Иртеньеву блиндаж под Сморгонью. Вике не спалось, и, положив руку за голову, он лениво следил, как на темном треугольнике наружной стены все четче вырисовываются два квадратика окон.

Рядом, совсем по-детски уткнувшись носом в подмышку Иртеньеву, мирно посапывала намаявшаяся за прошлый день Поля. Вика вспомнил, как он жадно мял ночью сладко податливое тело женщины, и, испытав мимолетный прилив благодарности, заботливо подоткнул ей под бок сбившееся на сторону одеяло.

Сейчас задумываться о будущем никак не хотелось, и, прикрыв глаза, Вика четко, почти как наяву, представил себе мокрую после очередного дождя брусчатку Львова. Внезапное видение вызвало щемящую грусть, заставив Иртеньева вспомнить все происшедшее с ним в том, таком далеком от него теперь, городе.

На какую-то секунду Вике даже показалось, что он лежит не на сеннике в убогой землянке, заброшенный чуть ли не на край света, а там, в уютной тихой квартирке, где, чтобы умыться, не надо выбегать на улицу, а достаточно всего лишь слегка повернуть латунный, начищенный до блеска, кран.

Практическая сметка, никогда не покидавшая Иртеньева, жестко вернув его к невеселой действительности, тем не менее повернула мысли совсем в другую сторону, заставив всерьез задуматься о возможности побега.

Подспудное желание поскорее выяснить, насколько это осуществимо, оказалось настолько сильным, что Вика, не силах противиться, тут же, отбросив все возникшие сомнения, осторожно, чтоб не разбудить Полю, выбрался из-под одеяла и принялся не спеша одеваться.

Раннее утро встретило Иртеньева удивительной свежестью. Без стука притворив за собой дверь землянки, Вика с наслаждением вдохнул напоенный запахами воздух и первым делом направился к ручью. И уже оттуда, наскоро ополоснув лицо в бочажине, он, снедаемый нетерпением, заторопился к реке.

По заросшему кустарником распадку Иртеньев дошел почти до самой воды и остановился, пораженный открывшимся ему видом. До сих пор, еще там, на барже, среди ссыльных, придавленный неизвестностью, Вика просто не обращал внимания на окружавший его пейзаж, но зато теперь он будто впервые увидел поразившую его первозданную ширь.

Над удивительно спокойной и только ближе к середине чуть тронутой мелкой рябью поверхностью воды стлался туман. В его прозрачной утренней дымке таяли очертания, и все равно, хотя до противоположного берега было не меньше версты, там легко просматривалась сплошная стена леса, разорванная в нескольких местах скальными выходами.

Впрочем, первоначальный восторг Иртеньева довольно быстро отступил, сменившись весьма невеселым выводом. Надежды удрать по реке, где идут только литерные караваны да время от времени появляются редкие пароходы, нет никакой.

И, уже заметив полувытащенный на косу чей-то дощаник, Вика только вздохнул. Даже если б и удалось стащить лодку, все равно плыть можно было лишь вниз по течению, куда-то в тартарары… Столь неутешный вывод тут же заставил Иртеньева сердито поджать губы и решительно направиться к избам, потемневшие крыши которых виднелись невдалеке.

Короткая, домов на двадцать, деревенская улица начиналась сразу от поскотины, и едва Иртеньев ступил на нее, как со стороны крайнего дома его негромко окликнули:

— Эй, политический!

Вика обернулся и увидел, что под стеной хлипкого амбара, опершись локтями на жердь ограды, стоит мужик в исподней рубахе и линялых портках. И еще почему-то Иртеньеву бросилось в глаза то, что мужик был обут в солдатские, давно не чищенные сапоги с порыжевшими голенищами.

Поглядев вокруг и убедившись, что рядом больше никого нет, Вика раздумчиво сказал:

— Ну, допустим, я политический. А тебе чего?

— Да вот, смотрю, может в гости зайдешь… — в дремучей бороде мужика промелькнула насмешливая улыбка.

Чем-то этот бородатый расположил к себе Иртеньева, и он в ответ усмехнулся.

— Пригласишь, зайду.

— Ну то айда за мной… — и мужик, легко оттолкнувшись от ограды, пошел через огород к дому.

Жилье мужика поразило Вику своей убогостью. Через единственное, хотя и застекленное, но донельзя грязное окошко проникало мало света, отчего внутри было темновато. Потому, остановившись у двери, Иртеньев подождал, пока глаза малость пообвыкнут, и только потом начал осматриваться.

Обширная небеленая русская печь занимала почти половину избы. На полатях комком лежал вывернутый наружу овчинный тулуп. В уголке приткнулся ларь, от которого кисло пахло хлебом, посередине стоял стол с лавкой, а на стене висело старое ружье, и была пристроена длинная полка, уставленная туесами.

Интерес Иртеньева к обстановке не остался незамеченным, и мужик добродушно заметил:

— Ты по сторонам зря не зыркай. Я не зимогор какой, тут, почитай, все так живут…

Мужик достал из ларя большой кусок вареного мяса, потом солонку с крупной сероватой солью и, напоследок выложив на стол еще и полкаравая, пригласил:

— Ну, садись, политический.

Соблазнительный запах еды заставил оголодавшего Иртеньева сглотнуть слюну, и он, даже не подумав отказываться, присел к столу. Мужик же, выждав, пока гость окончательно усядется, извлек все из того же ларя два стакана и четвертную бутыль, заткнутую туго свернутой тряпицей.

— Давай, вашбродь, выпьем, коль не побрезгуешь…

— Мне вот только брезговать осталось, — горько усмехнулся Иртеньев и, придвигая к себе стакан, уже до половины налитый мутноватым самогоном, сказал: — Только ты меня благородием не зови, Викентий Георгиевич я.

— Ишь, имя-то какое заковыристое, — мужик аккуратно заткнул бутыль тряпочкой. — А как попроще нельзя?

— Отчего нельзя, можно Егорыч.

— О, эт, брат, другое дело! — обрадовался мужик и заключил: — Ну а я, значитца, Фрол, так что давай, Егорыч, за знакомство…

Прямо на столе острым охотничьим ножом Фрол щедро нарезал мясо, и Вика, макая в соль аппетитные ломти, жадно жевал, не забывая кусать предложенную ему большую, казавшуюся после дорожного недоедания удивительно вкусной, краюху.

Похоже, мужик проявлял гостеприимство не зря, но от крепкого самогона, выпитого натощак, внутри у Иртеньева сразу разлилось приятное расслабляющее тепло, и Вика ничего не спешил уточнять, резонно полагая, что хозяин здесь вовсе не он.

Впрочем, молчание не затянулось. Хитро поглядывая, как Вика расправляется с немудрящей закуской, Фрол одобрительно хмыкнул:

— Я смотрю, Егорыч, мужик ты рисковый…

— С чего так решил?

Вика посмотрел вокруг, подыскивая, обо что бы вытереть жирные пальцы, и, не найдя ничего подходящего, взялся за очередной кусок. Фрол же, немного помолчав, обстоятельно пояснил:

— Эвон ты как там, на берегу, пентюха вологодского обул…

Вика вспомнил обозленного конвоира, кинувшегося на него с винтовкой, и усмехнулся.

— Дело нехитрое…

— Кому как, — покачал головой Фрол. — Я так полагаю, тебе и в штыковой бывать приходилось?

— Было дело… — Вика равнодушно дожевал мясо.

— О как! — весело пыхнул в бороду Фрол и спросил: — Я так понимаю, ты на деревню шел занятию какую подыскать, аль нет?

— Да само собой, раз уж власть предержащие меня сюда определили, — вздохнул Иртеньев.

— Эт верно, — Фрол хитро прищурился. — А сказать, к примеру, ты плавать-то горазд?

— Конечно… Только это еще зачем? — удивился Вика.

— Да мы вот с мужиками собрались невод на Дальнем Плесе затянуть, так оно, ежли желание есть, можем и в долю взять.

— Вы что, невод этот вплавь тащить собрались?

— Да, знамо, нет! — рассмеялся Фрол. — Однако, а как на глыбь невзначай угодишь?

— Понял… — Иртеньев на секунду задумался.

Предложение было сделано, и, поскольку пока выбирать было не из чего, Вика кивнул.

— Ладно, согласен.

— Ну, тады давай еще по единой… — и Фрол снова взялся за бутыль.

* * *

Какая-то длинноносая пичуга сидела у самого берега на мокром окатном камне и посматривала на Иртеньева, смешно наклоняя то в одну, то в другую сторону украшенную темными сережками голову, а где-то выше, за густо разросшимися кустами боярки и калины, нахально стрекотала сорока.

Свежий ветерок сдувал всяческую мошкару подальше в тайгу, дышалось у воды легко, и порой Вике начинало казаться, что все так и должно быть. Сейчас, ощущая, как речная струя приятно холодит ноги, Вика забыл и про брусчатку Львова, и про удобную городскую квартиру.

Наоборот, в окружении нетронутой, почти первозданной природы Иртеньев вдруг почувствовал себя диким охотником и думал сейчас только о добыче, которую могла дать ему закинутая в реку нехитрая снасть.

Хотя берег тут был усыпан камнями, скальные породы в этом месте не сжимали русло, и река широко разлилась, образовав тот самый Дальний Плес, куда мужики, взявшие Иртеньева в долю, добирались на лодке часа четыре.

Лов начали сразу по прибытии, и сейчас Вика стоял босиком по щиколотку в воде, обеими руками сжимая веревку, чтобы удержать «пятовой» конец невода. Дощаник же, на котором они сюда прибыли, с «забегным» концом отходил от берега, оставляя позади себя частую цепочку сделанных из корья поплавков.

Там, в лодке, было четверо. Братья Федот и Федор сидели на веслах, в то время как третий мужик, Родион, подавал аккуратно сложенный невод стоявшему на корме Фролу, откуда тот ловко опускал снаряженную сеть за борт.

По дороге сюда, на Дальний Плес, мужики обменялись с Иртеньевым едва ли десятком слов, хотя все время с интересом поглядывали на него. Вика тоже присматривался к ним, и первое, на что он обратил внимание, опять-таки была обувь.

Странным образом все они, как и Фрол, носили старые солдатские сапоги. Ничего необычного в этом, конечно, не было, но сейчас эти оставленные на берегу четыре пары, стоявшие совсем по-казарменному, наводили на некоторые размышления.

Тем временем, описав по воде почти правильный полукруг, дощаник саженях в двадцати от Иртеньева ткнулся в берег, и мужики, повыскакивав из остановившейся лодки прямо в воду, дружно взялись тянуть невод.

Со своего конца Иртеньев хорошо видел, как по мере выборки сети петля, очерченная поплавками, медленно сужалась, поверхность воды в ней становилась все неспокойнее, и там часто начала всплескивать заметавшаяся рыба.

Когда же подтянутый к берегу невод отяжелел до предела, вода у Викиных ног замельтешила серебристыми хвостами, боками и головами. Отдельные рыбины выскакивали высоко вверх, и некоторые, те, что оказались совсем рядом с краем невода, умудрялись, перескочив его, уйти из снасти.

Вот тогда все бросились выгребать пойманную добычу, да так, что тоже охваченный общим азартом Иртеньев, никогда прежде не участвовавший в столь знатной рыбалке, и сам не заметил, как, ловя голыми руками скользкие хвосты, вымок до нитки.

На взгляд Иртеньева, улов получился богатый, и, хотя мужики, в отличие от записных рыбаков, по этому поводу никак не высказывались, вместительный дощаник оказался полным чуть ли не на треть.

Потом, когда с загрузкой лодки наконец-то управились, Иртеньев вызвался помогать Федоту и Федору развешивать на просушку невод, а Родион с Фролом споро развели костер и, выбрав несколько рыбин пожирнее, занялись обедом.

К тому времени, когда Вика и братья закончили возню с сетью, повыше на берегу уже уютно потрес кивал огонь, а из подвешенного над ним ведра начинал потихоньку струиться аппетитный парок.

Уютно устроившись с наветренной стороны, так чтоб жар костра уходил в сторону, Вика развлекался тем, что, поглядывая через теплое марево, идущее от огня, наблюдал, как дальние кусты начинают терять свои очертания и словно плывут в воздухе.

Из этого блаженного состояния его вывел неожиданно прозвучавший вопрос:

— Послушай, Егорыч, а чего это к тебе наш Савоська еще в самый первый день заявился?

До этого мужики, тоже рассевшиеся вокруг костра, лишь лениво переговаривались между собой, однако сейчас, после вопроса, заданного Родионом, все дружно посмотрели на Иртеньева. Вика понял, что спросили его далеко не случайно, и потому весьма обстоятельно ответил:

— Ну, если тот плюгавый и есть Савоська, то он с меня чего-то заполучить хотел. Как же это он тогда высказался? — вспоминая, Вика пару секунд помолчал и только потом закончил: — Да, он же денег потребовал, «за приселение».

— Эт с какой же такой стати? — сердито выругался Фрол.

— Ну да, я ж не по своей воле сюда прибыл, — пожал плечами Иртеньев.

— Ну а ты ему, Егорыч, чего? — от заинтересованности Родион, спрашивая, даже привстал.

— Да так, ничего… — Иртеньев по очереди посмотрел на всех четверых. — Запустил в него палкой, жаль только, промахнулся.

— То-то, я смотрю, он давеча по деревне как встрепанный бегал да городских всяких клял… — хмыкнул Родион и, удовлетворенный ответом, сразу опустился на место.

Как-то по-заговорщически мужики переглянулись между собой, а Фрол, ловко снимая веточкой пену с начинавшей закипать ухи, дружелюбно предостерег Иртеньева:

— Ты, Егорыч, того, особо не ерепенься. Савоська этот, знамо дело, мужичонка мусорный, однако нонешняя власть таких привечает, иначе б он к тебе и не сунулся.

— Точно, — подтвердил немногословный Федот, а его брат тут же добавил:

— Это ж надо, с таких хором поживиться хотел…

— А, кстати, откуда у вас эта землянка? — поинтересовался Иртеньев и уточнил: — Тот Савоська про какую-то экспедицию вроде как говорил…

— Было такое, — согласно кивнул Фрол и мотнул головой в сторону сидевшего напротив Родиона. — Вон он лучше знает, даже ходил с ними.

— Знамо дело, ходил, — подтвердил Родион и, уже обращаясь только к Иртеньеву, пояснил: — Была тут такая, лет пять тому, однако. С год пробыли. Чего искали, не знаю, а в землянке той сначала склад ихний был, а опосля те, кто по избам жить не схотели, там разместились.

Почему-то эта экспедиция заинтересовала Иртень ева, и, чтоб уяснить поточнее, он спросил:

— А кто они, откуда, не говорили?

— Отчего нет… Погоди, погоди, вспомню… — Родион почесал в затылке. — А, вот… Якутской комиссии. Точно.

— Какой еще комиссии? — удивился Иртеньев. — Они ж, я полагаю, не комиссары какие, а скорей, по науке.

— Во-во, по науке. От А-ка-де-мии, — сбивчиво, по складам выговорил Родион и, довольный тем, что вспомнил такое мудреное слово, радостно улыбнулся.

— А-а… — как-то неопределенно протянул Иртень ев и замолчал.

Подспудно у Вики шевелилась мысль, что эта самая экспедиция еще работает и там удастся пристроиться, но после слов Родиона всякий интерес к бывшим хозяевам землянки пропал.

Мужики явно заметили Викино безразличие, и начавшийся было разговор сам собой оборвался. Похоже, собравшиеся у костра здорово проголодались и сейчас, сосредоточенно глядя на огонь, ждали, когда доспеет уха.

Фрол, беспрестанно орудовавший палочкой над закипавшим варевом, начал принюхиваться все чаще и наконец, сняв в очередной раз сероватую пену, достал ложку, попробовал исходящей паром ухи и объявил:

— Ну, робя, никак, сварилась…

Федот и Федор тут же вскочили, подхватили палку, на которой висело ведро, сняли его с костра и отнесли в сторону. Остальные переместились следом, и, ожидая, пока уха малость остынет, Фрол, хитро прищурившись, обратился к товарищам:

— Ну, как вы?

— Согласны… — вразнобой загудели мужики, поглядывая на Иртеньева, и только тут Вика сообразил, что речь идет именно о нем.

Впрочем, на что именно они согласны, было непонятно до тех пор, пока Фрол не обратился к Иртеньеву напрямую:

— Ты как, Егорыч, в нашу артель вступить хочешь?

— Артель? — Вика задумался и на всякий случай спросил: — А чем вы занимаетесь?

— Разное, — ответил Фрол и тут же пояснил: — Лес корчуем, опять же дрова заготавливаем. Небось поленницу на берегу видел?

— Видел, — коротко подтвердил Иртеньев и кивнул. — Ладно, раз так, согласен…

— Тогда держи, — и Фрол протянул Вике свежевырезанную деревянную ложку.

* * *

Старый, дульнозарядный дробовик болтался на плече у Иртеньева и дружески бил его прикладом по подколенке. Древнее ружье из чистого благорасположения дал Вике Родион и, видимо, опасаясь нареканий, предусмотрительно обратил внимание нового хозяина на брандтрубку, умело переделанную под современный плоский капсюль.

Сибирское лето перевалило за половину, и там, у реки, на прибрежном тальнике да на осинах, росших возле землянки, уже появились блеклые листья, а здесь, в лесу, под солнцем ярко зарделись гроздья рябины.

Вокруг стояла чуткая тишина, нарушаемая только криком не видимой за ветвями иволги да еще шелестом и порой легким хрустом шагов самого Иртеньева. Идти было легко, и лишь время от времени, когда грунт под ногами становился подозрительно мягким, Вика забирал в сторону, выбирая дорогу посуше.

Пожалуй, Вика и сам не отдавал себе отчета, что заставило его ранним утром покинуть опостылевшую землянку и забраться так далеко в чащу. Может быть, потому, что он, выросший в папенькиной усадьбе рядом с заповедными пущами, любил лес, всегда напоминавший ему детство?

Впрочем, скорее всего, сюда, в тайгу, погнала его возникшая как бы ниоткуда тоска. Последнее время, несмотря на кое-как устроенный быт, хлопоты Поли и вроде бы ежедневную занятость, Иртеньева угнетало абсолютно все.

Что ж до самой работы, которую предложили Ир теньеву, то, по совести говоря, она его никак не уст раивала. Как оказалась, мужицкая артель, куда не жданно-негаданно угодил Вика, в основном была занята расчисткой леса.

Зимой на намеченной делянке валили деревья, очищали стволы, а потом сортировали. То, что годилось на постройку, укладывали в штабеля, сучья сжигали, а оставшуюся часть, по мере надобности, пилили на дрова и складывали в поленницу.

С такой работой Вика так-сяк смирился, поскольку другой в деревне все равно не было. Но вот корчевка, которой занялась артель по летнему времени, как оказалось, была Иртеньеву совсем не по силам.

Каждый раз, когда приподнятый вагой пень, обрывая корни, выворачивался наружу, Иртеньев испытывал облегчение и одновременно тупую злость, оттого, что тут же надо браться за следующий. Глухое раздражение все больше накапливалось и уже не отпускало Иртеньева целый день.

Впрочем, по прошествии времени необходимость такой работы для Вики до некоторой степени отпала, так как в деревне прознали, что Поля фельдшер, и отбоя от желающих подлечиться, конечно же, несших с собой что-нибудь съестное, не было.

Но одна мысль о том, что тогда придется проводить время в землянке, была для Иртеньева еще более ненавистна. Хотелось хоть каких-нибудь перемен, и, скорее всего именно поэтому, бросив все, Вика отправился сегодня в тайгу, забросив на плечо дробовик.

Внезапный шорох, послышавшийся в настороженной тишине леса, заставил Иртеньева приостановиться и повернуть голову. В первый момент Вика не понял, в чем дело, и тут вдруг заметил темношерстного длиннотелого зверька.

Только что выбежавший откуда-то соболь замер на сваленном стволе дерева и не спускал глаз с незадачливого охотника. Это был первый случай, когда Вика увидел владельца драгоценной шкурки не в виде дамского палантина, а вживе.

Иртеньев инстинктивно потянул с плеча ружье и, сам поняв всю абсурдность такого намерения, коротко рассмеялся. Ведь стрелять пушного зверя летом, да еще из дробовика, было не чем иным, как пустой тратой пороха.

Вспугнутый смехом зверек скользнул в чащу, а Вика, словно в первый раз увидев окружавшие его деревья, огляделся. Да, этот лес был совсем не таким, к какому с детства привык Иртеньев. Здесь солнечные лучи не достигали земли, и все вокруг было сумрачным.

Казалось, лет двадцать назад бешеный ветер, сорвавшись с вершины ближайшего гольца, переломал непомерной толщины стволы, и они, как трава, легли на землю, устроив этот бурелом, сквозь который сейчас с трудом пробивался молодняк.

Вдобавок ставшая непроходимой тайга, забитая вывернутыми полуистлевшими пнями, вперемежку с трухлявыми колодами, прикрыла землю быльем и папоротником, с нагло торчавшими из него ярко-красными шапками мухоморов.

Дальний, едва слышный гудок парохода заставил Иртеньева насторожиться. В первую очередь странным было то, что звук пришел совсем не с той стороны, откуда, по Викиным прикидкам, его следовало ждать.

Теперь мрачноватая картина окружающего леса странным образом подействовала на Иртеньева, вызвав вроде бы беспричинное беспокойство. Он испуганно прислушался, но больше никаких гудков слышно не было.

На какой-то момент Вике стало не по себе. Судя по всему, ему следовало идти совсем не в ту сторону, но он точно помнил, откуда долетел гудок, и, значит, река была именно в том направлении, а вовсе не там, где он рассчитывал.

Долетевший издалека гудок поколебал былую уверенность Иртеньева, и он начал растерянно озираться по сторонам. Возникшие сомнения в конце концов завершились тем, что Вика решил довериться слуху.

Впрочем, чем дальше теперь шел Иртеньев, тем больше его грызли сомнения. К тому же раньше он не делал никаких затесей, так что теперь приходилось полагаться только на собственное чутье, а вот оно-то как раз и приводило к некоей раздвоенности.

В какой-то момент Вике даже показалось, что он заблудился и начал кружить, однако новая попытка сменить направление заставила Иртеньева, с испугу принявшегося кидаться из стороны в сторону, только окончательно запутаться.

Когда Вика наконец-то сумел взять себя в руки, он с удивлением понял, что очутился на небольшой прогалине, всего шагов двадцать в поперечнике, густо заросшей распластанным понизу седоватым мхом. Посередине ее росла кривоватая сосна, а чуть в стороне, у самого края, из земли торчали полусгнившие колья разрушенного шалаша.

По спине Иртеньева отчего-то пробежал странный озноб, но Вика, пересилив неизвестно чем вызванное желание тут же уйти, медленно пересек поляну и остановился возле остатков чужого пристанища.

Иртеньев присмотрелся, но ничего необычного не заметил. Лишь темная полоса когда-то лапниковой подстилки, местами уже скрытая мхом, указывала на место ночлега. Судя по всему, шалаш был заброшен и сам разрушился от времени.

Вика машинально ткнул мох носком сапога и вдруг увидел, как из-под подошвы вывернулась позеленевшая гильза трехлинейки. Иртеньев присел на корточки и начал приподнимать слежавшийся лапник. Гильз больше не попадалось, но там, где предположительно было изголовье, Вика нащупал какой-то комок.

Отбросив подстилку в сторону, Иртеньев увидел что-то завернутое в тряпицу, еще не потерявшую блекло-синего цвета. Осторожно развернув находку, Вика увидел поржавевшую банку от монпансье, а под ней — нечто напоминающее бандероль, плотно завернутую в клеенку и перевязанную шпагатом.

Вика взял на удивление тяжелую жестянку в руки и попытался открыть. Похоже, смазанная ружейным маслом, крышка снялась неожиданно легко, и Вика, увидав содержимое, не удержался от восторженного матюка.

На две трети банка от монпансье была заполнена золотым песком, помеченным черными вкрапинами шлиха, а сверху, почти вровень с краем, лежал блестящий, похожий на дольку грецкого ореха, самородок.

Вот теперь-то Иртеньеву все стало предельно ясно. О таежных нравах он уже был наслышан достаточно и понял, что пропавший хозяин свертка наверняка стал жертвой «охотника на горбачей», сгинувши где-то здесь в чаще.

Не развязывая шпагат, Вика поспешно затолкал мягко гнущуюся клеенчатую бандероль под ремень, тяжелую банку с золотом сунул в карман и, на всякий случай поправив болтавшийся за спиной дробовик, прислушался.

В лесу царила тишина, и на какой-то момент Иртень еву снова стало не по себе. Ему вдруг показалось, что кто-то невидимый бродит рядом, он напряг слух и неожиданно уловил едва различимое сквозь шорох листвы и журчание воды.

И все страхи Иртеньева враз исчезли. Где-то здесь неподалеку протекал ручей, и Вика мгновенно уяснил, что если он пойдет вниз по течению, то эта журчащая вода обязательно рано или поздно, но должна вывести его из леса к реке.

* * *

Лишь на третий день утром, проблукав ровно двое суток по тайге, голодный, измотавшийся Иртеньев наконец-то вышел к деревне и, только остановившись перед входом в свое жилище, окончательно осознал, что он все-таки выбрался.

Вика, радостно встряхнув головой, решительно распахнул дверь, и вот тут, впервые за все время пребывания здесь, землянка, встретившая Иртеньева кисловатым запахом убогого быта, показалась ему родным домом.

Выждав, пока глаза привыкнут к сумраку, Иртень ев негромко позвал:

— Поля…

Прикорнувшая было на краешке нар женщина мгновенно сорвалась с места и всплеснула руками.

— Ой, Викентий Егорыч! Пришли…

— Как видишь, — Иртеньев с наслаждением стянул сапоги и, присев к столу, спросил: — Покушать ничего нет?

— Да как же, как же!.. — Поля стряхнула с себя остатки сна и сразу захлопотала.

Перед Иртеньевым тут же появился до этого заботливо укутанный в меховую кацавейку и все еще источающий тепло чугунок с кашей, солидный ломоть хлеба, а за ним, неизвестно откуда взявшаяся, бутылка.

Иртеньев вопросительно посмотрел на Полю, и она принялась торопливо пояснять:

— Так это ж мне принесли. Чтоб заместо спирта…

— Ну, если так… — удовлетворенно протянул Вика и, плеснув себе сразу полчашки самогона, залпом выпил и взялся за ложку.

Глядя на жадно жующего Иртеньева, Поля неожиданно заволновалась и торопливо начала объяснять:

— А я с вечера как чуяла, вот-вот придете. Кашу сварила и в кацавейку, чтоб не остыла. Только вот вы уж, Викентий Егорыч, не обессудьте, я все оставшееся сало порезала и в чугунок сунула. Решила, как вернетесь, чтоб еда сильной была…

Не понимая, про что речь, Иртеньев опустил ложку и вдруг вспомнил, что Поля говорит о том куске сала, который он хранил на черный день, когда их этап еще плыл на барже. Столь бесхитростная забота вызвала у Иртеньева прилив благодарности, и он улыбнулся.

— Да что ты, что… — Вика снова запустил ложку в чугунок. — Чего то сало беречь, оно уж, небось, и желтеть начало.

Поля сразу успокоилась и, уперши кулачок в подбородок, принялась следить, как Иртеньев ест.

Двухдневное блуждание по лесу дало себя знать, и уже через пару минут Вика старательно скреб ложкой по дну чугунка, выбирая удивительно вкусные остатки. Потом, осоловев от еды и самогона, он вылез из-за стола и буквально повалился на нары.

Лежать вот так, не испытывая ни тревоги, ни стра ха, ни потребности время от времени проверять, на месте ли капсюль на самодельной брандтрубке дробовика, было неизъяснимо приятно, и Вика сам не заметил, как задремал.

Проснулся Иртеньев оттого, что кто-то деликатно встряхивал его за плечо и приговаривал:

— Слышь, Егорыч, проснись…

Когда сквозь сладкую дрему смысл этих слов дошел до сознания Иртеньева, Вика продрал глаза и, увидав возле нар Фрола, недоуменно спросил:

— Тебе чего?

— Как это чего? — изумился Фрол. — Он шастает неведомо где, а тут Савоська такой крик поднял…

— Савоська? — удивился Иртеньев и, сев на нарах, удивленно спросил: — А ему-то какое дело?

— Ну как же… — Фрол отпустил плечо Иртень ева и, усевшись на лавку, пояснил: — Он же тут вроде как власть. А ты, само собой, политический. И вдруг пропал. Вот он к нам и пристал. Орет, искать надо. А где тебя, сердешного, в тайге искать будешь? И опять же, а вдруг ты и взаправду дал деру? Вот и зашел…

Фрол как-то неловко склонил голову к плечу и хит ровато прищурился. Только сейчас Иртеньев понял, как восприняли в деревне его отлучку, и с жаром возразил:

— Да не убегал я! Закружило меня там, в лесу.

— Бывает… — согласился Фрол и поинтересовался: — Но хоть где блукал-то, сказать можешь? Ничего приметного не видал? Может, там затеси или балаган какой?

— Балаган? — Сразу насторожившись, Иртеньев безразлично пожал плечами. — Бурелом видел, а так, вроде, везде лес как лес…

— Эх ты, лес… — насмешливо фыркнул Фрол. — Тебя ж, паря, аж в Гнилую падь занесло. Гиблое мес то. Там, люди бают, и морок приключиться может.

Что именно заставило его так заметаться по лесу, Иртеньев не знал, но сейчас, вспомнив тот беспричинный страх, охвативший его тогда, он с жаром возразил:

— Да нет, морока не было, — и тут же, словно убеждая самого себя, принялся оправдываться. — Там, понимаешь, Фрол, гудок меня с толку сбил. Пароход совсем не с той стороны загудел, вот я и начал кружить…

— Ну и как же ты вышел? — деловито спросил Фрол и снова, сморщившись, покрутил шеей.

— Да мне там ручей встретился. Так я по воде к самой реке и выбрался. Только уж больно далеко это. Пока до деревни добрался, две ночи в лесу ночевать пришлось.

— Постой, постой… — оживился Фрол. — Дык ты, никак, по тому ручью аж к островам вышел?

— Ну да, — подтвердил Иртеньев, сразу вспомнив два островка, недалеко от впадения ручья деливших пополам речной стрежень.

— Однако, ясно! — рассмеялся Фрол и, водя пальцем по столу, начал объяснять: — Там дале понизу река завертает круто, а перед теми островами пароходы кажный раз гудят, потому как им расходиться надо.

Довольный, что блужданиям Егорыча нашлось столь понятное ему объяснение, Фрол хотел было повернуть голову, и вдруг вновь болезненно сморщился.

— А ты чего это шеей так плохо ворочаешь? — только теперь обратил внимание на поведение мужика Иртеньев.

— Да тут, паря, дело такое, — явно смущаясь, пояснил Фрол. — Нарвало там чего-то. Думаю, чирей, мне ж не видать…

Поля, до этого молчком сидевшая в уголке, враз встрепенулась и спросила:

— Дядя Фрол, может, я гляну?

— Да чего тут спрашивать, — подбодрил ее Вика. — Конечно же, посмотри.

Смущенно крякнув, Фрол с готовностью расстегнул ворот рубахи, и Поля, зайдя сзади, с минуту рассматривала его шею, а потом безапелляционно заключила:

— Так не пройдет, резать надо…

— Резать? — недоуменно переспросил Фрол. — Вот те и на, а я как раз Егорыча на охоту звать собрался, за свежиной…

— С охотой повременить можно, — солидно поддержал Полю Иртеньев. — А там, глядишь, за пару дней и пройдет.

— Ну, тады ладно, — со вздохом подчинился Фрол. — Коль говоришь, что пройдет…

— Конечно, пройдет, и тянуть нечего, — уверенно подтвердила Поля и привычно захлопотала.

Наблюдая, как женщина возится со слегка испуганно посматривающим в ее сторону Фролом, Иртеньев подумал, что наверняка они с полчаса будут заняты, и, решив воспользоваться моментом, поднялся.

— Я думаю, мне пока тут делать нечего, — с улыбкой заявил Вика и, подхватив с лежанки пиджак, карман которого заметно оттягивала жестянка с золотом, направился к выходу.

Сейчас, когда лесные страхи остались в прошлом, спрятанный под ремнем клеенчатый пакет властно напомнил о себе. Потому-то, оставив Полю с Фролом и выбравшись наружу, Иртеньев первым делом осмотрелся, проверяя, не шляется ли кто поблизости.

Убедившись, что кругом все спокойно, Иртеньев не спеша обошел землянку кругом и, выбрав место, осторожно приподнял дерн, укрывавший кровлю. Затем, достав жестянку с золотом из кармана, он засунул находку в щель между бревнами, прикрыл сверху дерном и еще раз огляделся.

Вблизи не было ни души, и, облегченно вздохнув, Иртеньев присел на скат крыши. Потом не спеша вытащил из-под ремня завернутый в клеенку пакет, разорвал связывавший его шпагат и извлек оттуда хорошо сохранившуюся общую тетрадь в добротном коленкоровом переплете.

Осторожно разлепив слежавшиеся страницы, Иртеньев увидел, что тетрадь исписана от корки до корки косым неразборчивым почерком. Вика попробовал читать, но это у него получалось плохо, и он лишь с трудом улавливал смысл той или иной фразы.

Убедившись, что так ничего не получается, Вика наскоро просмотрел тетрадь и, только увидав в самом конце тщательно вычерченные кроки, понял главное. Сейчас он держал в руках не что иное, как описание какого-то месторождения, сделанное, судя по имевшейся на форзаце дате, еще в 1925 году…

* * *

Через пару дней, как собирались, пойти на охоту не вышло, из-за того что Фрол пролежал пластом чуть ли не неделю. Оказалось, у мужика был вовсе не чирей, а гнойник, откуда выходил осколок, засевший там после застарелого ранения и который Поле пришлось выковыривать обыкновенным ножом.

Иртеньев уж было подумал, что об обещанной охоте придется забыть, но, едва поднявшись на ноги, еще даже не сняв повязку с шеи, Фрол немедленно вспомнил о своем обещании, и сейчас, вышагивая чуть впереди Вики, то и дело крутил головой и каждый раз с удовольствием повторял:

— Ты ж смотри, дело какое, вроде больно, а повернуть легко…

Из этих слов Иртеньев сделал безошибочный вывод, что вынутый Полей осколок давно досаждал Фролу. Где и когда ему досталось, Фрол не распространялся, да Вика его и не спрашивал. Со слов Поли Иртеньев знал, что ранение у мужика было не такое уж давнее, осколок просидел в теле от силы лет шесть, а это уже наводило на кое-какие размышления.

Однако сейчас, оставив все домыслы на потом, Иртеньев шагал вслед за Фролом, вполуха слушая его рассуждения об охоте и ни о чем не беспокоясь, так как, судя по часто встречавшимся старым затесям, они шли давней охотничьей тропой.

Тем временем Фрол явно сел на своего конька и, поучая Иртеньева, принялся увлеченно объяснять все тонкости здешнего зверованья:

— Тут, Егорыч, первое дело — птичий разговор слушать. По нему все определить можно. Особливо ежели сороки всполошатся и ихний гомон приближаться учнет, вот тут держи ухо востро. Она, сорока, все видит, ей все едино, что человек, что зверь, как углядит, в момент всем доносит…

При этих словах Иртеньеву вспомнилась поросшая мохом поляна и царившая там гнетущая тишина. Вика даже на всякий случай прислушался, но кругом все было спокойно, и его внимание снова привлек Фрол, гнувший свое:

— Однако скажу тебе, Егорыч, ежели часто в тайгу шастать, то оно, конечно, всякие там ловушки наладить можно и, само собой, капканы. Но там, паря, главное абы железом не пахло, и чтоб духу человечьего не слыхать было…

— Да как же так можно? — искренне удивился Вика.

— Можно, паря, можно, — Фрол в очередной раз повернулся к Иртеньеву и усмехнулся. — Барсучий жир здорово помогает, ежли как следует намазаться, дух ентот начисто отбивает. Опять же, пороху, само собой, экономия…

— А что, с патронами у вас туговато? — догадался Иртеньев и уточнил: — Наверно, завоза нет?

— Почему нету, есть. «Охотсоюз» по семь копеек за штуку сколь хошь отпустит… — несколько глуховато отозвался Фрол и неожиданно замолчал.

Только сейчас Иртеньев заметил, что Фрол всячески избегает любого упоминания о предстоящей охоте, и усмехнулся. Наверняка бывалый зверолов искренне верит в приметы, да к тому же, судя по их оружию, дело предстояло серьезное.

Вика на всякий случай даже поправил плотно сидевшую на ремне легкую драгунку, от щедрот Фрола сменившую допотопный дробовик, и с уважением посмотрел на армейский винчестер своего спутника. Винтовка Фрола наверняка была из тех, что поставлялись Америкой еще в 1915 году.

Стремясь показать, что он уважает давний обычай, Вика, решительно уходя от охотничьей темы, спросил:

— А что, из ваших деревенских кто-нибудь, как и я, блукал?

— Да вроде как нет, — с готовностью отозвался Фрол и с некоторой запинкой добавил: — А вот у тех, с экспедиции, чегой-то такое было…

Ответ был именно таким, на какой рассчитывал Иртеньев, и он, как бы между прочим, поинтересовался:

— А у тех что приключилось?

— Да поговаривали, будто не все из тайги вышли, только вот кто да что, не скажу, потому как они от нас в осторонь…

Видимо, не желая вдаваться в подробности, Фрол замолчал, однако сказанного Иртеньеву было более чем достаточно, и он, узнав главное, чтобы не привлекать внимания, немедленно прекратил расспросы.

Дальше они шли молча и примерно через час выбрались на небольшую поляну, где с краю приткнулся неказистый, крытый простым корьем, охотничий балаган. Чуть поодаль Иртеньев углядел торчавший из земли валун, рядом с которым кто-то уложил замшелую колоду.

Похоже, эта уютная полянка и была на сегодня их целью, потому что Фрол тут же устроился отдыхать на колоде, а Иртеньев, уже из чистого любопытства, заглянул в убогое строение. Однако внутри так воняло сырой невыделанной шкурой, что Вика немедленно выскочил наружу, под насмешливую реплику Фрола:

— Что, запашок-то не ндравится?

— Не-е-т, — садясь рядом, в тон ему протянул Вика и, обратив внимание как держит винчестер Фрол, тоже поставил свою драгунку между колен.

Прямо из-под валуна, почти у ног охотников, выбивался родник, наполнявший прозрачной водой каменистую расщелинку, обросшую по краям мохом. С минуту Фрол сосредоточенно смотрел на бегущую по поверхности легкую рябь и вдруг сказал:

— А ведь выходит, что нонешняя власть куда хужее прежней. Вот мы с мужиками и маракуем, как оно дальше быть. Может, Егорыч, ты, как человек умственный, нам чего присоветуешь, а?

Иртеньев ошарашенно смотрел на Фрола и молчал, не зная что отвечать. Запохаживало на то, что мужики с самого начала присматривались к Иртеньеву, имея на него свои виды, и, похоже, совсем не случайно Фрол заговорил так откровенно именно здесь, где никого, кроме них двоих, не было.

Впрочем, говорить что-то так и так было надо, и Вика негромко, раздумчиво произнес:

— Что я тебе присоветовать могу, Фрол? Ты ж видишь, я и сам, как кур в ощип, попал.

— Э, не скажи, Егорыч, не скажи! — Фрол заговорщически подмигнул Иртеньеву. — Я так маракую, раз большевички тебя аж сюда к нам запроторили, значитца, вовсе не зря…

— Ну, зря, не зря… — Иртеньев в упор посмот рел на Фрола и жестко сказал: — Ты, я думаю, мужик битый, к тому же, как я понимаю, и порох нюхал.

— Да уж, — покачал головой Фрол. — Нанюхался! Как начал в 14-м, так десять лет без передыху…

Поняв, что проговорился, Фрол оборвал себя на полуслове, однако Иртеньев сделал вид, что ничего не заметил. Какую-то секунду Вика еще колебался, но, внезапно ощутив неизвестно откуда возникшую злость, высказался напрямую:

— Вот что, Фрол, я тебе в глаза скажу. Вы, мужики, нас не поддержали, решили, что, мол, сами с усами, вот теперь и хлебайте. А мое дело так и так труба.

Не ответив, Фрол только укоризненно посмотрел на Иртеньева и, видимо, машинально потянул вверх скобу затвора. С легким щелчком затыльник винчестера отошел в сторону и послушно выбросил на траву маслянистый патрон.

Какое-то время Фрол все так же сидел неподвижно, потом, словно очнувшись, подобрал патрон, вытер его о штанину и аккуратно вложил назад в окошечко магазина. Похоже, возня с винчестером позволила мужику сосредоточиться, и он снова заговорил:

— Ты, Егорыч, видать, не так меня понял. Не о нас речь. Ежели что, мы и в тайгу подадимся. А там золотишко, пушнина, не пропадем. Меня и робят другое беспокоит, ведь что с державой при таких хозяевах будет?

Никак не ожидавший такого поворота Иртеньев сразу не нашелся, что и ответить, и лишь после некоторого раздумья, оценив собеседника по достоинству, сказал:

— Что будет, спрашиваешь… Опять, брат, война будет.

— Вот и я так думаю.

Вика быстро взглянул на так озадачившего его мужика и вдруг понял, что они говорят о разных вой нах, в то время как Фрол, занятый своими мыслями, почему-то горестно вздохнул и, внезапно поменяв тему, сказал:

— Ты бы, Егорыч, дома малость поостерегся…

— При чем здесь дом?

Иртеньев недоуменно воззрился на Фрола.

— А при том, — вздохнул Фрол. — Савоська наш по всей деревне растрезвонил, будто, пока мы на росчистях были, в твою землянку начальник наведывался. Тот, что селил вас тут…

— К Поле? — изумленно переспросил Иртеньев, и сердце у него отчего-то тревожно екнуло.

* * *

В землянке уютно пахло свежей сыростью и кухней. Поля, только что закончившая мыть пол, развела огонь и хлопотала возле плиты. Охота вышла удачной, Фрол выделил напарнику приличную долю, и теперь женщина жарила аппетитные кусочки, чтобы потом, залив их жиром, попробовать заготовить мясо впрок.

Сам же Иртеньев, упершись локтем в подушку, полулежал на постели и думал. Слова о начальнике, наведывающемся в землянку, заставили Иртеньева посмотреть на сожительницу совсем другими глазами. Если в болтовне Савоськи была хоть капля правды, то не приходилось сомневаться, что Поля — агент ГПУ.

Впрочем, как раз это Иртеньев воспринимал нормально и винить Полю не собирался. Мало ли как у нее складывались обстоятельства, и (это Вика хорошо знал), чтобы уцелеть там, на Тамбовщине, очень даже возможно, что женщине просто не оставалось другого выхода…

А вот вопрос, для чего здесь, в глухой деревушке, где ссыльных-то всего двое, оставлен специальный агент, очень волновал Иртеньева. По всему выходило, что власть вроде как опасается его, но, по зрелом размышлении, эту абсурдную мысль Вика отбросил начисто.

Потом у Иртеньева возникло предположение, что его могли подкинуть с целью спровоцировать еще остававшихся здесь контриков, но почти сразу Вика от него отказался. Никто не предполагал, что он бросится защищать Полю и, сам того не зная, подыграет неплохо поставленному спектаклю.

Если женщину оставили здесь специально, то уж, конечно же, совсем по другой причине. И тут, когда в памяти Иртеньева вдруг всплыли выставленные на берегу в явно казарменный ряд сапоги, его мысль устремилась в ином направлении. Вика принялся анализировать настроения здешних мужиков, вспомнил их подчеркнутое внимание к нему, затем присовокупил осторожные расспросы Фрола, и сразу начала вырисовываться совсем иная картина.

Тут уж и профессия Поли легла точно в масть. Конечно же, в деревне, не имеющей своего медпункта, к внезапно появившейся фельдшерице жители повалят валом и в порыве благодарности за помощь охотно расскажут все, что она пожелает.

При таком раскладе и его неожиданное водворение в землянку вместе с женщиной приобретало смысл. Очень может быть, что пока он сидел взаперти в душном трюме, наверху в каюте обсуждали, как можно использовать сложившуюся ситуацию.

Обдумывание новой, достаточно стройной концепции прервала Поля. Прихватив край влажной тряпкой, она переставила горячую сковородку с шипящими, хорошо прожаренными кусками мяса прямо на стол и позвала Иртеньева:

— Викентий Егорыч, садитесь кушать…

Не заставив себя упрашивать, Иртеньев охотно подсел к столу, но есть не стал, а неожиданно спокойно, с некоторой долей сарказма, обратился к Поле:

— Может, ты, душенька, скажешь, зачем это наш гэпэушный начальник, когда меня нет дома, сюда в землянку наведывается?

И тут Иртеньева прямо поразила реакция женщины. Поля побледнела, руки у нее опустились, и сбивчивым, каким-то обреченным голосом, она спросила:

— Бить будете?

— За что? — изумился Иртеньев, и вдруг словно пелена спала с его глаз.

Сапоги, поставленные в ряд, это всего лишь казарменная привычка, расспросы Фрола — не больше, чем интерес обеспокоенного человека, а стоявшая сейчас перед ним женщина — вовсе не агент ГПУ, а только партнер для простого животного сово купления.

С предельной четкостью Иртеньев осознал, что все его хитроумные умозаключения — не что иное как плод вывихнутого Гражданской войной воображения, а Поля всего лишь молодая и привлекательная шлюшка.

Правда, условия, в которых они очутилась, могли толкнуть женщину на что угодно. Во всяком случае, никакого морального права обвинять ее Вика не имел. У него даже появилось желание хоть как-то оправдать запутавшуюся девчонку, и он спросил:

— Он что, тебя изнасиловал?

— Нет, не сильничал… — Поля опустила голову. — Я сама…

Все стало на свои места, и, ощутив в душе нечто похожее на горечь, уже чисто по инерции Вика поинтересовался:

— И давно ты с ним спуталась?

— Да в тот день… Когда солдат лез, а вы… — Поля вздохнула. — Потом начальник вас запер, а меня к себе завел и сказал…

Ну что ж, в какой-то мере Иртеньев понимал этого начальника. Для здорового мужика, заброшенного превратностями службы в чалдонскую глушь, миловидная и молодая Поля была ой-ой какой лакомый кусочек…

В какой-то момент Иртеньеву зримо представилась капитанская каюта с занавеской на иллюминаторе, смятая постель и скрипящая койка под двумя слившимися воедино телами. Причем Поля виделась ему во всех, таких знакомых, подробностях, а голый начальник почему-то казался жилистым и волосатым.

Видение было настолько четким, что оно вызвало почему-то сильнейшее вожделение, сразу охватившее Иртеньева. Не в силах сдержать себя, Вика вскочил из-за стола и бросился на Полю. Рывок был так резок, что она, до этого покорно, исподволь, следившая за ним, испуганно отшатнулась.

А Вика, уже не помня себя, сгреб женщину в охапку и принялся остервенело стаскивать с нее сарафан. Видимо, думая, что ее сейчас все-таки начнут бить, Поля безвольно опустила руки, и только когда Вика, раздев ее догола, буквально швырнул на постель, женщина, наконец-то поняв, чего добивается мужчина, подалась к нему всем телом.

Все, что происходило дальше, Вика воспринимал урывками. Поля стонала, вскрикивала, что-то несвязно бормотала и то и дело целовала Иртеньева, прижимая мокрое от слез лицо к его ерзающей щеке.

Порой, уклоняясь от ее поцелуев, Вика отворачивал голову в сторону и тогда, кося глазом, видел голое колено женщины и почему-то растопыренные пальцы ее ступни, которые резко вздрагивали в такт каждому мужскому толчку.

Сколько это продолжалось, Вика не знал, да и не хотел знать. Его охватило чувство удивительной близости, и, когда женщина наконец забилась в его объятиях, он только сильнее сжал руки, все глубже погружаясь в сладостную нирвану.

Из этого блаженного состояния Иртеньева вывело приглушенное всхлипывание Поли. Вика открыл глаза и увидел, что она плачет, плотно прижимаясь к его боку и одновременно поглаживая ладошкой ему шею и грудь.

— Ты чего? — забеспокоился Вика. — Больно, что ли, было?

— Нет, мне хорошо, очень… — почему-то шепотом ответила Поля, потом улыбнулась сквозь слезы и проникновенно добавила: — У меня такого, как с вами, еще никогда не было…

— Ну вот, дурочка, — повинуясь какому-то внут реннему порыву, Вика притянул женщину к себе. — Чего тогда плакать?

— Вас жалко, как вы тут без меня…

— Так я ж тебя не бросаю, — удивился Вика.

Одновременно Иртеньев поймал себя на мысли, что его вовсе не беспокоит то, что он лежит в убогой землянке, и то, что где-то там, на воле, в его соперниках ходит сам гэпэушный начальник.

— Не в том дело, — Поля опять громко всхлипнула. — Вася меня отсюда забрать хочет…

— Вася — это кто, тот начальник? — догадался Иртеньев и, приподнявшись на локте, внимательно посмотрел на Полю. — Одно странно: хотел бы забрать, забрал…

— Так он же с вами договориться хочет…

— Со мной? — изумился Иртеньев и, не понимая в чем дело, спросил: — А ты-то сама что думаешь?

— А что мне думать? — Поля деловито вытерла слезы. — Разве я вам, Викентий Егорыч, пара? Это только здесь так…

Вот теперь Вика понял главное. Женщина, лежащая сейчас с ним рядом, изо всех сил хочет как-то облегчить свое положение, и уж, конечно, при любых обстоятельствах, он в данный момент помочь ей ничем не может…

Теперь, когда все вроде бы стало по своим местам, оставалось выяснить последний нюанс, и, немного подумав, Иртеньев сказал:

— Все равно, тут что-то не так… — Вика откинулся спиной на подушку. — Вот ты объясни мне, чего вдруг ему со мной говорить захотелось? Ведь, если по совести, зачем ему это?

— Ну а как же? — Поля отстранилась от Иртень ева и объявила: — Ведь он же на мне жениться собрался…

Услышав такое, Вика только крякнул, молча встал, не одеваясь присел к столу и, почему-то не испытывая ничего, кроме чувства голода, прямо рукой взял со сковородки еще теплый кусок жареного мяса…

* * *

Василий Белкин, старший оперуполномоченный Сибирского ОГПУ, сидел напротив Иртеньева, тяжело навалившись грудью на стол. Признаться, Вика до самого появления начальника в землянке не верил, что Поля говорила правду. Нет, то, что гэпэушник обещал женщине нечто подобное, Вика вполне допускал, однако считал это просто мужским пустословием.

И вот сейчас, разглядывая нежданого гостя в упор, Иртеньев отмечал и коверкотовую гимнастерку, и диагоналевые галифе, и ярко начищенные, никак не предназначенные для таежной хляби, хромовые сапоги. Да, судя по всему, начальник готовился к сегодняшнему визиту специально.

Хотя, после памятного объяснения, разговор об отчего-то пожелавшем свататься Васе пару раз заходил, сейчас, насколько мог понять Иртеньев, внезапное появление не имело предварительной договоренности, иначе Поля обязательно предупредила бы его.

Да и сама женщина, едва увидев в дверях расфранченного гэпэушника, сначала растерялась, потом захлопотала, выставила на стол какую-никакую снедь, водрузила на середину знакомую бутыль с самогоном и, еще немного потоптавшись кругом, убежала наружу, оставив мужчин одних.

Похоже, оказавшись в компании со ссыльным в столь необычной ситуации, начальник чувствовал себя неуверенно, так как он довольно долго молчал, потом, все так же не говоря ни слова, нагнулся, поднял с пола принесенный с собой чемоданчик и положил его себе на колени.

Щелкнув замком, гэпэушник оценивающе посмот рел на стол и принялся выставлять свою часть угощения. Так, не спеша и по-прежнему молча, визитер поочередно извлек из чемоданчика бутылку «белой головки», копченую колбасу, сыр и белый хлеб городской выпечки.

Убрав чемоданчик, начальник вздохнул и в первый раз высказался:

— Ну что, ваше благородие, для начала выпьем?

— Ну давай, комиссар, выпьем…

Иртеньев взял бутылку самогона и, увидев, как гэпэушник в свою очередь потянулся за «белой головкой», весело фыркнул. До определенной степени ему показалось символическим так явно выраженное перераспределение вкусов.

Гэпэушник, не поняв в чем дело, удивленно воззрился на Иртеньева.

— Ты чего смеешься?

— Да видишь вот, — Иртеньев приподнял бутылку. — Теперь каждому свое…

— Ясное дело, — начальник хмыкнул и заключил: — Наливай из твоей, из моей потом отполируем.

Сосредоточенно глядя, как Иртеньев наливает самогонку, гэпэушник деловито спросил:

— Знаешь, зачем я здесь?

— Знаю… — Вика поставил бутыль на место и взялся за кружку. — Одного только не пойму, не проще ли меня, раба Божьего, вывести в тайгу да и шлепнуть?

— Проще, — согласился гэпэушник и внимательно посмотрел на Иртеньева. — Чокаться будем?

— А, чего там… — Вика стукнул своей кружкой о кружку гостя и залпом выпил чистый, приятно дерущий глотку, самогон.

Они выпили, и гэпэушник опять заговорил первым:

— Вот ты интересуешься, почему я тебя в тайгу не спровадил. Отвечу. Когда тебя в трюм заперли, я ей сказал по-простому: «Ляжешь, здесь высажу, а нет — поедешь на острова».

— Ну и как, легла? — Вика едва погасил внезапную злость.

— Лечь-то легла, но условие выставила. На все согласна, но чтоб и тебя, контру деклассированную, не на острова везли, а вместе с ней здесь оставили…

Такой поворот для Иртеньева был совершенно неожиданным, и он хорошо подумал, прежде чем задал следующий вопрос.

— Вот объясни мне, комиссар, с какого такого дива у тебя в мозгах карамболь вышел: то по-простому, значит, ложись, а тут вроде как замуж зовешь?

— Долго рассказывать. Одно скажу — и сам не пойму, только прикипел я к ней, да и она…

Слова гэпэушника удивили Иртеньева. Признаться, до сих пор он считал, что Поля, как и все женщины, немного фантазирует, поэтому, снова разливая самогон по кружкам, Вика, уже без всякой издевки, спросил:

— Так ты как считаешь, она тебя любит или меня?

Гэпэушник вздохнул, одним махом опустошил кружку и только после этого ответил:

— Ты пойми, она ж, бедная, промеж нас двоих мечется. Ведь я, скажем так, свой, простецкий. А вот ты для ней кто? Барин, да еще ого-го какой! Любой бабе лестно такого мужика заполучить. Я ж вашего брата много видел. Завидки берут, какие люди. Конечно, и мразь попадается, но это уже другая порода…

— Ну почему же… — негромко возразил Иртень ев. — Среди мужиков тоже очень даже толковые есть. Только вы, большевички, зачем-то таких в Сибирь на погибель гоните… С кем останетесь, комиссар, — с Савоськами?

Иртеньев сознательно пошел на обострение разговора и сейчас напряженно ждал, что же ответит гэпэушник. Однако на этот раз собеседник молчал долго. Он сосредоточенно разливал самогон, пил, внимательно наблюдая, чтобы Иртеньев пил тоже, снова наливал и снова пил.

При таком темпе самогон быстро кончился. Начальник зачем-то посмотрел опустевшую бутылку на просвет, поставил ее на стол, потом все так же молча взял «белую головку» и, ловким ударом вышибив пробку, перешел на водку. А вот когда крепчайшая алкогольная смесь достаточно задурманила голову, гэпэушник с какой-то странной интонацией произнес:

— Твоя правда…

— Да уж… — отозвался Иртеньев.

Хмель тоже начинал забирать Вику, голова понемногу становилась чужой, движения замедлились, и, хотя пока нить мысли не терялась, Иртеньев чувствовал, что прежняя осторожность уходит, сменяясь пьяной бесшабашностью.

Похоже, гэпэушник испытывал нечто подобное, и, видимо, у него против воли вырвалось нечто весьма сокровенное:

— Я, ваше благородие, думаю, не иначе, это все жидки московские верховодят… Скажу больше, мне верные люди говорили, деньги, что мы все собирали, вообще заграничным жидам ушли, да и нашим тоже…

— Ну вот, и до тебя дошло, что вы все под чужую дудку выплясывали, — Иртеньев первый раз посмот рел в глаза гэпэушника и уже безо всяких стеснений, рубанул ему прямо: — А то, вишь ты, рабочие, селяне… Да они, мужики эти, вас готовы хоть сейчас ко всем чертям собачьим послать!

— А мы-то… — начал было гэпэушник, но Вика бесцеремонно оборвал его:

— Что вы-то? Вы уж для них расстарались, награбили. Вот и ходи теперь в попыхачах неизвестно у кого…

Гэпэушник поперхнулся и, явно уходя от ответа, набросился на Иртеньева:

— Ты колбасу-то чего не ешь? Это ж для тебя, угощение…

Вика и в самом деле избегал брать со стола привезенное начальником, но теперь, видя такой поворот разговора, усмехнулся.

— Видишь, закусываю…

Иртеньев демонстративно выбрал самый большой кусок и с неподдельным аппетитом принялся жевать городской деликатес. Потом подцепил на кончик ножа желтую пластинку тонко нарезанного сыра и, как бы между прочим, спросил:

— И что же ты, комиссар, делать собрался?

Видимо, гэпэушник ждал такого вопроса, потому что ответил без задержки, как говорят о чем-то давно решенном:

— Начальником угро предлагают… — гэпэушник секунду поколебался и вдруг сказал: — Ваше благородие, отпусти девку. Я шесть разов ранетый, нервенный сделался, а она, почитай, врач…

Иртеньеву стало ясно, что Василий (так мысленно первый раз Вика назвал своего собеседника) давно все обдумал и, придавленный всем на него свалившимся, хочет укрыться в семейную скорлупу. Теперь его поведение по отношению к Поле приобрело совсем иной смысл, и именно поэтому Вика согласно кивнул.

— Ладно, уговорил. Только вот как со мной будет?

— Сам знаешь, Поля горой за тебя, — в первый раз гэпэушник благодарно улыбнулся Иртеньеву. — Условие ставит, чтоб помог тебе слинять отсюда. Помогу, и не бойся, комар носа не подточит!

— Ну, тогда…

Иртеньев вылез из-за стола, пьяно пошатываясь, подошел к постели, вытянул из-под матраса найденную в тайге тетрадь, секунду поколебавшись, еще раз внимательно посмотрел на гэпэушника и, приняв решение, положил пакет перед Василием…

* * *

Вика стоял у борта, держась за поручень, и тупо смотрел на лежавший у его ног узелок. Старенький пароходик, натужно шлепая колесными плицами, с трудом выгребал против течения, и густо поросший лесом берег медленно уходил назад, но Иртеньев, весь уйдя в воспоминания, не смотрел по сторонам, сосредоточив взгляд только на узелке.

Довольно объемистый, свернутый из цветастого ситцевого платка, он был увенчан туго завязанными кончиками, задорно торчавшими в разные стороны на манер заячьих ушей. Глядя на них, Вика отчетливо представлял себе врезавшуюся еще с детских времен в память картинку, когда мимо ворот папенькиной усадьбы гурьбой шли на поля крестьянки с точно такими же узелками.

Вика хорошо знал, что так они несут прихваченный с собой из дома немудрящий сельский харч, и точно так же сейчас в лежавшем рядом на палубе заботливо собранном узелке были хлеб, отварное мясо, соль и специально испеченные Полей в дорогу ароматные сибирские шаньги.

Расходясь со встречным караваном, пароходик подал солидно-басовитый сигнал, и Вика, резко повернув на звук голову, увидел, как медная трубка гудка враз окуталась белым облачком пара. И сразу, словно повинуясь какому-то внутреннему толчку, мысли Иртеньева вернулись из прошлого.

Совсем другими глазами Вика посмотрел на недалекий берег, проводил взглядом уходившую вниз по реке цепочку барж, и вдруг ему показалось, что он видит там, где-то вдалеке, беленький платок Поли. На самом деле обрывистый мыс, за которым пряталась деревня, уже добрый час как исчез из виду, но Вика почему-то был уверен, что тонкая женская фигурка, отчаянно машущая вслед высоко поднятой рукой, все еще там.

Мысль, так внезапно повернувшаяся к недавно оставленной женщине, заставила Иртеньева в очередной раз задуматься. Нет, конечно же, Вика никоим образом не собирался оставаться надолго тут, в забытом богом углу, но вот сам способ, каким он сейчас собирался это сделать, внушал тревогу.

И дело, пожалуй, был вовсе не в Поле, так по-кре стьянски прагматично решившей вопрос их дальнейших отношений, а именно в том выходе, который она предложила. Хотя где-то в глубине души ее поступок несколько задел мужское самолюбие Вики, сейчас он в очередной раз попытался взвесить все «про» и «контра».

Правда, если быть честным, Вика допускал, что он какое-то время будет жить вместе с так нечаянно встреченной женщиной, но такой крутой поворот несколько сбивал с толку, ну а необычное предложение, сделанное ее новым кавалером, вообще загоняло Иртеньева в тупик.

Слишком уж неожиданным выглядело такое благородство, и Вика всерьез опасался, что за столь широким жестом наверняка что-то кроется. А дальше изощренный ум Иртеньева давал волю фантазии, и ему начинало казаться, что если его впрямь освободили, то, конечно же, в самое ближайшее время должно последовать некое предложение, которое и поставит все на свои места.

От этих мрачноватых мыслей Иртеньева отвлек довольно бесцеремонный тычок в спину. Вика повернулся и увидел перед собой туповатую рожу стрелка охраны.

— Слышь, это вроде как тебя мы подобрали на остановке? — грубо спросил стрелок и, демонстративно заткнув пальцем одну ноздрю, шумно высморкался.

— Ну меня, а что? — Вика подобрался.

— А то, что тебя к себе наш старшой требует… — стрелок оценивающе посмотрел на Иртеньева и, выждав паузу, пояснил: — Он там у себя, каюта у него в носе.

Дурацкий оборот речи неожиданно рассмешил Иртеньева, чуть сбавив возникшее где-то внутри напряжение, и он, хмыкнув, обошел стоявшего столбом стрелка, чтобы пройти к трапу, ведущему мимо колесного кожуха прямо на полубак.

Теперь, когда его смутное предположение подтвердилось и освобождение получило некое продолжение, Вика почувствовал странное облегчение. У Иртеньева появился даже своеобразный интерес к тому, что же еще предложат ему дальше.

У дверей, ведущих в каюту, а она на пароходике была одна, и потому гадать не пришлось, Вика задержался. Сначала он машинально отметил, что здесь на носу гораздо тише, чем на корме, и шум машины не так докучает, а потом, как бы в последний момент, решил еще раз бегло проанализировать все происшедшее за последнюю неделю, предшествовавшую столь резкому повороту фортуны.

Как оказалось, гэпэушник Василий был человеком слова. В то время, когда Иртеньев, сидя у себя в землянке, косо поглядывал на явно чувствовавшую себя виноватой Полю да гадал, верить или не верить всему услышанному, бюрократическое колесо завертелось в не свойственном ему темпе.

Во всяком случае, по прошествии всего одной недели замызганный пароходик приткнулся к берегу, а через каких-то полчаса в землянку примчался ставший необыкновенно льстивым Савоська и передал Иртеньеву распоряжение большого начальника «сей секунд» собираться «на волю».

Пока ошарашенный таким поворотом Вика соображал что к чему, Поля, всхлипывая и причитая, споро собрала все его вещи, добавив от себя так умиливший Иртеньева узелок с харчами, куда она заботливо сунула только что испеченные шаньги.

А потом, когда они уже вдвоем, как принято по обычаю перед дальней дорогой, сели рядом, Поля совсем по-бабьи разревелось, так что Вике, и самому терявшемуся в догадках, пришлось даже подыскивать какие-то слова, чтобы ее утешить.

И вот только теперь, когда и проводы, и посадка остались позади, все, что волновало Вику с момента появления захеканного Савоськи, должно было встать на место. Окончательно осознав это, Иртеньев подобрался и решительно толкнул дверь.

Как и ожидалось, «старшой» оказался гэпэушником Василием. Во время посадки Иртеньев его не видел и сейчас вздохнул с некоторым облегчением: каким бы ни был предстоящий разговор, теперь в любом случае речь пойдет начистоту.

Начальник, одетый в уже знакомую серую коверкотовую гимнастерку, сидел за крошечным столиком, пристроенным к стене каюты возле большого квадратного окна. На стук двери он поднял голову и, увидев Иртеньева, вполне дружески улыбнулся.

— Что, гусь лапчатый, небось, гадал, кто да зачем, или нет?

— Почему нет? — предложенный тон вполне устраивал Вику, и он, охотно подлаживаясь к собеседнику, усмехнулся. — Все так.

— Ты не обижайся, что я тебя не в своих хоромах держу, — гэпэушник показал на противоположную стенку каюты, где примостилась узенькая, заправленная солдатским одеялом, койка.

— Ну, какие тут могут быть обиды. Я ж ссыльнопоселенец. Спасибо, вместе с другими на палубу взяли, везете вот… — Вика демонстративно переступил с ноги на ногу и поинтересовался: — Так зачем звал?

Это вроде как непроизвольное движение Иртеньева гэпэушник оценил правильно и несколько торопливо предложил:

— Да ты садись, садись, в ногах правды нет…

Вика оглянулся, не понимая, на чем тут можно сидеть, но, заметив стоявшую в сторонке косую неказистую табуретку, подтянул ее ближе к столу и осторожно примостился на ней, заботясь только о том, чтоб не свалиться на пол.

Какое-то время гэпэушник молча смотрел на Ир тень ева и только потом раздумчиво произнес:

— Ну, как я понял, интересует тебя, куда везем…

— Так это само собой, — Вика пожал плечами и не стесняясь напомнил: — Тем паче, вроде как уговор был…

— Был, был, — гэпэушник как-то смешно, словно китайский болванчик закивал головой и заключил: — Вот я о том и маракую…

Что можно «мараковать» по этому поводу, прикидывая все варианты, Вика давно уже понял и теперь, в общем-то довольно спокойно, ждал точного высказывания, ожидая, чего все-таки надумал сидевший напротив него человек.

Однако ничего такого не последовало. Гэпэушник приподнял лежавшую на столе папку, вынул из-под нее листик бумаги и протянул Иртеньеву.

— Вот возьми. Это разрешение тебе как ссыльнопоселенцу на смену места проживания.

— Не густо… — явно ожидавший большего Вика, принимая справку, скептически скривился.

— Но-но, не переживай, — улыбнулся гэпэушник. — Слушай внимательно. Завтра у нас остановка, а ты, значит, сойдешь на берег и сразу в контору «Заготпушнина». Она рядом с пристанью. Отыщешь там товарища Ситкина, и он тебе выдаст бумагу, что все это время ты работал у него, усекаешь?

— Усекаю… — Вика понял, что гэпэушник в первую голову хочет обезопасить себя самого, и спросил: — А я до отплытия успею?

— А вот это уже ни к чему. Ты так на берегу и останешься.

Вика напряг память, вспоминая карту, и негромко заметил:

— Как же дальше ехать? Тут и железной дороги нет…

Упоминая о железной дороге, Иртеньев стремился узнать, отпускают ли его на самом деле или нет. Однако ответ, который он получил, был какой-то неопределенный.

— На перекладных, — хмыкнул гэпэушник и пояснил: — Тебе, брат, сейчас от железки и телеграфа лучше подальше.

— Позвольте спросить, а на какие шиши извозчика нанимать? — деланно возмутился Вика. — Это сколько же верст!

Явно прозвучавший намек на дальнейшую свободу поступать как вздумается несколько ободрил Иртень ева, и он собрался было уточнить, что и как, но тут Василий по-настоящему удивил Вику.

— Ах, да! — спохватился гэпэушник. — Извини, забыл…

Он наклонился, полез куда-то под стол, вытащил оттуда довольно объемистый пакет, аккуратно завернутый в старую газету, и протянул его Иртеньеву.

— На вот, возьми, это деньги, за золотишко.

Принимая от гэпэушника тугой сверток, Вика со всей ясностью понял, насколько важные сведения имелись в случайно найденной тетради. Это именно она и вдобавок банка из-под монпансье, в пьяной эйфо рии бесшабашно врученные гэпэушнику, явились причиной такой неожиданной благожелательности. И, конечно же, Поля…

Иртеньев вспомнил оставленную на берегу женщину, и его вдруг охватило запоздалое желание вернуть все обратно, но, понимая, что теперь ничего изменить нельзя, он, стряхивая странное наваждение, только резко мотнул головой…

* * *

Густой, мрачный лес как-то незаметно сменился сначала стройным кедровником, потом посветлел еще больше, и вокруг весело забелели стволами высокие березы. Именно они, словно обрадованные тем, что вырвались на свет из чащи тайги, где их душил непроходимый бурелом, встретили выехавших на простор путников запахом нагретой солнцем коры.

Дорога, шедшая раньше однотонно шумевшей чащей, то и дело извивавшаяся вокруг мощных, наползавших на колею корневищ, стала ровнее, а позже, через сменивший березняк мелкий кустарник, вышла на открытую местность и быстро превратилась в пыльный, прилично накатанный проселок, поросший по краям отцветшим багульником.

Возница, крепкий бородатый мужик неопределенных лет (он же занимавшийся извозом хозяин тарантаса), повернулся к седокам и, хитро прищурившись, сообщил:

— Ну вот, господа хорошие, таперича до самого места пойдем ходко, вот он, тракт.

После чего сразу гикнул, и неожиданно его малорослые мохнатые лошадки, от которых за передком виднелись только задранные крючком хвосты да непомерно большая дуга коренника, пошли сначала рысью, а потом и вовсе поднялись в галоп.

К вящему удивлению Иртеньева, эти неказистые сибирские конячки не собирались переходить на шаг, и он, адресуясь к возвышавшейся на передке спине возницы, поинтересовался:

— Слышь, служивый, они у тебя так и будут скакать?

— Само собой, — мужик оглянулся, а поскольку, судя по всему, вид Иртеньева внушал ему уважение, он, запнувшись и проглотив привычное «паря», закончил: — Они и до вечера могут.

Такой ответ как нельзя больше устраивал Иртеньева, и он, откинувшись на сиденье, задумался. До этого момента Вика был почти убежден, что гэпэушник Вася как-то попробует использовать его после так называемого освобождения, но пока ничего подобного не случилось.

Село, где Василий высадил Иртеньева, было новообразованным райцентром, к тому же чуть позже выяснилось, что уполномоченный «Заготпушнины» Ситкин тоже оказался человеком «с прошлым», и Вика довольно быстро нашел с ним общий язык.

В результате всего за неделю тесного общения с нужными людьми и, конечно же, хорошей пьянки Вика получил на руки все необходимые бумажки и даже паспорт. После этого Иртеньеву оставалось совсем немного: найти частника, согласного отвезти его на лошадях к железной дороге и экипироваться.

При этом вопрос экипировки оказался несколько сложнее, чем предполагал Иртеньев. Купить что-либо по-городскому пристойное было попросту негде, и Вике пришлось ограничиться серым брезентовым пыльником да старой инженерной фуражкой с выцветшим околышем, украшенным тусклыми молоточками.

Поскольку все начало так счастливо складываться, несколько суеверный Вика решил не задерживаться и уехать как можно скорее. Некоторое опасение продолжал внушать и гэпэушник. Иртеньеву казалось, что Василий может вот-вот передумать, а может, и вообще делает преднамеренную паузу. В любом случае, по твердому убеждению Вики, памятуя весьма откровенный намек гэпэушника, следовало исчезнуть как можно скорее.

Видимо, Вике и вправду пока что везло, так как частника с лошадьми не пришлось искать вовсе. Его сосед по временному жилью как раз подрядился везти на станцию военного, и тороватый мужик, едва прослышав про интерес Иртеньева, немедленно предложил свои услуги.

Вике оставалось только порадоваться такому стечению обстоятельств, и, для виду поторговавшись, он согласился. Опасения вызывал, правда, попутчик, но он оказался весьма простецким парнем, а одетый в шинель с «разговорами» и «богатырку», даже понравился Иртеньеву.

К тому же попутчик оказался немногословным. С начала пути он обменялся с Иртеньевым только парой дежурных фраз, а потом краском, как отметил про себя Вика, так и не расстегнувший крючков шинели, предпочитал молчать, явно углубившись в собственные размышления.

К середине дня лес постепенно отступил от дороги, местность вокруг стала более открытой, и на Вику ощутимо пахнуло простором степи. К удивлению Иртеньева, воспринявшего слова возницы как бахвальство, лошади и впрямь час за часом не меняли аллюра, и тарантас с седоками то плавно покачивало, то слегка подкидывало на накатанной колее.

В конце концов монотонная езда подействовала даже на невозмутимого возницу, и он, сначала негромко, а потом почти в голос затянул какой-то утомительный, лишь одному ему понятный мотив без слов.

Услыхав столь экстравагантное исполнение, молча сидевший в тарантасе рядом с Иртеньевым краском, до этого безучастно глазевший по сторонам, сначала крякнул, потом завозился на сиденье, но, наконец, не выдержав, обратился к вознице:

— Ты чего завыл, паря? Небось, не граммофон из трактира…

— А чо? — мужик слегка повернул голову и скосил озорной глаз на седоков. — Я, однако, паря, пою. Дорога длинная, слов много, про что вижу, про то и пою!

— Да если б ты пел! — разозлился краском. — Ты ж воешь как пес на луну… Давай кончай свою волынку!

— Ну, господа хорошие, как знаете…

Мужик явно обиделся и принялся сердито гикать на и так шедшую ходкой рысью упряжку, а довольный хотя бы тем, что заунывное пение прекратилось, краском посмотрел на Иртеньева и, явно приглашая его к разговору, сказал:

— Ну вот, так-то лучше… Вы не считаете?

Судя по разговору, краском, как и возница, был из местных, и только отметив про себя, что, обращаясь к нему, мужик опускает уже завязшее в зубах «паря», Вика ответил:

— Как сказать… В том есть что-то степное, вольное…

— Степное, говорите? — краском оживился. — Да нет, степь — это ветер, ширь и, как бы это сказать, конский топот.

— Да вы поэт, батенька, — улыбнулся Иртеньев.

Признаться, Вика не ожидал такого ответа и вообще намеревался не затягивать разговор, но теперь изменил свое мнение и заинтересованно спросил:

— Лошадей, видать, любите?

— Конечно! — краском враз оживился и, словно подчеркивая некую обособленность, кивнул на конские хвосты, задорно торчавшие над передком. — Ну, этих не совсем, а так…

— Понимаю, — улыбнулся Вика. — Кавалерист?

— Да, конечно… — кивнул краском и, бросив косой взгляд на инженерную фуражку Иртеньева, уточнил: — Комэск. Бывший…

Вике было понятно, что краском упомянул чин нарочно, пытаясь держаться на равной ноге, но сам он никакой антипатии не ощущал и даже несколько сочувственно вздохнул:

— Это как же, уволились, что ли?

— Да нет, — коротко отозвался краском и тут же обстоятельно пояснил: — Из дома еду, в отпуске был. А еду я сейчас прямо в Москву. В автобронетанковую школу направлен. На танкиста учиться…

— И вам что, с танками уже приходилось дело иметь или еще нет? — поинтересовался Вика.

— Ну, имел, не имел, а на КВЖД в деле с белокитайцами их видел. Десять танков сразу, сильная штука…

— Это какие же танки, английские «рикардо», «тейлоры» или французские «рено»? — всерьез принялся расспрашивать Вика.

— Да нет, наши, МС-1, значит — «малый сопровождения», — охотно пояснил краском и уважительно посмотрел на Иртеньева. — Вы, выходит, тоже по военной части?

Вика понял, что, увлекшись, чуть было не сболт нул лишнего и спохватился.

— Да нет, просто на параде как-то пришлось видеть…

На самом деле Иртеньеву сейчас вспомнился вовсе не парад, а пара громоздких, ромбовидных М-V, шедших в атаку на позиции красных под Каховкой…

Похоже, ответ Иртеньева несколько разочаровал бывшего комэска, но после минутного колебания он с неожиданным жаром взялся за пояснения:

— Нет, все равно вы должны знать, танки — это мощь! На пулемет прет, а ему хоть бы хны! Пули для танка ничто! А сам из пулемета, из пулемета! А то и из пушки, только земля летит!

— Ну, смею заметить, — горячность краскома изрядно удивила Иртеньева, и он постарался тоже попасть в тон: — Танк именно для такого боя и создан.

— Во-во, я ж говорю! — обрадовался поддержке краском. — Только вот жаль, мало пока танков этих, если б побольше…

— Но, как я понял, на КВЖД хватило и десяти, — слегка подзадорил краскома Вика.

— Да нет, еще пока мало! — краском так разгорячился, что принялся размахивать руками. — Но, я вам говорю, будет много!

Иртеньев заинтересованно посмотрел на собеседника. Ему вспомнились трудности войны, нехватка снарядов, а потом, в той же связи, вездеход Лебеденко, строившийся в большой тайне, но о котором Вике тоже довелось узнать, и он возразил:

— Э, батенька мой! Тут заводы нужны, специалисты…

— Все будет! — рьяно заверил краском. — Заводы построим, людей обучим, я ж вот тоже учиться еду! И будут у нас танки!

Сейчас Вике стало ясно, что уверенный в своей правоте краском говорит с чужого голоса, и он, стремясь выяснить для себя как можно больше, коротко бросил:

— А дальше?

— Дальше? — краском гордо посмотрел на Иртень ева. — А мировая революция! Поход пролетариата на буржуев!

Вику так и подмывало высказать все, что он думает по этому поводу, но он вовремя прикусил язык. Зато, видимо, внимательно прислушивавшийся к ним возница неожиданно встрял в разговор.

— Ты што ето, паря, не навоевался ишо? — мужик вывернулся на сиденье и зло уставил свою пегую бороду на краскома. — Видать, жареный петух тебя в плешь не клюнул. Заводы, вишь, он собрался строить, танки там всякие! Людям жить дайте, ироды!

— Но-но-но! — краском так и вскинулся. — Ты мне тут всякую контрреволюцию не разводи!

— Кака-така контрреволюция, — мужик в сердцах выматерился. — С нас и революциев хватит!

Возница отвернулся, взмахнул кнутом, и, словно ставя точку в непростом разговоре, откуда-то издалека донесся едва слышный паровозный гудок…

* * *

Большой картонный окорок, сиротливо лежавший в витрине продуктового магазина, покрылся пылью, отчего нарисованные белые полоски сала выглядели серо и казались протухшими. Такая ассоциация рассмешила Иртеньева, и он, еще немного полюбо вавшись на свое отражение, хмыкнул и зашагал дальше.

Час назад утомленный возница с облегчением высадил его и краскома возле замызганного городского вокзала и немедленно укатил. Вроде как за компанию, а на самом деле изучая обстановку, Иртеньев вслед за краскомом вошел в битком забитый кассовый зал, где его спутник довольно быстро получил по своему военному литеру билет до Москвы.

Тем временем Иртеньев воочию убедился, что торчать в бесконечной очереди по меньшей мере бесперспективно. После этого Вике оставалось только распрощаться с неожиданно ставшим говорливым попутчиком и отправиться в город.

Засидевшись от долгой езды в трясучем тарантасе, Вика в охотку прошагал пешком две версты через предместье, отделявшее железнодорожный вокзал от собственно города, и оказался где-то в районе центра.

Здесь Вика окунулся в полузабытую обстановку стоявших сплошным рядом домов, афишных тумб, подъездов, витрин, переулков, в общем, всего сугубо городского, чего он так долго был лишен в своем таежном захолустье.

Сейчас Вике нравилось глазеть на покосившиеся каменные или чугунные столбы, торчавшие почти у каждого въезда, на булыгу мостовой, засыпанную мусором, и даже на сурового дворника, который лениво собирал в свой огромный совок валявшиеся на дороге конские яблоки.

Негромкий, но слитный гул многих голосов заставил Иртеньева повернуть голову, и он увидел, что стоит на углу проезда, перегороженного воротной аркой, на верхней дуге которой красовались накладные, выцветшие от времени, буквы.

Вика с удовольствием прочитал чуть ли не вслух надпись «Рынок» и улыбнулся. Это было как нельзя кстати. Незатейливое название, вкупе с давно пустовавшим желудком, породило некую ассоциацию, и перед Иртеньевым зримо предстал вид противня, полного аппетитно-горячих пирожков с ливером.

Конечно, на таком многолюдном торжище наверняка должно было найтись нечто подобное, и Вика не колеблясь свернул в широко распахнутые ворота, чтобы тут же быть затолканным озабоченной толпой, медленно ползущей вдоль грубо сколоченных прилавков, за которыми стояли не менее озабоченные продавцы.

Вика подчинился общему потоку и двинулся вместе со всеми, высматривая по дороге нечто похожее на обжорный ряд. Но так продолжалось недолго. На стыке двух потоков кто-то бесцеремонно взял Вику за локоть, и чей-то голос удивленно воскликнул:

— Господин капитан!.. Неужели вы?

Иртеньев инстинктивно дернулся и оказался лицом к лицу с высоким мужчиной, так и не отпускавшим его локоть.

— Не узнаете?.. — человек дружески улыбнулся Иртеньеву.

Что-то в этом все еще аристократическом, однако уже изрядно потасканном лице мелькнуло знакомое, но Вика, на всякий случай, медленно протянул:

— Не-е-т…

— А вы вспомните, капитан… — человек наконец-то отпустил Викин локоть. — Брусиловский прорыв, день взятия Луцка и вы, делаете фотографию у аптеки…

Вика послушно напряг память, и, странным образом, первой вспомнилась лошадь. Породистый длинношеий дончак стоял поперек старинной узенькой улочки, целиком перегораживая булыжную мостовую между крыльцом аптеки и покосившимся столбом городского керосинового фонаря.

И сразу все та же память услужливо дорисовала остальное. Вика вспомнил, что сам он в тот день стоял рядом, чуть выше по склону городского холма, с которого спускалась улочка, и старательно ловил видоискателем «кодака» улыбающееся лицо всадника в офицерских погонах.

— Ротмистр… — неуверенно начал Вика.

— Ну да, ротмистр, ротмистр, — подбодрил его мужчина.

— Ротмистр… — повторил Вика, и тут словно пелена спала с его глаз, заставив радостно выдохнуть: — Ротмистр Ясницкий!

— Ну я это, я! Здравствуй, Иртеньев… — мужчина на секунду припал к плечу Вики и сразу отстранился. — Ты как здесь?

— Да, понимаешь, с дороги я, подкрепиться хотел малость…

— Ну, это только ко мне, только ко мне…

Ясницкий взмахнул руками и суетливо потянул упиравшегося Вику к выходу. Столь стремительная перемена ошеломила Иртеньева, и он начал неуверенно отказываться:

— Так как же так? Сразу… У меня же и нет ничего…

— И не надо, — пресек его возражения Ясницкий.

— Да подожди же! — задержал его Вика. — Давай я по такому случаю хоть водки куплю.

— Это можно, — быстро согласился Ясницкий и добавил: — Мы с женой живем тут неподалеку, а «белую головку» по дороге возьмем, в «монопольке».

От Вики не скрылось то, что при упоминании о выпивке в глазах Ясницкого появился нехороший блеск.

«Неужто алкоголик?» — мелькнуло в голове у Иртеньева, на какой-то момент он даже заколебался, но, решив не придавать значения в общем-то житейскому делу, послушно зашагал вслед за торопившимся к винной лавке комбатантом.

Идти и вправду пришлось недалеко. Минут через пятнадцать, купив по дороге обязательную бутылку, Ясницкий свернул в проезд и завел Иртеньева в большой, донельзя замусоренный двор, в дальнем углу которого Вика успел заприметить испускавший специ фическое благоухание дощатый сортир.

Жилье бывшего ротмистра оказалось в полуподвале комбинированного флигеля. Кирпичный, на треть упрятанный в землю первый этаж был весь испятнан кусками еще сохранявшей побелку штукатурки, зато второй, бревенчатый, сильно потемнел от времени, и его мрачный вид лишь слегка оживляли выкрашенные охрой наличники окон.

Дверь им открыла статная, еще довольно красивая женщина, которой Ясницкий тут же, на пороге, представил спутника:

— Вот, душа моя, знакомься, капитан Иртеньев, в прошлом мой сослуживец!

Женщина, не проявляя никаких эмоций, вежливо наклонила голову, но когда Вика церемонно поцеловал ей, отчего-то пахнувшую вареным картофелем, руку, она вдруг покраснела, как девочка, поспешно сдернула с себя кухонный фартук и засуетилась.

— Да вы проходите, проходите, милости просим!

Двухкомнатная квартирка с кухней, как догадался Иртеньев, оборудованной в бывшем чулане, оказалась довольно уютной. Во всяком случае, пахнуло на Вику чем-то нестерпимо домашним, до боли напоминавшим прошлое.

Хозяйка провела Иртеньева в комнату, служившую гостиной, и усадила мужчин за стол, на котором как по волшебству возникла свежезажаренная курица, картофельное пюре, соленые огурчики, а в стоявшем посередине блюдечке оказался нарезанный кольцами репчатый лук, для аппетита политый растительным маслом.

— Ну-с, приступим… — предвкушая выпивку, Ясницкий потер руки, откупорил бутылку, ловко разлил водку по рюмкам и провозгласил первый тост: — За встречу!

И дальше все пошло по знакомой, годами накатанной колее, когда люди, давно не видевшие друг друга или, наоборот, только что встретившиеся, проявляя взаимный интерес, начинают понемногу выяснять, что, кто и где…

Однако через какое-то время, нарушая привычную нить разговора, похоже, изрядно захмелевший Ясницкий неожиданно обратился к Иртеньеву:

— А скажите-ка мне, господин капитан, как вы думаете, что нас, офицеров, ждет?

До сих пор все сидевшие за столом явно избегали говорить о политике, и потому Иртеньев, уходя от прямого ответа, хмыкнул:

— То же, что и всех…

— А вот и нет! — Ясницкий торопливо полез в карман, вытащил замызганную бумажку и протянул Иртеньеву. — Прочтите!

К удивлению Вики, на бумажке с печатным изображением серпа и молота было написано от руки: «МОЛОТСЕРП».

— Ну и что? — Иртеньев пожал плечами.

— А то! — Ясницкий многозначительно поднял палец. — Чтобы узнать, чем кончится, читаем наоборот: «ПРЕСТОЛОМ»!

— Да бросьте вы, — Иртеньев попытался все обратить в шутку.

— Нет, позвольте! Я вот сейчас занят изучением Французской революции. Все, все как у нас! И террор, и партийные распри, свидетелями коих мы сейчас являемся, и все остальное!

Краем уха Вика уже слышал о троцкистах, но сейчас ему оставалось только выразить недоумение.

— А при чем тут мы?

— А при том! — от выпитой водки глаза Ясницкого приобрели странный блеск. — Мы, офицеры, должны организоваться и помочь!

Не зная, что и сказать, Вика принялся крутить пустую рюмку, и Ясницкий, тут же истолковав это по-своему, обратился к жене:

— Душа моя, я добегу до «монопольки»?

Женщина приподняла опорожненную бутылку, бросила взгляд на Иртеньева и, опустив глаза, со вздохом кивнула… Вика протянул было деньги, но Ясницкий, протестующе замахав руками, сорвался со стула и исчез за дверью.

В комнате повисла напряженная тишина, и, чтобы проставить для себя все точки над «i», Вика вежливо поинтересовался:

— Он что, сильно пьет?

— Хуже… — женщина не сумела подавить горестный вздох. — Он, бедняга, в ЧК, в расстрельном подвале, месяц сидел, и вот…

Понимая, что после такого сообщения задерживаться в этой квартире не стоит, Вика выждал приличную паузу и спросил:

— Скажите, а хорошая гостиница у вас в городе есть?

— Есть… «Элефант»… — думая о чем-то своем, машинально ответила женщина и начала не спеша переставлять тарелки…

* * *

На всякий случай ни в какой бывший «Элефант», а теперь городскую «Гостиницу № 1», Вика идти и не собирался. К тому же, как выяснилось позже, там поселили делегатов какого-то то ли слета, то ли еще чего-то в том же роде, и, естественно, для прос тых граждан «с улицы» места, ясное дело, не могло быть.

Так что после недолгих поисков Иртеньев подыскал себе местечко в заштатном отеле, прозывавшемся по старинке «Купеческими номерами», и сейчас, развалившись на широкой кровати, хвалил себя за то, что решительно отклонил настойчивые просьбы Ясницкого поселиться на это время у него.

Еще сохранившаяся здесь купеческая обстановка действовала на Иртеньева расслабляюще, отчего и мысли у него сами по себе перескакивали с одного на другое. Вика даже подумал, а не остаться ли здесь совсем и, подыскав себе с помощью Ясницкого какую-нибудь работу, легализоваться окончательно.

Однако способ, каким Иртеньев заполучил свои документы и, в конечном счете, вроде как освободился, начисто исключал такой вариант. К тому же Вика был убежден, что уж если ЧК и выпустила в свое время бывшего ротмистра на свободу, то теперь, само собой, не спускает с него глаз.

Придя к такому выводу, Вика потянулся, сел на кровати и только сейчас заметил темные полоски грязи между пальцев босых ног, которые, как явное напоминание необходимости срочно заняться собой, предопределили все его дальнейшие действия.

Водопровод в номере отсутствовал, но старомодный наливной умывальник с поворотным краном и зеркалом на водяном баке имелся, так что кое-как привести себя в порядок Вика смог. Однако этого ему показалось мало, и, придя к закономерному выводу, Вика не спеша оделся, по давней привычке окинул взглядом оставляемый номер и вышел в коридор.

Роскошный отдых породил игривое настроение, и, передавая ключ портье, сидевшему за столом под скучной надписью «Дежурный», Вика прямо-таки с восточной цветистостью спросил:

— Не соизволите ли сказать мне, о любезнейший гражданин дежурный, а далеко ли отсюда городская баня?

От такого построения фразы пожилой человек сначала слегка опешил, но потом широко улыбнулся.

— Желаете с дороги помыться?

— Именно! — подтвердил Иреньев. — Опять же через пару дней дальше ехать…

— А у вас как, и билетик имеется? — голос портье неожиданно стал вкрадчивым. — Если что, могу поспособствовать. Так сказать, в прежние времена проезжающие у нас заказывали…

— Да там же очереди… — начал было Вика, но, сообразив, что у портье свой интерес, быстренько согласился: — Если так можно, то…

— Какое направление? — деловито спросил портье.

— Вообще-то мне надо в Екатеринбург, — Вика назвал первый вспомнившийся город, — но можно и рядом, лишь бы поезд…

— Значит, пораньше-с? — уточнил портье. — Только вот цена…

— Ну, разумеется, — понимающе кивнул Вика и спохватился: — Да, любезный, а как же баня?

— Так она же рядом, — портье услужливо привстал со своего стула и даже показал нужное направление пальцем. — От входа, извольте, налево и, никуда не сворачивая, всего два квартала.

Обрадовавшись оттого, что все так ловко устро илось, Вика благодарно «сделал ручкой» оказав шемуся столь любезным портье, а потом чуть ли не вприпрыжку выскочил на улицу и зашагал легко, как в молодости, щеголевато прищелкивая каб луками.

Круглую вывеску бани, напоминавшую небольшой, висящий поперек тротуара таз, Иртеньев углядел за полквартала. Это было необычно, да и сам вход удивил Иртеньева. У него даже сложилось впечатление, что он зашел не в баню, а в простой магазин. Не хватало только витрины, но и ее с успехом заменило широкое стекло промежуточной двери, на котором Вика недоуменно прочел:

МАТЕЛИБОПДОХВ

Сообразив, что он читает уже изнутри простое объявление: «Вход по билетам», Вика громко рассмеялся и, наклонившись к окошечку кассы, сразу протянул деньги. Чуть позже банщик, уже получивший щедрую мзду, провожая Иртеньева «в самый лучший номер», заговорщически понизил голос и предложил:

— Ваше степенство, ароматическую соль не желаете? Или пива. Или, может, чего такого?..

Прекрасно понимая, о чем речь, Иртеньев усмехнулся.

— Соль принесешь, а все такое в другой раз…

— Понимаем-с… — и банщик услужливо распахнул дверь, гостеприимно пахнувшую на Иртеньева теплым воздухом.

Номер Вике понравился. Впрочем, сегодня с утра ему все нравилось, и сейчас, сидя в ванне по горло в горячей, чуть зеленоватой от ароматической соли воде, Иртеньев с удовольствием поглядывал на кафельные стены, на лавку искусственного мрамора и даже на неизвестно как затесавшуюся сюда деревянную бадейку с высокими ушами-ручками.

Запах ароматической соли сладко дурманил голову, отчего, против воли, там начинали крутиться мысли о всяких теплых краях, мулатках и, как выразился здоровяк-банщик, про «все такое». Вике даже вспомнилась Поля, и он, прогоняя ненужный морок, с фырканьем и плеском, принялся мыться.

Через час Вика вышел из бани умиротворенным и шагал по улице, безмятежно поглядывая на прохожих. На другой стороне мелькнула вывеска почты, и он, как-то безо всякой видимой связи, подумал, что есть смысл не все деньги носить с собой, а частью спрятать, отправив перевод самому себе.

Идея показалась Вике весьма заманчивой, и он, не откладывая, перешел дорогу, чтобы оказаться в обычном почтовом отделении, где десятка полтора людей или топтались возле трех небольших окошечек, или, присев к убогому столу, что-то писали.

Поискав глазами незатейливую надпись: «Прием и выдача переводов», Вика стал сбоку маленькой очереди и для начала взялся изучать висевшую рядом с окошечком отпечатанную на машинке инструкцию.

Ничего нужного для него в инструкции не оказалось, и Вика подвинулся ближе, намереваясь улучить момент и спросить сидевшую за окошком строгую девулю, которая, водя из стороны в сторону не глазами, а сразу всей головой, внимательно изучала очередной бланк перевода.

Барышня закончила чтение бланка и, когда Вика собирался уже раскрыть рот, вдруг взяла со своего стола лежавший там паспорт, и, шлепнув им о стойку, сухо сказала:

— Гражданин Марин, возьмите.

Вика машинально повернул голову и завороженно следил, как поименованный гражданин, обстоятельно спрятал возвращенный ему паспорт в помятый черный бумажник, а потом все вместе засунул во внутренний карман пиджака.

В голове Иртеньева мгновенно возникла некая комбинация, и он, забыв и про переводы, и про барышню в окошке, выждал приличную паузу и тихо, не привлекая лишнего внимания, вышел вслед за неизвестным ему Мариным.

Вот теперь у Иртеньева и следа не осталось от недавнего умиротворенного состояния. Наоборот, подобравшись по-волчьи, он сосредоточился, и в голове у него молоточком била только одна мысль. Человек, идущий всего в нескольких шагах впереди, имеет примерно такой же возраст, и у него в кармане лежит бумажник с по-настоящему легальным паспортом.

Вика понимал некоторую авантюрность своего замысла, но отказаться от него не мог. В конечном счете все должен был решить случай, ибо обстоятельства могли сложиться двояко. И уж тогда выяснится окончательно, будет у Иртеньева возможность совершить задуманное или нет.

И хотя шансы, как говорят англичане, были фиф ти-фифти, желание завладеть «чистым» паспортом у Иртеньева было настолько сильным, что он, надеясь лишь на удачу, как привязанный, шел и шел за куда-то спешившим человеком.

При такой долгой слежке риск быть замеченным возрастал с каждым оставленным позади кварталом, и Вика, чтобы хоть как-то замаскироваться, снял и понес в руках свою уж очень приметную инженерную фуражку.

Но, как частенько бывает, упорство вознаграждается, и Вика, увидев, что преследуемый человек, так ни разу и не оглянувшись, наконец-то свернул с тротуара в какое-то парадное, очертя голову заспешил туда же.

В подъезде, куда влетел Вика, было тихо, и только этот Марин, на свою беду задержавшись возле ступенек, похоже, приводил в порядок какую-то костюмную мелочь и при этом сердито бормотал что-то себе под нос.

Не медля ни секунды, Вика сделал бесшумный бросок и, занеся поставленный молотком кулак, вложил в этот оглушающий удар всю силу. Не ожидавший нападения человек мешком повалился на пол, и Вика, мгновенно выхватив у него из кармана бумажник, первым делом проверил, там ли паспорт.

Едва вожделенный документ оказался у Вики, он уже для порядка наскоро ощупал потерпевшего. Во внутреннем кармане нашлась тонкая книжечка, и, вытянув ее до половины, Вика разглядел тисненые буквы: «ВКП (б)». Некто Марин, по странному стечению обстоятельств, оказался вдобавок еще и большевиком.

Преодолев искушение стать заодно уж и членом партии, Вика сунул книжечку назад в карман владельцу и, заметив, что тот начал приходить в себя после полученного жестокого удара, опрометью бросился вон из полутемного подъезда…

* * *

Печать, переснятая старым способом, с помощью разрезанной пополам сырой картофелины, получилась что надо. Однако Вика еще долго и придирчиво рассматривал оттиск, потом еще раз глянул на две дописанные им буковки, которые превращали владельца паспорта из Марина в некоего Маринина, и, удостоверившись, что все вроде вышло, положил на стол свежеподделанный документ.

Довольный проделанной работой, Вика не торопясь убрал со стола перочинный ножик, чернильницу, школьную «вставочку», для которой было специально куплено перо «Рондо», и только потом старательно разорвал на мелкие кусочки листик бумаги с аккуратно вычерченной контрольной сеткой.

Покончив с этим, Вика швырнул смятые обрывки в мусорник, отправил туда же половинку картофелины, предварительно как можно тщательнее счистив со среза следы мастики, после чего, с чувством глубокого удовлетворения, принялся расхаживать по номеру, мурлыча себе под нос фривольный мотивчик.

Правда, некий червячок продолжал подспудно точить Вику. Недавно введенные паспорта все еще вызывали повышенный интерес у служащих, а значит, опасность разоблачения становилась весьма реальной.

Устранить сомнения можно было только одним способом. Следовало как-то исхитриться и показать исправленный документ человеку, который по долгу службы все время имеет дело с настоящими паспортами.

И тут Вика вспомнил почту. Ну, конечно же, достаточно обратиться в отдел «До востребования», и все станет ясно. Вдобавок при такой проверке риск сводился к минимуму, и, не откладывая дело в долгий ящик, Иртеньев начал собираться.

Настроение у Вики было приподнятое, и (тут уж одно к одному) вдобавок на выходе из отеля давешний портье обрадовал Иртеньева приятным сообщением:

— Билетик вам заказан, ждем-с…

— Превосходно!

Ответив так, Вика благосклонно посмотрел на почтительно привставшего со своего стула дежурного и, от полноты чувств напевая вполголоса, вышел на улицу. Идти туда же, где произошла встреча с бедолагой Мариным, было, по меньшей мере, неразумно, и Вика целых полчаса кружил по городу, пока не нашел другое отделение, ютившееся в старом бревенчатом доме.

Помещение почты оказалось крошечным, людей многовато, и Вике пришлось постоять в очереди, прежде чем он подал свой паспорт в окошечко, чтобы с самым безразличным видом спросить:

— Для меня… Ничего?

Безликий человек в сатиновых нарукавниках бросил взгляд на Вику, потом старательно прочитал документ и, порывшись в стоявшем перед ним продолговатом ящике с корреспонденцией, возвратил паспорт, отрицательно покачав головой. Вика, как мог, изобразил сожаление и, очень довольный результатом, пошел к двери, на радостях так и не положив паспорт в карман.

Выйдя наружу, Иртеньев секунду постоял на крыль це почтового отделения, решая, в какую сторону направиться, но, едва сойдя со ступенек, с удивлением узнал в идущем навстречу ему человеке откуда-то взявшегося здесь Ясницкого.

Слегка оторопев от неожиданности, Вика почти по-офицерски приложил руку к козырьку своей инженерной фуражки, и как-то само собой у него сорвалось с языка то, о чем он сейчас подумал:

— Вы что, искали меня?

Иртеньев старался говорить как можно приветливее, но, признаться, внезапное появление ротмистра насторожило Вику.

— Да нет, просто на работу иду, а тут вдруг вы… — спокойно пояснил Ясницкий.

— Вы работаете? — Вика попытался загладить оплошность.

— Да, всего лишь экспедитором. В «Общепите».

Такое простое объяснение несколько успокоило Вику, и он, заметив, что все еще держит в левой руке паспорт, поспешно сунул его в карман. Однако Ясницкий, конечно же, обратил внимание на этот жест и, правильно сопоставив его с вывеской почты, вежливо поинтересовался:

— Письма ждать изволите?

На какой-то момент Вика снова растерялся. Если сказать «нет», надо искать другое объяснение, если «да», могут последовать еще вопросы, и уж никоим образом нельзя говорить правду. И тут Ясницкий, от которого не укрылось волнение Вики, сам придя ему на помощь, заговорщически подмигнул.

— Что?.. Небось, женщина?

— Ну, знаешь, это… — многозначительно начал Вика, всем своим видом стараясь показать, что ротмистр угадал.

Обрадованный Ясницкий заулыбался и тут же предложил:

— Пойдем-ка пообедаем, тут за углом столовка «Общепита».

Причин для отказа Вика не видел, тем более что подкрепиться совсем не мешало, и он охотно пошел вместе с ротмистром, по дороге болтая о всяких пустяках.

К удивлению Иртеньева, Ясницкий провел его в какой-то двор и там, окликнув мужика явно кухонно-поварского вида, попросил:

— Слышь, Ефремыча позови…

Вышедший к ним через пару минут Ефремыч, по виду типичный зав общепитовской столовки, увидев, кто его ждет, недовольно сморщился и, кивнув на Иртеньева, бросил:

— Это кто с тобой?

— Сослуживец, — торопливо ответил Ясницкий и попросил: — Понимаешь, Ефремыч, нам с товарищем поговорить надо и, конечно, само собой…

— Ладно, — снисходительно кивнув, Ефремыч пошел первым и уже на ходу кинул через плечо: — Ты работать-то сегодня будешь?

— Буду, буду, вот только… — начал было Ясницкий, но зав довольно добродушно прервал его:

— Да, понимаю, понимаю… Полечу я вас, сослуживцы.

Осклизлым коридором, пропитавшимся застоялым запахом кухни, зав провел Вику с товарищем в какой-то слабо освещенный закуток, где, однако, имелся стол, застеленный чистой скатеркой, и пара стульев.

Пожелав гостям приятного аппетита, Ефремыч вышел, и почти сразу им подали тепловатые котлеты с гарниром из гречки, хлеб, переложенную кольцами лука уже нарезанную селедку, а чуть позже принесли два, не долитых на треть, стакана.

Судя по тому, с какой жадностью Ясницкий торопливо выпил водку, Иртеньев понял, что предстоящая беседа ничего нового не сулит, и, лениво пережевывая общепитовскую котлету, напомнил:

— Ты вроде поговорить хотел?

— Хотел, — Ясницкий быстро положил вилку. — Только сначала спрошу. Ты как, советскую власть признал?

— Что значит, признал, не признал? — ушел от прямого ответа Вика. — Ты вон тоже, экспедитором работаешь…

— Я жду, — коротко ответил Ясницкий.

— Чего? — сделал удивленное лицо Вика.

— Чего? — переспросил Ясницкий и медленно, с каким-то внутренним убеждением, произнес: — Ты сам знаешь, наши белые вожди оказались говном, а союзники и того хуже, вообще мразью, пекшейся только о себе, но все равно выход у нас есть.

— Это ты что, про советскую власть? — насторожился Вика.

— Именно, — подтвердил Ясницкий. — Ни в большевизм, ни в этот ихний интернационализм я не верю, а верю в совсем другое.

— Это во что же? — заинтересовался Вика.

— В дух наш, русский дух, верю. Он нас спасет.

— Так ты, выходит, русский националист, — вздохнул Вика.

— Нет, я монархист! — вскинулся Ясницкий. — Только монарх у нас будет совсем другой. Новый. Даже не монарх, выше! Верю я, скоро он объявится, и будет у нас наш, национальный вождь! И тогда мы все, все как один, и красные и белые, сплотимся вокруг него!

Глаза у Ясницкого странно заблестели, взгляд стал каким-то отстраненным, и Вика, вдруг почувствовав четкое неприятие, какое вызывал у него этот, похоже, не совсем нормальный собеседник, сделал все, чтобы сначала пригасить, а потом и вовсе кончить никчемный разговор.

Много позже, когда, избавившись, наконец, от общества Ясницкого, Вика не торопясь возвращался к себе в отель, он неожиданно подумал: а что, если те испытания, через которые пришлось пройти ротмистру, повлияв на разум, сделали Ясницкого провидцем, то, как знать, может быть, его экзальтированный комбатант в чем-то и прав?

Мысль показалась Иртеньеву настолько необычной, что он, конечно, не придав ей особого значения, поспешил не столько совсем отбросить ее, сколько немного притушить, чтобы, пожалуй, вернуться к ней попозже. Тем более некие предпосылки к такому выводу, безусловно, были, но, в любом случае, время покажет, кто прав… Придя к такому заключению, Вика с облегчением толкнул резную старомодную дверь бывших «Купеческих номеров».

Едва завидев Иртеньева, пожилой портье резво вскочил и облегченно воскликнул:

— Ну наконец-то!

— А что такое? — удивился Вика.

— Так билет же, билет, — запричитал дежурный и принялся совать в руку Иртеньева розоватый картонный прямоугольник, уже пробитый иголочками компостера.

— О, так быстро… — задержавшись возле стола, Вика принялся рассматривать билет.

— Да, что вы, что вы, — снова запричитал дежурный. — Поезд же через час!

— Превосходно! Я все успеваю… Вызывайте извозчика! — и, несказанно обрадованный такой ситуацией, Вика заторопился к себе в номер, чтобы собрать оставленные там вещи.

* * *

Видимо, не сумев справиться с какой-то своей проб лемой, у раскрытой двери пивной грязно ругался ломовик, а его лошадь, стоявшая тут же на замусоренной мостовой, согласно, чуть ли не в такт каждому матюку, взмахивала гривой.

Стоя на противоположном тротуаре, Иртеньев прямо-таки с наслаждением наблюдал эту чисто городскую сцену и с внутренней усмешкой отмечал, что в оценке события есть полное единодушие между хозяином и его животиной.

Оказавшись в этом южном городе, Вика никак не ожидал, что его знакомство с гэпэушником даст такой результат. Не то чтобы Иртеньев вовсе не верил начальнику, но поначалу думал, что дело ограничится лишь незначительным послаблением режима.

Может, оно так сначала и предполагалось, но, видимо, непримиримая позиция Поли сыграла свою роль. Впрочем, до самого последнего момента Вика ожидал, что гэпэушник, страхуя себя, просто вгонит ему пулю в затылок.

Потом, когда первые страхи прошли, Вика опасался, что за ним пустят слежку, и тогда ни про какой город и речи бы не шло, но все обошлось, и полупобег Иртеньева из мест не столь отдаленных прошел гладко.

Честно говоря, ничего подобного, а особенно вручения денег, Вика никак не ожидал, и, уже сидя в вагоне и глядя, как за окном проплывает сибирский пейзаж, Иртеньев по достоинству оценил гэпэушника Васю.

По всему выходило, что, пожалуй, не все они патентованные сволочи, да к тому же и то, что сейчас творилось в стране, как-то подействовало даже на самых отпетых, заставив кое-кого из них всерьез задуматься о будущем.

За длинную дорогу Вике было о чем поразмыслить, тем более что предстояло решить, как быть дальше. И тут Вике вспоминались и попутчик-краском с его стремлением к новым походам, и ротмистр Ясницкий, страстно жаждавший появления нового вождя.

Странным образом, такое поведение столь разных людей наводило Вику на мысль, что, может, и правда, стоит ждать каких-то новых и уж точно кардинальных перемен. Но то, что о никакой реставрации не может идти и речи, Вика понимал прекрасно.

Все это привело к тому, что Вика начал покупать газеты, но ничего подтверждавшего его предположения не находил и, по зрелом размышлении, пришел к выводу, что для него сейчас самое лучшее просто затаиться и выждать.

Из-за угла со звоном выкатился идущий от вокзала трамвай, и визг колес, плохо вписывающихся в поворот, заставил Иртеньева встрепенуться. Он повернул голову и только теперь обратил внимание, что у моторного вагона нет привычной дуги, а вместо нее по проводу, искря, бежит ролик, закрепленный на штанге.

Вика хотел было идти дальше, но тут возчик, препиравшийся на противоположной стороне со своим конягой, наконец-то влез на облучок, груженая телега отъехала, и Иртеньев увидел, что вывеска «Пиво-воды», висевшая сбоку от двери, дополнена строчкой «Холодные закуски».

Поезд, на котором Иртеньев полчаса назад прибыл в город, не имел вагона-ресторана, собственные запасы у Вики давно кончились, и властное чувство голода заставило его без колебаний перейти улицу, чтобы, пересилив сопротивление дверной пружины, войти в случайно попавшуюся на пути забегаловку.

Внутри пивной было темновато, грязновато и пока еще пустовато. В одном углу небольшая компания дружно цедила пиво и, что-то обсуждая вполголоса, закусывала вяленой рыбой. Целая горка сухой тараньки лежала у них посередине стола, и все вокруг было в рыбьих очистках.

В другом углу высилась длинная стойка, за которой, лениво ополаскивая пивные кружки, скучал еврей в фартуке и белых нарукавниках. Сбоку от него под стеклом лежали бутерброды с засохшей красной икрой, куски жареной рыбы и тарелочка, полная начинавшими закручиваться по краям ломтиками сыра.

Иртеньев не спеша пересек зальце и молча облокотился на стойку. Покосившись на нового жаждущего выпуклым карим глазом, пивной сиделец дружелюбно сказал:

— Вы почекайте трошки, сейчас новая бочка б удет…

От этих слов на Вику дохнуло таким знакомым местечковым говором, что он не церемонясь спросил:

— Слушай, а тебя как зовут?

— Меня? Миша, — охотно отозвался сиделец и по той же местечковой привычке добавил: — А что?..

Еврейская внешность собеседника настолько бросалась в глаза, что Вика позволил себе некоторую вольность, сказав:

— Значит, Мойше… Не из Привислянского ли края?

— Да… — протянул Мойше-Миша и, удивленно воззрившись на Иртеньева, в свою очередь поинтересовался: — А пан?

— С Волыни, — усмехнулся Вика и уточнил: — Из-под самого Кременца.

Увесистая пивная кружка чуть было не выскользнула из Мишиных рук, но он тут же поставил ее на мокрый поднос и быстро, глотая в спешке окончания слов, заговорил:

— Это ж надо! Надо… А может, пан и про Залисоче слышал?

— Даже бывал. Там, кажется, рядом, если я помню, имение пана Пионтковского.

— Да? — Теперь уже оба карих глаза с восторгом уставились на Иртеньева, и Миша-Мойше вежливо поинтересовался: — А пан…

— Алекс, — Вика назвал первое подвернувшееся имя.

— Пан Алекс, — послушно повторил новоявленный земляк и ждуще посмотрел на Иртеньева. — А корч му на выезде вы, случайно, не видели?

— Ваша? — догадался Вика и подтвердил: — Конечно, видел. Там рядом еще статуя какого-то святого на перекрестке.

Самое удивительное, но он действительно помнил эту самую корчму и даже каких-то замурзанных еврейских мальчишек, которые постоянно крутились там на дворе.

— Так это что же, пан Алекс! — радостно произнес Миша-Мойше. — Возможно, мы видели друг друга еще тогда?

— Очень даже… — с готовностью согласился Вика.

— Это же надо!.. — заново начал было причитать Мойше-Миша, но ему помешал здоровенный мужик, подкативший к стойке пивную бочку и с грохотом поставивший ее на попа.

— Ну наконец-то! — недовольно проворчал Мойше-Миша и, ловко выбив чоп, вставил в отверстие трубку насоса.

Потом последовало несколько энергичных движений рычага, и уже через минуту перед Иртеньевым оказалась украшенная шапкой пены кружка со свежим пивом. Вика посмотрел на закуски, выглядывая, что бы такое взять, но Мойше-Миша, перехватив его взгляд, тут же стремительно нагнулся и уже откуда-то из-под прилавка забубнил:

— Ой, так вы же кушать хотите… И не смотрите на витрину, там все давно позасыхало! Я вот сейчас…

И точно, Мойше-Миша почти сразу поставил возле полной пивной кружки тарелку с отварной телятиной, малосольными огурчиками и половинкой сочной синеватой луковицы.

— Вот, прошу, кушайте!

Мойше-Миша снова нырнул под прилавок, и рядом с тарелкой появилась розетка, наполненная горчицей, и аппетитно пахнущий ломоть хлеба. У Вики потекли слюнки, и, тут же вооружившись вилкой, он принялся уписывать за обе щеки.

Когда на тарелке от мяса остались только горчичные разводы, Мойше-Миша одобрительно крякнул и спросил:

— А вы теперь тоже живете в этом городе?

— Нет, — Вика с наслаждением отхлебнул пива из кружки. — Я проездом. Хочу у теплого моря погреться.

— А если не секрет, откуда? — осторожно поинтересовался Мойше-Миша.

— Прямо из тайги, — рассмеялся Иртеньев. — У нас там геологоразведочная партия пропала. Но мы нашли…

По собственному опыту Вика хорошо знал, что ложь улавливается на интуитивном уровне, и поэтому, по возможности, предпочитал в скользких ситуациях говорить правду. Видимо, фраза сработала должным образом, поскольку Мойше-Миша немедленно оживился и предложил:

— Я, конечно, извиняюсь, но вот вы на курорт едете…

— Ну да, а что? — Вика поставил кружку на прилавок.

— Видите ли, костюм ваш… — Мойше-Миша скорчил умильную физиономию и сделал неопределенный жест.

— Ну что, костюм, — Иртеньев вздохнул. — Какой есть…

— И я об этом, — мгновенно оживился Мойше-Миша. — У меня тут есть такой себе Фима Либерзон, так он таки-да, портной. И, если пожелаете, соорудит вам такой костюмчик!

— А возиться долго будет? — всерьез заинтересовался Вика.

— Да чуть ли не сразу! — с жаром заверил Иртень ева Мойше-Миша, но, на всякий случай, добавил: — Конечно, он на вас немножко заработает, но это, вы мне поверьте, будет люкс-цимес, а не какой-нибудь там ширпотреб.

По той горячности, с какой все было высказано, Вика догадался, что и сам Мойше-Миша внакладе не останется, однако, прикинув все выгоды такого предложения и снова берясь за кружку, согласно кивнул…

* * *

Небольшой пароход медленно привалился к пирсу, матросы споро набросили чалки, поставили сходни, и разномастные пассажиры, стремясь поскорее сойти на берег, бестолково столпились у борта.

Стоя на спардеке, поменявший обличье Иртень ев спокойно ожидал, пока кончится эта толчея. Мойше-Миша оказался человеком слова, его протеже Фима Либерзон тоже не ударил лицом в грязь, сумев буквально за один день переодеть Вику с головы до ног.

Теперь Иртеньев был обут в легкие парусиновые туфли, для форса начищенные зубным порошком, белый полотняный костюм и вышитую косоворотку. Завершали картину яркая тюбетейка и легкий чемоданчик, куда Вика сложил свои хромовые сапоги вместе с таежным одеянием.

Ненужная толкотня у сходней сама собой кончилась, Вика взял чемоданчик, зачем-то взглянул на скрывавший городские строения косогор и по пружинящим доскам, одним концом державшимся за край борта, сошел с парохода.

Наконец-то ощутив под ногами вместо раскачивающейся палубы твердый настил, Вика с удовольствием сделал несколько шагов, как вдруг откуда-то снизу, из-за причального бруса вылетел здоровенный рак и, стукнувшись панцирем о мокрые доски, забил хвостом, пытаясь перевернуться.

Иртеньев чуть вздрогнул от неожиданности, но, увидев, как по пирсу бежит мальчишка с ведром, все понял. Проверяя свою догадку, Вика подошел к краю и заглянул вниз. И точно, там в зеленоватой воде плавали два взрослых парня. Время от времени они ныряли у деревянных свай пирса и когда вновь оказывались на поверхности, то сразу бросали свою добычу мальчишке.

Картина была такой знакомой, что Вика даже повернул голову, ожидая увидеть на подъездных путях тот самый поезд, но там сейчас было пусто, и только рельсы, полускрытые пучками жесткой травы, все так же тянулись вдоль берега, укрепленного косо уходившей в воду каменной набережной.

Иртеньев усмехнулся собственным мыслям и вслед за другими пассажирами, обогнув территорию яхт-клуба, зашагал не по протоптанной здесь дорожке, а как раньше — по шпалам. Пройдя так метров триста, он вышел прямо к нижней площадке Депальдовой лестницы и здесь задержался.

Совсем рядом, у набережной, загорелые дочерна мальчишки плескались на мелководье, и вода, подброшенная детскими ладошками, почему-то не разлеталась брызгами, а так и летела вверх переливающимся сгустком. Дальше, в глубине залива, виднелись темные паруса дочерна просмоленных байд, занятых своим рыбацким делом, а мористее белело косое крыло уходившей от порта яхты.

Позавидовав в душе беззаботному мальчишескому веселью, Вика начал подниматься по лестнице и, одолев сотню с лишним ступеней, остановился отдышаться уже на верхней площадке, середину которой украшали мраморные солнечные часы. Тень от тре угольного гномона, лежавшая на выщербленной временем поверхности, показывала примерно три часа пополудни, и Вика, вздохнув, зашагал по начинавшейся отсюда городской улице.

Дойдя до идущей по центру трамвайной линии, Иртеньев повернул голову вправо, будто с перекрестка можно было увидеть здание, где в 19-м размещался деникинский штаб, и вдруг заметил большие, опускающиеся к самому тротуару окна первого этажа.

Вика узнал знакомое ограждение из гнутых труб, защищавшее стекла, через которые легко просматривалось помещение кафе, уставленное крошечными мраморными столиками, и, по ассоциации вспомнив уютную припортовую таверну, где тогда любил проводить время, улыбнулся.

Переждав, пока мимо проехал медленно ползущий к развороту дребезжащий трамвай, Иртеньев перешел на другую сторону. Он помнил, что от солнечных часов до городского пляжа всего шесть кварталов, и сейчас, вышагивая вдоль провинциальных заборов и вдыхая как бы льющийся оттуда запах жасмина, Вика решал, куда отправляться сначала.

Колебания Иртеньева прервал вид крашенных зеленой краской ворот с приткнувшейся рядом с ними калиткой. Откинув мысль о морском купании, Вика взялся за железное кольцо и постучал. Минуты через три щеколда изнутри звякнула, и в проеме возникла весьма пожилая женщина, недоуменно воззрившаяся на Иртеньева.

— Вам кого?

— Капитолина Петровна, не узнаете?

— Ой, Викентий Георгиевич, так это вы! — узнав Иртеньева, женщина поспешно втащила гостя в проем, и закрывая калитку, сбивчиво пояснила: — А нам передали, что вас там, в Крыму…

— Как видите, нет, — вспомнив исход, Вика глухо крякнул.

Сам он тогда не ушел с Врангелем, и ему пришлось под видом пастуха целых три месяца жить на яйле.

— Так проходите же, — радушно пригласила Вику Капитолина Петровна. — Проходите в дом.

— Сейчас… — улыбнулся Вика, внимательно рассматривая уютный дворик с увитой виноградом беседкой и цветником.

Именно сюда приходил он тогда, в памятном 19-м, чтобы отдохнуть после штабного бдения или офицерского кутежа…

Тем временем Капитолина Петровна поспешно убежала в дом, и к тому моменту, когда Иртеньев зашел в гостиную, хозяйка уже была там и, еще держа самовар на весу, несколько растерянно спросила:

— Викентий Георгиевич, а может, сразу обед?

— Нет, нет, — протестующе замахал руками Вика. — Я на пароходе из буфета не вылезал.

— Так вы прямо с парохода… — Капитолина Петровна водрузила самовар на стол. — И откуда?

— Из Сибири.

— Как это?..

Продолжение вопроса повисло в воздухе, и Вика, понимая, что здесь юлить незачем, четко ответил:

— Был выслан как социально чуждый. Но там подвернулась геологоразведочная экспедиция, и мне повезло. Теперь имею право жить в любом месте.

— Вот и чудненько! — искренне обрадовалась Капитолина Петровна и тут же предложила: — Надеюсь, как и раньше, остановитесь у меня. Та комната свободна…

— Ну, если на пару дней, — согласился Вика и, отодвинув стул, не дожидаясь приглашения, сел.

Несмотря на заверения Иртеньева, Капитолина Петровна выставила на стол не только чай. Здесь был и золотистый балык, и сдобренное изрядной порцией хрена отварное мясо, и всяческая зелень. Когда же Вика попробовал бутерброд со сливочным маслом, он не удержался от похвалы:

— Удивительно вкусно! Прямо вологодское.

— Правда? — обрадовалась хозяйка и тут же похвасталась: — Сама сбивала, знаете, в продаже нет, а то, что есть…

Она не закончила, но Вика, и так поняв, что она хотела сказать, согласно кивнул и поинтересовался:

— А вообще-то с продуктами у вас тут как?

— Да что там сравнивать… — Капитолина Петровна сокрушенно вздохнула. — Море спасает. Рыбы здесь — пропасть. Не поверите, Викентий Георгиевич, на рынок пойдешь, так чего только нет. Сомы, и те прямо на земле лежат, а в каждом пуда полтора-два!

— Почему ж не поверю, Капитолина Петровна, очень даже поверю, — улыбнулся Вика, зримо представив себе лежащего в базарной пыли выловленного пару часов назад в каком-нибудь гирле жирного сома.

По-своему поняв Иртеньева, Капитолина Петровна снова засуетилась и пододвинула ближе тарелочку с балыком.

— Вы ешьте, ешьте, Викентий Георгиевич, вы ж с дороги…

— Да куда уж, я сыт, благодарствую! — Вика из вежливости попробовал угощение и осторожно спросил: — Вы сами-то как?..

— У нас все хорошо. Ирочка замуж вышла, живет отдельно. У них с мужем квартира в центре.

— Замужем, значит… — покачал головой Вика и с несколько наигранным безразличием поинтересовался: — А зять ваш кто?

— Инженер, здесь на заводе, бывшем Кейворта, солидный мужчина, — охотно ответила Капитолина Петровна и с гордостью сообщила: — Внук у меня, восемь лет уже, вот…

— Внук? — удивленно переспросил Вика и тут же, скрывая некоторую растерянность, повторил: — Неужто восемь?..

Интонация у Иртеньева чуть-чуть сменилась, и Капитолина Петровна, женским чутьем безошибочно уловив это, торопливо заговорила, сообщая все и всяческие подробности, словно пытаясь за потоком слов скрыть нечто важное…

* * *

Вика лежал с открытыми глазами и безуспешно пытался уснуть. Он то начинал ворочаться с боку на бок, то принимался считать до ста, то пялился на серый по ночному времени потолок. Через открытое настежь окно наплывали запахи сада, по вершинам деревьев шелестел ветер, и было хорошо слышно, как недалеко ровно шумит морской прибой.

Сон все равно не шел, но в какой-то полудремоте Вике порой начинало казаться, что временного перерыва не было, что на дворе все тот же памятный 19-й год, и он сам, только недавно возвратившись с дежурства, наконец-то лег отдохнуть.

Потом его мысль причудливо перескакивала на другое, и Вика видел себя уже не в комнате, а где-то под деревом, рядом с которым, в увитой виноградом беседке, над книжкой сидит чудная девушка, время от времени бросая на молодого капитана Иртеньева быстрые заинтересованные взгляды.

Да и сам Вика торчит здесь, в саду, изображая усталость, вовсе не из-за одолевших его тягот службы, а потому что ему очень нравится задорная девчонка, и именно поэтому на каждый ее взгляд он отвечает прямо-таки печоринской улыбкой…

Впрочем, Вика хорошо понимал, что именно выбило его сегодня из колеи. Это случилось уже перед вечером, когда он, уставший и разомлевший от жары, еле приволокся с городского пляжа и, войдя в гостиную, вдруг увидел за столом ослепительной красоты женщину.

Вика остолбенело уставился на нее, не зная, то ли галантно здороваться, то ли извиняться за свой не презентабельно-пляжный вид. Однако ничего такого и не потребовалось. Пока он раздумывал, женщина стремительно поднялась, обошла стол и, остановившись напротив Иртеньева, с милой улыбкой произнесла:

— Ну, здравствуйте, Викентий Георгиевич…

И едва Вика услышал этот голос, он сразу вспомнил и книжку, и увитую виноградом беседку, и сидящую там полудевочку-полудевушку с лучистыми ищущими глазами…

— Ирина… — Вика сделал шаг вперед и, низко склонившись, поцеловал руку женщины.

— Да, это я, — спокойно ответила она и, положив руки на плечи Иртеньева, троекратно, по-русски, поцеловала его.

А дальше началось обычное провинциальное чаепитие, и все пошло по заведенному исстари порядку. Уютно шипел самовар, отсвечивали серебром подстаканники, посередине стола высилась хрустальная ваза, наполненная фруктами, а вокруг нее теснились тарелочки и розетки с домашней снедью.

Сидя рядом с дочерью, Капитолина Петровна мило пересказывала городские сплетни, Вика, не вслушиваясь в ее болтовню, поощрительно кивал головой, а Ирина с улыбкой неотрывно следила за ним, и ее глаза лучились.

Сам же Вика испытывал странное ощущение. Ему казалось, что время удивительным образом повернуло вспять, что не было всего того кровавого хаоса, а есть только уютный дом и женщина, от каждого взгляда на которую в груди у него возникает удивительный холодок.

А тем временем Капитолина Петровна, старательно делая вид, что ничего не замечает, увлеченно рассказывала, как ее восьмилетний внук, оказавшись на конном дворе, задрав голову, рассматривал лошадь и она, негодница, чуть было не укусила любопытного мальчонку за подбородок…

Легкий скрип половицы мгновенно отогнал полудрему. Вика насторожился и ясно услыхал легко различимые шаги босых ног. Кто-то невидимый осторожно шел по коридору. Вика повернул голову и вдруг заметил, как в темном прямоугольнике дверного проема возникла светлая тень.

Вика приподнялся на локте и быстро спросил:

— Кто здесь?

— Не спишь?.. — отозвался чуть приглушенный голос. — Я так и думала…

В первый момент, услышав ответ, Вика решил было, что он все-таки спит и это ему снится. Однако фигурка в дверях приобрела четкие контуры, Ирина шагнула к кровати, легкий халатик словно сам собой соскользнул с ее обнаженного тела, и, садясь на край постели, с ласковой насмешкой она попросила:

— Может, ты все-таки подвинешься?..

И тут Вика, никак не ожидавший ничего подобного, в полном смятении задал нелепый вопрос:

— А как же мама?

— Она знает… — Ирина низко наклонилась и, жарко дыша прямо в лицо Иртеньеву, прошептала: — Так ты подвинешься?

От нее шла настолько сильная чувственная волна, что Вика, даже не отдавая себе отчета, рывком притянул Ирину к себе и словно провалился в нирвану. Сейчас с ним, как принято говорить, спала не юная львовская гимназистка и не простушка откуда-то из-под Тамбова, а молодая, горячая женщина, которая отбросив все условности, без оглядки отдалась давно вожделенному мужчине.

При этом Вика четко осознавал, что в ее поведении нет ни грана разнузданной похоти, отчего во всем его мужском естестве возникала всеобъемлющая ответная страсть. И особенно этот ее чисто женский, вроде бы сдерживаемый и в то же время рвущийся как бы сам по себе наружу сладострастный стон, доводил Вику просто до исступления…

Сколько времени продолжалось ночное безумство, Вика понять не мог. Бессильно откинувшись на подушку, он ощутил во всем теле сладкую опустошенность, а прильнувшая к нему женщина вдруг показалась самым родным человеком.

Взаимное молчание длилось долго, но едва Вика, полуобняв Ирину за плечи, попробовал заговорить, она приложила палец к его губам и шепнула:

— Молчи…

Вика покорно умолк, прикрыл глаза, а когда, как ему показалось, открыл их всего лишь через минуту, с удивлением понял, что проспал большую часть ночи, и рядом с ним, прижавшись всем телом к боку Иртеньева, ровно дышит Ирина.

Какое-то время Вика смотрел на окно, за которым уже начинало сереть, а потом тихо спросил:

— Ты спишь?

— Конечно, — сквозь сон отозвалась Ирина и, потянувшись, чмокнула Иртеньева в щеку.

— А знаешь, — улыбнулся своим мыслям Иртень ев. — Я, признаться, такого не ожидал…

— Это ты не ожидал, а я вот, как видишь, еще с той поры ждала, — и Ирина, немного повозившись, удобно умостила голову на руке Вики.

— Ну вот, говоришь ждала, а сама замуж все-таки вышла… — шутя, упрекнул ее Иртеньев.

Ирина рывком приподнялась на локте, какую-то минуту всматривалась в лицо Иртеньева, а потом со странным внутренним надрывом сказала:

— Так маме же передали, будто ты под Перекопом погиб!

— Вот оно что… — Иртеньев притянул Ирину к себе и после короткой паузы пояснил: — Это под Каховкой случилось. Я там последний раз в штыковую ходил. Ну и зацепило… Меня уже потом немец-колонист, из местных дружинников, подобрал…

— Значит, вы до последнего дрались… — вздохнула Ирина.

— Да нет, — тихо возразил Иртеньев. — Был у нас под Каховкой шанс… Был… Если б барон рискнул конницей, то…

Вика внезапно оборвал себя на полуслове и, понимая всю бессмысленность своих сожалений, умолк.

Ирина подождала и, только поняв, что Иртеньев об этом больше ничего не скажет, тихо спросила:

— Признайся, ты про Сибирь маме наврал?

Некоторое время Вика молчал, удивляясь силе женской интуиции, и только потом, со вздохом, ответил:

— Маленько наврал…

— Так, значит, ты в бегах?

По интонации Ирины Вика безошибочно понял, что она встревожилась, и на какой-то момент ему даже захотелось рассказать ей всю правду, но что-то его остановило, и, подпустив чуточку иронии, он сказал:

— Да вроде того…

— Но документы-то у тебя хоть есть?

Похоже, Ирина всерьез забеспокоилась, потому Иртеньев совершенно серьезно ответил:

— Конечно, есть. И не бойся. Я их в Одессе давно выправил и все время живу по ним.

— Ну, если так…

По тону ответа Иртеньев решил, что женщина ему поверила, и, словно ставя точку в неприятном разговоре, притянул Ирину к себе.

* * *

Городской пляж узкой полосой протянулся вдоль высокого глинистого обрыва. Улица, полого спускавшаяся вниз и выводившая к морю, была чуть дальше, и от нее пляж отделял зеленый дощатый забор с проходной будочкой посередине.

Несмотря на будний день, любителей купания было много, и все они маялись от жары. Однако ближе к вечеру подул легкий ветерок, и заштилевшее было море покрылось рябью. Мелкая волна с убаюкивающим плеском стала накатывать на берег, ветерок отогнал зной, и Вика, растянувшись прямо на теплом песке, погрузился в сладкую полудрему.

Всю последнюю неделю Ирина каждый вечер приходила к матери, чтобы всю ночь провести с Иртень евым, и, пожалуй, только возможность отоспаться днем на пляже давала Вике возможность оставаться в форме.

Вот и сейчас, слегка прижмурившись, он бездумно смотрел на поросший колючками обрыв, для разно образия время от времени переводя взгляд на летние женские туфли, оставленные рядом с соседним лежаком какой-то купальщицей.

Внезапно краем глаза Иртеньев заметил, как чужая рука воровато скользнула в носок завалившегося на песок туфля и ловко выдернула оттуда что-то сверк нувшее желтоватым блеском. Вика чуть-чуть повернул голову и увидел, как вещица скрылась в кармане у приблатненного парня, который вихляющейся походкой тут же направился к выходу.

Мгновенно осознав, что случилось, Иртеньев рывком поднялся и заспешил следом. Видимо, парень тоже что-то почувствовал, так как заторопился и, прежде чем Вика догнал его, выскочил за границу пляжа.

Иртеньев бросился догонять и, едва миновав входную будку, увидел, что парень пошел не улицей, которая начиналась сразу за забором, а тропкой, вившейся под обрывом. Вика рванул бегом и успел перехватить парня еще на тропинке.

Увидев Иртеньева, загородившего дорогу, парень с ухмылкой вынул ножик и угрожающе прошипел:

— Отскочь, фраер… Я урка!

Не отвечая, Вика сгреб горсть песка с откоса и швырнул в лицо парню. Не ожидавший этого урка схватился за глаза, а Вика, прыгнув вперед, перехватил нож, вывернул парню руку и свободной рукой достал у него из кармана дамские часики.

Опомнившийся парень рванулся, но Вика дал ему пинка, отчего тот, выронив нож, отлетел метра на три, чуть не свалился на колени и, видимо, опасаясь, что его сейчас арестуют, сломя голову помчался прочь.

Подобрав нож, валявшийся на тропинке, Вика зашвырнул его далеко в воду, проследил за его падением и только после этого не спеша пошел назад, ко входной будке, нимало не заботясь, видел ли кто его на улице.

Когда Вика возвратился на свое место, он увидел, как его соседка, молодящаяся дамочка, вылезши из воды, принялась растерянно перебирать свои вещички. Скептически оглядев ее модный, в обтяжку, купальник и заметив, что морской загар уже не может скрыть дряблость кожи на бедрах, Вика вежливо поинтересовался:

— Простите, сударыня, вы не это ищете? — и показал отобранные у вора часики.

Незадачливая купальщица радостно ахнула, всплеснула ладонями и, взяв счастливо возвращенную ценность, рассыпалась в благодарностях. Переждав обязательный в таких случаях поток слов, Вика небрежно заметил:

— Да что вы, пустяки… — и стал собираться.

Какое-то время дамочка внимательно следила за Иртеньевым, а потом встрепенулась и, выжидающе глядя на него, заявила:

— Ой, мне тоже пора!..

На что Вика, стряхивая с рубашки песок, только улыбнулся.

Как Иртеньев и ожидал, она догнала его сразу за входной будкой и, явно кокетничая, попеняла ему:

— Что же, мы так и не познакомимся?

— Что вы, сударыня, я не смел… — вежливо отозвался Вика, но дамочка, явно положив на него глаз, шла напролом.

— Калерия… — жеманно представилась она и протянула руку Иртеньеву.

— Виктор… Рад познакомиться…

Вика, назвавшись первым попавшимся именем, вежливо наклонился к руке, уловил пряный запах морских водорослей, да так и не поцеловав, отпустил. Впрочем, дамочка не придала этому значения и, заявив:

— Нам, кажется по пути? — бесцеремонно принялась за обычную пустопорожнюю болтовню.

Так они прошли два квартала, но возле угловой хлебной лавки Иртеньев не выдержал.

— Простите, но мне сюда…

— Да, да, — дамочка послушно остановилась и сразу перешла к делу, заявив: — Нет, мы обязательно должны встретиться! Знаете, я приглашаю вас на чашку чая. Здесь недалеко, улица Фрунзе, 11, придете?

— Увы, только не сегодня, — с улыбкой, но решительно отказался Иртеньев.

— Но, надеюсь, завтра на пляже вы будете? — дамочка капризно поджала губы.

— Всенепременно… — заверил ее Вика и, наконец-то освободившись от навязчивой спутницы, не спеша направился к Каменке.

Ирина ждала Иртеньева у солнечных часов и, коротая время, что-то рассматривала на мраморном постаменте. Еще издали Вика залюбовался ее фигурой, и где-то в глубине сознания у него вспыхнуло ожидание чего-то радостного.

Поскольку впервые за последнюю неделю их встреча сегодня происходила не украдкой в темной спальне, а в самом центре города, Иртеньев был уверен, что ей придается особое значение и ему хотят сообщить нечто важное.

Именно в предвкушении этого Вика, остановившись рядом с Ириной, весело поинтересовался:

— Ну, и куда же мы сегодня пойдем?

Ирина подняла глаза на Иртеньева, как-то странно посмотрела и молча увлекла его за собой, уводя от часов почему-то не к главной улице, а в сторону ближнего рынка. Понимая, что это далеко неспроста, Вика выждал какое-то время и спросил:

— Ты что-то хочешь сказать?

— Да, — Ирина кивнула и взяла Иртеньева под руку. — Я позволила себе эту неделю, потому что знаю, ты приехал сюда искать меня…

На самом деле по приезде Иртеньев и в мыслях не держал ничего такого, однако сейчас ему показалось, что так и было. Но внезапно до Вики дошел смысл сказанного Ириной, и он, еще не веря, что все кончено, жестко поджал губы.

— Значит…

— Да, милый, да! — в голосе Ирины прозвучал странный надрыв. — Завтра мой муж возвращается из командировки. Пойми, он главный инженер на заводе «Сталь», мы на виду, а ты…

Этой фразы оказалось достаточно, чтобы Вика как бы в первый раз посмотрел на себя глазами Ирины и, резко остановившись, высвободил руку.

— Так что же ты… — начал было Иртеньев, но Ирина тут же перебила его:

— Прости, прости… — она по-родственному ткнулась Вике в плечо. — Пойми, ты!.. Ты — моя воплотившаяся мечта, но у меня сын, муж, и потом…

— И потом, я в бегах, — севшим голосом заключил за нее Вика и как-то совсем буднично договорил: — Не надо слов, все и так ясно… Юная девушка стала взрослой…

Вся прелесть наступающего южного вечера разом исчезла. Вика, ничего не видя перед собой, шел по улице, понимая только одно: Ирина так и осталась стоять там, на тротуаре, а он идет неизвестно куда, снова предоставленный сам себе…

Внезапно какое-то острое чувство опасности заставило Иртеньева напрячься. Он обернулся и вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял неизвестно откуда взявшийся давешний урка. Зажатый в руке у вора обломок водопроводной трубы коротко вздрагивал, и Вика понял: еще секунда, и ему нанесут удар.

Вся горечь недавнего разочарования странным образом преобразилась в жесткую злость, и Вика, мгновенно собравшись, сделал выпад, ткнув парня жестко поставленными пальцами прямо в солнечное сплетение.

Урка, охнув, выронил трубу, а Вика, словно вымещая на нем все свои неурядицы, нанес вору жестокий апперкот, после чего парень повалился навзничь, и его голова с биллиардным стуком ударилась о плиточки тротуара.

Секунду Вика смотрел на безуспешно пытавшегося встать урку и вдруг с пугающей ясностью осознал, что теперь ему остается только одно: немедленно забрав от Капитолины Петровны свой чемоданчик, ничего никому не объясняя, как можно скорее убраться из города…

* * *

Силуэт парусника, куда-то шедшего милях в трех от берега, словно плыл в белесом мареве. По-южному жаркий день так прогрел воздух, что линия горизонта потеряла четкость, и небо там будто сливалось с морской гладью в общую синь.

Поднимавшиеся здесь почти от самого берега крутые горные склоны прижали полотно железной дороги к самому пляжу, и если бы не размеренный стук колес, то могло показаться, что поезд не катит по рельсам, а плывет по воде.

Само собой, с другой стороны за окном вагона непрерывно мелькал сплошь заросший кустарником косогор, но из-за малого расстояния и скорости движения рассмотреть что-либо через этот зеленый занавес было невозможно.

Удобно устроившись на постели, Иртеньев заинтересованно следил, как врывающийся в открытое окно ветерок треплет занавеску, как вдоль вагона летят клочья паровозного дыма и после них на соседней подушке остаются черные угольные точки.

Несмотря на опущенное стекло, в купе было жарко, отчего попутчики Иртеньева, муж и жена, ехавшие на курорт, большую часть времени проводили в тамбуре, где было прохладнее, а их сын, подросток лет четырнадцати, лежа на верхней полке, взахлеб читал Конан Дойля.

Снизу, со своего места, Иртеньев мог видеть только верхний край обложки где над рисунком было жирно напечатано «Шерлок Холмсъ», а слева от заглавия, в выделенном прямоугольнике, похоже, был номер выпуска, но он плохо просматривался.

Сначала Вика не мог понять, что его так интересовало в этой обложке, и только в конце концов, обратив внимание на твердый знак в надписи «Холмсъ», он догадался, в чем дело. Мальчишка читал книгу, напечатанную по старой орфографии.

Твердый знак странным образом подействовал на Иртеньева, вернув его в давнее прошлое. Вспомнилось детство, отцовская усадьба, дом, и почему-то перед глазами буквально зримо возникла та самая корчма, о которой говорил пивной сиделец, спроворивший ему белый костюм.

Корчма эта была низенькая, маленькая, крытая почерневшей, местами уже замшелой, соломой. Из закопченной трубы постоянно валил дым, а главным украшением двора служил колодец, над которым торчал длинный журавель.

Казалось, ничего, кроме отвращения, подобная картина при других обстоятельствах не смогла бы вызвать, а вот поди ж ты, даже такая выплывшая из детства, в общем-то невеселая подробность, навеяла на Иртеньева щемящую грусть.

И в то же время эта самая грусть, уводя мысли Вики назад, в милые сердцу воспоминания, помогала ему избавиться от гнетущего состояния, в которое вверг Иртеньева разговор с Ириной, положивший край их так бурно начатому роману.

Вообще-то совсем недавно Иртеньев даже предположить не мог, что с ним может случиться нечто подобное. Видимо, все происходившее до этого как-то слилось воедино, соединив и высылку в Сибирь, и столь необычное освобождение, и так внезапно нахлынувшее чувство.

Странным образом этому немало поспособствовал и гэпэушник Вася со своим четко наметившимся перерождением. В какой-то момент Вике стало казаться, что все пошло на лад, он внутренне расслабился, а тут еще эта встреча, вроде как соединившая милое сердцу время с настоящим, и вот результат…

В глубине души Иртеньев понимал, что Ирина права. Просто она, как и всякая здравомыслящая женщина, обремененная семьей и обязанностями, наверняка все просчитав, пришла к выводу, что максимум, который она может себе позволить, это та самая, закончившаяся у часов, неделя.

Да и, если честно, положа руку на сердце, что он, Вика Иртеньев с его неустроенностью, мог ей предложить? По большому счету, ничего. Максимум, на что он мог рассчитывать, это место заштатного счетовода, поскольку незадолго до высылки одолел книжку под названием «Бухгалтерский учет».

Тем временем, пока Иртеньев предавался воспоминаниям да прикидывал так и сяк, что было бы, если бы, поезд, миновав узость, вырвался в неширокую долину и, несколько сбавив ход, прогрохотал по мосту через узенькую речушку.

Этот внезапно ворвавшийся снаружи металлический гул отвлек Вику от его невеселых размышлений. Поезд как раз входил в поворот, скорость заметно уменьшилась, поток воздуха из окна ослаб, и в купе сразу стало душно.

Иртеньев поднялся, выглянул в окно и, не увидев там давешнего парусника, сожалеюще цокнул языком. Чем-то этот плывший у самого горизонта романтический силуэт тронул душу, позволив на какое-то время забыться.

У окна тоже было жарковато, и Вика, решив поболтать немного с соседями, отправился в тамбур. Однако его попутчиков там не оказалось, видимо, они ушли в другое купе, а вместо них Иртеньев увидел какого-то невзрачного мужчину, который, вжавшись в угол, нервно курил.

Дружески улыбнувшись ему, Вика выглянул в распахнутую дверь, и тут же, позади него, прозвучал вопрос, заданный с дорожной непосредственностью:

— На курорт едете?

Взявшись за поручень, Вика повернулся, разглядел в кулаке у незнакомца обычную, свернутую из обрывка газеты, самокрутку и, неопределенно хмыкнув, ответил вопросом на вопрос:

— А вы?

— Я нет, — охотно отозвался мужчина. — Я, это, по цитрусовым, в командировку.

— Агроном, значит?

— Вроде того…

В представлении Иртеньева мужичок меньше всего походил на агронома, и говорить с ним не хотелось. Как раз в этот момент у полотна мелькнула будка путевого обходчика, и поезд резко начал сбавлять ход.

Сделав вид, что он собирается выйти, Иртеньев спустился на самую нижнюю ступеньку и действительно, когда вагон наконец остановился, сошел на усыпанную мелкой галькой платформу какого-то полустанка.

Увидев впереди, у выходной стрелки, закрытый семафор, Иртеньев понял, что остановка краткая и, разминая ноги, медленно пошел вдоль состава, в любой момент готовый вскочить на подножку, если поезд вдруг тронется.

Впрочем, среди пассажиров таких, как Иртеньев, оказалось довольно много, и они так же прогуливались по платформе, в явном предвкушении отдыха поглядывая на поросшую лесом гору, где за деревьями виднелись какие-то строения.

Море оказалось по другую сторону состава, но когда Вика, остановившись возле буфера, попытался глянуть на него через промежуток между вагонами, кто-то весьма бесцеремонно взял Иртеньева за рукав.

— Гражданин…

— В чем дело?

Вика дернулся, но его тут же схватили за обе руки и чей-то не предвещавший ничего хорошего голос, рыкнул в самое ухо:

— Пр-р-ройдемте!

— Но позвольте… — попробовал было возразить Иртеньев, однако его никто не собирался слушать.

Четыре дюжих мужика безо всяких объяснений буквально поволокли его с платформы по направлению к небольшому домику, полускрытому зарослями, и через минуту втолкнули в полутемную комнату.

Ближе к окну стоял стол, за которым расположился лысый здоровяк в гимнастерке без знаков различия, а посередине одиноко торчал табурет, на который и усадили Иртеньева. Едва оглядевшись, Вика, все еще считавший, что произошло недоразумение, сразу заявил:

— Послушайте, уверяю вас, это какая-то ошибка…

— Разберемся, гражданин, — начал было лысый, но тут же, отвлекшись на стук двери, обращаясь к вошедшему, весело осклабился: — Тут такое дело, Ткачук, ошибочка вышла, он говорит, что не он…

Вика резко обернулся и увидел, что к набившимся в комнату добавился и тот самый мужчина-агроном, куривший в тамбуре самокрутку.

— Никак нет, он самый, — безапелляционно заявил Ткачук и, пройдя вперед, водрузил на стол почему-то оказавшийся у него чемодан Иртеньева.

— Вот видите, все правильно, — чуть ли не дружески сказал лысый и, перейдя на официальный тон, спросил: — Гражданин, как я понимаю, вы едете на курорт, и это ваш чемоданчик?

— Именно так, — подтвердил Иртеньев.

— Очень хорошо. Ключик позвольте…

— Открывайте так, он не заперт, — пожал плечами Иртеньев.

Лысый, кивнул, щелкнул замком и, откинув крышку, поочередно выложил на стол сапоги, помятый пиджак и ношеные брюки. Потом понюхал крышку чемодана и констатировал:

— Только что куплен… А зачем? — сам себе задал вопрос лысый и сам же ответил: — Чтобы спрятать старую одежду.

Лысый захлопнул крышку опустошенного чемодана, вышел из-за стола, прошелся по комнате, а затем, остановившись перед задержанным, раздумчиво сказал:

— Вот ведь какой курортник, с сапогами… — и вдруг влепил не успевшему даже привстать Иртеньеву оглушительную затрещину.

* * *

Глядя на облупившуюся побелку тюремной камеры-одиночки, Вика Иртеньев напряженно думал. Честно признаться, внезапный арест на заштатном полустанке выбил его из колеи. Ведь даже если предположить, что это всплыла история его освобождения, то все равно концы с концами никак не сходились.

Еще и еще раз анализируя все, что случилось с ним, Иртеньев приходил к твердому убеждению, что сибирская ссылка тут ни при чем. Достаточно было вспомнить «агронома», торчавшего в тамбуре, чтобы понять: слежка за Иртеньевым велась давно.

С какого именно момента она началась, Вика определить не мог, но человек, следовавший за ним в поезде, и чемодан, так быстро появившийся на столе лысого, ясно указывали, что Иртеньева приняли за весьма важную птицу.

Даже били его пока один раз, да и то «деликатным» способом, больше походившим на демонстрацию, а не на серьезный допрос. Нет, судя по всему, если причиной был побег, то Иртеньева схватили бы сразу безо всяких затей. К тому же уже одно то, что его привезли в тюрьму и вместо общей камеры поместили в одиночку, не предвещало ничего хорошего.

Поэтому, прикидывая все так и эдак, Иртеньев терялся в догадках, и когда в дверях наконец-то лязгнул замок, Вика даже обрадовался. По крайней мере, теперь все случившееся хоть как-то, но прояснится…

На этот раз Иртеньева привели в специальную комнату с зарешеченным окном и табуретом, привинченным к полу. У стены стоял абсолютно пустой стол, и за ним сидел худощавый молодой человек в серой коверкотовой гимнастерке, который тут же отправил выводящего за дверь и, не повышая голоса, предложил Иртеньеву:

— Пожалуйста, садитесь.

Такая вежливость только насторожила Вику, и он первым делом спросил:

— Объясните мне, наконец, за что я здесь?

Молодой человек криво усмехнулся, полез в стол, достал из ящика чистый лист бумаги и поставил на нем карандашом какую-то закорючку. Потом вздохнул и тихо сказал:

— Давайте не будем вола вертеть. Мы о вас все знаем.

— Тогда позвольте спросить, — Иртеньев, неожиданно для самого себя, страшно разозлился, — что же вы знаете?

— Все, что надо! — отрезал молодой человек и жестко задал вопрос: — Отвечайте, когда и где вы перешли границу?

— Какую еще границу? — опешил Иртеньев.

До Вики только теперь дошло, что его явно приняли за кого-то другого, и ему нужно было время, чтобы сориентироваться, как вести себя дальше. Однако замешательство Иртеньева не скрылось от молодого человека, и он, не дав Вике передышки, поинтересовался:

— Вот и я хочу знать, через какую. Финскую, польскую или румынскую?

— Да не переходил я никакой границы! — продолжал упорствовать Вика, одновременно лихорадочно соображая, какой же тактики ему придерживаться.

— Ладно, — неожиданно согласился молодой человек. — Это, в конце концов, пока не так и важно. А вот скажите, адрес Фрунзе, 11, вам знаком?

— Что, еще и Калерия?..

Вопрос, непроизвольно вырвавшийся у окончательно растерявшегося Иртеньева, поставил его совсем уж в глупое положение, и он, поняв, что пока для него остался только один выход, просто замолчал.

Минут пять молодой человек безуспешно пытался задавать свои вопросы, пока, наконец, Иртеньев, взяв себя в руки, решительно не заявил:

— Ну ладно, пускай эта мадам Калерия ваш агент, но я-то с ней случайно познакомился, в гости «на чай» не пошел и ни о чем таком не говорил.

— Ишь ты, как повернул ловко… — молодой человек покрутил головой и пристально посмотрел на Иртеньева. — А мы-то ломали головы, зачем этот трюк с часами, или, может, это пароль, а?

— Какой пароль? Вы что, спятили?

— Это мы спятили?.. — у молодого человека от его наигранной вежливости не осталось и следа. — Ты что, гусь лапчатый, думаешь, мы тут лаптем щи хлебаем? Да нам все известно. Эта баба, Калерия, связной РОВСА, а ты, паскуда, марш-агент, и мы тебя уже давно поджидали, вот так-то!

У Иртеньева словно пелена спала с глаз, все стало на свои места, и уже совершенно спокойно Вика сказал:

— А что это меняет? В чем вы меня-то обвинить можете?

— Можем! — молодой человек внезапно вызверился и хлопнул по столу кулаком. — Так ты, белая сволочь, считаешь, что тебя и обвинить не в чем? Да мы все про тебя знаем! Люди помнят, как ты раньше в деникинской контрразведке служил, а сейчас к главному инженеру завода «Сталь» подходы искал. Жаль только, его жена тебя с ходу отшила… И про то, как ты своего дружка Сеньку Креста хотел грохнуть, тоже знаем…

Кто такой Сенька Крест, Иртеньев понятия не имел, но он хорошо понимал, того, что сейчас наговорил этот сидевший за столом молодой человек с лихвой хватит, чтобы его, Вику, шлепнуть прямо здесь в комнате с зарешеченными окнами…

Явно довольный произведенным впечатлением, молодой человек откинулся на стуле и, чуть ли не дружелюбно поглядывая на Иртеньева, закончил:

— А ведь ты чуть было не ушел… Почуял, видать, опасность. Как Креста по башке треснул, так сразу и на вокзал… Хорошо, наш человек успел в последний вагон запрыгнуть!

Совершенно машинально Иртеньев отметил, что упомянутый Крест и есть тот самый вор, ловко приплетенный к его делу, но это уже ничего не меняло. Вика отчетливо осознал, чтобы выкрутиться на этот раз, надо придумать неординарный ход…

Теперь сложившийся расклад был для Иртеньева предельно ясен. То ли мадам Калерия переметнулась, то ли за ней просто следили, но с этим знакомством Иртеньев угодил как кур в ощип. Видимо, не замеченный Викой хвост прицепился к нему от самого пляжа, а все остальное — уже дело техники…

На этот раз молчание затянулось. Наконец молодой человек не выдержал и спросил:

— Ну что, ваше благородие, говорить будем?

И в самом деле, поскольку Иртеньеву больше ничего другого не оставалось, он сокрушенно вздохнул и ответил:

— Будем…

— И что скажешь? — молодой человек сразу оживился.

— Да вот, жалею, что у меня ничего не вышло, — Иртеньев неожиданно улыбнулся.

— Ну, эт так… — молодой человек довольно осклабился и тут же решил уточнить: — Так что же не вышло?

— Так видная же женщина! Роман вот хотел закрутить…

До ведущего допрос только теперь дошло, что загнанный в угол пленник решил поиздеваться, и он, не теряя лица, злобно прошипел:

— Решил, значит, мещаночке голову закрутить?

— Решил, — с кривой усмешкой подтвердил Иртеньев.

— А ты хоть знаешь, что тебя ждет?

— Конечно…

— Жить хочешь? — в голосе молодого человека послышалось чуть ли не участие.

— Само собой…

— Так вот, если все скажешь как есть, не расстреляем.

Иртеньев знал, что чекист врет, что ситуация безвыходная, но бившаяся в голове мысль вдруг подсказала ему нечто похожее на выход, и Вика, словно очнувшись, коротко выдохнул:

— Гарантии будут?

— Слово! — с апломбом заявил молодой человек.

Верить ему было просто смешно, но забрезжившая надежда заставила Иртеньева идти напролом.

— Хорошо, что именно вас интересует?

Молодой человек мгновенно оживился и с ходу перечислил:

— Цель заброски. Путь проникновения. Агентура.

Вика сделал вид, что раздумывает, и только потом начал:

— Главное — установить связь с координатором повстанческого движения на Кавказе капитаном Ширвани.

— Это кто же? — чекист задумался. — Исмаил-бек? Ахмет-хан? Под каким именем действует?

Поскольку Вика только что сам выдумал этого капитана, он пожал плечами и коротко бросил:

— Не знаю.

— Так… — Молодой человек испытывающе посмот рел на Иртеньева. — И где встречаетесь, в Сочи?

— Нет, не там, — Вика отрицательно покачал головой. — Завтра в полдень, на восьмом кордоне.

— Что? — молодой человек дернулся. — Вы лично знакомы?

— Вряд ли. Но у меня надежный пароль.

— Какой же?

— Сапоги…

— Да? — молодой человек не понял, о чем речь, и недоуменно воззрился на Иртеньева…

* * *

Рыча мотором на пониженной передаче, «форд»-пикап уверенно брал подъем. Зажатый между двумя конвоирами Иртеньев напряженно всматривался в горную дорогу, пытаясь заметить хоть какой-нибудь знакомый ориентир.

Последний раз Вика проезжал здесь верхом зимой 20-го года, и, конечно же, теперь было все не так, но то, что это та самая дорога, Вика был уверен на сто процентов, и главным было не пропустить памятную скалу.

Напротив Иртеньева сидел не пожелавший лезть в душную кабину допрашивавший его молодой человек и время от времени скептически поглядывал на чемоданчик, который Вика держал на коленях.

Как Вика и ожидал, его заявление, что паролем для встречи со столь важным для них капитаном Ширвани являются просто положенные в чемодан сапоги, несколько сбило чекистов с толку.

С одной стороны, в это как-то не верилось, с другой — респектабельно-курортный вид Иртеньева так не вязался с содержимым его чемодана, что, наверняка посовещавшись между собой, чекисты, похоже, решили ему поверить.

К тому же до времени встречи, названного Иртень евым, оставалось всего ничего, что-либо изменить пленник не мог, а тщательное изучение карты, предпринятое с целью проверки показаний, только подтвердило невозможность побега.

Во всяком случае, заполучив утром в целости и сохранности свой чемоданчик, Вика, всю ночь проворочавшийся на жестком тюремном топчане, опасаясь, что из задуманного ничего не выйдет, в первый раз вздохнул с облегчением.

Правда, по мере того как машина все дальше и дальше забиралась в горы, у Иртеньева начинали возникать сомнения, та ли это дорога. То ему казалось, что он узнает какой-то участок, а то, наоборот, впервые видит все окружающее.

Тогда, успокаивая себя, Иртеньев начинал по памяти восстанавливать карту, и она уверенно говорила ему: другой дороги тут просто не может быть, да и необходимости прокладывать еще один путь в горах здесь не было.

А вот что касается ориентиров, то, конечно же, память могла подвести Иртеньева, и Вика, чаще чем следовало, начинал беспокойно крутить головой, приглядываясь к скалам, возникавшим чуть ли не за каждым поворотом дороги.

Наконец, когда к монотонному гудению мотора прибавился долгожданный шум горного потока, Иртеньев не выдержал и, перегнувшись через низенький поручень пикапа, попытался разглядеть протекавшую под обрывом реку.

— Что, добрались? — молодой человек, не спус кавший глаз с пленника, оживился.

— Похоже… — негромко отозвался Иртеньев и принялся напряженно смотреть вперед, по ходу машины.

Скала с вырубленным сбоку проездом возникла не ожиданно. И так неширокая долина, по которой ког да-то проложили дорогу, давно выглядела, как настоящее ущелье, а здесь обе стороны его вообще сходились чуть ли не на сорок метров, и вдобавок откуда-то снизу, из-за хилого дорожного ограждения доносился гул небольшого водопада.

Очертания скалы было настолько характерными, что Иртеньев даже сам удивился, как он мог еще минуту назад усомниться. Ошибки быть не могло. Именно здесь, в этом запомнившемся месте проходил он тогда со своим отрядом.

Чекист стукнул кулаком по крыше кабины, тормоза скрипнули, и автомобиль, приняв насколько возможно влево, остановился. От долгого сидения ноги у Иртеньева затекли, он спрыгнул на землю и затоптался на месте, а молодой человек, приняв это за проявление нерешительности, ободрил пленника:

— Давай, давай, и как договорились, твоего капитана живым…

Иртеньев согласно кивнул, еще с минуту понаблюдал, как вылезшие вслед за ним из пикапа чекисты прячутся за камнями, и, держа в руках чемоданчик, решительно зашагал к скале.

Дойдя до поворота, как раз там, где скала почти нависала над дорогой, Вика заглянул за парапет и вздрогнул. Все-таки память здорово подвела Иртеньева. Ему представлялось, что там, за обрывом, река, падавшая в этом месте небольшим водопадом, вырыла глубокий водоем, куда достаточно просто спрыгнуть, чтобы уйти от преследователей.

Теперь же, стоя на самом краю, Иртеньев видел, что хотя водоем и в самом деле есть, но он чрезвычайно мал, да к тому же, возможно, и недостаточно глубок, отчего попытка угодить в него, падая с такой высоты, больше похожа на самоубийство.

К тому же река, столкнувшись здесь со скальным монолитом, круто поворачивала, и вода, вырываясь на новое русло, была вся в белой кипени оттого, что поток, то и дело меняя направление, бился о здоровенные камни.

Только тут, над провалом, Вика понял, почему чекисты, конечно же, хорошо знавшие эти места, так легко согласились с его предложением. Сейчас, глядя сверху на шумевший далеко внизу водопад, Вика со всей отчетливостью понимал, что его, казалось бы, так хорошо продуманный план рушится.

Обещанная чекистам встреча с им самим выдуманным капитаном Ширвани в принципе не могла состояться, а значит, если он, Вика, не найдет в себе мужества спрыгнуть вниз, то его ждет допрос с пристрастием и хода назад уже просто нет.

И тут Вика, давая выход враз навалившейся на него безысходности, вспрыгнул на парапет и изо всех сил проорал первое подвернувшееся ему имя:

— А-а-хме-е-е-т!..

Многократно повторяя крик, громкое эхо покатилось по ущелью, и вдруг, явно вспугнутая им, на противоположном откосе промелькнула пара коз, а из кустов можжевельника показалась чья-то взлохмаченная голова. Какое-то время козопас удивленно смот рел на Иртеньева, а потом, видимо, решив, что звали его, добродушно выругался:

— У, шайтан, зачем кричишь, а? Я не Ахмет, я Иса…

Никак не ожидавший такого, Иртеньев дернулся, отчего плохо уложенный камень парапета вывернулся у него из-под ноги, и потерявшему равновесие Вике не осталось ничего другого, как только судорожно вцепившись в чемодан, изо всех сил оттолкнуться и прыгнуть вниз…

Удара о воду Вика не почувствовал. Скорее всего, в этот момент он на секунду потерял сознание и пришел в себя лишь после того, как его подхватило течением и закрутило в образовавшемся под скалой водовороте.

И было прямо неслыханным везением то, что Иртеньев, по счастливой случайности угодивший прямо в середину крошечного водоема, не выпустил из рук чемодан, который, как поплавок, вытащил Вику наверх.

Плыть в бурном потоке было невозможно. Вику все время бросало из стороны в сторону, било о камни, и шанс на спасение давал только чемодан. Фибровая коробка пока еще не набрала воды и держала Вику на поверхности, давая ему возможность, хоть как-то отталкиваясь ногами, избегать особо сильных ударов.

Скальные берега сводили на нет все попытки Ир тень ева задержаться, и Вику почти полчаса несло вниз, как щепку, прежде чем река, наконец-то вырвавшись из очередной узости, сама не выбросила его на галечную отмель.

Минут пять совершенно обессилевший Иртеньев отлеживался, но потом через силу встал и, спрятавшись в зарослях кизила, стянул с плеч бывший когда-то белым, а теперь превратившийся в мокрую тряпку костюм.

Одновременно Вика наскоро осмотрел и свое тело, пытаясь определить, во что обошелся ему отчаянный прыжок. Особо заметных повреждений он не заметил, но из опыта Вика знал, ушибы дадут о себе знать на второй день, и, значит, в оставшееся еще светлое время надо уйти от реки как можно дальше.

Плохо повинующимися пальцами Иртеньев открыл замки чемодана и облегченно вздохнул. Воды внутрь попало совсем немного, и она успела намочить только лежавший сверху пиджак. Вика торопливо переоделся, запихнул мокрую одежду в чемодан и выбрался из зарослей.

Теперь надо было решить, куда идти. В долине его наверняка должны были ждать, а может быть отряд чекистов уже начал прочесывать берега речки, потому у Иртеньева оставался только один путь — немедленно уходить в горы.

Какое-то время Иртеньев колебался, оглядывая местность, потом присмотрелся и, углядев в зарослях то ли тропку, то ли просто звериный ход, начал подниматься по склону и, к своему удивлению, почти сразу натолкнулся на довольно большое, ухоженное кукурузное поле.

Это могло означать только одно: где-то рядом должно быть селение. Вика попробовал вспомнить карту. Ничего, кроме названий речушек Аше и Псезуапсе, на память не приходило, однако и этого оказалось достаточно. Если ему удастся преодолеть водораздел, то в соседней долине его вряд ли будут искать…

* * *

Полулежа на куче прелых листьев, Иртеньев опирался спиной на ствол дерева и зачем-то поочередно смотрел то на одну, то на другую ногу. Тело, вчера избитое о речные камни, сегодня отказалось повиноваться, и любое движение вызывало у Иртеньева нестерпимую боль.

Нельзя сказать, чтобы Вика не ожидал нечто подобное, но он никак не предполагал, что последствия его прыжка окажутся такими тяжелыми. Вспомнив о нем, Иртеньев через силу улыбнулся. Нет, тогда, стоя под скалой, он, признаться, не надеялся даже уцелеть, а так, если его не найдут, есть шанс кое-как отлежаться.

Ременная петля, туго перетягивавшая запястье, дернулась, Иртеньев повернул голову и увидел, что ишак, пытаясь достать губами свежую травку, натянул примотанный к руке повод.

— Ну что, приятель, выручишь? — подмигнул ослику Иртеньев и прикрыл глаза.

По сути дела, этот серенький, с потертостями на боках ишачок, мирно пасшийся в трех шагах, которого Иртеньев сейчас больше всего боялся потерять, в сложившейся ситуации был его единственной надеждой.

Вчера ближе к вечеру, далеко обойдя кукурузное поле, Иртеньев выбрался на малонаезженную дорогу, шедшую в нужном направлении, и по ней вышел к небольшому селению. Показываться кому-либо на глаза в планы Иртеньева никак не входило, и он, спрятавшись за забором, какое-то время наблюдал за улицей, пока не приметил у одной из оград привязанного к столбу ослика.

Уже по ходу действия, скрытно подбираясь туда, где мирно помахивал хвостом ишак, Иртеньев обдумывал последствия такого шага. Вне всякого сомнения, чекисты доведаются о пропаже, да и местные могут его заметить, однако, при всех минусах, ослик помогал Иртеньеву сберечь силы и, главное, — вы играть время.

Поэтому Иртеньев без колебаний отвязал повод и осторожно потянул ишака за собой. Единственно, что внушало ему опасения, так это характер осла. Очень могло быть, что тот просто-напросто упрется и никуда не захочет идти.

Однако ослик не только послушно побежал за Иртеньвым, он и потом, когда Вика наконец-то взгромоздился ему на спину, сам, без всякого понукания, зашагал по какой-то лесной тропинке, и поскольку она вела прямо в горы, новоявленному седоку оставалось только расслабиться…

Собравшись подтянуть ишака ближе, Иртеньев напряг руку с привязанным к ней поводом, и это движение сразу же отдалось болью во всем теле. Вика понимал: вот так просто лежать под деревом нельзя, но сил никаких не было, и, успокаивая самого себя, что еще минута-другая отдыха, и все станет на место, Иртеньев позволил себе забыться.

Сколько так продолжалось, понять он не мог, только вдруг ощутил странное беспокойство, сразу отогнавшее то ли полудрему, то ли полузабытье, которое навалилось на него. Вика, через силу, заставил себя открыть глаза.

Прямо на него смотрело дуло дробовика, а сам владелец ружья, стоя шагах в трех от дерева, напряженно присматривался к прилегшему у ствола Иртеньеву. Увидев, что незнакомец пришел в себя, охотник с несколько странной интонацией спросил:

— Слушай, зачем ишака крал, а?

Вика понял, что попался самым глупым образом, и, чтобы выиграть время, ответил вопросом на вопрос:

— А он что, и правда твой?

— Правда, правда. Я, понимаешь, думал, он отвязался, домой ушел, а его нет. Вот, следы сюда привели… — хозяин осла внезапно рассердился, его показное добродушие враз исчезло, и он прикрикнул: — Ну, говори, зачем крал?

Вика вздохнул и, неожиданно для себя самого, ответил правду:

— Выхода не было, видишь, и так пластом лежу…

Охотник, или кто он там, опустил дробовик, осторожно приблизился к Иртеньеву и первым делом ухватил примотанный к руке повод. Заполучив ишака обратно, его хозяин сразу успокоился, и теперь верх взяло обычное любопытство.

— Слушай, а ты кто?

— Человек… — негромко отозвался Иртеньев и в свою очередь пустил пробный шар: — А ты?

— Я? Васо…

Вика отчетливо понимал, что отпускать этого неизвестно откуда взявшегося Васо никак нельзя. Сейчас, оставшись без ишака, Иртеньеву придется неизвестно сколько лежать тут под деревом, а рассчитывать на то, что Васо никому ничего не скажет, было по меньшей мере наивно.

Вот когда Иртеньеву стало нестерпимо досадно оттого, что река сыграла с ним такую шутку. Еще вчера Вике и в голову не могло прийти, что он может оказаться в таком беспомощном положении.

Иртеньев еще раз окинул изучающим взглядом стоявшего перед ним человека, наскоро прикинул все «про» и «контра», но, отчетливо понимая, что другого выхода у него просто-напросто нет, наконец решился:

— Слушай, Васо… Помоги мне! Я заплачу…

Иртеньев как бы в бессилии прикрыл глаза, но в то же время продолжал из-под полуопущенных век настороженно следить за Васо, пытаясь по его реакции догадаться, чего следует ждать. Вика прекрасно понимал: человек, в горах отыскавший ишака по следам, может оказаться кем угодно…

Однако Васо почему-то медлил с ответом. Он смешно, совсем по-птичьи наклонял голову, как бы определяя, есть ли у бессильно лежащего под деревом человека хоть какие-то ценности, но в конце концов все-таки спросил:

— А у тебя что есть?

— Смотри… — Иртенеьев показал взглядом на лежавший чуть в стороне чемодан.

Еще явно колеблясь, Васо сделал один неуверенный шаг, потом другой, но то ли жадность, то ли любопытство пересилили, и он подтянул чемодан к себе, а затем, неловко поковырявшись с замками, откинул крышку.

Вряд ли лежавшая там скомканная кое-как одежда могла иметь привлекательный вид, однако, едва разглядев содержимое, Васо торопливо вытащил наружу еще не просохший, потерявший всякий вид полотняный пиджак и покосился на Иртеньева.

— Костюм белый, да?

Конечно же, называть побывавший в воде пиджак белым было большой натяжкой, и Вика криво улыбнулся.

— Как видишь…

Тем временем Васо быстро пересмотрел все, что Иртеньев запихал в чемодан, и вдруг, словно о чем-то догадавшись, сразу сменил интонацию:

— Слушай, ты почему мокрый? Что, в воду падал, да?

— Было…

Разговор сворачивал в нежелательную сторону, и Иртеньев сразу насторожился. Зато Васо, проявляя к мокрому костюму странный интерес, гнул свое:

— У водопада, да?

Иртеньев вздрогнул. Похоже, этот Васо знал больше, чем Вика предполагал, и стоило подумать, пропажа ли ишака или что другое погнало этого человека на поиски в горы. Однако выбора не было, и Иртень ев задал волновавший его вопрос в лоб:

— Откуда знаешь?

— Иса сказал.

Иртеньеву тотчас вспомнилась лохматая голова, внезапно высунувшаяся из кустов по другую сторону ущелья, но на всякий случай он уточнил:

— Иса? Козопас?

Похоже, последнее замечание пришлось весьма кстати. Во всяком случае, Васо тут же со странной готовностью согласно закивал головой.

— Да, Иса с козами был…

Потом Васо поспешно захлопнул крышку чемодана и, словно ставя точку, с неожиданным восхищением в голосе сказал:

— Значит, это ты со скалы прыгал?

После упоминания об Исе отказываться было просто смешно, и, коротко вздохнув, Иртеньев подтвердил:

— Да, я…

Реакция Васо оказалась совсем неожиданной. Приговаривая скороговоркой: «Ай, джигит! Ай, молодец!» — Васо сгреб ничего не понимающего Иртеньева в охапку и помог ему сесть на осла. Потом всучил Вике его чемодан и, ухватив ишака за уздечку, поволок его между деревьями куда-то вверх по склону.

Полностью отдавая себе отчет, что конец у этого странного путешествия может оказаться каким угодно, Иртеньев изменить уже ничего не мог, и ему оставалось одно: не зная, как сложится его судьба, покориться обстоятельствам…

* * *

Лежа за большим камнем, Иртеньев грелся, прижимаясь всем телом к мелкой и теплой гальке. С моря тянул легкий ветерок, совсем рядом шипела набегающая на берег волна, но воздух, несмотря на утро, уже достаточно прогрелся, и Вика мерз только потому, что на радостях перекупался.

Сейчас для Иртеньева главным было то, что здесь, на пока еще пустынном окраинном городском пляже, он, с наслаждением вдыхая йодистый морской воздух, в первый раз за последнюю неделю наконец-то испытал чувство относительной безопасности.

Позади остался ошеломивший Вику своей неожиданностью арест и вместе с ним реальная угроза тюрьмы или даже расстрела. Смертельно опасный, головоломный прыжок со скалы оказался счастливым, и авантюрный план побега, от безысходности задуманный в камере, как ни странно, принес удачу.

И уж совсем невероятным везением было встретить в лесу добряка Васо, который не только простил Иртеньеву кражу ишака, но и, привезя к себе в дом, позволил отлежаться в относительном уюте, дав возможность избитому Викиному телу залечить все раны и ушибы, нанесенные бешеным потоком.

Правда, присмотревшись к Васо, Иртеньев понял, что тот далеко не прост. Похоже, хозяин ишака жил весьма одиноко, обустроившись на лесной поляне, довольно далеко от селения. Во всяком случае, пока Вика у него отлеживался, никто не заглянул в стоявшее на отшибе жилье.

Однако когда весь лучившийся доброжелательством Васо прозрачно намекнул Иртеньеву, что может свести своего постояльца с людьми, скрывающимися в горах, Вика, не желая встревать ни в какие местные распри, улучил момент и, даже не попрощавшись, исчез из гостеприимного дома.

Конечно, назвать красивым такой поступок было никак нельзя, но Вика хорошо понимал, такие предложения не делают с бухты-барахты, а значит, местные инсургенты знают о человеке, сбежавшем из ЧК, и имеют на него виды.

Связываться с кем бы то ни было вовсе не входило в планы Иртеньева, и сейчас, задним числом анализируя свои действия, Вика не только не испытывал ни малейших угрызений совести, а наоборот, мысленно хвалил себя за находчивость.

Ход мыслей Иртеньева прервал солнечный зайчик, почему-то блеснувший прямо из гальки. Вика протянул руку и, к своему удивлению, обнаружил обломок опасной бритвы, неизвестно как попавший на окраинный пляж.

Секунду Иртеньев колебался, но потом, посчитав находку счастливым предзнаменованием, решительно открыл лежавший рядом чемодан. Поплотнее зажав пальцами найденный кусок лезвия, Вика принялся ловко подрезать ткань, державшую дешевую, сделанную из клееного картона, разделительную полость.

Вынув картонку из чемодана Вика подцепил уголок ногтями и, раздвоив склейку, поднял верхний лист. Оставшуюся снизу часть сплошь устилали плотно уложенные в ряд червонцы, а сбоку примостился аккуратно сложенный лист бумаги.

Иртеньев удовлетворенно хмыкнул, развернул бумажку и, убедившись, что вода не повредила напечатанный там текст, спрятал ее в карман. Потом сложил деньги в бумажник и, отбросив ненужную картонку в сторону, поднялся.

Несмотря на ветерок, солнце уже ощутимо припекало, на пляже начали появляться отдыхающие, и Вика понял, что пора собираться. Он быстро оделся, подхватил свой чемоданчик и неторопливо зашагал по едва заметной тропинке, выводившей с пляжа к железнодорожному полотну.

Идти в центр города Иртеньев не собирался, на оборот, он целенаправленно кружил по окраине, зная, что власть предержащие облюбовали это субтропическое местечко для своего отдыха, так что теперь у гостиниц и санаториев наверняка есть охрана.

Нужное заведение отыскалось довольно быстро. Увидев чуть перекошенную вывеску «Гольдман, мужской и женский портной», Иртеньев на всякий случай оглядел пыльную улочку с редкими прохожими и, не заметив ничего подозрительного, толкнул выкрашенную охрой дверь.

Услыхав звяканье колокольчика, навстречу посетителю из внутренних комнат вышел унылого вида пожилой еврей с висящим на шее портновским мет ром. Похоже, вид Иртеньева, одетого в сапоги, галифе и вышитую косоворотку, перехваченную кавказским наборным пояском с серебряными висюльками, не вызвал у хозяина никаких подозрений, так как он с готовностью поинтересовался:

— Чем могу служить?

— Тут вот какое дело… — Вика открыл чемоданчик и выложил на портновский стол мятый белый костюм. — Нельзя ли его привести в божеский вид?

— Отчего же… — портной развернул пиджак. — Хорошая работа, вот только вид…

— Вы знаете, я нечаянно под дождь угодил, — Вика поспешил пресечь вопрос, так и висевший на языке у Гольдмана.

— О, это у нас часто…

Портной согласно покивал головой, удивительно напомнив китайского болванчика, и сразу перешел к делу.

— Не извольте беспокоиться, отпарим, выгладим, — однако, не сумев сдержать профессионального любопытства, поинтересовался: — Вы, я вижу, на отдых… Не из столицы?

— Нет, я из тайги.

Говоря так, Иртеньев был совершенно спокоен, бумага, извлеченная из картонки, в случае чего, вполне могла подтвердить его слова.

— Ну тогда я, конечно, понимаю, откуда у вас такая борода, — Гольдман в первый раз улыбнулся. — Вы знаете, тут за углом такой себе Ефраим Кац держит парикмахерскую, и если хотите…

Мысль о парикмахере была здравой, и Вика уточнил:

— А сколько это займет времени?

— Часок, — ответил Гольдман и тут же принялся за костюм.

Парикмахерская Ефраима Каца действительно оказалась за углом. Хозяин, конечно тоже еврей, только, в отличие от Гольдмана, молодой и улыбчиво-жизнерадостный, сидя в единственном кресле перед зеркальным столиком, читал «Правду». Увидев Иртеньева, он мгновенно сорвался с места, бросил газету и, сдернув со спинки довольно чистое покрывало, предложил:

— Прошу.

Иртеньев уселся в кресло и, впервые за последнюю неделю как следует разглядев себя в зеркале, огорченно вдохнул. Гольдман не ошибся, разбойничью бороду, отросшую за это время, считать таежной было просто верхом вежливости.

— Как будем стричься? — Кац ловко накинул покрывало и аккуратно завернул его на шее Иртеньева.

Вика догадался, что парикмахер имеет в виду его бороду и, проведя ладонью по заросшему подбородку, приказал:

— Оставить, но…

— Понимаю, понимаю! Вы, я вижу, с дороги. Но, будьте уверены, сейчас у вас будет самый что ни на есть курортный вид… — и, вооружившись ножницами, жизнерадостный Кац принялся колдовать над головой Иртеньева.

Из парикмахерской Вика вышел посвежевшим, но странным образом почти сразу он начал испытывать некое беспокойство. Сначала Иртеньев не мог понять, откуда появилось это ощущение, но потом вспомнил зеркало и вздохнул. Стараниями Каца его лицо приобрело тот самый вид, по которому так недавно революционные солдатики узнавали в толпе господ офицеров.

Как это удалось обычному провинциальному парикмахеру, Иртеньеву думать было некогда, поскольку предстояло поскорее решить, как до поры до времени спрятать от лишних глаз безупречный пробор.

Впрочем, самый простой выход подсказала улица. Совсем рядом, наискосок от заведения Каца, Вика увидал вывеску «Головные уборы» и без колебаний устремился к, судя по всему, только что открывшемуся магазинчику.

Выбор, правда, оказался весьма невелик. На полках лежали кепки, полотняные картузы и явно залежавшееся с прежних времен соломенное канотье. Пока Вика разглядывал товар, продавец-осетин молча полез под прилавок и, выложив перед Иртень евым свалянную из мягкой шерсти абхазскую шляпу, заявил:

— Вот бери, то, что нужно…

Однако Иртеньев отрицательно покачал головой и, высмотрев среди кепок широкополую белую шляпу, показал на нее пальцем. Осетин пренебрежительно фыркнул, но шляпу подал, и Вика тут же взялся ее примерять.

И тут, к вящему удивлению Иртеньева, продавец-осетин рассердился:

— Слушай, скажи, зачем такую берешь? Совсем белый ворона будешь!

Вика мысленно сопоставил роскошную шляпу с кавказским пояском и рассмеялся.

— Не буду, мне Гольдман белый костюм чистит…

— Белый, да? — переспросил осетин и вдруг заулыбался: — Трость хочешь? Тяжелый такой, хо-о-роший…

Иртеньеву почудился в голосе продавца скрытый намек, и, поправляя на голове пришедшуюся впору шляпу так, чтобы поля прикрыли глаза, Вика кивнул.

— Давай, посмотрим.

Через какую-то минуту Иртеньев уже держал в руках изящную, но действительно тяжеловатую, украшенную серебром трость. Возле рукояти, в центре узора из блестящих, скрученных проволочек, разместилась овальная пластинка с гравированной надписью «Кавказъ».

Повинуясь внутреннему наитию, Иртеньев надавил на нее большим пальцем, одновременно потянув рукоять, и увидел, как в образовавшемся зазоре тускло блеснула сталь ловко спрятанного внутри боевого клинка. Вика поднял голову и встретился взглядом с выжидательно смотревшим на него осетином.

Нет, отказаться от такой штуки Иртеньев просто не мог, и когда после короткого торга он выходил из неприметного магазинчика, его руку, придавая уверенности, оттягивала новоприобретенная шпага-трость…

* * *

Тяжело груженный «Фомаг» подъехал к городу со стороны Осетинской поляны. Шофер, молодой ингуш, которому Вика всю дорогу рассказывал головоломную историю о погоне за якобы изменившей ему женщиной, был настолько очарован длинным повествованием, что даже отказался от оплаты.

Этому кавказцу были предельно понятны устремления Иртеньева, и он так их поддерживал, что Вика и сам начинал в них верить. К тому же, наверно, особую достоверность его выдумке придавала подспудно тлевшая обида на поступок Ирины.

Тем временем пыльная дорога, шедшая от ипподрома, незаметно превратилась в вымощенную булыжником мостовую, по обе стороны улицы появились сначала заборы, потом вытянувшиеся в ряд аккуратные кирпичные домики, и наконец грузовик остановился возле пустовавшей мечети.

Напутствуемый самыми лучшими пожеланиями проникшегося к нему неподдельным участием ингуша, Иртеньев выбрался из кабины, по мостику, представлявшему цельную каменную глыбу, перешел водосбросную канаву и направился в центр города.

Конечно, не мешало бы воспользоваться ингушским гостеприимством, но шоферу сегодня же предстояло вернуться обратно, и этот вариант отпадал. Впрочем, Иртеньев и так был ему благодарен за те семьдесят километров, которые удалось одолеть с неожиданной легкостью.

Хотя улица, на которую заехал «Фомаг», Иртень еву была неизвестна, куда идти, он знал. И точно, после четверти часа неторопливой ходьбы Вика вышел к обширному, окруженному домами воинскому плацу.

По его периметру проходила узкая, обсаженная тополями дорога, а по всей площади из-под травы там и сям выглядывали желтоватые лысины ракушечника, напластовавшегося здесь еще со времен Сарматского моря.

Эта часть города была очень уж памятна Иртень еву, и он, остановившись на краю тротуара, огляделся. Позади него высилось солидное здание бывшей гимназии с коваными полукружиями решетки по обе стороны входа, а чуть дальше виднелся массивный купол православного собора, от которого, вдоль дороги, тянулась цепочка вполне городских двухэтажных зданий.

Вика с прищуром посмотрел на дальний конец плаца и вдруг словно снова увидел приплясывавшего на месте гнедого жеребца с бабками, кокетливо перебинтованными голубым шелком, сидя на котором и держа шашку подвысь, полковник князь Орбелиани рапортовал генералу Фицхалаурову…

Стряхивая наваждение, Вика провел пальцами по глазам и, сойдя с тротуара, быстро пошел по хорошо натоптанной тропке, наискось пересекавшей плац. И сразу, едва Иртеньев оказался на открытом месте, он мысленно вернулся к своему положению.

Теперь Иртеньев думал не о том, что происходило на этом плацу двенадцать лет назад, а о том, что он, в своем белом костюме, оказавшись уже практически вне курортной зоны, начинает привлекать к себе внимание и, значит, пора менять облик.

Хорошо еще, что по пути Вика сумел поменять свой довольно приметный фибровый чемодан на вмес тительный докторский саквояж и стал походить на преуспевающего врача. Однако это дела не меняло, и надо было искать пристанище.

Пока что у Иртеньева оставалась одна цель: попытаться разыскать кого-нибудь из старых знакомых и с их помощью попробовать как-то устроиться. Правда, печальный опыт встречи с Ириной настораживал Вику, но, не имея надежных документов, другого выхода он не видел.

Именно эти рассуждения и привели Иртеньева на улицу Казачью, куда он вышел, миновав знакомый Конный двор. Застроенная невзрачными домишками, она кривыми поворотами плохо вымощенной дороги спускалась к заросшему лесом ущелью, по дну которого, как помнил Иртеньев, текла речонка Ташла.

Приостановившись возле какой-то наполовину вросшей в землю халупы, Иртеньев заколебался. Он никак не мог вспомнить, на каком повороте стоит мазанка его знакомого вахмистра, и сейчас оглядывался по сторонам, пытаясь углядеть какой-нибудь знакомый ориентир.

В этот момент из-за поворота показался молодой парень несколько приблатненного вида. Секунду Иртеньев колебался, но потом все-таки окликнул:

— Эй, послушай, ты местный?

— Ну, — парень остановился и как-то оценивающе посмотрел на Иртеньева.

— Не подскажешь, где тут Подопригора живет?

Парень зачем-то огляделся по сторонам и быстро кивнул.

— Пошли.

В его интонации прозвучала какая-то двусмысленность, и Вика внутренне насторожился. Но парень, весело посвистывая, повел Иртеньева дальше вниз, явно что-то высматривая по дороге, и Вика, откинув сомнения, зашагал следом.

По ходу Иртеньев засмотрелся на низкое окно, между рам которого были выложены немудрящие елочные игрушки, и тут, совершенно неожиданно налетев сбоку, парень втолкнул Вику в закуток между домами.

— Ты что! — опешил Иртеньев.

— А то! Давай, фраер, котлы, лопатник, живо!

В руке у парня оказался неизвестно откуда взявшийся нож, и Вика понял, что перед ним обыкновенный урка, решивший воспользоваться моментом. Секунду Иртеньев оценивающе смотрел на противника, а потом деланно засуетился.

— Сейчас, сейчас…

Ставя саквояж на землю, Вика перехватил заинтересованный взгляд урки и, поняв, что внимание парня отвлечено, незаметно переложил трость в левую руку, одновременно нащупывая пальцем гравированную надпись «Кавказъ».

Шпага с визгом вышла из ножен, парень испуганно отпрянул, но сзади была стена дома, о которую он ударился спиной, а Вика, мгновенно сделав парадный выпад, упер острие клинка в шею незадачливому урке и зло прошипел:

— Ты на кого тянешь, сявка?

— А ты кто? — парень осторожно повернул голову, чтобы еще раз взглянуть на Иртеньева.

— Я? Граф, — Вика назвал довольно употребительную кличку и лениво поинтересовался: — Кодла твоя где?

— Нету… — протянул парень и, чувствуя, как ослабло давление острия, завертел шеей.

— Тогда проваливай, — Вика совсем опустил шпагу и, потеряв всякий интерес к урке, равнодушно проследил, как тот порскнул за угол и исчез.

Иртеньев спокойно сложил трость, поднял саквояж и огляделся. Хотя стычка произошла в проходе между домами, кто-нибудь мог ее видеть, а значит, оставаться здесь, на Казачьей, было неразумно, и Вика решительно зашагал по улице, направляясь назад к верхнему рынку.

К тому моменту, когда Иртеньев дошел до входных ворот, торговля там уже заканчивалась, но ларьки, выстроившиеся вдоль базарного забора, еще были открыты, и Вика, облюбовав пивной павильон, стоявший как раз напротив давней почтовой станции, вошел внутрь.

Помещение было забито до отказа, и хотя белый костюм здесь просто бросался в глаза, Иртеньев, едва увидев подававшиеся тут, как закуска, маленькие баранки, где из пропеченной корочки проступали крупные кристаллы соли, плюнул на все опасения и, взяв кружку пива, пристроился за крайним столиком.

Какое-то время Вика, не глядя по сторонам, с наслаждением цедил пиво, до тех пор, пока рядом не послышалось угрожающее шипение:

— Ты зачем, дядя-граф, хорошего пацана обидел?

Лениво оторвавшись от кружки, Вика посмотрел на откуда-то взявшегося затрапезного визави, машинально отметил про себя, что у напавшего на него урки таки была кодла и зло отрубил:

— Еще вякнешь, так я тебе кишки прямо здесь выпущу…

Не ожидавший такого ответа дядя вскинулся, а Иртеньев, неожиданно узнав собеседника, весело свистнул:

— Ты когда с кичи слинял?

Бывший сосед по коммуналке, тот самый, благодаря которому Вика угодил на высылку, неиспове димыми путями оказавшийся за его столиком, ка кое-то время напряженно присматривался к Иртень еву, а потом, видимо все-таки узнав, неуверенно про тянул:

— Погодь-погодь, так это вроде как ты…

— Вроде, — ухмыльнулся Вика и жестко добавил: — Забыл, как нам в участке очную ставку делали?

— Ты смотри… — бывший сосед удивленно открыл рот и, наконец-то узнав Иртеньева, тоже заулыбался. — Значит, ты Граф? Ну, если так, то и я Бык…

— Бык, говоришь? — Вика неопределенно хмыкнул. — Так тебя ж, как я помню, вроде Васькой зовут…

— Так и ты, — в свою очередь Бык нахально осклабился, — пока мы в соседях были, Графом не звался… Или все же Граф?

— Ага, панельный, — оборвал его Вика и, на всякий случай уходя от уточнения какой же он на самом деле Граф, коротко бросил: — У тебя хаза есть?

— Есть…

— Где?

— На Бибертовой даче, за архиерейским прудом.

— Знаю, это по Кавалерийской…

Вика действительно знал, куда надо идти. Он даже вспомнил этот архиерейский пруд, обрамленный стенкой из ракушечника довольно большой прямоугольник воды, с проложенной вокруг него уютно-тенистой аллеей. Секунду поколебавшись, Иртеньев отставил недопитую кружку и поднялся.

— Пошли, по дороге договорим.

Услыхав такое безапелляционное заявление, бывший сосед какое-то время, видимо решая, как поступить, еще присматривался к Вике, но потом неопределенно протянул:

— Ну ладно…

Все так же лениво он вылез из-за стола и впереди Иртеньева пошел к выходу…

* * *

Позванивали проушины свободно болтавшихся бандажей верхних полок, дребезжал всеми частями изъезженный донельзя плацкартный вагон, и сквозь закоптившееся стекло висевшего на стенке фонаря едва виднелась оплывшая за ночь толстая «железнодорожная» свеча.

В самом углу, опершись локтями на откидной столик, удобно устроился Вика Иртеньев и, глядя в окно, бездумно наблюдал, как за немытым стеклом неспешно проплывает августовски-жаркая полынная степь.

Время от времени он поворачивал голову, и тогда его взгляд упирался в сидевшего напротив Ваську Быка. За те сутки, что прошли с момента выезда со станции Тихорецкая, где им удалось сесть в поезд, присмотреться повнимательнее к своему спутнику Вике не удавалось.

Поначалу вагон был набит, что называется, «под завязку», и только сейчас, на последнем, самом коротком перегоне, пассажиров наконец-то поубавилось — на тряских лавках сидело всего человек сорок, многие из которых, уже приготовившись к выходу, держали вещи в руках.

А присмотреться повнимательнее следовало. После сумбурной встречи в прибазарной пивной прошло двое суток, и Вике надо было наконец-то определиться, так как до сих пор по-настоящему спокойной минутки, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию, ему не представилось.

Уже одно то, что, очутившись в кодле, где Бык оказался кем-то вроде главаря, Вике пришлось все время быть настороже, никак не способствовало размышлениям. Во всяком случае, ночь на хазе у Бибертовой дачи Вика провел без сна, ожидая чего угодно, и смог так сяк «кемарнуть» только в поезде.

Впрочем, сама поездка тоже настораживала. Вика никак не мог уяснить, с какого такого дива в общем-то мало знакомый ему Васька Бык принялся всячески обхаживать нежданого гостя и даже сам предложил дальше ехать вместе.

Благорасположение бывшего соседа распространилось так далеко, что он, критически проследив, как Вика меняет свой вызывающий костюм на одежду попроще, дал ему свой картуз, а для перевозки вещей вручил плетеную дорожную корзину.

Причем все это Бык проделал втайне от своих дружков, что тут же натолкнуло Вику на одну мысль. По любому раскладу выходило, что Бык по каким-то причинам решил бросить кодлу, а вот зачем он настойчиво увязывался вслед, Вике было неясно.

Вообще-то сейчас, когда опасность столкновения со всей кодлой исчезла, а сама шпана осталась далеко, Вике даже до некоторой степени было интересно, с какого-такого дива патентованный уголовник Васька Бык потащился за ним.

Откровенного разговора оба пока избегали, и Вике оставалось только строить предположения, на всякий случай успокаивая себя тем, что теперь-то ему ничего не стоит, соскочив на любом полустанке с поезда, избавиться от Васьки, а вместе с ним и от всех своих опасений.

Но пока все оставалось по-старому. Дребезжащий вагон не спеша катился к конечной станции, Васька Бык безмятежно дремал на своем месте, и единственно, чего опасался Вика, так это того, чтоб корзина, засунутая на третью полку и ерзавшая там от постоянной тряски, не свалилась ему на голову.

Из этого почти полудремотного состояния Иртень ева вывел короткий и неожиданно громкий паровозный гудок. Вика торопливо выглянул в окно и увидел, что их вагон, заметно уменьшая ход, как раз проезжает мимо станционной будки, за которой виднелись подъездные пути и стоявший у разгрузочной рампы товарняк.

Среди пассажиров началось общее оживление, все начали доставать вещи, а наиболее нетерпеливые, держа перед собой узлы и баулы, уже заторопились к выходу. Вика тоже поднялся, снял с верхней полки свою корзину и, поставив ее рядом с собой, кивнул тоже начавшему суетиться Быку:

— Ну что, вроде приехали…

По всем признакам пассажирский перрон был со оружением временным. От него еще тянулись железнодорожные колеи, чтобы там, дальше, затеряться между строящихся заводских корпусов и свежевырытых котлованов. Еще дальше проглядывало уже готовое здание, где из короткой и толстой трубы клубами валил густой, ядовито-желтый дым.

Зато в другую сторону от возвышенности, на которой была построена станция, плавно спускаясь вниз, к реке, тянулась целая череда шатровых крыш одноэтажных домиков, судя по всему, давно обосновавшегося здесь поселка.

Дождавшись, пока схлынет толпа пассажиров, Вика вместе с Быком потащились по пыльной улице и почти сразу набрели на местный базар. Тут за длинными, грубо сколоченными столами маячили бабы в светлых платках, предлагавшие свой немудрящий товар.

На их прилавках вперемежку была навалена свежая рыба, большие, мясистые даже на вид помидоры и всяческая зелень, а чуть в стороне от торговых рядов, подпертые для надежности поставленными на реб ро досками, целыми горками высились знаменитые астраханские арбузы.

Увидев, что Вика поставил корзину на землю, Васька Бык удивленно спросил:

— Ты чего это, Граф?..

— Подожди. Я сейчас… — кинул ему Иртеньев и, оставив корзину стоять на дороге, прямиком направился к ближайшей арбузной пирамиде.

Купив буквально за копейки полосатого «астраханца», Вика вернулся к напарнику и предложил:

— Пошли, пристроимся где-нибудь, — после чего подхватил корзину и, не дожидаясь согласия, пошел вперед, держа на согнутом локте все время норовивший вывернуться арбуз.

Подходящее местечко отыскалось в самом конце улицы. Дорога здесь заканчивалась и, превратившись в натоптанную тропинку, круто шла вниз к реке. Для облегчения спуска по косогору были проложены два лестничных марша, упиравшиеся у самой воды в ровную площадку, от которой к стоявшему у берега на якорях дебаркадеру тянулись узенькие мостки.

Окинув глазом водную гладь, где были заметны плывшие по течению радужные нефтяные разводы, Вика удовлетворенно хмыкнул, сел на слегка прогнувшуюся под ним корзину и, сноровисто раскалывая арбуз на аппетитные дольки, бесцеремонно хлопнул его о землю.

Уже позже, с удовольствием поедая сочную мякоть, Вика, как бы между прочим, спросил у увлеченно чавкавшего арбузной скибкой Быка:

— Ну и зачем это я тебе понадобился?

Похоже, Бык ждал такого вопроса, потому что ответил сразу:

— Виды у меня на тебя, Граф…

— Это какие же? — Вика отбросил выеденную корку и взялся за следующий кусок арбуза.

— Ты, как я вижу, не щипач и не скокарь, и вроде как не с финкой ходишь. У тебя и сейчас вид бухгалтерский, а одеть, так ни дать ни взять фраер. Значит, что? Остаются картишки. Курорт, дамочки, или нет?

Признаться, Вику весьма удивило не только такое заключение, но и сравнение с бухгалтером, однако он, никак не подав вида, неопределенно ответил:

— Почему же нет? Очень может быть…

Предположение, так неожиданно высказанное Быком, заставило Иртеньева взглянуть на свое положение совсем с другой стороны. Во всяком случае, мысль о том, что следует немедленно распрощаться с Васькой, Вика на какое-то время откинул.

Со своей стороны, похоже, Бык воспринял паузу в разговоре как должное и, только дав Вике время подумать, смачно выплюнул на землю арбузные семечки.

— Ты, Граф, вот что… Расскажи-ка мне, как смылся. А то тебя, по моим прикидкам, далековато отправили.

Похоже, Бык всерьез принялся прощупывать Иртеньева, и Вика, не таясь, рубанул прямо:

— Я не слинял. Рыжьем откупился.

Нет, такого ответа Бык вовсе не ожидал. Его глаза удивленно раскрылись, и, не скрывая растерянности, он спросил:

— Золото?.. Откуда оно у тебя?

— Тайга большая, народ всякий ходит…

Интонации, прозвучавшие в ответе, заставили Быка посмотреть на Иртеньева совсем другими глазами. Во всяком случае, в следующем вопросе прозвучало явное уважение:

— И много дал?

— Не очень. Жестянку от монпансье, полную.

По своему опыту Вика знал: чтобы вранью поверили, надо по возможности говорить правду. Дальше, убедившись, что нужный результат есть, Вика поднялся, сбросил с дорожки набросанные там арбузные корки в сторону, взял вещи и без дальнейших объяснений начал спускаться по деревянным ступенькам лестницы вниз, к дебаркадеру.

* * *

Вика смотрел на массивную резную дверь, на слегка потемневшую от времени бронзовую ручку в виде львиной лапы, на оборванную цепочку старого колокольчика, и ему начинало казаться, что время стремительно покатилось вспять. Особо напомнил прошлое знакомый до боли длинный, перекрывавший весь тротуар, жестяной козырек парадного подъезда.

Из-за своей длины он опирался не только на стенные кронштейны, но и на две тонкие чугунные колонны каслинского литья, установленные на самом краю бордюра, и Вика с трудом отогнал мысль, что вот-вот здесь, как в былые времена, остановится дедушкин выездной экипаж.

И мостовая тут была все та же. Выложенная на расстоянии двадцати саженей, что точно соответствовало ширине двора, шлифованным камнем, положенным не просто в песок, а на специальную бетонную подушку. Не отличаясь, на первый взгляд, от обычной булыги, она была такой гладкой, что даже простая телега проезжала мимо дома без обычного грохота.

Да, здесь прошло его детство, и сейчас в доме еще должна проживать сестра с сыном. Правда, последний раз Вика видел их три года назад в Мос кве, когда они попытались обосноваться в столице, но, поскольку им это не удалось, сестра вернулась в дедушкин дом, хотя, как она опасалась, к тому моменту его мог занять кто угодно, превратив уютное жилье в коммуналку.

Стряхнув наваждение, вызванное потоком воспоминаний, Вика подошел к двери и нажал ручку. Львиная лапа привычно пошла вниз, но, похоже, замок был закрыт на ключ. Безуспешно подергав дверь, Вика поймал конец свисавшей вдоль косяка цепочки и потянул. Однако, судя по тому, что цепочка просто болталась, колокольчика там, за дверью, не было вовсе.

С минуту недоуменно постояв перед закрытой дверью, Вика хлопнул себя ладонью по лбу и тихо рассмеялся. Да конечно же, дом наверняка заселили, и новые жильцы, как и везде, первым делом наглухо закрыли парадное, а потом неизвестно почему дружно начали пользоваться черным ходом.

Вика торопливо обошел дом, через незапертую боковую калитку проник во двор и принялся недо уменно осматриваться. Царившее здесь запустение поразило Иртеньева. На месте благоухавшего раньше цветника оказалась замусоренная площадка, деревья, затенявшие беседку, были вырублены, а от нее самой остался только колотый фундамент. И завершала картину общего разора натянутая поперек двора бельевая веревка, на которой сушились какие-то обноски.

Вика повернул голову, посмотрел вверх и облегченно вздохнул. Большой балкон с вычурной деревянной балюстрадой все так же нависал над верандой, и в широком окне мезонина не было ни одного выбитого стекла.

Вика улыбнулся, и тут снова нахлынувшую было волну воспоминаний оборвал прозвучавший за спиной женский голос:

— Гражданин, вам кого?

Вика резко обернулся и увидел, что на крыльцо флигеля вышла пожилая женщина, державшая в руках таз со свежевыстиранным бельем. Иртеньев подошел ближе и, остановившись шагах в трех от ступенек, сказал:

— Здравствуйте, уважаемая. Я из Москвы, проездом. Вы мне, случайно, не подскажете, как мне найти… — Вика полез в карман, вытащил первую попавшуюся бумажку и, сделав вид, что сверился с ней, наконец-то закончил: — Богданович, Софью Егоровну…

— Егоровну? — женщина удивленно воззрилась на Иртеньева. — А что такое?

— Видите, тут такое дело, — слегка замялся Иртень ев. — Меня просили передать…

— Эва, милок, хватился! Померла твоя Егоровна, — женщина оперла тяжеловатый таз о перила. — Год уже как померла.

— Как умерла? — опешил Вика.

— А так, — женщина снова подняла таз. — Некогда мне с тобой, милок, растабаривать, у меня вон работа…

— Позвольте помочь, — нашелся Вика и, приняв из рук женщины таз, пошел следом за ней к натянутой через двор веревке.

Не ожидавшая такой любезности женщина сразу подобрела и еще на ходу, доставая из таза туго скрученную мокрую простыню, начала выкладывать начистоту:

— Скажу тебе по правде, прихварывала она здорово. Так и опять же, понимать надо, была хозяйкой, а стала жиличкой… — женщина ловко закинула на веревку отдающую влажным теплом простыню и, роясь в тазу, закончила: — Ну а обратно кады расселять собрались, и вовсе слегла…

Вика только сейчас сообразил, что из дома во двор никто не показывается, и слегка растерялся.

— Вы что, хотите сказать, совсем выселить?.. Выходит, там совсем пусто? — Вика неуверенно показал на имевшую вполне обжитой вид веранду.

— И как же, милок, держи кармана шире, — женщина сердито поджала губы. — Начальник с семейством дом занял.

— Вот оно что… — Вика вспомнил, как напрасно тряс ручку парадного, и уточнил: — А они что, все на службе?

— Ну ты, милок, и скажешь, — женщина хрипловато и как-то невесело рассмеялась. — Начальничек этот своих домочадцев куда-то отдыхать спровадил, а сам охальничает напропалую…

— Охальничает? — удивился Иртеньев. — Это как же?

— Да как охальничают, — женщина бросила злой взгляд в сторону веранды. — Почитай, кажинную ночь девок к себе таскает…

Услышав такое, Иртеньев надолго замолчал и, только когда таз с бельем, который он так и носил следом за женщиной, совсем опустел, Вика осторожно поинтересовался:

— Как мне сказали, у этой Софьи Егоровны сын есть, он вроде как жил с ней, так, может, с ним можно поговорить?

— Эва, хватился! — добродушно упрекнула женщина Вику, забирая у него ставший совсем легким таз. — Как ты, милок, с ним говорить будешь? Он же пацан совсем…

— Ну все-таки, — мягко возразил Иртеньев.

— Да ты, видать, не понял, к чему я… В сиротский дом мальца определили, милок.

Женщина направилась к флигелю, Вика машинально пошел за ней и уже возле крыльца спросил:

— Может, вы скажете, где у вас этот сиротский дом? А то мне неудобно как-то, был здесь и не узнал, а так я выкрою время и зайду, поспрошаю…

— Да не зайдешь ты, милок, не зайдешь, — женщина задержалась на ступеньках. — В другой город его услали.

— Хоть бы узнать, в какой… — сокрушенно вздохнул Вика, и тут женщина, видимо, окончательно проникнувшись к нему симпатией, сказала:

— О, совсем запамятовала! Витька, это сын Егоровны, моему внуку Петьке намедни письмо прислал. Пойду гляну, а ты тут погодь, милок, а то у меня в комнате парко.

Женщина скрылась за дверью, и Вика, оставшись один, смог наконец-то осмыслить услышанное. То, что его сестра умерла, Вика до конца осознал только сейчас, и сразу все его планы, расчеты и предположения в очередной раз пошли псу под хвост.

Больше того, Вике стало не до своих забот, и всеобъемлющая скорбь медленно охватила его, заставив в который раз вспомнить прошлое и те незабвенно-счастливые дни, которые беззаботным мальчишкой он провел именно в этом доме…

Из этого странного состояния полупрострации Вику вывел прозвучавший почти над самым ухом вопрос:

— Эй, милок, ты эт чего?..

Вика встрепенулся, как смог взял себя в руки и, осознав, что женщина, успев вернуться, уже стоит рядом, держа в руках смятый конверт, быстро спросил:

— Это то письмо?

— Да тут, такое вышло, милок… — женщина чуть виновато посмотрела на Иртеньева. — Петька-то, вахлак этакий, само письмо куда-то закинул, вот конверт только и валялся…

Вика взял конверт, покрутил его в руках и, увидев четкий штамп и обратный адрес, как бы между прочим, поинтересовался:

— А поговорить-то с вашим Петькой нельзя?

— Ну, он как с утра на реку убег, то только вечером и заявится. Так что звиняй, милок…

Женщина сочувственно покачала головой, вздохнула и, оставив не нужный ей конверт Иртеньеву, ушла в дом. А на Вику ее слова о реке произвели странное впечатление. В памяти почему-то возник старый колесный пароход, носивший новое название «Пестель», на котором они с Быком плыли сюда и где Васька успел посвятить Иртеньева в свои замыслы.

Конечно же, ход Васькиных размышлений оказался весьма убог. По его предложению, им следовало отправиться на какой-нибудь курорт, где Иртеньев, знакомясь с состоятельной публикой, мог выяснить, у кого есть деньги, а потом уже Бык, действуя «по наводке», потрошил бы очередного фраера.

Нечего и говорить, что в душе Иртеньев сразу отверг такую перспективу, но сейчас, глядя на закрытое окно мезонина, Вика по странной ассоциации вдруг вспомнил свои детские шалости, и именно они натолк нули его на одну мысль…

* * *

Время повернуло к полуночи, и в наступившей тишине было хорошо слышно, как в расположенном за три квартала городском саду духовой оркестр доигрывает последний вальс. Вика, стоявший под тем самым длинным навесом, опиравшимся на чугунные колонны, посмотрел в оба конца темной улицы и, не заметив ничего подозрительного, смыкнул топтавшегося рядом Ваську Быка.

— Пора…

Кольцо калитки слабо звякнуло, и две тени проскользнули во двор. В окнах флигеля не замечалось и огонька, свет фар одиноких автомобилей, изредка проезжавших по улице, сюда не проникал, и оттого темнота здесь казалась особо густой.

Не выходя на середину двора, Вика и Бык осторожно прокрались к тому месту, где от угла балкона с крыши спускалась водосточная труба. Тут Вика, нащупав вбитую в стену скобу, первым делом проверил ее на прочность. Потом, держась обеими руками за трубу и пользуясь скобами как ступеньками, он начал осторожно подниматься вверх.

Забравшись на балкон, Вика принялся осматриваться, и в этот момент влезший следом Бык, зацепившись за что-то, чертыхнулся. Вика зло цыкнул на Ваську и на всякий случай прислушался, но похоже, в доме все было тихо.

Освоившись, Вика подошел к окну и провел рукой по краю рамы. Нащупав едва заметную вмятину, Иртеньев хмыкнул, достал перочинный нож и стал ковырять раму лезвием. Вниз посыпался всякий мусор, и уже через минуту, вставив палец в расковырянное гнездо, Вика ногтем прочистил паз, сделанный на металлическом стержне оконной защелки.

В перочинном ноже Иртеньева, кроме двух лезвий, имелась еще отвертка, и, воспользовавшись ею, Вика с некоторым усилием повернул хвостик запора. Выждав немного, он осторожно надавил на раму, и окно легко, так же как раньше, открылось.

На какой-то момент Вике вдруг показалось, что никакого временного промежутка не было и это он сам после затянувшейся прогулки незаметно забирается в свою комнату, но это был только миг, и в следующую секунду Иртеньев, стараясь не шуметь, уверенно перекинул ногу через подоконник.

В полумраке можно было кое-что разглядеть, и этого было достаточно, чтобы понять: теперь в мезонине никто не живет, и, больше того, сюда наверх зачем-то постаскивали всякую рухлядь. Во всяком случае, комната оказалась захламленной, и, пробираясь к двери, Вика старался чем-нибудь не за греметь.

В верхнем коридорчике царила полная темнота, но Вика, помнивший все до мелочей, шепотом предупредил пробиравшегося следом за ним Ваську:

— Ступеньки наверняка рассохлись. Идем по-над стеночкой, чтоб скрипу поменьше было…

Пройдя коридор и на ощупь отыскав перила, они начали потихоньку спускаться, но примерно на середине марша Бык схватил Вику за руку.

— Скрипит…

Но это скрипела не лестница. Откуда-то снизу, из темноты, явственно доносился ритмичный скрип кровати, сопровождавшийся сдавленным женским стоном. Поняв в чем дело, Бык скабрезно выдохнул прямо в ухо Иртеньеву:

— Во, пофартило! Тепленькими прихватим.

Однако Вика не разделял радости напарника. Ситуация явно осложнилась, и, придержав Быка, так и рвавшегося к двери, за которой слышался сладострастный стон, Вика быстро надвинул кепку пониже, достал из кармана большой носовой платок и, связав его углы у себя на затылке, почти до самых глаз прикрыл импровизированной маской лицо.

Теперь, когда стало ясно, что, кроме этих двоих, сейчас резвящихся на кровати, в доме больше никого нет, уже не таясь, Вика с Быком спустились вниз и остановились перед дверью, за которой вдобавок послышалось громкое мужское сопенье. Видимо, дело там, в комнате, шло к финалу, потому что женщина внезапно зашлась в крике, и Бык, не выдержав, толкнул Вику.

— Давай!

Повинуясь скорее инстинкту, чем команде, Иртень ев рывком распахнул полуприкрытую дверь и щелк нул выключателем. Картина, открывшаяся перед ними, была впечатляющей. На широкой кровати среди раскиданных простыней торчал жирный мужской зад, а над ним коротко вздрагивали голые, задранные высоко вверх, женские ноги.

Пораженные увиденным Вика и Бык замерли на месте, и тут женщина, видимо первой заметив посторонних, возмущенно выкрикнула:

— Ты еще и других позвал!..

Лежавший сверху мужчина, похоже, только-только начал что-то соображать и, повернувшись, не столько испуганно, сколько недоуменно спросил:

— Вы кто?..

И тут Васька Бык, перехватывая у Вики инициативу, рявкнул:

— Слазь с бабы, фраер! Поговорить надо…

— Ой, так то ж бандюги! — наконец-то поняв, кто перед ней, взвизгнула женщина и, на ходу прикрываясь подхваченным с постели пикейным одеялом, забилась в угол.

Одновременно взгляд у севшего на кровати мужчины стал вполне осмысленным, он злобно сощурился и вдруг метнулся к стулу, на спинке которого висела его одежда. Но Вика, напряженно ждавший реакцию на их вторжение, среагировал мгновенно.

Удар ботинком отбросил резвого мужика под кровать, а сам Вика, не имея сил глазеть на эти жирные телеса, брезгливо взял со стула шелковые сиреневые кальсоны и швырнул их в руки ерзавшему на полу хозяину.

— Ну-ка, оденься, падаль! — и пока тот дрожащими руками натягивал кальсоны на свои густо поросшие черным волосом жирные ляжки, Вика, собираясь бросить на пол еще и брюки, вдруг ощутил в руках некую тяжесть.

Как почти сразу догадался Иртеньев, в хозяйских штанах был браунинг, и Вика тут же, как можно незаметнее, переложил пистолет себе в карман. Затем, убедившись, что новый владелец дома справился с кальсонами, Вика кивнул Ваське:

— Свяжи ему ноги! Полотенцем!

Бык с готовностью рванул мужика за лодыжку, и уже через минуту хозяин валялся у кровати с туго связанными щиколотками, а Вика, поняв, что наступил удобный момент, бросил напарнику:

— Ты займись им, а я уберу бабу…

— Не надо! — истерически выкрикнула женщина, но Вика, не обращая внимания на вопли, бесцеремонно выволок ее в коридор.

Там немного опомнившаяся женщина, цепляясь ему за руки, принялась умолять Иртеньева:

— Дяденька, не убивайте! Не убивайте…

Причинять ей зло у Иртеньева и в мыслях не было, однако припугнуть следовало, и он грозно прошипел:

— Жить хочешь?

— Дяденька… Да я для вас… — видимо, воспринимая все на свой лад, она тут же потянула с себя одеяло, обнажив до половины тугое, крепко сбитое тело, и залопотала: — Я ж к этому, потому как он начальник… Понуждал, а у меня работа…

Вика отлично понимал, что, стремясь его разжалобить, женщина, скорее всего, просто врет, но какая-то доля правды в ее словах, безусловно, была, и уж, конечно, не от большой любви она легла в постель к тому жирному борову.

Иртеньев только здесь, в коридоре, сумел ее разглядеть. Она была плотненькая, еще совсем молодая и чем-то напомнила Вике Полю. Не раздумывая долго, Иртеньев протащил женщину еще дальше по коридору и запихнул в туалет.

— Сиди здесь тихо! Жди, когда уйдем. Если пикнешь, пеняй на себя, — и Вика для острастки показал ей хозяйский браунинг.

Женщина благодарно пискнула, а Вика поскорее прикрыл дверь и, услыхав щелчок внутреннего запора, облегченно вздохнул. Теперь, когда он на какое-то время наконец-то остался один, можно было заняться и главным делом.

Из комнаты, где оставался Бык, послышались звуки ударов и приглушенный вой, а это могло означать только одно: Васька всерьез принялся колотить хозяина, добиваясь, чтобы тот сказал, где у него спрятаны ценности. Судя по состоянию дома и обстановке, таковые должны были быть, но как раз они сейчас интересовали Вику меньше всего. Временные жильцы еще ничего не успели перестроить, потому Иртеньев без труда прошел в бывший дедушкин кабинет и, ничего не опасаясь, зажег свет.

По какому-то наитию Вике казалось, что тут ничего не должно измениться, но, к сожалению, это было не так. Теперь комната явно была чьей-то спальней, и лишь дубовые панели по стенам, чудом не пошедшие на дрова, напоминали о былой обстановке.

Чтобы как-то сориентироваться, Вика пару секунд простоял у двери, а потом уверенно подошел к стыку панелей в левом углу комнаты. Рядом стоял громоздкий шкаф, и, ощупывая планку, Вика подумал, что ему повезло и передвигать эту махину не нужно.

Похоже, механизм тайника не пострадал, во всяком случае, когда Вика надавил ладонью, он почувствовал, как панель под его рукой легко повернулась. Вика поспешно заглянул в открывшийся проем и увидел, что на средней полке потайного шкафа стоит ларец.

Иртеньев повернул торчавший из замочной скважины ключик и, откинув крышку, увидел, что поверх бумаг и коробочек, почти доверху наполнявших старинный ларчик, лежит большой латунный ключ от оставшейся далеко в прошлом львовской квартиры…

* * *

Лодка, спешно купленная по случаю за шесть руб лей, была старой и текла так, что почти каждый час приходилось вычерпывать набиравшуюся на дно воду специальным совком. Впрочем, Вику это беспокоило мало, все равно в конце пути посудину предстояло или продавать по дешевке, или же просто бросить.

Вечерело, солнце опускалось все ниже, и нагретая за день вода дышала теплом. По обе стороны пароходного хода на волне покачивались белые и красные бакены, а на левом берегу торчал чуть покосившийся семафор.

Сидевший на веслах полураздетый Бык лениво греб, больше надеясь на течение, и Вика видел, как каждый раз, когда Васька делал очередной гребок, на его правом предплечье лениво изгибается вытатуированный там синий кинжал.

Сам Вика, жмурясь на игравшие по воде солнечные блики, думал. Идея уйти из города на лодке принадлежала ему, поскольку, зная основы сыска, он предполагал самый худший вариант, а это значило, что в запасе у них с Васькой всего один день.

Правда, обчищенный ими советский чинуша, в силу пикантных обстоятельств, возможно, и промолчит, но особых надежд на такой исход Вика не питал. Что же касается идеи Быка реализовать награбленное и устроить на какой-нибудь хазе кутеж, то Вика просто разругал его за дурость.

Пришлось даже кратко объяснить Быку, что на каждой малине найдется милицейский сексот, а любой барыга сдаст заезжих гастролеров за милую душу. Попытка же продать все на базаре самим, а равно поиск билетов на железнодорожном вокзале, не что иное, как прямая дорога в допр.

После таких доводов тугодум-напарник вынужден был согласиться, и сейчас, перед нежившимся на солнышке после в общем-то удачного вторжения в экспроприированный дедушкин дом Иртеньевым во всей красе возникла перспектива дальнейших, прямо скажем, бандитских действий, в сламе с Быком.

Нет, каким-то особым чистоплюем в подобных делах Вика, конечно же, не был, и какой-то вариант такого плана вполне допускал, но его настораживало другое. Уж больно неуравновешенным, а самое опасное, довольно туповатым показал себя Бык.

Именно поэтому перед Иртеньевым с особой остротой встал вопрос, как быть дальше? Вариантов, собственно, было всего два: или немедленно расплеваться с Васькой, или же, называя вещи своими словами, заняться грабежом и тогда уж, попавшись в один прекрасный момент, огрести по полной программе.

Пока Вика, нежась на корме, пытался построить логическую цепочку, Васька перестав грести и, пустив лодку по течению, вдруг спросил:

— Слушай, Граф, я вот все думаю, чего ты там в доме на морду платок напялил?

То, что Бык все-таки думает, несколько удивило Иртеньева, но на всякий случай ответ им был приготовлен заранее, и потому Вика спокойно сказал:

— Я, пока подходы высматривал, примелькался там, так что вполне опознать могли.

— Опознать, говоришь? — в голосе Быка откровенно звучало недоверие. — А я чегой-то решил, ты вроде как хозяина знаешь…

Выходило, что напарник все-таки что-то заподоз рил, и надо было его успокоить, но придумать Вика ничего не успел, так как Васька, опередив Иртеньева, заявил:

— Ты, Граф, я смотрю, чистеньким хочешь остаться, а по делу не так бы надо. Сначала вволю бы бабой попользовались, а опосля и кончили бы втихую обоих.

Иртеньев хорошо помнил, что Бык именно так собирался поступить, и Вике стоило большого труда отговорить Ваську. Но вот сейчас Бык снова заговорил о том же, и Вика окрысился:

— Ты что, дурак, всесоюзного розыска захотел?

— С чего вдруг? — вытаращил глаза Бык.

— А ты, олух, не видел, куда мы влезли? Это тебе что, барыгу какого-то в подворотне пришить?

— Так, значит, ты знал, куда мы шли… — опять взялся за свое Бык, но Вика резко оборвал его:

— Я всегда знаю, куда иду, — и замолчал.

Впереди по ходу у них был длинный остров, отделенный от берега довольно широкой протокой, и насупленный Бык заработал веслами, направляя лодку прямо туда. Одновременно из-за острова показался идущий им навстречу мощный буксир, тянувший вверх по течению сразу пять барж.

В предвечерней тишине звук над водой шел далеко, и Вика отчетливо слышал натужное пыхтенье машины буксира и даже ровный гул нефтяных форсунок его топок. Вике вдруг вспомнилось, как когда-то в детстве он видел такие же наливные баржи, на мачтах которых поднимались большие паруса, а вдоль бортов стояли ящики с землей «верхнего балласта».

Теперь ни парусов, ни балластных ящиков не было видно, и только неизменная лодка-«завозня», как обычно, была зачалена в самом конце каравана. На какой-то момент Вике показалось, что и буксир тот самый, виденный раньше, и значит, все осталось по-прежнему, вот только все идущие мимо пароходы просто поменяли названия на сугубо советские — без ятей и твердого знака.

Лодка вошла в протоку, и кустарник, густо разросшийся на острове, прервав так некстати нахлынувшие воспоминания, словно зеленым занавесом скрыл от глаз Иртеньева пароход, оставивший за собой только постепенно слабеющий шум машины.

Скорость течения в протоке была приличной, лодка быстро плыла вдоль узкой полоски островного пляжа, и, заметив, что Бык начал крутить головой, Вика спросил:

— Ты чего это?

— Ночевать здесь будем, — отозвался Бык, и Вика, решив, что Васька прав, посоветовал:

— Так давай сразу к берегу, не на «ухвостье» же ставать…

Догадавшись, что речь идет о нижнем конце острова, Бык резко загреб левым веслом, и лодка, сделав по воде плавный полукруг, мягко ткнулась в прибрежный песок.

Место для ночлега Бык подыскал быстро, и пока Вика на всякий случай привязывал к ближайшему корчу полувытащенную на пляжик лодку, Васька первым делом споро перенес их два благоприобретенных чемодана в кусты.

Убедившись, что лодку не унесет течением, Вика тоже забрал свой саквояж и, вслед за Васькой забравшись в заросли, начал осматривать выбранное под бивак место. Полянка Вике понравилась, во всяком случае, здесь вряд ли кто мог побеспокоить, да и ночной костер с берега видно не будет.

Оставалось позаботиться о топливе и приспособить на ночь в качестве подстилки хотя бы имевшийся в лодке парус. Но едва Иртеньев собрался поделиться своими соображениями с Быком, как внезапный и очень сильный удар по затылку швырнул Вику на землю.

В глазах у него мгновенно потемнело, и какое-то время Вика пролежал без движения, а потом, кое-как придя в себя и все еще до конца толком не понимая, что же с ним случилось, недоуменно посмотрел на Быка.

А Васька, оказавшийся почему-то совсем рядом, с наглой ухмылкой поглядывал на валявшегося у его ног Иртеньева. Этот взгляд был настолько красноречив, что до Вики только теперь дошло, кто ему так врезал, и он хрипло выдохнул:

— За что?

— А это чтоб ты, Граф, больно не выпендривался…

От жестокого удара голова гудела, соображалось плохо, но теперь Вика осознал главное: таким незатейливым способом уголовник Васька пытается подчинить его себе. Концентрируя волю, Вика сжался, но Бык, ничего не замечая, и дальше продолжал гнуть свое, напыщенно заявив:

— Я, может, специально на дело с тобой пошел, потому как надо посмотреть, какой ты есть. Вот и выходит, что ты слабак и хлюпик, а потому будешь у меня на подхвате. Мне такой давно нужен, а иначе ты б от моей кодлы никуда не делся. Секешь, Граф, про что само я речь веду?

— Само собой… — чтобы окончательно прийти в себя, Вике нужно было время, и потому он спросил: — Только с чего ты, Бык, взял, что я хлюпик?

Принявши вопрос как должное, Васька довольно осклабился:

— А следил я за тобой, Граф. Все время следил, и очень мне подозрительно после той хаты, что мы взяли, кто ты такой есть…

Так сложно выговорившись, весьма довольный собой Васька взял саквояж Иртеньева, поставленный рядом с чемоданами, и принялся сосредоточенно ковырять защелку. Нет, позволить какому-то зачуханному уголовнику шарить в саквояже, где лежали чудом уцелевшие фамильные ценности, Вика никак не мог и, полностью осознав, что другого выхода у него просто нет, незаметно сунул руку в карман, осторожно нащупывая теплую рукоять браунинга.

Но, видимо, Бык тоже краем глаза продолжал следить за Иртеньевым, потому как тут же, отбросив саквояж, напрягся, явно намереваясь снова наброситься на противника, и тогда Вика, понимая, что в его распоряжении доли секунды, выхватил пистолет и без колебаний нажал спуск…

* * *

Стоя перед воротами бывшего монастыря, превращенного новой властью в детский дом, Вика прикидывал свои возможности и одновременно пытался представить себе, как здесь все выглядело «во время оно».

На сегодняшний день это была конечная точка его последнего путешествия, затянувшегося на целых четыре дня. Впрочем, вспоминать все дорожные перипетии у Вики настроения не было. Достаточно и того, что сюда он добрался благополучно.

Касательно угрызений совести, то их у Иртень ева не имелось вовсе, поскольку за две войны он насмотрелся всякого, и единственно, что в сложившейся ситуации беспокоило Вику, так это возможность как можно тщательнее замести следы.

От лодки он избавился уже на второй день после памятной стоянки и дальше плыл по реке, меняя и облик, и пароходы. Потом, удачно продав взятые в доме чемоданы, ухитрился купить весьма объемистый баул, куда удалось не только сложить все, но даже спрятать купленную на курорте трость.

Сейчас этот баул, набитый весьма нужными на первый случай вещами, спокойно лежал в камере хранения городского вокзала, а в руках Вика держал свой неприметный саквояж, предпочитая из-за вполне понятных опасений всегда держать его при себе.

Впрочем, раздумывать долго было не о чем, и Вика, глянув последний раз на обшарпанные ворота, беспрепятственно проник на территорию бывшего монастыря мимо равнодушного старика, похоже, служившего здесь то ли сторожем, то ли дворником.

Открывшийся за воротами вид двора полностью соответствовал уже сложившемуся представлению. Группа когда-то весьма представительных, а теперь просто облезлых сооружений образовывала правильный прямоугольник, прорезанный из конца в конец дорожками, прятавшимися за остатками былых клумб.

По этим дорожкам деловито сновали шустрые мальчишки почти беспризорного вида, занятые непонятно какими делами, но, судя по всему, явно далекими от каких-либо мероприятий воспитательного толка. Вику, ожидавшего увидеть нечто на манер казармы, это поначалу весьма удивило, но потом он вспомнил, что сейчас лето и, значит, у здешнего населения каникулы.

Вика не торопясь шел по выложенной кирпичом дорожке, и тут на него буквально налетел худой, дочерна загорелый, полуголый пацан, на котором из всей одежды были только серые, съехавшие ниже пупа заношенные донельзя штаны из хлопчатки и солдатские ботинки с ощерившейся подошвой.

Вика, ловко перехватив встречного за плечо, задержал его и весело поинтересовался:

— Послушай-ка, любезный, я могу спросить?

— Ну… А чего тебе? — пацан охотно остановился и хитровато прищурился на Иртеньева.

— Подскажи-ка мне, кавалер, где найти Витю Богдановича.

— Шурку? — деловито переспросил пацан и, поковырявшись в носу, выложил: — А его Кот со своими только что за посадку повел.

— Это куда и зачем? — поинтересовался Иртеньев.

— А вон туда, — мальчишка махнул рукой в сторону каких-то деревьев, видневшихся за центральным зданием. — Бить там будут.

По интонации Вика сразу понял, что ситуация не допускает промедления, и, бросив словоохотливого мальчишку, заторопился в указанном направлении.

Как выяснилось, посадкой пацан назвал густо разросшийся монастырский сад. Оказавшись там, при виде нечищеных зарослей, Вика в первый момент даже растерялся, не зная куда идти. Но тут из-за кустов донесся какой-то шум, и Вика поспешил туда.

Да, там была драка. Сбившись в кучу, шпанистая мелкота бросалась на взъерошенного мальчишку, пытаясь сбить его с ног, а тот, крутясь на месте и выставив перед собой уже окровавленные кулаки, яростно отбивался.

Тут же, стоя чуть в стороне, торчал приблатненный пацан постарше, и по его ухмылке, да и по всему виду, Вика догадался, что это и есть Кот. Ощутив прилив злости, Вика схватил валявшуюся под ногами палку и бросился на дерущихся.

— Ах вы, сволочи! Пятеро на одного?

Пацанье враз повернулось к Иртеньеву, а их главарь, чувствуя за собой численное превосходство, даже загоношился:

— Но, но, ты!..

От такой наглости кровь бросилась Вике в голову, и он, не рассуждая долго, от души вытянул блатного вдоль хребта палкой. Не ожидавший такого афронта Кот взвизгнул, а затем и он сам, и его кодла, мгновенно сообразив, что с ними шутить не будут, порскнули врассыпную.

Теперь на середине вытоптанной площадки остался только избитый мальчишка, который первым делом принялся деловито обтирать кровь с костяшек на своих кулаках. Вика присмотрелся внимательнее и, угадавши в здорово побитом лице такие знакомые черты, уверенно позвал:

— Витя!

Мальчишка дернулся, недоуменно посмотрел на Вику и вдруг радостно ахнул:

— Дядя Викентий?

— Ну я это, я… — смущенно начал Вика, но тут мальчишка бросился к нему, обхватил руками и, вдруг расплакавшись, все повторял сквозь всхлипывания:

— Дядя Викентий! Дядя Викентий… Откуда вы? Откуда?..

— Да как тебе сказать?.. — почувствовав прилив родственных чувств, Вика погладил вихрастую голову племянника и тихо спросил: — За что они тебя так?

— Денег требуют… — мальчишка враз перестал всхлипывать, вытер кулаком слезы и зло сказал: — Воровать заставляют, а я все равно не буду, лучше я убегу отсюда!

Не ожидавший такого, Вика несколько растерялся и совершенно машинально спросил:

— Как убежать? Учиться же надо…

— Так тут же нас не шкрабы учат… — племянник еще раз хлюпнул носом и уже спокойнее пояснил: — Систему ввели какую-то… Американскую. Чтоб самим себя обучать…

— Вон оно что… — удивленный новомодным названием учителей, протянул Вика и внезапно, со всей отчетливостью уяснил себе, что с этой минуты его судьба накрепко привязана к этому несчастному мальчишке, у которого, кроме него, Вики Иртеньева, больше никого нет.

И, как ни странно, именно это понимание придало поведению Иртеньева полную ясность, и он, чувствуя настоящее облегчение, заговорил по-деловому:

— Значит, так, Витя. Раз такое дело, я тебя забираю отсюда и сейчас иду к твоему заведующему, чтобы все сразу решить.

— Правда? — задрал голову племянник, и Вика увидел, как глаза мальчишки радостно засветились.

— Конечно, правда, пошли, покажешь, где тут у вас что… — и, обняв племянника за плечи, Вика увлек его к выходу из сада.

Заведующим детским домом оказался одетый в толстовку лысый неприметный человечек. Выслушав просьбу отпустить мальчика, плюгавый зав с деланным жаром принялся убеждать Иртеньева, что тот совершает большую ошибку, так как только в дружном коллективе ребенок может получить настоящее советское, а не буржуазное воспитание.

Сопоставив слова заведующего с эмоциональным рассказом племянника о здешних порядках, Вика понял, что перед ним сидит обычный демагог, да к тому же хитрый перестраховщик, поскольку в ответ на категорическое требование Иртеньева заведующий так же категорично заявил, будто без санкции зав ОНО решать не вправе.

Пропуская мимо ушей очередной поток ничего не значащих слов, Вика подумал, что никаких разрешений ему, по большому счету, вовсе не нужно. Достаточно всего лишь выйти с мальчиком за ограду и отправиться куда угодно.

Решив так и поступить, Вика не отказал себе в удовольствии припугнуть заведующего обещанием немедленно отправиться в «инстанции» и выложить там все о здешних порядках. И тут произошла дивная метаморфоза. Одного упоминания о Коте и его банде оказалось достаточно, чтобы заведующего словно подменили. Кончилась же столь внезапно ставшая приятной беседа и вовсе замечательно, так, что уже всего через какой-то час, спрятав в карман нужные справки, Вика с племянником, навсегда покидая приятное заведение, вышли за ворота монастыря.

Оказавшись на улице и еще, видимо, до конца не веря во все произошедшее, Витька спросил:

— Дядя Викентий, а мы теперь где жить будем?

— Еще не знаю, Витек, — как-то неопределенно ответил Иртеньев и замолчал.

Признаться, до этой минуты над этим вопросом Вика не задумывался, так как поначалу вообще не знал, удастся ли отыскать племянника, потом мелькала мысль перевести мальчика в другой детский дом, получше, и вот теперь, когда все решилось именно так, а не иначе, надо было что-то ответить, но Витя и тут опередил дядю:

— А хорошо б было, чтоб опять в наш дом…

Вике вспомнилось его последнее посещение родных стен, и он серьезно, как говорят только со взрослыми, сказал:

— Пока не получится, и вообще, нам с тобой лучше уехать куда подальше…

— А там у нас будет другой дом?

— Да, Витек, я верю, у нас с тобой еще будет свой дом, — и четко, по-армейски печатая шаг, Вика ободряюще потрепал идущего рядом племянника по плечу…

Дом в закоулке

Пригородную станцию Подзамче окутывал утренний туман. Сквозь начинающую редеть дымку, от семафора, натужно пыхтя и громыхая на стрелках, к вокзалу медленно подползал мощный «ФД». Залязгали буфера, паровоз окутался паром, несколько раз дернулся, как бы пристраиваясь к крошечному перрону, и, наконец, длинный воинский эшелон встал окончательно.

Из распахнутых настежь дверей теплушек, уточняя, почему встали, принялись высовываться солдаты, часовые на платформах, где стояла тщательно укрытая брезентом техника, оживились, а к ободранному пассажирскому вагону, прицепленному к голове поезда, зевая и добродушно переругиваясь, начали собираться офицеры.

Прозвучала команда, солдаты дружно повыскакивали из теплушек, и уже через пару минут тихую станцию заполонила громкоголосая воинская круговерть, из которой то тут то там летели веселые выкрики:

— Ну вот, вроде как домой прибыли…

— То-то и оно, что вроде…

— Скажи спасибо, что война кончилась…

Внимательно прислушиваясь к этим разговорам, вдоль вагонов ловко пробирался неизвестно откуда взявшийся поляк-фактор[1]. Быстро разобравшись в обстановке, он в свою очередь принялся бодро выкрикивать:

— Жолнежи, жолнежи[2], цо маете?.. Голки?.. Каминня до запальничкув?..

Однако солдаты только отмахивались, не обращая на него внимания, и тогда поляк осторожно приблизился к кучке офицеров, что так и стояли возле штабного вагона.

— Панове, може, хтось ма що пшедаць[3]?..

— Гляди, куркуль откуда-то выцарапался… — обрадовались офицеры, и один из них весело поинтересовался: — А что ты хочешь?

— А цо паны мають?.. — поляк мгновенно насторожился.

— О, паны все мают!.. — ответил весельчак и под дружный гогот товарищей уточнил: — Танки, пушки, снаряды…

— О, ниц-ниц… — понимающе осклабился фактор. — Зброи[4] бильше не тшеба… Мануфактура, речи[5]…

— Ну, чего-чего, а речей теперь хватит… — пробурчал кто-то из офицеров, однако весельчак, увидев, что двери штабного вагона открылись, поспешно турнул поляка: — Ну, все!.. Дуй отсюда!

Офицеры сразу подтянулись, но вместо ожидавшегося командира с подножки соскочил полковой адъютант и громко оповестил собравшихся:

— Все, ребята!.. Простоим долго! Пока все эшелоны дивизии не подтянутся…

— А потом куда?.. Может, тут оставят?

Чувствуя себя в центре внимания, адъютант важно прокашлялся и пояснил:

— Нет, тут только передышка. Командир передать приказал… Всем офицерам, свободным от службы, сутки отпуска!

— О, расщедрился, батя!..

Офицеры радостно зашумели, и вдруг чей-то нетерпеливый голос встревоженно произнес:

— Погоди, погоди… А потом куда?

— Точно не знаю… — Какое-то время адъютант колебался, но, в конце концов, зачем-то понизив голос, добавил: — Похоже, куда-то в Забайкалье…

Слова адъютанта мгновенно вызвали общее возбуждение, и кто-то из скептиков даже присвистнул:

— Фью-ить!.. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

На что собравшиеся вокруг ответили дружными насмешками:

— Чего заныл! Привык по асфальту ездить? Конечно, дорог там нет, но ништяк, охота там знатная!..

Однако общая восторженность не повлияла на скептика, и он, явно отстаивая что-то свое, упрямо возразил:

— Дорог нет, зато японцы есть…

На какое-то мгновение наступила тишина. Офицеры многозначительно переглянулись, и, хотя никто ничего не уточнял, разговор сразу пошел в другом направлении.

— Да, черт, там не поездишь…

— Плевать! Зато отпуск!.. Сутки!

— А что если «опеля»?.. На кой он там?

— Точно! Загоним машину и кутнем! Где этот полячишка?

Короткое совещание прекратило пустой треп, и офицеры, выделив самых активных, сразу приступили к делу. Организаторы быстренько отыскали между вагонов поляка-фактора и отозвали его в сторону.

— Эй, пан!.. Ходи сюда!.. Дело есть!

— Слухам пана… — поляк мгновенно сообразил, что наклевывается неплохой гендель[6].

— Машина есть. Новая… Можем продать.

— Цо?.. Новый самохуд[7]? О, то люкс!.. А спробовать можно?

— Можно, можно… Все можно. Пошли.

Уже через каких-то полчаса солдаты стягивали с платформы сверкающий лаком кабриолет, а офицеры, обстряпавшие дельце, дружно хлопали гендляра[8] по плечам.

— Вот, пан, смотри. Машина — класс!.. И, считай, даром! Бери за пять тысяч!

— Я перепрошую, панове, але пьять тысонць то есть за много… — Какое-то мгновение поляк что-то обдумывал, а потом полувопросительно предложил: — А може, паны офицеры погодяться на «бимбу»?

— А то еще что за цабе? — удивился офицер, которого фактор безошибочно выделил как главного в намечавшейся сделке.

Фактор хитренько покосился на собеседников и, решительно шагнув к старшему, что-то страстно зашептал ему в ухо. Примерно с полминуты офицер внимательно выслушивал пропозицию, и наконец его лицо расплылось в радостной улыбке:

— Договорились, пан!

— Але, проше пана, тогда только тши тысячи… — поляк бросил шептать и аж подпрыгнул на месте от нетерпения. — И еще…

— Да ясно, ясно! — догадался и без его напоминания офицер. — Закусь подкинем…

Он дал поляку дружеского тумака и, обращаясь ко всем, радостно пояснил:

— Он нам вечер-сказку пообещал! С девочками!

— Что, и девчата будут?..

Офицеры многозначительно переглянулись и с некоторым недоверием посмотрели на хитроумного гендляра.

— О да, да, люксус-цимес[9]! — поспешно заверил поляк и, понимая, что дельце выгорело, важно добавил. — Кобеты — перша кляса![10]

* * *

Офицерская «бимба» началась ровно в шесть вечера. Приобретя новенький автомобиль почти даром, поляк, хорошо разбираясь в своем деле, из шкуры лез, чтобы угодить вельможным панам-победителям. И хотя стол и был накрыт вовсе не так, как, скажем, в том же «Жорже»[11], многим офицерам он, после окопной жизни, казался почти что сказочным.

Главным украшением стала, конечно же, впечатляющая сулея с бимбером — крепким самогоном частного производства, однако молодые люди, отметив, правда, надлежащим образом вместительность сулеи, основное внимание уделили девушкам. Да и чего там греха таить, насмотревшись всякого, они были теперь не с какими-то там немками, а с настоящими паненками, которые, сберегая неотразимый закордонный шарм, в то же время были уже как бы свои.

Именно поэтому с первой минуты за столом воцарилась непринужденная обстановка, и офицеры, стараясь, с одной стороны, быть как можно галантнее, рекомендовались совсем уж запросто.

— Виктор… Борис… Биндюжин… Очень приятно…

На что девчата, мигом уловив нужный тон, отвечали так же.

— Зося… Надия… Бардзо пшиемне…[12]

Общее знакомство еще не успело закончиться, как один из офицеров, принявший на себя обязанность тамады, первым поднял бокал.

— У всех налито? У всех. Первый тост за нашу Победу!

— Ур-ра!.. — общим радостным криком ответил стол, зазвенело стекло, и офицеры, по случаю наличия дам приняв только по полстакана бимбера, ожидающе поглядывали на главу застолья.

Тамада без задержки объявил следующий тост:

— За наших товарищей!.. За тех, кто не дожил…

На этот раз все выпили молча, и на какое-то время за столом воцарилась тишина. Даже девчата, которые перед этим щебетали безостановочно, отдавая дань памяти, сразу замолкли. Впрочем, тамада, выждав приличную паузу, снова поднялся.

— Третий тост… За прекрасных дам! — и, чтоб окончательно снять впечатление от предыдущего тоста, шутливо добавил: — Господа офицеры пьют стоя!

Мужчины дружно поднялись, сразу началась веселая неразбериха, застучали стулья, зазвенели стаканы, и, поскольку общее количество выпитого бимбера уже превысило норму, настроение собравшихся стремительно пошло вверх. Уже через каких-нибудь полчаса развеселая бимба наполнила комнату шутливыми выкриками, громким смехом и вспыхивающим то там, то здесь безалаберным пением.

Теперь офицеры начали еще больше уделять внимания дамам, и кое-кто, демонстрируя собственную галантность, даже пытался переходить на польский язык при помощи военного разговорника. Дамы весьма благосклонно относились к своим ухажерам, такие попытки немедленно вызывали на девичьих лицах одоб рительную улыбку.

Однако, поскольку вначале за стол все садились как придется, то по мере того как уровень бимбера в сулее быстро снижался, понемногу начали возникать и краткосрочные симпатии. Девчата во всю стреляли глазами, посылая весьма доходчивые сигналы своим избранникам, а те, в свою очередь, реагировали как могли, и все вместе дружно ожидали начала танцев.

Лейтенант Биндюжин пока таких сигналов не получал, и все свое внимание уделял соседке, которая ему очень нравилась. Однако девушка вела себя на удивление скромно, и Биндюжин принялся косо поглядывать на возможных соперников, хотя ничего подозрительного не заметил. Правда, один раз ему показалось, что его соседка уделяет внимание своему визави, лейтенанту Виктору, и Биндюжин начал следить за ним, но через какое-то время бросил.

Виктор вел себя за столом намного сдержаннее остальных, в их сторону не смотрел, и Биндюжин, презрительно пробормотав себе под нос: «Антиллигент хренов, форс давит…» — успокоился и снова повернулся к соседке.

Тем временем поляк-фактор, который все время сновал то туда то сюда, обеспечивая стол закусками и спиртным, решив, что выпито достаточно, притащил и поставил в углу комнаты патефон с кучей пластинок. Офицеры мгновенно повскакали с мест, стол отодвинули в сторону, общий шум перекрыл разухабистый «Весельчак», и все, кто хотел, занялись танцами.

Биндюжин тоже поднялся и, на всякий случай загораживая свою соседку от остальных, галантно наклонил голову.

— Пани, разрешите пригласить вас на танец…

Соседка благодарно улыбнулась, и Биндюжин, отметив про себя, что дело наконец-то пошло на лад, радостно облапил девушку.

Танцы не прерывались ни на минуту. Фокстрот сменял танго, «Розамунду», «Остатня недиля», танцевали даже какую-то «Кариоку», и только когда зазвучала «Лили Марлен», неизвестно как оказавшаяся среди пластинок, распаренный от выпитого Биндюжин потянул свою партнершу в коридор.

Там он, откинув всякую «галантерейность», по-свойски затиснул девушку в угол и торопливо забормотал:

— Ну, чего ты?.. Чего?.. Ну, давай…

Однако девушка начала сопротивляться и тихонько просить:

— Пожалуйста, пустите меня… Я прошу… Я же живу тут…

О том, что она живет здесь, девушка сказала, просто не зная, как избавиться от напористого ухажера, однако Биндюжин воспринял это как согласие и уже по-деловому уточнил:

— Где живешь?

— Тут… У меня тут комната… — начала объяснять девушка, но Биндюжин, не слушая дальше, потянул ее за руку.

— Ну, то пошли! Куда тут?..

Догадавшись, что ее пояснения привели совсем не к тому результату, девушка ухватилась за дверной косяк.

— Да никуда я не пойду!

Биндюжин хотел было просто прикрикнуть на нее, но в этот момент в коридор вышел лейтенант Виктор, за которым увязалась какая-то размалеванная кобета. Она просто висела у него на руке и, заглядывая в лицо, спрашивала:

— А цо то пан поручник такой грустный?

Попробовав отстраниться, Виктор достал папиросу, но кобета снова прилипла к нему.

— О, яки в пана поручника файни кучеры[13]…

— Здесь много кудрявых…

Виктор шагнул к Биндюжину, но тот, стараясь поскорей избавиться от возможного соперника, просто рванул девушку на себя.

— Так ты пойдешь или нет?

— Нет!

До Биндюжина наконец-то дошло, что все его старания напрасны, к тому же присутствие Виктора его еще больше взвинтило, и, пьяно качнувшись, он издевательски спросил:

— Значит, со мной нет… А с кем ты пойдешь?

Девушка отпустила косяк, какую-то секунду, будто колеблясь, смотрела на обоих офицеров и, неожиданно шагнув к Виктору, прошептала:

— Вот с ним пойду…

Размалеванная кобета, с интересом наблюдавшая за ссорой, мгновенно сориентировалась и подскочила к Биндюжину:

— О, який пан! Кидай ее, я тебя утешу…

Кровь ударила Биндюжину в голову, и он, покраснев от злости, прошипел:

— Ах, вот как… — и неизвестно, чем бы все это кончилось, если б Виктор, отстранив Биндюжина, не загородил собой девушку.

— Кончай, слышишь… Не хочет она с тобой.

И пока Биндюжин спьяну соображал, как поступить, Виктор, не ожидая ответа, повернулся к девушке.

— Ну раз так, веди… Куда здесь?

Девушка быстренько проскользнула вперед и по загроможденному поломанной мебелью коридору повела его куда-то в темноту. Биндюжин молча посмотрел вслед и вдруг, резко притянув размалеванную кобету к себе, с неприкрытой злостью сказал:

— Ты не думай… Я не пьяный… Я ему еще покажу…

— Конечно, конечно… — с готовностью согласилась кобета и потянула его туда же, в коридор. — Пошли…

Пока Биндюжин налаживал отношения с кобетой, девушка завела Виктора в маленькую комнатушку и торопливо закрыла дверь. Оказавшись здесь, Виктор сначала огляделся и только потом посмотрел на хозяйку жилья.

— Я Виктор. А тебя как звать?

— Эля…

— Ясно… — он вздохнул и опустился на аккуратно застеленную койку.

Какое-то время в комнате царила тишина, нарушаемая только возней за дверями. Внезапно оттуда долетел стон наигранного экстаза, и Виктор посмот рел на Элю. Только теперь можно было заметить, что он тоже изрядно пьян, однако держит себя в руках. С минуту Виктор молча рассматривал девушку, потом провел по лицу ладонью и негромко, с усмешкой сказал:

— Ну что, Эля… Иди сюда… Сама ж решила.

— Так, так… Я сама… — девушка вздрогнула и непослушными пальцами начала расстегивать пуговички блузки…

* * *

Разудалая бимба утихомирилась только под утро. Постепенно стихли выкрики, болтовня, песни, и дом погрузился в сон. Спали где кто, и лишь храп да выкрики офицеров, которым и здесь снилась война, нарушали покой наступившей ночи.

Именно один из таких выкриков заставил Элю проснуться, и она, приподнявшись на постели, огляделась кругом. В ее каморке они были только вдвоем с Виктором, и потому девушке показалось, что, кроме них, в доме никого нет. Офицер утомленно спал, широко раскинувшись на узкой кровати, и Эля, стараясь дать ему побольше места, сначала отодвинулась, а потом и вообще легла боком, опираясь на локоть. И то ли ночь так подействовала на сознание девушки, то ли еще что, но только она, ощущая почему-то щемящую нежность к этому, казалось бы, беззащитному и ставшему таким родным человеку, мягко прикоснувшись ладонью к его лицу начала едва слышно декламировать:

— Мой рыцарь красивый такой, и кубок Грааля священный…

Но, видимо, сон Виктора был слишком чуток, потому что, внезапно раскрыв глаза, он ласково посмотрел на Элю и неожиданно, будто и не спал вовсе, закончил:

— Достал он рукой дерзновенной, мой рыцарь красивый такой.

Нежность точно волной охватила Элю, и она, тесно прижавшись к Виктору, обняла его.

— Откуда ты знаешь этот стих?

— Мама научила…

— И меня мама…

— А твоя мама где? — Виктор тоже повернулся на бок.

— Умерла… Перед самым освобождением.

— А папа?

— Папу ещё в 39-м призвали. Он профессором был, офицером запаса… Их часть просто на марше разбомбили…

— Значит, папа тоже погиб… — В голосе Виктора прозвучало сочувствие. — И ты что, сама теперь?

— Сама…

— Где ж ты живешь?

— Тут…

— А чей это дом?

— Мой…

— Твой?

Виктор сел на кровати, вытащил из кармана галифе папиросы и только после того, как основательно затянулся, спросил:

— А как же ты тут очутилась?

— А это пан Тадек…Ну тот, что все устроил… Он мне немножко помогает. Продуктами… Вот он и попросил, чтоб тут…

— Понятно…

Виктор затянулся сразу на полпапиросы, потом затушил огонь и, вроде как кончив беседу, швырнул окурок на пол. Молчание постепенно перешло в полусон, и когда Виктор снова открыл глаза, сначала ему показалось, что он и вовсе не засыпал. Однако ночная темь отступила, Эли рядом не было, и только откуда-то сзади доносился плеск воды.

Виктор потянулся, глянул назад сквозь прутья кровати и увидел Элю, которая, стоя в потоке утреннего света, лившегося через распахнутое окно, старательно мылась, пользуясь крошечным медным тазиком. Какое-то время Виктор внимательно следил за нею и только собрался заговорить, как она, наконец-то заметив, что он проснулся, ласково попросила:

— Отвернись, пожалуйста…

Виктор покорно лег на постель, с минуту раздумывал и, только окончательно уяснив, что случилось, спросил:

— Это что ж, выходит, я у тебя первый?

— Так, первый, — спокойно ответила Эля.

Она не спеша закончила мыться, завернулась в махровое полотенце и села рядом с Виктором.

— Тебя что, это сильно беспокоит?

— Да нет… — несколько растерялся Виктор и после короткой паузы добавил: — Только зачем ты тогда пошла со мной?

— А так, захотела и пошла, — Эля пожала плечами, улыбнулась чему-то своему и закончила: — По крайней мере, это было мое решение.

— Дела… — начал было Виктор, но Эля приложила ему палец ко рту и неожиданно начала декламировать стихи про прекрасного рыцаря, только на этот раз по-французски.

Виктор сначала внимательно слушал ее, потом, остановив жестом, уже сам продолжил декламацию не совсем правильной французской речью. Так, глядя друг на друга и улыбаясь, они по очереди пересказали почти все стихотворение, пока чья-то возня в коридоре не заставила Виктора подняться.

— А, черт… Кого еще там носит?

Мгновенно натянув галифе, он распахнул дверь. В коридоре, делая вид, что он что-то ищет, торчал Биндюжин. Увидев в дверях Виктора, он бесцеремонно уставился на Элю и издевательски сообщил:

— Кончай ночевать… Собираемся.

— Ладно, иду, — Виктор захлопнул дверь, повернулся к Эле и развел руками. — Извини, милая, служба…

И действительно, пора было собираться. Во всяком случае, когда через полчаса офицеры гурьбой покидали гостеприимный дом, утро вступало в свои права. Свежий воздух наполнял грудь прохладой, солнечные лучи, прорываясь через листву, еще не наполнились городской пылью, а в маленьком переулке, где стоял дом, было как-то по-сельски тихо.

Шумной компанией, обсуждая все перипетии минувшей ночи, офицеры двинулись по тротуару. Никто их не провожал, и только когда они уже отошли от дома, на парадное крыльцо вышла Эля, держа накинутую на плечи шаль, и долгим взглядом посмотрела им вслед.

И то ли Виктор подсознательно ждал ее появления, то ли просто так совпало, только он неожиданно повернулся, и, увидев это, Эля помахала ему рукой. Однако Биндюжин, который все время зло косился на Виктора, тоже заметил их коротенькое прощание и все с той же издевкой, нарочно громко, чтоб все слышали, спросил.

— Что, эта кубета и дальше за тобой бежать будет?

Разговаривать сейчас с Биндюжиным у Виктора не было ни малейшего желания, и он, отлично понимая, что тот просто срывает зло, даже не ответил. Но Биндюжин, открыто нарываясь на скандал, прицепился как репей:

— Нет, ты скажи… Хорошая баба?

— Отстань! — оборвал его Виктор.

— Ишь ты, какой гордый…

Биндюжин нарочно растягивал слова, и только сейчас стало заметно, что он с ночи так и не протрезвел. Отлично понимая, что на него просто не хотят обращать внимания, он остановился и, стараясь уесть Виктора как можно сильнее, высказался:

— Антиллигент хренов…

— Ты чего хочешь, хамло? — по-настоящему рассердился Виктор.

— Что? — Биндюжин только и ждал таких слов, чтоб ухватить Виктора «за грудки». — Да я ж тебя пришибу счас, гнида паршивая!..

Виктор, не желая лезть в драку, просто отшвырнул Биндюжина от себя. Пьянчужка, не устояв на ногах, шлёпнулся на мостовую и вдруг в пьяном помутнении выхватил пистолет.

— Да я ж тебя!..

Ошеломив всех, в тихом переулке грохнул неожиданный выстрел, но, к счастью, пуля никого не задела, и уже в следующий момент чей-то начищенный сапог с размаху подбил руку Биндюжина, и второй выстрел не причинил никому вреда. Офицеры скопом навалились на Биндюжина, и именно в этот момент в конце переулка возник неизвестно откуда взявшийся военный патруль.

Под грозные выкрики: «Стой, прекратить стрельбу!..» — вооруженные автоматами солдаты налетели сразу с двух сторон, и только увидев их, один из офицеров, пытавшихся разоружить Биндюжина, в сердцах выругался:

— Ах, ты ж, мать твою, вот вляпались!..

* * *

В «предбаннике» комендатуры было грязновато. Дежурный, просидевший всю ночь без сна, откровенно клевал носом, заспанный часовой равнодушно подпирал косяк, и они оба подчеркнуто не обращали внимания на задержанного Биндюжина.

Сам Биндюжин, сидя на лавке, старательно пытался осмыслить свое положение. Тогда, после появления вооруженного патруля, он мгновенно протрезвел и теперь так и так прикидывал, поможет ли ему выдумка, которую он с перепугу ляпнул при задержании.

Наверно, его расчет оказался верным, поскольку где-то через полчаса в комендатуре появился капитан НКГБ и, заглянув в дежурку, пренебрежительно б росил:

— Этот, что ли, с утра пораньше стрельбу устроил?

— Так точно! Этот, — дежурный полез в стол, вытянул пару измызганных листов и протянул их капитану.

— Вот, тут написано…

— Добро… — гэбист покосился на исписанную вкривь и вкось бумагу, оглянулся на часового, который при виде капитана соизволил отвалиться от косяка, и предложил: — Вы б, ребятки, погуляли пока… Лады?

Дежурный кивнул часовому, и они оба вышли за двери, а гэбист сел за стол и, пробурчавши: «Ну, посмотрим, что тут накарябано…» — занялся пояснительной.

Сначала он просто бурчал себе под нос:

— Так, пьянка… Девочки… — и вдруг подняв голову, внимательно посмотрел на Биндюжина. — Лихо, парень… Офицера убить хотел. Да еще по пьянке. А что у трезвого на уме, то у пьяного где?

— Да нет! — дернулся на своей лавке Биндюжин.

— Что нет? — усмехнулся гэбист. — Ты ему что, конфетку предлагал?

— Да нет же, — напрягся Биндюжин. — Я ж говорил, причина была!

— Что, бабу не поделили?

— Да нет, другая…

— Другая?.. — гэбист откинулся на спинку стула. — Ну, говори.

— Шпион это! — бухнул Биндюжин.

— Ты, парень, что, того? — гэбист покрутил у лба пальцем. — Или, может, совсем допился?

— Да не пьяный я, не пьяный… — Биндюжин оглянулся на двери и чуть ли не шепотом принялся объяснять: — Ну, собрались мы, ладно, виноваты, но так победа же, а нам этот тип еще девок подсунул…

— Какой тип?

— Да поляк тот, гуляли у которого…

— А вы, конечно, все сплошь морально устойчивые, вам девочки не в нюх. Так, что ли?

— Да я не про то! — Биндюжин подвинулся ближе и навалился на стол. — Одна там была подозрительная. Сидит за столом, как мыша, и ни с кем! Один только раз заметил, она на Витьку зырк, а больше ни-ни!

— Значит, это она шпион? — усмехнулся гэбист.

— Да не знаю, не знаю… Я, правда, собрался пригласить ее, а она — нет, и на Витьку показывает, я с ним, мол…

— Ага, выходит, он у тебя девку увел, а ты в него из пистолета… Это что, все шпионство?

— Да нет же! — загорячился Биндюжин. — Я ж говорю. Они до того друг на друга ноль внимания! Ну ни словечка, а потом раз в комнату, и закрылись!

— Страшный шпионаж!

— Да не в том дело, — наконец-то Биндюжин добрался до сути и выложил главное: — Утром уже, как собирались, я будил всех, ну и к ним пошел. А они, я через дверь слышу, переговариваются так тихо, ну как по делу, и все по-иностранному.

— По-немецки, что ли? — спросил гэбист.

— Нет. Я ж сам малость шпрехаю, понял бы…

— Значит, по-польски?

— И не по-польски, тоже, небось, узнал бы, то другой, иностранный…

— Значит, по-иностранному говорили спокойно? — уточнил гэбист.

— Именно! — обрадовался Биндюжин.

— Ну лады… — гэбист встал из-за стола. — Ты, друг, давай садись на мое место и опиши все подробненько, а я покурю пока.

Гэбист вышел из дежурки, полез в карман за папиросами, и тут к нему подошел дежурный.

— Товарищ капитан, к вам… Из дивизии…

Гебист поглядел на плотного офицера, подошедшего вместе с дежурным, и с ходу определив, кто это, дружески усмехнулся:

— А-а-а, смерть шпионам?[14]

— Она самая… — смершевец тоже улыбнулся. — Что, и у вас интерес к нашим?

— А как же. Гражданские замешаны, а обстановка тут, сами понимаете…

— Понимаю, ориентировку получили.

— Вот теперь возимся… — гэбист вынул коробку «Казбека», угостил папиросой смершевца и на правах однодельца поинтересовался: — Вы своего куда, в штрафбат?

— Вряд ли… — смершевец с наслаждением втянул дым дорогого табака и пояснил: — Они ж, черти, полячишке этому совсем нового «опеля» загнали. Выпить им, вишь ты, захотелось. Но воевать все равно кому-то надо. Так что, по моему разумению, намылить дураку шею, звездочку снять, и баста. Если, конечно, чего другого нет.

— Да вроде нет… — гэбист пожал плечами и, как бы между прочим, спросил: — А второй как?

— В кого стреляли? — уточнил смершевец. — Да ничего парень. Инженер-строитель, с гражданки.

— Образованный, выходит…

— А, вот оно что, — догадался смершевец. — Это верно. Они и раньше друг друга недолюбливали. Я уточнял.

— Ну да, этот-то из простых, — согласился гэбист и, вроде как между прочим, поинтересовался: — А с языками у них как?

— С языками? — переспросил смершевец и усмехнулся. — А-а-а, девки-то местные… Понятно… Не, с языками не ахти. Немецкий еще кое-как кумекают да польский по разговорнику, вот и вся наука. Это железно. Сам проверял недавно, у нас в переводчиках нужда. А что, и по этой линии что-то есть?

— Да черт его знает… Пока уточняю…

— Ясно, — смершевец докурил папиросу и глянул на гэбиста. — Ну, я пойду, займусь этим?

— Давай, а я пока по начальству смотаюсь…

Довольные коротким перекуром, они разошлись каждый в свою сторону, и где-то через полчаса капитан НКГБ уже был в «высоком» кабинете. Выслушав сжатый доклад, начальник забарабанил пальцами по столу.

— Да, наворочал делов стрелок хренов… — Он посмотрел на капитана. — Ну и что делать, как думаешь?

— Выходит, арестовывать нужно. Или хоть допросить.

— Конечно, чушь собачья, но с другой стороны… — начальник задумался.

— Во-во, заложил, гад, с перепугу, а нам расхлебывай.

— Теперь нахлебаемся, — начальник безнадежно махнул рукой. — Ну кто он такой?.. Фланёр?[15] Инспектор? Резидент?

— Точно, — кивнул капитан. — С попутным эшелоном подъехал… Только я так маракую, если бумаги столько накропали, то смершевцы так и так нам это дело отфутболят.

— Вот и я о том… Пойдет писать губерния! Ему бзык со страху, а нам группу и резидента ищи…

— Да, карамболь… — капитан проглотил матюк, который висел на языке, и уже по-деловому спросил. — Ну что, будем брать?

— Зачем? У нас, мать его так, и настоящих хватает… На хрена нам еще и липовые?

— А тогда что делать? — не понял капитан.

— А вот что, — начальник уже принял решение. — Биндюжина с его фантазиями — в дивизию, нехай сами разбираются. А вот инженера этого мы у себя в гарнизоне оставим. Нам инженер пригодится, пускай до поры строит что надо, кумекаешь?

— Гм, а они отдадут?

— А куда денутся? Связи-то у нас.

— Точно. Группа. Он, она и этот поляк.

— Тем более машину тут оставили. Зачем?

— Выходит, не иначе как передатчик возить, — допустил капитан.

— Да, эдак чего хочешь наизобретать можно… — начальник усмехнулся, однако тут же решительно заключил: — Но оставлять так и так надо. Раскрутят они там у себя дело, ну и пожалуйста, у нас все тут.

— Значит, смотреть будем? — решил капитан.

— Само собой. Раз начали, закончим… Меня, признаться, машина и в самом деле смущает. На кой черт им эти хлопоты? Автомобиль-то какой?

— Смершевец говорил, «опель», а какой, не знаю.

— Выясни. Через милицию уточни, куда пристроят.

— Слушаюсь, — капитан уже полностью перешел на деловой тон.

— Значит, так и решим, — начальник хлопнул ладонью по столу. — На инженера пусть оформляют запрос по всей форме. Ты давай в Смерш, узнай, что там у них, а я здесь, на своем уровне подсуечусь малость…

* * *

На следующий день, где-то под вечер, с шинелью через руку, сидором[16] за плечами и с чемоданом в руке тихим переулком шел Виктор. Остановившись возле знакомой ограды, он поставил чемодан на бордюр, и принялся рассматривать особняк.

Еще новый, скорее всего предвоенной постройки, двухэтажный дом выглядел жалко. Металлическая сетка, натянутая вдоль тротуара, еще кое-как держалась на поржавевших столбах, однако двор и сад имели заброшенный вид, штукатурка фасада была выщерблена, а половину оконных стекол заменяли фанера и куски кровельной жести. Что же касалось крыши, то она вообще с одной стороны была снесена взрывом.

Кончив приглядываться, Виктор хмыкнул, подхватил чемодан и решительно поднялся по ступенькам парадного. Богатые, но сильно ободранные двери украшала медная ручка и врезной звоночек с круглой надписью «Прошу кшенциць»[17]. Виктор провел пальцами по выпуклым буквам и решительно крутнул флажок. Раздался мелодичный звонок, звук его потерялся где-то внутри, и вокруг воцарилась тишина.

Ждать пришлось порядочно. Но в конце концов за дверью послышалась возня, и немного позже донеслось испуганно-недоверчивое:

— Кто там?

— Я… Открывай, не бойся.

— То ты? — Двери мгновенно распахнулись, на пороге появилась Эля и голосом, в котором теперь радость мешалась с удивлением, спросила: — Цо си стало?

— Ничего не стало. Просто меня в гарнизоне оставили, — Виктор показал на чемодан и усмехнулся. — Вот, пришёл на квартиру проситься… Как, примешь?

— Куда? — не поняла Эля. — На квартиру?

— Ну, непонятливая! — рассмеялся Виктор. — Ну не хочу я в казарме жить.

— Так ты ко мне?.. Жить?

Судя по всему, Эля придавала словам Виктора какой-то особый смысл и потому, не зная как ответить, молчала. Виктор видел, что она колеблется и, не понимая в чем дело, пожал плечами.

— Ну, если ты против, я пошел…

— Да нет, нет, что ты! — спохватилась Эля. — Заходи! Только у меня же все разгромлено…

— Ну, это мы посмотрим, — весело отозвался Виктор и немного боком, так, чтобы чемодан не мешал, прошел в двери.

На этот раз все в доме показалось Виктору совершенно другим. И хотя дом внутри и вправду был сильно побит, лейтенант смотрел вокруг совсем по-другому. Он знал, что, по крайней мере, одна комната, та, в которой проходила бимба, вполне пригодна для жилья, а коридор нуждается лишь в косметическом ремонте, и вдруг поймал себя на мысли, что у него неожиданно появился чисто хозяйский взгляд.

Тем временем Эля завела его в свою комнатушку и тихим, слегка разочарованным тоном, пригласила:

— Ну вот… Живи…

Виктор еще раз окинул взглядом уже знакомую обстановку, поставил чемодан на пол, кинул шинель на койку, стащил со спины сидор и аккуратно положил на стул. Потом критически глянул на постель и повернулся к Эле.

— Узковато вроде… А что, получше ничего нет?

— Лучше? — переспросила Эля и прикусила губу. — Ну пошли… Сам посмотришь.

И хотя она имела в виду комнату, а Виктор — кровать, они вполне нашли общий язык, пока осматривали помещение. Больше того, возникшее было недоразумение только способствовало их сближению, поскольку Эля интуитивно поняла, что Виктор присматривается не сколько к квартире, сколько к ней самой.

Что же касалось самого дома, то он и впрямь был в плохом состоянии. На втором этаже не уцелело ни одного стекла, в коридоре и над лестницей потолок тек, как решето, поскольку крыши в этом месте не было вовсе, а в комнате, где накрывали стол, заколоченное окно было завешено какой-то тканью.

Вообще, кое-как приспособленной для жилья были только комнатка Эли да еще кухня, устроенная в полуподвале, где главным украшением служил громоздкий, но зато абсолютно целый шкаф-ледник. Любуясь им, лейтенант уловил едва слышный запах лежалого винегрета и водочного перегара.

Потянув пару раз носом, Виктор удивленно спросил:

— Тут что, опять пьянка была?

— Да нет, — Эля вздохнула. — То те кубеты, которых пан Тадек привел, все подоедали…

— Так ты что, сегодня голодная целый день?

— Да нет, я ела, — усмехнулась Эля, и по ее интонации Виктор понял, что девушка и вправду проголодалась.

— Подожди-ка…

Лейтенант быстренько сбегал в комнату, подхватил сидор и, вернувшись на кухню, положил вещмешок на стол.

— Вот, сейчас подкрепимся малость и будем устраиваться…

Он раскрутил завязку, достал из мешка водку, три желтых банки свиной тушенки, кусок сала, завернутый в бумагу смалец, концентраты и свежий, аппетитно пахнущий хлеб. Выложив все это на стол, Виктор ловко вскрыл ножом консервную банку, отрезал горбушку и, наложив на хлеб мяса, подал Эле.

— Вот, давай ешь…

— А ты?.. — Эля взяла бутерброд и выжидательно посмотрела на лейтенанта.

— Ну и я, конечно.

Виктор соорудил второй бутерброд, откупорил водку, взял с полки два стакана и наполнил примерно на треть.

— Предлагаю выпить… За мирную жизнь! — он чокнулся со стоящим на столе стаканом и, заметив, что Эля колеблется, подбодрил ее: — Бери, не стесняйся.

— Беру…

Эля улыбнулась, храбро выпила почти половину налитого и сразу же зашлась кашлем. Виктор откровенно удивился такому неумению пить и со смехом спросил:

— Вода у тебя есть?

— Е-е-е…

Эля замахала рукой, указывая на дверь какой-то кладовки. Виктор заскочил туда, очутился в ванной комнате и, набрав из крана воды, быстро вернулся. Потом отыскал в мешке маленький пакетик и высыпал в стакан зеленоватый порошок. Вода в стакане сразу позеленела, запенилась и зашипела.

— На вот… — Виктор протянул Эле шипучку. — Запей.

Эля надпила и, распробовав, облизнулась.

— Сладкая… Что это ты мне дал?

— А то лимонад. Растворимый.

— Лимонад… — Эля наконец-то принялась за бутерброд. — Я уже и забыла, что он бывает…

— Ничего, дай срок, все наладится, — Виктор выпил водку и закусил тушенкой. — И дом твой отремонтируем. Кстати, кто это так похозяйничал?

— Не знаю… — Эля пожала плечами. — Тогда тут стрельба была, стало страшно, и я сбежала отсюда.

— А куда бежать? — удивился Виктор.

— Ну, все-таки… Солдаты же… — Эля замялась и только потом договорила: — Мы в монастыре недели две отсиживались. А когда назад вернулась, тут уже так было. Только то, что в гараже спрятала, сохранилось.

— Гараж? — заинтересовался Виктор. — Где?

— Во дворе… Папа при Польше на «фокселе»[18] ездил. У нас был…

— Ишь ты… — покачал головой Виктор. — Неплохо жили…

— Неплохо, — согласилась Эля и пожаловалась: — Я как вернулась, все обломки на чердак стаскивала, туда, где не течет…

— Постой, постой, — остановил ее лейтенант. — Я ж вроде там спинку от кровати видел… Пойдём-ка, глянем, может, там еще чего есть.

Виктор не ошибся. Среди обломков, стянутых на чердак, нашлась и вторая спинка, и боковины, и даже матрас, из которого, правда, повылезали почти все пружины. Однако после того как Виктор сбил все вместе гвоздями, подвязал шпагатом пружины и положил сверху кусок выбеленного временем брезента, кровать приобрела очень даже приличный вид. Чтоб она надежней стояла, Виктор припер ее боком к стене и, очень довольный собой, подмигнул Эле.

— Ну вот, теперь есть где спать.

— А постель? — забеспокоилась Эля. — У тебя белье есть?

— Нету, — Виктор развел руками и усмехнулся. — Ничего, на первое время и шинели хватит.

— Нет, это нехорошо, — возразила Эля и без колебаний перетащила свою постель на отремонтированную кровать. — Тут не фронт, так что будешь спать как положено, а себе я еще что-нибудь найду.

— Нет, нет, нет, так не пойдет, — запротестовал Виктор и неожиданно предложил: — Слушай, а давай-ка спать вместе, а?

— Вместе?.. — Эля густо покраснела и едва слышно ответила: — Я не умею вместе…

— Я тоже, — рассмеялся Виктор и нежно обнял девушку…

* * *

Медленно и осторожно, задним ходом, воинский «студебеккер» вползал в распахнутые настежь ворота. Конечно, въезд во двор не был рассчитан на огромный грузовик, и потому два солдата, отходя вместе с машиной, внимательно следили, чтобы рубчатые скаты не влезли на хрупкую бровку.

Наконец грузовик остановился, двигатель смолк, и с подножки спрыгнул пожилой, жилистый старшина. Погладив пальцами роскошные, «гвардейские», усы, он властно и одновременно как-то по-свойски, обращаясь к солдатам, сидевшим в кузове, распорядился:

— Вылазьте, хлопцы! Разгружатысь будемо.

В этот момент боковые двери дома раскрылись, и на ступеньки вышел Виктор, одевший по утреннему времени только сапоги и галифе. Гимнастерки на нем не было, зато голубая майка туго обтягивала так и играющий мускулами торс.

Может, потому, что офицер был одет не по форме, а может, и потому, что обстановка вовсе не казалась официальной, но только старшина, приехавший на «студебеккере», обратился к Виктору совсем по-домашнему:

— Вот, инженер, я хлопцев привез. Як договорились.

— Добро…

Виктор уважительно, за руку, поздоровался со старшиной и спросил:

— Ну, как хоромина, Митрич?

— Авантажный домишко… — старшина аж цокнул языком от удовольствия. — Довести до ладу, всю жизнь прожить можно.

— Ну, про всю жизнь говорить пока не будем, — усмехнулся Виктор, — а вот ремонтик, конечно, сделать надо.

— Не боись, инженер, все зробым як треба. У меня материалу полный «студер», да хлопцев я подобрал добрых… Сейчас разгрузимся и до работы!

— С чего начинать думаешь? — уже по-деловому спросил Виктор.

— А ось це розжуваты треба…

Митрич отступил на пяток шагов, окинул взглядом двор, потом, разглядывая фасад, сходил к воротам и, только вернувшись назад, принялся рассуждать вслух:

— Я так думаю, инженер… Сначала все трубы проверим. Там газ, вода, канализация… Ну, удобства, в общем. Потом печи.

— Подожди, подожди… — остановил старшину Виктор. — Сверху ж течет.

— Ну нехай течет. Сейчас лето. А шоб текло куды треба, сколотим щит с горбыля, накроем толем, и хай так стоит до белых мух. А там осенью побачим…

— Зачем так? — несколько растерялся Виктор.

— Зачем? — Митрич хитро прищурился. — Оно, конечно, дело хозяйское… Но только, не в обиду будь сказано, якщо мы все як слид зробымо, то на такой домишко и кто другой задывытысь може. А так, без крыши, кому он потрибен?

— Ну, я так далеко не заглядывал, — рассмеялся Виктор.

— А треба, инженер, ой треба… — Митрич покачал головой. — Ось демобилизуешься, родню сюда выпишешь, та й живи соби.

— Эх, Митрич, Митрич… — вздохнул Виктор. — Да у меня-то и родни всей — один дядька в эвакуации.

— Ну и шо? Хозяйку заведешь, дядька теж сюды, нехай старый у садку роется, чем не жизнь?

— Насчет хозяйки еще обмозговать надо… — Виктор покачал головой. — А пока бери бойцов и пошли в дом, подзакусим.

Когда Виктор в сопровождении Митрича и солдат зашел на кухню, Эля, предупрежденная заранее, уже накрывала стол. Увидев мужчин, она слегка застеснялась, достала из ледника три бутылки настоящей водки и вежливо пригласила:

— Прошу вас, проходите… Садитесь… Это все вам…

Дождавшись, пока солдаты, стараясь не шуметь, расселись, Эля отошла к Виктору и тихо сказала:

— Можно я уже пойду, а то ж мне на службу…

— Да, да, конечно. Я дальше сам.

Эля исчезла за дверью, а Виктор повернулся к старшине.

— Ну вот, Митрич, командуй! Тут на столе, как видишь, кой-какой харч и все такое… На плите чайник горячий, сахару, правда, нет, но вон там сахарин в пакетике. Так что действуй!

— Инженер… — развел руками Митрич. — Ну ты и разодолжил! Сразу видно, хозяйский прием.

— Да где там, хозяйский, — рассмеялся Виктор. — Не блиндаж же строить будете, понимаю…

— То-то и оно, что не блиндаж… — согласился Митрич и уже от души добавил: — Ты, я бачу, инженер, до нас як до людей, то ж и мы не подгадим, будь уверен.

— Да ладно, ребята, что вы, — махнул рукой Виктор. — То ж не я, хозяйка, сами видели…

— Ой видели, инженер… — Митрич шутливо погрозил ему пальцем и, повернувшись к солдатам, сказал: — Очень даже ничего хозяйка, верно, хлопцы?

— Верно, верно!

Солдаты радостно зашумели, подвигаясь ближе к столу, но тут дверь внезапно распахнулась, и возникший было гомон мгновенно стих. На пороге стояла Эля. На ней было шелковое платье, в руке кожаная сумочка, причем волосы она не закрутила в модные локоны, а свободно сбросила их на плечи, пышной золотистой волной.

Увидев такую красу, солдаты просто пооткрывали рты, и даже Митрич смог только многозначительно хекнуть. Виктор и сам какое-то время удивленно смот рел на Элю. Потом спохватился и, кинув на ходу: «Подожди, я только гимнастерку…» — помчался в комнату.

— Хорошо, догоняй, — бросила ему вслед Эля, улыбнулась солдатам, и когда ее каблучки уже четко постукивали где-то по коридору, Митрич в восторге покрутил головой:

— Ни, хлопцы, шоб я так жив, але буты нашему инженеру тут хозяином!

Виктор догнал Элю почти на выходе из переулка. Девушка посмотрела на него, убедилась, что вместо старой выгоревшей хлопчатобумажной гимнастерки он натянул новую, шерстяную, со всеми наградами, и победительно усмехнулась.

Чтобы лейтенант мог отдавать честь, пошла от него слева, а позже, когда они вышли на людную улицу, сама взяла его под руку.

Виктор воспринял все это как само собой разумеющееся, и дальше они так и шли вместе, и редко кто из прохожих не оглядывался, увидев на тротуаре такую яркую пару. Только возле ателье, которое было в трех или четырех кварталах от их дома, Виктор замедлил шаг и кивнул на витрину, украшенную целым веером парадных фото:

— Слушай, давай зайдем…

— Сюда?.. — Эля сделала вид, что колеблется. — Я же опаздываю…

— А, велика важность! — махнул рукой Виктор и решительно открыл дверь, звякнувшую подвесным звоночком.

На его мелодичный звук откуда-то из синих бархатных портьер возник сам пан фотограф и, разглядев посетителей, расцвел в улыбке.

— О, прошу, пан поручник! Прошу! Пани, позвольте… — он быстренько откинул одну из портьер и спросил: — Какой портрет желаете? В рост? По пояс?

— В рост! — Виктор покосился на себя в зеркало. — И чтоб хороший!

— О, не извольте беспокоиться… — засуетился фотограф. — Все будет першой клясы.

Фотограф был расторопен, но он так стремился угодить клиентам, что когда аппарат наконец-то щелкнул, Эля встревоженно посмотрела на висевшие рядом с зеркалом стенные часы.

— Извини, я и вправду опаздываю…

Потом уже, перед дверью ателье, она приподнялась на цыпочки, не стыдясь прохожих, благодарно поцеловала Виктора в щеку и заспешила в свою контору, оставив слегка растерявшегося офицера на углу улиц.

Дальше Виктор шел под впечатлением от поцелуя и потому, когда кто-то осторожно потянул его за рукав, он не сразу сообразил, в чем дело. Однако, увидев рядом поляка-фактора, который возник непонятно откуда, Виктор узнал его и даже удосужился вспомнить имя.

— А, это вы, пан Тадек?

— О, пан поручник, поментаюнт… Бардзо пшиемне… — поляк зачем-то огляделся и, снизив голос, забормотал: — Я перепрошую… Я розумию, так дело не делают, но вот обстоятельства…

— Какие еще обстоятельства? — не понял Виктор. — О чем вы?

— Ну самохуд… Тот самый…

— Ах, машина! Вы что, считаете, что переплатили?

— Ни, ни! Ни в якому рази! — Пан Тадек затряс руками. — Но, извиняйте, пане поручник, милиция…

— А что милиция? — удивился Виктор. — Деньги заплачены, все законно.

— Так, так… Я розумию, но то для вас, а для мене…

Этот беспредметный разговор начал раздражать Виктора, и он резко спросил:

— Короче, что надо?

— Я розумию… — фактор сник окончательно. — Це не те, но будет лепей, якщо пан поручник заберут того «опеля» себе… Обратно…

— Машину? Обратно? А мне что отдавать? — рассмеялся Виктор. — Мы же все съели!

— Та все не тшеба… — Пан Тадек льстиво улыбнулся. — Тильки гроши… Даже не сразу! Я надеюсь, пан поручник понимают…

— Не сразу? — Виктор вспомнил про гараж во дворе и задумался. — Ладно, я выясню, как с регистрацией, и отвечу. Как вас найти?

— О, нет проблем, нет проблем!.. Я сам найду пана поручника. Скажем, послезавтра… Хорошо?

— Хорошо, — кивнул Виктор и, довольно усмехаясь, зашагал дальше…

* * *

Стоя возле стола в кабинете начальника, капитан НКГБ ждал, пока начальник со всех сторон обмозгует донесение, и украдкой посматривал в окно. Ему был виден уличный перекресток с трамвайной колеей, по которой время от времени со скрежетом сворачивали за угол наполовину открытые вагончики городского трамвая. Капитан насчитал их целых четыре, прежде чем его начальник отложил бумагу и как-то двусмысленно хмыкнул:

— Ишь, молодцы какие, сфотографировались… — он снова хмыкнул, но уже с другой интонацией, и посмотрел на подчиненного. — Ну, друг ситный, что скажешь?

Капитан перестал поглядывать за окно и с готовностью отозвался:

— Подозрительные моменты есть.

— Ну, излагай…

— Первое — ремонт…

— Это еще почему? — начальническая бровь удивленно полезла вверх.

— А крышу не тронули. Чуть подлатали, и все. Нормальные люди с крыши ремонт начинают.

— Ну, так это если хороший хозяин, — возразил начальник. — А он там кто? Квартирант при девке. Ему главное — чтоб не текло. Подмазали малость — и хорош.

— Не похоже… По всему выходит, специально оставили.

— Ну и зачем? — начальник переложил на столе несколько бумажек и придирчиво посмотрел на подчиненного. — Ты в чем меня убедить хочешь?

— Я вас не убеждаю, — осторожно возразил капитан. — А думаю в рамках задания. Вы ж сами учили…

— Ну-ну, давай, хитрован, выкручивайся… — Начальник довольно усмехнулся. — Объясняй в рамках задачи…

Капитан на минутку задумался, глянул на очередной трамвай, который как раз вывернул из-за угла, и ответил:

— Ну, скажем, антенну на чердак приладят…

Начальник весело мотнул головой и рассмеялся.

— Ты, брат, ври, да не завирайся. Антенна!

— Это как посмотреть… — Веселое настроение начальника почему-то передалось и капитану. — А вдруг он ночью проводок к шарику, ну к тому, что сам летает, и вверх?

— О-о… — начальник снова хмыкнул, но, прикинув, что подчиненный думает в общем-то верно, по ощрил его: — Ладно, давай, фантазируй.

— Я в рамках задачи… — подстраховал себя капитан и высказал следующее предположение: — А если еще и девчонка радистка…

— Ага, и рация под кроватью, — начальник коротко хохотнул. — Глядишь, каждую ночь шифровки пойдут…

— Да я понимаю… — сокрушенно вздохнул капитан. — Не появлялось новых раций, я справлялся.

— Какая еще новая… — начальник оборвал смех и выругался. — Они там живут в свое удовольствие, а мы ломай головы!

— Оно, может, и так… — согласился капитан и добавил: — Сфотографировались вон… Не типично, ясное дело… А может, оттого что нетипично, и делают так? Для прикрытия.

— Ладно, допустим… — начальник махнул рукой и спросил: — А без булды, что?

Капитан мгновенно уловил повторную смену интонации, подтянулся и четко доложил:

— Контакт с поляком зафиксирован!

— С тем самым, что с машиной? — сразу заинтересовался начальник.

— Так точно. Причем машину он у него вроде как откупил. Но оформил все чин-чинарем, официально. Мы, само собой, подстраховали, но осторожненько, чтоб, значитца, не спугнуть…

— Правильно! — начальник хлопнул ладонью по столу и поднялся. — Констатирую. Группа состоит из трех человек. Факт? Факт. Контакт поддерживают? Поддерживают. Теперь машина…

Начальник вышел из-за стола, подошел к окну и какое-то время, видимо что-то обдумывая, смотрел на улицу. Потом повернулся к капитану и, специально выделив первое слово, сказал:

— Машина… Она тут, брат, самое главное! Если мы не пустышку тянем, то ключ в ней. Потому как в современных условиях рация без машины — ноль.

Начальник молча возвратился к столу и, словно ставя последнюю точку, спросил:

— У тебя все?

— Так точно, все! — вытянулся капитан.

— Ну вот этим пока и ограничимся. Продолжай наб людение…

* * *

В этот день работу в конторе закончили в пять часов. Возвращаясь домой, Эля прошла уже третий квартал, когда впереди мелькнула вывеска знакомого ателье. Еще на подходе Эля так и так прикидывала, удобно ли ей самой зайти за фотографиями, но, когда она оказалась рядом, любопытство взяло верх и, толкнув отозвавшуюся звонком дверь, она вошла внутрь.

Фотограф сразу узнал ее и тут же рассыпался в комплиментах.

— О, витам, витам… Я так рад, що така пенькна паненка зашла ко мне… Вы на удивление вовремя…

Хозяин ателье засуетился, подбежал к конторке, вытащил из ящика целый пакет черных конвертов и, выбрав один, веером разложил на столе дюжину фотографий.

— Вот, прошу, смотрите! Надеюсь, вашему мужу тоже понравится… Пани така слична, но и работа така, что я перепрошую, все люкс-цимес!

Эля уже успела рассмотреть, что фотографии действительно вышли очень удачные, и потому сразу же сказала:

— Я согласна с вами, все замечательно, только, пожалуйста, заверните.

— О, нет проблем, нет проблем! И это только для вас…

Фотограф перегнулся через стол, вытянул откуда-то снизу еще довоенный, украшенный ярким фирменным знаком, конверт, ловко собрал фотографии и, прикладывая к ним негатив, пояснил:

— Я предупредить пани… Вы понимаете, война, трудности, потому я не могу гарантировать качество, но негатив я обработал по старым рецептам, и его можно будет использовать и через десять лет. Вот, прошу.

— Дзенькую, — Эля взяла конверт и спросила: — Сколько с меня?

— О, ниц, ниц! — хозяин расплылся в улыбке и замахал руками. — Пеньонзив[19] не тшеба…

— Почему? — удивилась Эля.

— Все оплачено. Ваш муж уже заходил.

— Ах, муж…

Эля благодарно улыбнулась фотографу и пошла к выходу, но хозяин опередил ее и, придерживая двери, отвесил низкий поклон.

— Завше[20] до послуг пани…

Слова фотографа пришлись Эле весьма по душе, и потому она подошла к своему дому в прекрасном настроении. Сам же дом встретил ее атмосферой ремонта, где тонкий аромат свежеоструганных досок смешивался с резким запахом краски. Еще утром облезлые створки гаражных ворот сейчас отсвечивали охрой, и это натолкнуло Элю на мысль, что работы внутри близятся к завершению.

Предположение оказалось довольно верным, по крайней мере, когда Эля заглянула в коридор, доски, по которым ходили последнее время, были убраны, поскольку пол уже высох. Теперь в кухню можно было войти, и Эля, не заходившая туда с самого начала ремонта, немедленно так и сделала. Правда, на всякий случай она скинула туфли, но, пожалуй, предосторожность была лишней, судя по всему, хлопцы Митрича ремонт первого этажа закончили.

Эля обошла кухню, провела пальцем по блестящей поверхности наново выкрашенного продуктового шкафа, полюбовалась, как сияет отполированный латунный прут, окантовывавший вычищенную плиту, и наконец-то заглянула в ванную.

Открыв дверь, она, поскольку света от небольшого окна было маловато, нажала выключатель и, как только вспыхнуло электричество, в первый момент просто зажмурилась. Эля даже не подозревала, что привычное помещение, где она бывала трижды на день, может так преобразиться.

Во-первых, пол теперь покрывала желтая рифленая плитка, а стены, не меньше чем на полтора метра от пола, были обложены белым кафелем, взятым от обычных печей. При этом, поскольку кафель был достаточно толстым, сверху получилась полочка, которую ремонтники заботливо прикрыли полоской обработанного по краю стекла.

Что же касалось самой ванны, титана и бронзовых кранов, то они, скорее всего, были обработаны каким-то составом, поскольку раньше, как их ни старалась отмыть Эля, ей никогда не удавалось достичь такого первозданно-блестящего вида.

Еще раз оглядевшись вокруг, Эля восхищенно всплеснула ладонями и, забыв обуться, так босиком и побежала наверх, в свою комнату. Там она быстренько переоделась в махровый банный халат, потом вытянула из-под кровати старый чемодан и, перерыв содержимое сверху донизу, вытащила из него с десяток парфюмерных флакончиков и обычную бутылку, наполовину заполненную немецким жидким мылом.

Подхватив все, Эля помчалась назад в ванную, расставила все эти женские мелочи на полке и, заглянув в топку титана, с удивлением отметила, что она заполнена дровами, под которые аккуратно подложены щепки и даже торчит кончик скомканной газеты.

Благодаря этой предусмотрительности Эле достаточно было только поднести горящую спичку к бумаге, чтобы пламя поползло по щепкам, охватило дрова, и через три-четыре минуты титан загудел, а его закруг ленный, сине-блестящий верх, начал понемногу прогреваться.

Когда ближе к вечеру к дому в новеньком «опель-капитане» подъехал Виктор, титан урчал, над ванной, скрытой целой шапкой пены, клубился пар, а Эля, спрятав мокрые волосы под тюрбан из махрового полотенца, достирывала остатки вещей и даже не услышала гула мотора.

Сначала Виктор, который собирался поразить Элю новеньким «опелем», ждал во дворе, потом, сообразив, что его приезд остался незамеченным, зашел в дом и тут, услышав возню в ванной, понимающе усмехнулся. Постояв с минуту под дверью, Виктор усмехнулся еще раз, вернулся во двор, и, поскольку уже смеркалось, он, решив отложить демонстрацию автомобиля, загнал машину в гараж.

Потом вернулся в дом, надел домашние туфли и только после этого, подойдя опять к двери ванной, негромко постучал. Эля, открыв защелку и увидев Виктора, с радостным смехом повисла у него на шее.

— Ой, какой же ты у меня молодец!

— Ну при чем тут я? — Виктор обнял Элю за талию и, не обращая внимания на мокрые волосы, поцеловал в шею. — То ребята постарались.

— Нет! — покачала головой Эля. — Эта ванная… Моя ванная… То не ванная, а мечта!

— Да чего уж… — восторг Эли несколько удивил Виктора. — Ванна как ванна.

— Нет, ты ничего не понимаешь! — Эля отстранилась и начала принюхиваться к одежде Виктора. — Чем это от тебя пахнет?

— Как чем? — Виктор отпустил Элю, понюхал собственные руки и наконец догадался. — Так это ж бензин! Понимаешь…

Он собрался было сказать про «опель», но Эля решительно перебила его:

— Не хочу ничего понимать! Какая вонь! — она начала придирчиво осматривать Виктора. — На кого ты похож? Пыль, грязь, пятна какие-то…

— Да это… — принялся оправдываться Виктор, но Эля тут же остановила его:

— Не желаю ничего слушать! Снимай все и лезь в ванну! — она потянулась к Виктору и, прижимаясь щекой, ласково промурлыкала ему в ухо: — Сегодня ты у меня просто пай-мальчик, и я буду тебя купать, как маленького…

* * *

На следующее утро Эля и Виктор проснулись одновременно. Какое-то время они еще нежились в кровати, поскольку воскресным утром спешить было некуда, а потом Эля встала и вприпрыжку поспешила вниз. Ее так и тянуло заняться домашними делами на отремонтированной кухне.

Виктор же, наоборот, неторопливо оделся, заглянул к Эле на кухню и, воспользовавшись тем, что она захлопоталась, готовя завтрак, вышел во двор. Там он открыл гараж, неспешно прошелся чистой тряпкой по крыльям и бокам «опеля», потом смахнул пыль с сидений и завел машину.

Подождав, пока мотор прогреется, медленно выехал из гаража, закрыл ворота и подогнал автомобиль к боковому входу. После чего вышел из машины, еще раз оценивающим взглядом окинул «опеля» и только потом снова заглянул в кухню.

Эля выжидательно посмотрела на него и спросила:

— Ты остаешься?

— Конечно. А куда мне идти? — удивился Виктор.

— Так авто ж подъехало… Я думала, за тобой.

— Да нет, то просто так, — с напускным равнодушием отозвался Виктор и, глядя на со вкусом сервированный стол, усмехнулся. — Ты вроде как ухаживаешь за мной?

— Конечно, считаю необходимым, — отшути лась Эля и пригласила. — Садись скорей, а то чай ос тынет.

Управившись с завтраком, Виктор посмотрел на Элю, собиравшуюся мыть посуду, и вдруг, нарочито растягивая слова, сказал:

— А у меня для тебя сюрприз…

— Какой?

Эля повернулась к Виктору и спросила:

— Ну так где же он? Показывай.

— За-че-кай трошки.

Виктор первый раз попробовал говорить по-укра ински, и продолжавшая перетирать чашки Эля весело рассмеялась.

— Ты смотри, может, еще и польский выучишь?

— Если оставят тут, конечно, выучу, — согласился Виктор.

— Подожди, подожди, — вздрогнув от неожиданности, Эля чуть не выронила чашку. — А что, могут перевести?

— Само собой, — вздохнул Виктор. — Дело солдатское…

— Понимаю… — Эля поставила чашку на место и, украдкой глянув на Виктора, поинтересовалась:

— А демобилизовать тебя могут?

— Могут, только когда…

— А если все-таки демобилизуют, то ты куда?

Виктор понял, почему она так придирчиво, даже забыв про обещанный сюрприз, его расспрашивает, и улыбнулся.

— Ну, сначала домой…

— А у тебя там, в России, дом или квартира?

— Там? — лицо Виктора внезапно исказила злая гримаса. — Нет там ничего…

— Да я ж не об этом, — Эля мгновенно уловила смену настроения Виктора. — Я помню, у тебя из родных там только дядечка, и это он тебя воспитал, но я не про то, я про помешкання.

— По-меш-кан-ня… — По складам повторил за нею Виктор и цокнул языком. — Жилье, значит… Было жилье и есть жилье. Пока учился, в общежитии жил, а в эвакуации, дядя писал, ему комнату в коммуналке дали…

— А цо то есть, коммуналка? — удивленно спросила Эля.

— Видишь ли, — начал пояснять Виктор, — в России бывшие частные дома и большие квартиры делят. Дают каждой семье по комнате, и живи…

— Да, я слышала, только не знала, что это зовут коммуналка, — закивала головой Эля и, возвращаясь назад, к посуде, вдруг спросила: — А из моего дома могут сделать ком-му-нал-ку?

— Навряд ли, — Виктор пожал плечами. — Хотя…

Он замолчал, а Эля, заключив из его ответа, что такое может случиться, тоже молча принялась складывать в шкаф вымытую посуду. Молчание длилось минуты две, потом Виктор тряхнул головой и поднялся.

— Не переживай, все будет нормально, — он подошел к Эле, обнял ее за талию и прошептал в ушко: — Идем, я тебе лучше сюрприз покажу…

— Так я же давно жду, — Эля повернула голову и поцеловала Виктора в щеку. — Неси.

— Нельзя… — Виктор пощекотал губами Элину шею. — Он тяжелый.

— Ну, тогда… — Эля повесила полотенце на крючок и, освободившись из объятий Виктора, сказала: — Пошли, посмотрим.

Они вместе вышли из кухни. Эля, решив, что сюрприз связан с ремонтом, собралась было идти по лестнице на второй этаж, но, выйдя вслед за Виктором во двор, увидела «опель» и в восторге всплеснула ладонями.

— То ты взял авто на воскресенье? Покататься?

Неприкрытая радость Эли обрадовала Виктора, и он, явно стремясь усилить впечатление, тут же похвас тался:

— Нет, теперь эта машина все время здесь будет. У нас в гараже.

— Как это? — удивилась Эля. — Тебе разрешили держать служебное авто у нас дома?

— Это не служебный, — тряхнул головой Виктор. — Это мой автомобиль.

— Как это твой? — не сразу поняла Эля.

— Очень просто. Я откупил его у пана Тадека и теперь в любое время могу отвезти тебя, куда ты только захочешь. Прошу! — Виктор картинно распахнул дверцу автомобиля. — Садитесь!

— Нет, нет! — запротестовала Эля и, изобразив из себя барыню, шутливо распорядилась: — Авто к парадному, а мне еще надо переодеться.

Виктор мгновенно поддержал игру и, копируя хозяина фотоателье, согнулся в полупоклоне.

— До послуг пани…

Когда минут через десять Эля вышла из парадного, Виктор, сидевший за рулем «опеля», чуть не раскрыл рот. Между девушкой, которая только что побежала переодеваться, и настоящей пани, не спеша спускавшейся по ступенькам, было разительное отличие.

Виктор не мог понять, что именно изменилось, однако что-то заставило его сорваться с места и, не сводя восхищенного взгляда с женщины, казавшейся неприступно красивой, помочь ей сесть в машину. А потом, ощущая в груди странный холодок, он поцеловал руку Эли и негромко сказал:

— Вы прекрасны, сударыня…

— Спасибо, Витенька… Едем.

Уже много позже, когда дом в переулке остался позади, Виктор время от времени поглядывал на Элю, чувствуя при этом, как холодок в груди перерастает в удивительную нежность…

Тем временем «опель» мчал их по улицам. Виктор давил на акселератор, автомобиль увеличивал скорость, и белый газовый шарф, которым Эля прикрыла голову, вытягивался по ветру в длинную извилистую ленту…

Уже далеко за городом, там, где начиналось Киевское шоссе, Эля приникла к плечу Виктора.

— Пожалуйста, тише, разобьемся…

— Тебе не нравится? — искренне удивился Виктор, но сразу же отпустил акселератор, и «опель» немедленно сбавил скорость.

Эля заглянула в зеркальце, поправила прическу и попросила:

— Давай вернемся, я хочу проехать по городу.

— Хорошо.

Виктор послушно развернул машину и, когда по обе стороны шоссе потянулись первые домики, предложил:

— А давай заберем фотографии. Мне хозяин по обещал…

— Ой, — спохватилась Эля. — Я забыла! Остановись.

«Опель» скрипнул тормозами, и Эля достала из сумочки яркий конверт.

— Вот они! Я же забрала их еще вчера, — Эля вынула фотографии из конверта и протянула Виктору. — Вот, посмотри… Как?

— Да вроде ничего… — Виктор придирчиво рассмот рел изображение и покачал головой. — Это ж надо ж, забыть про фото…

— Ну, забыла, — начала оправдываться Эля. — А почему? Прихожу домой, а у меня такая ванная, а потом ты…

— А потом «опель»?.. Так?

— Так, — согласилась Эля и, благодарно потершись носом о щеку Виктора, неожиданно предложила: — А давай мы твоего дядечку к нам пригласим!

— В гости, что ли?

— Да нет, — Эля отодвинулась и заговорила серь езно: — Совсем к нам. Нех у нас живэ. Ты ж сам говорил, он тебе вместо отца…

— Это верно, если б не он, куковать бы мне в детдоме…

Виктор задумался. Откровенно говоря, еще до сегодняшнего утра, даже до прогулки в «опеле», он бы колебался, давать или нет согласие, но сейчас, отлично понимая, что отныне эта женщина приобрела над ним странную власть, сказал:

— Хорошо, если ты хочешь, я сегодня же напишу ему. И знаешь, пошлю наше фото, не возражаешь?

— Конечно, нет, — ласково улыбнулась Эля.

— Ну вот и отлично, а то и вправду, подселит комендатура какого-нибудь муфлона…

Услыхав, как Виктор назвал возможного квартиранта, Эля рассмеялась и, продолжая начатый разговор, добавила:

— А ты знаешь, я б еще одну женщину взяла к себе.

— Это что, дядьке до пары? — пошутил Виктор.

— Нет, нет, совсем не то… — протестующе взмахнула рукой Эля.

— Тогда кто же она?

— Тетка Стефа. Ей уже сорок лет, она одинокая, а у нас прислугой была, еще раньше… А в оккупацию я у нее пряталась. Она хорошая.

— Это как? — поинтересовался Виктор. — В дом работницы, что ли?

— Ну да, теперь так называют, — Эля выжидательно посмотрела на Виктора.

— Сейчас… Дай подумать… Ей же за работу платить надо… Вообще-то я б мог из жалованья выделить рублей двести. Хватит?

— Разумеется! — Эля заботливо пригладила волосы Виктора и счастливо улыбнулась. — Ты знаешь, с той минуты, как ты появился, все стало совсем-совсем по-другому.

— А так и должно быть!

Виктор наклонился, поцеловал Элю и осторожно тронул «опель» с места…

* * *

Когда-то этот дом знавал лучшие времена. Его хозяин, купец первой гильдии Семилапов, считал себя передовым человеком, и в его гостиной звучала музыка, велись беседы, а на каждый праздник устраивался званый вечер. В революцию купец первой гильдии исчез неизвестно куда, а его дом остался стоять на прежнем месте, в окружении таких же купеческих особняков, откуда выгнали прежних владельцев, чтобы поселить «новых хозяев».

Поэтому теперь в бывшей гостиной семилаповского дома, превращенной в коммунальную кухню, звучали простонародные выражения, сушилось всяческое тряпье, на разномастных столах гудели примусы и чадили керосинки, а в воздухе висел запах бедного, давно не ремонтированного жилья.

Так что, когда туда прямо с улицы зашел старый поч тальон, женщины, хлопотавшие возле своих столов, не сразу обратили на него внимание, а заметив, начали перекликаться друг с другом:

— Кого там?

— Егорыча!

— А чего?

— Чего-чего, письмо вон ему!

— Ну так зовите его!

— Егорыч!

— Егорыч, тебе письмо!

На их зов в темном углу коридора раскрылись двери, в кухню вошел высокий, худой дедуган в кацавейке и, дергая себя за свалявшуюся после сна бороду, спросил:

— Чего шумим, бабоньки? Кому я нужен?

— Так письмо тебе… Почтальон вон пришел…

— Почтальон? Где?

Егорыч сразу засуетился и, наконец заметив старика с кожаной сумкой, который так и торчал возле входных дверей, заторопился к нему, цепляя на ходу очки с подвязанной ниточками дужкой.

— Вот туточки распишитесь, — встретил его поч тальон и, передавая Егорычу пухлый конверт, важно пояснил: — Как-никак, заказное.

Женщины, побросав свои примусы и керосинки, дружно столпились вокруг дедугана.

— Ой, гля, Егорычу штой-то важное пришло…

— Никак, казенное… Может, от племянника? От него, Егорыч?

— От него, от него! — радостно подтвердил Егорыч и тут же принялся разрывать полученный конверт.

Женщины еще теснее сжались вокруг, а когда в руках Егорыча оказались блестяще-глянцевые фотокарточки, восхищению соседок не было границ.

— Погляди, бабы, Витенька-то у Егорыча красавец какой!

— А кто это с ним?

— Чего спрашиваешь, ясное дело…

— Вот повезло парню… Два года на фронте, и целый.

— Ты уж, Егорыч и нас побалуй… Если что интересное, расскажи. Мы, бабы, народ любопытный!

— Расскажу, расскажу… Обязательно расскажу, — и, пряча в бороде радостную усмешку, Егорыч заспешил назад, в свою комнату.

Каморка эта была не фанерной выгородкой, как большинство помещений, а настоящей небольшой комнатой с окном, в которой раньше жила прислуга. К тому же старые, капитальные стены не пропускали звуков, и только через рассохшиеся двери сюда долетал слабый шум из вечно неугомонной кухни. Меблировка же, как у всех, была бедной, и лишь богатое, старинной работы, бюро красного дерева, вплотную придвинутое к стене, напоминало о прошлом.

Вернувшись к себе, Егорыч разложил фотографии на маленьком столике, примостившемся у окна, подвинул ближе легонький венский стул и сел, держа в руках все еще не прочитанное письмо. Только потом, кончив рассматривать глянцевое изображение племянника и сфотографированной вместе с ним незнакомой, но чрезвычайно красивой девушки, Егорыч наконец-то поднес исписанный лист поближе к очкам и не спеша, а, наоборот, по нескольку раз перечитывая каждое предложение, занялся письмом.

Закончив чтение, Егорыч снова посмотрел фотографии, еще раз перечитал лист и задумался. Содержание письма так его поразило, что он положил конверт перед собой и долго-долго сидел, глядя в окно, не замечая при этом ни замусоренного двора, ни покосившегося сарая, ни зелени сада, разросшегося за покосившимся забором.

Так он просидел почти час и за все время пошевелился только раз, чтобы взять в руки старый латунный ключ, который неизвестно зачем был воткнут в ящичек для бумаг, а потом, с минуту подержав его перед глазами, осторожно вернуть на место.

Тем временем за окном начинались сумерки, а когда, наконец, зелень сада стала неразличимой, Егорыч поднялся, аккуратно убрал все со стола в ящик и вышел из комнаты. Оказавшись в коридоре, он послушал гомон, который все еще доносился из кухни, и осторожно постучал в соседнюю дверь.

— Митя… Вы дома?

В ответ послышалась возня, потом лязгнула защелка, и на пороге возник крепкий мужик в майке, армейских галифе и туфлях на босу ногу.

— Эт ты, Егорыч… — волосатой рукой здоровяк почесал заметный живот и спросил: — Че надо-то?

— Зайдите ко мне, Митя.

— Эт можна…

Егорыч завел соседа к себе в комнату, усадил на венский стул, а сам, устраиваясь рядом на койке, покрытой верблюжьим одеялом, начал:

— Вы помните, Митя, наш разговор, когда вы хотели отгородить себе кусочек коридора?

— А че ж не помнить-то? Помню! Хорошо б было… Свой выход, вроде как квартира отдельная. Жаль, не вышло…

— А теперь, Митя, выйдет, — Егорыч дружески потрепал здоровяка по колену. — Выйдет!

— Да ну? — обрадовался здоровяк и сразу же с сомнением в голосе заметил: — Так вроде пока ничего не меняется…

— Меняется, Митя, меняется… Я решил к Виктору, племяннику своему, ехать.

— Эт-та что же… Совсем? — стул под здоровяком скрипнул.

— Совсем, Митя. Он у меня теперь в городе служит и к себе зовет.

— Так, так, так… — прикидывая что-то про себя, здоровяк аж закрутился на месте. — Эт, как я понял, комнату эту ты, Егорыч, оставляешь вовсе?

— Именно! — Егорыч хлопнул себя ладонями по коленям. — И если вы мне поможете, а вы, как я слышал, экспедитор, значит, человек оборотистый, то…

— Понял, Егорыч… Что надо? — здоровяк вместе со стулом придвинулся ближе.

— Да я думал, продуктов бы… А еще, понимаете, Митя, племянник пишет, у него там с мебелью не того. Вот я и решил, тут у меня старичков знакомых много… Меблишка у них кой-какая старая сохранилась. Ну и выменял бы. Новой все равно не достать, да мне и старая как-то нравится больше…

— Эт понятно… Вы ж и сами со старого мира.

— Ну что ж в том плохого, Митя? Кто ж знал, что так будет…

— Да я ничего, Егорыч, ничего… Я сам помню, хорошо жили.

— Да, было… И еще я хотел просить вас, Митя, — Егорыч осторожно тронул соседа за волосатый локоть, — может, вы мне поможете меблишку эту малой скоростью отправить, а?

— Какой разговор, Егорыч. — Митя сорвался с места. — И отправим, и продуктами поможем, и прочим! Да, Егорыч, я запамятовал, это вроде как бабы тебя так звать наловчились, а ежели как надо?

— Как надо, Викентий Георгиевич, — усмехнулся Егорыч.

— Ну, раз такое дело, Викентий Георгиевич… — здоровяк поднялся и отодвинул стул. — Я за бутылочкой подскочу. Вроде под такой уговор по обычаю и дерябнуть не грех, а?

— Ну если по обычаю, то дерябнем, — согласился Викентий Георгиевич и, усмехаясь, поднялся с койки…

* * *

На этот раз начальник сам зашел в кабинет к подчиненному. Увидев его, капитан НКГБ мгновенно вытянулся, на что начальник просто не обратил внимания, и пренебрежительно кинув: «Да сиди ты, сиди», — принялся рассматривать непрезентабельное помещение.

Комната и впрямь была неудобной. Узкая, непропорционально удлиненная, она не давала возможности даже стол поставить как следует, и его пришлось повернуть боком. К тому же через зарешеченное окно нельзя было что-нибудь увидеть из-за того, что соседний брандмауэр, возвышавшийся в каких-то трех мет рах, заслонял все.

Оценив надлежащим образом капитанский закуток, начальник двусмысленно хмыкнул, подтянул стул поближе и, плотно усаживаясь, приказал:

— Ну, рассказывай, у тебя вроде как новости есть.

— Есть!

Сидеть в присутствии начальника капитан счел неудобным и, сделав вид, что это нужно для дела, поднявшись, отошел к шкафу. Докладывать стоя ему было гораздо привычнее, и он без запинки выложил:

— У подопечного нашего дядька где-то в России объявился. Божий одуванчик. Так он его сюда вытребовал.

— Зачем?

— Так, по нашим данным, жить вместе собираются… Сам-то он детдомовский вроде, а дядька ему заместо родителей был.

Начальник про себя оценил услышанное и коротко бросил:

— Откуда известно?

— Служанка болтала. Они себе домработницу взяли. Из местных. Кстати, через нее и вопрос с языком выяснился.

— С каким еще языком? — не понял начальник.

— С иностранным, ну тем, что в рапорте… — напомнил капитан. — Он форс давит, с девкой своей по-французски балакает.

— Ишь ты… Выходит, тот хмырь и впрямь разговор слышал… И что, хорошо говорят?

— Да нет, она вроде ничего, а он так себе, — капитан почувствовал себя чуть свободнее и, возвратясь к столу, вполголоса уточнил: — Все-таки хоть с языком ясность…

Услышав такие новости, начальник задумался, с минуту сидел неподвижно и вдруг, хлопнув ладонью по столу, рассмеялся.

— Вот кубло получилось, а? Сам, девка его, по ляк-спекулянт, служанка, да еще и дядька едет! Прямо тебе бандгруппа… Ума не приложу, то ли танк вызвать, то ли войсковую операцию начинать? Как думаешь?

Капитан надлежащим образом оценил юмор и тоже усмехнулся.

— Да, положение дурацкое… — Потом, решив, что начальник и впрямь ждет ответа, осторожно предложил: — А может, явится сюда этот пень замшелый, дядька его, так мы погодим малость, да и к вывозу их всех. Что и дело с концом!

— Сам придумал, или подсказал кто?

Начальник резко встал, стремительно подошел к окну, какое-то время углубленно изучал сквозь решетку облезлый кирпич брандмауэра и только потом, искоса глянув на подчиненного, въедливо поинтересовался:

— А в сопроводиловке что писать будешь? Подозрение в шпионаже? Ты, брат, все-таки думай, что говоришь…

— Да я думаю… — капитан сокрушенно почесал затылок. — Положеньице…

— Дурацкое, это ты верно заметил, — начальник неожиданно усмехнулся. — А знаешь, я где-то этому парню завидую. Служит себе в гарнизоне. Девочка у него люкс-цимес. Или нет?

— Соответствует. Точно.

— Вот видишь. От одного этого завидки берут. А тут еще домработница, машина и дядька приедет. Живи, не хочу!

— А нам что делать? — вздохнул капитан.

— Давай помозгуем… Высылать? А оставляли на что? Нет, тут ясное дело, нам не пляшет. Да и народу вокруг него многовато собралось. Тоже, брат, не баран начхал… Я думаю, погодим малость. Тем временем и дядька приедет, и с последствиями возможными ясно будет. Ну, выяснится все, мы его, гуся лапчатого, сюда пригласим, бумажки эти ему покажем, и пусть он, друг сердечный, нам наши хлопоты отработает… Как думаешь?

Капитан помолчал, прикинул, как получше ответить, и, ничего другого не придумав, с деланным восторгом одобрил:

— Здорово будет! Вроде как перевербовка.

— Во-во… И ему хорошо, и нам польза.

Начальник отошел от окна, видимо, собираясь что-то добавить, приостановился перед столом, а потом, махнув рукой и так ничего и не сказавши, вышел из кабинета.

* * *

Изношенная колея не выдерживала нагрузку, и поэтому поезд еле полз вдоль бесконечных болот, жалких селений да разоренных полустанков. Еще каких-то три года назад в этих местах почти что девственный лес подступал к самой насыпи, но, спасаясь от диверсантов, немцы вырубили деревья, и теперь по обе стороны железной дороги тянулись только сплошные пни, среди которых местами еще торчали ржавые остатки сгоревших и изувеченных вагонов.

На маленьких станциях поезд останавливался, толпа пассажиров металась по перрону, отыскивая кипяток, начальника станции или еще кого, и весь этот «гармидер» продолжался без перерыва до тех пор, пока не ударял станционный колокол. Тогда поезд под рев гудка и шипение пара трогался с места, чтобы ехать дальше, и снова за окнами ползла все та же безрадостная картина всеобщего разорения.

Забившись в самый угол обшарпанного купе, Викентий Георгиевич молча смотрел в окно. Заношенный пиджак и сбившиеся от неспокойного сна волосы придавали ему довольно жалкий вид, но так выглядело здесь большинство людей, до отказа набившихся в старый, расхлябанный вагон. Единственным, что отличало его от остальных пассажиров, был добротный кожаный чемодан, который он затолкал подальше от чужих глаз.

Однако ближе к вечеру, когда поезд был уже в районе старой границы, Викентий Георгиевич поднялся, протиснулся между корзин, мешков и прочего скарба в самый конец вагона и заглянул в служебное купе.

— Скажите, — обратился он к проводнику, — это правда, что дальше пассажиров будет несколько меньше?

— Пассажиров? — пожилой железнодорожник оценивающе посмотрел на измученного старика. — Это смотря каких… Каких больше будет, а каких и меньше…

— Так все-таки каких меньше?

Уловив по интонации, что вопрос задан не из праздного любопытства, проводник сразу перешел на деловой тон.

— В купейном местечко найти можно или в мягком…

— А что, тут есть и мягкий? — приятно удивился Викентий Георгиевич.

— А чего ж ему не быть? Только пыли в ем, страсть, скоко не чисти…

— Но, я надеюсь, там тише? Не так, как здесь?

— Конечно, — охотно подтвердил проводник и намекнул: — Только, само собой, цена там другая…

— Я доплачу, — Викентий Георгиевич вытянул из кармана две красных тридцатки. — Хватит?

— Да что вы, что вы, вполне… Я и то смотрю, чего человеку маяться в гаме этом…

Проводник мгновенно сделался любезным, натянул форменную фуражку и перешел к делу.

— Пойдемте, я провожу вас и все устрою. Багажа-то у вас сколько мест?

— Два. Чемодан и дорожный баул.

Мягкий вагон оказался полупустым. По крайней мере, пока проводники договаривались между собой, пока переносили вещи и выбирали купе, в коридоре не встретилось ни одного пассажира. То ли они уже легли спать, то ли вообще посходили, это было несущественно. Главным было то, что Викентий Георгиевич из переполненного, пахнувшего портянками и грязью вагона перебрался в абсолютно свободное купе и теперь мог насладиться покоем.

Вагон плавно покачивался, ритмичный стук колес, который был здесь намного тише, как таковой почти не воспринимался и вместе со слабым поскрипыванием всяких железнодорожных причиндалов создавал своеобразный звуковой фон, который отнюдь не раздражал, а, наоборот, успокаивал и вызывал разные приятные мысли.

Сидя на мягком, обитом синим бархатом диване, Викентий Георгиевич наслаждался, до тех пор пока не послышался осторожный стук и в дверях не возник новый проводник, державший в руках стопку белья. Викентий Георгиевич посмотрел на него и похоже, в этом взгляде было что-то такое, что, несмотря на весьма непрезентабельный вид пассажира, заставило вошедшего вежливо предложить:

— Разрешите? Постельку застелить…

— Да, да, прошу… — Викентий Георгиевич поднялся и, выждав, пока проводник разложит простыни, протянул ему тридцатку. — Меня предупредили, нужна доплата…

— Благодарствую, — проводник спрятал деньги и весьма сочувственно заметил: — Намаялись, небось, за дорогу?

— Возраст… — вздохнул Викентий Георгиевич.

— Оно, конечно, зато теперь отдохнете, — провод ник задержал взгляд на вещах, поставленных прямо на пол, и рассудительно сказал: — Добротный чемоданчик, добротный… И старый, и сносу нет… Чаю хотите?

— Чаю? — переспросил Викентий Георгиевич, но именно в этот момент вагон слегка качнулся, двери с вмонтированным в них зеркалом сдвинулись, и он, увидев собственное отражение, никак не соответствовавшее богато отделанному купе, с кривой усмешкой дернул себя за бороду. — Чаю, конечно, можно, но, знаете, голубчик, меня встречать будут, а я зарос вот…

— Понимаю… — Проводник вежливо поклонился. — Я вам кипяточку крутого принесу. И мыло у меня есть хорошее. Вот вы прямо тут не спеша и брейтесь. А потом уже чаю…

— Замечательно! — согласился Викентий Георгиевич и, подождав, пока проводник выйдет, принялся расстегивать ремни своего чемодана…

Примерно через полчаса на откидном столике ритмично вздрагивал в такт движению стакан с кипятком, рядом лежала бритва, а из розовой пластмассовой чашечки выглядывал помазок. На полке громоздился открытый кожаный чемодан, и Викентий Георгиевич, который только что кончил бриться, что-то в нем перекладывал.

Теперь, глядя на него, можно было подумать, что это совсем другой человек. Растрепанная борода бесследно исчезла, а на чисто выбритом лице остались только фасонистые усики, отчего сам Викентий Георгиевич стал выглядеть достаточно моложаво, и никто сейчас не сказал бы, что это именно тот старик, который час назад теснился в углу переполненного вагона.

Тем временем Викентий Георгиевич протер щеки одеколоном, достал из недр чемодана золотое пенсне, из тех, что были модными лет тридцать назад, и ловким движением посадил его себе на нос. Потом он долго изучал свое новое обличье в зеркале и, оставшись вполне удовлетворенным, начал складывать бритвенный прибор.

Когда на столике уже все было убрано, а боль шой чемодан водворен под лавку, в двери опять посту чали.

— Чаек готовый… Можно?

— Да, да, входите! — Викентий Георгиевич открыл запор.

— Ну, вот теперь другое дело, — отметил метаморфозу проводник и, дружески усмехаясь, заметил: — Небось, завтра костюмчик наденете и хоть куда.

— Да уж… — Викентий Георгиевич тоже довольно усмехнулся и спросил: — Завтра когда на месте?

— Да если ничего не случится, в десять двадцать.

* * *

Поезд прибыл на главный городской вокзал точно по расписанию. Зеленый пассажирский локомотив почти неслышно втянул цепочку разномастных вагонов под застекленное перекрытие, возвышавшееся над перроном, и, окончательно остановившись, тяжело дохнул паром, как честный работяга, справившийся с нелегкой работой.

На самом перроне сразу забегали носильщики, неизвестно откуда появился военный патруль, а небольшие группки встречающих дружно завертели головами, высматривая за окнами вагонов своих. Причем самыми заметными среди них были Эля и Виктор. Девушка в праздничном платье и ее кавалер с орденами во всю грудь так и бросались в глаза, к тому же от них обоих исходило нечто такое, что заставляло, почитай, любого или тайно завидовать, или откровенно радоваться.

Проводники сошли со ступенек на рифлено-желтые плитки перрона, и из вагонов начали выходить немногочисленные пассажиры. В телеграмме, полученной Виктором, указывался только поезд, так что теперь он провожал взглядом каждого новоприбывшего и все время вслух нетерпеливо спрашивал самого себя:

— Ну где же он?..

— Ну что ты волнуешься? — успокаивала его Эля. Ты дядю сколько времени не видел?

— Три года.

— Так вот поэтому… Тут где-то он… Стоим на мес те. Нас-то он должен узнать, ты ж ему фотографию послал.

— Конечно, послал… — соглашался Виктор, не переставая крутить головой.

Тем временем и так негустой поток пассажиров иссяк, оставив на перроне только патруль да пару групп приезжих, которые никак не могли разобраться со своими вещами. Внезапно Виктор вздрогнул и сделал неуверенный шаг вперед.

— Что, увидел? — встрепенулась Эля.

— Не пойму… — Виктор затоптался на месте. — Неужели он?

В дверях синего классного вагона только появился немолодой, элегантно одетый пожилой человек. В руках у него ничего не было, но проводник тащил за ним какой-то баул и объемистый кожаный чемодан.

— Дядя! — Виктор сорвался с места и помчался к нему. — Дядя!..

Добежав, Виктор схватил в объятия еле успевшего сдернуть с носа пенсне мужчину и принялся целовать его. Так они с минуту стояли друг возле друга, пока дядя, наконец, слегка отстранившись, не принялся рассматривать племянника.

— Ну, Витенька… Хорош, хорош! — Дядя внезапно спохватился и спросил: — А где же?..

— Здесь… — Виктор немного отступил назад, взял Элю, которая ждала рядом, за локоть и улыбнулся. — Вот!

— Шарман… — Дядя Викентий церемонно поцеловал Эле руку. — Я восхищен!

— С приездом… — ответила Эля и, не зная, как обратиться, смутилась.

— Витенька, — обратился к племяннику дядя Викентий. — Носильщика бы.

— Сейчас! — Виктор сорвался с места.

— Так вот ты какая… — дядя Викетний откровенно залюбовался Элей и осторожно притянул ее к себе. — Ну, дай, милочка, я тебя поцелую…

Эля покраснела, потом, в свою очередь, тоже поцеловала дядю Викентия и вдруг спросила:

— А можно… Можно я тоже вас буду звать дядей?

— Можно, милочка, можно, — дядя Викентий ловко нацепил пенсне на нос. — И даже нужно!

Он хотел еще что-то добавить, но тут появился Виктор с носильщиком, тот подхватил багаж, и они все вместе вышли на привокзальную площадь, а там остановились возле сверкающего лаком «опель-капитана».

Увидев, что Виктор складывает вещи в багажник автомобиля, дядя Викентий начал оглядываться.

— А шофер где же? Он что, ушел?

— Да нет, здесь, — Виктор открыл дверцу. — Садитесь.

Дядя Викентий влез на заднее сиденье, Эля умостилась спереди, а Виктор сел за руль и рассмеялся.

— Ну вот, дядя, шофер на месте!

— Ты что, сам поедешь? А тебе не влетит?

— А от кого? — Виктор запустил двигатель. — Я купил эту машину, она моя.

— Твоя? — изумился дядя Викентий и покрутил головой. — Ну, дела…

Виктор засмеялся, нажал акселератор, и они неторопливо покатили кручеными улицами Старого города. Дядя Викентий восхищенно смотрел во все стороны, замечая каждый завиток на фасадах богато декорированных зданий, которые, как театральные декорации, неспешно сменяли друг друга. Он даже ничего не расспрашивал, а как бы целиком погрузился в тот удивительный мир, который чаще всего раскрывается перед человеком только в детстве.

Движение на улицах было оживленным, потому Виктор все внимание уделял машине, дядя Викентий был в восторге от города, а Эля не решалась сама вести разговор, и получилось так, что до своего переулка они доехали практически молча. Лишь когда «опель» круто свернул с мостовой на въезд возле дома и дядя Викентий увидел аккуратную женщину, вышедшую их встретить, он немного растерянно спросил:

— Мы что, приехали?

— Конечно, приехали. Вот здесь мы и живем.

Виктор заглушил двигатель, открыл дверцы, помог Эле и дяде Викентию выбраться из машины и, только вынув баул из багажника, показал на встретившую их женщину.

— А это наша Стефа, я писал тебе…

— Здраствуйте, Стефа, — поздоровался дядя Викентий и, забрав у племянника баул, отдал прислуге. — Прошу, отнесите на кухню.

Пока Виктор загонял «опель» в гараж, дядя Викентий успел осмотреть дом снаружи, заглянул краем глаза в сад, где стараниями Стефы уже был наведен хоть какой-то порядок, и улыбнулся Эле.

— Ну, хозяюшка, веди…

Эля с готовностью пошла впереди и, когда все вместе они поднялись на второй этаж, распахнула настежь дверь свежеотремонтированной комнаты.

— Вот прошу, ваши апартаменты.

Шедший немного позади Виктор занес чемодан в комнату и, поставив на пол, поинтересовался:

— Ну что, нравится?

— Очень.

Дядя Викентий повернулся к Эле, собираясь и ей что-то сказать, но она опередила его:

— Извините, у нас вся мебель поломана, и я хотела, чтоб вы сами посмотрели…

— Никаких беспокойств, — остановил ее дядя Викентий. — Об этом было в письме, а потому кое-какая меблишка уже едет сюда малой скоростью, и потом, Витенька, разве ты не узнал чемоданчик?

— Как не узнать! Ты у нас теперь такой франт, что я только по чемодану и догадался, — пошутил Виктор.

Не отвечая, дядя Викентий щелкнул замками, откинул кожаную крышку, вытянул вместе с постелью вмонтированную в середину койку-«сороконожку» и сделал почти цирковой жест.

— Прошу! Фирма «Гюнтер»! Все для офицера!

— Ой, чуть не забыл! — Виктор метнулся в коридор и почти сразу вернулся, держа в руках новенький офицерский китель. — Вот, дядя, тебе подарок…

— Мне?

Дядя Викентий вопросительно посмотрел на Элю и, сбросив штатский пиджак, с удовольствием натянул китель, который пришелся ему как нельзя впору.

— Ой, дядя Викентий, — захлопала в ладошки Эля. — Вы прямо как офицер!

— Почему как? — удвился дядя Викентий.

— Ну, как же, а вот… — Эля показала на ордена Виктора.

— Это?

Дядя Викентий заговорщически подмигнул племяннику, наклонился над своим бездонным чемоданом и вытащил из какого-то карманчика полоску приколотых к картонке царских наград. Приложив ее к кителю, он повернулся к Эле и спросил:

— Ну, как?.. Так лучше?

— Ой, как здорово… — начала было Эля и вдруг спохватилась. — Можно, вы тут пока сами, а я побегу к Стефе, а то ж дядя с дороги, проголодался, наверно.

— Ну побеги, милочка, побеги. А мы быстренько…

Дядя Викентий посмотрел вслед девушке долгим, задумчивым взглядом и повернулся к племяннику.

— Ну что ж, Витенька… Кажется, отмолила мать у Бога и для тебя счастья кусочек.

— Она тебе понравилась? — Виктор мгновенно догадался, о чем речь.

— Очень… И смотрит на тебя… Я заметил… Так что не сомневайся, благословляю. Можешь делать предложение, и, поверь мне, тебе здорово повезло.

— Да я сам порой и думать боюсь… Так сразу…

— Ну почему сразу? — вздохнул дядя Викентий. — Война, окопы, а до того нам разве сладко жилось?

— Я помню…

— Ну и хватит об этом. Про то, как на фронте было, поговорим после, а пока я вот что знать хочу… Тут как, тихо?

— Какой там! — Виктор махнул рукой. — Тихо более-менее здесь, в городе, зато в горах, селах — кругом стрельба.

— Ну что ж… Замечательно!

— Что ж тут замечательного? — удивился Виктор.

— Витенька, мальчик ты мой, пойми: этим мы не нужны, только когда стреляют. Значит, пока есть настоящие враги, им не до нас… И все! На этом кончили. Пошли, там вроде как накормить нас собирались…

* * *

Вечером, когда дядя Викентий все осмотрел и устроился, в столовой был накрыт праздничный стол. В самом центре его высилась бутылка шампанского, а рядом, как часовые, выстроились коньяк, водка с белой головкой и кагор. Немного в стороне, как символ возврата доброго старого времени, стояла хрустальная розетка, до краев наполненная красной икрой.

Еще раз осмотрев стол и убедившись, что дядя Викентий и Эля уселись рядом, Виктор взял водку, круговым движением сорвал пробку и наполнил рюмки.

— Давайте-ка для начала выпьем.

— Ну что, со счастливым свиданием? — спросил дядя Викентий.

— За вас, дядя, — улыбнулась Эля.

— За вас, детки…

Все молча выпили, и неожиданно дядя Викентий смахнул с уголка глаза неизвестно откуда взявшуюся слезу.

— Витенька… Признаюсь… Не чаял…

— Дядечка, — наклонился к нему племянник. — Да я ж сам до сих пор не могу поверить… — Виктор тряхнул головой и провел над столом рукою. — Ни в это, ни даже в то, что я сам здесь…

— Да, досталось тебе… — вздохнул дядя Викентий.

— А тебе разве нет? — возразил Виктор.

— Ну хватит, хватит! — дядя Викентий сам налил в рюмки. — Предлагаю тост за свободу прекрасной полонянки!

Эля немного смутилась, благодарно глянула на дядю Викентия и собралась было ответить, но Виктор опередил ее и, слегка рисуясь, высказался:

— Правильно, дядя, за мой главный и лучший трофей!

Эля бросила на него недоуменный взгляд, и дядя Викентий, мгновенно уловив бестактность, засуетился:

— Эля, деточка, ты на нас, солдатню неотесанную, не сердись… Ты вот икорки попробуй. Чисто российская…

Сам Виктор, однако, ничего не заметил и, не обратив внимания на возмущение Эли, поинтересовался:

— Где ж ты икру раздобыл, дядя?

— Сподобился. Сосед у меня там был, снабженец, через него…

Эля старательно допила водку, поставила рюмку на стол и спросила:

— Дядя Викентий…

— Да, деточка?

— Ну война, это я понимаю… А вот вы тоже сказали, досталось…

— А-а-а, вот ты о чем… Да, видишь, его отец в ту войну погиб, а потом и мама его, сестра моя, умерла. От тифа. Да и у меня, признаться, жизнь не заладилась… Ну, да не обо мне речь. В общем, когда там, у нас, мало-помалу успокоилось, я его в детдоме нашел, и дальше мы до самой войны, почитай, вместе…

— И теперь вместе! — Виктор снова взялся за бутылку.

— Именно на это я и надеюсь.

Отвечая Виктору, дядя Викентий многозначительно посмотрел на Элю, однако племянник опять не понял намека и, отвечая на какие-то свои мысли, жестко сказал:

— Ну уж нет… Теперь мы сами хозяева…

А дальше все пошло своим чередом, и, когда ужин закончился и со стола было убрано, Эля и Виктор, пожелав дяде спокойной ночи, спустились в свою комнату. И тут Виктор, чувствуя, что радостный хмель ударил ему в голову, притянув Элю к себе, чуть-чуть развязно высказался:

— Мадам… Разрешите предложить вам руку и сердце!

— Что? — Эля резко отстранилась и с возмущением посмотрела на Виктора. — И ты считаешь, что ты меня ос-част-ли-вил?

— Ты чего, Эля? — Виктор никак не мог понять столь резкой смены ее настроения. — Я же…

— Я же… — передразнила его Эля. — Обратился, как к стенке… Да я… Я… Даже разговаривать с тобой не желаю!

— Ты что, отказываешь мне? — так и не поняв, в чем дело, искренне удивился Виктор.

— Если ты так говоришь, то считай, да!

— После всего… Всего… И даже этого? — с внезапной злостью Виктор показал на кровать.

— Ах, это? Ну конечно, конечно… Это хоть сейчас! — Эля отступила на пару шагов и внезапно принялась срывать с себя одежду. — Извините, я забыла, кто тут хозяин, а кто трофей! До послуг пана! И днем и ночью! Прошу!

Содрогаясь от едва сдерживаемых рыданий, Эля упала на кровать, а Виктор какое-то время молча смот рел на нее и вдруг вышел в коридор, с треском затворив за собой дверь. Через какую-то минуту он уже был в комнате дяди Викентия и, увидев, что тот не спит, возмущенно выкрикнул:

— Она мне отказала!

— Отказала? Ты что, — внезапно догадался дядя Викентий, — сделал ей предложение? Когда?

— Только что!

— Вот такой… Пьяный. Расхристанный. Без цветов. Ты что, Витенька, кухаркин сын?

— При чем здесь кухаркин сын? — Виктор так рванул ворот, что две пуговицы отлетели и с металлическим звоном покатились по полу. — Да мы живем вместе! Понимаешь, дядя? Я ремонтирую этот дом… Я! Здесь у меня все! И она… Она же на все согласна! И вот на тебе!

— Так… — Дядя Викентий грустно усмехнулся. — Про трофей вспоминала?

— Трофей? — удивился Виктор. — Вспоминала… А ты как узнал? Что, было слышно?

— Витенька… — укоризненно покачал головой дядя Викентий. — Как ты можешь?!

— Извини, дядя, — развел руками Виктор. — Но я действительно ничего не понимаю…

— Да я еще за столом заметил… Нельзя так, Витя… Нельзя. Эта женщина для нас подарок судьбы.

— Для нас?

— Конечно! Кто-то же должен думать о семье, о роде, о воссоздании фамильного гнезда, наконец? Кто, Витя?

— Ну хорошо, дядя… — Виктор попробовал застегнуть ворот, но только зря дернул себя за воротник. — Я признаю, что сделал что-то не так, но объясни мне, что?

— Что? — с минуту дядя молча смотрел на племянника. — Ты понимаешь, надеюсь, что она, как и мы, потеряла все?

— Отлично понимаю! Но тогда почему?

— Да потому! — рассердился дядя Викентий. — Что у нее, как и у нас, осталось одно. Гонор! Это-то ты понимаешь?

— Не понимаю! Я что, на колени перед ней должен был встать?

— Да, Витенька, да! Именно на колени! После всего, что было, после страха, унижений, хаоса — кто ты должен быть для нее? Да для нее ты возврат прошлого! И потом, если хочешь, она мать твоих будущих детей. Так что, милый мой, ты прежде всего должен был показать ей свое уважение… А ты, да что говорить…

Дядя Викентий махнул рукой и начал что-то перекладывать на постели. Виктор какое-то время следил за ним и, дождавшись, когда тот снова посмотрел на него, вздохнул.

— Наверно, ты прав… Но теперь-то как быть?

— Теперь? — дядя Викентий показал рукой на чемодан. — Складывать вещи.

— Вещи? — растерялся Виктор. — И куда же?

— Куда-нибудь. Ты можешь в казарме пожить, а я квартиру найду… Перебудем.

— Что, прямо сейчас?

— Зачем сейчас? Утречком. Чинно попрощаемся и уйдем.

— А дальше?

— Дальше? — усмехнулся дядя Викентий. — Ты явишься с букетом цветов и прежде всего попросишь прощения. Второй раз ты снова придешь с цветами и пригласишь ее куда-нибудь. Я не знаю, в кино, в ресторан, в театр… Ну, то, что тут есть, но чтобы она могла надеть свой лучший наряд и чтоб ее видели все. И вот если она пойдет с тобой, то на третий раз ты принесешь самый большой букет, встанешь на колени и смиренно попросишь ее руки…

— И что, ты считаешь, тогда она мне не откажет?

— Если сделаешь так, как я сказал, нет.

* * *

Этим утром они в первый раз проснулись не вместе. Скорчившись в самом углу большой двуспальной кровати, Эля притворялась, что спит, в то время как одетый по всей форме Виктор ждал в кресле, когда она проснется. Время от времени сквозь прижмуренные веки Эля следила за Виктором, а он, в отличие от нее, демонстративно смотрел в окно, через которое уже проникали в комнату первые утренние лучи солнца.

Наконец Виктор, который таки сумел заметить игру Эли, поднялся и вышел в сад. Там, в углу, еще до вой ны был разбит большой цветник, и сейчас на кустах, еще покрытых капельками утренней росы, распустились полуодичавшие розы.

Выбирая самые лучшие, Виктор достаточно быстро набрал вполне приличный букет и уже с цветами в руках вернулся в спальню. Конечно же, едва он вышел из комнаты, Эля сорвалась с кровати и до его возвращения как раз кончила одеваться.

Увидев свеженькие розы, Эля отступила на шаг и с неприкрыто горделивой насмешкой спросила:

— Что? Решил повторить попытку?

— Так, решил.

— Напрасные старания!

Эля тряхнула головой и отвернулась к окну.

— Хорошо…

Виктор молча положил букет на кресло, в котором только что провел ночь, и вытащил из-под кровати свои вещи. Откровенно говоря, вот этого-то Эля никак не ожидала и сразу забеспокоилась.

— Что это ты делаешь?

— Ничего. Раз ты так решила, я ухожу.

Виктор взялся было за ручку чемодана, однако, только теперь заметив, что пара колючек с розового куста все-таки впилась в руку, принялся их вытаскивать.

— Уходишь? — Эля едва сдержалась и спросила: — А дядя?

— Он тоже собирается, — Виктор поднял чемодан.

— Как это собирается? — изумилась Эля. Не дожидаясь ответа, она выскочила в коридор и принялась стучаться в соседнюю комнату. — Дядя Викентий! К вам можно?

Дверь распахнулась так быстро, что можно было подумать, что тут ждали стука, и на пороге возник полностью одетый дядя Викентий.

— Пожалуйте, сударыня. Доброе утро.

— Доброе утро… — машинально ответила Эля и, разглядев за спиной дяди Викентия уже полностью сложенный чемодан, растерянно спросила: — Вы что, действительно уходите?

— Да, сударыня.

Дядя Викентий проверил, защелкнулись ли замки, и принялся стягивать ремни чемодана.

— Но почему?

— Видите ли, сударыня, — дядя Викентий застегнул пряжки ремней и выпрямился. — Виктор заходил ночью ко мне…

— И что?

— Мы пришли к выводу, что дольше оставаться здесь не имеем права.

— Но почему?

— Потому что вы так решили, сударыня.

— Я? — Эля окончательно растерялась и, совершенно сбитая с толку, сказала: — Я же никогда об этом не думала и не говорила…

— Вы отказали моему племяннику, — ровно, без каких-либо эмоций, ответил дядя Викентий и добавил: — Я допускаю, что он мог быть бестактным, и прошу нас извинить.

— Нас?.. — ничего не понимая, переспросила Эля.

— Именно нас, — подтвердил дядя Викентий и пояснил: — Ведь я отвечаю за своего племянника. Конечно, его можно понять: война и окопы манер не улучшают. К тому же он офицер армии, который раз поставившей на колени пол-Европы. Но Виктор — потомок древнего рода и ничего, задевающего честь женщины, допускать не имеет права. Поэтому, как бы там ни было, решать вам. А вы решили…

— Подождите! — крикнула Эля и опрометью кинулась назад в спальню.

Именно в этот момент Виктор уже с вещами в руках стоял посреди комнаты, в последний раз проверяя, все ли взято. Увидев Элю, он повернулся к ней и внешне совершенно спокойно спросил:

— Ну что, дядя уже собрался?

Эля молча встала в дверях, взялась обеими руками за косяки и решительно заявила:

— Не пущу!

Виктор осторожно попробовал ее сдвинуть с места, но она сначала только сопротивлялась, а потом с плачем кинулась к нему на шею.

— Ты ж ничего не понял! Ничего!

— Я понял, — Виктор чуть отодвинулся и попросил: — Пусти-ка…

Он высвободился из объятий, поставил чемодан на пол, кинул сверху шинель и, взяв с кресла брошенные туда розы, опустился перед Элей на колени.

— Прости меня…

Эля кинулась к нему и разрыдалась.

— Ну что ты, что ты… — поднимаясь с колен, пытался успокоить ее Виктор.

— Я ничего, ничего… — стараясь взять себя в руки, Эля принялась торопливо вытирать слезы.

Заметив, что она чуть-чуть успокоилась, Виктор спросил:

— Но ты так и не сказала… Ты согласна?

— Я согласна! Согласна… — Эля радостно всхлипнула. — Я сразу была согласна… Как только тебя увидела. Иначе бы у нас ничего не было. Ничего! Ты ж помнишь, я сама…

— Я помню…

— А ты подумал…

— Неправда, я написал дяде…

— Это потом… Нет, ты скажи мне, — Эля посмотрела в глаза Виктору. — Ты когда решил жениться на мне?

— Давно, — усмехнулся Виктор. — Когда ванну отремонтировали.

— У-у-у, негодник! — счастливо рассмеялась Эля и сразу спохватилась. — Ой, там же дядя Викентий… Бежим к нему!

Взявшись за руки, как дети, они вдвоем примчались к дяде Викентию, и Эля еще с порога воскликнула:

— Дядя Викентий!.. Распаковывайте свой чемодан!

— А что, этот негодяй еще что-то натворил?

Дядя Викентий мгновенно все понял и теперь только ласково улыбался в усы.

— Нет, — Эля тесно прижалась к плечу Виктора. — Просто я приняла предложение.

— Так… — Дядя Викентий многозначительно помолчал и посмотрел на племянника. — Ты попросил прощения?

— Да, дядя.

— С цветами?

— С цветами.

— По всей форме?

— По всей форме, — подтвердил Виктор и, широко улыбнувшись, попросил: — Благослови нас…

— Ну, слава Богу! — На лице дяди Викентия засветилась неподдельная радость, и он неожиданно засуетился. — Да Господи ж. Это ж надо… Надо…

Он торопливо расстегнул ремни, открыл чемодан и принялся рыться в сложенных там вещах.

— Да где же она?.. Где?.. — Наконец в его руках оказалась маленькая сафьяновая коробочка, и дядя Викентий облегченно вздохнул: — Ну вот, нашел.

Оглядев коробочку со всех сторон, дядя Викентий раскрыл ее и вынул старинное серебряное кольцо, украшенное сверкающими камнями.

— Ну вот, дочка… — Дядя Викентий надел украшение девушке на палец. — Прими это кольцо в столь важный для тебя день как мой памятный дар и как знак моего благословения…

— Ой, какое красивое! — Эля залюбовалась подарком. — Это камни?

— Это бриллианты, дочка… Семь алмазов. На счастье…

Эля потянулась к дяде Викентию и, не отпуская от себя Виктора, сказала:

— Ой, дядечка, я сегодня такая счастливая!

* * *

Призывно погудев клаксоном, «опель» свернул с мостовой на плиточную дорожку въезда и, проехав до самого гаража, остановился. Следом осторожно, стараясь не наезжать на бордюры, во двор вполз воинский «студебеккер», загруженный кучей ящиков, и остановился напротив бокового входа. Солдаты попрыгали с грузовика, а когда Виктор и дядя Викентий, приехавшие «опелем», подошли к «студеру», задний борт был уже открыт, и парни осторожно стаскивали на землю первый ящик.

Убедившись, что их помощь не потребуется, Виктор повернулся к дяде.

— Просто удивительно, как быстро вещи приехали.

— Чего ж удивительного? И сдавал загодя, а что быстро так, видать, сюда и не едет пока никто…

Дядя Викентий посмотрел на ящик, прикинул ширину входной двери и предложил:

— Пусть ребята ящики здесь разбивают, а то, боюсь, не пролезет.

— Верно, — согласился Виктор и крикнул солдатам. — Бойцы! Вы доски тут сбивайте и в гараж складывайте, а мебель наверх…

Виктор зашел в коридор, чтобы проверить, не помешает ли что вносить вещи, и весело сказал вошедшему следом дяде Викентию:

— Ты, я смотрю, постарался, дядя, навез добра… Пошли-ка глянем как ставить.

— Да я бы не сказал, — отозвался дядя Викентий и первым пошел по лестнице, на ходу поясняя: — Из громоздких вещей диван только, а если по стоимости, то, пожалуй, столик шахматный, с инкрустацией.

— Что, и шахматы есть?

— Есть. Я их отдельно в комиссионке взял. Дороговато, конечно, но, я так понимаю, родовое гнездо мы теперь здесь строить будем.

— Да, даже не верится… — Виктор чуть задержался, прикидывая ширину дверного проема. — А что, из нашей усадьбы ничего не сохранилось?

— Откуда, Витенька? Спалили, разграбили…

Дядя Викентий, сердито крякнув и опередив Виктора, зашел в комнату, где хлопотали Эля и тетка Стефа. Увидев его, Эля радостно улыбнулась и спросила:

— Что, уже несут?

— Несут, несут, — входя в комнату, заверил В иктор.

И правда, солдаты уже заносили в дверь бюро красного дерева.

— Ой, какая прелесть! — Эля всплеснула ладонями и спросила. — Куда его?

— А это уже ты решай, деточка, — улыбнулся ей дядя Викентий и, обращаясь к домработнице, добавил: — Стефа, сойдите, пожалуйста, вниз, а то я боюсь, парни лишнего мусора накидают.

Разгрузка подвигалась быстро. Эля с Виктором расставляли мебель, дядя Викентий распоряжался у «студебеккера», а после того как следом за бюро в комнату затащили огромный кожаный диван, все остальное солдаты носили просто бегом. Через каких-нибудь полчаса «студер», оставив синий дымок газойля, выехал со двора, и Эля, стоя посередине комнаты, с восторгом сказала Виктору:

— Какой же наш дядечка молодец, такую мебель привез!

— Это верно, — Виктор присмотрелся к богато инкрустированному шахматному столику. — Знаешь, мы с ним до войны любили играть в шахматы…

— И теперь будете. Только для столика лампу надо.

— Лампа не помешает, — согласился Виктор.

— Так у нас же есть! — обрадовалась Эля. — Большая, чтоб на пол ставить. Только она сломалась, и я ее на чердак забросила.

— Ну так пошли, глянем.

Лампа отыскалась в самом дальнем конце чердака, за кучей мусора. Вытянув находку к свету, Виктор убедился, что ремонт возможен, и пробормотал:

— Ну это мы мигом… — но, поскольку от абажура остался только каркас, добавил: — Пока так постоит, а там придумаем что-нибудь.

— Не надо думать, — Эля отцепила каркас. — Ты ремонтируй лампу, а я абажур обошью. У меня как раз кусочек китайского шелка есть.

— Китайского? — улыбнулся Виктор. — И не жалко?

— Да он маленький. Только на абажур и хватит.

Шелка, действительно, хватило только на абажур. Пока Эля старательно обтягивала каркас и подшивала лоскутки, Виктор нашел обрыв в проводе, подкрутил патрон, и отремонтированный торшер исправно зажегся. Эля приладила абажур на место и довольно усмехнулась.

— А хорошо вышло!

Очень довольные друг другом, Эля с Виктором подхватили торшер и, занеся его в комнату дяди Викентия, хором объявили:

— А у нас сюрприз!

Виктор поставил торшер в угол, всунул штепсель в розетку, а так как на дворе уже смеркалось, то на стене сразу возникли полупрозрачные тени китайских драконов, по старому бюро заиграли таинственные проблески, и все вокруг стало приятно-загадочным.

— Хорошо! — Дядя Викентий покачал головой и вдруг вспомнил. — Ой, я же забыл совсем. Тут еще два ковра есть.

— Ковры? — удивилась Эля. — Где?

— Да тут, тут…

Дядя Викентий торопливо вытянул сиденье дивана, и Эля, увидев под ним два рулона, обернутые мешковиной, радостно засмеялась:

— Вот теперь все будет замечательно! Один повесим на стену, второй положим на пол, — она сдернула мешковину, отогнула края ковров, рассмотрела узоры и приказала: — Живо тащите их вниз. Пока еще немного видно, мы со Стефой их вычистим.

Снеся ковры и оставшись вдвоем, дядя с племянником заговорщически переглянулись и, не сговариваясь, молча уселись за шахматный столик. Свет, падавший от торшера, оставлял их лица в тени, зато перламутровые пластинки, украшавшие столик, играли новым, на удивление глубоким, блеском.

Дядя Викентий открыл боковой ящичек, достал оттуда витиеватые, резанные из слоновой кости фигурки и быстро расставил их по клеточкам. Пока Виктор любовался шахматами, дядя успел сделать первый ход и, вытянув из кармана фигурный ключ, сам того не замечая, принялся легонько постукивать им по краю доски.

Виктор, заметив, как дядя играет старым ключом, усмехнулся.

— Что, цел еще талисман твой?

— Берегу… — откликнулся дядя Викентий, сосредотачиваясь на игре.

— Я тоже вот завел… — Виктор показал простенькую зажигалку, сделанную из обычной патронной гильзы. — Я раз на НП с начальством сидел, а ее в блиндаже оставил. И так меня нудит: вернись, возьми. Ну, я улучил минутку, и в блиндаж. А тут огневой налет, и от тех, кто на НП оставался, и следа нет, одна воронка… Вот и берегу теперь.

— Верно. И я замечал такое, — согласился дядя Викентий и, переходя на другое, поинтересовался: — Ты, Витенька, дальше как думаешь? Боюсь, ходу тебе в армии не будет…

— Это уж точно! Все обозвать норовят… Интеллигентом.

— Да… — вздохнул дядя Викентий. — К нашему прошлому я концы спрятал надежно, а вот уж на это нюх у них есть… Пролетарско-классовый…

— Ничего… Как-нибудь обойдется, — Виктор подвинул вперед пешку.

— Ну, это как посмотреть… Вот, скажем, закон Ома при всех властях действует.

— При чем тут закон Ома? — Виктор вопросительно глянул на дядю.

— А при том, Витенька… Они ж институты открывать будут. Речь не про меня. Я на свое бухгалтерское дело сяду. Это, Витя, твой шанс. Преподаватели им нужны, вот кто. А у тебя образование высшее, и потом ты, хоть и второго сорта человек, но все-таки свой… Смекаешь?

— Да ну, — отмахнулся Виктор. — Тут что, местных мало? И потом, надо будет, из России пришлют.

— Кого, Витя? Про начальство не говорю, это найдется. А что до местных, то кто они, да и где? Так что на простого преподавателя ты, Витенька, очень даже годишься. К тому же чем не работа? Приличная. Не побоюсь сказать, чистая. Ну и положение соответственно…

— Да брось, дядя. Что я там читать-то буду?.. Я ж перезабыл давным-давно все, — Виктор поднял коня и так и держал в руке, размышляя, куда поставить.

— Ничего, вспомнишь, — дядя Викентий забыл про игру и, положив ключ на стол, принялся настаивать: — А брать надо, что потруднее, дай-то Бог памяти, над чем ты там мучился, когда учился, как его, этот… этот…

— Сопромат, — усмехнулся Виктор.

— Во-во, поначалу трудно, зато потом кум королю, сват министру.

— Сопромат, значит? — Виктор покрутил головой и, забыв поставить коня на доску, почесал им переносицу. — А что, можно и сопромат…

* * *

Подскакивая на малых выбоинах и объезжая большие, «Опель» довольно быстро катил по шоссе. Город только что остался сзади, и по обе стороны дороги вместо домов начали возникать деревья, одинокие копны, а дальше, чуть в стороне от маленького, крытого соломой хутора, замаячил выездной КПП.

Ожидая проверки, Виктор сбавил скорость, однако дежурный по утреннему времени не стал останавливать машину, а только глянул на городской номер и махнул рукой, разрешая проезд. Виктор благодарно кивнул солдату и спокойно повернул направо, выезжая с пригородного шоссе на асфальтированную Киевскую магистраль.

Современное покрытие тотчас дало о себе знать. Машина перестала подскакивать и словно сама по себе стала набирать ход. Впереди был еще длинный путь, и дядя Викентий, сидевший рядом с Виктором, спокойно клевал носом под успокаивающий рокот двигателя, в то время как его племянник, управляя автомобилем, вновь и вновь перебирал в голове все, что предшествовало поездке.

Все началось с длинного разговора между Виктором и дядей Викентием, который понемногу уверовал, что жизнь повернулась к лучшему. Говорили про прежние времена, и, поскольку раньше дядя Викентий этой темы всячески избегал, она взволновала Виктора, а когда он услышал, что его родной дед перед войной жил почти рядом, в каких-нибудь ста сорока километрах от города, поездка была решена окончательно.

Правда, Виктор побаивался всяческих осложнений в связи с напряженной обстановкой, но все обошлось благополучно и их только два раза останавливали для проверки документов. За Радзивилловым, проехав воспетую в «Тарасе Бульбе» старую крепость, Виктор свернул налево и погнал «опель» тихой заштатной дорогой, густо обсаженной деревьями.

Тут уже дядя Викентий сразу перестал дремать, а, наоборот, начал приглядываться к каждому повороту и, как только на открывшемся холме возникла средневековая башня, радостно выкрикнул:

— Здесь! Вот он!..

Городок, теснившийся под крепостным холмом, был старым. Когда-то, стоя на бойком месте, он богател, но со временем, после того как торговые пути обошли его стороной, начал хиреть, и, видно, поэтому здесь все будто замерло, оставив без изменений и предместья, и старую застройку, и даже омывавшийся тихой речкой княжеский замок.

За деревянным мостом с дырами в дощатом настиле, через которые проглядывала вода, дядя Викентий попросил остановить машину и обратился к прохожей:

— Я перепрошую, не подскажет ли пани, как про ехать на улицу Уланскую?

— Чом ни? — женщина средних лет благосклонно улыбнулась дяде Викентию и пояснила: — Вот так, Шевченковской, а потом, от первого перекрестка, Монополёвою до конца.

И действительно, улочка Монополёва упиралась прямо в середину Уланской. Дядя Викентий долго при глядывался в оба конца, пока не ткнул пальцем в сторону дерева, нависавшего над узеньким тротуаром.

— Ну что ж, если я правильно запомнил номер, нам, похоже, сюда…

Дядя Викентий вышел из машины, поднялся по ступенькам парадного и принялся крутить звонок. Двери открыла смуглая женщина и заинтересованно глянула на посетителя.

— Вам кого?

— Мне сказали, что тут раньше жил один человек… — Дядя Викентий запнулся, но потом все же сказал: — Иртеньев фамилия.

— Иртеньев? — преспросила женщина и отрицательно покачала головой. — Не помню.

— Ну как же, раньше… Еще до войны.

— До войны? — женщина задумалась. — Тогда треба Ковальчукив спросить, они должны знать.

— Ковальчуки? А они где живут?

— А вон ихний домик. Напротив. Идите прямо во двор.

Дядя Викентий вместе с племянником перешли улицу и заглянули в указанную калитку. Оказалось, что самого Ковальчука нет дома, но его жена, пани Ковальчукова, едва узнав, про кого спрашивают, заговорила без остановки. Терпеливо выслушав длиннейший монолог и убедившись, что ничего толком он тут не дознается, дядя Викентий остановил говорливую пани:

— Заждить-но, пани, заждить… А, скажем, из вещей его что-то осталось? Фотографии там? Бумаги?

— Та яки там паперы! — всплеснула руками Ковальчукова. — Господь з вами! Экономка ихняя куда-то в Польшу подалась, а в доме, сами видите, то штаб вийськовый, то якись приезжи…

— Так, понятно, — снова перебил пани дядя Викентий. — А похоронен он где?

— А на православному цвинтари. Це там, как с вульки на шоссу выезжать. Могилка от часовни праворуч.

Когда наконец, избавившись от говорливой пани, Виктор вместе с дядей Викентием вышли на улицу, они увидели возле «опеля» мотоцикл. Мотоциклист, молодой, веснушчатый парень лет двадцати трех, наклонив вбок свой фыркающий мотором одноцилиндровый НСУ, с открытым ртом рассматривал новехонький автомобиль. Приметив дядю Викентия и безошибочно угадав в нем владельца, он поставил мотоцикл прямо и почтительно спросил:

— То ваша? Трофейная?

— Само собой, — подтвердил дядя Викентий.

— Файна машина, — констатировал парень и, опустившись в седло, дал газ.

Проводив взглядом отъезжающий мотоцикл, дядя Викентий кивнул Виктору.

— Не будем время терять. Поехали.

Немного попетляв по предместью, они вернулись к реке и через тот же мост въехали в старый город. Неширокие улочки перекрещивались между собой, старинные, двухэтажные дома теснились друг возле друга и, окантовывая мостовую, вдоль зданий тянулись узкие плиточные тротуары.

«Опель» проезжал перекресток за перекрестком, и на одном из поворотов запах жареной колбасы перебил моторную вонь, которой так и разил перегретый на жаре двигатель. Дядя Викентий покрутил носом и, не в силах противиться такому призыву, весело сказал:

— Остановись, Витя! Перекусить надо.

В тихой забегаловке они устроились за столиком так, чтоб можно было видеть оставленный на мостовой «опель», и заказали себе колбасу с картошкой. Позже, явно разочарованный результатом поездки, Виктор, управившись с едой, внезапно спросил:

— А как звали твоего приятеля, что рассказал про деда?

— Саша Войнарович, а что? — дядя Викентий поднял голову.

— Да вот, думаю, как бы оно было, встреться вы не в июне 41-го, а раньше? Может, что и вышло б…

— Раньше? — дядя Викентий вздохнул. — Конечно, может… Тем более, он до 39-го тоже тут жил.

— Да нет, я понимаю, встреча ж случайная… — Виктор махнул рукой и приподнялся. — Ну что, поехали?

— Поехали… — дядя Викентий встал из-за стола и, не дожидаясь официантки, сунул под тарелку красную тридцатку.

Православное кладбище на «Киевской» они разыскали без труда. Не пришлось даже никого расспрашивать. Дядя Викентий с Виктором проехали по главной улице, свернули направо и почти на самом выезде увидели каменную ограду с запертыми коваными воротами.

Рядом с лавкой цветов, как бы врезанной прямо в забор, дядя Викентий углядел маленькую открытую калитку, и, поставив автомобиль напротив этого незаметного входа, дядя и племянник прошли на кладбище. Здесь было тихо, и густо разросшиеся деревья создавали прохладу, почти скрывая построенную в центре небольшую часовню.

Согласно точным указаниям пани Ковальчуковой, дядя с племянником быстро отыскали памятник. Большая глыба черного мрамора была мастерски стесана с одной стороны, и на гладкой поверхности легко читалась лаконичная надпись. Чуть выше, на вделанном в мрамор фотопортрете Виктор увидел лицо пожилого человека со странно знакомыми чертами.

Прочитав вырезанную на камне надпись, дядя Викентий смахнул слезу и тихо сказал.

— Ну вот мы с тобой и встретились, папа…

Виктор бросил короткий взгляд на дядю и, чувствуя нечто подобное и стараясь скрыть это, коротко заметил:

— А могилка-то ухоженная…

— Верно, — согласился дядя и уже совсем другими глазами посмотрел вокруг.

Заметив неподалеку какого-то дедка, Викентий окликнул его:

— Любезный, вы, случайно, здесь не работаете?

Дедок неторопливо подошел поближе, внимательно оглядел обоих посетителей и только после этого подтвердил:

— Так, пане-товажишу, сторожую я тут.

— А не скажете, кто за могилкой смотрит? — дядя Викентий показал на памятник.

— А я и доглядаю.

Виктор и дядя Викентий переглянулись. Заметив на их лицах явное разочарование, сторож, не дожидаясь расспросов, пояснил:

— Я добре памятаю той похорон. Панство собралось. Хозяин театра речь говорил…

— А потом? — поторопил деда дядя Викентий.

— Потим все як треба… Через рик памятник цей было поставлено. Вас, гадаю, интересует, кто с тавил?

— Конечно, — кивнул дядя Викентий.

— Економка ихняя ставила. И наглядать велела добре. Бо, казала, родичи могут приехать. — Дед пожевал губами и полувопросительно добавил: — То не про вас, часом, мова була?

— Так, так, про нас, — подтвердил дядя Викентий, потом полез в карман и, вытянув тоненькую пачку купюр, протянул сторожу. — Это вам.

— Дзенькую, пане-товажишу, — сторож неспешно спрятал деньги в потертый кожаный кошелек. — Не извольте беспокоиться, все буде в пожонтку…

— Ну вот и отлично, — улыбнулся дядя Викентий и тронул племянника за рукав. — Витя, нам пора…

Словно по команде они оба вытянулись, напоследок посмотрели на памятник и пошли к выходу, где за оградой их дожидался автомобиль…

* * *

Этим утром дядя Викентий был чем-то взволнован. Одетый в бриджи, сапоги и мягкую домашнюю куртку с бранденбурами, он стоял в дверях, выходивших на балкон, со всех сторон окруженный деревьями сада, и, как всегда в затруднительные минуты, постукивал своим ключом-талисманом по свежеокрашенному косяку.

Из этого состояния его вывел слабый шорох, послышавшийся сзади. Дядя Викентий оглянулся и увидел Стефу, которая только что вошла в комнату с небольшим подносом в руках.

— Доброго ранку, пане Викентию, — поздоровалась Стефа.

— Доброе утро, — дядя Викентий перестал стучать ключом и повернулся. — Что там у тебя?

— Кава, пане Викентию… Пани наказал сюда принести.

Она поставила поднос на стол и, отступив на шаг, спрятала руки под фартук.

— Кофе? Откуда? — удивился дядя Викентий и, подойдя к столу, взял в руки маленькую чашечку-филижанку.

Попробовав духовитый напиток, дядя Викентий прижмурился.

— Божественно!

— Можно сказать пани, что вам сподобалось? — сдержанно усмехаясь, спросила Стефа и добавила: — Бо це ж вона сама готувала.

— Если сама, то всенепременно… — Дядя Викентий сделал пару глотков и, наслаждаясь почти забытым вкусом свежемолотого кофе, приказал: — И передай, что я сам хочу ей это сказать.

Стефа неслышно исчезла за дверью, а дядя Викентий устроился в кресле, не спеша допил кофе, поставил чашечку на стол и задумался. И снова в его руке словно сам по себе возник латунный ключ, только теперь дядя Викентий стучал им не по косяку, а по фасонному изгибу гнутого подлокотника.

Трудно сказать, сколько бы он так просидел, если бы Эля, заглянув в комнату, не позвала:

— Дядя Викентий… К вам можно?

— Заходи, деточка, заходи!

Дядя Викентий встал с кресла и приосанился.

— О, какой вы сегодня элегантный, — с очаровательной улыбкой отметила Эля.

— Не льсти мне, деточка, не льсти. К сожалению, все в прошлом, — слегка пококетничал дядя Викентий и поинтересовался: — Кстати, где это сумела раздобыть кофе?

— А это не я. Это оно… — Эля покрутила надетое на палец серебряное колечко.

— Как это? — искренне удивился дядя Викентий.

— Очень просто. Вчера захожу я к пану Франеку, у него тут рядом продовольственная лавочка, так он все заглядывался на алмазы, заглядывался, а потом полез куда-то и достал пакетик. Говорит, это, пани, только для вас… Вот так-то вот.

— Подозреваю, тут не только кольцо… — Дядя Викентий шутливо погрозил Эле пальцем и закончил: — А за кофе благодарю. Взбадривает. Я и то вроде как помолодел.

— Нет, дядя Викентий, вы у нас еще ого какой молодец, — возразила Эля и пошутила: — Жениться можете!

— Ну, тогда шляпу на голову, — дядя Викентий показал жестом, какой широкополой она должна быть, — и марш-марш в город искать невесту! Так?

— Только так! — рассмеялась Эля и, подхватив со стола пустую чашечку, вышла из комнаты.

Проводив Элю взглядом, дядя Викентий опять задумался. Только теперь вместо того чтобы постукивать ключом по чему-нибудь, он зачем-то весьма внимательно разглядывал замысловатую бородку. Потом спрятал ключ в карман и начал переодеваться.

Это не заняло много времени, так как он только снял свою домашнюю куртку и вместо нее надел старомодно приталенный, но еще весьма добротный пиджак. Покрасовавшись перед зеркалом, дядя Викентий воровато, словно школьник, собирающийся сбежать с уроков, выглянул в коридор и, убедившись, что там пусто, постарался как можно незаметнее уйти из дома.

Примерно через полчаса он уже шагал в центре города, по пути любуясь вычурными фасадами, путаницей старых улиц и вообще всем, что было вокруг. Навстречу ему шли прохожие, катили по брусчатке автомобили, цокали подковы першеронов, тащивших тяжелые, снабженные тормозами грузовые телеги, а по обособленным рельсам шел полуоткрытый трамвай, за которым гнались на открытом «виллисе» три хохочущих офицера.

Дядя Викентий не торопясь миновал несколько крученых переулков и наконец остановился у въезда в какой-то небольшой дворик. Видимо, решая, входить или не входить, пару раз заглянул под арку, и пока он колебался, из-за угла вылетел тот самый «виллис». Завизжали тормоза, и вездеход как вкопанный остановился метра за четыре от въезда.

Его пассажиры, видимо бывшие крепко подшофе, о чем-то громко спорили, потом один из них выскочил на тротуар, а «виллис», ревнув мотором, помчался дальше. Офицер, выпрыгнувший из машины, сначала пьяно топтался на месте, ткнувшись сначала в одну сторону, потом в другую и, наконец, тупо уставился на дядю Викентия.

— Ты… русский?

— Русский, — дядя Викентий едва заметно усмехнулся.

— Это хорошо… — Офицер пьяно покачнулся. — Туалет где?

— Не знаю, — пожал плечами дядя Викентий. — Вроде нету.

Офицер принялся растерянно оглядываться по сторонам, а дядя Викентий, не обращая внимания на пьяного, прошел вглубь двора, поднялся на длинную каменную галерею, опоясывавшую дворик, остановился возле резной двери и, достав из кармана свой латунный ключ, уверенно вставил его в прикрытую такой же латунной крышечкой ключевину.

Старинный ключ легко повернулся в замке, двери раскрылись, и дядя Викентий очутился в полутемной квартире. Какое-то время он ждал и, только услыхав шум воды в ванной комнате, пошел туда. Он еще немного постоял перед полупрозрачными дверями, через которые проникал свет, потом осторожно нажал ручку и через щелку увидал женщину, которая стоя принимала душ. Услыхав скрип двери, она повернула голову и, ахнув, принялась одновременно хвататься за краны, чтоб закрыть воду, за халат, чтоб хоть как-то прикрыться, и за полотенце, которым напрасно пыталась вытереть с лица воду.

— Кто вы? — женщина выронила полотенце и прикрылась халатом. — Как вы сюда попали?

Нарочито медленно дядя Викентий снял с носа пенсне и, показывая женщине латунный ключ, негромко спросил:

— А это ты не узнаешь?

— Янчику? — ахнула женщина и растерянно ухватилась за воротник халата. — Ты… Ты сохранил ключ?

— Но ведь и ты не поменяла замок…

* * *

Начальник сидел в своем кабинете и сосредоточенно изучал документацию. За окном комнаты кипела обычная повседневная жизнь. Куда-то спешили пешеходы, урчали моторами автомобили, и время от времени из-за угла появлялся очередной трамвай, требовательными звонками освобождая проезд.

Этот городской шум, доносясь сквозь оконные рамы, создавал привычно-своеобразный фон, который совсем не мешал работать хозяину кабинета, и только когда длинный трамвайный звонок становился уж слишком надоедливым, начальник на секунду отрывался от бумаг и недовольно косился в окно.

Поэтому, когда в очередной раз ему пришлось поднять голову, а к обычному уличному звону добавился еще и стук в дверь, начальник не выдержал и вполголоса выругался:

— А, чтоб им! Не дадут поработать…

Однако когда стук повторился, хозяин кабинета понял, что дело безотлагательное, и уже в полный голос сказал:

— Войдите!

Дверь мгновенно раскрылась, однако на пороге возник не ожидаемый адъютант, а капитан НКГБ, который на этот раз был одет в общевойсковую форму, и на его плечах топорщились погоны пехотного офицера. Начальник знал, что к такому маскараду его подчиненный прибегает только в исключительных случаях, и потому сразу показал на стул.

— Садись, рассказывай…

Капитан загадочно усмехнулся, сел на стул и, как человек, которому есть что сказать, начал издалека:

— Вы помните, дядя с племянником в соседнюю область мотались?

— А как же… — полковник саркастически ухмыльнулся. — Еще как помню. Вы же их тогда чуть не упустили.

— Был грех… Но мы исправились. Уже под Радзивилловым перехватили и там вели чисто.

— И что, прояснилось что-то?

— Там пока выясняем. Но подозрительного много.

— А если точнее?

Начальник недовольно скривился и снова пододвинул к себе отложенную бумагу. Этот жест не остался незамеченным, но капитан сделал вид, что не понял намека, и продолжал гнуть свое:

— Во-первых, они туда вроде как к родным сослуживца приезжали.

— Что, считаешь, прикрытие?

— Факт. Адрес один прощупали, а потом в забегаловку и на кладбище. Наверняка или встреча, или «грипс».

— Откуда такая уверенность? — начальник уже не скрывал раздражения. — У меня, например, ее нет.

— А у меня есть!

В голосе капитана явно прозвучала уверенность, какая бывает только при наличии доказательств, и потому начальник, мгновенно уловив это, коротко приказал:

— Выкладывай!

— Есть выкладывать! — капитан подтянул стул поближе и, наклонившись к столу, объявил: — Все! Спекся, контра! Засекли!

— Кто спекся? — начальник сделал над собой усилие, чтоб подавить злость при виде такой несдержанности у подчиненного. — Кого засекли?

— Дядя приезжий. Викентий Георгиевич, трясця его матери!

— Что, сразу уже и контра? — начальник все-таки овладел собой и усмехнулся. — Может, и доказательства есть?

— А как же! Домработница хвасталась, не успел приехать, царские побрякушки нацепил, сволочь!

Поскольку такие эмоции были совсем некстати, начальник, желая скорей добраться до сути, повысил голос:

— Короче! Наружка засекла что-то?

— Я засек! — капитан рванул себя за ворот. — Сам!

Судя по поведению подчиненного, случилось что-то и впрямь неординарное, и начальник, достаточно сдержанно сказал:

— Тогда давай по порядку.

— Даю по порядку…

Капитан еще раз нетерпеливо дернулся, но до него наконец дошло, что он ведет себя слишком вольно, и дальше он заговорил уже чисто по-деловому, короткими, рублеными фразами:

— Час назад сообщили — вышел. Вроде как гулять. Идет, будто сто раз ходил. Это в Старом-то городе!

— Может, правда, гулял?

— Нет, все время одно направление. Идет точно, и никаких расспросов! Ну, меня как толкнуло! Я в «виллис» и туда! Вижу, район подозрительный. Я полстакана водяры, р-раз!

Капитан снова загорячился, но теперь его настроение в какой-то мере передалось и начальнику.

— Что, сам пьяного изображал?

— Сам! У меня ж получается.

— Знаю. Дальше.

— Вижу, затоптался на месте. Вроде как осматривается. Ну, я к нему!

— Не прокололся?

— Ни в жисть! Слежу. А он во двор шасть! По ступенькам, по ступенькам, а потом ключик свой из кармана достал, замочек открыл и за дверь!

— Что, неужто и ключ передать успели? — заволновался начальник.

— Ясное дело! — подтвердил капитан.

— А квартира-то чья?

— Чья?!.. — капитан привстал, навис над столом и, дыша водочным перегаром прямо в лицо начальнику, четко, по слогам, произнес: — Цве-точ-ни-цы!

— Цветочницы?..

Переспрашивая, начальник даже побледнел от неожиданности. Только теперь ему стала понятна взбудораженность капитана, и он, изо всех сил сдерживая себя, попробовал возразить:

— Не может быть… Там же явка оуновская. Месяц под контролем держим! А это точно?

— Точней некуда! Сам видел. Явка там с улицы, в лавке цветочницы. А тут — прямо в квартиру. Как к себе! И со двора.

— Неужто он резидент? — начальник откинулся на спинку стула.

— Точно!

— Да… — начальник положил кулаки на стол. — Дорого бы я дал, чтобы знать, о чем они там сейчас воркуют…

* * *

Суровый начальник не мог знать, что именно в этот момент в полутьме жилья господствовала тишина, сквозь плотно зашторенные окна едва слышно долетал городской шум, а над широкой кроватью, покрытой льняной простынею, светилась слабенькая электрическая лампа в голубом абажуре.

Ее света было слишком мало для всей комнаты, и потому мебель лишь частично просматривалась в полутьме, а романтический сумрак скрадывал все остальное. На постели, тесно прижимаясь друг к другу, лежали дядя Викентий и женщина, которая так недавно металась в ванной, а ее смятый халат был брошен на спинку кресла и мягкими складками свисал до самого пола.

Время от времени женщина поднимала руку, касалась пальцами лица дядя Викентия, и тогда он начинал ласкать ее раскинутые по подушке густые темные волосы…

— А ты знаешь… — опершись на локоть, женщина приподнялась. — Тот замок в дверях дважды ломался.

— Правильно, — дядя Викентий осторожно собрал ее волосы в тугой жгут. — Я сам дважды регистрировал в ЗАГСе свой брак…

— Так в тебе було дви жинки… — внешне безразлично констатировала женщина и после короткой паузы поинтересовалась: — И де ж воны?

— Не знаю…

— А зачем ты тоди оженывся аж двичи?

— Просто я так два раза менял свой паспорт…

— Янчику, тоби що, треба було ховатысь?

— Звычайно… — твердо, с русским произношением, но первый раз по-украински ответил дядя Викентий.

Женщина рывком села на постели и, закинув руки, начала собирать волосы в узел. Дядя Викентий провел рукой по ее голой спине и неожиданно властным движением повернул женщину к себе.

— Господи… — Женщина попробовала прикрыть ладонью длинную морщину, протянувшуюся от грудей до шеи и попросила: — Ну не дывысь на мене… Будь ласка…

— Не дывысь… — повторил за нею дядя Викентий и как-то мечтательно добавил: — Все как тогда…

— А ты все памятаешь, Янчику? — женщина нако нец-то скрепила волосы и наклонилась к дяде Викентию. — Все-все?

— Конечно. Даже то, что твой поезд прибыл в Вену в 11.42 по среднеевропейскому времени.

— А ты встречал меня с букетом цветов и познакомился на пари… — женщина зажмурилась, и было совершенно ясно, что сейчас она вовсе не здесь, а семнадцатилетней девчонкой снова там, на венском вокзале…

Потом она мотнула головой так, что скрепленный на живую нитку узел не удержал снова распустившиеся волосы, и, словно сбросив наваждение, спросила:

— А когда ты тоди приехал до Видня?

— Того ж дня. Берлинским. В 11.10…

— Що? Всього на пивгодыны ранише?

— Саме так…

— А как же пари? Друзья-студенты?

— Не было пари, не было студентов…

— Як же не було? — усмехнулась женщина. — Я их сама бачила, да ты и привитався з ними…

— Ничего удивительного, — дядя Викентий счастливо засмеялся. — Просто я очень захотел с тобой познакомиться и все выдумал…

— Но студенты ж булы, я памятаю, — возразила женщина.

— Да там стояли какие-то, и я помахал им, а они ответили, вот и все. Так что, милая ты моя, не было ни пари, ни друзей-студентов…

— А хто ж тоди був?

— Полковник Черкизов… — с какой-то удивительно мягкой интонацией ответил дядя Викентий и с ласковой усмешкой закончил: — А потом уже ты.

— Значит, саме через це мы разом тикали з Видня?

— Да из-за этого… За мной же гналась австрийская контрразведка, — дядя Викентий вздохнул и замолчал, словно погрузившись в воспоминая.

Женщина тоже некоторое время лежала молча, потом как-то тихо, раздумчиво заговорила:

— Слушая, Янчику… Я все думаю, кто ты… У Видни ты був студент, и я звала тебе Янчик Тешевский, потим в дорози ты перетворывся на графа Мацея Сеньковского, а за Дунаем стал взагали як якийсь хлоп, ще й мене змусив первдягнутысь…

— Я помню, — перебил ее дядя Викентий, — особенно то, как когда мы добрались до Львова, твой гимназический друг, Юрко Грицишин, хотел сдать меня жандармам.

— Це неправда! — с жаром возразила женщина. — Я тоди з ним була, и мы бачилы, як ты вскочив до трамвая и втик. И до речи, я тоби ще не пробачила…

— Что именно? — усмехнулся дядя Викентий.

— А ты що, забув, що накоив, колы зъявывся до ме не у форми росссийского офицера? Саме як Львив взяло царске вийсько…

— И ничего я не наделал. Вот обещал тебе, что вернусь, и вернулся.

— Вернулся… — с томной интонацией повторила женщина, прижалась к дядя Викентию и прошептала ему в ухо: — А про коштовности яки тыцьнув мени, наче якийсь хвойде, ты забув? Я так була обра жена…

Дядя Викентий освободился из объятий, сполз с кровати, встал на колени и совершенно серьезно, с ноткой раскаяния, сказал:

— Ты прости меня… Я и правда тогда не подумал. Просто боялся, что с войны не приду…

— Ох, Янчику, дурнику ты мий! Я тоби давным-давно усе пробачила…

— Правда? — дядя Викентий сел на кровать и тихо сказал: — По-настоящему я Вика Иртеньев, а по документам Артемьев Викентий Георгиевич. Понимаешь, познакомился как-то с женщиной, а у нее фамилия эта, и простая, и похожая. Ну, я и уговорил ее расписаться, чтоб паспорт сменить.

— Розумию, — женщина вздохнула. — А я от як была, так и осталась, Тереза Мацив…

— Что так?

— Не сложилось… — странно-отчужденным голосом сказал Тереза и, сразу уйдя в себя, как бы отдалилась от дяди Викентия.

В комнате опять воцарилась тишина, нарушаемая только едва различимым шумом городской улицы. Так продолжалось довольно долго, и вдруг женщина тихо, едва слышно позвала:

— Янчику…

— Я Вика, милая ты моя… — поправил ее дядя Викентий.

Он приподнялся на постели и, глядя в задумчивое лицо женщины, начал осторожно гладить ее волосы.

— Ни, любый, для мене ты так и залышився Янчиком, якого я весь час згадувала.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — дядя Викентий ласково улыбнулся. — Так что ты хотела спросить?

— Янчику… — так же тихо повторила Тереза. — А чом ты не прийшов до мене, колы все те бильш-меншь скинчилося? Я ж так чекала на тебе…

— Я хотел… — дядя Викентий откинулся на подуш ку и вдруг посуровевшим голосом четко ответил: — Но сначала не мог. А потом… Понимаешь, мальчик у меня на руках остался. Сестры сын. Куда с ним было через кордоны, да и…

Дядя Викентий не закончил и, только горестно вздохнув, замолк.

— Мальчик… — эхом повторила Тереза и, не удержавшись, спросила: — А где он сейчас?

— Здесь. Офицер в гарнизоне. Он-то меня сюда и вызвал.

— Сюда? — Тереза приподнялась, какое-то время вглядывалась в лицо мужчины и наконец негромко, со значением, произнесла: — Та це ж судьба, Янчику…

Женщина повернулась, удобно, как-то по-домашнему устроилась под боком мужчины, и вдруг молчавшие до сих пор стенные часы, прошипев старым механизмом, начали мелодично отбивать время…

* * *

После отъезда Егорыча коммунальная кухня осталась прежней. Все так же чадили керосинки, шумели примусы, переругивались хозяйки, а то, что бывший сосед Егорыча таки отделился и народа здесь стало чуточку меньше, даже не ощущалось.

Примус на одном из столов неожиданно фыркнул, сбивая набок синий язык пламени, и хозяйка, тут же вооружившись иголкой, принялась чистить горелку, остальные начали заинтересованно поглядывать в ее сторону, и за общим шумом никто даже не заметил, как со двора в кухню вошел участковый.

Милиционер окинул привычную картину глазом и зычно поздоровался:

— Здорово, бабы!

Женщина, возившаяся с горелкой, как раз прочистила отверстие и, подняв голову, всплеснула ладонями.

— Ой, Иван Степаныч пришли!

Общее внимание мгновенно перекинулось на участкового, и женщины дружно загалдели:

— Иван Степаныч, ай случилось чего?

— Иван Степаныч, чайку!

— С сахаринчиком, чай, за день намаялись…

За этими словами крылось не только общее уважение к участковому, но и почти не скрываемая женская тяга к мужскому общению. Пожалуй, что-то от этого женского настроения передалось пожилому милиционеру, он не чинясь присел к ближайшему столику, снял свою пропотевшую фуражку и с легкой усмешкой согласился:

— Ну ладно, бабоньки, возьму грех на душу…

Некоторое время он сосредоточенно пил заправленный жженой корочкой кипяток с сахарином, потом покосился на предложенный ему белый сухарик и, вытерев ладонью проступившие на лысине капельки пота, вздохнул:

— Ну, бабоньки, за угощение благодарствую, только не обессудьте, у меня дело.

— Так говори, Иван Степаныч, говори, мы завсегда…

Участковый поставил стакан на стол и прокашлялся.

— Жилец от вас тут выехал…

— Это Егорыч, што ли? — женщины начали переглядываться.

— Ну да, выехал.

— Так, значитца, опознать требуется, нет ли тут кого похожего…

Женщины испуганно замерли, глядя, как освободивши на столе место, участковый неторопливо разложил целый веер фотокарточек, и только когда был положен последний снимок, посыпались несмелые вопросы:

— Иван Степаныч… Неужто с Егорычем что?.. Жалко ж…

— Ох, бабы, бабы… — участковый укоризненно покачал головой. — Конечно, народ вы жалостливый, но, опять же, непонятливый. Ну чего вы всполошились? Вы на карточки глядите. Тут все здоровые, красивые, вон и совсем молодые есть, а вы, эх…

— Ну, извини, Иван Степаныч, если чего, мы ж бестолковые, да и боязно…

— Да чего там, я понимаю… — участковый махнул рукой. — Глядите!

Женщины с неприкрытым интересом принялись рассматривать фотографии, и мгновенно недавний испуг сменился привычным гомоном:

— Не…

— Не он, бабы…

— Не он!

— Егорыч-то — старый тюхтяй, а тут эвон, образованный какой-то, в очках…

— Так и у Егорыча очки!

— Так рази ж такие? А тут вон, с защипкой!

— А молодой-то, молодой!

— Дак, вить, это ж Витек, племяш Егорыча! Он фотку показывал!

— Точно.

— Племяш, да, а он не похож, не…

— Да как не похож? Похож, только моложе ентот…

— Во-во, да где ж это видано, у нас старый жил, а там вдруг молодой заделался.

— А ты — похож, похож… Похож, как ты на артистку!

— А ну, бабы, тихо! — строго прикрикнул участковый, гася начинающуюся ссору в зародыше, и встал.

Потом косо напялил фуражку, поправил ее и только после этого сказал:

— Последний вопрос. Вещи у него были, как уезжал?

— Да какие там вещи! Так, чемодан…

— Ну, не скажи. Он, правда, старый, но хорош… Кожаный, сносу нет!

— А те, что Митька-сосед на вокзал возил?

— Ну да, купил он. Диван с полочкой и стол со шкапчиком, точно…

— Со шкафчиком — это хорошо… — Участковый принялся собирать фотографии.

— Так что случилось-то, Иван Степаныч? — задала вопрос одна из самых любопытных.

— Ну вот, опять за рыбу гроши… — милиционер аккуратно сложил фотографии в потертую дерматиновую сумку и разочарованно заключил: — Сами ж не признали никого. А раз так, не про него и речь… Ну все, прощевайте, бабоньки. Пойду пока…

Обведя строгим взглядом столпившихся вокруг женщин, он проверил, плотно ли застегнута сумка, и твердым шагом пошел к двери.

* * *

С улицы долетел пронзительный визг трамвая, сворачивавшего за угол, и начальник, скривившись как от зубной боли, отошел от окна. Вернувшись к столу, он грузно уселся и тяжело посмотрел на стоявшего перед ним капитана.

— Ну что, влипли мы с тобой, друг ситный, а?

— Да… — вздохнул капитан и переступил с ноги на ногу. — Кто б мог подумать…

— А началось-то все… — начальник сокрушенно покачал головой. — С обычной драки, мать их…

Капитан мгновенно сообразил, что же так угнетает хозяина кабинета, и, словно оправдываясь, заго ворил:

— Но как вы решили… Ну, что там, казалось бы… Оговорил с пьяни, и все! А не оставь вы его тогда тут, ой-ой, что могло б быть…

Капитан заметил, что после этих слов лицо начальника сразу просветлело, и уже совсем другим, бодрым голосом заключил:

— Зато теперь главное есть… Связь!

— Это ты верно… Теперь пахать и пахать… — начальник оживился и перешел на деловой тон. — Ладно! Что у тебя там?

— Докладываю, — капитан раскрыл папочку. — Установлено. Контакт у «цветочницы» с «дядей» регулярный. Трижды заявлялся к ней самолично с цветами, букетом.

— Стоп! — начальник дернулся и забарабанил пальцами по столу. — Это что ж получается? Он к ней с букетом, а она цветочки в витрину и ходи мимо, читай информацию… Так, что ли?

— Не замечено.

— Чего не замечено?

— Букетов этих в витрину не ставили. Проверено.

— А цветов? Россыпью? — начальник пристально посмотрел на капитана.

— Никак нет, — отвечая строго по уставу, капитан весь подобрался.

— Так уж и нет? — спрашивая, начальник даже привстал из-за стола.

— Ну, как сказать… — капитан стушевался. — Изменения в витрине есть, цветы ж, они, как это, вянут…

— То-то и оно! — начальник удовлетворенно вздохнул и сел на место. — Что дальше?

Капитан хотел было раскрыть папку, но, перехватив насмешливый взгляд хозяина кабинета, доложил по памяти:

— Информации из дома «племянника» по связи «дяди» с «цветочницей» нет.

— Что, служанка болтать перестала? — хмыкнул начальник.

— Да нет. Как сорока мелет, но про «цветочницу» ни словечка. Считаю, подозрительно…

Капитан подошел к столу на полшага и, чуть снизив голос, как бы конфиденциально предложил:

— А может, того, к «цветочнице» поближе?

— И думать не смей! — начальник строго глянул на подчиненного, как бы решая, напоминать или не напоминать, и в конце концов сказал: — Там задача одна — сидеть тихо и смотреть! И вообще, вокруг «цветочницы» на цирлах ходить и дышать в тряпочку, понял?

— Так точно, понял! Но тогда придется с другой стороны.

— С какой еще другой? — начальник подозрительно сощурился.

— Задумку имею, чтоб дом поплотнее контролировать. И зацепочка кое-какая есть…

— Это какая же? — заинтересовался начальник.

— Ухажера надо этой Стефе найти, и чтоб намерения серьезные…

— Ну ты, брат, даешь! Прям брачная контора ка кая-то… — начальник рассмеялся, немного подумал и неожиданно хлопнул ладонью по столу. — Ладно, согласен!

Настроение хозяина кабинета заметно улучшилось, и, воспользовавшись этим, капитан снова принялся развязывать папку. Такое стремление подчиненного влезть в документы не осталось без внимания, и начальник совсем уж благодушно спросил:

— Ну что там у тебя еще?

— Самое подозрительное, — капитан развязал тесемки, но папку так и не раскрыл. — На прежнем месте жительства «дядю» не опознали.

— Как не опознали? — начальник вместе со стулом придвинулся к самому столу. — Ты что, шутишь?

— Никак нет. Вот донесение, — капитан наконец раскрыл папку и перебрал сложенные там бумаги. — «Племянника» опознали, вещи — да, были, особо стол со шкапчиком отметили. А вот «дядю» не признали. Только вроде похож немного. И еще гораздо моложе того, ихнего.

— Вот какие пироги, значит… — начальник медленно, опять-таки вместе со стулом отодвинулся от стола. — Так… Что думаешь?

— А что тут думать? Ясное дело, подмена. А дедушка, божий одуванчик, думаю, под откосом где-то валяется.

— Ну уж нет… — начальник медленно и как-то тяжело положил руки на стол. — Тут тебе не пахан за ксивой охотился, тут бери выше. Профессионал! И не дай Бог, если там правда подмена. Тогда, значит, дедуля этот на новом месте другому «племяннику» готовит лежку… Но я все же надеюсь… Маска! Они это умеют…

— Маска? — капитан с сомнением покачал головой. — Со старого на молодого?

— Нет. С простого на образованного. А бабы, они бабы и есть. Ну кто из них к старому деду особо приглядывался? Так…

Начальник вздохнул и, ощущая, что сам себя так и не убедил, забрал папку у капитана, явно собираясь тщательно изучить весь собранный там материал.

* * *

Возвращаясь с прогулки, дядя Викентий еще издалека увидел знакомую фигуру. Последнее время почти каждый вечер у ворот дома появлялся сияющий, как медный пятак, старшина и терпеливо ждал, пока Стефания не выйдет по какой-нибудь надобности из дома, а дождавшись, чинно сопровождал ее по городу.

Такая галантность, по мысли дяди Викентия, заслуживала вознаграждения, и поэтому он, едва поравнявшись с домом, окликнул вежливого ухажера:

— Кавалер! Можно вас на минуточку…

— Слушаю… — старшина с готовностью сделал несколько шагов навстречу.

— Конечно, это не мое дело, — дядя Викентий хитро прижмурился, — однако поскольку вижу вас здесь почти каждый вечер, то допускаю, что причиной этому наша пани Стефа. Или не так?

— Ну, само ж собою… — старшина то ли сделал вид, то ли на самом деле чуть растерялся. — А чтоб ховаться десь, то я ж не хлопчисько…

— И что, давно познакомились? — поинтересовался дядя Викентий.

— Так, почитай, сразу, як наш автобат сюда перевели. Я там старшиной, в автобате. Почитай, усю войну старшина.

— Что ж вы так скромненько? — дядя Викентий усмехнулся. — Я вон и награды вижу…

— А шо награды? Как я сам бобыль…

— Вон оно что… — уважительно протянул дядя Викентий. — Выходит, намерения серьезные?

— Так само собой… Конечно, Стефа, она вертлявая трошки. Так западенки, они, почитай, уси таки. Да и нравится мне…

Какое-то мгновение дядя Викентий еще подумал и неожиданно предложил:

— Так почему вам в таком случае не зайти в гости? А то все возле ворот да возле ворот…

— А чого це я вам надоедать буду? — возразил старшина, но было заметно, что он колеблется, и дядя Викентий решительно потянул его за руку.

— Пойдемте, пойдемте… Вы не вертопрах какой, а у Стефы и своя комната есть, да и в саду посидеть можно.

Преодолевая слабое сопротивление старшины, дядя Викентий завел бравого вояку в дом и прямо с порога позвал:

— Стефочка, не рискуйте, такого кавалера и от ворот увести могут!

— Е-ей, пане Викентию, вы таке кажете… — выбежавшая из кухни им навстречу раскрасневшаяся Стефа тут же пустила глазами бесиков. — А може, я навмисно перевиряю, скильки вин там простояты зможе…

— Нет, Стефочка, не дело такого молодца у ворот держать, — усмехнулся дядя Викентий и, сделав приглашающий жест, легко взбежал по ступенькам внут ренней лестницы.

Наверху дядя Викентий немного задержался и после некоторого колебания пошел не к себе, а, постучавши, заглянул в Элину комнату.

— Извини, деточка, я надеюсь, ты меня ругать не будешь…

— А за что я должна вас ругать?

Эля, перебиравшая в ящике комода женские вещички, ласково улыбнулась, и дядя Викентий с виноватой усмешкой пояснил:

— Ты знаешь, я пригласил того старшину в дом.

— Кого? Того Стефиного залицяльника? — догадалась Эля.

— Его, Элечка, его. А то неудобно как-то… — отвечая, дядя Викентий слегка стушевался, и, заметив это, Эля шутливо погрозила ему пальчиком.

— Ой, кажется, тут что-то нечисто! Придется самой посмотреть на этого душку-военного.

Эля решительно задвинула ящик и, прихорашиваясь на ходу, пошла вниз. Заглянув в кухню, она улыбнулась вытянувшемуся как по стойке смирно старшине, и заметила:

— Стефочка, разве гостя так встречают?

— Але ж, пани…

Стефа стрельнула глазами в кавалера, и тот, сообразив, о чем речь, тут же принялся отказываться.

— Извиняйте, если вы насчет чего прочего, то я сытый…

— Что значит сыт? — Эля картинно подняла брови. — Я считаю, вам необходимо знать, что наша Стефа — отменная кулинарка.

— Я догадывался, — старшина смущенно заулыбался.

— А это можно и проверить, — Эля доброжелательно улыбнулась визитеру и закончила: — А в следующий раз сразу заходите, нечего на улице ждать.

— Благодарствую, — старшина чинно поклонился, но тут во дворе заурчал мотор «опеля», и Эля, кивнув гостю, поспешила к выходу. Успев встретить Виктора еще в дверях, она чмокнула его в щеку и сразу же сообщила:

— А ты знаешь, кто у нас сидит?

— Кто? — Виктор наклонился и, шутливо подув, взъерошил Элины волосы.

— Кавалер Стефы! — поправляя прическу, торжест венно объявила Эля.

— А почему такой восторг? — не понял Виктор. — Ну сидит и сидит…

— Так не в том дело!

— А в чем?

— Его же дядя Викентий позвал! Сам!

— Дядя? — удивился Виктор и, демонстративно «почухав потылыцю», подчеркнуто договорил по-украински: — Щось це на него не схоже…

— Ну а я тебе про что толкую? Кажется, у него тоже тут кто-то есть… — Эля повисла на руке Виктора. — Идем, сам посмотришь…

— На дядю Викентия? — усмехнулся Виктор.

— Да нет, на гостя, — и Эля потянула его за собой.

При появлении офицера сидевший на кухне кавалер мгновенно вскочил и приветствовал по уставу.

— Здравия желаю!

— Здравствуйте, старшина. Да вы сидите, сидите… — махнул рукой Виктор и повернулся к служанке. — Стефа, там у нас бутылочка есть. Возьми, раз такой случай…

— Дзенькую! Я визьму тришки. Пану подофицеру для апетиту…

Стефа с готовностью засуетилась, а старшина, уже вслед Эле и Виктору, выходившим из кухни, но обращаясь как бы к своей подруге, достаточно громко произнес:

— Ты ж дывысь, яки люди душевни! Тебе, мабуть, легко с ними…

* * *

На самой верхней ступеньке Эля неожиданно остановила поднимавшегося следом за ней Виктора.

— Ой, я же забыла совсем! Ты насчет театра узнал?

— Узнал. Сегодня открытие.

— Неужели сегодня? — Эля радостно захлопала в ладоши и тут же забеспокоилась: — А как же с билетами?

— А они уже есть, — усмехнулся Виктор и, соорудив «козу», принялся весело щекотать Элю. — Как ты и просила, целых четыре!

Испугавшись щекотки, Эля с радостным смехом вывернулась и чмокнула Виктора в нос.

— Где они?

— Да здесь, здесь, — похлопал себя по карману Виктор и поинтересовался: — Только, Элечка, никак не пойму, зачем нам еще один. Нас же трое, а четвертый кому?

— Ну что же здесь непонятного? — Эля загадочно улыбнулась. — Я же именно это и хочу узнать…

Когда чуть позже они, как дети, держась за руки, вместе зашли к дяде Викентию, Эля прямо с порога объявила:

— А у нас сюрприз!

Дядя Викентий, смотревший через в окно в сад, обернулся и, пряча усмешку, спросил:

— Это какой же?

— Сегодня открывается театральный сезон, и Виктор принес нам всем билеты, вот!

— Не может быть… — картинно развел руки дядя Викентий.

— Может, дядя, может! — Виктор со смехом полез в карман. — И еще у нас говорят, что царские ордена носить разрешили, а всем белоэмигрантам амнистия.

— Подожди, Витенька, ты что это, серьезно? — заволновался дядя Викентий.

— Вполне. Кто немцев не признал, Россию не продал, тем все простить!

— Ишь ты, как повернули… — дядя Викентий задумался. — Ладно, билеты-то покажи.

Виктор с готовностью вытащил из кармана голубоватые листики ворсистой бумаги и передал дяде, который сначала с интересом рассмотрел билеты, а позже, сообразив, что их не три, а четыре, спросил:

— Так, а для кого же четвертый?

Виктор заговорщически посмотрел на Элю, и она, сделав шаг вперед и спрятав глаза, в которых так и прыгали бесенята, с притворной скромностью сказала:

— Ну, знаете, дядя Викентий, нам, кажется, пора познакомиться…

— Это с кем же? — сделал безразличный вид дядя Викентий.

— Ну как это с кем… — Эля подняла взгляд и усмехнулась. — Я же обо всем догадалась, дядя Викентий. Я думаю, у вас здесь уже есть подруга, и мы считаем, что вполне можем пойти вместе…

— Говоришь, догадалась? — дядя Викентий совсем по-мальчишески смутился и сокрушенно покачал головой. — И как только ты заметила…

— Ну, дядя Викентий, дядя Викентий… — Эля котеночком прижалась к нему и словно замурлыкала: — Вы ж понимаете, я на вас смотрю совсем по-особому и все-все замечаю…

— Ах, проказница! — окончательно разомлел дядя Викентий и вдруг спохватился: — Но подождите! Надо ж предупредить. И потом, я тоже хочу, чтобы она выглядела соответственно, а то так неожиданно…

— Конечно, — с готовностью согласилась Эля. — Пишите записку, я сейчас же отправлю Стефу, пусть отнесет.

— Да, да, Элечка, я немедленно напишу, — дядя Викентий шагнул было к бюро, но тут же остановился. — Ой, я ж сам этого старшину пригласил… В гости.

— А это ничего, — Эля взяла Виктора под руку и потянула к двери. — Вы пишите, а мы спустимся вниз и все уладим.

В кухне Стефа как раз закончила угощать своего кавалера. Он при появлении Виктора только сделал вид, что собирается подняться, и сразу же, по знаку офицерской ладони, опустился на стул.

— Ну, не правда ли, наша Стефа — отменная кулинарка? — обратилась к старшине Эля.

— Дак само собой! — говоря так, старшина даже покрутил головой от удовольствия.

— Вот и чудесно, — Эля усмехнулась и уже по-деловому закончила: — А теперь у меня к вам предложение. Знаете, мы сегодня собрались в театр, но не было уверенности, что достанем билеты, и теперь Стефа должна передать записку, чтоб наши знакомые тоже собирались…

— А это мы со всем удовольствием! — старшина мигом понял, что от него требуется, и поднялся. — Мне тоже будет очень даже приятно прогуляться с пани Стефою.

— А куда нести, пани? — вмешалась в разговор сама Стефа.

— Куда?.. — Эля беспомощно посмотрела на Виктора.

— Так дядя же адрес не сказал. Может, туда ехать, а не идти надо, — Виктор сокрушенно покачал головой. — От черт, если далеко, придется «опеля» гнать…

— А може, я допомогу чем? — предложил старшина.

— А чем вы поможете? — удивился Виктор.

— Так я разумею, вам ехать не выходит, а я ж могу свозить пани Стефу, — старшина перевел взгляд на Элю и, отдавая себе отчет, что решать именно ей, убедительно заключил: — Да вы не бойтесь! Я ж с этого автобата, что тут рядом. У меня и права с собой, а если что починить, так это мы завсегда…

— Слушай, а это мысль! — Эля вопросительно посмотрела на Виктора. — А ты как на это смотришь?

— По-моему, отлично… — начал было Виктор, но тут же оборвал себя на полуслове, потому что в кухню почти ворвался дядя Викентий и радостно воскликнул:

— Письмо готово!

— Замечательно…

Эля взяла у него сложенный вчетверо листок, посмотрела на адрес и сразу же показала Стефе.

— Ты знаешь, где это?

— Так, пани.

— Там такой магазинчик маленький, цветочный, — не выдержав, дядя Викентий сам начал давать пояснения: — Так просто отдайте хозяйке.

— Ясно! — старшина выступил вперед. — Ответа ждать?

— Ответа?..

Не понимая, почему именно старшина спросил его, дядя Викентий недоуменно посмотрел на Виктора, и племянник тут же поспешил все разъяснить:

— Мы тут договорились… — усмехаясь, Виктор достал из кармана ключи от «опеля» и передал их старшине. — Видишь, дядя, Стефин кавалер любезно согласился отвезти ее туда и обратно.

— Так это ж прекрасно! — обрадовался дядя Викентий и тут же начал объяснять уже не Стефе, а старшине. — Письменного ответа не надо. Пусть скажет, согласна или нет. Если да, то мы сможем заехать за ней, ну, скажем, часов в шесть.

— Разрешите выполнять? — шутливо вытянулся старшина и, нахлобучив фуражку, лихо приложил руку к козырьку.

— Да, пожалуйста, — усмехнулся дядя Викентий и, обращаясь к Виктору, закончил: — Ну ты смотри, как все здорово вышло…

* * *

Когда примерно через полчаса Виктор заглянул в комнату дяди Викентия, тот рылся в своем старинном бюро и вполголоса мурлыкал нечто бравурное. Увидев племянника, он задвинул на место очередной ящичек и поинтересовался:

— Что, Эля уже оделась?

— Какое там! — Виктор счастливо улыбнулся. — Меня вон выгнала. Хочет во всем блеске показаться…

— И правильно!

Замочек бюро, слегка рассохшегося от времени, не желал закрываться, и дядя Викентий терпеливо вертел ключ.

— Дядя… — чтобы помочь, Виктор придавил верх ящичка пальцем. — А что, если твоя дама сердца от театра откажется?

— Не откажется.

Замочек наконец щелкнул, и одновременно снаружи донесся шум мотора подъехавшего «опеля». Виктор отпустил крышку и выглянул за окно.

— О, пойду узнаю…

Старшина уже успел влезть под открытый капот автомобиля, и Виктор, решив в свою очередь поглядеть на двигатель, пристроился сбоку.

— Случилось что-то?

— Пока нет, но может…

Ловко орудуя отверткой, старшина умело подкручивал винты карбюратора. Наблюдая за его уверенными действиями, Виктор хотел было узнать, что регулируется, но чтоб не подвергать сомнению знания умельца, спросил совсем о другом:

— Ну как, эта цветочница видная?

На какой-то момент старшина бросил возню с карбюратором и удивленно покосился на офицера.

— А вы что, ее не знаете?

— Да нет, дядя только сегодня сказал… — Виктор зацепил головой подпиравший капот и, придержав рукой, чтоб тот не упал, поинтересовался: — И как она, согласилась сразу?

— Вон оно что… — протянул старшина и, снова занявшись винтами, с заметным одобрением ответил: — Очень даже ничего дамочка! И, само собой, согласна. Аж покраснела от удовольствия.

— Ну, дядя… — Виктор покрутил головой и совсем уж запросто уточнил: — А магазин-то этот далеко от театра?

— От театра? — старшина присвистнул. — Так он же зовсим в другую сторону.

— Вот черт! — выругался Виктор. — Это ж сколько нам тогда пешком топать…

— Ну а я на что? — старшина управился с карбюратором и отложил отвертку в сторону. — Вы ко мне со всей душой, ну и я тоже. До того ж и мне выгода. Скажем, отвезу я вас до театру и назад до Стефы. За вами потом часа через три ехать, вот и считай, увесь вечер мий…

— Да неудобно как-то, — замялся Виктор. — Вы и так вместо меня ездили.

— А чого це неудобно, ежли я сам прошусь? Все одно, вечер у мене вильный, идти нема куды. А так и мени, и вам добре…

— Ну, тогда по рукам! — рассмеялся Виктор. — Но учти, старшина, за мной тоже не заржавеет…

— Ну, от и ладненько. Вы себе сбирайтесь, а я пока в машине покопаюсь. Оно мне и самому в охотку…

Весьма довольный таким предложением, Виктор, прыгая через две ступеньки, взбежал на второй этаж, распахнул дверь в дядину комнату и, цокнув языком от восхищения, замер на месте.

— Вот это да!..

За те пару минут, что Виктор отсутствовал, дядя Викентий успел натянуть хромовые офицерские сапоги, надеть подаренный племянником китель, а сейчас старательно прикреплял на груди старые царские ордена. Не обратив внимания на возглас Виктора, он проверил, крепко ли держатся награды, потом застегнул все пуговицы и приосанился.

— Ну как? Вроде ничего, а?

Виктор ничего не успел ответить, потому что в этот момент сюда к ним в праздничном наряде влетела Эля и, увидев во всем блеске дядю Викентия, всплеснула ладонями.

— Дядечка, вы прелесть!

— Да что там я… Вот ты!

Дядя Викентий решительно отстранил Виктора и жестом пригласил Элю пройтись по комнате. И это стоило сделать, поскольку ради такого события, как посещение театра, она надела неизвестно как и где сбереженное платье. Вечерний наряд, видимо сшитый перед самой войной, настолько шел девушке, что даже дядя Викентий, смахнув с уголка глаз счастливую слезинку и как бы забыв о времени, произнес:

— Шарман…

Эля отошла к окну, крутнулась на месте, так что платье превратилось в некое подобие цветка, и пояснила:

— Это мамино… Я специально сберегла его. Только пришлось немного ушить. Как, ничего?

Она посмотрела на дядю Викентия, а он, быстро повернулся к своему бюро, достал из ящичка нить старинного жемчуга и протянул Эле.

— Ну-ка примерь, деточка… Кажется, это именно то…

— Ой, дядечка, как вы меня балуете!

Откровенно обрадовавшись, Эля приложила украшение к платью и завертелась перед зеркалом, а тем временем дядя Викентий уже подталкивал племянника к двери.

— А ну марш-марш надевать парадный мундир! А то пока доберемся…

— Быстро доберемся, — заметил Виктор. — Старшина довезет.

— Что, снова он? — удивилась Эля, прикидывая у зеркала, как лучше расположить жемчужную нить.

— Он, — Виктор усмехнулся. — Сам предложил. Говорит, пока вы в театре, я тут со Стефой… Такой прохиндей…

— Все, все, все! Не желаю ничего слушать! — Эля замахала руками на Виктора. — Быстрей переодевайся! А ехать или идти, не имеет значения, главное сегодня — театр!

* * *

Уже через какой-то час надраенный до зеркального блеска «опель» выехал со двора. Эля с Виктором разместились сзади, а дядя Викентий, сияя счастливой улыбкой, сидел рядом с шофером. Осторожно выведя авто из ворот на мостовую, старшина, который так и косился на ордена дяди Викентия, повернулся к нему и спросил:

— Может, вам музыку включить?

— Так приемник тут вроде не того… — отозвался сидевший позади Виктор.

— Вже того!

Старшина щелкнул выключателем и, подкрутив верньер, дал полную громкость. Бравурная мелодия вырвалась из динамика, заполонив все вокруг, включая и тротуары по обе стороны переулка. Под такое веселое сопровождение открытый «опель» покатил улицами, и встречные пешеходы оглядывались на роскошный автомобиль, везший принаряженных пассажиров.

И то ли старшина смог с первого раза запомнить дорогу, то ли он вообще прекрасно ориентировался, но как бы там ни было, а «опель», быстро промчав по прямому, обсаженному деревьями городскому бульвару и покрутившись средневековыми переулками, затормозил прямо у витрины, украшенной живыми цветами.

— Приехали…

Старшина хотел было распахнуть дверцу, но дядя Викентий остановил его:

— Нет, нет, не сюда… Пожалуйста, за угол и во двор.

— Можно и во двор.

Старшина стронул автомобиль с места, медленно объехал длинное здание и, миновав темную браму, остановил машину возле полубалкона, кольцом опоясывавшего дворик.

— Вот так добре… — с удовольствием констатировал старшина и предупредительно открыл дверцу. — Прошу!

— Замечательно! — дядя Викентий не спеша вылез из машины, галантно помог Эле выйти и кивнул Виктору. — Ну что ж… Идем.

Они поднялись по ступенькам, прошли вдоль балкона и остановились перед старой, украшенной резьбою дверью.

— Тут, — коротко выдохнул дядя Викентий и крутнул латунный флажок механического звонка.

Двери открылись почти что сразу, и на пороге возникла тоже собравшаяся в театр пани Тереза. Конечно, прошедшие годы дали о себе знать, однако, несмотря ни на что, ее необычная красота откровенно удивила Виктора и просто поразила Элю. Это неприкрытое восхищение, конечно же, не укрылось от дяди Викентия, ревниво следившего за тем, какое впечатление произведет его пани Тереза, и теперь он, сразу успокоившись, поцеловал протянутую ему руку и чинно представил:

— Ну вот, знакомься. Это мои… Эля и Виктор.

— Бардзо пшиемно… — пани Тереза поклонилась и вопросительно посмотрела на дядю Викентия. — А как ты меня представишь?

— Ну, как, как… — на какой-то момент дядя Викентий замялся. — Обычно. Поскольку я для них дядя, то и ты, соответственно, тетя.

— Наконец-то и у меня появились хотя бы племянники…

В интонации проскользнул скрытый упрек, однако она тут же тряхнула головой, словно откинув все плохое, ласково улыбнулась дяде Викентию и совсем другим тоном закончила:

— Мне так приятно… Я рада, что меня пригласили, — пани Тереза сделала вид, что только сейчас увидела «опель», и спросила: — Мы что, поедем в театр на машине?

— Конечно, — дядя Викентий зачем-то оглянулся на старшину, сидевшего в автомобиле, и пригласил: — Прошу…

Такая торопливость выглядела несколько неуместной, и Эля поспешила вмешаться.

— Ну зачем же так сразу? — она внимательно присматривалась к наряду Терезы и в то же время не удержалась от осторожной, но такой женской въедливости: — Дядя у нас такой быстрый…

— Я это знаю, — улыбнулась пани Тереза, и ее взгляд неожиданно как бы ушел куда-то в прошлое.

— Ах, егоза! — дядя Викентий погрозил Эле пальцем. — Похоже, тебе не терпится узнать, как мы познакомились? Ну, изволь… Я встретил ее на вокзале и прямо там принялся ухаживать…

— Деточка, — пани Тереза сделала шаг вперед и коснулась ладонью руки Эли, — я подтверждаю, этот старый ловелас говорит чистейшую правду.

— Не может быть, — удивилась Эля. — Я ж там от него не отходила…

— Может-может! Только это было не тут и не сейчас… — пани Тереза мечтательно улыбнулась и глянула на дядю Викентия. — Ну говори, когда?

— Мы встретились в последнее мирное лето, — с готовностью уточнил дядя Викентий.

— Но позволь, дядя… — теперь удивляться настала очередь Виктора. — Летом перед войной мы с тобой жили в деревне и даже не были ни на каком вокзале…

— Ну что, дорогой, придется сознаваться? — пани Тереза ласково потрепала по щеке дядю Викентия. — Я понимаю, ты хотел сделать меня чуть моложе, но если уж правда, то правда… Деточки, это было летом 14-го года.

— Ф-ф-ю-и-т-ь! — присвистнул Виктор. — Вот так пани Тереза!

— Тетя Тереза, — поправила она и, собираясь запереть дверь, вынула из ридикюля фасонный ключ.

— Так-так, тетя, — поспешил согласиться Виктор и неожиданно заинтересовался: — Этот ключик… Посмотреть можно?

— Конечно, — пожала плечами пани Тереза. — Пожалуйста.

С минуту Виктор вглядывался в такую знакомую бородку и только потом поднял голову.

— Да, теперь я понимаю, что вы и есть тетя Тереза…

— А при чем тут ключ? — удивленно подняла бровь пани.

— Видите ли, я узнал его… Дядя часто вечерами сидел за столом и крутил такой же. Вот так…

Виктор попробовал повторить довольно сложное движение, но пани Тереза уже не следила за ним. Она прикрыла губы ладонью и тихо-тихо спросила дядю Викентия:

— Невже це правда, Янчику?

— Ну, правда, правда… — слегка смутился дядя Викентий и с притворным неудовольствием добавил: — Вечно этот мальчишка проболтается…

— Янчику, любый! — пани Тереза поспешно смахнула набежавшие на глаза слезы и, уже никого не стесняясь, прижалась к дяде Викентию. — Я ж тебе так кохаю…

* * *

Возле недавно отремонтированного театра собралась толпа. Улыбающиеся, веселые зрители уже успели сгрудиться возле парадного входа, а со всех сторон все подходили и подходили празднично одетые люди. Кое-кто подъезжал на автомобиле, и тогда машина, чтобы высадить пассажиров, была вынуждена снижать скорость и, непрерывно гудя клаксоном, осторожно прижиматься к тротуару.

Этот первый послевоенный съезд театралов проходил торжественно, без единого лишнего билетика, но, в отличие от прежних сезонов, толпа больше чем наполовину состояла из одетых в парадные мундиры военных. Был тут и начальник отдела НКГБ, который, стоя чуть в стороне, кого-то ждал и время от времени вертел головой, пытаясь ослабить крючки на стоячем воротнике нового кителя.

Капитан, а именно его ждал начальник, вывернулся откуда-то сбоку и остановился рядом, с видом самого что ни на есть равнодушного ротозея. В отличие от многих, он был одет в хорошо выглаженную общевойсковую форму, которая на фоне сияющих наградами парадных мундиров выглядела совершенно неприметно.

— Ну что там? — спросил было начальник и, скептически оглядев подчиненного, не удержался от замечания: — И что за вид? Говорил же: при всем параде…

— Обстоятельства… — капитан подошел ближе и снизил голос: — Специально переоделся… Прошу разрешения на контакт.

— На контакт? — начальник окинул толпу профессионально оценивающим взглядом. — С кем?

— «Старшина» передал: «дядя» с «племянником» будут в театре.

— В театре? — переспросил начальник. — А что тут особенного?

— Особенного? А вон, сами смотрите…

Именно в этот момент с фанфарным гудком к театру подкатил сверкающий «опель», и из него, привлекая общее внимание, не спеша выбрались сначала Виктор с Элей, а за ними и пани Тереза с дядей Викентием.

Проводив взглядом необычную четверку, начальник повернулся к капитану.

— Ты смотри, чистый белогвардеец!

— Да еще при наградах, — добавил подчиненный и торопливо пояснил: — Я ж говорю, выяснять надо. Сами видите, попер как танк, а зачем?

— Да, ни черта не пойму… — согласился начальник и сразу перешел на деловой тон: — Как выяснять будешь?

— Просто. Я думаю, он меня запомнил тогда. Так что засяду в буфете и…

— Согласен, только не перегни.

— Ни в коем разе, я осторожно!

— Добро, — кивнул начальник. — Пошли ближе, посмотрим…

Вместе со всеми они миновали вестибюль, где уже воцарилась праздничная атмосфера, гремел военный оркестр, и женщины, заглядывая в огромное, почти во всю стену, зеркало, критическими взглядами оценивали собственные туалеты, а заодно и мужчин.

Внезапно между собравшимися словно пробежала искра, и офицеры вполголоса принялись предупреждать друг друга:

— Командующий…

Почти сразу на лестнице, шедшей от фойе к зрительному залу, сами собой образовались две красочные шпалеры, вдоль которых с достоинством, в сопровождении адъютантов и элегантной супруги, по ковровой дорожке поднимался весьма моложавый генерал. На повороте у лестничного марша внимание генеральши привлекла очень уж колоритная фигура дяди Викентия.

Женщина что-то прошептала на ухо мужу, генерал повернул голову, и в ту же минуту дядя Викентий, вместе с Виктором, который стоял рядом, вытянулись и с коротким поклоном щелкнули каблуками. В ответ генерал так же коротко, по-офицерски, ответил, его супруга, приветливо улыбнувшись, тоже кивнула, и на какое-то время дядя Викентий и Виктор вместе со своими спутницами оказались в центре внимания…

В антракте дым стоял коромыслом, а в комнате для курения это выражение имело уже не переносный, а прямой смысл. По крайней мере, когда дядя Викентий заглянул в курилку, фигуры скопившихся там мужчин едва угадывались в клубах папиросного дыма.

Не пытаясь что-либо разглядеть, дядя Викентий нырнул в серое облако и почти сразу наткнулся в этой полупрозрачной мути на плотного офицера, явно пребывавшего подшофе. Придвинувшись почти вплотную, он дохнул в лицо дяде Викентию хорошим водочным перегаром и с удивлением произнес:

— О, смотри, старый знакомый! Я ж сказал: русский!

После столь категоричного заявления офицер, который был в добром подпитии, чтоб лучше держаться, ухватился за спинку скамейки, поставленной для курильщиков, и только тогда продолжил:

— Я русского сразу вижу! Но ты молоток! Сразу видать, благородие… Да ты, никак, не узнал меня? — пьянчужка картинно развел руками.

— Почему не узнал? Узнал… — Дядя Викентий понял, что после встречи с генералом внимание офицеров ему обеспечено, и усмехнулся: — Я помню, как ты мне на голову с «виллиса» свалился…

— Только не на голову! Не надо! Я на ногах… Твердо…

— Ну ладно, то «виллис», а то театр…

Дядя Викентий попробовал обойти живую преграду, однако офицер с пьяной настойчивостью гнул свое:

— Ну, пускай театр… Я как все! Тут буфет, мировой! Я, как пришел, сразу… Водки!.. А теперь коньяку!.. Пошли, я угощаю!

— Да зачем идти-то… — пробовал протестовать дядя Викентий, однако этот забубенный капитан почему-то вызывал симпатию, да к тому же и упоминание о конь яке в буфете вызвало интерес.

Вероятно, подсознательно капитан уловил эти колебания и бесцеремонно потянул дядю Викентия за рукав.

— Ну, пойдем… Потому как нравишься мне! Я, может, тебе представиться хочу… Как ты там, командующему! На лестнице…

Не обращая внимания на слабое сопротивление, офицер дотащил дядю Викентия до буфета, и перед ними на столе как бы сами по себе возникли два полных стакана.

— Во! Я ж говорю… Коньяк! Как там у вас, у благородных? Чтоб на «ты»?

— На брудершафт… — усмехнулся дядя Викентий.

— Не, это не будем… Слово немецкое, а мне немцы, во! — с пьяной откровенностью заявил капитан и для убедительности провел ладонью по горлу. — Понимаешь, фронт. Ты понимаешь, я знаю… Ордена вон… Еще царские! Уважаю… А за что?

— За взятие Львова… В ту войну.

Дядя Викентий пригубил коньяк и, не удержавшись, сделал пару глотков.

— Ну? Вот дают наши!.. — капитан, глядя на дядю Викентия, хватил сразу с полстакана и сразу же перешел на личное: — И жена у тебя — во! Я видел. А молодой кто, сын?

— Нет, племянник.

— А-а-а… Но вы смотритесь! И жена, видать, тоже из благородных?

— Нет, мещанка львовская… — этот простецкий офицер все больше нравился дяде Викентию, и он, сам того не замечая, то ли под действием коньяка, то ли просто под влиянием минуты, добавил: — Я с ней еще тогда встретился, а теперь вот совсем приехал.

Дядя Викентий, пытаясь разглядеть своих в теат ральной толпе, оглянулся, но капитан снова отвлек его.

— Красиво!.. Предлагаю тост.

— Да ты хоть представься сначала, — хмыкнул дядя Викентий.

— Капитан Петрищенко, Василий Иванович… А вас?

— Викентий Георгиевич.

— Ну что, Викентий Георгиевич, за Победу! За Сталина!

— За Россию! — негромко добавил дядя Викентий и, как водку, одним махом, допил ароматный коньяк.

* * *

Миновав путаные переулки старой части города, дядя Викентий вышел на центральный проспект и, машинально глянув вдоль улицы, замер на месте. По асфальтированной полосе проезжей части слаженно троттировали серые в яблоках кони, запряженные в шикарный фаэтон на резиновом ходу.

Темно-красные фасонные вожжи держал в руках старый солдат, грудь которого наверняка звенела от навешанного на нее количества медалей, а за ним, в подкове откинутого верха, сидела молодая, красивая дама, прячась от солнечных лучей под широкими полями модной шляпы. Позади фаэтона, в качестве эскорта, гарцевал на вороном коне стройный офицер.

Дядя Викентий завороженно следил за дивным кортежем, который сначала миновал небольшую старинную площадь с памятником в центре, а дальше развернулся и так же неспешно направился обратно. Слаженный стук копыт приближался, а дядя Викентий так и стоял на тротуаре, не в силах оторвать взгляд от роскошного выезда.

Когда фаэтон поравнялся с дядей Викентием, солдат неожиданно натянул вожжи, и ухоженные лошади, картинно выгнув шеи, заплясали на месте. Дама повернула голову, и дядя Викентий с удивлением узнал в ней жену командующего. Какое-то мгновение она вглядывалась в лицо дяди Викентия и вдруг, совершенно неожиданно для него, пригласила:

— Садитесь же, господин полковник…

— Вы ко мне? — дядя Викентий даже оглянулся, проверяя, не обратилась ли генеральша к кому-нибудь другому, и только после этого возразил: — Я не полковник, сударыня…

— А какое это имеет значение? — дама отогнула поля шляпы так, чтобы они не закрывали лица, и пояснила: — Я заметила вас еще с той стороны и специально приказала вернуться. Могу подвезти. Надеюсь, вы не откажетесь?

— Если так, то это было бы просто невежливо…

Дядя Викентий ступил на подножку, фаэтон качнулся, и, едва новый пассажир оказался на сиденье рядом с хозяйкой, генеральша приказала:

— Трогай!

Чуть позже она улыбнулась дяде Викентию и спросила:

— Вам куда?

— Здесь недалеко… — дядя Викентий показал направление. — Через два квартала цветочный магазин. Вы знаете?

— Конечно, знаю, но, простите, вы что, все еще покупаете для своей дамы цветы?

— Сказать честно, редко, — с усмешкой сознался дядя Викентий и добавил: — К тому же она как раз хозяйка этого магазина.

— Неужели? Мужу сказали, вы недавно приехали, а, глядя на вас, я была уверена, что вы с вашей дамой знакомы минимум лет двадцать.

— Вы немного ошиблись, — дядя Викентий поклонился. — Тридцать.

— О, вы меня заинтриговали… Видимо, не зря весь театр обратил на вас внимание. Впрочем, я догадываюсь, она оказалась здесь после революции?

— Нет, это я со своим полком был тут в ту войну. Ну а потом фронт, контузия и все остальное…

— Подождите, подождите… — открыто удивилась генеральша. — Вы хотите сказать, что все это время она была здесь, а вы там, и несмотря ни на что…

— Да, да, несмотря ни на что, я там оставался один, а она здесь ждала меня.

— Боже, как романтично!

— Какая уж там романтика, — вздохнул дядя Викентий. — Жизнь…

— Вы не удивляйтесь, — генеральша тронула дядю Викентия за руку. — Я же любопытна, как все женщины, а о вас столько говорили… Да, это точно, что тот красивый офицер, который был с вами в театре, ваш племянник?

— Да, он служит здесь, в гарнизоне.

— И, кажется, у него здесь произошло тоже нечто подобное?

— Да, похоже, — дядя Викентий кивнул. — Как ни странно, этот город удивительным образом влияет на нашу судьбу. Вот только я надеюсь, что у них все будет лучше.

— Вы хотите сказать, без столь длительной разлуки?

— Именно…

В этот момент кучер остановил фаэтон у магазина, дядя Викентий встал с сиденья и, легко спрыгнув на тротуар, повернулся.

— Сударыня, я хочу поблагодарить вас за то удивительное ощущение, которое доставил мне ваш выезд. Странно, но у меня такое чувство, словно я на время возвратился в прошлое, которое, несмотря ни на что, я люблю и помню.

— Я тоже, — негромко отозвалась генеральша, и тень от широкополой шляпы как бы сама собой снова опустилась на ее лицо.

Дядя Викентий молча поцеловал руку женщины и еще долго смотрел вслед фаэтону, сопровождаемому молодым офицером, который так ничем и не напомнил о себе за все время этой доверительной беседы…

* * *

Яркий солнечный день создавал удивительное ощущение мира и покоя.

Звенели городские трамваи, урчали моторами грузовики, могучие битюги неспешно влекли тяжелые повозки, снабженные тормозами, их обгоняли выездные лошади, запряженные в ландо и фаэтоны, а по самой середине улицы, гудя клаксонами, мчались легковые авто.

Сновали по тротуарам пешеходы, и, несмотря на то что каждый торопился по своим делам, многие из них оглядывались вслед Эле, как и все, возвращавшейся с работы. Неожиданно, возле одной из бесчисленных брам, каждая из которых вела в глухой внутренний дворик, Элю остановил простой сельский парубок.

— Пани, я перепрошую…

— Чего тебе?

Эля остановилась и недоуменно посмотрела на хлопца.

— Я з села, пани… — смущенно сообщил парень. — Привез кое-чего… Продавать. Може, пани подывляться? В мене там и свижина е…

— Да? А где? — заинтересованно спросила Эля.

— Та ось туточки, в браме, — махнул рукой селюк и добавил: — Подвода в мене. Я на базар не успел, то хочь пани щось возьмут…

— Тут, говоришь? — Эля заглянула в проезд и, углядев в глубине селянский воз, сразу же согласилась. — Ну что ж… Пойдем посмотрим.

Эля спокойно вошла в полусумрак проезда, и вдруг чьи-то руки крепко охватили ее сзади, потной ладонью закрыли рот и силой впихнули в боковые двери, явно ведущие в какой-то темный подвал. Отчаянное сопротивление Эли оказалось тщетным, ее грубо поволокли вниз по ступенькам, и довольно быстро она очутилась в маленьком, слабоосвещенном помещении.

Больше всего ее поразило то, что пол и одна стена комнатушки была прикрыты двумя роскошными коврами. В первый момент Эля даже растерялась от такого несоответствия, но уже в следующий момент, едва ей отпустили рот, еще не в силах понять, что случилось, и просто не помня себя от возмущения, она, глядя во все глаза на ковровые узоры, отчаянно выкрикнула:

— Что вы себе позволяете? У меня муж офицер!

— А-а-а, москальска подстилка! — дико прогоготал сзади нее кто-то невидимый и сразу громко приказал: — А ну, хлопцы, докажем красуне, що наши хлопцы не хуже!

С Эли принялись грубо срывать одежду, она отчаянно рванулась и вдруг увидела рядом с собой голых мужиков. Эля зашлась криком, но ей снова заткнули рот, и теперь в подвале было слышно только сопенье, которое все время сопровождалось чьими-то четкими указаниями.

— Раздевай ее, хлопцы… Рот не давай открыть… Снимай все… Осторожно, не рвите вещи…

Отчаянное сопротивление ничего не дало, и за каких-то пару минут обнаженная Эля была притиснута четырьмя совершенно голыми парнями к висевшему на стене ковру. Неожиданно вспыхнул яркий свет, и тот же спокойный голос приказал:

— Растянить ее ноги!.. Шире!.. Ще шире!.. Пристрасти бильше, хлопци… Пристрасти… Так, добре… Отпускай дыхалку!

Прижатая к лицу ладонь тут же куда-то исчезла, и едва не задохнувшаяся Эля, не в силах крикнуть, могла только хватать широко открытым ртом сырой подвальный воздух. Блеснула вспышка, и раздался новый приказ:

— Так, хлопцы, теперь тягнить нижче… Кладить на пол!

Из последних сил Эля рванулась, и вдруг на весь подвал прогремел окрик:

— Вы что вытворяете, сволочи!

Послышался хряский удар, кто-то всем телом влип в стену и отчаянно завопил:

— Пане пидхорунжий!.. Пане пидхорунжий!..

— Цо пидхорунжий? Цо, пся креф! Ублюдки! Сволочи! Прекратить немедленно!.. Вы не жолнежи! А-а-а, сакрамента!..

Яркий свет мгновенно погас, и подвал снова погрузился в полутьму, где едва можно было разглядеть, как чья-то огромная фигура металась по подвалу, заполняя собой почти все пространство. Элю, сжавшуюся в комок, затолкали в угол, и кто-то ткнул ей в руки смятое платье.

— Одягайтесь, пани… И швыдче!

В полуобморочном состоянии Эля кое-как натянула одежду, и человек, только что разогнавший неудачливых насильников, решительно взял ее под руку.

— Идемте…

Куда они шли, Эля из-за темноты понять не могла и покорилась своему спасителю, который на ходу говорил ей, все время путая русскую и польскую речь:

— Пани, я вшистко розумем… Извинить это невозможно! Но поймите меня. Через ту войну жол нежи превратились чорти во что… Але, на ваше щенце, я успел вчасно… Надеюсь, они вам ничего не сде лали?

— Ничего… — машинально ответила Эля и вдруг спохватилась: — Куда вы меня ведете?

— Успокойтесь, — человек уверенно вел Элю дальше. — Ничго плохого больше не будет. Смотрите, мы пришли…

И действительно, Эля разглядела ступеньки, в конце которых четко выделялись очерченные дневным светом дверные щели.

— Теперь слушайте, — человек остановился. — Что могло произойти, вы понимаете. И считайте, что ничего не было. От нас никто ничего не узнает, да и промолчать об этом тоже в ваших интересах. Кто мы, что мы, забудьте! И помните, пока вы молчите, вы в безопасности. Вам ясно?

— Да… — едва слышно произнесла Эля.

— Тогда идите. И, если сможете, простите моих солдат…

Эля почувствовала, что ее наконец-то отпустили, и на подгибающихся со страху ногах начала подниматься вверх по лестнице. Потом, неожиданно очутившись под сводами той же брамы, она так-сяк привела в порядок испачканную и перемятую одежду. Дальше кое-как отдышавшись и еще не отдавая себе отчета обо всем, что случилось, она пошла улицей, где все так же светило солнце и задорно позванивали трамваи…

* * *

Сидя в плетеном кресле-качалке и держа в руке неразвернутую газету, дядя Викентий, ритмично покачиваясь, смотрел в потолок, а рядом, умостившись в модерном кресле с поручнями в виде танковых гусениц, вязала Тереза. Как всегда, шторы на окнах были приспущены и, создавая приятный полумрак, одновременно снижали долетавший с улицы городской шум.

В конце концов прекратив раскачиваться, дядя Викентий отложил газету и сокрушенно сказал:

— Черт знает что, просто полоса какая-то…

— Щось таке вычитал? — Тереза подняла голову.

— Да нет, это дома… Эля сама не своя ходит. Это ж надо, шпана совсем распоясалась, среди белого дня чуть вещи не отобрали…

— Ну и що? — Тереза прекратила вязать. — Ты ж сам казав, що якийсь офицер вмешался и все добре кинчилось.

— Ну, пускай так… — дядя Викентий взял было газету и снова отложил в сторону. — Но и тут тоже… Прихожу к тебе и просто чувствую — что-то неладно… Неужели это из-за меня?

Не отвечая, Тереза наклонила голову, и спицы в ее руках начали быстро двигаться. Однако, после недолгого молчания, она негромко сказала:

— Так, Янчику, и через тебе теж…

— Но я-то тебе чем не угодил? — не понял дядя Викентий.

— Давай не будемо, Янчику, — примирительно начала Тереза, но дядя Викентий продолжал настаивать:

— Нет уж, друг мой, раз начала, договаривай!

— Добре, — Тереза отложила вязанье. — Ты памятаешь наш ранок у фрау Карличек?

— Где?

Дядя Викентий удивленно посмотрел на Терезу, и мгновенно перед его внутренним взором возник уютный венский пансионат, тот самый, в котором они первый раз провели ночь вместе. Видение было настолько четким, что дядя Викентий, покрутив головой, лишь многозначительно гмыкнул и подтвердил:

— Конечно, помню, но неужели ты до сих пор на меня сердишься?

— Та не в том дило… — Тереза ласково улыбнулась. — Я тогда, пока ты спал, все прикидала, як мы дали житимо. Скильки я маю посылаты тоби, доки ты вчишься, де потим шукаты мисце…

— Понимаю… — дядя Викентий наклонился к креслу и поцеловал руку Терезы. — Ну, извини, дорогая, это я бука-бяка, пустил все по ветру, но когда ж это было, а ты все не прощаешь.

— Ты трохи погоди с жартами… — Тереза предостерегающе подняла руку. — Я хочу, щоб ты зрозумив. Ось ты знову явился. Так неожиданно, и я… Я знову, як замрияна дивчина, начала знову щось розмирковуваты. А ты ж невыправный, мий Янчику…

— Почему ты так думаешь? — искренне удивился дядя Викентий.

— А про театр ты забыл?

— Да нет, — усмехнулся дядя Викентий. — Мне кажется, наоборот, это ты там была такой… такой…

— Нет, це ты був такий, Янчику, — быстро возразила Тереза. — Я гадала, мы будемо жыты тихенько, никому не заважая, а ты… Ты всих взбаламутив. И мало тоби було розмов про той театр, ты ще и з генеральшею у фаэтони катался!

— Ты что, дорогая, ревнуешь? — изумился дядя Викентий.

— При чем здесь я? Тебя там видели, и теперь стильки розмов…

— Да что тут такого? — рассердился дядя Викентий. — Ну и пусть говорят!

— Ты так считаешь? — Тереза откинулась в кресле и посмотрела прямо в глаза собеседнику. — А ты, милый, не догадываешься, что между первым твоим появлением и теперешним много чего могло быть?

— Кажется, по этому поводу мы уже говорили, — сухо возразил дядя Викентий. — Там ничего не было.

— Ни, було, Янчику. Тильки, на жаль, не те, про що ты думав.

— И что же?

— Вспомни, колы мы з тобою тикалы з Видня, ты чомусь назвався графом Сеньковським, и ты що считаешь, що австрийци не дотумкали, хто був насправди той граф? — Тереза разволновалась, затеребила вязанье, потом опять отложила его и тихо закончила: — Так що колы цисарци повернулись, они первым делом зай шлы до мене…

— И ты… — дядя Викентий весь подобрался.

— Ну что я, Янчику? Чи ты хотив, щоб мене повисылы?

— И значит…

— Значит, все було, Янчику… — едва слышно отозвалась Тереза.

— А я сказал, нет! — внезапно сорвался на крик дядя Викентий. — Не было, и все! Ни той войны, ни Австро-Венгрии! Ничего не было!

— Потим була Польша, — тихо возразила Тереза. — И була ЗУНР…

— Подожди-ка… — голос дяди Викентия дрогнул. — Ты что?.. До сих пор с ними связана?

— Так, Янчику… И це саме ты загнав мене у глухий кут…

Дядя Викентий надолго замолчал, и в воцарившейся тишине слышался только монотонный скрип качалки. Наконец дядя Викентий повернулся и сухо, по-деловому спросил:

— Кто ты у них?

— Связная. До мене в крамныцю несут грипсы, а я закладываю их в квиты и передаю дальше.

— Так… — Дядя Викентий задумался. — Значит, теперь мой черед…

— Не знаю, Янчику… Поверь, я б не начинала той розмовы, но тепер воны цикавляться саме тобой…

— Кто конкретно?

— Юрко Гричишин. Той самый… Як бачиш, Янчику, все повторяется…

— Ясно… — Дядя Викентий встал и принялся нервно расхаживать по комнате.

Так он раза три прошел из угла в угол, прежде чем спросить:

— Что он хочет?

— Встретиться, Янчику…

— Хорошо, встретимся…

В интонации дяди Викентия вдруг возникли жесткие нотки, и, едва уловив их, Тереза не выдержала:

— Оставь это, Янчику, не треба! Тикай звидси! Тикай! Нехай я одна пропадаты буду, мени тепер все едино!..

— Ну уж нет… Вот теперь-то я никуда не побегу!

Дядя Викентий остановился, придержал рукой все еще покачивавшееся кресло-качалку и как-то совсем буднично, от чего по контрасту его слова приобрели еще больший вес, сказал:

— Передай своему Юркови, я согласен…

* * *

Стоя возле окна, начальник отдела смотрел на поворот трамвайной колеи и, постукивая по стеклу пальцем, размышлял. Его подчиненный, капитан, стоя за спиной начальника, терпеливо ждал. Решение не приходило, молчание затягивалось, и, в конце концов, бросив рассматривать улицу, начальник повернулся к подчиненному.

— Ну, «Петрищенко», не подтвердилось ни хрена?

— Да уж… «старшина» из Стефы все выкачал.

— Ага, выкачивал… Особенно ночью… — начальник сердито фыркнул. — Черт, ловко нас этот «дядя» вокруг пальца обвел! Романтики, мать их… А мы, дураки, головы ломаем. И с чего это он при всем параде в театр поперся? А оно вона как поворачивается. Генеральша в коляске подвозит. Видать, и про племянника не забудет. Того и гляди, красавчик этот вторым адъютантом вслед скакать будет. Наезднички…

— Гх-гх, — осторожно кашлянул капитан. — Генеральша эта тоже, того… Папа ее из бывших…

— Само собой! Рыбак рыбака…

— А может?..

Начальник тяжелым взглядом посмотрел на подчиненного, однако после короткого колебания криво усмехнулся.

— Может, может… Она, брат, все может… Сам-то племянник что?

— На гражданку хочет. Имею сведения, насчет преподавания в институте интересуется. Он же образованный… Инженер.

— А вот это хорошо. Нам он тоже пока без надобности, зато потом… Потом будем посмотреть…

Отойдя от окна, начальник вернулся на место, тяжело оперся ладонью о стол, придвинул стул ближе и сел, так что тот заскрипел всеми своими связками. Подчиненный вежливо подождал, пока начальник усядется, и только после этого осторожно спросил:

— Так что… Насчет «племянника»? Закрываем?

— А ты как думал? Сейчас, брат, не тридцатый год, — начальник откинулся на спинку, и под его плотной фигурой стул снова жалобно заскрипел. — Факт, как говорится, имел место, но вывод ошибочный… Ясно?

— Куда яснее, — капитан вздохнул. — А как с «дядей»?

— То-то и оно, нам сейчас дядя важнее… Никакой он, конечно, не резидент, но в кубло ихнее угодил, как в яблочко. Это, брат, тоже факт… Да, что там по повторному запросу?

— Все подтвердилось. Он. Точно. Напутали бабы.

— Ну вот, я ж говорил, — начальник удовлетворенно хмыкнул. — Зато через него у нас прямой выход к «цветочнице» получиться может…

— Что, вербовать будем? — капитан оживился. — Или «втемную»?

— Ну, горячку пороть не будем, — усмехнулся начальник. — Ты в Москву запрос готовь…

— Это чего… Еще с той войны? — удивленно переспросил подчиненный.

— Именно. Где служил, знаем? Знаем. Думаю, в Центре можно проверить, что он нам тут рассказывает. Еще от юнкерского… Да, фотографию не забудь послать, может, там паспарту какое найдется… В таком деле, знаешь, ошибаться нельзя.

— А если подтвердится все? — капитан напрягся.

— А подтвердится, мы его прямо и спросим. С кем он теперь, их благородие, понял?

Капитан кивнул и свою очередь усмехнулся.

— Сюда вызовем?

— Это если подтвердится, — согласился начальник и заметил: — А вообще осторожно надо, тут на виду все…

— Это само собой, найдем способ!

— А чего искать? И дальше в «Петрищенках» ходить будешь, — начальник как-то двусмысленно хмыкнул и спросил: — Кстати, как у тебя с ним, дружба?

— Ну как же! — подчиненный даже покраснел от приятных воспоминаний. — Коньяк в буфете пили…

— Не больно-то он с тобой коньяки распивал, — насмешливо уточнил начальник и, словно подавая сигнал, что разговор становится не служебным, подмигнул капитану.

Тот, в свою очередь, поняв намек, тоже шутливо возразил:

— Однако ж, не побрезговал! Рассказывал вот про эту… Цветочницу… Неужто и правда любовь?

— Да, тоже мне, Тахир и Зухра… — хмыкнул начальник.

— Это кто ж такие? — капитан мгновенно насторожился. — Он не говорил…

— Да это так, легенда восточная, — на какой-то момент начальник задумался. — А насчет любви, я полагаю, проще. Баба она красивая, он одинокий, так чего уж…

— Ох, не верю я в легенды всякие! — вздохнул капитан.

— И правильно, — коротко рассмеялся начальник. — И мы не верим, а проверим…

— Значит, через него, к ней, — уточнил капитан и на всякий случай переспросил: — А пока только запрос?

— Точно так. Действуй! — начальник коротким кивком отпустил подчиненного и уже только для себя, вслух, добавил: — Через него к ней и дальше…

* * *

В парке место встречи было выбрано весьма удачно, и потому, садясь на обшарпанную скамейку, дядя Викентий облегченно вздохнул. К тому же и ждать пришлось совсем недолго. Почти сразу кто-то довольно плотный уселся рядом и, отвернувшись, наставил ухо. Услыхав, как дядя Викентий замурлыкал себе под нос заранее обусловленный мотив, сосед по скамейке, не оборачиваясь, негромко спросил:

— Пан Мацей Сеньковский?

— Так, — дядя Викентий перестал мурлыкать. — С кем имею честь?

— Гричишин Юрко, — пожилой мужчина наконец-то повернулся лицом и вполне дружески улыбнулся. — Як, не забулы?

— Такое забудешь! — усмехнулся дядя Викентий и заметил: — А вас даже узнать можно…

— А разве вы меня видели?

— Конечно. Пока вы с Терезой у отеля торчали, а жандармы меня ловить бегали, я рядом с вами на трамвае проехал.

Было заметно, что эта новость неприятно поразила Гричишина, но он взял себя в руки и с наигранным добродушием кивнул.

— Ну что ж… Краще маты справу с профессионалом. Я ще тоди здогадався що в з вийськовои розвидки.

— Может и так, — согласился дядя Викентий и, ничего не комментируя, сразу перешел к делу: — Пане Юрко, нам незачем кота за хвост тянуть. Говорите, зачем я вам понадобился?

— Все за тем же самым, пане граф… Потрибна информация.

— Да помилуйте, какая у меня теперь может быть информация? — искренне удивился дядя Викентий.

— Э-э-э, не скажить, пане граф… — Юрко Гричишин хитро прижмурился. — Таких связей, як у вас, нихто не мае!

— Значит, вы планируете, что мы с пани Терезой вместе останемся? — выжидательно посмотрел на Юрка дядя Викентий.

— Конечно! Такая романтическая история. Грех не воспользоваться! Все одно частную торговлю запретят, так що, я гадаю, пани Тереза при вас будет.

— Ну а мне от этого какая корысть? — спросил дядя Викентий и, откровенно издеваясь, добавил: — Окромя, конечно, пани Терезы?

— Користь? — быстро переспросил Гричишин, и было понятно, что он отнесся к вопросу совершенно серьезно.

Потом, выдержав соответствующую паузу, он обстоятельно, не отводя взгляд, принялся разъяснять:

— Скажу видверто. Грошей не буде. Мы, пане Сеньковский, организация патриотическая и наша цель — борьба с большевизмом.

В словах Гричишина зазвучала патетика, и он, видимо, сам поняв это, спохватился и недоверчиво переспросил:

— Чи, може, вы теперь их погляды розумиты начали?

— Ну что вы, упаси Бог, — усмехнулся дядя Викентий и, как бы безразлично, добавил: — Только мне за всем этим стенка светит…

— То так, — согласился Гричишин и сразу же заметил: — После победы над Германией ваши колебания понятны. Однако, зважьте, ще рик, два — и Запад почне диктувать большевикам свою волю…

Высказывание было слишком неожиданным, и дядя Викентий, просто чтоб выиграть время, с усмешкой возразил:

— Ну а если я помощи Запада ждать не буду, а возьму и сбегу вместе с пани Терезой, тогда как?

— Так она ж не поедет… — в свою очередь усмехнулся Гричишин.

— Верно, не поедет, — подтвердил дядя Викентий и спросил: — Ну а если я вас большевикам сдам с пот рохами, тогда как?

— Кого, пане Сеньковский, сдавать будете? Терезу?

Дядя Викентий согнал с лица наигранную усмешку и вплотную придвинулся к Гричишину.

— Ладно, пане Юрок, хватит нам на старости лет дурака-то валять. Выкладывайте, чем меня в узде держать собираетесь? Только честно, а то я мальчик решительный, и как бы кому из нас тут в кустах не остаться…

— Ну, дело, так дело, — Гричишин ничуть не удивился и вытащил из кармана пачку фотографий. — Ось, дывыться…

На карточке полностью обнаженная Эля, словно растянутая в стороны четырьмя голыми мужиками, выгибалась, закинув назад голову. С минуту дядя Викентий рассматривал изображение, и на его лице медленно проступили желваки. Наконец он овладел собой и тихо спросил:

— Давно снимали?

— Неделю назад, — Юрко Гричишин не спускал глаз с дяди Викентия и, мгновенно уловив его состояние, поспешно добавил: — Вы не волнуйтесь, там ничего такого не было…

— Достаточно и этого! — глухо отозвался дядя Викентий и, немного помолчав, закончил: — Для расторжения брака…

— Понимаю, — Гричишин усмехнулся.

Дядя Викентий перевернул фотографию. С обратной стороны четко просматривался отпечаток со свастикой и какая-то маловразумительная надпись по-немецки.

— Что это? — дядя Викентий посмотрел на Гричишина.

— Це?.. Це пидтвердження, що фото було призначено для спецальбома в немецком борделе. Предупреждаю сразу, есть и большая карточка для витрины, а надо будет, найдем свидетелей.

— Значит… — начал было дядя Викентий и осекся.

— Так, так… Це означае, що ця особа була спецагентом, и после этого органы будут считать и вас, и племянника принайми пособниками. Все ясно?

— Все… — потухшим голосом отозвался дядя Викентий и вдруг спросил: — Я могу оставить это фото себе?

— Конечно. А когда мы убедимся в вашей честности, вы получите все отпечатки и негатив. Со гласны?

— Согласен… — эхом отозвался дядя Викентий и опустил голову.

Юрко Гричишин ушел сразу, а дядя Викентий еще долго сидел на лавке, машинально теребя в пальцах пожухлый листик. Наконец, словно сбрасывая с себя тяжелый груз, он встряхнул плечами, поднялся и решительно направился к выходу. Оказавшись на улице, он сел в трамвай и, пока вагон кружил улочками старого города, молча смотрел в окно. На остановке, ближайшей к цветочной лавке, дядя Викентий вышел и медленно зашагал тротуаром к знакомой браме.

Едва увидев дядю Викентия, взволнованная Тереза бросилась к нему.

— Ну как там, Янчику?

— Ну, как… — дядя Викентий тяжело опустился на стул. — Завербовали…

— Ты что, пошел на это из-за меня?

Тереза подошла сзади и обняла дядю Викентия за плечи, а тот благодарно потерся щекой об ее руку и вздохнул:

— Ах, если б нас было только двое…

— Невже? — перепугалась Тереза. — Невже молодых зацепили?

— Конечно, но чтобы так… — Дядя Викентий положил снимок на стол. — Смотри сама. Может, узнаешь кого…

Тереза взяла фотокарточку и вдруг, уронив на стол, посмотрела на дядю Викентия.

— Янчику…

— Ты не ответила… — дядя Викентий поднял тяжелый взгляд и снова подал ей фотографию.

— Зараз, Янчику, зараз… — она заставила себя всмотреться в снимок. — Нет, Янчику, я их не знаю. Але ж… Але ж…

— Все, хватит причитаний! — резко оборвал ее дядя Викентий. — И без тебя знаю. Эти долбаки, наверно, давно в лесу или в горах. А вот фотограф…

— Ты что задумал, Янчику? — спохватилась Тереза.

— Что? — переспросил ее дядя Викентий и вдруг совсем другим тоном спросил: — Ты хочешь избавиться от всего этого?

— Только с тобой, Янчику…

— Хорошо… Тогда узнай… Кто он, этот фотограф.

* * *

«Виллис» с двумя военными стоял в тихом переулке. Смеркалось. Капитан «Петрищенко», сидевший рядом с шофером, время от времени поглядывал вдоль улицы и, чтобы скоротать время, в который раз напоминал подчиненным:

— Значит, как «дядя» появится, сразу за ним…

— А как не появится? Может, зря ждем.

— Появится, — небрежно заметил капитан и обратился только к водителю: — Ты не забудь, подгадай так, чтоб с тем проходным двором рядом. Вон он, видишь?

Шофер, которому уже наверняка надоело слушать напоминания, вяло отозвался:

— Да подгадаю, чего там…

Капитан отлично понимал состояние подчиненных и все равно, считая, что так и надо, продолжал надоедать:

— И вот что… Я опосля тем двором на ту улицу выйду, а вы тут поковыряетесь. Если пойдет куда, проследите. Разговор в общем-то недолгий.

— А чего недолгий? Вроде как в гости…

— Не скажи, по первому разу и отказать может. Он у меня, едри его в корень, панок гоноровый. А может, забоится или заподозрит чего. Тоже ведь бывает…

— Нет, раз начали, выпускать нельзя…

— Ладно, не боись, я круто поверну. А если не согласится, пень старый, вообще не выпущу, в камере договариваться будем, ясно? — «Петрищенко» снова поглядел вдоль улицы и встрепенулся. — Кончай балачки! Идет…

Где-то за полквартала от них из-за угла появился дядя Викентий, который, как было заметно, куда-то спешил, и «виллис» сразу же стронулся с места. Едва автомобиль, с определенным расчетом догонявший дядю Викентия, поравнялся с ним, «Петрищенко», не дожидаясь остановки машины, выскочил на тротуар.

— А-а-а, Викентий Егорович! Куда идем?

— Да вот домой. К своим… — дядя Викентий приостановился.

— Торопитесь? — поинтересовался «Петрищенко» и предложил: — Может, машиной?

— Да нет, спасибо, — поблагодарил дядя Викентий. — Я пешочком.

— Викентий Егорович, раз не торопитесь, может ко мне? — слегка переигрывая, «Петрищенко» раскинул руки.

— А вы что, живете здесь? — дядя Викентий подозрительно заглянул в полутемный проезд и отрицательно покачал головой. — Неудобно вроде…

— Да чего там неудобно! — «Петрищенко» нахально потянул дядю Викентия за локоть. — Чего там… Церемонии какие… Зайдем на минутку! Дерябнем по стаканчику, всего делов…

Скорее всего, дядя Викентий просто не ожидал столь мощного напора, и потому, только дав себя затянуть через проезд в совсем уже темный двор, окончательно воспротивился:

— Да нет, лучше уж другой раз…

— Пошли, выпьем, — так и не уразумев, в чем дело, «Петрищенко» продолжал упрямо тянуть невольного гостя вглубь двора.

— Сказал, нет! — резко оборвал его дядя Викентий и, выдернув руку, решительно повернулся спиной к «Петрищенко», явно намереваясь вернуться назад, на улицу.

И тут «Петрищенко», сообразив, что весь заранее разработанный план рухнул, сноровисто ударил дядю Викентия по голове. Дядя Викентий беззвучно повалился на землю, и «Петрищенко», подсвечивая карманным фонариком, принялся рыться в его карманах. Глянцевито-блестящая фотография сразу же бросилась ему в глаза, и, едва увидев ее, «Петрищенко» бросил остальные бумаги. Примерно минуту он со вкусом рассматривал изображение, потом, машинально перевернув снимок, вдруг заметил немецкую надпись над печатью с орлом. В его лице мелькнуло что-то хищное, и именно в этот момент пришедший в себя дядя Викентий начал медленно подниматься.

— Ну что, оклемался, сука белогвардейская! — «Петрищенко» ткнул фотографию в лицо дяде Викентию. — Что, твоя?

— Ну, моя… — дядя Викентий осторожно пощупал затылок.

— Вот ты, значит, кто… — злорадно протянул «Петрищенко» и решительно заключил: — Пошли, расскажешь…

— Что рассказывать? Кому? — вроде не догадываясь, в чем дело, переспросил дядя Викентий.

— Про все расскажешь, гад! — «Петрищенко» толкнул дядю Викентия. — Когда на немцев работать начал. Зачем сюда прибыл. А то племянник, любовь, романтика, мать вашу…

— Подожди… — дядя Викентий поднял голову и, жмурясь от светового луча, направленного в лицо, посмотрел на «Петрищенко».

— Чего ждать! — «Петрищенко» ухватился за кобуру.

— Сейчас…

Дядя Викентий вздохнул и внезапно нанес «Петрищенко» жестокий удар в челюсть. Тот никак не ожидал сопротивления и потому, отшатнувшись назад, зацепился ногой за крыльцо и, падая, с размаху ударился головой о каменный угол нижней ступеньки.

Дядя Викентий осторожно тряхнул тело упавшего раз-другой и, внезапно сообразив, что произошло непоправимое, испуганно прошептал:

— Господи…

Какое-то мгновение дядя Викентий еще был в растерянности, но быстро опомнился и первым делом собрал свои бумаги, спрятал фотографию, а потом, подняв продолжавший светить фонарик, наскоро обыскал карманы «Петрищенко». Ничего интересного там не нашлось, только из офицерской книжки неожиданно выпал листок с надписью: «К. сегодня с утра дежурит. Жду на Монополевой, 6. Г.»

Прочитав написанное, дядя Викентий осмотрелся по сторонам и торопливо потащил погибшего вглубь двора. В темном углу он прикрыл тело листом валявшегося здесь ржавого кровельного железа и, еще раз удостоверившись, что кругом тихо, направился к выходу.

На улице дядя Викентий сразу заметил, что «виллис» никуда не уехал, а так и стоит неподалеку от брамы, а оба военных ковыряются в моторе. Это выглядело подозрительно, и дядя Викентий хотел бы ло рвануть куда подальше, но тут от машины его окликнули:

— Что, уже и по сто грамм успели?

— Нет, отложили на другой раз… — в тон отозвался дядя Викентий и подошел ближе.

— А чего так? — шофер начал закрывать капот «виллиса».

— Да мне поздновато вроде, да и друг ваш, похоже, торопился.

— Говорите, он еще куда-то пошел? — напарник «Петрищенко» кинул быстрый взгляд на дядю Викентия.

— Утверждать не буду, но, кажется, там двор проходной, так что, если хотите догнать своего приятеля, поезжайте на ту улицу.

— Да нам зачем? Если б не мотор, мы бы и тут не стояли…

Военные забрались в «виллис», и шофер дружелюбно предложил:

— Может, мы вас подвезем?

— Куда? — машинально спросил дядя Викентий.

— Как куда? — рассмеялся шофер. — Домой, конечно… Садитесь.

Какой-то момент дядя Викентий колебался, но решив, что так будет лучше, решительно сел рядом с водителем, «виллис» рванул с места и, включив фары, помчался темными улочками…

* * *

Дома дядя Викентий поспешно разбудил только что уснувшего Виктора и все время, пока тот, никак не желая просыпаться, ворочался с боку на бок, нетерпеливо расталкивал его.

— Вставай, Витя, вставай! Дело есть… Срочное!

— Что?.. Какое дело? — Виктор в конце концов проснулся и сел на постели. — Что случилось?

— Случилось… Ехать надо.

— Ехать?.. — переспросил Виктор, но, догадавшись по тону, что и впрямь дело безотлагательное, принялся быстро одеваться.

Через пару минут «опель», мягко урча двигателем, выполз из гаража, миновал ограду, и только когда машина выехала на мостовую, Виктор, сидевший за рулем, спросил дядю Викентия:

— Так что приключилось-то?

— Неладно вышло, Витя, — глухо отозвался дядя Викентий. — Ох, неладно… Ты того офицера помнишь, что в театре все приставал ко мне?

— Пьянчужку, с которым ты коньяк пил?

— Его, Витя, его. Сегодня опять выпить тащил. Ну, я его и толкнул неловко, а он головой о ступеньку, и…

— Что?! — от неожиданности Виктор даже нажал на тормоз. — И сильно?

— Совсем, Витя, совсем… Вот ведь беда!

— А может, помочь можно?

— Да какой там… Сам увидишь…

— Тогда зачем едем? — Виктор наконец-то уразумел, что случилось, и говорил с холодным спокойствием.

— Дальше увезти надо, Витя. Дальше… Там нас видели, как мы шли вместе…

— Понял, — Виктор выехал из переулка и решительно повернул в сторону Старого города. — Это правильно… Закинем подальше… Лишь бы не заметил кто…

— Да не должны бы… Там темно, как у негра…

Минут через пятнадцать «опель» с потушенными фарами уже втиснулся под узкую браму, и дядя Викентий, тихонько выбравшись из машины, прислушался, одновременно осматриваясь по сторонам. Все было тихо. Крадучись, дядя Викентий и Виктор проскользнули вглубь двора, осторожно, чтоб не громыхнуть жестью, подняли тело и торопливо затолкали его на заднее сиденье «опеля».

— Куда повезем? — по-деловому спросил Виктор, одновременно нажимая стартер.

— На Монополевую, — быстро сказал дядя Викентий и пояснил: — У него записка в кармане… С адресом на ту улицу. У черта на куличках…

— Подходит!

Дом по указанному адресу оказался длинной трехэтажной махиной. Фасад выходил прямо на улицу, а правее за углом начинался глухой переулок, который круто спускался куда-то вниз в сторону от магистрали. Загнав «опель» в этот проулок и поставив его в самом начале спуска, Виктор с дядей Викентием обогнули дом, немного постояли на улице, а потом отошли к подъезду и осторожно заглянули вовнутрь.

— Вроде тихо…

Дядя Викентий посмотрел сквозь лестничные марши наверх. Там, похоже на третьем этаже, горела электрическая лампочка, и ее отсвет кое-как освещал ступеньки.

— Точно, тихо, — согласился Виктор и заключил: — Возвращаемся…

Они вытянули уже остывшее тело из машины и, подтащив к самому углу, положили так, что казалось, будто «Петрищенко» ударился головой именно здесь. Когда все было сделано, Виктор неожиданно предложил:

— А что если мы пошумим тут малость? Вроде как драка, а?..

Пару секунд дядя Викентий обдумывал предложение и согласился, от себя добавив:

— Только не здесь. Давай в подъезде…

Почти не прячась, они вернулись к дому, зашли в тот же подъезд, и уже там Виктор, прикрыв на всякий случай парадное, поднялся на один марш. Потом с криком: «А, собака!.. Стой!.. Стой!..» — затопал сапогами, сбегая вниз ступеньками по-ночному гулкой лестницы.

В свою очередь дядя Викентий громыхнул дверями и завизжал каким-то старческим фальцетом:

— Ты до кого ходыв?.. Га?!. До кого?!

Наделав шуму на весь подъезд, дядя Викентий и Виктор, изо всех сил топая сапогами, выскочили на улицу и бегом понеслись за угол. Тут дядя Викентий, заметив, что в некоторых окнах вспыхнул свет, неожиданно нагнулся, выхватил из кобуры пистолет «Петрищенко», вложил ТТ в ладонь погибшего и пару раз нажал на спуск.

Тишину ночной улицы разорвал грохот выстрелов, и дядя Викентий кинулся к «опелю», едва успев остановить Виктора, который уже собрался запускать мотор.

— Стой! Давай тихо… Вручную…

Они дружно навалились, и «опель», сдвинувшись с места, неслышно покатился по булыжнику плохо различимого в темноте спуска…

* * *

Возле длинного дома по улице Монополевой суетились военные. Пожилой седоватый следователь, присев на корточки, тщательно осматривал булыжник проезжей части и тротуар, в то время как остальные молча наблюдали за его действиями. Так продолжалось довольно долго, до тех пор, пока из подъезда не вышел помощник следователя и не присел рядом с начальником.

— Ну, что тут?

— Да вроде проясняется, — следователь вытер испачканный палец, которым только что щупал тротуарный бордюр, и, будучи педантом, добавил: — Кажется…

— А что, есть сомнения? — судя по тону, помощнику все давно было ясно.

— Сомнения всегда есть… — следователь выпрямился. — Как у тебя? Что-нибудь есть?

— Признаться, мало, но все-таки… — помощник хотел выглядеть посолиднее и, докладывая, встал смирно. — Одна жиличка, как дверьми грымнули, за окно посмотрела. Заметила, как двое пробежали. Вроде впереди кто-то цивильный бежал, а сзади, вроде как за ним, военный. Но описать не может, темно было все-таки…

— Конечно, темно, — согласился следователь и, уже начисто вытирая платком ладони, заметил: — Однако увидела. Другие тоже должны были на выстрелы среагировать.

— Они и среагировали, — помощник пожал плечами. — За оружие и к двери.

— Ясно… — следователь вздохнул. — Значит, сюда никто не выходил?

— Никто. Говорят только, патрульные почти сразу прибежали и допытываться начали, где стреляли да кто стрелял, а уж потом на убитого натолкнулись и подобрали.

— Да уж… Лучше бы они его совсем не трогали.

— Почему?

— Понятней было б, — следователь вздохнул, явно сожалея об утраченной возможности, и добавил: — Говорил я с патрульными. Они посмотрели и действовали соответственно. Туда-сюда ткнулись, нет никого, а тут солдатик обратил внимание, что крови нет и пистолет в руке… Может, он и стрелял, чтоб внимание обратить…

— Это что, патрульные так думали? — спросил помощник.

— Нет, это я так думаю, — ответил следователь и рассудительно заключил: — Солдаты что? Раз не подстреленный, значит, просто плохо стало, и, конечно, в госпиталь… А какой уж тут госпиталь…

Именно в этот момент, обрывая рассуждения следователя, совсем рядом пискнули тормоза, и рядом с ним остановился новенький «виллис». Из машины вылез хмурый подполковник и сразу обратился к следователю.

— Ваше мнение?

— Похоже, несчастный случай.

— Может быть, может быть… — подполковник, осматриваясь кругом, повертелся на месте и, только убедившись, что ничего нового он не увидит, добавил: — Я в госпитале был. Они выяснили. От удара. Скорее всего, при падении…

— Да, нелепо… — следователь опять вздохнул и сокрушенно покачал головой. — А у меня, как назло, ни одной зацепки…

— Да нет, — возразил подполковник и вытащил из кармана смятый листок бумаги. — Зацепочка как раз есть. Вот записка, при нем была. Я потому так быстро и примчался сюда.

Следователь торопливо пробежал текст глазами и посмотрел на подполковника.

— Что, неужто просто бытовуха?

— Черт его знает, — подполковник пожал плечами. — Адрес-то этот…

Следователь придирчиво, на этот раз не спеша, перечитал записку и весьма скептично заметил:

— Ну, а как выявится, что она оперативная?

— Тогда, конечно же, мы сами проверим.

— Ясное дело… — следователь сунул записку в карман и, уже просто рассуждая сам с собой, негромко сказал: — Если бы хоть следы от пуль найти, но сами видите…

— То-то и оно, что вижу, — подполковник пренебрежительно фыркнул. — Тут все стены пулями исковыряны, попробуй найди…

Следователь согласно кивнул, а подполковник, сделав пару шагов в сторону и заметив «водителя» с машины «Петрищенко», подозвал его к себе.

— Вы тут не рассусоливайте. И без большого шума, понятно? А то в контору полковник из Москвы пожаловал, что-то серьезное намечается, а это дело, судя по всему, ясное…

Подполковник оглянулся на следователя и, скорее всего чтоб отогнать последние сомнения, спросил «водителя»:

— Его-то когда в последний раз видели?

— В аккурат как с «дядей» пошел. Сказал, у него потом тоже дело…

— Куда пойдет, не говорил?

— Нет. Сказал только, что сам, а мы, значит, чтоб за «дядей» проследили. И еще сказал, если что не так, он «дядю» не выпустит.

— Вместе они долго были?

— Не очень.

— Ну и как «дядя»?

— Нормально. Мы его прямо до дома подкинули. По-дружески. Но вообще-то «дядя» вроде как раздражен был немного.

— Ну, это-то понятно… Кому такое понравится?

Подполковник вздохнул, облегченно повел плечами и уже совсем другим тоном приказал:

— Значит так, тут закругляйтесь по-быстрому и в контору, а с «дядей» я уж сам договаривать буду…

* * *

На этот раз «виллис» стоял не в темном закоулке, а на улице, для удобства наехав правым колесом на бордюр. Ни водитель, ни подполковник, сидевший с ним рядом, не привлекали ничьего внимания, и пешеходы, сновавшие рядом по тротуару, воспринимали ждавшую кого-то машину безо всякого удивления.

Однако «виллис» торчал на одном месте что-то долго, и подполковник, терпение которого от ожидания кончилось, не выдержал и наклонился к своему спутнику.

— А может, его и не будет сегодня?

— Должен быть. Мы проследили. Мужик аккуратный… Он к своим от цветочницы только здесь ходит.

— Ладно… — подполковник откинулся на сиденье. — Ждем еще…

Наверно, это выражение нетерпения содержало в себе что-то магическое, поскольку почти сразу после него водитель, который вроде как равнодушно следил за улицей, вдруг оживился:

— Вот он! Топает… Я ж говорил, будет.

Подполковник посмотрел в указанном направле нии и, тоже заметив дядю Викентия, подтолкнул собе седника.

— Он, точно… Сматывайся!

«Шофер» выпрыгнул из «виллиса» и нырнул в дверь ближайшей «кавъярни», а подполковник неловко перелез на левое сиденье, запустил двигатель и не спеша сдвинул машину с места. Догнав дядю Викентия, притормозил и негромко окликнул:

— Викентий Георгиевич, садитесь, подвезу.

Дядя Викентий остановился, потом подошел на шаг ближе и, узнав машину, удивленно присвистнул.

— Чудеса! Что-то у меня приятелей стало многовато…

— Садитесь! — в голосе подполковника ощутимо прорезалась властная нотка, и он, стараясь как-то смягчить ее, добавил: — У меня дело…

— С этого бы и начинали, — раздраженно сказал дядя Викентий и, влезая в «виллис», пробурчал: — А то «подвезу»… «по дороге»… Выкладывайте, что там?

— Сейчас…

Подполковник нажал акселератор, быстро проехал два квартала и, приметив небольшой пустырь, решительно загнал машину туда.

— Вот тут и поговорим…

— Поговорим… — откликнулся дядя Викентий и повернулся к подполковнику. — Только, для начала, удостоверение свое предъявите.

— Пожалуйста, — подполковник развернул книжечку. — Что, удивлены?

— Да, удивлен, — сухо ответил дядя Викентий. — Почему здесь?

— А вы чего ожидали?

— После вчерашнего, — дядя Викентий усмехнулся, — всего.

— Что, крутой разговор был? — подполковник спрятал удостоверение.

— Уж куда круче… — дядя Викентий оглянулся по сторонам и спросил: — Что вы от меня хотите?

— Об этом потом, — подполковник внимательно следил за реакцией собеседника. — Так что же вам сказали вчера?

— Что? Во-первых, что я белогвардейская сволочь, что путаюсь неизвестно с кем и что мною давно пора заняться органам.

— Да, крутовато замешано, — подполковник скривился. — А вы?

— Я? Сказал, что еще один такой разговор, и я пристрелю его, самолично…

— Так и сказали?

— Так и сказал.

— А вы знаете, что приятеля вашего сегодня ночью убили?

— Убили? — переспросил дядя Викентий и вдруг осекся. — Вот так штука… Но, по крайней мере, я в него не стрелял…

— Но обещали же?

— Да, обещал. И хватит об этом… Вам что, нужен виновник? Хорошо. Пусть я буду виновник. Из чего его застрелили?

— Не кипятитесь… Разговорчик вчерашний уточните, пожалуйста.

— А нечего уточнять. Почти так и было. Потащил меня, на ночь глядя, к себе. Выпить якобы. Вот только, как вы, удостоверения не показывал. Чего не было, того не было… А я отказался. Ну, тут он и высказал…

— Что, так и рубанул?

— Порядка слов не упомню, вы уж не взыщите. Только я ему прямо сказал: обо всем, что ему надо, в подворотне говорить не намерен. Если угодно, официально, хоть под протокол. На том и расстались. — Дядя Викентий сухо глотнул и, отвернувшись, закончил: — И давайте прекратим в игрушки играть. Поехали, куда вам там надо…

— Значит, это вы его там, во дворе, ухлопали? — усмехнулся подполковник.

— Я, я!.. Из пистолета, автомата, гаубицы! Из чего угодно! Во дворе, на мостовой, на тротуаре. Наконец, вот тут, на сиденье! Где вам надо?

— Нигде мне не надо… — вздохнул подполковник. — И не петушитесь вы… Никто в него не стрелял.

— Но вы же сказали… — дядя Викентий пристально посмотрел на подполковника. — Убили…

— Несчастный случай, и не во дворе, а… — подполковник осекся на полуслове. — Это не важно, где…

— Так зачем же вы так… — дядя Викентий дернулся.

— Вы сами завелись, Викентий Георгиевич. А дело у меня к вам действительно есть. Деликатное.

— Как вы сказали? — переспросил дядя Викентий. — Деликатное?

— Именно, — подполковник кивнул. — Потому как касается оно не столько вас, сколько пани Терезы.

— Пани Терезы? — заволновался дядя Викентий. — Но что она такого сделала?

— Знаете, Викентий Георгиевич, я с вами начистоту хочу поговорить, — подполковник неловко повернулся, баранка уперлась ему в грудь, отчего он недовольно сморщился и, только сев поудобнее, сказал: — Симпатичны вы мне, и история ваша с пани Терезой тоже. Только в магазине-то у нее, Викентий Георгиевич, явка подпольная…

— Явка? — оцепенел дядя Викентий. — Подпольная? Не может быть…

— Может, Викентий Георгиевич, может… И кто к ней ходит, знаем. Понимаете? И вас, когда вы туда с ключиком заявились, сразу заприметили. Вот ведь в чем дело-то…

Неожиданное известие было настолько сногсшибательным, что дядя Викентий впервые за все время их беседы по-настоящему растерялся и еле-еле смог пробормотать:

— Меня? С ключиком?.. Так это ж значит…

— Оно и значит, — подполковник со свистом выдох нул воздух и, еще дальше отодвинувшись от баранки, заключил: — А вы мне тут — пистолет, гаубица…

— Ясно… — дядя Викентий нахмурился и сделал напрашивавшийся сам собой вывод: — Значит, вы меня арестовали и ее уже, наверное, тоже.

— Ну зачем же так? — подполковник мгновенно сменил тон, и в его голосе зазвучали почти что теплые нотки. — И вовсе даже нет.

— Нет? — дядя Викентий поднял голову. — Тогда зачем?..

— А затем, Викентий Георгиевич, — перебил его подполковник, — если уж говорить прямо, то я хочу знать, что там у пани Терезы дома делается.

— То есть вы хотите… — окончательно растерялся дядя Викентий, — чтобы я… Я…

— Ну, если не хотите, то… — подполковник пожал плечами.

— Подождите, — остановил его дядя Викентий. — А если вы меня отпустите, а я все ей расскажу, тогда что?

— Ну что, — недобро усмехнулся подполковник. — Скажем, друзья ее узнать могут, что мы, благодаря ей и вам, о них все знаем. Это к примеру…

— Понял… — дядя Викентий вздохнул. — Значит, что ей, что мне, так и так пропадать…

— Ну зачем же? Я вам выход предлагаю…

— Выход… Выход… А подумать-то мне можно? Денек?

— Пожалуйста, Викентий Георгиевич, — рассмеялся подполковник. — Думайте, хоть два, хоть три… А надумаете, позвоните.

— Куда? — машинально спросил дядя Викентий.

— А вот номерок записан… — подполковник передал дяде Викентию листок, сложенный вчетверо. — Позвоните, спросите Четверикова. А как ответит, скажите, Корнетов, мол, звонит, и все, что надо, передадите.

— И когда звонить?

— В любое время. Товарищ Четвериков дежурит у телефона и днем и ночью.

— Товарищ Четвериков… — задумчиво повторил дядя Викентий и убито сказал: — А я теперь, выходит, товарищ Корнетов?

— Как решите, Викентий Георгиевич, как решите… — негромко откликнулся подполковник и, словно подчеркнув договоренность, спросил: — Вас куда подвезти?

* * *

В этот раз, зайдя в квартиру Терезы, дядя Викентий первым делом обшарил все углы, выглянул в окна, задернул плотнее и так полуопущенные шторы и только после этого уселся не на свою любимую кушетку, а в хозяйкино кресло. Едва он умостился, как Тереза, неотрывно наблюдавшая за его странным поведением, подошла ближе и, остановившись за спинкой кресла, испуганно спросила:

— Цо си стало, Янчику? Що то з тобою?

— Со мною, с тобою… — дядя Викентий сердито забарабанил пальцами по гнутому подлокотнику. — То не стало, то, к сожалению, уже было…

— Что было, Янчику? — Тереза, как всегда в таких случаях, попробовала приласкаться к дяде Викентию.

— Подожди, — отстранился дядя Викентий. — Сядь-ка…

— Хорошо… — озабоченность дяди Викентия была непонятной, и Тереза, устраивавшаяся рядом, тоже забеспокоилась. — То поясни ж мени…

— Пояснить? Можно и пояснить, — дядя Викентий бессильно откинулся на мягкую спинку кресла и едва слышно произнес: — Пропали мы с тобой… И все пропало…

— Чому, Янчику? — всполошилась Тереза и, стараясь успокоить сама себя, принялась рассуждать вслух: — То, що крамничку мою закроют, то вже без сумниву. Ну, то и нехай… Так проживем.

— Магазин, говоришь, закроют? — оборвал ее дядя Викентий и долгим взглядом посмотрел на Терезу. — Нет, милая, твой они долго не закроют…

— А чому саме мий?

— А потому что следят они за тобой. А также за всеми, кто сюда ходит. Поняла, дорогая ты моя?

— Как следят? — Тереза испуганно дернулась, и если бы дядя Викентий не придержал ее, могла б упасть с кресла.

— Не знаю как, но он мне сказал, что меня еще у твоих дверей в самый первый день засекли, так, значит, давно следят.

— С ключом? — спросила Тереза и, словно боясь узнать правду, едва слышно шепнула: — А кто он-то?

— Подполковник. Из госбезопасности.

— А як? Як вин взнав?

— Откуда мне знать? — дядя Викентий взял себя в руки.

— Значит, за мной следили… — Тереза нахохлилась и после короткого размышления спросила: — И что ж теперь будет, Янчику?

— Не знаю… Предупредил еще, скажу тебе, твоим же продадут с потрохами. Дока… Знал, куда бить…

— Це куда, Янчику? — тихо спросила Тереза.

— По тебе. И Гричишин твой, и этот, с двух сторон… Нет, — замотал головой дядя Викентий, — совсем дело швах!

— Так что ж нам теперь, Янчику, обоим в петлю?

— Куда? В петлю? — дядя Викентий даже вздрогнул. — Ну уж нет! Я тебя ни тем, ни этим отдавать не намерен… Разве что ты сама…

Дядя Викентий осекся на полуслове, вопросительно посмотрел на Терезу, и она, догадавшись, о чем он подумал, без колебаний сказала:

— Янчику, я как ты!

— Понятно… — дядя Викентий замолк на минутку, а потом каким-то отстраненным голосом произнес: — Ну что ж, попробуем выкрутиться, вот только Виктор…

Кое-что от этого внезапно возникшего холодного спокойствия передалось Терезе, и она, обняв дядю Викентия за шею, шепнула ему в ухо:

— Янчику… Я взнала, кто той фотограф.

— Узнала? — вскинулся дядя Викентий. — Где он живет?

— Домик у него собственный, как на Левандовку ехать.

— Хорошо! Начнем с него… — и, словно стряхивая с себя морок, дядя Викентий осторожно высвободился из объятий Терезы, встал и, оставив подругу в кресле, начал размеренно ходить по комнате.

* * *

Сумерки начинали сгущаться, когда «опель» с Виктором за рулем и сидящим рядом дядей Викентием проехал с включенными фарами путаными улочками предместья и остановился неподалеку от неприметного особнячка.

— Мне с тобой? — Виктор повернул ключ, и урчание мотора прекратилось.

— Да, — секунду или две дядя Викентий раздумывал и решил: — Машину здесь оставим.

Стараясь не привлекать внимания, прячась на темной стороне улицы, они прокрались во двор, и уже возле самых дверей дома дядя Викентий придержал племянника.

— Подожди, Витя… Тебе, пожалуй, лучше тут ос таться. Присмотреть. Ну а я в дом сам зайду, а ты, в случае чего, подстрахуешь…

Дядя Викентий еще раз прислушался и осторожно, с перерывами, постучал три раза. Через пару минут из-за двери послышалось:

— Кто то?

— Я перепрошую, пан Силевич тут мешкае? — тихо спросил по-украински дядя Викентий.

— На що вин вам?

— Терминова справа, — в голосе дяди Викентия зазвучали металлические нотки.

— Зараз… — поочередно громыхнули запоры, узкая полоска света упала на крыльцо, и кто-то, оставаясь внутри, пригласил: — Заходьте…

Оказавшись в комнате, дядя Викентий первым делом попробовал определить, есть ли в доме еще кто-нибудь, однако хозяин, не дав ему оглядеться, весьма невежливо пробурчал:

— Ну, то яка справа в пана?

— Справа? — дядя Викентий старался выгадать время и потому заговорил только после довольно длительного молчания: — Ну, якщо пан Силевич це вы, то справа дуже проста…

— Я пан Силевич, — грубо оборвал дядю Викентия хозяин. — Що дали?

— А дали ось… — дядя Викентий достал из кармана фотографию Эли и показал Силевичу. — Ваша работа?

— Не помню… — хозяин только скользнул взглядом по снимку и демонстративно спрятал руки за спину.

— Розумию, розумию, столько заказов… — дядя Викентий усмехнулся. — Однак, якщо, скажем, у меня сто доляров, то це, може, кое-что…

— Що ж, подывытысь можно… — хозяин, наклонив голову, как петух, напряженно приглядывался к дяде Викентию. — Але що саме интересует пана? Модель или?..

— Ну зачем мне модель? — откровенно рассмеялся дядя Викентий. — Нет, пан Силевич, я даю сто доляров за негатив с добавкой за каждый снимок.

— Ну що ж… Подывытысь можна…

Хозяин не спеша отошел в дальний угол, наклонился к шкафу и вдруг, резко отскочив в сторону, наставил на дядю Викентия неизвестно откуда взявшийся ППШ.

— Руки вверх, добродию!

— Не понимаю… — начал было дядя Викентий, но черная точка дула смотрела с такой зловещей ясностью, что он безропотно поднял руки.

— Вот так оно лучше! — хозяин слегка повел дулом автомата. — А теперь до дверей, помалу…

Дядя Викентий молча пожал плечами, повернулся и уже на выходе неожиданно громко забубнил, словно жалуясь, что все вышло плохо.

— Не понимаю, зачем наставлять автомат, когда я к вам с деловой пропозицией, еще хорошо, ствол в спину не тычете, но я перепрошую…

— Замовкни!..

Странное бульканье оборвало фразу на полуслове, и, резко оглянувшись, дядя Викентий едва успел подхватить тело хозяина, которое падало на него. Выпавший из рук Силевича автомат с металлическим лязгом свалился на ступеньки, и одновременно из темноты возник Виктор.

— Как я его?

— Нормально! — дядя Викентий перехватил тяжелеющее тело поудобнее и приказал: — Автомат возьми…

В освещенной комнате, куда дядя Викентий с трудом затащил фотографа, Виктор склонился над телом, пощупал пульс и спокойно сказал:

— Похоже, гаплык мужику…

— Ну и черт с ним! — махнул рукой дядя Викентий. — Если бы не ты, мне б самому гаплык…

— Да, чего-то везет нам в последнее время, — Виктор сочно выматерился и спросил: — Что делать-то будем?

— Вход постереги, Витя. Мне тут найти кое-что надо…

Дядя Викентий осмотрел комнату и, убедившись, что ничего интересного здесь нет, пошел искать дальше. Фотолаборатория оказалась в дальнем конце дома, за кухней. Дядя Викентий щелкнул выключателем, и сразу ему в глаза бросилась увеличенная фотография Эли, висевшая на стене. Дядя Викентий в ярости рванул художественное паспарту, и тут с легким шорохом на пол соскользнул черный пакет, лежавший за снимком.

Дядя Викентий поднял находку и удовлетворенно хмыкнул. Именно в этом пакете хранились и негатив, и остальные фотографии. Никак не рассчитывавший на такую удачу, дядя Викентий хотел было выйти из лаборатории, но что-то подсознательно толкнуло его, и он, заглянув в раскрытый саквояж, стоявший на столе, даже присвистнул. К его удивлению, там лежали чистые бланки советских паспортов и десятка полтора свежеотпечатанных фотографий размером три на четыре.

Дядя Викентий аккуратно закрыл саквояж, отставил его в сторону и, быстро разорвав на мелкие клочки найденные фото, сложил в умывальнике кучу обрывков. Потом чиркнул спичкой, прямо в руках спалил ненавистный негатив и его остатком зажег порванные снимки. Дождавшись, пока пламя, оставив после себя струйку дыма и пепел, погасло, дядя Викентий подхватил саквояж и выскочил из лаборатории.

Виктор, который караулил возле полуоткрытых дверей, услыхав шаги дяди Викентия, оглянулся.

— Ну что, порядок?

— В основном… Теперь концы прятать будем.

— Как?

— Беги к «опелю». У тебя там вроде бензин в багажнике был.

— Есть, — подтвердил Виктор. — Две канистры. Полные. На всякий случай.

— Отлично! Обе сюда тащи.

— Понял, — Виктор кивнул и, спрыгнув с крыльца, помчался к машине.

А дядя Викентий наклонился над телом Силевича и, напрягшись, поволок его ближе к окну. Взвалив тело на подоконник, дядя Викентий подхватил ППШ и распущенным галстуком Силевича примотал автомат к руке убитого так, чтоб пальцы держали нажатым спус ковой крючок.

Отступив на шаг, дядя Викентий оценил работу, а потом сорвал шнурок, служивший для подтягивания шторы. Один его конец дядя Викентий привязал к затвору автомата, а второй, протянувши шнурок поперек комнаты и оттянув рукоятку в боевое положение, крепко привязал к ножке стола.

В этот момент в дверях послышалось громыхание, и дядя Викентий поспешно предостерег ввалившегося в комнату Виктора.

— Осторожней!

Дядя Викентий взял одну канистру и пошел с ней в лабораторию, разливая по дороге бензин. Через минуту в помещении, насквозь пропитанном резким запахом, нечем было дышать, и Виктор, зажимая нос пальцами и приглядевшись к автоспуску для ППШ, одобрительно заметил:

— Ловко задумано! Только стрелять в кого?

— Сейчас узнаешь…

Дядя Викентий поднял трубку стоявшего на тумбочке телефонного аппарата, дождался ответа телефонистки и, прочитав с бумажки номер, требовательно сказал:

— Четверикова!

Виктор кинул растерянный взгляд на бумажку, а тем временем дядя Викентий, услышав ответ, четко доложил:

— Говорит Корнетов. Имею данные. Сейчас в лаборатории Силевича, что на Левандовке, наклеивают фотографии на паспортные бланки. У вас в запасе минуты. Все, больше говорить не могу.

Дядя Викентий кинул трубку на рычаг и подморг нул племяннику.

— Сматываемся. Беги к машине и дуй к переезду. А я здесь подожду, пока подъедут, понял?

— А если тебя сцапают? — забеспокоился Виктор.

— Выкручусь, — оборвал его дядя Викентий. — Дуй, не задерживайся!

Проследив, как Виктор, на бегу размахивая пустыми канистрами, словно растворился в ночном сумраке, дядя Викентий вынес из дома саквояж с паспортами и кинул его подальше от крыльца. Потом пристроил под дверь тряпку, густо смоченную в бензине, приготовил спички и стал ждать.

Минут через десять послышался приближающийся звук моторов, и на перекрестке, хорошо просматриваемом с крыльца, мелькнул знакомый силуэт «виллиса». Дядя Викентий отступил на шаг, зажег спичку и, убедившись, что пламя от вспыхнувшей тряпки метнулось в комнаты, бросился к калитке.

Секунду у него за спиной было тихо, потом там что-то ухнуло, все вокруг осветилось, но к тому времени дядя Викентий уже успел свернуть за угол, в малоприметный переулок, ведший к переезду. А когда он уже подбегал к ждавшему его «опелю», где-то позади, за деревьями, в пламени, поднявшемся над домом, ударила длинная, на полный диск, автоматная очередь…

* * *

Забившись в самый дальний уголок сквера, коротая время, дядя Викентий в который раз рассматривал полученное сегодня утром письмо. Фамилия и адрес на конверте были его, однако почтового штемпеля не имелось, и к тому же текст на листке, вложенном в конверт, начинался с весьма недвусмысленного обращения: «Товарищ Корнетов».

Вообще-то изучать было нечего, поскольку с самого начала дядя Викентий понял: его вызывают для получения более полной информации. Оставалось одно — покорно ждать, и он спрятал конверт в карман, собираясь просто подышать чистым воздухом сквера. Однако и из этого намерения ничего не вышло, поскольку ждать практически не пришлось. Почти сразу позади дяди Викентия зашелестели листья, и кто-то надтреснутым, но на удивление знакомым голосом произнес:

— Ну, здравствуй, Вика!

Дядя Викентий испуганно дернулся, но тут же взял себя в руки и, оглянувшись через плечо, равнодушно кивнул.

— Простите, я вас не знаю…

От этой неожиданной встречи сердце дядя Викентия заскакало, как заяц, и сейчас он желал только одного, чтобы тот, кто его сюда вызвал, задержался хотя бы на пару минут.

— Знаешь, Вика… — сказал человек, стоявший сзади, и, спокойно обойдя лавку, сел рядом с дядей Викентием. — Не пойму только, почему старого друга признать не хочешь?

— Да признал я тебя, Сашка, признал! — дядя Викентий беспокойно закрутил головой. — Только отойди сейчас… Потом… На выходе подожди… Прошу!

— Не суетись, Вика, — вместо того чтоб уйти, человек уселся поудобнее. — Это я тебя вызвал.

— Ты?.. — дядя Викентий ошарашенно посмотрел на собеседника. — Ты, Сашка Войнарович? Я ж тебя последний раз в штабе Деникина видел…

— Ну, спасибо, Вика, узнал! — человек, которого дядя Викентий назвал Сашкой, хитро прищурился и с дружеской усмешкой заключил: — Только струхнул сначала, струхнул… А что до моей службы теперешней, так и ты, Вика, теперь этот, как его, Корнетов…

— У меня обстоятельства, — сердито буркнул дядя Викентий.

— Понятно… — согласился Войнарович и со странно двусмысленной ухмылкой добавил: — Но у меня тоже.

Некоторое время они молча сидели рядом, погруженные каждый в свои воспоминания, прежде чем дядя Викентий, вздохнув, спросил:

— И кто же ты теперь у них, Саша?

— Полковник, Вика, полковник…

— Полковник? — дядя Викентий усмехнулся. — Не густо… Хотя ежели то, что было, учесть, может, оно и ничего…

— Не надо, Вика, — Войнарович положил руку на колено товарища и, особо выделив фразу, сказал: — Ты бы лучше спросил, почему я здесь.

— А что тут неясного? — дядя Викентий вздохнул и, повернувшись всем корпусом, в упор посмотрел на Сашку. — То со мной подполковник говорил, а теперь, как я вам Силевича с его хозяйством сдал, полковника прислали. Вот только жаль, не знал, что ты тут служишь.

— А я не тут, Вика. Я в Москве служу. И если ты думаешь, что я о тебе здесь узнал, ошибаешься. Впрочем, о тебе и здесь много говорили.

— Это что, мою историю и в Москве знают? — изумился дядя Викентий.

— Ну, не совсем. Запрос на тебя был, Вика. А старые кадры все через меня идут. Так что характеристика на тебя теперь, сам понимаешь…

— Вот спасибо, Саша, помог… — иронично заметил дядя Викентий и поинтересовался: — Так что, ты вроде как из-за меня сюда прикатил?

— Отчасти, Вика… — Войнарович не принял предложенной интонации и дальше заговорил сухо, по-деловому. — Задание у меня, конечно, другое, а вот про то, что мы с тобой лично встречались, никто знать не должен.

— Как же это понимать? — чуть растерявшись, спросил дядя Викентий.

— А что тут понимать? — Войнарович, который так и не снимал руки с колена дяди Викентия, дружески похлопал его по ноге и коротко пояснил: — На тебя здесь, Вика, теперь виды имеются, а у меня, признаться, тоже, но свои…

— Что-то у многих на меня виды, — сердито буркнул дядя Викентий. — С твоими уже, как минимум, три.

— Постой, постой… Что, с их стороны тоже? — догадался Войнарович.

Дядя Викентий помолчал, испытывающе посмотрел на Сашку и наконец, после некоторого колебания, ответил:

— Ну, раз ты по старой дружбе ко мне, то и я правду скажу. Они ведь меня, Саша, первые на крючок взяли…

— Из-за Виктора? — быстро спросил Войнарович и, заметив, как дядя Викентий едва заметно кивнул, только чтоб подтвердить собственную догадку, сказал вполголоса: — А эти, значит, через Терезу… Да, крутенько…

— Я знаю, — вздохнул дядя Викентий.

— Сбежать не думаешь?

— Думаю, — коротко кивнул дядя Викентий. — Вот только как с Виктором…

— А вот за него не бойся. Тут я тебя прикрою. Да и ты, как они выражаются, оправдал доверие…

— Так вот ты зачем пришел, — хмыкнул дядя Викентий. — И куда же ты мне бежать предлагаешь?

— Туда, Вика… Опять в Вену. Связь, пароли все те же, из 14-го, оно надежней… Да, — спохватился вдруг Войнарович, — ты как, все помнишь?

— Я-то помню, только вот во имя чего, Саша? — дядя Викентий сухо поджал губы.

Войнарович настороженно оглянулся и, придвинувшись вплотную, шепнул:

— Боюсь, как бы другой заварухи не было…

— Опять? — дядя Викентий вопросительно глянул на Сашку. — Слушай, мне эти, что от Терезы, на Запад намекали, это что, правда?

— Правда, Вика, правда. Именно поэтому я здесь.

— Ясно… Только связи не вижу.

— Связь есть, Вика. Есть. Тут все чисто должно быть…

— Ладно… Как я понял, здесь нам с Терезой места нет. Но ведь они нам и там жить не дадут…

— Дадут, Вика, дадут… Они сами отсюда, как соленые зайцы, бежать будут. Вам только на день-два раньше уйти надо. А придется, так прямо и скажешь, торопился, мол, предупредить хотел.

— О чем, Саша?

— А вот о том, что я тебе сказал сейчас.

— Что? Разрешаешь? А не повредит?

— Вика, авиация уже приказ получила. Войсковая операция с задачей очистки территории от всего враждебного элемента.

— Ого… А нам тогда как?

— След оставьте… Вроде как на линию Арпада пошли. Там козы, и те подрываются. Ясно?

Дядя Викентий кинул быстрый взгляд на Войнаровича, словно стараясь удостовериться, что все это на самом деле, и наконец, до конца уразумев Сашкину мысль, констатировал:

— Значит, здесь концы рубим, а сами в другом месте и… Черт! — дядя Викентий плечом привалился к Войнаровичу. — Нам бы с тобой, Сашка, за столом по-человечески посидеть! Вспомнить… А мы!..

— Ничего, Вика, мы с тобой посидим еще… Посидим! Вспомним… Я ведь про твою Терезу с 14-го знаю, а не видел ни разу.

— Приезжай в Вену, увидишь. Обещаю! — и они, полуобнявшись, как родные, прижались друг к другу…

* * *

Держа в руках сшитую из кожаных лоскутов сумку, дядя Викентий карабкался на гору первым, от него старалась не отставать Тереза, последним поднимался по склону вверх Виктор, демонстративно выставив из-под локтя круглый магазин «финки». Когда до одинокой усадьбы, приткнувшей к горе, оставалось метров сорок, дядя Викентий прекратил подъем и оглянулся на своих спутников.

— Ну вот, добрались…

— Значит, как договорились? — Виктор подтянул ремень автомата.

— Да, — кивнул дядя Викентий и приказал: — Вить, ты воротник-то подтяни выше, им тебя видеть незачем.

Виктор послушно надвинул козырек фуражки на лоб и подтянул к самым глазам вытертый воротник свитера. Потом двинулись дальше и почти сразу выбрались на слегка пологий хозяйский двор. Вид незваных гостей был настолько красноречивым, что местный газда[21], который наверняка давно наблюдал за ними через окно, тут же выскочил на ганок[22].

— Доброго дня… Доброго дня… Що треба?

— Воды! — коротко приказал Виктор.

— Зараз, зараз…

Хозяин засуетился, и пока он выносил ведро, хозяйка вместе с сыном, молодым стройным парубком, тоже вышла на крыльцо, демонстративно оставив открытой дверь хаты.

— Давай, швыдче! — громко приказал Виктор, и дядя Викентий, вытащив из сумки фляжку, принялся торопливо наливать в нее воду.

Тем временем Тереза обратилась к хозяйке:

— А скажить, до скалы мы тою стежкою доберемось?

— Авжеж можна, тильки тепер… — начала было хозяйка, но ее муж тут же вмешался:

— Не можу сказаты. Мы туды не ходим. Нам воно ни до чого!

— Ну, все! — оборвал его Виктор, махнул рукой спутникам, и они трое, перейдя двор наискось, пошли по едва заметной тропинке, которая, понемногу снижаясь, пересекала склон…

Обойдя гору, путешественники вышли на берег стремительной горной речки и остановились.

— Ну что, Витя, здесь? — дядя Викентий повернулся к племяннику. — А то, неровен час, и впрямь подорвемся…

— Пожалуй… — Виктор снял с плеча сидор. — Мес течко подходящее…

Пока, усевшись под кустом, Тереза и дядя Викентий отдыхали, Виктор умело заложил под берегом, у края тропы, мину, прикрепил шнур к взрывателю и предложил:

— Дядя, давай кошелку сюда, я ее сбоку пристрою, чтоб убедительнее…

Виктор положил сумку недалеко от мины, приказал обоим спутникам спрятаться получше, а сам, присев за огромным камнем, рванул шнур. Из откоса вырвался сноп пламени, по всему руслу загрохотали камни, и земляная глыба, перегораживая течение, съехала в воду.

Дядя Викентий вылез из своего укрытия и подошел к еще дымящейся воронке. С минуту он наблюдал, как вода подмывает осевший грунт, пуская по реке широкую полосу земляной мути, и, углядев свою сумку, заброшенную на противоположный берег, крикнул Терезе:

— Быстро переобуйся!

Пока Тереза торопливо натягивала мужские ботинки, дядя Викентий подхватил снятую обувь и пригляделся к воронке. Поразмыслив секунду, перебросил один туфель на противоположный берег, а второй пустил по течению. Виктор, который тоже встал рядом с дядей, прикинул, на каком расстоянии оказались разбросанные вещи, и одобрительно заметил:

— Вроде похоже… Думаю, в хате взрыв слышали, так что мотаем отсюда.

— Мотаем, — согласился дядя Викентий и, словно напоминая себе самому, добавил: — Ты прав, нам еще к «опелю» успеть надо…

Машина была спрятана примерно за километр от жилья газды, и уже через полчаса путешественники весьма комфортно ехали на автомобиле по едва заметной колее, накатанной чьим-то селянским возом. Натужно гудя мотором, «опель» с трудом полз по импровизированной дороге, и дядя Викентий, сидевший сзади, все чаще оборачивался, прикидывая, как далеко им удастся проехать. Наконец, убедившись, что пока ехать можно, он обратился к Виктору.

— Ты не забыл, куда звонить?

— Да помню, помню… И бумажку, на всякий случай, в секретер спрятал.

— Хорошо… Так и скажешь, появилась возможность узнать кое-что, вот и ушел срочно. Предупредить просил.

— Скажу, — Виктор на секундочку обернулся и, заметив, что с дядей что-то не так, обеспокоенно спросил: — Ну, чего ты?

— Волнуюсь я, Витя, волнуюсь… Да, вот еще, если разговор без телефона будет, ты намекни, что, кажется, у меня другого выхода не было, пришлось идти.

— Это что, тебя вроде как вынудили?

— Ну да, и меня, и ее. Обоих. Вроде как заподозрили чего. Но не впрямую, так, мол, казалось…

— Ой, Янчику, та чого вже там… Тепер все, — осторожно вмешалась Тереза и вздохнула. — Мени от жалко, що я свою квартиру при магазине на Элю с Виктором не успела переписать…

— Эк сказала, переписать! — Дядя Викентий неожиданно рассмеялся. — Хорошо еще если дом им оставят, а ты про лавку. Там все равно какую-нибудь контору устроят или еще что-нибудь…

— Та я розумию… — согласилась Тереза и, сокрушенно вздохнув, полезла за платочком в карман.

— Но-но, нечего зря вздыхать! — перебил ее дядя Викентий и сухо спросил: — Как считаешь, твой Юрко Гричишин ничего не заподозрил?

— А с чого бы? Наоборот, зрадив, бо ж така информация…

— Информация, конечно, серьезная… — Дядя Викентий немного помолчал и закончил: — Войсковая операция, это вам не шуточки…

— А я думаю, вам она только на пользу, — заметил Виктор. — На этот период заставы свернуть должны.

— Может быть… — дядя Викентий откинулся на спинку сиденья и посмотрел вверх на пронзительно голубое небо. — Да, похоже, мы с нанимателями своими рассчитались честно…

«Опель», который и так уже натужно ревел двигателем, в конце концов отказался лезть вверх даже на первой передаче и, забуксовав на месте, встал окончательно.

— Все, дальше не потянет, — Виктор выключил зажигание, и в возникшей тишине непривычно громко прозвучал голос Терезы.

— А вертатысь як же?

— Назад легче, — отозвался Виктор и, чтобы «опель» не сполз по откосу, до отказа зажал ручник, а уже потом, стараясь несколько успокоить Терезу, добавил: — Да не переживайте вы, тетечка, все обойдется. А если патруль остановит, дядю ездил искать, договаривались…

— Правильно, Витенька, — дядя Викентий повесил автомат на шею и, подхватив рюкзаки, свой и Терезы, решительно толкнул спинку откидного сиденья. — Пора нам! Дальние проводы — это, сам знаешь…

— Знаю…

Виктор вылез из-за баранки, неумело обнял дядю Викентия и, старясь быть по-мужски сдержанным, заметил:

— Вот видишь, то ты меня провожал…

— Ничего, Витенька, ничего… — дядя Викентий сдвинул мешавший ему автомат набок и прижал племянника к себе. — Даст Бог, еще увидимся!

Они неумело поцеловались, и Виктор, помогая Терезе выбраться из машины, попросил:

— Тетечка, вы уж о дяде позаботьтесь…

— Глупый… — Тереза сама поцеловала Виктора и улыбнулась. — Ну кто же я без него?

— Все, Витя! — дядя Викентий тронул племянника за плечо. — Слышишь, гудят…

Виктор поднял голову, словно пытаясь увидеть бомбардировщики, гул которых слышался за горой, и, сев в машину, начал осторожно сдавать «опель» назад. Тереза и дядя Викентий молча ждали, пока автомобиль не исчезнет за деревьями, и только после этого, помогая друг другу, начали подниматься по склону вверх…

* * *

В старой заброшенной колыбе жарко пылал очаг. Возле огня, на подстилке из еловых веток грелись Тереза и дядя Викентий. Он лежал, положив голову на руки, в то время как она обгоревшей палочкой подталкивала к костру с треском вылетавшие оттуда угольки.

Откинув в очередной раз обожженный кусочек дерева, который чуть не подпалил их постель, Тереза не то сказала, не то подумала вслух:

— Невже пройшлы, Янчику?

— Прошли, Терезочка, прошли, — заверил ее дядя Викентий и поднял голову.

Мягким движением руки Тереза заставила своего спутника снова преклонить голову и ласково напомнила:

— Ты видпочивай, Янчику, тоби виддыхнуты треба, бо ж з ранку мы дали пидемо…

— Да, все равно ночью идти нет смысла, заблудиться можно. А там… — дядя Викентий хотел еще что-то добавить, но раздумал и, поворачиваясь на бок, как-то неопределенно хмыкнул: — А там видно будет…

— Ничего, Янчику, выберемось… — Тереза устроилась так, чтоб не мешать своему спутнику, и, подтянув ноги, положила подбородок на колени. — А памятаешь, як мы з тобою йшлы тут тридцять рокив тому? Тильки тоди до города через горы лизлы, а теперь вот обратно…

— Ага, назад крутим! — дядя Викентий усмехнулся. — Добраться б до Вены и опять в пансион фрау Карличек, да еще б в ту самую комнату…

— А ты не смейся, Янчику! Може, так и буде. Надеюсь, вона ще жива, бо ж ей тоди и сорока рокив не було… Це мы з тобою молоденьки булы, ось нам так и здавалось, що вона литня. Между прочим, я до неи и потом ездила.

— Зачем?

— Так война ж почалася. Я и поехала. Мы ж в неи вси свои вещи оставили, ты ж сам говорил, вернемось, а выйшло…

— И что, привезла? — заинтересовался дядя Викентий.

— Конечно. И свои вси, и твою вализку[23] теж прихватила.

— Да, теперь бы она нам пригодилась… — вздохнул дядя Викентий.

— Для чего, Янчику? — удивилась Тереза.

— Для чего? — Дядя Викентий прижмурился и, словно окунувшись в прошлое, заговорил: — Вспомни, мы с тобой молодые, дерзкие… Скрываемся, имена меняем, я то Ян, то Мацей, и ты то Оксана, то снова Тереза… А сейчас кто мы? Ни паспортов, ни денег… Удрали… Ну объявим мы себя как Сеньковские, а дальше? А вот будь у меня бумаги из той вализы, стали бы мы с тобой Тешевскими, и ищи ветра в поле!

— Они со мной, Янчику, — тихо произнесла Тереза.

— Ты шутишь?.. — дядя Викентий рывком сел и, уразумев, что в словах Терезы нет ни доли шутки, коротко бросил: — Где?

— Тут, — Тереза на всякий случай пощупала полу своей теплой куртки и подтвердила: — Так, тут они… Зашиты. И они, и еще кое-что…

— Правда? — дядя Викентий провел по лицу ладонью. — А еще что?

— Фотография, та едина, что мы з тобой в двох сфотографовани. Я ж як до Вены ездила, того фотографа теж знайшла. И ще паперы[24]… На Тешевьску. Так що я теж або Мацив Тереза, або Тешевська Оксана…

— Погоди, погоди… — непонимающе замотал головой дядя Викентий. — Ну, фотография, ясно, можно считать, свадебная… Но свидетельство? Да еще на Тешевську? Откуда?

— А ты памятаешь, Янчику, як ты у Львови, колы його россияне взяли, до мене заходив? Та ще у российський форми?

— Ну, — коротко бросил дядя Викентий.

— Так вот. Колы ваши вийсковики отступили, за мене австрияки взялись. От саме тоди мени Юрко Гричишин и допомиг. И зтого часу я з ними…

— Да при чем тут Гричишин? — занервничал дядя Викентий. — Я же тебя про свидетельство спра шиваю…

— А я розповидаю, — Тереза аккуратно вернула назад вылетевший было из огня уголек. — Як вийна скинчилася, я Юркови умову поставила, щоб нови паперы мени на всяк выпадок зробив. На инше имья.

— И ты захотела быть Тешевськой? — улыбнулся дядя Викентий.

— Так, Янчику, — без улыбки подтвердила Тереза. — То все, що було у Вене, для мене серьезно…

— Понимаю… — дядя Викентий наклонился, поцеловал подругу в щеку и, не удержавшись, спросил: — И что, хорошая липа?

— Почему липа? — удивилась Тереза. — Документы справжни. Австрии все одно на той час вже не було, а ее уродовци вси тут, вот они мени залюбки вси яки треба пары и дали, та ще й оформили не 18-м, а 14-м годом. От так, Янчику…

— Ну, дела… — Никак не рассчитывавший на такое везение дядя Викентий покрутил головой. — Это ж надо, там же и билет мой студенческий быть должен, так что я не кто-нибудь, а гражданин Австрии!

— Конечно, — кивнула Тереза. — И все цисарське, справжне…

— Так! — дядя Викентий весело, по-мальчишески рассмеялся. — Что ж, теперь и вправду пойдем искать фрау Карличек?

— А чего ж нет, Янчику? — Тереза сразу оживилась и совсем, как когда-то, по-девичьему покраснела. — Признаюсь тоби, я той пансион купити хочу…

— Купить? — растерялся дядя Викентий. — На какие шиши?

— Не на шиши, Янчику, — совершенно серьезно возразила Тереза. — А за добри гроши.

— Да откуда они у тебя? — изумился дядя Викентий.

— Ты дал, Янчику. Ты… — Тереза ласково усмехнулась. — Чи забув?

— Так это те, что я тебе тогда дал? Ты же еще за них так на меня обиделась, а выходит, все сберегла?

— Конечно… Все, до копейки! Они теж тут. И не удивляйся, ты сам говорив, що я в тебе хазяйновита мищаночка.

Тереза потянулась к дяде Викентию, они обнялись, и еще долго два немолодых человека сидели возле огня, а на глаза их порой сами по себе набегали счастливые слезы…

Примечания

1

«фактор» — торговый посредник.

2

«жолнеж» — солдат.

3

«пшедаць» — продать.

4

«зброя» — оружие.

5

«речи» — вещи.

6

«гендель» — торговая махинация.

7

«самохуд» — автомобиль.

8

«гендляр» — махинатор.

9

«люкс-цимес» — что-то превосходное.

10

«кобеты перша кляса» — первоклассные девушки.

11

«Жорж» — название ресторана.

12

«бардзо пшиемне» — очень приятно.

13

«файни кучеры» — красивые кудри.

14

«Смерш» — («смерть шпионам») — военная контрразведка.

15

«Фланёр» — находящийся в постоянных разъездах согля датай-разведчик.

16

«сидор» — вещмешок.

17

«Прошу кшенциць» — прошу крутить.

18

«фоксель» — («воксхолл») — марка легкового автомобиля.

19

«пенензы» — деньги.

20

«завше» — всегда.

21

«газда» — сельский хозяин.

22

«ганок» — открытая галерея с одной стороны сельского дома в Карпатах.

23

«вализка» — сумка, небольшой чемодан.

24

«папер» — документы.

Content

Николай Дмитриев
ОБЯЗАН ВЫЖИТЬ

Межвременье

Дом в закоулке

Примечания