Ион Друцэ

Клен — он знает свое дело…

— Ну как твои овечки, дед Чобан?

Седой, с нависшими бровями, старик молча проходит мимо — может, не слышит, может, притворяется, что не слышит.

Когда-то его звали Андрей Чобан, а то и просто Андриеш. Однако прошло время, это имя совсем износилось, и с тех пор, как ему перевалило за семьдесят, все зовут его дед Чобан. Даже за глаза его Чобаном называют, и он не сердится, потому что чабаном был всю свою жизнь. С малых лет рос на овчарне, на овчарне вырастил и детей своих.

Всю жизнь он пас овец. Пас чужих, потом — недолго — своих, потом опять чужих. Пересыхали одни родники, и пробивались другие, выгорал один зеленый холм, и зацветал другой, а дед Чобан все ходил с флуером[1], забытым за поясом, и овцы тянулись следом за ним.

Затем он постарел, и люди увели его из овчарни. Показали домик на краю села и сказали, что это его домик. Он поселился и живет в нем. Не жалуется на одиночество, но только воздуха ему что-то все мало. Иногда забывает закрыть дверь на ночь, и тогда ему снятся овчарня и рыжая собака, пристреленная во время войны. Застрелил ее немец, застрелил потому, что пес кинулся с лаем за проезжавшей колонной. Жаль, хороший был пес…

— Все это так, а как же овцы? Есть еще хоть одна у тебя?

Дед притворяется, что не слышит, потому что даже не знает, как ответить. Нет у него во дворе ни одной овечки, и все же есть… Семь овечек в его большом, пушистом тулупе. Набросит на плечи, вдохнет всей грудью острый, едкий запах — и согреваются плечи. Положит овечку на колени согреваются и колени…

Он помнит их, всех семерых помнит. Родились они давным-давно, теплой весной. Отдал он им тогда все луга, чтоб порезвились вволю. Кормил их, когда были голодные, уводил под навес, когда небо хмурилось.

А еще есть у него в куртке серый барашек. Когда надевает куртку, дед Чобан всегда улыбается: большой озорник был тот барашек…

— Так, стало быть, ты все еще при овцах, дед Чобан?

Нету, откуда им быть… Вот были у него колхозные овцы, но сказали, что он слишком стар, и уже года два-три он не пасет их. И все-таки просыпается несколько раз за ночь — посмотреть, как они там, его овцы. Овечки спят спокойно, спит и барашек… Засыпает и дед Чобан, но через некоторое время опять просыпается…

Все лето дед Чобан спит во дворе. Когда найдет свежую рубашонку от кукурузного початка или горстку сена, непременно прихватит ее — то-то полакомятся зимой его овечки! Весь его двор покрыт ковриком сочной травы, и дед бережет ее — тяжко остаться чабану без пастбища.

Зазывал он к себе всех сельских щенят, сажал их на колени и прикармливал — из любого щенка можно вырастить доброго товарища на овчарне.

Дед Чобан не курит, но всегда носит с собой коробок спичек, спрятанный где-то глубоко в кармане, чтобы дождь не намочил.

Поздней осенью, когда его овечкам уже негде пастись, дед Чобан приносил охапку сена и расстилал по комнате. Потом коротко подстригал седые усы и выпивал кувшин вина — это означало, что он завершил еще один год и вступил в новый.

— Так водятся еще овечки у тебя, дед Чобан?

Оставьте вы деда в покое. Сколько их там есть — все его, а если нет, ну так, стало быть, и нет…

Как-то зимним днем, возвращаясь от своих племянников, дед Чобан вдруг заметил клен у чужого забора. Сразу остановился и отломил кончик ветки, снял с него мокрое платьице, потом голенького положил на язык. С минуту постоял с закрытыми глазами, выплюнул и сказал:

— Осталась еще неделя…

Лицо его посветлело — слышь, всего неделя осталась… Он мог поспорить с кем угодно, что осталось именно семь дней, хоть и не смог бы сразу сказать, что именно произойдет через семь дней… Девяносто два года загородили мыслям дорогу, но дед Чобан не боялся, хоть и было их девяносто два… Начал их перебирать, раскидывая в стороны, затем улыбнулся — осталась еще неделя до окота овец.

— Водятся еще у тебя овцы, дед Чобан?

Зачем торопите вы деда, не видите разве, как быстро песет он свои девяносто два года? Первый ягненок… Великое чудо этот ягненок, который появляется раньше остальных, становится на непослушные ножки и оглядывает загон, отыскивая мать. Хороший чабан угадывает по первому ягненку, каким будет год.

Есть годы, когда первым рождается барашек, а другой раз овечка. Первенцы порой бывают серые, другой раз черные. Это тоже примета.

Семь овечек лежат на топчане, но все они яловые. Он ли не кормил их, он ли не поил, он ли не берег их, а остались яловыми. Что поделаешь?.. Но он был чабаном, шла весна, и ему нужно было знать, каким будет нынешний год. А оставалось всего семь дней… То и дело просыпался он среди ночи — трудная эта неделя для овечек. Выкапывал корешок травы, чтобы посмотреть, наливается ли он соком — скоро пастьба, и трава должна быть сочная.

Каким будет он, этот год?

Шесть последних дней дед не находил себе места. Иногда ему казалось, что нынешняя весна начнется черными барашками, а может, серыми, но непременно барашками… Хорошая примета, да все-таки не очень.

А на седьмой день он встал на заре, накинул на плечи семь серых овечек, взял тутовую палку и отправился в дорогу.

Далеко до фермы — около леса она. Тяжело ступал по чуть оттаявшим бороздам, но все шел и шел, потому что все его девяносто два года хотели узнать, какой будет девяносто третий, если суждено ему быть…

К полудню пришел на овчарню. Его встретил загон, сколоченный его руками, большая, сильная собака ластилась к его ногам — собака, оставленная им когда-то щенком на овчарне. Он принес чабанам табак и спички — чабану всегда это пригодится.

Потом прислонился к загону. Ему очень хотелось пройтись между овцами, расспросить, как они тут зимовали, чувствовать их коленями. Но нельзя. В загон может войти только хозяин.

— Пройди сюда, дед Чобан.

Ну раз приглашают, тогда можно… Он чувствует их вокруг себя. Теплом отдает овечья шерсть, покачиваются рожки, мягко переливаются по загону серые волны.

Подходят овцы и барашки понюхать семерых овечек, радуются. Радуются и эти семь, ведут деда Чобана из одного конца загона в другой, останавливают его возле каждой овцы: ведь все вокруг их родичи, вместе резвились, вместе паслись. Тем временем дед Чобан рассказывает чабанам, что нового у них дома, но едва он успевает закончить, как кто-то кричит из глубины загона:

— Серая, хлопцы!

Девяносто два года одним махом слетели с плеч, и дед Чобан поднялся и отправился к месту происшедшего чуда. Высоко поднял теплого серого ягненка. Почувствовал ладонью, как прилежно стучит маленькое сердечко. Затем рука уловила легкую дрожь — он быстро скинул куртку и укутал ягненка. В тепле ягненок задремал, потом нашел палец старика и намекнул, чтоб ему дали сосок. «Красивый… И примета важная…»

В сумерках родилась еще одна овечка, и тоже серая, и вся она была расчерчена от затылка до хвостика ровными рядами завитушек.

Велика была радость деда. То снимал, то надевал он куртку и наконец, выпив с ребятами стаканчик на дорогу, отправился домой, потому что стало темнеть — в темноте овечкам трудно пробираться, а до села еще идти да идти…

Он быстро спустился в долину. Когда поднимался на холм, окликнули с овчарни. Родилась еще одна, тоже овечка, и тоже серая…

Сильно удивлялся дед Чобан:

— Давно не было таких хороших примет. А клен-то, клен не обманул…

Не окотились эти его семь овечек. Зато принесли потомство их родичи, значит, множится их же род. Теперь надо беречь овечек, и дай бог теплый дождик, чтобы выросла трава во дворе…

Он шел домой просветленный, и девяносто два года уже знали, что их станет больше и все будет хорошо.

Начался год с трех овечек, и все три серые…

Видно, вам хочется узнать, что это означает, когда весна начинается тремя овечками или тремя барашками? А это значит, что и в том году будет полный колос, будут сочные гроздья и будут у людей радости.

Или, думаете, этого мало для одного года?

Перевод: М. Хазин

Комментарии

Вошедшие в том I рассказы написаны автором в основном в 1954–1958 годах и впервые опубликованы на молдавском языке в сборнике «Дор де оамень» («Тоска по людям») в 1959 году.

Примечания

1

Флуер — пастушья свирель.

Content

Ион Друцэ
Клен — он знает свое дело…

Комментарии

Примечания