Ион Друцэ

Осенения

Сто лет тому назад, в последний день декабря, учитель ясской окраины, владелец собственной глинобитной хибары, решил навестить своего брата, содержавшего небольшую табачную лавку в центральной части города. День был холодный, ветреный, вьюжный. Знаменитая грязь древней молдавской столицы, слегка прихваченная морозом, выдерживала разве что шумных ребятишек, бегавших от дома к дому с новогодними поздравлениями. Сапоги грузного учителя из Цикэу проваливались на каждом шагу. В полдень, добравшись до лавки своего брата, едва переступив порог, он рухнул на пол, скончавшись от апоплексического удара.

С этого холодного, хмурого дня начинается одна из самых загадочных страниц в молдавской и румынской культуре. Все дело в том, что владелец хибары был не просто учителем начальной школы, он был еще и великим писателем. Вот уже сто лет книжки с именем Крянгэ на обложке расходятся мгновенно, любыми тиражами, и ученые мужи не перестают спорить меж собой кем был на самом деле этот Ион Крянгэ. Если он был великий писатель, как утверждают многие, то почему он так мало написал, а если он к тому же еще и основоположник, то где его ученики, где его последователи, почему по дороге, открытой им, так больше никто и не прошел?

Шли годы, хитроумно поставленные вопросы так и продолжали оставаться без ответа, и вот уже другая школа критиков, отвечая предыдущим мудрецам, заявляет, что у Крянгэ не было своей школы по той простой причине, что Крянгэ не был писателем в современном понимании, ему было неведомо осознанное творчество. Он писал по наитию, наугад, от переполнявших его душу впечатлений, так что его вернее было бы считать сказителем, фольклористом, носителем и выразителем народного духа. Но, возражала им еще более молодая поросль, если Крянгэ был всего-навсего фольклористом и сказителем, почему печать яркой индивидуальности лежит на каждой его строчке?!

В конце концов сошлись на том, что Крянгэ принадлежит к знаменитой плеяде художников-просветителей конца XIX века. На эту версию как будто работало и то обстоятельство, что Крянгэ по преимуществу писатель для детей и юношества. Правда, несколько озадачивала привязанность читателя к его книгам. Поколения, выросшие с его сказками под подушкой, не желали расставаться с ними и в зрелом возрасте, а то случалось, что и в преклонные годы нет-нет да и полистают. Отчасти это можно было объяснить тем, что Крянгэ не просто хороший прозаик, он — мудрый прозаик, тот самый прозаик, про которого не скажешь мимоходом, несколько свысока — ба, да он в глубине души поэт… Но в таком случае, если Крянгэ истинный прозаик и нисколько не поэт, почему его проза герметически заключена в своей языковой стихии и, за редчайшими исключениями, непереводима на другие языки, как и стихи многих национальных поэтов?

А это потому, говорили просвещенные умы, что Крянгэ писатель народный. Он был народным задолго до того, как додумались официально присваивать это звание, и именно поэтому Крянгэ народнее всех народных, но в таком случае возникает вопрос — разве «народный» означает «единственный»?! А если нет, то чем объяснить, что следом за Ионом Крянгэ, которого народная гуща снарядила в путь, чтобы пробиться хотя бы в европейскую культуру, не видно других народных посланцев? Кто не дает им ходу, кто перехватывает их в пути? Почему, если кому и удается вырваться, он не в состоянии пройти хотя бы ту часть пути, которую прошел некогда Крянгэ?!

Загадок, как видите, великое множество, и юбилейные торжества вряд ли смогут пролить свет на то, что не удалось решить ученым мужам на протяжении целого столетия. Поэтому, оставив загадки будущим догматикам, поговорим лучше о том великом чуде нашей культуры, имя которому — Ион Крянгэ.

Кому-то из западных исследователей пришла в голову мысль составить таблицу появления значительных художественных открытий по временам года. Оказалось, осени самые урожайные. Прогревшись за лето на солнце, нагулявшись на свободе, размечтавшись при долгих летних закатах, дух человеческий ближе к осени начинает искать смысл своего бытия, стучится в ворота бессмертия. Но, как говорится, много было званых, да мало избранных, ибо сад художественных открытий не то же самое, что обыкновенный яблоневый сад. Прошли долгие века блужданий в потемках, пока русская культура осветилась знаменитой Болдинской осенью. И еще полвека прошло, пока рыжеватый, жилистый барин, вернувшись из своей обычной продолжительной прогулки, сел за письменный стол и написал на чистом листе: «Война и мир, роман в четырех частях».

В те же восьмидесятые годы прошлого столетия, и тоже осенью, Крянгэ написал первую главку своих знаменитых «Воспоминаний детства». «Сядешь иной раз так и призадумаешься — Боже, что за славные времена, что за дивный люд водился в тех моих краях, когда и мне суждено было заявиться мальцом в дом моих родителей, в той огромной, развеселой деревне, имя которой Хумулешть…»

Эта задорно-мечтательная запевка, ворвавшаяся в мир нашей культуры из живой народной речи, принесла в нашу молодую еще тогда литературу незыблемость нравственных начал, предельную искренность и тот исповедальный дух, без которого ни одна литература не может обрести свою самостоятельность. Кроме того, величайшей заслугой Крянгэ нужно считать то, что ему удалось пробить новые пути сообщения между низами и верхами, между народом и его культурой.

До этой маленькой повести народ с его бедами и горестями находился на одном берегу, культура, знать и духовенство на другом, и нужно было делать огромный крюк, через Берлин, Вену или Париж, чтобы с одного берега попасть на другой. Крянгэ, воодушевленный, надо полагать, яркой звездой Эминеску, храбро бросился в реку, благополучно ее переплыл, доказав тем самым, что никакого крюка делать не нужно, ибо оба берега и сама река суть одно целое народ и его сознание. Нет народа без культуры, являющейся одной из главных форм национального сознания, но и само сознание вне народа существовать не может.

В саду любой национальной культуры можно легко отличить то, что выращено трудом, от того, что пришло свыше. Независимо от древности ее истоков и количества всемирно признанных авторитетов, в каждой культуре видны перекрестки, на которых лежит печать Осенения. В нашей культуре были три таких осенения — народная баллада Миорица, Эминеску и Крянгэ. Миорица, что верно, стоит несколько особняком, будучи произведением анонимным, то есть принадлежащим всем вместе и никому в отдельности. Эминеску же и Крянгэ так и вошли в нашу историю парой, вдвоем, как вошли в Новый завет Петр и Павел.

Влияние славянской и прежде всего русской литературы можно легко обнаружить на всех балканских культурах, в том числе и на нашей. И если в судьбе и творчестве Эминеску слышен отзвук пушкинского стиха, то Крянгэ был для молдавской и румынской культуры тем, чем был Толстой для России. И не нужно стесняться ставить их рядом по той причине, что яснополянский титан написал около ста томов, в то время как творчество Крянгэ едва наберет до полного тома. В искусстве слова важен не столько объем, сколько глубина, свет, мощность прорастания данного посева. И отдавая должное широким, историческим полотнам, не нужно при этом забывать, что одна из самых популярных за всю историю человечества книг, Евангелие, состоит не из томов, а из считанных страничек, так что даже если собрать всех четырех евангелистов вместе, на полновесную книгу они вряд ли потянут. И, однако же, при всей скромности объема, история цивилизации не знает другой книги, которая бы так глубоко, на протяжении стольких веков продолжала бы влиять на всю нашу культуру, на весь человеческий мир.

И уж коль скоро речь зашла о божественных началах жизни, о мучительной борьбе добра и зла, о красоте и уродстве подлунного мира, нельзя не отметить, что с этой точки зрения история делится как бы на периоды полного отрицания вечных начал, периоды их созерцательного, философского толкования и периоды бурного, отчаянного, повсеместного их постижения. Бога искали всегда, но искали в разные периоды по-разному.

Конец минувшего века отличался чрезвычайным обострением извечных тем. Достоевский, этот пророк славянства, сотрясал общество каждой своей новой книгой-откровением. Отлученный от церкви Толстой, переведший с оригинала все четыре евангелия на русский язык, в последние годы жизни выпускал сборники эссе и размышлений под общим заголовком «В чем моя вера». Великий драматург Скандинавии Ибсен в эти же годы создает свою бессмертную драму «Бранд», в которой исследует взаимоотношения личности и общества, пытается ответить на вопрос, почему общество, стремясь узнать истину о себе, сначала порождает пророка, чтобы затем уничтожить его.

Добрая часть жизни Иона Крянгэ тоже прошла между этими извечными борениями. От прямого служения на алтаре, будучи посвященным в дьяконы, до острой критики современных ему клерикальных нравов, с тем чтобы в конце концов остановиться на умеренной интонации праведного христианина, столь характерной для крестьян в целом и для нашего народа в частности. Увы, смятения титанов в конце минувшего столетия и их предостережения так ничему нас и не научили. Воинствующее безверие прошлось по всем странам, по всем религиям, по всем храмам, по всем душам с тем. чтобы, дойдя до края пропасти, до полного одичания человеческого существа, прийти к выводу, что пора снимать замки с полуразрушенных храмов.

Вернемся, однако, к владельцу глинобитной хибары на окраине древней молдавской столицы. Прожив большую часть жизни в городе, то служа в храме, то учительствуя, он не расставался с чудесным миром своего детства, с родными Хумулештами и, Боже мой, писал он, каждый раз при одном упоминании родной деревни легкие захлебываются от просторов, и сердце колотится от счастья. Все, что он писал, было о деревне и для деревни.

Поразительны во зрелому мастерству его рассказы. Но, пишет ли он о священнике Духу, пишет ли он о выборах, пишет ли он о похождениях храброго русского солдата Ивана, крестьянский мир врывается вольной стихиен в каждую его строчку. Даже в его знаменитых сказках, населенных всевозможными чудовищами, нет-нет да и пробьются едкие реплики соседок, вперемежку с основательными, перчеными остротами односельчан. Деревня так и не выпустила его из плена своих чар, и даже в письме к знаменитому критику Титу Майореску Крянгэ просит прощения за то, что надоедает ему своими «царанизмами». Надо сказать, что в молдавском языке, так же как и во многих других западных языках, царэ и цэран, то есть страна и крестьяне — одного корня. Одно без другого как бы не существует.

Много времени и сил отдал мужикам и Толстой. Лучшие его страницы посвящены крестьянам. Множество фотографических снимков и живописных полотен запечатлели яснополянского старца во время крестьянской работы — вспашка, косьба, боронование. Многих эта привязанность Толстого к крестьянам удивляла и даже раздражала. Для чего, вопрошало высшее общество, автору, которому подвластны таинственнейшие, загадочнейшие движения души человеческой, копаться в деревенском навозе? Что там можно найти нового, какая непостижимая тайна может быть там сокрыта?

Нужно было пройти целому веку, нужны были неслыханные социальные и политические потрясения, нужно было размолоть в пыль былой крестьянский мир, нужно было, как теперь говорят, раскрестьяниться, чтобы в конце концов понять, что царэ и цэран, то есть страна и крестьяне суть одного корня. Одно без другого не существует и существовать не может.

Вернемся, однако, к скромному владельцу глинобитной хибары на окраине Ясс. Труженик он был неслыханный. Перебирал и взращивал, и холил каждое слово чуть ли не до обморока. Долгими ночами светила окошечками его хибарка, и за белой занавеской любопытные соседи могли видеть грузного учителя, который, обвязав голову мокрым полотенцем, повторял вслух одну и ту же фразу, выверяя ее по музыкальному, смысловому, поэтическому ряду. Что его так мучило, почему он каждый год без конца переделывал пользовавшиеся и без того большим спросом созданные им учебники?

Девятнадцатый век, как известно, был на редкость богат художественными открытиями. Это привело к подъему народного духа, к формированию национального самосознания чуть ли не в каждой стране. России девятнадцатый век принес то, что впоследствии именовалось восьмым чудом света. Однако в самом конце века наступило некое пресыщение художественными открытиями. Похоже было, что дух человеческий устал. Мир художественного вымысла начал терять свою романтичность, свой былой авторитет. Влияние художников на общество начало ослабевать, их место начали занимать революционные силы с совершенно другими, иной раз противоположными идеалами.

Неожиданный закат культуры девятнадцатого века, одна из вечных тем наших историков и критиков. Не вдаваясь в существо проблем, нужно сказать, что тогда, в 80-е годы, многие светлые головы пришли к выводу, что виной всему — случайные люди, которыми были заселены созданные художественные миры. Вечные строения не могут и не должны быть отданы временщикам. Временщики — временщики и есть. Созданные миры требовали того, чтобы заселять их постоянными жителями, которые потом смогли бы стать хозяевами, а для этого нужно было готовить будущих хозяев. И вот Лев Николаевич Толстой открывает школу для крестьянских детей в Ясной Поляне. В Латвии братья Клаудзит собирают по хуторам мальчишек и девчонок в свою школу, а по ночам пишут роман «Времена землемеров». Именно в силу этих причин по ночам трудится и Крянгэ в своей хибарке над школьными учебниками.

И опять же, нужно было пройти целому веку, нужно было пережить несколько научно-технических революций, нужно было завалить мир информацией, в том числе и художественной, чтобы в конце концов прийти к той же истине, что любое строение, каким бы прочным и величественным оно ни было, если заселить его временщиками, погибнет, ибо временщики — враги всему долговечному, и, стало быть, пока не поздно, надо начинать сначала, с младших классов, а еще лучше с дошкольного возраста.

А между тем вот-вот на нашем горизонте замаячит и конец нынешнего столетия. Как мало вечных истин мы усвоили за минувшие сто лет! Может, именно поэтому, чем дальше отходим от титанов, с именем которых связаны осенения в культуре наших народов, тем больше незыблемых истин мы открываем в их творчестве, тем значительнее становятся свершенные ими духовные подвиги. Временами даже как будто нечто похожее на нимб начинает украшать их головы…

В одной из своих последних дневниковых записей Толстой писал, что он часто в жизни бывал грешнее грешного, но все-таки не был оставлен Богом, ибо временами, писал он, какие-то высшие силы проходили через меня, мой дух придавал им форму, и это были счастливейшие минуты в моей жизни.

Сегодня мы можем с полным основанием сказать, что высшие силы Света и Добра проходили и через сердце скромного владельца глинобитного домика ясской окраины. Его дух придавал этим силам добра и света формы, и эти мгновения стали счастливейшими минутами в истории нашего народа.

Content

Ион Друцэ
Осенения