Альфред Хичкок

ГАЛЕРЕЯ ПРИЗРАКОВ

Рассказы

Предисловие

Добрый вечер, мои дорогие, и добро пожаловать в Галерею призраков Альфреда Хичкока. К вам обращается ваш бессменный ведущий. У меня такое впечатление, что я постоянно что-нибудь представляю. В своих фильмах я представляю новых звезд, на телевидении я представляю рекламу, и вот опять я перед вами. В этом случае, полагаю, меня можно назвать призрачным конферансье.

Не хочу, чтобы на телевидении сочли меня предателем, но думаю, что чтение вам не повредит. В конце концов, кинескоп вашего телевизора однажды может просто сгореть. Кроме того, чтобы читать субтитры во всех этих иностранных фильмах, нужна хоть какая-то практика. Но не расстраивайтесь. Вы привыкнете к чтению. Переворачивать страницы, конечно, тоже непросто, но физические упражнения пойдут вам только на пользу.

Когда мы готовили эту книгу к печати, кто-то высказал безумную идею сопроводить ее звуковой дорожкой. Одно дело — оформить комедийное телевизионное шоу смехом публики за кадром, но втиснуть в книжную обложку крики, вопли, стоны и звон цепей — это, согласитесь, нечто иное. Нет, технически проблема решалась, но был в ней все же один изъян. Представьте себя на месте библиотекарей читального зала, вынужденных весь рабочий день выслушивать эти чудовищные звуки, доносящиеся из десятков раскрытых книг. Это могло бы грозить им нервным срывом. Поэтому вам придется читать помещенные здесь рассказы — в полном соответствии с замыслами их авторов — в стереофонической тишине.

Теперь я бы хотел сказать несколько слов о том, что за истории ждут вас под этой обложкой. В конце концов, нет ничего хуже разочарований, когда вы ожидаете одно, а получаете другое. Это не «Дэвид Копперфильд» и не «Ребекка с фермы Саннибрук». Это сборник рассказов о призраках, написанный исключительно для того, чтобы напугать вас, но вы сможете извлечь из него и много полезной информации. Видите ли, моя цель состоит в том, чтобы расширить ваши знания о призраках, и я надеюсь найти в вашем лице благожелательную и восприимчивую аудиторию. Позвольте объясниться.

В любом обществе есть две группы, поведение которых не принимается и осуждается большинством. Это подростки и привидения. Когда взрослый человек слышит визг (может быть, автомобильных покрышек?), пронзающий ночную тишину, то кто в этом виноват? Если с колес машины таинственным образом исчезают колпаки, кому достаются все шишки? Уверен, что вы уже начинаете испытывать сочувствие к нашим бестелесным друзьям.

Жизнь призраков далеко не так весела и беззаботна, как может показаться на первый взгляд. Они вынуждены обитать в темных и сырых пристанищах. Их робкие попытки дружеского общения решительно отвергаются людьми. Вспомните, как часто вы намеренно обходили стороной какое-нибудь заброшенное место по той лишь причине, что, по вашему мнению, там обитают призраки. Стыдно! Только представьте себе, какими одинокими они себя чувствуют! Именно поэтому они отваживаются на свои озорные проделки. Они просто хотят привлечь к себе внимание. Уверен, что вы поступали точно так же. Когда были моложе, конечно.

Смысл моего выступления прост: будьте добрее к призракам. И в любом случае, увидев призрака, ради бога, не орите. Почему-то люди всегда орут в таких ситуациях, вызывая у бесплотных бедняг нервные потрясения.

Что ж, теперь самое время пригласить вас прогуляться по моей Галерее. В ней вас ждет не единственный экспонат. Я собрал здесь девять наиболее выдающихся авторов, признанных мастеров жанра. Выберите какой-нибудь из рассказов и прочтите его. После этого на одну десятую вы сами станете призраком. Потом прочтите остальные. Уверен, что они вам понравятся, а когда в следующий раз мое призрачное изображение возникнет перед вами на экране телевизора, вы уже будете испытывать самые дружеские чувства к своим новым знакомым, лишенным материальной оболочки.

Альфред Хичкок

А. М. Беррейдж

Музей восковых фигур

Облаченные в униформу служащие Музея восковых фигур Марринера уже выпроваживали через огромные стеклянные двери последних посетителей, когда управляющий принимал в своем кабинете Реймонда Хьюсона.

Управляющий был плотным моложавым блондином среднего роста. В роскошно сидевшем на нем костюме он выглядел величаво, но не казался при этом излишне разнаряженным. Реймонд Хьюсон представлял собой совсем иное зрелище. В его одежде, когда-то вполне добротной, а и теперь тщательно вычищенной и отутюженной, уже начали проявляться признаки того, что ее владелец проигрывает неравную схватку с жизненными обстоятельствами. Это был худощавый и бледный человек небольшого росточка, с растрепанными прядями жидких каштановых волос, и, несмотря на то что держаться он старался уверенно и даже решительно, во всем его поведении явно сквозила озабоченность и настороженность человека, привыкшего к поражениям. Он выглядел именно тем, кем и был в действительности, — человеком несомненно одаренным, но не сумевшим реализовать себя из-за полного отсутствия самоуверенности и напористости.

Хьюсон внимательно слушал управляющего.

— В вашей просьбе нет ничего необычного, — сказал тот. — Честно признаться, нам приходится регулярно — раза по три в неделю — отказывать в ней самой разношерстной публике, главным образом — молодым бездельникам, заключающим пари с приятелями и мечтающим испытать собственную храбрость. Видите ли, позволив посторонним переночевать в Зале убийц, мы ничего не приобретаем, а вот потерять можем многое. Пойди я на это, а какой-нибудь юный идиот возьмет и лишится ночью чувств — каково будет тогда мое положение? Правда, то, что вы журналист, в некоторой степени меняет дело.

Хьюсон улыбнулся.

— Надо думать, вы хотите сказать, что у журналистов нет чувств и поэтому они не могут их лишиться?

— Нет-нет, — рассмеялся управляющий. — Просто журналистов принято считать людьми здравомыслящими. Кроме того, в вашем случае мы можем претендовать на некоторую выгоду — получить с вашей помощью рекламу и привлечь новых посетителей.

— Совершенно верно, — согласился Хьюсон. — Именно поэтому я и надеюсь, что мы придем к взаимопониманию.

Управляющий снова рассмеялся.

— Я даже догадываюсь, что вы скажете дальше, — проговорил он. — Вы, наверное, хотите, чтобы мы вам заплатили, не так ли? Ходили слухи, что мадам Тюссо предлагала сто фунтов любому, кто согласится провести ночь в ее Зале ужасов. Надеюсь, вы не ожидаете, что от нас последует подобное предложение? Кстати, в какой газете вы работаете, мистер Хьюсон?

— В настоящее время я на вольных хлебах, — признался Хьюсон. — Делаю репортажи сразу для нескольких газет. Но это не значит, что у меня возникнут какие-то сложности с публикацией материала! «Утреннее эхо» оторвет его у меня с руками! «Ночь с убийцами Марринера». Да ни одна газета не откажется от такого!

Управляющий в задумчивости потер подбородок.

— Так… И как же вы предполагаете преподнести свой репортаж?

— Конечно, я сделаю его мрачным-мрачным и чуть приправленным юмором.

Его собеседник одобрительно кивнул и протянул Хьюсону сигареты.

— Очень хорошо, мистер Хьюсон, — проговорил он. — Если «Утреннее эхо» опубликует ваш репортаж, лично от меня вы получите пять фунтов, которые сможете забрать в любое удобное для вас время. Однако считаю своим долгом предупредить, что задача, которую вы на себя возлагаете, отнюдь не так проста, какой вы, возможно, ее себе представляете. Я хочу быть уверенным в вас, более того, я хочу, чтобы вы сами были полностью уверены в себе. Признаюсь, что лично я на это не отважился бы. А ведь я видел эти фигуры одетыми и раздетыми. Я знаю все о процессе их изготовления. Я могу прогуляться среди них и чувствовать себя при этом настолько безразлично, как будто меня окружают деревянные кегли. Но провести одному в их компании целую ночь — нет уж, увольте.

— Почему? — спросил Хьюсон.

— Не знаю. Не могу объяснить. В привидения я не верю. Но даже если бы и верил, то считал бы, что призраки кружат вокруг тех мест, где они совершали убийства, или, по крайней мере, там, где покоятся их тела, но уж никак не в подвале, в котором собраны всего лишь их восковые копии. Просто я не смогу провести с ними один всю ночь, представляя, что каждый из них смотрит на меня, ухмыляется и что-то замышляет. В конце концов, это ведь изображения самых отвратительных и ужасных представителей человечества, и — публично я этих слов, конечно, не повторю — люди, которые приходят поглазеть на них, обычно руководствуются отнюдь не самыми высокими побуждениями. Вся атмосфера этого помещения полна какой-то недоброжелательности, и если вы к этому восприимчивы, уверяю, что вас ждет далеко не самая приятная ночь.

Хьюсон и сам это знал, знал с того самого момента, когда эта идея впервые пришла ему в голову. И душа его выворачивалась наизнанку, противясь ожидавшей ее участи, даже когда он беззаботно улыбался управляющему. Однако Хьюсон был человеком женатым и считал себя обязанным содержать семью, а за последний месяц стремительно скудеющие сбережения ему удавалось пополнять лишь теми крохами, которые он получал за случайные заметки. Наконец ему представился шанс, упустить который было бы просто преступно, — гонорар за спецрепортаж от «Утреннего эха» плюс пять фунтов от управляющего. А эта сумма могла бы обеспечить ему относительно безбедное существование на протяжении целой недели или даже двух, если распорядиться ею разумно и не транжирить по пустякам. Кроме того, если репортаж удастся, он сможет даже рассчитывать на постоянное место в штате.

— Нелегок хлеб преступников и газетчиков, — проговорил он. — Я уже настроился на незабываемую ночь, поскольку ваш Зал убийц едва ли можно сравнить с номером в отеле. Однако не думаю, что все эти восковые муляжи станут слишком уж докучать мне.

— Вы не суеверны?

— Ничуть. — Хьюсон рассмеялся.

— Но ведь вы журналист — у вас должно быть хорошо развито воображение.

— Все мои редакторы, на которых мне когда-либо приходилось работать, утверждали, что я начисто лишен воображения. Одних только голых фактов мало для процветания в нашем бизнесе, поэтому газеты предлагают своим читателям не просто хлеб, а бутерброд, смазанный толстым слоем масла.

Управляющий улыбнулся и встал.

— Хорошо, — сказал он. — Думаю, что все наши посетители уже разошлись. Одну минутку, я распоряжусь, чтобы фигуры в подвале не накрывали, и сообщу ночной смене, что вы сегодня проведете там ночь. А потом провожу вас вниз и помогу устроиться.

Сняв трубку с телефонного аппарата, он дал подчиненным необходимые указания и положил трубку на место.

— Боюсь, что все же я должен поставить перед вами одно условие, — сказал управляющий. — Вынужден просить вас не курить. Только сегодня вечером в Зале убийц чуть было не возник пожар. Не знаю, кто поднял тревогу, но, к счастью, она оказалась ложной. Нам повезло, что в тот момент внизу было всего несколько человек и удалось обойтись без паники. Ну что ж, если вы готовы, то можно отправляться.

Хьюсон проследовал за управляющим через полдюжины залов, в которых сотрудники музея драпировали на ночь английских королей и королев, генералов и выдающихся политических деятелей разных эпох, всех этих ярких представителей человечества, добрая или дурная слава которых дала им возможность претендовать на такого рода, бессмертие. Подойдя к одному из служителей, управляющий распорядился о кресле, которое нужно поставить в Зале убийц.

— Боюсь, это все, что мы можем для вас сделать, — сказал он Хьюсону. — Надеюсь, вам удастся хоть ненадолго вздремнуть.

Миновав короткий коридор, они стали спускаться по тускло освещенной каменной лестнице такого зловещего вида, что, казалось, привести она может только в темницу. Лестница заканчивалась в небольшом холле, который был полон предметов, призванных пробудить в посетителях соответствующие настроения, — там были орудия труда инквизиторов, дыба из средневекового замка, приспособления для клеймения, тиски для больших пальцев и прочие изобретения, свидетельствующие о неравнодушном отношении человека к себе подобным. Дверь из холла вела в Зал убийц.

Он представлял собой комнату неправильной формы, под сводчатым потолком, слабо освещенную электрическими лампами, помещенными в перевернутые чаши матового стекла. В полном соответствии с замыслами архитекторов, это была жуткая и внушающая суеверный ужас камера, сама атмосфера которой заставляла посетителей разговаривать исключительно шепотом. Чем-то она напоминала часовню приходской церкви. Часовню, давно забывшую богоугодные службы и отданную на откуп язычникам для совершения нечестивых обрядов.

Восковые убийцы стояли на невысоких тумбах, снабженных пояснительными табличками. Оказавшись среди этих многочисленных фигур и не зная, кого они изображают, можно было подумать, что это какое-то случайное сборище людей, общим признаком которых является, пожалуй, лишь изношенность их одежд.

Злодеи недавнего прошлого мирно соседствовали со своими знаменитыми предшественниками. Тартелл, убийца из Уэйра, как будто только что застыл, повернувшись к юному Байуотерсу. Рядом с ним стоял Лефрой, несчастный выскочка, убивавший ради денег, полагая, что они сделают его похожим на джентльмена. Чарльз Пис, единственный член этой мерзкой компании, выглядевший самим воплощением зла, презрительно ухмылялся, глядя через проход на Нормана Торна.

Управляющий, сопровождая медленно обходившего фигуры Хьюсона, показывал на наиболее интересных представителей человеческого отребья.

— Это Криппен, должно быть, вы узнали его. Обратите внимание, насколько у него безобидный вид. Такое впечатление, что он и муху не сможет прихлопнуть. А это Армстронг. Ну просто скромный и богобоязненный старичок, не правда ли? Это старина Вакьер, у него такая борода, что вы его ни с кем не спутаете. Ну а вот это…

— А это кто? — взволнованным шепотом перебил его Хьюсон.

— О, я собирался непременно рассказать вам о нем, — вполголоса ответил управляющий. — Давайте подойдем поближе и хорошенько рассмотрим его. Это гордость нашей коллекции. Он единственный из всех присутствующих, кому удалось избежать виселицы.

Фигура, на которую указал Хьюсон, изображала невзрачного худощавого человечка ростом не более пяти футов. У него были крохотные напомаженные усики, глаза прятались за стеклами массивных очков, а с плеч свободно ниспадал широкий плащ. Все в его облике было настолько нарочито французским, что Хьюсону показалось, что перед ним просто какой-то карикатурный театральный персонаж. Он не смог бы внятно объяснить, почему это робкое и даже кроткое лицо произвело на него такое отталкивающее впечатление, но он вдруг отшатнулся и даже в присутствии управляющего только огромным усилием воли заставил себя снова поднять на него глаза.

— Так кто же он? — повторил Хьюсон.

— Это, — торжественно ответил управляющий, — доктор Бурдет.

Хьюсон нерешительно покачал головой.

— Кажется, где-то я слышал это имя, — пробормотал он, — вот только не помню, в какой связи.

Управляющий улыбнулся.

— Вы бы прекрасно помнили это, если бы были французом, — сказал он. — Долгое время этот человек держал в ужасе весь Париж. Днем он лечил людей, а ночью, когда им овладевало соответствующее настроение, перерезал им глотки. Убивал он только ради какого-то извращенного наслаждения и всегда пользовался одним и тем же оружием — бритвой. Совершив последнее преступление, он оставил улику, благодаря которой полиции удалось напасть на его след. За первой уликой последовали другие, и вскоре стало очевидно, что полиция охотится за парижским подражателем нашего Джека Потрошителя и располагает таким количеством неопровержимых доказательств его причастности к совершению самых ужасных преступлений, которого хватит, чтобы несколько раз поместить его в сумасшедший дом или отправить на гильотину.

Но даже при таком незавидном для него раскладе наш дружок оказался полиции не по зубам. Когда он сообразил, что кольцо преследователей неотвратимо сжимается вокруг него, то просто исчез самым таинственным образом, и с тех пор полицейские силы всех цивилизованных стран тщетно пытаются найти его. Нет сомнений, что он покончил с собой, причем выбрал для этого такой способ, благодаря которому тело его до сих пор не найдено. Уже после его исчезновения было совершено несколько преступлений, подобных по почерку тем, которые были характерны для нашего экземпляра, но практически все уверены, что доктор Бурдет мертв и это не его рук дело. Как это ни странно, но у всех самых мерзких убийц обязательно появляются имитаторы.

Хьюсон невольно вздрогнул и беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Какое отвратительное созданье, — проговорил он. — Ух! А какие глаза!

— Да, это наш маленький шедевр. Вы заметили, что его взгляд буквально впивается в вас? Да, глаза его особенно удались художникам. Видите ли, Бурдет занимался гипнозом и, как считается, гипнотизировал своих жертв, прежде чем расправиться с ними. И в это приходится верить, ведь как иначе такой тщедушный человечек смог бы натворить столько зла? Ни одна жертва даже не пыталась оказать ему сопротивления.

— По-моему, он шевельнулся, — пробормотал Хьюсон дрогнувшим голосом.

Управляющий улыбнулся.

— Боюсь, это не последний обман зрения, который вам придется пережить до окончания ночи. Запирать вас мы не станем. Когда достаточно на них насмотритесь, смело поднимайтесь наверх. У входа дежурят охранники — живое человеческое общение быстро вернет вас в норму. Не пугайтесь, если услышите наверху их шаги. К сожалению, осветить зал ярче мы не можем, поскольку все лампы и так включены. По понятным вам причинам освещение здесь намеренно сделано приглушенным.

Сотрудник ночной смены, устанавливавший для Хьюсона кресло, был в веселом расположении духа.

— Где желаете разместиться, сэр? — спросил он с улыбкой. — Может быть, здесь, чтобы поболтать с Криппеном, когда наскучит сидеть молча? Куда поставить-то его, сэр?

Хьюсон улыбнулся. Подшучивания охранника были ему приятны уже по той причине, что они согревали это мрачное помещение желанной и столь необходимой ему толикой человеческого тепла.

— Я сам поставлю, спасибо, не беспокойтесь, — ответил он. — Сначала определю, где здесь сквозняки.

— Сквозняков тут вы не найдете. Ну ладно, спокойной ночи, сэр. Если я вам понадоблюсь, то я наверху. Следите, чтобы они не рыскали у вас за спиной, и не позволяйте им притрагиваться к вам своими холодными и липкими пальцами.

Хьюсон рассмеялся и пожелал охраннику доброй ночи. Все оказалось проще, чем он предполагал. Он прокатил снабженное колесиками кресло — обтянутое плюшем массивное и тяжелое сооружение — по центральному проходу и намеренно развернул его спинкой к зловещей фигуре доктора Бурдета. По какой-то необъяснимой причине доктор Бурдет нравился ему куда меньше остальной компании. Занимаясь установкой кресла, Хьюсон чувствовал себя почти беспечно, но когда шаги охранника стихли где-то наверху и все помещение окутала глубокая и непроницаемая тишина, он понял, что его ждет еще более тревожная ночь, чем это представлялось ему раньше.

Тусклый и неподвижный свет падал на ряды застывших фигур, выглядевших до такой степени живыми, что полное отсутствие звуков казалось противоестественным и почти невыносимым. Даже когда толпа погружается в самое глубокое молчание, всегда можно уловить в ней шум дыхания, шелест одежд и сотню других мельчайших звуковых признаков присутствия живых людей. Здесь же воздух был подобен воде у самого дна стоячего пруда. Ни малейшего колебания, способного всколыхнуть бессильно обвисшие занавеси или прошуршать полами одеяний заполнивших комнату фигур, ни намека на движение, вызывающее едва уловимое перемещение теней. Хьюсон мог оживить лишь собственную тень, послушно следовавшую за движениями его руки или ноги. Все вокруг было мертво для зрения и слуха. «Так, должно быть, человек чувствует себя на дне моря», — подумал он и решил обязательно вставить в завтрашний репортаж эту удачную фразу.

Он отважно окинул взглядом окружившие его фигуры. Это всего лишь восковые куклы. Пока эта мысль будет главенствовать над всеми остальными, все будет в порядке, сказал он себе. Однако она никак не могла прочно утвердиться в сознании, и мешало этому острое чувство дискомфорта, которое испытывал Хьюсон от пронзительного взгляда восковых глаз доктора Бурдета, направленного ему прямо в затылок. Глаза копии маленького француза манили и притягивали его, и Хьюсон изо всех сил боролся с желанием оглянуться.

— Хватит! — сказал он себе. — Нервы уже начинают сдавать. Если я сейчас обернусь и посмотрю на это расфуфыренное чучело, то тем самым признаю, что боюсь его.

И тут он мысленно услышал чей-то вкрадчивый голос:

— Ты просто боишься повернуться и посмотреть на него.

Несколько секунд он препирался с назойливым искусителем, но в конце концов чуть развернул кресло и глянул за спинку.

Фигура маленького зловещего доктора каким-то образом выделялась среди окружавших ее изваяний, застывших в неестественных и неудобных позах, и причиной тому, возможно, был неподвижный сноп света, падавший на нее строго сверху. Хьюсон невольно вздрогнул, поразившись той пародии на кротость, которую сумел придать этому восковому лицу какой-то дьявольски искусный скульптор, на невыносимо долгую секунду задержался взглядом на глазах доктора и поспешно отвернулся.

— Он всего лишь восковая кукла, как и все вы, — с усилием пробормотал Хьюсон. — Все вы только восковые куклы, и не более того.

Да, они были восковыми куклами, это бесспорно, но восковые куклы не могут двигаться. Нельзя сказать, что Хьюсон заметил какое-то движение, но ему показалось, что за ту пару секунд, которые он смотрел за спинку кресла, в положении фигур, находившихся прямо перед ним, произошли некоторые едва уловимые изменения. Криппен, например, повернулся на несколько сантиметров влево. Нет, решил Хьюсон, это впечатление, видимо, вызвано тем, что, развернув кресло, он поставил его не точно на то место, где оно стояло сначала. Он на мгновение задержал дыхание и, собрав все силы, как штангист перед рывком, заставил себя успокоиться. Вспомнив упреки, которые не раз приходилось ему слышать от редакторов, Хьюсон горько усмехнулся.

— И они еще говорили, что у меня нет воображения! — пробормотал он вполголоса.

Хьюсон достал из кармана блокнот и стал быстро делать в нем пометки.

— Так… Мертвая тишина и зловещая неподвижность фигур. Как на дне моря. Гипнотизирующий взгляд доктора Бурдета. Кажется, что фигуры шевелятся, когда на них не смотришь.

Вдруг он захлопнул блокнот и стремительно обернулся через правое плечо, придирчиво оглядывая неподвижные фигуры полными ужаса глазами. Он ничего не видел и не слышал, но какое-то шестое чувство предупредило его об опасности. Прямо на него, равнодушно улыбаясь, смотрел Лефрой, как будто говоря: «Это не я!»

Конечно, это не он, конечно, это и никто другой, все дело в нервах. Или нет? Не повернулся ли Криппен еще чуть в сторону, воспользовавшись тем, что Хьюсон на мгновение оставил его без внимания? Этому коротышке доверять никак нельзя! Стоит только отвести глаза в сторону, как он тут же меняет положение. И у всех остальных только это на уме, все они просто издеваются над ним! Хьюсон выбрался из кресла. Хватит с него! Довольно! Он уходит. Он не намерен торчать тут всю ночь с этими восковыми уродами, которые ни секунды не могут постоять спокойно, если на них не смотришь!

…Хьюсон снова опустился в кресло. Он ведет себя трусливо и глупо. Ведь это действительно всего лишь восковые фигуры, и они просто не могут двигаться — нужно заставить себя постоянно думать об этом, и тогда все будет в порядке. Но откуда же это беспокойство? Откуда ощущение, что нечто неуловимое присутствует совсем рядом и, не нарушая тишины, всегда оказывается вне поля его зрения, куда бы он ни посмотрел?

Он резко развернулся вместе с креслом и наткнулся на мягкий и в то же время зловещий взгляд доктора Бурдета. Затем так же неожиданно оглянулся на Криппена. Ага! На этот раз он чуть было не застал того врасплох!

— Ты уж будь поаккуратнее, Криппен! И всех остальных это касается. Увижу, как кто-то из вас шелохнется, — тут же разнесу вдребезги! Все слышали?

Пора уходить, сказал он себе. Он уже набрался достаточно впечатлений, чтобы написать сенсационный материал, да его хватит и на целую серию из десятка статей, если уж на то пошло! Нет никакой необходимости задерживаться здесь. «Утреннее эхо» не ставило ему условие провести здесь всю ночь, да и наплевать им на то, сколько времени он тут просидел, — главное, чтобы материал удался. Да, все это так, но ведь охранник наверху непременно станет над ним подтрунивать. А управляющий — кто знает, что у того на уме? Вдруг управляющий лишит его пяти фунтов премиальных за то, что он не досидел здесь до утра? А эти деньги были бы для него совсем не лишними. Как там Роза, подумал он, спит или лежит, глядя в потолок, и думает о нем? Он представил, как она будет смеяться, когда он расскажет ей обо всем, что ему здесь…

Нет, это уж слишком! Хьюсон уже почти смирился с тем, что восковые фигуры убийц так и норовят поменять позы, если на них не смотреть, но чтобы они при этом еще и дышали? А кто-то явно дышал. Или это его собственное дыхание, которое он слышит как будто бы со стороны? Он выпрямил спину, настороженно прислушался и медленно выпустил воздух из легких. Нет, все же это он дышит, или… Или рядом с ним дышит некто другой, настолько осторожный, что умудряется вдыхать и выдыхать одновременно с ним…

Хьюсон нервно закрутил головой, оглядывая сгрудившиеся вокруг фигуры затравленным взглядом вконец замученного человека. Со всех сторон на него взирали равнодушные и пустые восковые лица, но Хьюсона не оставляло ощущение, что он опаздывает на какую-то долю секунды, что еще чуть-чуть — и он успеет уловить неосторожное движение руки или ноги, заметить беззвучное шевеление губ, дрожь век, проблеск мысли в нарисованных глазах. Вся эта компания вела себя подобно шкодливым ученикам, которые перешептываются и хихикают за спиной учителя, а потом ловко надевают на лица маски невинности, когда он поворачивается к ним.

Нет, так дело не пойдет! Определенно так дальше продолжаться не может! Нужно ухватиться за что-то реальное, за любую здравую и трезвую мысль, за все что угодно, имеющее отношение к нормальному миру, к солнечным лондонским улицам, заполненным живыми людьми. Его зовут Реймонд Хьюсон, он талантливый, но неудачливый журналист, чувствующий и думающий живой человек, а все эти фигуры вокруг — не более чем куклы, а потому они не могут ни двигаться, ни перешептываться. Ну и что с того, что они в точности похожи на существовавших когда-то убийц? Они сделаны из воска и опилок и выставлены здесь для развлечения праздной публики, стремящейся утолить свое нездоровое любопытство.

Вот так-то лучше. А что же это за анекдот он вчера слышал?..

Хьюсон начал пересказывать себе анекдот, но дошел только до середины, когда понял, что призывный и требовательный взгляд доктора Бурдета буквально приказывает ему оглянуться.

Не в силах противиться охватившему его наваждению, Хьюсон склонил голову на бок, а затем полностью развернулся вместе с креслом и оказался лицом к лицу с обладателем этих гипнотических глаз. Хьюсон злорадно прищурился, а губы его, только что дрожавшие от ужаса, вдруг растянулись в недоброй усмешке. Он заговорил громко и торжественно, внезапно всколыхнув застоявшуюся атмосферу гневными звуками своего голоса.

— Ты пошевелился, будь ты проклят! — воскликнул он. — Да-да, я видел, как ты только что пошевелился!

И застыл, глядя прямо перед собой, как утративший последние силы путешественник, заблудившийся в арктических снегах.

Движения доктора Бурдета были уверенными и неторопливыми. Он осторожно спустился с тумбы, напоминая манерами жеманную даму, выходящую из автобуса. Все фигуры по обе стороны от прохода располагались на помосте, который на пару футов возвышался над полом и был отгорожен от публики плкппевым канатом. Доктор Бурдет приподнял канат, пригнувшись, проскользнул под ним, сошел с помоста и, присев на его край, спокойно посмотрел на Хьюсона. Потом удовлетворенно кивнул, улыбнулся и сказал:

— Добрый вечер. Должен сообщить вам, — продолжал он на безупречном английском, в котором лишь опытный специалист смог бы уловить легкие признаки иностранного акцента, — что до той поры, пока я не оказался случайным свидетелем вашей беседы с достойным всяческого уважения управляющим этого милого заведения, я и не подозревал, что буду иметь удовольствие находиться здесь сегодняшней ночью в вашем обществе. Вы не сможете пошевелиться или вымолвить слова, пока я вам этого не разрешу, однако вы меня прекрасно слышите и понимаете. Что-то подсказывает мне, что вы… Как бы это выразиться?.. Скажем, нервничаете. Дорогой мой, не нужно обманывать себя. Конечно же, я не один из этих ничтожеств, и в моем так называемом воскрешении нет ничего сверхъестественного. Видите ли, я и есть доктор Бурдет.

Он помолчал, откашлялся и закинул ногу за ногу.

— Прошу простить меня, — сказал он, — ноги немного затекли. Что ж, позвольте мне удовлетворить ваше естественное любопытство. Некоторые обстоятельства, описанием которых я не стану вас утомлять, вынудили меня выбрать местом жительства Англию. Вчера вечером я проходил мимо этого здания, когда заметил полицейского, рассматривавшего меня с излишним любопытством. Мне подумалось, что он собирается остановить меня, чтобы задать свои назойливые вопросы, отвечать на которые мне совсем не хотелось, и потому я смешался с толпой и вошел в музей. За вполне умеренную плату я оказался в этом зале, где мы с вами имеем теперь удовольствие беседовать, и посетившее меня вдохновение подсказало выход из затруднительной ситуации, в которой я оказался.

Я крикнул, что в зале начинается пожар, а когда все находившиеся здесь идиоты бросились к лестнице, я спокойно снял со своей копии плащ, который вы теперь имеете возможность видеть на моих плечах, набросил его на себя, спрятал под помостом прежнего его хозяина и занял его место на тумбе.

Должен признаться, что остаток вечера был для меня очень утомителен, но, к счастью, мне удавалось воспользоваться моментами, когда на меня никто не смотрел, чтобы перевести дыхание и расслабить затекавшие от напряжения ноги. Правда, однажды какой-то мальчишка закричал, что видел, как я пошевелился. Насколько я понял из последовавшего монолога его матушки, дома ему придется немедленно отправиться спать, не рассчитывая на сладкое.

Характеристика, данная мне управляющим, которую мне, к своему глубочайшему сожалению, пришлось выслушать, оказалась во многом пристрастной, хотя и небезосновательной. Разумеется, я отнюдь не мертв, но не возражаю, что весь мир придерживается противоположной точки зрения. Описание управляющим моего хобби, которым я развлекал себя долгие годы, в целом можно признать справедливым, но изложенным не совсем корректно. По моему глубокому убеждению, все люди делятся на коллекционеров и тех, кто чужд этому достойному уважения увлечению. Последних мы рассматривать не станем. Что же касается коллекционеров, то они собирают буквально все, в зависимости от собственных вкусов и пристрастий, — от монет до сигаретных пачек, от бабочек до спичечных этикеток. Лично я коллекционирую горла.

Он снова помолчал, разглядывая горло Хьюсона с профессиональным интересом, в котором сквозило явное неодобрение.

— Я должен благодарить случай за то, что он свел нас сегодня, — продолжал он. — С моей стороны было бы опрометчиво предъявлять какие-то повышенные требования… Видите ли, по причинам личной безопасности в последние годы мне пришлось несколько сократить свою активность, и вот теперь судьбе было угодно послать вас мне в подарок для удовлетворения моей маленькой прихоти. Прошу вас, сэр, простите мне это замечание личного характера, но у вас такая тоненькая шейка… Будь у меня возможность, я бы никогда не остановил на вас свой выбор. Я предпочитаю толстые шеи, толстые красные шеи…

Пошарив во внутреннем кармане, он достал из него какой-то предмет, осторожно потрогал его указательным пальцем, а затем стал плавно водить им вперед и назад по ладони левой руки.

— Это французская бритва, — заметил он скучным голосом. — Может быть, вам она знакома, хотя в Англии такими почти не пользуются. Для их правки нужно дерево. Лезвие у нее, как вы видите, очень узкое. Режет оно не слишком глубоко, но вполне достаточно. Сейчас вы в этом сами убедитесь. А теперь позвольте задать вам обязательный вопрос услужливого брадобрея: вас устраивает эта бритва, сэр?

Он встал, крошечный человечек, так и источавший из себя потоки физически ощутимого зла, и приблизился к Хьюсону бесшумной крадущейся походкой охотящейся пантеры.

— Будьте так любезны, сэр, — сказал он, — чуть приподнять подбородок. Спасибо, и еще немного, совсем капельку. О, очень хорошо, благодарю вас… Мерси, мсье… мерси… мерси…

В верхней части одной из стен зала располагалось узкое слуховое окно матового стекла, сквозь которое с первого этажа музея в подвальное помещение проникал днем неверный и болезненный свет. После восхода солнца его живые лучи стали сливаться с приглушенным сиянием электрических ламп, и это смешанное освещение сделало место ночных событий, и без того достаточно мрачное, еще более зловещим.

Восковые фигуры все так же равнодушно стояли на своих местах в ожидании восхищенных и негодующих посетителей, которые через несколько часов заполнят этот зал и будут бродить по нему, опасливо поглядывая по сторонам. В самом центре зала неподвижно сидел Хьюсон, крепко прижавшись спиной к спинке кресла. Подбородок его был высоко поднят, как будто он ждал, что сейчас его начнут брить, и хотя ни на горле, ни на каком-либо другом месте его тела не было ни царапины, Хьюсон был мертв. Его прежние работодатели глубоко ошибались, считая, что он полностью лишен воображения.

Доктор Бурдет безразлично взирал со своей тумбы на сидевшего перед ним покойника. Он не шевелился, да и не способен был на это. В конце концов, он был всего лишь восковой куклой.

Уолтер Брукс

Полеты мисс Эммелин

Когда старый дом Валиантов на озере был продан за долги, мисс Эммелин Валиант переехала к миссис Перди, С собой она почти ничего не взяла. Только своего кота Томаса и семейные фотографии. Все остальное было продано мистеру Молу вместе с домом.

Мистер Мол предложил забрать все оптом. Сумма, которую он назвал, была не слишком велика, однако она сопровождалась заверениями в искренней симпатии и уважении и сожалениями по поводу того, что он человек небогатый и потому не может предложить прежней хозяйке дома больше. Мисс Эммелин ответила, что предложенная им сумма ни в коей степени не соответствует стоимости того, что он хочет за нее получить, поэтому не стоит лицемерить, и единственное, что ей нужно, это поскорее со всем покончить. Если он выпишет ей чек, вопрос можно будет считать закрытым. Мистер Мол выписал чек.

Позже он много ворчал на каждом углу о человеческой неблагодарности и неуместной гордости, но никто не обращал на его слова большого внимания. Всем в городке было прекрасно известно, что мисс Эммелин несколько раз предлагала ему купить дом по разумной цене, но он постоянно отказывался, предпочтя приобрести его дешевле при принудительной продаже. Общественное мнение полагало, что именно он своим влиянием добился выставления дома на торги.

Разумеется, никто не осмеливался говорить так при мистере Моле. Хотя он уже отошел от активного ведения дел, но по-прежнему был богат и пользовался большим влиянием. Он подарил городку парк и, как было известно, намеревался устраивать большие приемы, что было бы полезно для развития местной торговли. Кроме того, старый дом Валиантов был настолько неразрывно связан с местными традициями, что любой занимавший его уже по этой причине был обречен на всеобщее уважение.

Итак, наша история началась в тот вечер, когда торжествующий мистер Мол расхаживал по только что приобретенному им дому Валиантов, а мисс Эммелин в своей новой комнатке в доме миссис Перди поглаживала кота Томаса и думала, на что она будет жить, когда закончатся деньги, полученные от мистера Мола. Валианты принадлежали к тем семьям первых поселенцев, которые колонизировали страну, медленно передвигаясь в западном направлении от восточного побережья.

Это передвижение не было равномерным. Колонисты перемещались по стране прыжками, как кузнечики. Иногда между двумя прыжками могло пройти целое столетие. Именно такими кузнечиками, прыгающими раз в сто лет, и были Валианты. В семнадцатом веке они появились в Массачусетсе, в восемнадцатом перепрыгнули в Коннектикут, а в 1810 году заскочили в штат Нью-Йорк. Одного наиболее непоседливого Валианта занесло даже в Огайо, где он и канул в небытие, но остальные члены семьи прочно обосновались в старом доме на озере, где спокойно прожили и спокойно умерли несколько поколений. Все, кроме мисс Эммелин, которая теперь вспоминала былую славу своего рода и мучилась сомнениями по поводу своего будущего.

Неожиданно мисс Эммелин подскочила на месте, так как вдруг вспомнила, что в суете и неразберихе, сопровождавших ее отъезд из дома, в котором она прожила всю свою жизнь, она забыла взять с собой нечто еще более ценное, чем семейные фотографии и даже ее кот Томас. Она забыла взять маленький плоский сундучок, который, по преданию, принадлежал одной из ее прапрабабок, ставшей когда-то главным действующим лицом судебного разбирательства против ведьм, устроенного в Новой Англии.

Надо сказать, что по шкале новоанглийских генеалогических ценностей обвинение человека в колдовстве приравнивает его к аристократии. Судья котируется выше, чем священник, губернатор — выше, чем судья, но повешенная за колдовство прародительница — это редчайшая и ценнейшая жемчужина рода. Поэтому мисс Эммелин взяла чистый платочек, надела шляпку и отправилась навестить мистера Мола.

Ее визит обрадовал нового хозяина дома, так как тот почувствовал, что это дает ему шанс проявить старомодную учтивость, соответствующую, как он полагал, его новому положению. Однако мисс Эммелин решительно отвергла его неуместные расшаркивания и сразу же перешла к делу. Она забыла сундучок. Не распорядится ли мистер Мол послать за ним?

Для мистера Мола сундучок не представлял никакой ценности, однако, неприятно удивившись тому, что приход мисс Эммелин не является данью вежливости, он заупрямился и ответил отказом. Сундучок, сказал он, является частью обстановки дома, за которую он уже заплатил. Сделка, в конце концов, есть сделка, сказал мистер Мол.

— Тогда, может быть, вы позволите мне выкупить его у вас? — спросила мисс Эммелин.

И опять он отказал, принявшись обосновывать свою позицию, но мисс Эммелин только сухо кивнула ему и покинула дом.

Мисс Эммелин была очень расстроена. Ей было крайне неприятно снова оказаться в доме, который совсем недавно был ее собственностью, увидеть вокруг такие знакомые и родные предметы и знать, что она не имеет на них никаких прав. Она острее обычного почувствовала, что мистер Мол совсем не тот человек, которому она с радостью позволила бы пользоваться когда-то принадлежавшим ей имуществом. И более всего остального ее расстроило то, что она так легкомысленно лишилась самой дорогой фамильной ценности.

Но лишилась ее не окончательно. Тем же вечером она сидела в своей комнатке в доме миссис Перди и задумчиво смотрела в окно. Она выбрала эту комнату, потому что из нее открывался вид на озеро и на старый дом Валиантов, прочно и твердо стоявший на крутом обрыве над водой в окружении фруктового сада. Она сидела у окна, держа на коленях Томаса, и смотрела на дом, но видела его не очень отчетливо, потому что луна еще не взошла. Однако ей были видны огни в доме, и когда последний из них, мигнув, погас, она выждала еще полчаса, а затем надела шляпку и бесшумно спустилась по лестнице.

На улице ей никто не встретился. Проскользнув в боковую калитку, она миновала лужайку и подошла к задней двери. Дверь была заперта, но она прекрасно знала этот замок. Если осторожно покачать его, щеколда отодвинется. Она намеренно не пыталась ее отремонтировать, потому что благодаря этой неисправности всегда могла попасть домой, даже забыв ключи. Разувшись и взяв ботинки в руку, она тихонько прошла через столовую и зал, поднялась по лестнице, осторожно прошмыгнула мимо двери, из-за которой раздавался здоровый и безудержный храп, и по короткой лесенке проникла в мезонин.

Тут было светлее, так как ущербная луна уже успела взойти над холмами за озером. Прочные доски полов ни разу не скрипнули, позволив ей бесшумно подойти к заднему окну, под которым стоял сундучок. Мисс Эммелин открыла окно и наклонилась за своим сокровищем. Сундучок был очень маленький, не больше средних размеров чемодана, и с ним вполне можно было бы пройти и по лестнице. Но она полагала, что безопаснее будет спустить его в окно на бельевой веревке, которая лежала тут же, свернутая тугим кольцом.

Однако прежде нужно было сделать еще кое-что. В мезонине не убирали с прошлой осени. Чтобы ее следы не обнаружили на полу, покрытом густым слоем пыли, необходимо было чем-нибудь замести их. Из дальнего угла мезонина она принесла метлу — древний самодельный инструмент, представлявший собой пучок тонких прутиков, привязанных к концу короткой палки, — которая, возможно, была, старше самого дома.

Но когда она подняла сундучок, чтобы перебросить его через подоконник, что-то внутри него подозрительно загремело. Она всегда думала, что сундучок пустой, хотя справедливости ради нужно сказать, что она и не помнила, чтобы когда-то открывала его. Она всегда воспринимала его просто как «сундучок», как фамильную драгоценность, о которой не знал никто, кроме членов семьи, и которая всегда хранилась под задним окном мезонина. Раз в год она смазывала его для сохранения кожи, но смазывала только снаружи.

Засов приржавел, но все же ей удалось откинуть крышку. Гремевший внутри предмет оказался плоской металлической коробочкой, в которой находилась какая-то мазь с горьковатым, но не неприятным запахом медикаментов. Она положила коробочку в карман жакета и стала закрывать сундучок, когда вдруг оцарапала запястье засовом. Царапина слегка кровоточила, и, действуя скорее интуитивно, мисс Эммелин снова достала из кармана коробочку, наложила на ранку немного мази и стала втирать ее. В школе, которую когда-то давно она закончила, их учили лечить порезы и ссадины, обильно втирая в них любые мази, которые могут оказаться под рукой.

Она хотела снова положить коробочку в карман, когда та вдруг выскользнула у нее из рук и загрохотала по доскам пола. Мисс Эммелин торопливо подхватила ее и, замерев, прислушалась. Она знала, что прислуга мистера Мола занимает комнаты, расположенные прямо под ней. Несколько секунд она лелеяла надежду, что ее никто не услышал. Но через мгновение на лестнице раздались приглушенные звуки шагов и заспанные голоса. Мисс Эммелин поняла, что угодила в ловушку. Подчинившись инстинктивному импульсу отбиваться до последнего, она схватила метлу, уже осознавая, насколько глупо себя ведет, но в этот момент произошло нечто неожиданное.

Едва заметное покалывание в запястье, которое она ощутила, еще когда накладывала на царапину мазь, вдруг пронзило ее руку и распространилось по всему телу. Она почувствовала странное головокружение и подумала, не теряет ли сознание. Метла, на которую она попыталась было опереться, повела себя самым непредсказуемым образом — она прямо-таки запрыгала в руках и будто бы потащила мисс Эммелин к окну. Она крепче вцепилась в свое орудие и вдруг почувствовала, как ноги ее отрываются от пола, переваливаются через подоконник, чуть касаясь его пальцами, и вот она уже стремительно несется в воздухе в двадцати футах над садом. Продолжая изо всех сил сжимать рукоятку метлы, мисс Эммелин огляделась и поняла, что на громадной скорости летит на восток навстречу восходящей луне.

«Это нечто в высшей степени странное», — подумала мисс Эммелин. И действительно, ощущения ее были крайне необычными, их, пожалуй, можно было бы назвать даже шокирующими, если бы у мисс Эммелин было время задуматься над происходящим. Но ей, разумеется, некогда было заниматься поисками подходящих формулировок. Больше всего остального в данный момент ее озадачивало то, что она каким-то непостижимым образом умудряется не упасть. Она сидела на метле, свесив обе ноги по одну сторону рукоятки, в относительно пристойной позе, насколько это позволяли обстоятельства, но удивительным образом не ощущала ни веса, ни вообще того, что на чем-то сидит. Подъемная сила находилась в ней самой, а метла, как она скоро обнаружила, являлась всего лишь средством управления, впрочем, предоставленная самой себе, она тут же стремилась увлечь свою наездницу строго на восток. «Как старый капитан, — подумала мисс Эммелин, — который выходит вечером из кабачка и бредет домой на автопилоте».

Но тут тревожная мысль сама собой возникла у нее в голове: «А где же может быть дом у этой метлы?» Мисс Эммелин была далеко не глупой женщиной и вполне отдавала себе отчет, что вторглась в сферу профессиональных секретов своих прямых предков по женской линии, которые были — и, вероятно, вполне справедливо — отправлены на виселицу за колдовство. Эта мазь определенно была тем знаменитым снадобьем, которым смазывались ведьмы перед тем, как отправиться на шабаш. Тогда, нужно полагать, метла направляет ее именно на шабаш? Хотя это мероприятие и входило в число старых добрых новоанглийских забав, мисс Эммелин была не в настроении именно сейчас предаваться столь активным развлечениям, которые, как она предполагала, могут ожидать ее там, а потому решительно развернула метлу и направила ее над озером на север.

Она пролетела низко над темной водой, затем поднялась повыше и, сделав плавный круг, развернулась в сторону городка. «Вот те на, — подумала она, — как пьянит это ощущение полета!» Однако было уже поздно, и над землей становилось довольно свежо. «Да, это приключение, конечно, незабываемое, — подумала мисс Эммелин, — но отправилась-то я за сундучком, а его у меня как не было, так и нет. Нужно придумать какой-нибудь другой план». Она пролетела вдоль Главной улицы, трижды обогнула шпиль пресвитерианской церкви, затем, убедившись, что поблизости никого нет, лихо спланировала вниз и приземлилась в саду у миссис Перди. Держа метлу под мышкой, мисс Эммелин бесшумно вошла в дом и поднялась к себе в комнату. И только устроившись в кровати, она вспомнила, что ботинки ее так и остались в мезонине.

Все следующее утро мисс Эммелин провела в библиотеке, изучая всевозможные материалы о ведьмах. Как она выяснила, публика эта едва ли заслуживала доверия. Они заявляли, что могут лишать коров молока, вызывать ненастья и насылать на детей болезни. Однако даже когда их уличали в колдовстве, найти какие-то доказательства их деятельности было практически невозможно. Еще они лепили из воска маленькие фигурки своих врагов и протыкали их иголками, рассчитывая таким образом поразить их внутренние органы. Мисс Эммелин не удалось отыскать подробных описаний правильного выполнения всех этих процедур, но это ее и не расстроило, так как она не представляла себе их практической ценности. У мистера Мола не было ни коров, ни детей, а если она вызовет бурю, то он всего лишь закроет окна. «В любом случае, — подумала она, — я не хочу причинять ему никаких неприятностей. Я всего лишь хочу получить обратно свой сундучок. И ботинки», — мысленно добавила она. В самом деле, потеря ботинок была для нее серьезной проблемой.

Мисс Эммелин думала-думала, но так и не смогла выработать какой-либо действенный план и решила, что хотя быть ведьмой довольно забавно, но с практической точки зрения пользы от этого немного.

По пути домой из библиотеки она встретила свою старую подругу миссис Кортни Бишоп. Вообще-то миссис Бишоп была женщиной резкой и бесцеремонной, но только не с мисс Эммелин, которую она очень любила. Девочками они вместе ходили в школу, и дружба их удивительным образом преодолела неуклонно увеличивавшуюся разницу в их финансовом благополучии, ибо насколько быстро Бишопы шли в гору, настолько же быстро Валианты катились в пропасть. Возможно, причина крепости их дружбы была в том, что мисс Эммелин всегда вежливо, но решительно отклоняла многочисленные предложения помощи со стороны миссис Бишоп.

От миссис Бишоп мисс Эммелин узнала, что прошлой ночью в доме мистера Мола случился переполох. В мезонине слышали какой-то шум, потом в нем обнаружили ботинки под раскрытым окном, но, похоже, никакого разумного объяснения этому никто дать не мог, поскольку в мезонине не оказалось ни одной живой души, а окно его расположено в двадцати футах над землей. Сам мистер Мол не обратил на это происшествие никакого внимания, но прислуга была напугана, а кухарка — как этого, впрочем, и следовало ожидать — божилась, что видела огромное черное существо, вылетевшее из окна по направлению к озеру.

Мисс Эммелин не улыбнулась, но губы ее слегка искривились, и миссис Бишоп пристально посмотрела на нее и сказала:

— Тебе об этом что-то известно, Эммелин.

Мисс Эммелин, всегда говорившая только правду, ответила:

— Да, известно. — Она нахмурилась и после секундного колебания добавила: — Наверное, мне лучше все рассказать тебе.

— Вот что, приходи-ка сегодня ко мне на ужин, — сказала миссис Бишоп. — А сейчас нам следует поторапливаться, если мы не хотим опоздать на Встречу подружек.

— Ах да, сегодня же Встреча подружек, — пробормотала мисс Эммелин. — Совсем я о ней позабыла.

— Ты забыла о Встрече подружек? — недоверчиво переспросила миссис Бишоп, удивленно приподняв брови.

— Да, — покорно призналась мисс Эммелин. — Знаешь… сегодня я, пожалуй, не пойду.

Брови миссис Бишоп совершили почти невозможное, приподнявшись еще на несколько миллиметров.

— Ну что ж, ужин в семь, — сказала она и пошла прочь.

Во время ужина о мистере Моле не было сказано ни слова, но затем, когда были убраны пустые чашечки из-под кофе и подруги удобно устроились в просторной гостиной, огромные окна которой с восточной стороны выходили на озеро, а с северной — на сад Валиантов, мисс Эммелин рассказала обо всем, что произошло прошлой ночью. По мере ее повествования глаза миссис Бишоп распахивались все шире и шире, наконец у нее отвисла челюсть, а сама она вся подалась вперед. Но когда мисс Эммелин дошла в своем рассказе до эпизода вылета из окна мезонина верхом на метле, миссис Бишоп громко стукнула ладонью по подлокотнику кресла и воскликнула:

— Стоп!

Мисс Эммелин остановилась.

— Куда ты? — спросила миссис Бишоп у направившейся к двери мисс Эммелин.

— В прихожую, — ответила та, — принести кое-что, что я специально прихватила с собой, чтобы ты не подумала, что я лишилась рассудка. — Через минуту она вернулась с каким-то предметом, завернутым в темную скатерть. В свертке оказалась метла.

— А, ну-ну, у нас тоже есть такие штуки, — сказала миссис Бишоп. — И, я полагаю, именно на ней ты э… летала?

— Можешь сколько угодно иронизировать, если это доставляет тебе удовольствие, Летти, — ответила мисс Эммелин, — но прошу тебя, не отступай к двери и будь уверена, что я для тебя абсолютно безопасна. Если мой опыт провалится, я сама позвоню доктору Блессингу и попрошу его приехать за мной. А вот это мазь, о которой я тебе говорила, — добавила мисс Эммелин, протягивая подруге коробочку. Та принюхалась и воскликнула:

— Фу!

Мисс Эммелин подняла жалюзи над раскрытым окном, растерла по запястью немного мази и крепко взялась за метлу обеими руками. Затем медленно и как-то даже торжественно она оторвалась от пола и выплыла в окно. Миссис Бишоп лишилась чувств.

Через несколько минут миссис Бишоп пришла в себя. Немного постонав, она убедилась, что ее никто не слышит, села, огляделась вокруг и бросилась к окну. Было уже довольно темно, но окна дома Валиантов были ярко освещены, и на их фоне она увидела, как что-то большое и черное бесшумно скользнуло за угол крыльца. Затем через несколько секунд оно снова появилось перед окном, двигаясь в нескольких футах над лужайкой, и тут миссис Бишоп разглядела в существе мисс Эммелин, которая, проплывая мимо, весело помахивала ей платочком. Миссис Бишоп почувствовала, что сейчас она опять потеряет сознание, и, поразмыслив, решила, что стакан лимонада пойдет ей на пользу. Сходив за ним в столовую, миссис Бишоп с удовольствием потягивала прохладный напиток, когда мисс Эммелин вновь влетела в окно, поставила метлу в угол и уселась в кресло.

— Ну, — сказала она, — теперь ты мне веришь?

— Нет, — решительно ответила миссис Бишоп. — Это, наверное, какой-то гипноз, и я попрошу тебя больше никогда так не делать.

— Тогда, может быть, ты сама попробуешь? — спросила мисс Эммелин, протягивая ей мазь. Миссис Бишоп категорически отказалась, заявив, что никогда не пойдет на такое, но мисс Эммелин возразила, что если та ей не верит, то с ней ничего и не случится. Она сказала:

— Если у тебя ничего не выйдет, я соглашусь, что это был гипнотический трюк, и пообещаю тебе больше никогда не повторять его.

Наконец миссис Бишоп согласилась. И хотя женщиной она была довольно тучной, какая-то неведомая сила подняла ее с земли легко, как перышко, и стремительно увлекла в окно.

Минут через десять где-то вдали раздался пронзительный крик, за которым последовали возмущенные и негодующие возгласы, доносящиеся из сада Валиантов, и мисс Эммелин уже начала тревожиться за подругу, когда миссис Бишоп живая и невредимая возникла в оконном проеме. Слегка раскрасневшаяся, она грузно опустилась в кресло и сказала:

— Ну что ж, Эммелин, ты доказала, что была права, и я должна признать, что эти ощущения довольно захватывающие, но так дело не пойдет. Нет, так дело не пойдет.

На вопрос мисс Эммелин о том, что случилось, миссис Бишоп ответила, что на обратном пути у нее возникли проблемы с рулевым управлением. Она ведь не знала, что, если наклонить рукоятку метлы вниз, тут же начинаешь стремительно идти на посадку. К несчастью, именно это произошло с ней в самый неподходящий момент, и ее угораздило пролететь буквально между мистером Молом и служанкой, подававшей ему кофе на террасе, так что она перепугала обоих до такой степени, что теперь они, наверное, будут заикаться до скончания дней.

— Впрочем, кажется, они меня не узнали, — закончила она.

— Это не имеет значения, — ответила мисс Эммелин. — Если даже и узнали, то они просто не поверили своим глазам.

— Все это, конечно, хорошо, — сказала миссис Бишоп, — но рано или поздно кто-нибудь увидит тебя, Эммелин, и хотя ты в свои семьдесят уже достаточно взрослая, чтобы позволить себе поступать так, как тебе нравится, все же, знаешь ли, эти полеты на метле могут вызвать пересуды. Не знаю, дорогая, что сказал бы на это твой батюшка.

— И я не знаю, — согласилась мисс Эммелин, — да мне это и без разницы. Мне просто подумалось, — добавила она, — что для нас с тобой, Летти, это могло бы стать неплохим развлечением в теплые летние вечера. Летать намного приятнее, когда рядом есть кто-то, с кем можно обмолвиться словечком. Впрочем, если у тебя на это другая точка зрения…

— У тебя никого нет, Эммелин, — сказала миссис Бишоп, — а мне нужно думать о внуках. Кроме того, есть еще одно «но»: ты вот считаешь, что не делаешь ничего дурного, а я в этом далеко не так уверена, поэтому, если бы ты поговорила с пастором…

Мисс Эммелин возразила, что мистер Крук человек очень современных взглядов и потому ни за что не поверит ей.

— Если дьявол для достижения своих целей может цитировать Священное писание, то почему добропорядочный прихожанин не может пользоваться дьявольскими штучками? — добавила она.

Это может показаться странным, но именно последний аргумент убедил миссис Бишоп. Справедливости ради нужно сказать, что она и сама была этому рада, поскольку, немного отойдя от того возбуждения, которое охватило ее при этом необычайном эксперименте, вспомнила, насколько он оказался приятен. Более того, ревматические боли, почти непрерывно досаждавшие ей все последнее время, за время полета так ни разу и не напомнили о себе. Так или иначе, но мисс Эммелин не составило большого труда убедить подругу повторить воздушное путешествие. Миссис Бишоп сходила за метлой, убедилась, что прислуга занята хлопотами по дому, и вместе с мисс Эммелин они отправились в небольшой, как выразилась хозяйка дома, круиз вокруг озера.

Тем временем мистер Мол, с трудом оправившись от пережитого потрясения, пребывал в крайне взволнованных чувствах. Он не узнал миссис Бишоп, но и он, и служанка готовы были поклясться, что видели пожилую даму, верхом восседавшую на метле, которая молнией обрушилась на них с небес, а потом, вновь набрав высоту, скрылась, как им показалось, в окне дома Бишопов. Поэтому, дождавшись, когда экономка успокоит служанку и отправит ее в постель, мистер Мол решил лично убедиться в справедливости своих предположений. Открывшей ему дверь служанке миссис Бишоп он сказал, что видел, как кто-то проник в дом через окно гостиной.

— По-моему, там миссис Бишоп и мисс Валиант, — ответила служанка, провожая его до дверей гостиной. Однако, открыв дверь, они убедились, что комната была пуста.

— Мисс Валиант, говорите? — задумчиво пробормотал мистер Мол. — Что ж, вероятно, они сейчас вернутся, так-что я, пожалуй, дождусь их и предупрежу о злоумышленнике.

Служанка послушно кивнула и, выйдя из комнаты, прикрыла за собой дверь. Только мистер Мол собрался опуститься в кресло, как через окно в гостиную плавно вплыли мисс Эммелин и миссис Бишоп. Мистер Мол подпрыгнул как ужаленный и за какие-то восемь секунд преодолел расстояние до собственной парадной двери.

Понятно, что мистер Мол перепугал двух почтенных дам не менее, чем они его. Успокоив нервы солидной порцией прохладного лимонада, миссис Бишоп сказала:

— Знаешь, Эммелин, мы с тобой совершили большую ошибку, так что, будь я на твоем месте, я бы зашвырнула эту мазь подальше в озеро.

Она была очень расстроена, поэтому мисс Эммелин молча положила коробочку с мазью в карман, завернула метлу в скатерть и направилась домой.

Следующие два дня прошли без происшествий, а на третий день после обеда в гости к мисс Эммелин заглянул мистер Джон Сойер.

— О, как это мило с вашей стороны, Джон, что вы зашли проведать меня, — сказала мисс Эммелин. — Как поживает ваша матушка? — Мистер Сойер ответил, что его матушка чувствует себя превосходно, а потом настолько странно посмотрел на мисс Эммелин, что та взволнованно спросила: — Что-то случилось? Может быть, вы неважно себя чувствуете?

— Честно признаться, чувствую я себя довольно глупо, — ответил мистер Сойер. — Дело в том, что я разговаривал с мистером Молом и… В общем, — я подумал, что мне надо увидеться с вами. Я бы не стал делать этого по своей воле, — продолжал он, — но, как вам известно, я веду все дела мистера Мола, и поэтому у меня просто нет выбора. Он… простите, мне как-то неловко произносить это вслух, но он… одним словом, он хочет предъявить вам обвинение в колдовстве.

— Бог ты мой! — воскликнула мисс Эммелин. — Но разве колдовство считается преступлением?

— Господи, я и сам не знаю, — сказал мистер Сойер. — Но чего именно он добивается, так это получить официальное распоряжение суда, запрещающее вам летать над его частной собственностью.

Мисс Эммелин улыбнулась и спросила:

— Вы это серьезно?

— Мистер Мол показался мне настроенным вполне серьезно, — ответил мистер Сойер, — но, по-моему, он просто хочет выставить вас на посмешище в глазах всего городка, и еще я думаю, что получить такое распоряжение ему не составит труда, потому что судья Симмонс кормится у него с руки. — Мистер Сойер встал. — Я посчитал своим долгом предупредить вас, мисс Эммелин, — добавил он. — Я намереваюсь прекратить с ним всякие отношения, потому что этот человек явно невменяем. Слышали бы вы, какие небылицы он рассказывает о вас и миссис Бишоп. Но я не могу придумать, как можно остановить его.

— Ни в коем случае не уходите от него, — сказала мисс Эммелин. — В нашем городке не очень много таких богатых клиентов. А ему при случае посоветуйте отказаться от намерения обратиться в суд, потому что он, видимо, слишком плохо знает наших людей, если думает, что таким образом заставит весь городок смеяться надо мной. Он только себя самого выставит в весьма неприглядном свете. Что же касается меня, то я обещаю никогда больше не летать на метле над его частной собственностью.

Мистер Сойер от души рассмеялся, представив мисс Эммелин летающей на метле, и с большим интересом выслушал короткую и вполне правдивую лекцию о некоторых аспектах практического применения колдовства. Потом спросил, умеет ли она вызывать бурю, на что мисс Эммелин ответила, что не пробовала, хотя теоретически ничего сложного в этом нет.

— Что ж, на следующей неделе вам представится возможность проверить это на практике, когда мистер Мол будет праздновать новоселье, — сказал он. — Насколько я понял, если погода будет подходящей, он собирается устроить в саду большой пикник. Знаете, купив у вас дом, он настолько американизировался, что, по-моему, будет только рад, если вы прилетите к нему на метле. — Мистер Сойер встал, откланялся и на прощанье добавил: — А вообще, мисс Эммелин, будьте поосторожнее с этими полетами. Если мистер Мол и не выдвинет против вас обвинения в колдовстве, то попытается привлечь к ответственности за управление транспортным средством без водительских прав.

Очевидно, мистер Мол прислушался к совету мистера Сойера, поскольку мисс Эммелин не получила повестки из суда. Два дня спустя ей позвонила миссис Бишоп и пригласила на обед. Мисс Эммелин улыбнулась, так как прекрасно знала миссис Бишоп, и сказала своему коту Томасу:

— Ну, Томас, что я тебе говорила? Пожалуй, надо будет мне прихватить с собой метлу.

Так она и сделала. И все получилось в точном соответствии с ее ожиданиями. Походив вокруг да около, миссис Бишоп наконец заговорила о полетах и, заметив, что эти занятия достойны, конечно, всяческого осуждения и порицания, в конце концов предположила, что большого вреда не будет, если они предпримут еще одно-единственное, ну самое последнее путешествие.

Вечер был прохладным, поэтому миссис Бишоп надела свою норковую шубку, дала мисс Эммелин куртку из котикового меха, и они, в считанные минуты преодолев Крандальскую пустошь, оказались на старом кладбище, где в свете карманных фонариков принялись разыскивать наиболее примечательные древние надгробья. Старый Джед Холли, нетвердой походкой возвращавшийся домой после очередного свидания со стаканчиком, увидел мерцание света среди могил и больше в рот не брал спиртного до самого конца жизни. Так что они не только приятно провели время, но и принесли пользу ближнему. Прежде чем уйти домой, мисс Эммелин положила немножко мази в маленькую серебряную шкатулку, стоявшую на столике у кровати миссис Бишоп, а та сделала вид, что не заметила этого.

В тот день, когда мистер Мол собирался праздновать новоселье, мисс Эммелин возилась в саду миссис Перди. Она находилась совсем недалеко от старого дома Валиантов и потому ясно слышала доносившийся оттуда звон столовых приборов и приглушенный шум светской беседы. Острое чувство обиды нахлынуло на нее, и тогда она вспомнила, что говорил мистер Сойер о буре. Опустившись на колени, она взяла с грядки горсть земли и кинула ее через плечо, произнеся заклинание, вычитанное в энциклопедии, и не забыв упомянуть поименно демонов, ответственных за осуществление подобных проделок. Она ни за что не отважилась бы на этот эксперимент, если бы хоть на секунду допустила, что он может увенчаться успехом. Неподдельный ужас охватил ее, когда солнечный свет, только что заливавший сад, стремительно поблек, ветви деревьев согнулись под мощными порывами холодного ветра, небо окуталось тяжелыми черными тучами, повисшими над самой землей, Из них вырвалось несколько ослепительных молний, сопровождаемых оглушительными раскатами грома, а в следующее мгновение небеса разверзлись, выплеснув из себя сметающие все на своем пути потоки ливня.

Ничего подобного этой буре здесь никогда не видели, и весь праздник, разумеется, был мгновенно испорчен. Никто не успел даже спрятаться под крышей, гости промокли до нитки и обвинили во всем мистера Мола.

На следующий день он явился к мисс Эммелин.

— Вы выиграли, — сказал он. — Вот ваш сундучок и ботинки. А теперь я прошу вас оставить меня в покое.

— Благодарю вас, — ответила мисс Эммелин. — Знаете, честно признаться, я и не предполагала, что колдовство сработает, впрочем, и в противном случае я бы, наверное, прибегла к нему.

— Умоляю, не надо больше никакого колдовства, — воскликнул мистер Мол. А затем, подумав, добавил: — Скажите, а как вам это удалось? Хоть это вы мне можете рассказать?

Мисс Эммелин задумчиво посмотрела на мистера Мола и увидела перед собой маленького человечка, который, несмотря на все деньги и власть, находившиеся в его распоряжении, чувствовал себя очень неуверенным и несчастным. Его жизнь никак нельзя было назвать приятной и радостной. Генеалогическое древо составлял ему целый отряд специалистов, приобрел он прекрасный старинный дом вместе со столь же прекрасной старинной обстановкой, а славой пользовался чужой. Потому что дом его по-прежнему называли домом Валиантов, а не домом Мола. И она поняла, что никто из них не получил того, что хотел. У нее не было денег для поддержания престижа, а у него — уважения горожан, которое, как он надеялся, должны были обеспечить ему деньги. Ей вдруг стало искренне жаль его, и тогда она попросила его присесть и рассказала всю историю.

Если бы это была сказка, мистер Мол непременно проникся бы сочувствием к мисс Эммелин и вернул бы ей дом вместе со всем имуществом. Однако правда заключалась в том, что он вообще не был способен на высокие чувства. Он испугался таких необычных способностей мисс Эммелин, но, расплатившись сундучком за ее доброе расположение, не намерен был предлагать за него более высокую цену. И вдруг ему пришло в голову, что эта колдовская мазь может иметь невиданную коммерческую ценность — нужно только заполучить ее формулу. Он стал подробно расспрашивать мисс Эммелин о мази, а затем предложил ей продать ему ее. Сначала мисс Эммелин отказалась, но от этого его стремление обладать диковинным препаратом только окрепло, и когда предложенная им цена превысила ту, которую он заплатил за дом с имуществом, она согласилась, потому что была далеко не глупой женщиной. А на его подозрительный вопрос, как он может быть уверен, что мазь настоящая, она ответила:

— Попробуйте ее в деле, и если у вас ничего не получится, приносите обратно, и я верну вам чек.

Разумеется, он ее попробовал. На следующее утро фермер по фамилии Уиллет, пораньше выйдя из дома и решив срезать путь до городка, пошел через холмы, где и увидел что-то большое и черное, беспомощно барахтавшееся в телеграфных проводах, тянувшихся вдоль железнодорожных путей. Он вернулся на ферму за лестницами и веревками и через какой-то час освободил из ловушки мистера Мола, правда, один из наемных работников Уиллета успел сделать несколько снимков, которые и послал в журнал «Сквозь замочную скважину». Эти фотографии были опубликованы в рубрике самых удивительных загадок года, ибо никто не мог объяснить, каким образом оказался в проводах почтенный горожанин. Менее всех остальных склонен был раздавать интервью сам мистер Мол. Несколько месяцев все население штата удивлялось и недоумевало по поводу этого происшествия, сопровождая свои предположения ехидными шуточками, а в самом городке из-за этого случая царило такое безудержное веселье, что мистер Мол не показывался из дома до самого окончания лета и не устраивал больше званых приемов. Смеяться над ним не перестали и осенью, и тогда мистер Мол запер дом и выставил его на продажу.

Тем временем химику, проводившему исследования мази по поручению мистера Мола, удалось выделить из нее разнообразные ингредиенты, среди которых присутствовали аконит, белладонна, кровь летучей мыши и еще парочка компонентов, о которых я умолчу. Химик проштудировал специальную литературу о применении лекарственных средств в средние века и, явившись в офис мистера Мола в Эмпайр Стейт Билдинг, честно высказал ему свои подозрения.

— Вы абсолютно правы, — ответил мистер Мол. — Я уверен, что мы стоим на пороге открытия, которое изменит Америку больше, чем изобретение автомобиля. И имя Мола засияет ярче, чем имя Форда. А вы, — продолжал он, — станете управляющим компании с жалованьем, которое, смею вас заверить, будет значительно превышать все то, что вы сможете получить, если попытаетесь разрабатывать этот проект самостоятельно.

— О, вы всецело можете доверять мне, — воскликнул химик. — Но как эта мазь действует?

— А вот как, — сказал мистер Мол. — Втираете совсем немного в запястье и… — Он оттянул манжет рубашки и показал, как это делается.

И в следующее мгновение с победной улыбкой на лице мистер Мол выплыл в раскрытое окно. Однако, поскольку у него не было метлы, которой он мог бы управлять, он стремительно поднялся высоко в воздух и быстро исчез из виду, скрывшись в восточном направлении. Нет нужды рассуждать, куда занесло его, ибо с тех пор никто его больше не видел. А химик, оказавшись человеком весьма рассудительным, торопливо порвал все свои записки, отправился домой и постарался обо всем забыть.

В городке до самого окончания лета миссис Бишоп дважды в неделю приглашала мисс Эммелин на ужин, и, если погоды стояли хорошие, они посылали служанок в кино, а сами отправлялись летать.

Более всего они любили заниматься этим лунными ночами, с интересом наблюдая, как скользят следом по темным лугам их легкие тени, а если небо было обложено облаками, они поднимались выше и любовались игрой лунного света на невесомых белоснежных перинах или, проникнув в самую их толщу, гонялись друг за другом в кромешной тьме, как две шаловливые девчонки.

Покидая городок, мистер Мол поручил мистеру Сойеру продать дом Валиантов со всем находящимся в нем имуществом за максимальную цену, которую ему удастся за него получить. Но от таких старых домов избавиться довольно сложно, и хотя мистер Сойер развил бурную деятельность, всячески рекламируя достоинства дома, на его предложение откликнулся лишь единственный клиент, который сам оказался агентом по торговле недвижимостью, намеревавшимся купить дом как можно дешевле для последующей перепродажи. Мистер Сойер отправил мистеру Молу письмо, но ответа не получил, и поскольку инструкции его были вполне определенными, он уже собирался заключить сделку, но в последний момент решил переговорить с мисс Эммелин.

— Джон, — сказала мисс Эммелин, — но ведь это меньше, чем мистер Мол заплатил мне только за мебель.

— Если вы предложите на пять долларов больше, — ответил мистер Сойер, — я буду вынужден принять ваше предложение.

Мисс Эммелин выписала ему чек, он оформил бумаги и передал ей ключи, и в тот же день она вновь въехала в свой бывший дом.

Мистер Сойер послал чек в офис мистера Мола, а секретарша мистера Мола перевела деньги на личный счет шефа, где они, насколько мне известно, и находятся до сей поры.

Мисс Эммелин была так счастлива вернуться в свой старый дом, что на некоторое время утратила всякий интерес к полетам, и миссис Бишоп приходилось летать одной.

Миссис Бишоп ничуть не роптала по этому поводу, поскольку до такой степени успела пристраститься к своему новому увлечению, что готова была летать и средь бела дня, если по каким-то причинам ей не удавалось это делать в другое время суток. И действительно, постепенно она стала отправляться в полеты чуть раньше, а возвращаться чуть позже, чем следовало, поскольку вопреки принятым нормам поведения всегда поступала только так, как это нравилось ей, и не обращала никакого внимания на то, что могут подумать о ней другие.

Неудивительно, что сначала один, а потом другой и третий горожанин увидел ее возвращавшейся домой на рассвете или парившей над озером в лучах заходящего солнца. Первые ее появления в небе вызвали определенную тревогу у населения, но когда ее узнали, все пересуды сами собой прекратились. Ибо что бы ни делали Бишопы вот уже на протяжении нескольких поколений, все это встречало неизменную поддержку и одобрение горожан, и новая причуда представительницы этого славного рода воспринималась как очередное доказательство его превосходства. То, что расценивалось бы как хвастовство со стороны человека просто очень богатого или как эксцентричность со стороны занимавшего высокое, но не подкрепленное внушительным банковским счетом социальное положение, воспринималось как нечто нормальное и естественное для представителя общества, обладавшего обоими этими достоинствами.

Итак, к концу нашей истории мисс Эммелин и ее кот Томас вернулись в привычное окружение своего уютного родного дома, а миссис Бишоп… Честно признаться, даже не знаю, что сказать о миссис Бишоп. Дело в том, что воздушные путешествия, начавшись для нее когда-то как безобидное хобби, постепенно превратились в нечто большее. Ее служанки шептались между собой, что несколько раз слышали какие-то таинственные звуки и видели смутные очертания загадочных существ, сопровождавших их хозяйку, а в последнее время она стала пропадать неделями, а то и дольше. Однажды прохладным осенним вечером, когда две дамы в очередной раз совершали облет озера, мисс Эммелин испытала тревожное ощущение, что они не одни. Характерно и то, что миссис Бишоп стала все реже посещать регулярные Встречи подружек, а ее скамья в церкви на воскресных службах все чаще остается пустой. Но выводы делайте сами. Мне кажется — и того же мнения придерживается мисс Эммелин, — что в этой ситуации мы вряд ли способны что-либо изменить.

Элджернон Блэквуд

Долина зверей

Едва они вышли из зарослей густого леса, как индеец резко остановился, а Гримвуд, нанявший его проводником, молча приблизился и встал рядом, зачарованно глядя на поросшую девственной растительностью долину, раскинувшуюся перед ними во всем своем великолепии. Оперевшись на ружья, мужчины с восхищением рассматривали неожиданно возникший перед ними пейзаж, утбпавший в золотых лучах заходившего солнца.

— Мы разбивать лагерь здесь, — решительно сказал Тушали, внимательно оглядев окрестности. — Завтра мы делать план.

По-английски говорил он замечательно. В его тоне явно были слышны властные, авторитарные нотки, но Гримвуд решил не обращать на них внимания и отнести на счет торжественности момента. Все следы, встречавшиеся им на протяжении последних двух дней, и особенно один из них, самый важный, вели к этой затерянной в чаще долине, обещая захватывающую и необычную охоту.

— Именно так, — ответил он таким тоном, как будто отдавал приказ, — можешь приступать к разведению костра. — И, присев на поваленный ствол дерева, снял охотничьи сапоги, чтобы дать, наконец, отдых натруженным ногам, стонавшим после долгого дня, целиком проведенного в изнурительном выслеживании лося. Хотя при обычных обстоятельствах Гримвуду было вполне по силам идти еще час или даже два, сегодня он не прочь был заночевать здесь. На последнем отрезке марша на него навалилась усталость, руки начали дрожать, притупилась острота зрения, и он уже не был уверен, что способен пустить пулю точно в цель. А промахнуться во второй раз он не мог себе позволить.

Три недели назад Гримвуд, его друг канадец Айрдейл и два их проводника отправились на поиски гигантского лося, который, по уверениям индейцев, обитал в районе Снежной реки. Вскоре они убедились, что рассказы проводников не были выдумкой — об этом говорило невиданное обилие следов, кроме того, каждый день им попадались прекрасные экземпляры животных… Редко можно было встретить такие изумительные рога, но охотники жаждали еще большего и потому не торопились. Поднявшись в двух девятифутовых каноэ вверх по реке к цепочке маленьких озер, разбросанных у ее истока, они разделились на две группы и три дня безуспешно искали гигантского зверя, который, по мнению индейцев, бродил где-то совсем неподалеку. Охватившее их возбуждение было велико, предвкушение удачной охоты вытесняло все остальные мысли. Накануне их расставания Айрдейл подстрелил самого крупного в своей жизни лося, размеры головы которого превышали все мыслимые пределы. Гримвуд целиком находился во власти всепоглощающего охотничьего азарта. Кровь так и кипела в его жилах, заставляя забыть о покое. Он хотел убивать. Казалось, в этом был для него главный смысл охоты.

На четвертый день выслеживания лося они наткнулись на гигантские следы. Измерив их и определив длину шага, Гримвуд едва смог справиться с нахлынувшим на него возбуждением. Тушали внимательно рассматривал следы несколько минут.

— Это самый большой лось в мире, — с расстановкой проговорил он, и какое-то новое выражение появилось на его непроницаемом лице.

Они преследовали его до самого заката, но так и не смогли догнать великана, очевидно, прекрасно знакомого с болотистой местностью, густо поросшей ивняком и подлеском. И он не чувствовал настигавшей его погони. С рассветом они снова тронулись в путь. Ближе к вечеру на второй день преследования Гримвуд неожиданно для самого себя заметил огромное животное, на мгновение мелькнувшее в чаще ивового кустарника. От одного вида его непостижимо огромных рогов у охотника закружилась голова и дробно заколотилось готовое выскочить из груди сердце. Он прицелился и выстрелил. Но лось, вместо того чтобы метнуться в чащу, круша все на своем пути, неторопливо скрылся в густом кустарнике, и мягкий топот его тяжелых копыт постепенно стих вдали. Гримвуд промахнулся; в лучшем случае, он только ранил зверя.

Они разбили лагерь, а на следующий день, оставив каноэ, пошли по громадному следу. Кое-где им встречалась кровь, но было ее совсем немного. Пуля Гримвуда, вероятно, всего лишь поцарапала лося. Марш по болотистой местности был изнурительным и выматывающим. К вечеру, когда они уже окончательно выбились из сил, след вывел их на границу огромной долины, у которой они теперь стояли, зачарованно глядя на раскинувшуюся перед ними красоту. Именно туда, вниз, и спустился гигантский лось. Там он, наверное, считает себя в безопасности. Гримвуд согласился с мнением индейца. Они останутся, здесь на ночь, а на рассвете возобновят охоту на «самого большого — в мире лося».

Они уже поужинали, и маленький костер все тусклее мигал багровыми головешками, когда Гримвуд вдруг осознал, что индеец ведет себя необычно. Трудно сказать, что именно привлекло к себе его внимание. Он был человеком не слишком проницательным и довольно толстокожим — что-то должно было нарушить его комфорт, помешать ему испытывать постоянное чувство довольства собой и жизнью, чтобы он обратил на это внимание. Кто-либо другой давно бы уже заметил перемены в поведении краснокожего. Тушали развел костер, поджарил мясо, заварил чай, приготовил одеяла для себя и хозяина. — и все это проделал в полном молчании. Он не произнес ни слова за последние полтора часа, а если говорить точнее, то с того самого момента, как увидел эту долину. И его наниматель наконец обратил внимание на непривычную молчаливость индейца только по той причине, что любил после еды послушать его рассказы о лесе и охотничьи байки.

— Эй, устал, что ли? — сказал Гримвуд, глядя через костер на смуглое лицо. Его оскорбило, что индеец не развлекает его беседой. Он сам чувствовал себя совершенно вымотанным и оттого раздражался еще больше, хотя и без того славился отнюдь не мягким характером.

— Ну, ты, язык проглотил? — прорычал Гримвуд, с ненавистью уставившись на серьезное и невозмутимое лицо проводника. Загадочный и торжественный взгляд Тушали слегка действовал ему на нервы. — Говори же, ты! — возмущенно воскликнул он. — В чем дело?

И только теперь англичанин осознал, что им действительно есть о чем поговорить. Это открытие, учитывая его теперешнее состояние, разозлило его еще больше. Тушали хмуро смотрел на него, но не отвечал. Пауза растянулась на несколько минут. Затем индеец повернул голову в сторону, как будто прислушиваясь к чему-то. Гримвуд пристально наблюдал за ним, чувствуя, как закипает в нем ярость.

Но то, как краснокожий повернул голову, не шелохнув при этом ни одним мускулом напряженного тела, заставило Гримвуда тревожно вздрогнуть и испытать неведомое ему прежде ощущение — он явственно почувствовал, как вся кожа его покрылась мурашками. Ему показалось, что вся его нервная система затрепетала, заставляя его насторожиться. Ему это очень не понравилось. Доселе незнакомые эмоции озадачили его.

— Скажи что-нибудь, я приказываю! — угрожающе проговорил он, повысив голос. Он весь подобрался и наклонился к костру. — Говори же!

Звук его голоса беспомощно заметался среди окруживших их кольцом деревьев, делая еще более заметной и физически ощутимой тишину леса. Октябрьский воздух неприятно пощипывал кожу холодом.

Краснокожий молчал. Ни один мускул не дрогнул на его застывшем теле. Казалось, он весь превратился в слух.

— Ну? — повторил англичанин, инстинктивно перейдя почти на шепот. — Что ты там слышишь?

Тушали медленно повернул голову в обратном направлении, ни на секунду не расслабляя напряженные мышцы.

— Я слышать ничего, мистер Гримвуд, — ответил он, с достоинством глядя прямо в глаза хозяину.

Англичанин, и в лучшем расположении духа не отличавшийся кротостью нрава, не мог смириться с таким поведением. Он принадлежал к тому типу представителей цивилизованного общества, у которых есть твердая точка зрения на то, как обращаться с низшими расами.

— Ты врешь, Тушали, а я ведь не позволю тебе врать мне. Итак, что ты там услышал? Отвечай немедленно!

— Я слышать ничего, — проговорил индеец. — Я только думать.

— И что же ты изволил думать? — Губы Гримвуда скривились в презрительной усмешке.

— Я не ходить, — коротко ответил Тушали с неожиданной решимостью.

Слова индейца были настолько невероятны, что Гримвуд сначала даже не нашелся что сказать. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы проникнуть в их смысл. Мозг его, и без того не слишком быстрый, сейчас работал еще медленнее из-за всей нелепости и абсурдности происходящего. Вдруг его осенило, и он в очередной раз поразился непоколебимому упрямству этой расы, с которой он вынужден иметь дело. Тушали извещал его, что отказывается спускаться в долину, в которой скрылся гигантский лось. Его удивление было настолько велико, что несколько минут он просто сидел и тупо смотрел перед собой. И не мог найти слов.

— Это… — сказал индеец, использовав какое-то местное слово.

— Что это означает? — К Гримвуду наконец вернулась способность разговаривать, но его зловещий тон не предвещал ничего хорошего.

— Это означать, мистер Гримвуд, Долина зверей, — совсем тихо ответил Тушали.

Англичанин изо всех сил попытался взять себя в руки. Он настойчиво напоминал себе, что разговаривает с суеверным краснокожим. Эти тупые упрямцы хорошо ему знакомы. Если индеец откажется сопровождать его, вся затея будет бесповоротно испорчена, потому что он просто не сможет охотиться один в этих дебрях, а если и добудет каким-то образом голову лося, то ни за что не дотащит ее сам. Выход из ситуации подсказал ему врожденный эгоизм. Нужно не давать волю ярости и попытаться уговорить индейца.

— Долина зверей, да? — произнес он, улыбнувшись одними губами. — Но ведь это именно то, что нам нужно. Мы же как раз на зверей-то и охотимся, разве нет? — Фальшь, звучавшая в его голосе, не смогла бы обмануть и ребенка.

— Кстати говоря, что это вообще значит — Долина зверей? — спросил он, неловко пытаясь отвлечь индейца.

— Она принадлежать Иштот, мистер Гримвуд, — ответил Тушали, торжественно глядя в лицо англичанину.

— Там мой… то есть там наш лось, — сказал Гримвуд. Он узнал имя индейского бога охоты и теперь, когда ему стали ясны причины отказа проводника продолжать путь, почти поверил в то, что сможет переубедить его. Тушали, вспомнил он, официально считается христианином. — На рассвете мы отправимся за ним и добудем самую большую в мире голову. Ты станешь знаменитым, — добавил он, стараясь говорить как можно мягче. — Твое племя будет гордиться тобой. А белые охотники заплатят тебе большие деньги.

— Он ходить туда спасать себя. Я не ходить.

От этого настырного упрямства Гримвуда охватила новая вспышка гнева. Но несмотря на нее, он обратил внимание на странный выбор слов, использованных индейцем. Теперь он начал понимать, что ему едва ли удастся уговорить того изменить решение. Вместе с тем он отдавал себе отчет, что жестокость в данном случае не принесет желанного результата. А жестокость была неотъемлемой чертой его характера. Он знал, что за глаза его часто называют «этот зверь Гримвуд».

— В резервации ты христианин, не забывай этого, — предпринял он очередную попытку, решив на этот раз зайти с другой стороны. — А за неповиновение ты будешь гореть в геенне огненной. Тебе это прекрасно известно!

— Я христианин — дома, — согласился Тушали, — а здесь править Красный бог. Эта долина принадлежать Иштот. Индейцы не охотиться здесь.

Переубедить его было не проще, чем гранитную скалу.

Новая волна ярости, вызванная этим непробиваемым упрямством, захлестнула Гримвуда. Он резко вскочил, отбросив одеяло, и прыгнул через костер к индейцу. Тушали тоже встал. Они с вызовом смотрели друг на друга, два человека, затерявшихся в дебрях дикой природы под пристальным наблюдением миллионов невидимых глаз.

Тушали стоял неподвижно, осознавая, что в любое мгновение этот тупой и невежественный бледнолицый может броситься на него.

— Вы ходить один, мистер Гримвуд. — В голосе его не было страха.

Англичанин поперхнулся от гнева. Слова давались ему с трудом, он с силой выплевывал их из себя в неподвижную стену притихшего леса.

— Но ведь я плачу тебе, разве не так? Поэтому ты будешь делать то, что я скажу, а не то, что взбредет тебе в голову! — Голос его эхом разносился далеко по лесу.

Индеец, опустив руки, упрямо стоял на своем.

— Я не ходить, — твердо повторил он:

Этот ответ для Гримвуда был подобен пощечине. Зверь в нем возобладал над человеком.

— Ты повторяешь это слишком часто, Тушали! — воскликнул он и резко ударил индейца в лицо. Тот упал, медленно встал на колени, снова завалился набок у костра и с трудом сел, подвернув под себя ноги. Взгляд его ни на секунду не покидал лица белого охотника.

Трясясь от ярости, Гримвуд навис над ним всей своей массой.

— Ну что, еще хочешь? Будешь теперь мне повиноваться? — проревел он.

— Я не ходить, — невнятно пробормотал индеец, обливаясь кровью. Губы его были разбиты, но взгляд по-прежнему оставался твердым. — Эта долина принадлежать Иштот. Иштот видеть нас сейчас. Иштот видеть вас. — Последние слова он произнес с какой-то жуткой, обезоруживающей безысходностью.

Гримвуд снова замахнулся, сжав кулак, но внезапно остановился. Рука его безвольно повисла вдоль туловища. Он и сам не понимал, что помешало ему нанести удар. В какой-то момент он испугался собственной неудержимой ярости, испугался, что если не сдержится, то будет бить и бить индейца и не остановится, пока не убьет его. Он знал особенности своего нрава и испугался, что не сможет справиться с ним. Но причина была не только в этом. Его остановила спокойная решимость краснокожего, безразличие к боли и какой-то неустрашимый блеск глаз. Возможно, и слова его — «Иштот видеть вас» — произвели на него неожиданно сильное впечатление и сами в какой-то степени умерили распиравший его гнев.

Он не знал, что заставило его сдержаться. Он только почувствовал, как его охватил какой-то благоговейный трепет. С неприятным удивлением он осознал присутствие тесно обступившего его леса, неподвижного, затаившегося, чутко прислушивавшегося. Сурово наблюдавший за ним лес чуть было не стал свидетелем убийства — от этой простой мысли разгоряченную кровь англичанина сковал отрезвляющий холод. Рука его беспомощно опустилась, кулак сам собой разжался, а дыхание стало более ровным.

— Послушай, — сказал он на удивление спокойным голосом. — Я неплохой человек, но твое поведение может свести с ума кого угодно. Дам-ка я тебе еще один шанс. — В его тоне появились удивившие его самого просительные нотки. — Вот что мы сделаем, Тушали. У тебя будет ночь, чтобы хорошенько все обдумать, хорошо? Посоветуйся с этим своим…

Он не закончил фразы. По непонятной причине язык его не смог произнести имени краснокожего божества. Он отвернулся, закутался в одеяло и через десять минут, обессилевший от своего гнева еще больше, чем от дневного перехода, уже крепко спал.

Индеец, сидевший на корточках у затухающего костра, ничего не ответил.

Ночь опустилась на лес, небо густо усеялось звездами, но и в эту пору в девственной чаще продолжалась жизнь, управляемая отточенными и доведенными за миллионы лет до совершенства инстинктами. Краснокожий, это дитя природы, интуитивно следовал тем же инстинктам, впитанным им с молоком матери, и потому был неподвижен, внимателен и насторожен. Очертания его тела не были видны на фоне темного леса, как будто он, подобно своим четвероногим учителям, уже растворился в ближайших кустах.

Возможно, так оно и было, хотя никто этого не заметил. Генетическая мудрость предков, на протяжении бесчисленных поколений сосуществовавших с природой, не противопоставляя себя ей, не подвела его и теперь. Его мягкие шаги были беззвучны, его дыхание оставалось строго выверенным. Звезды молча наблюдали за ним, обещая хранить тайну, легкий ветерок знал, куда направляется человек, но не собирался предавать его…

Холодный свет утренней зари, скользнув между деревьями, прикоснулся к бледным углям умершего костра и к съежившемуся под одеялом человеку. Тот беспокойно пошевелился. Одеяло не спасало от пронизывающего холода.

Человек пошевелился, потому что покой его вдруг был нарушен тревожным сном. Перед ним откуда-то из небытия возникла черная фигура. Человек вздрогнул, но не проснулся. Фигура нависла над ним и заговорила. «Возьми это, — прошептала она, протягивая ему маленькую, искусно вырезанную палочку. — Это тотем великого Иштота. В долине память о белых богах оставит тебя. Позови Иштота… Позови его, если осмелишься». И черная фигура растворилась, покинув не только сон, но и память человека…

Первое, на что Гримвуд, проснувшись, обратил внимание, было отсутствие Тушали. Костер не разожжен, чай не заварен. Англичанин был крайне раздосадован. Оглядевшись вокруг, он выругался и встал, собираясь развести костер. Чувствовал он себя беспокойно и растерянно. Только одно он представлял четко и определенно: проводник ушел ночью, оставив его одного.

Было очень холодно. Он с трудом развел огонь, приготовил чай, и только напившись обжигающей жидкости, начал постепенно воспринимать действительность. Индеец сбежал. Может, причиной тому было то, что Гримвуд его ударил, может, суеверный ужас в нем оказался все же сильнее преданности. Он остался один, и с этим фактом нельзя было не считаться.

Он уже упаковывал одеяла, действуя автоматически и полностью сосредоточившись на вновь охватившей его ярости, когда пальцы его случайно наткнулись на кусочек дерева. Он чуть было не отбросил его в сторону, но в последний момент обратил внимание на причудливую форму оказавшегося в его руках изделия. Тогда он вспомнил свой странный сон. Но было ли это сном? Деревяшка, несомненно, являлась тем самым тотемом. Он внимательно рассмотрел свою находку. Да, никаких вопросов быть не может — это именно тотем из его сна. Значит, сон на самом деле не был сном. Тушали бросил его, но, следуя святому для краснокожих кодексу чести, оставил ему свою палочку-выручалочку. Гримвуд печально усмехнулся, но засунул тотем за пояс.

— Кто знает, кто знает… — пробормотал он вполголоса.

Он трезво проанализировал ситуацию, в которой оказался. Он остался один в самом сердце первозданного леса. Надежный, как казалось, и опытный проводник бросил его. Положение более чем серьезное. Что ему теперь делать? Какой-нибудь слабак непременно отправился бы назад по собственным следам, если бы не потерял голову от страха перед этой непролазной и бескрайней чащобой. Но Гримвуд сделан из другого теста. Он может быть встревоженным, обеспокоенным, но не сдастся никогда и ни за что. Возможно, у него есть недостатки, он легко приходит в ярость, не всегда может обуздать свой дикий нрав, но целеустремленности и настойчивости ему не занимать. Он пойдет дальше сам. И уже через десять минут после окончания завтрака, тщательно упаковав всю оставшуюся провизию, он отправился в путь — вниз по склону, в эту таинственную долину, в Долину зверей.

В лучах утреннего солнца долина была непередаваемо великолепной. Деревья сомкнулись позади него, но он не заметил этого. Долина впустила его в себя…

Он шел по следу гигантского лося, которого хотел убить, и теплое ласковре солнце помогало ему в погоне. Воздух был подобен пьянящему вину; едва заметные капли крови, разбросанные по траве и листьям, подстегивали его азарт. С каждым шагом долина все больше и больше восхищала его. Постепенно он начал обращать внимание на ее пленительную красоту, на дикую пышность могучих елей и кедров, на неприступность гранитных утесов, расслабленно купавшихся в нежных лучах солнца… Долина оказалась глубже и шире, чем думалось ему сначала. Здесь он чувствовал себя в безопасности, вокруг было тихо и мирно…

В этой долине он сможет укрыться от остального мира и навсегда обрести покой… Впервые в жизни смысл одиночества раскрылся перед ним с новой, неожиданной стороны. Как ни странно, окружение, в котором он оказался, было ему приятно, и он искренне удивился, почувствовав себя здесь своим.

Для человека его типа это было весьма необычно. Однако нахлынувшие новые ощущения были столь ненавязчивы, они заполняли его рассудок с такой осторожностью, что он принял их, не отдавая себе в этом отчета. Прежние желания постепенно стали растворяться в новом восприятии реальности, отступать на задний план, и в конечном итоге охотничий азарт уступил место живому и неподдельному интересу к самой долине. Выслеживать зверя в неутолимом желании найти и убить его, увидеть вожделенную добычу в пределах досягаемости, прицелиться, выстрелить и наблюдать, как падает сраженная пулей жертва, — все это постепенно становилось менее важным и значимым, а влияние на него долины усиливалось с той же настойчивой необратимостью. Долина излучала радость от встречи с ним, и это было выше его понимания.

Перемены в нем были едва ощутимыми, потому он и не замечал их; они были для него противоестественными, но он не обращал на это внимания. Чтобы его рассудок смог зафиксировать какое-то изменение, оно должно было быть явным и существенным, это изменение должно было сопровождать нечто подобное шоку — только в этом случае он смог бы осознать его. А сейчас шока не было. След гигантского лося становился все яснее и отчетливее, кровь стала встречаться чаще. Он заметил место, где животное останавливалось на отдых, — его огромное тело оставило глубокий отпечаток на мягкой почве. Сломанные и обглоданные побеги свидетельствовали, что здесь лось подкреплял растраченные силы. Он не сомневался, что его добыча уже совсем близко, что теперь в любую минуту он может увидеть громадную тушу на расстоянии выстрела. И вместе с тем его стремление добыть голову лося удивительным образом ослабло.

Впервые он заметил в себе эту странную перемену в тот момент, когда вдруг осознал, что животное стало куда менее осторожным, чем прежде. Оно теперь без труда могло уловить его запах. Лось, независимо от того, каких размеров он достигает, обычно спасается от опасности, полагаясь на обоняние. А ветер в долине дул от человека по направлению к животному. Вот это открытие и было для Гримвуда сродни шоку — лось, невзирая на приближение охотника, вел себя крайне беззаботно. Он не чувствовал страха.

Эта неожиданная перемена в поведении животного заставила, наконец, охотника заметить перемену в самом себе. Он преследовал лося вот уже около двух часов, успев за это время спуститься в долину на тысячу футов. Деревья здесь стали тоньше и располагались на большем расстоянии друг от друга. Все чаще встречались открытые поляны, на которых во всем своем ослепительном убранстве торжественно высились серебристые березы, сумахи и клены, а среди них пенился хрустальной чистоты водный поток, терявшийся где-то в самом сердце этой необъятной долины.

У тихой запруды, образованной перекрывавшими реку скалами, лось, очевидно, останавливался напиться и даже отдохнуть. Гримвуд, присев на корточки, внимательно осмотрел оставленные им в мягкой илистой почве свежие и четкие отпечатки копыт, а когда поднял голову и посмотрел в том направлении, куда ушел зверь с водопоя, то наткнулся на неподвижный и пристальный взгляд своей жертвы. Лось стоял от него не далее чем в двадцати ярдах, а охотник находился на этом месте уже минут десять, с восхищением разглядывая окружавшие его красоты дикой природы. Лось, выходит, все это время провел в противоестественной близости от человека. Спокойно пил, отдыхал и не обращал никакого внимания на грозящую ему опасность.

Человек вздрогнул от неожиданности, не осмеливаясь верить, что затянувшаяся охота подходит к своему закономерному финалу. Несколько секунд — нет, несколько минут! — он стоял как вкопанный, с трудом сдерживая дыхание, рвущееся из возбужденно вздымавшейся груди. Он был буквально сражен открывшимся ему зрелищем. Лось стоял, чуть опустив громадную голову и повернув ее немного набок; один глаз его, таким образом, был направлен прямо на преследователя. Чутко подрагивали влажные ноздри огромного носа. Гримвуд ясно видел широко расставленные передние ноги, изящный изгиб спины, плавно снижавшейся от необъятных плеч к крутому крупу. Перед ним был самец невиданной красоты. Его рога и голова превосходили самые смелые ожидания, они были невероятны, неописуемы, и, глядя на него, человек вдруг смутно вспомнил выражение «самый большой лось в мире», которое, как ему показалось, он уже когда-то слышал.

Как это ни странно, но он не выстрелил. Он даже не почувствовал желания стрелять. Едва ли не врожденный инстинкт, никогда прежде не дававший осечки, на этот раз даже не напомнил о себе. Бесследно исчезло само стремление убивать. Поднять ружье, прицелиться, выстрелить — все это в один момент стало для него абсолютно неприемлемым.

Охотник не шелохнулся. Зверь и человек смотрели друг другу в глаза, и время, казалось, остановилось. Вдруг тихий шорох раздался рядом с охотником — опустив голову, он увидел, что это ружье, выскользнув из разжавшейся руки, упало на землю у его ног. Этот слабый звук будто бы вернул лося к жизни. Медленными спокойными шагами, легко неся на стройных ногах огромное тело, зверь приблизился к человеку, грациозно качая при ходьбе плечами, что делало его похожим на дрейфующий по морским волнам корабль. Он подошел вплотную к Гримвуду, почти коснулся его низко склоненной великолепной головой, горделиво выставив на обозрение роскошные рога. Человек мог дотронуться до них, погладить, прикоснуться рукой к массивному лбу. Острое чувство сострадания пронзило его, когда он увидел рану на левом плече животного, обагрившую кровью густую шерсть.

Лось еще ниже наклонил голову и понюхал ружье. Затем снова взметнул голову, расправил плечи и втянул в себя воздух, издав при этом характерный звук, услышав который, Гримвуд наконец поверил, что это не видение и не сон. Приблизив морду к человеку, лось спокойно посмотрел на него сияющим коричневым глазом, затем резко развернулся и, стремительно преодолев поляну, через считанные секунды уже скрылся из вида в густых зарослях кустарника. И тогда англичанин почувствовал, что у него больше не осталось сил, ноги его, отказавшись поддерживать вес тела, беспомощно подогнулись, и он тяжело и грузно опустился на землю…

Ему показалось, что он заснул и спал долго и беспокойно. Он сел, потянулся, зевнул и потер глаза. Вечерело. Он почувствовал, что голоден. В его бездонных карманах было еще достаточно сушеного мяса, сахара, спичек и заварки. Можно развести огонь, приготовить чай и поесть.

Но он сидел по-прежнему неподвижно. Сидел и думал, думал… О чем он думал? Он не смог бы точно ответить на этот вопрос — скорее, он рассматривал какие-то ускользающие картины, безмолвно проплывавшие перед его мысленным взором. Кто он такой и где находится? Это Долина зверей, в этом он был уверен, а вот по поводу всего остального не мог сказать ничего определенного. Сколько времени он здесь сидит, как он сюда попал и почему? Возникавшие в мозгу вопросы не требовали ответов, как будто он задавал их себе автоматически, не проявляя особого интереса. Он чувствовал себя спокойным, счастливым, умиротворенным.

Он огляделся вокруг и едва не задохнулся от охватившего его очарования девственного леса. Окутавшая его тишина нарушалась только мерным бормотанием струящейся воды да тихим шепотом легкого ветра в ветвях. Высоко над головой, над верхушками исполинских деревьев медленно бледнело безоблачное вечернее небо, приобретая прозрачную оранжевую окраску. Лениво и медлительно парили в нем канюки. Стремительно прошмыгнул в кусты малиновый вьюрок. Скоро заухают совы, и ночная тьма опустится на лес, подобно невесомому черному одеялу, и скроет все детали, и только бесчисленные звезды с каждой минутой будут сиять все ярче и ярче…

Какой-то блеск в траве привлек его внимание. Повернув голову, он увидел матово сияющую гладкую металлическую трубку — свое ружье. Повинуясь безотчетному импульсу, он порывисто вскочил на ноги, еще не зная, что собирается делать. При виде оружия что-то внутри него всколыхнулось, просыпаясь, а затем вновь улеглось, успокоилось и исчезло.

— Я… я… — с трудом пробормотал он вполголоса, но не смог выговорить своего имени. Оно бесследно и безвозвратно исчезло из памяти. — Я в Долине зверей, — произнес он вместо того, что собирался сказать.

Тот факт, что он находится в Долине зверей, казался ему единственным определенным знанием, единственным утверждением, с которым он мог согласиться. Когда он пытался вспомнить свое имя, что-то отдаленно знакомое всплывало из самых глубин сознания и тут же снова погружалось в них, не успев оформиться в нечто конкретное. Встряхнувшись, он встал, сделал несколько шагов, наклонился и поднял с травы металлическую трубку, свою винтовку. Несколько секунд разглядывал ее, чувствуя, как растет в нем отвращение и ужас. Затем неловко размахнулся и забросил этот отвратительный предмет в самую середину бурлящего потока.

Ружье с громким всплеском погрузилось в воду. В тот же момент он увидел огромного гризли, тяжело ковылявшего по берегу реки в каких-то десяти ярдах от того места, где он стоял. Медведь, вероятно, тоже услышал всплеск, потому что замер, повернулся, посмотрел на человека и, резко изменив направление, двинулся прямо к нему. Подошел вплотную. Его жесткая шерсть коснулась руки охотника. Медведь неторопливо осмотрел Гримвуда, точно так же, как это сделал до него лось, принюхался, привстал на огромных задних лапах, открыл пасть, демонстрируя красный язык и блестящие белые зубы, затем снова опустился на четвереньки, развернулся и деловито потрусил прочь по берегу реки. Англичанин чувствовал на лице горячее дыхание зверя, но не испытывал при этом никакого страха. Гризли был озадачен присутствием здесь человека, но не проявил к нему враждебности. Удовлетворил любопытство и ушел.

— Им незнакомы… — он хотел сказать «люди», но не смог обнаружить в памяти этого слова. — На них никогда не охотились.

Какие-то слова снова и снова возникали у него в сознании, но он не был окончательно уверен в их значении. Они появлялись сами по себе, но были всего лишь знакомыми звуками, не ассоциировавшимися с понятиями, не имевшими смысла. И вместе с тем он ощутил в себе возрождение давно забытых чувств, знакомых, как и слова, но иначе — понятнее, естественнее, чувств, которыми жили когда-то его предки и которые до сей поры прятались глубоко в подсознании.

Что это за чувства? Откуда они? Они казались далекими, как звезды, и в то же время были непосредственно в нем, в его крови, в нервах, в каждой клеточке его плоти. Когда-то давным-давно… А когда это — давно?

Думать становилось все труднее, значительно легче и естественнее было просто чувствовать. Он уже не в состоянии был думать подолгу — чувства поднимались в нем и топили в себе все попытки осмыслить происходящее.

Этот огромный и ужасный медведь — ни один нерв не дернулся, ни один мускул не шевельнулся, когда едкий запах зверя проник в ноздри человека, когда густая шерсть скользнула по голой руке. Он чувствовал, что где-то присутствует опасность, но не здесь. Где-то строились коварные и безжалостные планы против него… и против этого прекрасного и дружелюбного животного, которое понюхало его, удовлетворило свой интерес и спокойно отправилось по более важным делам. Да, где-то незнакомые враждебные силы, охваченные непонятным стремлением убивать, строят жестокие планы погони, выслеживания, охоты — но не здесь. Здесь он в безопасности, здесь ему ничто не угрожает. Здесь он счастлив. Здесь можно бродить сколько душе угодно, потому что глаза не бросают встревоженных взглядов в лесную чащу, не поднимается настороженно ухо, уловив подозрительный шум, и не трепещут почувствовавшие запах опасности ноздри. Он это чувствовал, не облекая свои ощущения в слова. А еще он чувствовал голод и жажду.

Что-то неуловимое наконец подтолкнуло его к действию. У ног он увидел свой котелок и поднял его. Спички — он хранил их в металлической коробочке с завинчивающейся крышкой, где они всегда оставались сухими, — сами оказались в руке. Подобрав несколько сухих веток, он уже наклонился, чтобы разжечь их, как вдруг с ужасом отпрянул, едва поборов в себе желание убежать.

Огонь. Что такое огонь? Мысль об огне была для него невыносима, невозможна, потому что он смертельно боялся огня. Он зашвырнул металлическую коробочку следом за ружьем и убедился, что она, в последний раз мелькнув гладкой поверхностью в лучах заходящего солнца и взорвав водную гладь маленьким фонтаном брызг, благополучно опустилась на дно. Взглянув на котелок, он понял, что это изделие для него совершенно бесполезно, как бесполезны и мелкие черные крупинки, которые он собирался заварить в воде. Эти ставшие незнакомыми предметы не вызывали в нем страха, просто они были не нужны ему, он не знал, что с ними делать. Он забыл, именно забыл, для чего они предназначены. Эта странная забывчивость захватывала его все более решительно, с каждой минутой расширяясь и подавляя собой остатки памяти. Однако жажду утолить не мешало бы.

Уже в следующую секунду он стоял на берегу реки. Наклонился, чтобы набрать в котелок воды, но вдруг в нерешительности замер, засомневавшись в правильности своих действий, затем отбросил металлическую посудину и короткой перебежкой поднялся на несколько футов выше по течению. Ведь котелок только мешал ему, занимая руку и делая движения неуклюжими, неестественными. Теперь же он смог ловко и даже грациозно опуститься на землю, прочно уперевшись в берег обеими ладонями, приблизил лицо к поверхности маленькой запруды со стоячей водой и стал жадно пить холодную освежающую жидкость. Впрочем, он не пил, если говорить о точном значении этого слова, хотя сам и не отдавал себе в этом отчета. Он лакал.

Затем, оставаясь на четвереньках, он съел мясо и сахар, которые отыскал в карманах, полакал еще немного воды и, развернувшись, снова направился под деревья, где было посуше. Этот короткий путь он проделал, опираясь на все четыре конечности, — так было значительно удобнее. Уютно устроился на мягкой земле, свернувшись калачиком, закрыл глаза и расслабленно приготовился спать… Голова его теперь была совершенно свободна от вопросов. Он был абсолютно доволен собой и жизнью…

Он пошевелился во сне, встряхнулся, чуть приоткрыл один глаз и обнаружил, что одиночество его нарушено. С раскинувшейся перед ним поляны и из-за темной стены деревьев за спиной доносились осторожные звуки крадущихся шагов, сопровождающие движение бесчисленного множества огромных тел. Он слышал топот копыт, шорох лап, шелест шкур сотен тесно прижавшихся друг к другу животных, идущих одним непрерывным потоком. Ущербная луна, одиноко плывущая в черном безоблачном небе, скупо озаряла эту бесконечную армаду своим тусклым и мертвенным светом. Сияние звезд, подобно алмазам, мерцавшим на ясном ночном небосводе, отражалось в подвижных глазах, большинство которых располагалось в пяти футах над землей. Вся долина была полна жизнью.

Он сел на корточки и смотрел, смотрел, смотрел с удивлением, а не со страхом, ничуть не опасаясь того, что животные шли от него на расстоянии протянутой руки, и он при желании легко мог бы прикоснуться к ним. Он с восторгом пожирал глазами эту невероятную армию зверей, которая, будто она была единым организмом, плавно и слаженно перемещалась в сторону скорой зари, безошибочно выбирая дорогу в неверном свете луны и звезд. Он жадно вдыхал восхитительные ароматы леса, состоящие из едких, острых, резких запахов этих великолепных диких животных, движение которых было подобно величавым океанским волнам. И блеск этих сияющих, фосфоресцирующих глаз был для него милее теплого света окон постоялого двора, обещающих покой и безопасность уставшим путникам. Он почувствовал участливое расположение к себе всей долины, ее ласковую заботу, в которой удивительным образом ясно и определенно ощущалась радость от его возвращения домой.

Разум его был свободен от мыслей, но все сильнее и настойчивее овладевало им внутреннее понимание правильности всего происходящего. Он по праву принадлежал этому месту. Он вернулся наконец домой. Где-то в самых глубинах сознания теплилась убежденность, что после долгого и бессмысленного пребывания в каком-то чужом месте, сами условия которого вынуждали его вести себя противоестественно и нелепо, ему удалось все же найти дорогу назад — туда, где он сможет вновь стать самим собой. Здесь, в Долине зверей, он нашел безопасность, покой и счастье. Только здесь он обретет, уже обрел свое истинное «я».

Он с восторгом разглядывал огромную армию животных — они уже окружили его со всех сторон. Маленький и беспомощный, сидящий на корточках, он оказался в самом центре обтекающего его потока дикой лесной жизни. Он видел огромных волков, проносящихся мимо грациозными прыжками, вывалив длинные красные языки. Количество их исчислялось сотнями. Среди волков, ничуть не смущаясь этого соседства, тяжело катились гигантские гризли. Иногда на несколько мгновений они отрывали от земли передние лапы и приподнимались над живой массой тел, торжественные и восхитительные в своем величии. Они неслись мимо него так близко, что, протянув руку, он легко мог бы прикоснуться к их жестким шкурам. Рядом с ними двигались черные и бурые медведи, великаны и детеныши, и сосчитать их не было никакой возможности. Чуть в стороне на фоне звездного неба четко выделялись контуры оленей, огромными стадами скачущих вместе с остальными животными. Он видел лосей и карибу, могучих вапити и крошечных телят, едва научившихся стоять на ногах. Он слышал звонкий треск сталкивающихся рогов, глухой топот бесчисленных копыт, жесткий шорох трущихся друг о Друга шкур зверей. Он заметил, как волк на бегу осторожно вылизывает плечо громадного лося, раненного человеком. Поток животных то ослабевал, то накатывался с новой силой, он поднимался и опадал, подобно живому морю, волнами которого были тела хищников и травоядных, населяющих эту Долину зверей.

В призрачном серебристом свете луны они струились мимо него бесконечным потоком. Они смотрели на него, узнавали его, понимали его. Они принимали его в свою семью.

С удивлением он обнаружил, что на дне этого живого моря тоже существует жизнь, образующая маленькие подводные течения, в которых крошечные создания бесстрашно сновали среди ног своих огромных собратьев. И эта едва заметная живность была ему близка и понятна.

Он не знал, сколько времени просидел так, зачарованно рассматривая животных и чувствуя себя умиротворенным, спокойным, счастливым. Но этого времени хватило, чтобы он ощутил непреодолимое желание слиться с ними, стать к ним еще ближе, стать одним из них. Это неосознанно сформировавшееся стремление заставило, его покинуть ночное ложе поддеревом и направиться к ним, направиться так же, как ходили они, не поднимаясь в полный рост.

Луна уже спустилась ниже и повисла над могучим кедром, развесистая крона которого разбила ее свет на множество острых лучей.

Он в нерешительности огляделся, боясь нарушить стройное течение живых тел, и увидел, что его новая семья уступила ему место в своих рядах, а медведь, покачав головой, даже указал носом перед собой, будто бы приглашая его занять освободившееся пространство. Откуда-то из-за спины выпрыгнула рысь и мягко опустилась на нижние ветви ближайшего дерева, и он, подняв голову, на секунду невольно замер, залюбовавшись грациозностью ее движений. В то же мгновение он заметил, как много в небе птиц. Целая армия орлов, ястребов и канюков неслась навстречу приближающейся заре.

Вдруг он вздрогнул от неожиданности. Он стоял, оторвав руки от земли и почти выпрямившись. Он не знал, что заставило его принять вертикальное положение, и не понимал, что его напугало. Но в попытке обрести равновесие в этой новой и такой непривычной позе он, замахав руками, случайно наткнулся на какой-то твердый и прямой предмет, неудобно торчащий из-за пояса. Он вынул его и заинтересованно ощупал пальцами. Это оказалась маленькая палочка. Он поднес ее ближе к глазам, внимательно осмотрел в свете разгоравшейся зари и вспомнил или почти вспомнил, что это такое. Внезапно открывшееся ему знание заставило его замереть на месте.

— Тотем, — с трудом пробормотал он незнакомое слово и удивился, услышав собственный голос. И эти звуки пробудили в глубинах его сознания какие-то слабые проблески воспоминаний, что-то неуловимое и ускользающее, но требовательно рвущееся наружу.

Шок подобно удару молнии пронзил его с головы до ног. Он полностью выпрямился, с удивлением осознав, что всего какую-то минуту назад с удовольствием передвигался на четвереньках. Казалось, что-то взорвалось у него в мозгу, сорвав пелену, разрушив шоры, застилавшие разум. И в раскрывшееся отверстие настойчиво и неудержимо хлынула Память.

— Я… я — Гримвуд, — пробормотал он дрожащим голосом, преодолевая внутреннее сопротивление. — Тушали бросил меня. Я один…

Он сразу заметил, как изменилось поведение окружавших его животных. Огромный серый волк уселся на землю в трех футах от него и пристально посмотрел прямо в лицо. Рядом с одной лапы на другую тяжело переваливался могучий гризли. Позади медведя остановился гигантский вапити и повернул к человеку тяжелую голову. Рассвет был близок, солнце подобралось уже к самому горизонту. Теперь он ясно и отчетливо видел зверей в мельчайших подробностях. Громадный медведь поднялся на задние лапы и, с трудом сохраняя равновесие, тяжело шагнул прямо к нему. С другой стороны приближался невиданных размеров лось, угрожающе наклонив голову и выставив перед собой развесистые рога. Внезапное волнение нервной дрожью пронеслось по живому морю. Передние ряды сбились с шага, тысячи голов повернулись к нему, настороженно прислушиваясь и принюхиваясь к неведомо откуда возникшей опасности.

И англичанин замер, захваченный врасплох обрушившимся на него осознанием безвыходности его положения. Ужас сковал все его мускулы, не позволяя шелохнуться. Неподвижный и онемевший от страха, он смотрел, как сужается вокруг него кольцо чудовищной армии его врагов, теперь хорошо различимых в бледном свете нарождающегося дня, которому суждено будет стать для него последним.

Над его головой грозно нависла дрожащая от возбуждения рысь, готовая броситься в атаку в тот момент, когда он попытается спастись от грозящей ему с земли опасности в ветвях дерева. А еще выше хищно сверкали в лучах восходящего солнца тысячи стальных когтей и клювов и яростно хлопали мощные крылья.

Отпрянув, он прижался спиной к стволу дерева, когда заметил, что гризли протянул к нему свою огромную лапу, а волк подобрался и приник к земле, приготовившись к решающему прыжку. В следующее мгновение его разорвут на куски, вопьются когтями и зубами в живую плоть и будут терзать ее, наслаждаясь вкусом теплой крови. От этой мысли мышцы его горла внезапно расслабились, и он закричал, в последний раз в жизни наполнив для этого воздухом легкие. Это была отчаянная молитва всем богам, истошная мольба о помощи.

— Иштот! Великий Иштот, спаси меня! — звенел его голос, а руки сами судорожно сжимали бесполезный тотем.

И краснокожий бог услышал его.

В ту же секунду Гримвуд ощутил чье-то присутствие, и хотя только что ему казалось, что ничто не может быть страшнее обступивших его хищников, теперь от ужаса он едва не лишился сознания. Перед ним возвышался гигантский индеец. Его чудовищная фигура, при виде которой птицы мгновенно опустились на ветви, а звери прекратили свой бег и трусливо прижались к земле, заполняла собой всю долину, удивительным образом простиралась она до самых дальних границ леса, безропотно подчиняя все живое своему непостижимому влиянию. Англичанин интуитивно почувствовал, что этот бог и есть сама долина со всеми ее деревьями, водными потоками, просторными полянами и гранитными скалами. Он был везде и во всем, и вместе с тем сохранял человеческие очертания, размеры которых невозможно было описать словами.

Все в нем: голова, плечи, мощный торс, мускулистые руки, громадные ноги — было самой долиной, и когда раздался его голос, казалось, что именно долина бросает в лицо человеку гневные слова. Это был голос деревьев и ветра, это был голос рек и водопадов, будивший эхо по всей Долине зверей, и в этот самый момент солнце перевалило через горизонт и залило долину вместе с заполнившей ее фигурой потоками своего ослепительного света.

— Ты пролил кровь в моей Долине… Я не стану спасать…

Громадная фигура бесследно растаяла в залитом солнцем лесу, растворившись в свете нового дня. Очнувшись от наваждения, Гримвуд увидел прямо перед лицом ослепительно белые зубы, ощутил на щеках горячий смрад дыхания и всем телом почувствовал чудовищное давление, сжавшее его со всех сторон стальным обручем. Он закрыл глаза. И упал. Где-то совсем рядом раздался резкий отрывистый щелчок, но Гримвуд, потеряв сознание, его уже не слышал.

Первое, что он увидел, когда снова открыл глаза, был огонь. Инстинктивно он съежился и попытался отодвинуться от пламени.

— Все в порядке, старина. Мы тебя быстро вернем в норму. Все опасности уже позади. — Прямо перед собой он увидел улыбающееся лицо Айрдейла. А за Айрдейлом стоял Тушали. Лицо индейца заметно распухло. Гримвуд вспомнил, как ударил его. И заплакал.

— Все еще больно, да? — с сочувствием поинтересовался Айрдейл. — На, глотни-ка вот этого. Такое лекарство и мертвого на ноги в два счета поставит.

Гримвуд залпом выпил стакан спирта. Чудовищным усилием он попытался взять себя в руки, но слезы упрямо продолжали катиться из глаз. Боли он не чувствовал. Вот только сердце тревожно ныло, а он не имел ни малейшего представления, почему.

— Я на себе места живого не чувствую, — пробормотал он, стыдясь своей беспомощности. — И нервы ни к черту. Что случилось? — Он совершенно ничего не помнил.

— Медведь тебя помял, старина. Но все кости, слава богу, целы. Тушали тебя спас. Выстрелил в самый последний момент — не знаю, как он на это отважился. Запросто мог попасть в тебя, а не в зверя.

— В другого зверя, — прошептал Гримвуд, чувствуя, как под влиянием разливающегося по крови спирта к нему начинает медленно возвращаться память.

Он увидел озеро, вытащенные на берег каноэ, две палатки. Айрдейл вкратце рассказал, что случилось, и оставил его, настоятельно посоветовав поспать. Тушали, как выяснилось, шел без отдыха и привалов и через двадцать четыре часа после расставания с хозяином был уже в лагере Айрдейла. Там никого не оказалось — Айрдейл и его индеец были на охоте. Когда они вернулись под вечер, Тушали описал последние события в свойственной ему лаконичной манере: «Он ударить меня, и я уходить. Он охотиться теперь один в Долина зверей, где править Иштот. Он уже умирать, я думать».

В ту же минуту Айрдейл и его индеец собрались, и Тушали повел их к долине, но Гримвуд уже успел уйти на значительное расстояние от ее границы, оставив, правда, за собой хорошо различимый след. Отпечатки копыт лося и то и дело встречавшиеся им капли крови сделали погоню легкой и быстрой. Впрочем, наткнулись они на Гримвуда довольно неожиданно, когда, выйдя на поляну, вдруг увидели его в объятиях громадного медведя. И Тушали выстрелил не раздумывая.

Индеец теперь живет, не зная нужды, на всем готовом, а Гримвуд, превратившийся из хозяина в благодетеля своего бывшего проводника, больше не охотится. Он стал тихим, покладистым и едва ли не робким человеком, и все знающие его удивляются, что он до сих пор не женился. «Из него получился бы идеальный отец, — говорят люди. Он такой добрый, спокойный, рассудительный». Над камином в его доме висит маленькая деревянная палочка — индейский тотем. Гримвуд уверяет, что он спас ему жизнь, но никогда не рассказывает, что подразумевает под этим.

Роберт Артур

Проклятый трейлер

Конечно, это было неизбежно. Рано или поздно это должно было случиться. Но почему это произошло именно со мной? Я-то чем заслужил такое наказание? А ведь я собирался жениться. Последние деньги вложил в этот трейлер. В нем мы с Моникой хотели отправиться в свадебное путешествие по Соединенным Штатам. Посмотреть страну, так сказать. Я бы писал, и мы были бы счастливы, как два голубка.

Ха!

Ха-ха!

Если вам слышится горечь в этом смехе, то я расскажу, чем она вызвана.

Потому что именно мне, Мелу — это от Мелвина — Мейсону, суждено было стать первым в мире человеком, владеющим трейлером с привидениями!

Замок с привидениями — штука почти обыденная. Даже в простом доме с привидениями можно кое-как жить. В замке или доме, если поблизости болтаются призраки, можно, по крайней мере, запереться в спальне и хоть немного выспаться. Ну, вздремнуть. Недолго, конечно. Но для человека нет ничего такого, к чему нельзя было бы привыкнуть.

А вот трейлер с привидениями — вы меня извините… Вот скажите, что бы вы делали, если бы, вам пришлось делить трейлер — а у меня был трейлер модели «супер-де-люкс», с четырьмя встроенными койками, отдельной кухней, санузлом со всеми прибамбасами, радио, электропроводкой и мягким креслом — с призраком? Как бы вы от него избавились?

Ха!

Ха-ха!

За последнюю неделю я до такой степени наслушался хохота призраков, что уже сам смеюсь, как они.

Короче, дело было так. Купил я трейлер. Естественно, была у меня и машина, к которой его цеплять. Я ехал в Голливуд за Моникой, где она жила с теткой из Айовы. И всего в каких-то двенадцати милях к западу от Олбани, стоило мне остановиться на первую ночевку, мой новенький, с иголочки трейлер тут же подхватил это неприкаянное привидение!

Впрочем, расскажу все с самого начала. Трейлер я купил в Новой Англии — бронзового цвета, с хромированной отделкой «Кастом Клиппер» — и отдал за него 2998 баксов. Прицепил его к своей машине и двинул на запад, счастливый, как жаворонок летним утром. Два года я копил деньги на эту покупку, так что можете представить себе мое состояние.

Я не торопился, привыкая вести машину с прицепом, поэтому скорость большую не развивал. Уже стемнело, когда я пересек Гудзон, в Олбани меня застала гроза, а еще через полчасика я свернул с трассы на заброшенную боковую дорогу и, пристроив машину между двумя большими валунами, решил там заночевать.

Над головой то и дело гремели раскаты грома, а молнии соревновались в меткости, поражая деревья. Но место я выбрал удачное, надежно защищенное со всех сторон, и потому чувствовал себя вполне комфортно. Отварил себе тарелку фасоли, поджарил картошки, приготовил кофейку. Поужинав, я разулся, с блаженством опустился в глубокое кресло, закурил и расслабился.

— Да, — сказал я вслух, — чем не дом на колесах? Была бы здесь Моника, и ничего мне больше не нужно!

Моники, однако, не было, и мне ничего не оставалось, как раскрыть книжку.

Чтиво, видимо, оказалось не очень. Поэтому я задремал. Проспал, пожалуй, пару часов. Ну, от силы три. Проснулся я неожиданно от оглушительного разряда грозы, эхо которого еще продолжало греметь вдали. В шкафу мелко дребезжали фарфоровые чашки чайного сервиза в цветочек. Волосы мои стояли дыбом от перенасытившего воздух электричества.

Дверь трейлера рывком распахнулась, и меня обдало брызгами холодного дождя. А потом ветер — я, по крайней мере, думал, что это ветер, — заколотил дверью, будто собирался сорвать ее с петель. Я услышал звук, похожий на призрачный — другим словом его и не опишешь — вздох.

— А вот это ничего себе! — раздался вдруг незнакомый голос.

Я уже встал, чтобы закрыть дверь, да так и застыл с протянутой рукой и отвисшей челюстью. Ветром в трейлер занесло облако легкого тумана, но этот туман, вместо того чтобы рассеяться, стал медленно сгущаться и приобретать определенные очертания. Он становился все плотнее и плотнее, пока…

Ну, вы понимаете. Это был дух. Призрак. Бездомное привидение.

Неожиданный гость разглядывал меня холодно и заинтересованно.

— Садись, братан, — сказал он. — Нечего на меня так глаза пялить. А то я нервничаю. Это моя первая ночь под крышей за последние пятнадцать лет, и я собираюсь провести ее на всю катушку.

— Кто… — застучал я зубами, — кто…

— Я тебе не петух, поэтому не надо кудахтать, как курица, — перебил меня призрак. — На кого я, по-твоему, похож?

— На привидение, — пробормотал я.

— Сообразительный мальчик. Я, братан, и есть привидение. А что я за привидение, как ты считаешь?

Я осмотрел его более внимательно. Теперь, когда воздух в трейлере перестал клубиться, призрак приобрел довольно четкие контуры. Это был коренастый и крепко сбитый мужичок в призрачной одежде, которая наверняка досталась ему отнюдь не новой. На голове у него была потрепанная призрачная шляпа, а скулы покрывала призрачная щетина.

— Какое-то бездомное привидение, — брезгливо заключил я, и мой незваный гость согласно кивнул.

— В самую тютельку, братан, — сказал он. — Зови меня Шип Хиггинс. Можно просто Шип. Так меня звали, пока это не случилось.

— Пока что не случилось? — спросил я. Призрак лениво прошелся по трейлеру и уютно устроился на койке — развалился на ней, забросив ногу за ногу, и стал размеренно покачивать поношенным призрачным ботинком.

— Пока я не заснул, как последний идиот, в кузове грузовика и не вывалился из него на полном ходу точнехонько в этом самом месте ровно пятнадцать лет назад, — ответил он. — С тех пор я и был обречен обитаться здесь. Примерным поведением при жизни я не отличался, поэтому меня приговорили к вечному пребыванию в этой дыре. И это меня — меня, который раньше и двух дней на одном месте усидеть не мог!

Честно тебе признаться, последнюю пару лет это однообразие начало мне порядком надоедать. Мне даже не позволили занять самый паршивый дом! Нет, я, видите ли, должен торчать здесь, на открытом воздухе, под всеми этими ветрами и дождями, где каждая бродячая собака считает своим долгом меня облаять! Братан, ты себе даже представить не можешь, как я благодарен тебе за то, что ты остановился именно здесь.

— Послушайте, — сказал я строгим тоном. — Вы должны немедленно покинуть мой трейлер!

Видение зевнуло.

— Братишка, это ты проехал через мое место, а не я через твое. Это мои охотничьи угодья. Я что, просил тебя останавливаться здесь?

— Вы хотите сказать, — проговорил я, стиснув зубы, — что не собираетесь уходить? Вы намерены остаться здесь на всю ночь?

— Точно, братан. — Призрак довольно хрюкнул. — Разбуди меня часиков в шесть. — Он закрыл глаза и стал похрапывать вызывающе и оскорбительно.

Вот тут уж я рассердился не на шутку. Я швырнул в него книгу, которую до сих пор так и держал в руке, но она отскочила от койки, не причинив привидению ни малейшего неудобства. Шип Хиггинс приоткрыл один глаз и искоса посмотрел на меня.

— Точное попадание, — фыркнул он. — Ха-ха! Ха-ха-ха! Меткий ты у нас стрелок. С тобой просто обхохочешься.

— Вы… — воскликнул я, буквально задыхаясь от ярости, — вы — пугало!

И запустил в него подушку из кресла, которая точно так же свободно прошла сквозь его призрачную оболочку и упала на пол. Шип Хиггинс открыл оба глаза и показал мне язык.

Мне стало ясно, что физически я никак не могу на него воздействовать, поэтому пришлось взять себя в руки.

— Послушайте, — сказал я, избрав другую линию поведения, — вы сказали, что навсегда обречены оставаться в этом месте? Вы не можете его покинуть?

— Мне запрещено его покидать, — зевнув, ответил Шип. — А что?

— Ничего, — усмехнулся я. — Потом узнаете.

Сняв с вешалки плащ и шляпу, я вышел в дождь. Если этот призрак навсегда обречен торчать на одном месте, то я-то волен поступать как заблагорассудится! Я сел в машину, запустил мотор и задним ходом выбрался на трассу. Поманеврировать под дождем пришлось достаточно, стараясь, чтобы колеса не увязли в грязи, но кое-как я с этим справился. Вывернув на твердый асфальт, я направил машину на запад.

Миль двадцать я проехал без остановок. Потом, с довольной улыбкой представив, какой шок, должно быть, испытал призрак по имени Шип Хиггинс, когда я выдернул из-под него трейлер, я свернул на очередную боковую дорогу, заглушил движок и вошел в свой новенький дом на колесах.

Захлопнул за собой дверь и…

Ха!

Ха-ха!

Ха-ха-ха!

Вы не ошиблись: Шип Хиггинс оглушительно храпел, развалившись на моей койке.

Я выругался вполголоса. Призрак приоткрыл заспанные глаза.

— Привет, — хрипло пробормотал он. — Хорошо повеселился?

— Послушайте, — произнес я, с трудом подбирая слова. — Насколько я понял, вы были обречены навсегда оставаться в том месте, где я вас встретил!

Видение снова зевнуло.

— Ты ошибся, братан. Я не говорил, что обречен оставаться. Я сказал, что мне запрещено покидать это место. А я его и не покидал. Это ты увез меня оттуда. Ты сам во всем виноват. А я с твоей помощью теперь стал свободным агентом.

— Кем-кем?

— Свободным агентом. Теперь могу болтаться по свету сколько влезет. Опять могу бродяжничать. Ты освободил меня. Спасибо, братан. Я тебе этого не забуду.

— Значит… значит… — пролепетал я.

Шип Хиггинс кивнул:

— Правильно. Теперь нас с тобой водой не разольешь. Как сиамских близнецов. Будем путешествовать вместе.

— Но это невозможно! — возмущенно воскликнул я. — Привидения не могут путешествовать! Они могут обитать в домах… ну, на кладбищах… в лесу, может, где-нибудь. Но…

— Да что ты знаешь о привидениях! — В голосе Шипа Хиггинса звучал неподдельный сарказм. — Каких только привидений не бывает, братишка! Да их сколько угодно, странствующих привидений, бродячих привидений, привидений с зудом в ногах, которые и минуты не могут посидеть на одном месте. Признаюсь тебе, братан, как на духу — бродячим привидением быть ничуть не хуже, чем обитать в доме или замке.

Представь себе привидение, навечно получившее дом. Ну и что дальше? Правильно, у него есть крыша над головой, но ведь оно навсегда привязано к одному и тому же месту. Дома-то ведь по стране не шатаются. Даже в соседний штат прогуляться не могут. Торчат себе как вкопанные, пока не сгниют.

Теперь же все изменилось. Ты открыл новую эру для всего нашего призрачного народа. Теперь можно обитать в доме и в то же время постоянно путешествовать. Можно выполнять свои обязанности и, без отрыва, так сказать, от производства, повидать всю страну. Эти трейлеры решают проблему, над которой лучшие умы потустороннего мира бились тысячи лет. Это новое слово в нашем вечном небытии. Просто революционное открытие. Трейлеры с привидениями, подумать только! Обещаю, на следующем общем собрании обязательно поставлю вопрос о том, чтобы соорудить тебе памятник. Призрачный, разумеется.

Шип Хиггинс приподнялся на локте, произнося эту речь. Теперь же, поморщившись, он снова откинулся на подушку.

— Ладно, братан, — пробормотал он. — Хорош воздух сотрясать. Здорово я устаю от всей этой болтовни. Отправлюсь-ка я слиться. Утречком увидимся.

— Слиться с чем? — спросил я. Шип Хиггинс стал уже таким прозрачным, что я с трудом различал его.

— С другими, конечно, — едва донесся до меня его удаляющийся голос, и Шип Хиггинс исчез.

С минуту я подождал, желая убедиться, что он не пошутил. Затем набрал полные легкие воздуха и с облегчением выдохнул. Я посмотрел на плащ, на свои мокрые ноги, на книгу на полу и понял, что все это мне приснилось. Я бродил во сне, как лунатик. И машину во сне вел. Все это было просто кошмарным сном.

Я повесил плащ, разделся и забрался в койку.

Проснулся я поздно, и в первое мгновение меня охватила паника. Я оглядел трейлер и облегченно вздохнул. Койка напротив была свободна. Беззаботно насвистывая, я умылся, побрился, оделся, позавтракал и отправился в путь.

День стоял прекрасный. Синее небо, легкий ветерок, солнышко и веселый щебет птиц. Думая о Монике, я пел с ними вместе. Через какую-то неделю я подкачу к дому тетки своей невесты в Голливуде, посигналю у нее под окнами и…

В этот момент я ощутил затылком холодное дуновение воздуха, от которого волосы стали торчком.

Я повернул голову вправо и чуть не врезался в фургон с сеном. Рядом со мной сидела призрачная фигура.

— Надоело мне там сзади одному ехать, — пожаловался Шип Хиггинс. — Прокачусь, пожалуй, немного с тобой да по сторонам поглазею.

— Вы… вы… — Меня так колотило от ярости, что мы чуть было не свалились в кювет. Шип Хиггинс протянул руку, схватил руль прозрачными пальцами и дернул его на себя, выравнивая машину.

— Ты так не нервничай, братан, — сказал он. — Мне столько довелось испытать в этой жизни, что совсем не хочется еще раз погибнуть уже после смерти.

Я ничего не ответил, но все мои мысли были ясно написаны на лице. Я-то считал, что он просто ночной кошмар. А он оказался настоящим — призрак, поселившийся у меня в трейлере, и я не имею ни малейшего представления, как от него избавиться.

Шип Хиггинс усмехнулся.

— Конечно, братан, — сказал он. — Все совершенно логично. Есть замки с привидениями, дворцы с привидениями, даже просто дома с привидениями. Почему бы не быть трейлеру с привидениями?

— А почему бы не быть парому с привидениями?! — с горечью воскликнул я. — Почему бы не быть поезду с привидениями? Рефрижератору с привидениями?

— А ты думаешь, их нет? — В тоне Шипа Хиггинса явно звучало удивление моим невежеством. — Эх, братишка, да я тебе такого мог бы рассказать! В Пукипси в каждый шторм по ночам плавает паром с привидениями. В Этчисоне — это в Санта Фе — есть частный поезд с привидениями. В нем один кореш мой обитает. Любил он при жизни на поездах зайцем ездить, вот ему и выделили в награду после смерти собственный поезд.

Вот в Нью-Йорке, например, есть фургон, который никогда не приходит в место назначения. Ни разу еще не пришел. Куда бы ни выехал, обязательно оказывается не там, где его ждут. В нем живет целая толпа моих корешей. А по Южно-тихоокеанской ветке бегает вагон без поезда. Сам по себе. Сколько стрелочников с ума посходило, видя, как мимо них по железке один вагон катится! Э, да я тебе такого могу понарассказать…

— Не надо! — воскликнул я. — Я запрещаю. Ничего не хочу слышать.

— Да без проблем, братан, — согласился Шип Хиггинс. — Не переживай, ты к этому скоро привыкнешь. Мы ведь с тобой теперь неразлучны. Так что все твои видения будут привидения. Шутка. — Он хмыкнул и замолчал. Я вел машину, крепко сжимая руль и лихорадочно строя в уме планы. Надо как-то избавляться от него. Я просто обязан от него избавиться. Причем не доезжая до Калифорнии, иначе будет поздно. Но даже самая завалящая идея не приходила мне в голову.

Вдруг призрак Шипа Хиггинса резко выпрямился на сиденье.

— Стой! — заорал он. — Стой, я тебе говорю!

Мы ехали по совершенно пустынной дороге, обсаженной двумя рядами древних кипарисов, и я не видел никаких причин для экстренной остановки. Но Шип Хиггинс, протянув руку, повернул ключ в замке зажигания и дернул на себя рычаг стояночного тормоза. Оглушительно взвизгнули покрышки, и мы резко остановились, чуть не свалившись в кювет.

— Какого черта?! — воскликнул я, вмиг лишившись своей врожденной вежливости. — Будь ты проклят, кусок бродячего тумана! Если я только придумаю, как до тебя добраться, то обещаю…

— Завянь, мешок с костями! — рыкнуло привидение. — Просто я заметил своего старого кореша. Пройдоху Сэмюэлса. Не видел его с тех пор, как он выронил бутылку нитроглицерина, когда собирался брать банк в Мобайле шестнадцать лет назад. Мы должны его подбросить.

— Ни за что! — завопил я. — Это моя машина, и я не собираюсь подсаживать в нее никаких…

— Машина-то, может, и твоя, — хмыкнул Шип Хиггинс, — а вот в трейлере я обитаю и на этом основании имею право оказывать гостеприимство всем моим корешкам, кого повстречаю, понял? Правило 11 подпункт 3. Сам проверь, если не веришь. Эй, Пройдоха, старый черт, забирайся сюда!

В ответ на его призыв в чуть приспущенное окно автомобиля просочилось облачко тумана, расширилось, сгустилось, и через пару секунд рядом со мной сидело уже второе привидение.

Новый мой попутчик был длинным и тощим, одетым в точно такое же рванье, что и Шип Хиггинс, а выражение, застывшее на его призрачной физиономии, вызывало ассоциации с пикником в воскресной школе в ненастный день.

— Шип, чтоб мне пусто было! — пророкотало второе привидение таким загробным голосом, от которого и у статуи мурашки по коже побежали бы. — Ну, как ты? Рассказывай! Что ты тут делаешь? А это что за хмырь? — кивнул он в мою сторону.

— Не обращай на него внимания, — пренебрежительно ответил Шип. — Я у него в трейлере поселился. Слушай, ты что-нибудь знаешь о наших? Как они?

— Да перебиваются кто как может, — печально вздохнув, ответил Пройдоха. — Нитро Нельсон где-то тут неподалеку ошивается. Тихоня Пит и Бык Бенни обосновались под Толидо. Договорились мы, что я заскочу к ним в гости, да ураган пару дней назад унес меня в Уиллинг.

— Да… — протянул призрак Шипа Хиггинса. — Может, мы их встретим по дороге. Слушай, пойдем ко мне в трейлер, потрепемся. А ты, браток, как устанешь, остановись, отдохни. В общем, занимайся своим делом.

Оба привидения тонкими струйками вытянулись в заднее окно автомобиля и исчезли. Я так и кипел от негодования, но не мог ничего поделать.

Через час, когда мы уже миновали Толидо, я остановился у придорожного мотеля. Заплатил доллар, выбрал место и припарковал машину.

Но когда я вошел в трейлер, привидений Шипа Хиггинса и Пройдохи Сэмюэлса, этого грабителя банков, там не было. Не показались они и к тому времени, как я покончил с ужином. В общем, я поел, умылся и лег спать в гордом одиночестве.

В тайной надежде, что Хиггинс все же бросил меня, предпочтя вернуться к странствиям по потустороннему миру, я заснул. И увидел сон. О Монике…

Когда я проснулся, в воздухе воняло чем-то кислым, смешанным с застоявшимся запахом сигарного дыма.

Я открыл глаза. К счастью, я открыл их, уже приготовившись к самому худшему. Как оказалось, приготовился я недостаточно.

Шип Хиггинс вернулся. Ха! Ха-ха! Ха-ха-ха! Если бы он вернулся один!.. Он лежал на койке напротив меня с закрытыми глазами, с распахнутым ртом и храпел. Храп его, конечно, был призрачным, но достаточно громким. Прямо над ним на койке второго яруса спал его дружок, специализировавшийся на банках. В мягком кресле посреди трейлера расположилось третье привидение, низенькое и коренастое, с круглым лицом, заросшим бакенбардами. Тоже, понятно, из бродяг.

Из одной с ними компании был и четвертый призрак, растянувшийся на полу, костлявый и изможденный. На койке прямо надо мной устроилось маленькое привидение скорбного вида, свесив вниз полупрозрачную руку, едва не задевавшую мое лицо. Бездомные бродяги. Все пятеро. У меня в трейлере спали пять бродячих привидений!

Все пепельницы были полны окурков, а на моем встроенном письменном столе красовались черные пятна ожогов. Сигареты они, видно, просто поджигали и оставляли тлеть. Я закашлялся, вдохнув спертый воздух, и у меня мгновенно разболелась голова, причем гудела она так, что это можно было спутать с пожарной тревогой.

Я понял, что произошло. Ночью Шип Хиггинс и его дружок отправились на поиски своих бродячих приятелей. Разыскали их и пригласили в гости. В мой трейлер! Я рассвирепел так, что кровь прилила к глазам, и некоторое время я рассматривал своих непрошеных гостей сквозь розовую пелену. Однако мне пришлось взять себя в руки. Я не мог вышвырнуть их отсюда. Я ничего не мог им сделать. Я просто не мог к ним прикоснуться.

Нет, мне оставалось лишь одно. Признать себя побежденным. Признать свое поражение и делать отсюда ноги, пока не поздно. Горько было смириться с этой мыслью, но, если я хотел встретиться с Моникой, если я хотел, провести с ней медовый месяц, как мы это планировали, мне оставалось только покинуть поле боя.

Я осторожно оделся. Бесшумно выскользнул из трейлера и запер за собой дверь. Разыскал хозяина мотеля, долговязого верзилу с пронзительным взглядом холодных глаз, но одетого довольно прилично. Судя по внешнему виду, деньги у него водились.

— Неплохо расслабились ночью, а, приятель? — спросил он и хитро подмигнул. — Далеко за полночь я видел у вас свет и слышал такие стоны… Но ничего страшного — особенно вы не шумели, и я не стал вам мешать. Вот, подумал, оттягивается человек на все сто.

Я с силой стиснул зубы.

— Да, знаете, — промямлил я, — все заснуть что-то не мог. Радио решил послушать. Честно признаться, вообще не могу спать в трейлере. Наверное, не создан я для жизни на колесах. Всего три дня назад купил этого красавца за 2998 баксов. Все документы в порядке. Как вы смотрите на то, чтобы забрать его у меня за полторы тысячи?

Он задумчиво закусил губу, но по его виду было заметно, что мое предложение его заинтересовало. Он сбил цену до 1350, и мы ударили по рукам. Я отдал ему документы, забрал деньги, отцепил трейлер, сел в машину и ударил по газам.

Вырулив со стоянки, я направился на запад, надеясь, что смогу достаточно оторваться от призрака Шипа Хиггинса, прежде чем он заметит, что я сбежал.

Я даже невольно усмехнулся, представив, как он разъярится, когда, проснувшись, поймет, что я провел его. Эта мысль так согрела меня, что я даже перестал сожалеть о потерянных деньгах.

Почувствовав себя значительно лучше, я придавил педаль акселератора и устремился навстречу своей любимой Монике. Бог с ним, с трейлером, по крайней мере, я избавился от Шипа Хиггинса и его друзей.

Ха!

Ха-ха!

Ха-ха-ха!

Это я так думал.

Где-то к полудню я уже был в Иллинойсе. Дорога была пустынной, меня начало клонить в сон, и я включил радио. И случайно наткнулся на полицейскую волну.

— Всем патрульным машинам Индианы и Иллинойса! Разыскивается трейлер бронзового цвета с хромированной отделкой, угнанный сегодня в первой половине дня со стоянки мотеля под Толидо… Предполагается, что похитители едут в западном направлении. Конец связи.

Я задохнулся. Этого не может быть! Но, как ни крути, речь шла, очевидно, о моем трейлере. Я с опаской глянул в зеркало заднего вида. Дорога была пустой. Я облегченно выдохнул. Увы, слишком рано! Ибо в тот самый момент из-за поворота, который я миновал несколько минут назад, вынырнуло что-то бронзовое и стремительно бросилось за мной в погоню.

Мой трейлер.

Ха!

Ха-ха!

Оно неслось ко мне, бронзовое пятно, постепенно увеличивавшееся в размерах и принимавшее все более определенные очертания, ошибиться в которых уже было невозможно. Трейлер нагонял меня зигзагами, болтаясь из стороны в сторону и делая не менее шестидесяти миль в час. Сам. Без машины.

Я покрылся гусиной кожей и почувствовал, что волосы на голове встали дыбом. И надавил на акселератор. Сильно. Стрелка спидометра на глазах стала отклоняться вправо. Через несколько секунд я уже делал семьдесят миль, но расстояние между мной и трейлером продолжало сокращаться. Я набрал восемьдесят и… пронесся мимо дежурившего у обочины полицейского на мотоцикле.

Мельком я успел заметить его выпученные от удивления глаза, когда он увидел сначала меня, молнией промелькнувшего мимо, а затем — и трейлер, гнавшийся за мной на расстоянии пятидесяти ярдов. Вскочив на мотоцикл, полицейский присоединился к нашей безумной гонке.

Глядя в зеркало заднего вида, я с ужасом наблюдал, как трейлер пристроился к бамперу, затем что-то клацнуло, и я понял, что они прицепили его к машине. Скорость моя мгновенно упала. Трейлер безудержно болтался из стороны в сторону, грозя завалиться на бок, и мне пришлось притормозить. В нескольких десятках ярдов позади надрывалась сирена полицейского мотоцикла, но меня это уже мало волновало, так как рядом со мной на сиденье материализовался Шип Хиггинс.

— Фух! — устало выдохнул он, ехидно ухмыляясь. — Что же ты, братишка, творишь-то, а? Думал, кинул старину Шипа Хиггинса с корешами, да? Нет, браток, плохо ты нас еще знаешь. А этот коп на байке какой-то рассерженный, как тебе кажется? Ох, сдается мне, придется тебе попотеть, отмазываясь от него.

— Ничего, посмотрим, как ты потом будешь потеть, чучело бесплотное! — зло огрызнулся я. — Пусть против меня возбудят дело о попытке угона трейлера — расследование будет длиться несколько месяцев, а он все это время будет стоять в каком-нибудь полицейском гараже как вещественное доказательство. Тебе еще никогда не приходилось обитать в полицейском гараже?

Хиггинс сразу поскучнел.

— Слушай, а ведь и правда, — пробормотал он. — Это будет моя первая ходка за пятнадцать лет.

Сунув в рот два пальца, он издал пронзительный призрачный свист. В следующее мгновение в машине резко похолодело, и из заполнившего ее тумана рядом с Хиггинсом материализовались Пройдоха Сэмюэлс и трое его приятелей.

Ворочаясь, толкаясь и, как мне показалось, частично проникая друг в друга, они посмотрели на полицейского, который был уже в считанных ярдах от трейлера. Его грозный вид, подчеркнутый опущенной на рукоятку пистолета рукой, не предвещал ничего хорошего.

— Ладно, ребята! — скомандовал Хиггинс. — Вы знаете, что делать. Мы с Пройдохой берем машину. А вы трое хватайте трейлер.

Легким дымком все пятеро просочились в открытые окна. Я увидел, как Пройдоха Сэмюэлс ухватился за бампер автомобиля с левой стороны, а Шип Хиггинс — с правой, и их полупрозрачные тела вытянулись в струнки параллельно дороге, поддерживаемые в горизонтальном положении встречным потоком воздуха. И через секунду мы уже неслись с такой скоростью, на которой я не гонял даже в самых отчаянных снах.

Стрелка спидометра стремительно метнулась вправо, когда мы молнией оторвались от разинувшего в удивлении рот полицейского. Нужно отдать ему должное — чтобы прийти в себя, ему потребовалось всего несколько мгновений. Крикнув что-то нечленораздельное, он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил нам вслед. Пуля просвистела мимо. Стрелять второй раз не было смысла — мы уже были вне пределов досягаемости, поэтому он снова бросился в погоню.

На спидометре уже было девяносто, и скорость неуклонно продолжала расти. Стрелка добралась до сотни и застыла. Я попытался вспомнить хоть какую-то молитву, когда в миле впереди увидел крутой поворот и мост, переброшенный через глубокую реку. Я замер. Даже закричать не смог.

Мы так быстро подскочили к повороту, что я не успел даже и пальцем шевельнуть. Разумеется, я и не пытался вписаться в него. Вместо этого я просто ударил по тормозам и, зажмурившись, приготовился врезаться в ряд молодых тополей, которые вряд ли сумели бы помешать нам рухнуть в реку.

Но едва я успел вдавить в пол педаль тормоза, как услышал призрачный вопль Шипа Хиггинса:

— Алле-оп!

Столкновения с тополями мы избежали — машина вместе с трейлером плавно взмыла в воздух. Через секунду, не сбавляя скорости, мы уже летели в западном направлении через реку и раскинувшийся на ее берегу городок, казавшийся совсем крошечным с высоты полутора сотен футов.

Хотел бы я в этот момент увидеть выражение лица преследовавшего нас полицейского. Да и на свое интересно было бы взглянуть, если уж на то пошло.

Вскоре река вместе с городком осталась далеко позади, потом под нами так же стремительно пронесся мрачного вида лесок, перерезанный пополам заброшенной железнодорожной веткой. А несколькими минутами позже мы с лязгом приземлились.

Шип Хиггинс и Пройдоха Сэмюэлс отпустили бампер и облегченно выпрямились. Шип стряхнул с ладоней призрачную пыль и усмехнулся.

— Ну как тебе, браток, поездочка? — спросил он. — Круто, нет?

— Как… — заикаясь, пробормотал я, — как…

— Проще пареной репы, — ответил Шип. — Не сложнее, чем табуретку перенести. Левитация, всего-то делов.

Да, познакомься ж с пацанами! Я вас до сих пор так и не представил. Это Бык Бенни, это Айк из Толидо, а это Тихоня Пит.

Толстяк, доходяга и меланхоличный коротышка один за другим показались из-за трейлера и по очереди кивнули мне, глумливо ухмыляясь. Хиггинс, завершив процедуру знакомства, нетерпеливо замахал руками.

— Давай-давай, братан, поторапливайся, — затараторил он. — Заводись и поехали. Нечего тут прохлаждаться. Вот-вот стемнеет, а нам совсем не улыбается ночевать здесь. Раньше это была территория Дэна Брейсера.

— А кто такой Дэн Брейсер? — спросил я, запуская движок, так как хотел убраться из этого неприветливого места не менее Шипа Хиггинса.

— Да так, коп один с железной дороги, — ответил Шип, досадливо поморщившись. — Свирепый, черт. Гонял по поездам нашего брата как никто другой.

— Такой крутой, что кофе пил только черный, — скорбным тоном подтвердил Пройдоха Сэмюэлс. — Стоило ему добавить в чашку сливки, как они тут же скисали.

— Не то что бы мы его боялись… — тонким голоском пропищало привидение Быка Бенни. — Но…

— Просто он нам никогда не нравился, — пришел ему на выручку Айк из Толидо. — Конечно, теперь он уже не тот. Пару лет как вышел на пенсию, а недавно дошли до меня слухи, что он болеет.

— Умирает, — уточнил Тихоня Пит.

— Умирает, — выдохнули они хором и скорбно закивали. Призрак Шипа, Хиггинса первым вышел из охватившего их транса и снова повернулся ко мне.

— Ладно, забудь о Дэне Брейсере, — распорядился он. — Давай сматываться отсюда. И выбрось из головы этого несчастного мотоциклиста. Думаешь, он напишет в рапорте, что машина с трейлером, которую он преследовал, вдруг поднялась в воздух и полетела что твой самолет? Да ни в жисть, зуб даю! Даже другану ближайшему не заикнется!

Очевидно, он был прав, потому что, с трудом выбравшись из леса на ближайшую второстепенную дорогу, мы не обнаружили за собой никаких признаков погони. Я снова повернул на запад, а Шип Хиггинс с приятелями перебрались в трейлер, где опять принялись жечь мои сигареты и угрожать, что заявят на меня в полицию, если я буду выступать.

По мере того, как Тихоокеанское побережье, а вместе с ним и Моника, становилось ближе, я все больше и больше впадал в мрачное настроение. Я уже значительно отстал от графика, так как вынужден был уступить настойчивым требованиям Шипа Хиггинса и поехать кружным путем, чтобы они могли полюбоваться на Большой Каньон, а реального плана, как избавиться от своих назойливых попутчиков, у меня так и не было. Я даже трейлер не мог бросить. Шип Хиггинс на этот счет высказался вполне определенно. Лучше возить трейлер с призраками за собой, чем пытаться сбежать от него, сказал Шип, и я, внутренне содрогнувшись при мысли о том, что меня везде будет преследовать полный привидений дом на колесах, согласился с ним.

Но если я не избавлюсь от них, это будет означать: никакой Моники, никакой свадьбы и никакого медового месяца. А я никак не мог смириться с тем, что какой-то бесплотный дух способен разрушить мою жизнь.

Короче говоря, когда мы миновали горы и приближались к Калифорнии, я уже был готов на любой самый отчаянный поступок. Как будто почувствовав это, Шип Хиггинс и его приятели вели себя как шелковые. Но отделаться от них тем не менее не было никакой возможности.

Наконец, измочаленный и небритый, в первой половине дня я въехал в Голливуд, разыскал мотель и поставил машину на стоянку. Чувствуя на сердце неподъемный груз, я вымылся, побрился и переоделся в свежее. Я не представлял, что скажу Монике, но я уже опаздывал на несколько дней, и потому никак не мог откладывать нашу встречу.

В конторе мотеля был телефон. Я нашел в справочнике Иду Брейсер — так звали тетку Моники — и набрал номер.

Трубку сняла Моника. Голос у нее был взволнованный.

— Мел, — воскликнула она, как только я представился, — где ты пропадал? Ты ведь должен был приехать несколько дней назад!

— Кое-кто задержал меня, — грустно ответил я. — Духи. Потом все расскажу.

— Духи? — В ее тоне мне послышался холодок. — Ну что ж, все же ты приехал. Мел, мне необходимо срочно увидеться с тобой. Дядя Дэн при смерти.

— Дядя Дэн? — тупо переспросил я.

— Да, брат тети Иды. Он жил в Айове, но несколько месяцев назад заболел и переехал сюда, ко мне и тете. И вот теперь он умирает. Врачи говорят, что ему осталось несколько часов, не больше.

— Умирает? — снова переспросил я, как попугай. — Твой дядя Дэн из Айовы умирает?

И тут до меня дошло. Я стал хохотать. Хохотать как ненормальный.

— Мчусь к тебе! — крикнул я и положил трубку.

Все еще посмеиваясь, я выскочил из конторы и отцепил автомобиль от трейлера. Шип Хиггинс подозрительно посмотрел на меня.

— Так, есть кое-какие делишки, — весело бросил я ему. — Скоро вернусь.

— Да уж не задерживайся, — ответил призрак Шипа Хиггинса. — А то мы хотели покататься да посмотреть на виллы этих кинозвезд.

Десять минут спустя Моника, как всегда восхитительная и соблазнительная, уже открывала мне дверь. Не в силах сдержать своей радости, я обнял ее за талию и поцеловал. Она подставила мне щечку, а потом отстранилась и как-то странно посмотрела на меня.

— Мел, — сказала она, нахмурившись, — что с тобой происходит?

— Ничего, — весело воскликнул я. — Моника, дорогая, мне необходимо срочно увидеться с твоим дядей.

— Но он очень тяжело болен. Жизнь буквально на глазах покидает его.

— Именно по этой причине я должен поговорить с ним как можно быстрее, — ответил я и прошел в дом. — Где он, наверху?

Я взбежал по лестнице и распахнул дверь в комнату Дэна Брейсера. Дядя Моники, крупный мужчина с обветренным лицом и похожим на корму линкора подбородком, лежал на кровати и прерывисто дышал.

— Мистер Брейсер! — тихо проговорил я, и его глаза медленно открылись.

— Кто вы? — хрипло проскрежетал он, как будто провел лопатой по асфальту.

— Мы с Моникой собираемся пожениться, — ответил я. — Мистер Брейсер, вам что-нибудь говорит имя Шип Хиггинс? Или Пройдоха Сэмюэлс? Или Бык Бенни, Тихоня Пит, Айк из Толидо?

— Это мне-то? — Глаза больного грозно сверкнули. — Ха! Еще как говорит! Не раз приходилось мне брать их с поличным. Но все они уже умерли.

— Я знаю, — торопливо согласился я. — Но несмотря на это, они тут неподалеку. Мистер Брейсер, а вы не хотели бы снова увидеться с ними?

— Еще как хотел бы! — сквозь зубы пробормотал Дэн Брейсер и конвульсивно сжал огромные кулаки. — Ха!

— Тогда, — продолжал я, — если вы подождете меня на кладбище в первую ночь после… после… ну, в общем, если вы подождете меня, то я вам устрою такую встречу.

Отставной железнодорожный полицейский согласно кивнул. Лицо его разрезала довольная улыбка, сразу сделавшая его похожим на тигра, выследившего жертву и предвкушавшего скорую расправу над ней. После этого он откинулся на подушку, закрыл глаза, и Моника, вбежавшая в комнату в этот момент, в ужасе воскликнула:

— Он скончался!

— Ха-ха! — довольно усмехнулся я. — Ха-ха-ха! Кое для кого его смерть будет хорошим сюрпризом!

Похороны состоялись через два дня. Все это время мы с Моникой почти не виделись. Хотя она не слишком хорошо знала дядю и не особенно убивалась по поводу его кончины, во многом именно ей пришлось решать все связанные с похоронами вопросы. Я же был полностью занят Шипом Хиггинсом и его дружками. Мне пришлось возить их по Голливуду, показывать дома кинозвезд, устраивать экскурсии в Санта Монику, Малибу, Лорел Каньон и катать по киностудиям, удовлетворяя их неожиданно возникшую страсть к посещению достопримечательностей.

Когда же у меня появлялось немного свободного времени, мне начинало казаться, что Моника избегает меня, но я был слишком возбужден перспективой скорого расставания со своими призраками, так что не придавал этому большого значения.

Мне удалось ускользнуть от Хиггинса, чтобы присутствовать на похоронах Дэна Брейсера, но и там я не мог сдержать довольную улыбку, представляя, какое наслаждение испытает покойник при встрече с Шипом и его командой. Моника бросала на меня озадаченные взгляды, но я решил рассказать ей обо всем позже, когда утрясу этот вопрос. Все-таки похороны — это не слишком подходящее время и место, чтобы пускаться в пространные объяснения.

После похорон Моника пожаловалась на головную боль, и я пообещал заехать к ней попозже. Вернувшись в трейлер, я застал Шипа Хиггинса и остальную компанию за привычным уничтожением моих сигарет. Хиггинс посмотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Братан, — сказал он, — пора бы нам уже и в путь трогаться. Завтра уезжаем, уяснил?

— Поедем сегодня же, Шип, — весело ответил я. — К чему ждать? Как только солнышко сядет, отправитесь вы все в путешествие. Далеко-далеко. Тра-ля-ля, трам-пам-пам.

Он скорчил недовольную физиономию, но не нашел, что возразить. Я с нетерпением ждал заката. Когда стемнело, я прицепил трейлер к машине и, вырулив со стоянки, направился в сторону кладбища, где несколькими часами ранее был похоронен Дэн Брейсер.

Шип Хиггинс все еще оставался мрачным, но заподозрил он неладное, только когда я остановил машину у низкой каменной стены, от которой до могилы дяди Моники было рукой подать. Глянув на едва различимое в вечерних сумерках кладбище, он беспокойно поежился.

— Эй! — прорычал Шип. — Чего это мы тут забыли? Поехали дальше!

— Одну минутку, Шип, — сказал я. — У меня тут маленькое дельце.

Я выскользнул из-за руля и перемахнул через низкую ограду.

— Мистер Брейсер! — позвал я. — Мистер Брейсер!

Я прислушался, но все звуки заглушил грохот товарняка, дробно перестукивавшего колесами всего в полуквартале от кладбища. Несколько секунд я тщетно вглядывался во тьму, пытаясь различить в ней какое-нибудь движение. И тут я заметил призрачную фигуру, неуверенно двигавшуюся среди надгробий.

— Мистер Брейсер! — снова крикнул я. — Сюда!

Фигура повернула в мою сторону. У меня за спиной сгрудились Шип Хиггинс, Пройдоха Сэмюэлс и трое их призрачных приятелей, тревожно всматриваясь в обступившую нас тьму. И они узнали приближавшийся силуэт даже раньше, чем я убедился в справедливости своих ожиданий.

— Дэн Брейсер! — поперхнувшись, пискнул Шип Хиггинс.

— Это он! — простонал Пройдоха Сэмюэлс.

— Он стал духом! — взвыл Тихоня Пит. — О, нет!

Спотыкаясь, они попятились от стены, пронзительно взвизгивая от ужаса. Призрак Дэна Брейсера, увидев их, пошел быстрее. Не обращая на меня никакого внимания, он бросился к трясущимся видениям своих заклятых врагов.

Хиггинс развернулся и метнулся прочь, не разбирая дороги. За ним сломя голову помчались остальные четверо. Они удалялись в сторону железнодорожной ветки, по которой все еще громыхал товарный состав, но Дэн Брейсер не отставал. Расталкивая друг друга, Шип Хиггинс, Пройдоха Сэмюэлс и Бык Бенни вцепились пальцами в борт проносившейся мимо товарной платформы, а Тихоня Пит и Айк из Толидо лихорадочно пытались ухватиться за поручни следующей.

С трудом забравшись на платформы, они оглянулись. На какое-то мгновенье показалось, что они смогли оторваться от призрака Дэна Брейсера. Но вдруг прозрачная рука их преследователя неимоверно удлинилась, призрачная кисть вцепилась в поручень последней платформы, и через секунду Дэн Брейсер уже прочно стоял на ней обеими ногами. Через мгновение он помчался вперед, ловко перепрыгивая с платформы на платформу, а Шип Хиггинс с дружками бросились от него в сторону локомотива.

Такими я и видел их в последний раз: пять обезумевших от ужаса призрачных фигур спасались бегством от шестой, гнавшейся за ними с неукротимой настойчивостью. А потом они навсегда исчезли из моей жизни в восточном направлении.

Продолжая довольно посмеиваться и поздравлять себя с освобождением от призрака Шипа Хиггинса, я подъехал к дому тетки Моники, уверенный, что не осталось больше никаких препятствий, которые могли бы помешать нашей свадьбе и роскошному медовому месяцу в уютном домике на колесах.

— Мелвин! — строго воскликнула Моника, едва успев открыть мне дверь. — Интересно, что тебя так веселит?

— Твой дядя, — хмыкнул я. — Он…

— Мой дядя?! — с ненавистью выдохнула Моника. — Ты… ты просто чудовище! Ты смеялся, когда дядя умер! Ты смеялся на его похоронах! И до сих пор не можешь успокоиться!

— Нет, Моника! — перебил я ее. — Сейчас я тебе все объясню. Насчет духов, и как я…

Голос ее дрогнул.

— Сначала ты врываешься в дом, смеешься над моим несчастным дядей… Потом смеешься на его похоронах…

— Но Моника! — взмолился я. — Все было совсем не так. Я только что с кладбища, и…

— Ис кладбища ты приехал, не переставая смеяться, — хмуро подытожила она. — Я больше не желаю тебя видеть. Наша помолвка разорвана. А хуже всего то, как ты смеешься. У тебя такой… такой смех, как у привидения! Зловещий. У меня от него мурашки по коже бегут. Не говоря уже обо всем остальном, я бы никогда не смогла выйти за человека, который так смеется. Вот твое кольцо. И прощай.

И она захлопнула дверь у меня перед носом, не дав возразить ни слова. Вот такие дела. Моника — девушка очень решительная, она всегда выполняет то, что говорит. Она даже не дала мне возможности объясниться. Рассказать о Шипе Хиггинсе. И о том, что я просто бессознательно перенял эту манеру смеяться у привидений, общаясь с ними несколько дней подряд. В конце концов, я ведь только что навсегда избавился от них. Впрочем, моей истории Моника поверила бы только в том случае, если бы своими глазами увидела привидение Шипа Хиггинса.

Ха!

Ха-ха!

Ха-ха-ха-ха!

Если вы знаете кого-нибудь, кто хотел бы недорого купить практически новый трейлер, передайте, чтобы связался со мной.

Ф. М. Кроуфорд

Верхнее место

Кто-то попросил принести сигары. Наша беседа продолжалась уже долго, и мы начали понемногу уставать от нее. Табачный дым пропитал тяжелые портьеры, и было совершенно очевидно, что, если в ближайшее время никому не удастся пробудить наш затухающий интерес, встреча быстро подойдет к своему естественному завершению, и все мы, гости нашего уважаемого друга, разойдемся по домам. Никто еще не рассказал чего-либо замечательного; вполне возможно, что и нечего было рассказывать. Джонс в мельчайших подробностях описал нам свои последние охотничьи приключения в Йоркшире. Мистер Томпкинс из Бостона пространно и многословно поведал о тех технических принципах, благодаря четкому и неукоснительному соблюдению которых железнодорожная компания Атчисона, Топики и Санта Фе не только значительно расширила охватываемую ею территорию, но и успешно смогла внушить своим пассажирам уверенность в том, что вышеозначенная корпорация действительно способна осуществлять перевозки людей без вреда для их здоровья и жизни.

Нет нужды вдаваться в подробности. Мы просидели за столом уже несколько часов; всех одолели усталость и скука, но никто не брал на себя смелость откланяться первым.

И вот кто-то попросил принести сигары. Все мы инстинктивно повернулись к говорившему. Брисбейн в свои тридцать пять обладал теми чертами, которые в мужчине обычно принято считать привлекательными. Это был сильный человек. В его сложении, на первый взгляд, не было ничего выдающегося, хотя роста он был выше среднего. В нем было чуть более шести футов, но довольно широкие плечи подчеркивали впечатление скрытой силы. Он отнюдь не был полным, но, с другой стороны, никто не назвал бы его и худым. Его небольшая голова прочно сидела на мускулистой шее, а широкими и жилистыми руками он без труда раскалывал орехи, не прибегая к помощи щипцов. Глядя на него в профиль, нельзя было не отметить поразительную толщину его бицепсов, даже скрываемых одеждой, и необычайно мощную грудь. Он принадлежал к тому типу мужчин, о которых говорят, что внешний вид их обманчив, ибо, несмотря на всю внушительность своей фигуры, в действительности он был гораздо сильнее, чем казался. О чертах его лица я скажу совсем немного. Голова его, как я уже говорил, была небольшой, волосы жидкими, глаза голубыми, нос крупным, подбородок тяжелым и квадратным. Он носил маленькие усики. Все хорошо знали Брисбейна, и, когда он попросил сигару, все повернули к нему головы.

— Это очень индивидуальный вопрос, — произнес Брисбейн.

Все смолкли. Голос у Брисбейна был негромкий, но он обладал удивительной способностью прерывать общую беседу, будто ножом разрезая ее. Все прислушались. Брисбейн, осознавая, что ему удалось целиком завладеть всеобщим вниманием, раскурил сигару с поразительной невозмутимостью.

— Это очень индивидуальный вопрос, — повторил он. — О призраках. Люди обычно спрашивают друг друга, доводилось ли кому-нибудь видеть призраков. Мне вот такая возможность выпала.

— Вздор! Кому, вам? Вы смеетесь над нами, Брисбейн! Человек вашего интеллекта…

Целый хор возбужденных восклицаний был ответом на это необычайное заявление Брисбейна. Все потребовали принести сигары, и Стаббс, дворецкий, вдруг вынырнул из ниоткуда с новой бутылкой сухого шампанского. Положение было спасено — Брисбейн собирался поведать нам свою историю.

— Я считаю себя бывалым мореходом, — сказал Брисбейн, — а поскольку мне довольно часто приходится пересекать Атлантику, то у меня уже выработались определенные предпочтения. Намереваясь переплыть эту лужу в ту или иную сторону, я привык дожидаться рейса какого-либо из своих любимых пароходов. Вам это может показаться предрассудком, но я никогда не обманывался в своих ожиданиях, кроме, разве что, одного раза. Я очень хорошо помню тот случай. Это произошло в июне, когда я отправился через океан на «Камчатке». Это был тогда один из самых любимых моих кораблей. Именно был, потому что таковым он более не является. Теперь я даже представить себе не могу таких обстоятельств, которые вынудили бы меня снова взойти на его борт. Да, я знаю, что вы можете мне возразить. Бегает «Камчатка» необычайно быстро, устойчивость ее не позволяет волнам заливать палубу даже в сильную качку, а ее каюты весьма удобны. У нее много несомненных преимуществ перед другими кораблями, и все же ноги моей на ней больше не будет. Прошу извинить меня за длинное предисловие. Итак, в один не очень прекрасный день ступил я на ее палубу. Подозвал стюарда, красный нос которого и еще более красные щеки не оставляли сомнений в его наклонностях.

«Сто первая каюта, нижнее место», — сказал я ему строгим тоном.

Стюард взял у меня чемодан, пальто и плед. Никогда не забуду, какое при этом у него было выражение лица. Не скажу, что он побледнел. Но, глядя на него, можно было подумать, что он собирается то ли расплакаться, то ли чихнуть, то ли просто бросить мой чемодан и убежать. Последнее предположение тревожило меня более остальных, поскольку в моем багаже лежали две бутылки исключительно редкого старого хереса, презентованные мне в плавание моим добрым другом Сниггинсоном ван Пиккинсом. Однако стюард не оправдал моих дурных предчувствий.

«Чтоб мне провалиться!» — пробормотал он вполголоса и пошел вперед, указывая путь.

Я полагал, что стюард уже слегка навеселе, но ничего не сказал ему и молча пошел следом. Сто первая располагалась по левому борту ближе к корме. Сама каюта не представляла собой чего-либо неординарного. Нижняя полка, как и в большинстве жилых помещений на «Камчатке», была двойной. Свободного места хватало. В углу помещался обычный умывальник с обычными же, крайне неудобными громоздкими полочками, на которых вполне можно было разместить не только зубную щетку, но и зонтик. На непритязательного вида матрасах лежали аккуратно сложенные одеяла, которые наш известный юморист как-то сравнил с застывшими гречневыми лепешками. Что представляли собой полотенца, я даже не берусь описывать. Стеклянные графины были наполнены прозрачной жидкостью, уже начавшей приобретать коричневатый оттенок, а издаваемые ею ароматы, назойливо стремившиеся проникнуть в ноздри, вызывали в памяти тошнотворные ассоциации с машинным маслом. Верхнее место было полуприкрыто занавесями с рисунком, способным вызвать зубную боль. Все эти декорации тускло освещались с трудом проникавшими сквозь иллюминатор лучами июньского солнца. Ух, какой же отвратительной была эта каюта!

Стюард положил мои вещи и посмотрел на меня такими глазами, как будто хотел побыстрее убраться отсюда; возможно, он спешил на поиски новых пассажиров и новых чаевых. Я всегда следую давно заведенной привычке с самого начала добиваться расположения к себе обслуживающего персонала, поэтому я щедро расплатился с ним за работу.

«Всегда к вашим услугам, сэр. Рад буду сделать для вас все, что в моих силах», — пробормотал он, пряча монеты в карман. И тем не менее в голосе его звучали странные интонации, вызвавшие во мне неподдельное удивление. Вероятно, с некоторых пор тарифы возросли, и его не удовлетворили мои чаевые. Однако я был более склонен полагать, что он просто торопится еще раз приложиться к бутылочке. Как выяснилось впоследствии, я был не прав.

В этот день не случилось ничего, достойного особого упоминания. Отчалили мы по расписанию. Как приятно было нестись на всех парах под жаркими лучами солнца и ощущать на лице освежающее дуновение встречных потоков воздуха!

Всем вам известно, что представляет собой первый день морского путешествия. Пассажиры разгуливают по палубе, разглядывают друг друга и иногда встречают знакомых, о присутствии которых на борту они и не подозревали. Все обмениваются предположениями и догадками о том, насколько приемлемым будет питание, но уже после первых двух посещений столовой тема эта теряет свою актуальность. Всех тревожит погода, как известно, переменчивая и способная преподнести любые сюрпризы. За столиками в столовой сначала нет свободных мест, но постепенно желающих подкрепиться становится все меньше и меньше. Пассажиры с внезапно побледневшими лицами вскакивают со своих мест и опрометью мчатся к выходу, доставляя тем самым несказанное удовольствие бывалым путешественникам, которые теперь, в отсутствие своих склонных к морской болезни соседей, чувствуют себя за столами куда более раскованно и свободно.

Каждый переход через Атлантику как две капли воды похож на другой, и мы, вынужденные совершать их многократно, не пытаемся найти в этих путешествиях какой-то прелести новизны. Разумеется, что киты и айсберги представляют собой определенный интерес, но, в конце концов, все киты совершенно одинаковы, а айсберги корабли обычно минуют на довольно значительном расстоянии. Для большинства подобных мне мореплавателей наиболее радостный момент на борту океанского лайнера наступает тогда, когда завершен последний прогулочный круг по палубе, выкурена последняя сигара и можно, раскланявшись со случайными знакомыми, с чистой совестью отправиться восвояси. В первый вечер того путешествия я почувствовал себя весьма утомленным и потому решил отойти ко сну ранее обычного. Оказавшись в своей сто первой каюте, я с немалым удивлением обнаружил, что у меня появился сосед. В углу стоял чемодан, очень похожий на мой, а на верхней койке были аккуратно разложены плед, трость и зонтик. Я надеялся провести это плавание в одиночестве и почувствовал вполне объяснимое разочарование. Впрочем, меня в некоторой степени заинтересовала личность моего попутчика, и я решил по крайней мере взглянуть на него.

Он пришел, когда я еще не успел заснуть. Насколько я смог рассмотреть его, человеком он был очень высоким, очень худым и очень бледным; у него были песочного цвета волосы и бакенбарды и сероватые невыразительные глаза. Во всем его поведении, на мой взгляд, сквозила какая-то нерешительность. Подобные ему личности иногда встречаются на Уолл-Стрит — у них такой вид, будто они не знают, как там оказались и что им там нужно. Он сразу произвел на меня впечатление странного малого. Впрочем, на каждом трансатлантическом лайнере вам обязательно встретятся трое-четверо таких пассажиров. Я решил по возможности не завязывать с ним знакомства и уснул с мыслью, что надо изучить его привычки, чтобы легче было избегать его компании. Если он просыпается рано, я буду вставать позже, если он ложится поздно, я буду отходить ко сну пораньше. Я не испытывал ни малейшего желания узнать его ближе. Стоит с такими людьми дать слабину, и потом от них уже не отвяжешься. Увы! Совершенно напрасно я так долго размышлял о нем и строил планы, ибо после той первой ночи в сто первой каюте я его больше не видел.

Я уже давно крепко спал, когда меня вдруг разбудил неожиданный шум. Судя по звуку, мой сосед по каюте спрыгнул на пол с верхней полки. Я услышал, как он возится с дверной щеколдой, поддавшейся ему практически мгновенно, затем дверь рывком распахнулась, и он со всей скоростью, на какую был способен, помчался по коридору, оставив Дверь открытой. Корабль немного покачивало, и я ожидал, что он споткнется или упадет, однако он бежал так, как будто от этого зависела его жизнь. Дверь раскачивалась на петлях в такт движениям судна, и этот звук действовал мне на нервы. Встав, я закрыл ее и на ощупь в темноте пробрался к своей койке. Я снова заснул, но сколько времени проспал — не имею ни малейшего представления.

Когда я опять проснулся, было все еще темно, но меня поразил неприятный холод, стоявший в каюте, и показалось, что воздух пахнет сыростью. Всем вам знаком этот специфический запах кают, пропитанных самим духом моря. Я как можно плотнее закутался в одеяла и задремал, решив, что утром непременно предъявлю претензии капитану. Засыпая, я слышал, как мой сосед ворочается на верхней полке. Вероятно, он вернулся, когда я спал, подумал я. В какой-то момент, мне показалось, что он застонал, и я не на шутку испугался, что он страдает морской болезнью. Это особенно неприятно, если ваш слабый желудком попутчик располагается сверху. И тем не менее я задремал и проспал до самого утра.

По сравнению с вечерней качка значительно усилилась, и серый свет, проникавший в каюту через иллюминатор, ритмично менял свои оттенки по мере того, как корабль зарывался в мрачную толщу воды или вздымался над волнами, подставляя борта бледному небу. Было очень холодно, что в июне случается крайне редко. Я повернулся к иллюминатору и к удивлению своему обнаружил, что он распахнут настежь и зафиксирован в этом положении с внешней стороны. Я встал и закрыл его. Поворачиваясь, я мельком взглянул на верхнюю полку. Занавеси были задернуты, и я решил, что мой попутчик, очевидно, замерз не менее моего. Мне пришло в голову, что я вполне выспался. В каюте было неуютно, но я, как ни странно это звучит, не почувствовал в воздухе той сырости, что досаждала мне ночью. Мой сосед все еще спал, что предоставляло мне прекрасную возможность избежать встречи с ним, поэтому я поспешно оделся и вышел на палубу. День выдался теплым и облачным. Как оказалось, было уже семь часов, когда я вышел, — значительно позже, чем я предполагал. На палубе мне повстречался судовой врач, вышедший подышать свежим морским воздухом. Это был молодой человек из Западной Ирландии — очень крупный мужчина, уже начинающий полнеть, с черными волосами и синими глазами.

— Прекрасное утро, — заметил я, чтобы завязать беседу.

— Не знаю, не знаю, — проговорил он, разглядывая меня с живым интересом. — Честно признаться, я бы не стал называть это утро прекрасным. Нет, сэр, никак не стал бы.

— Да, пожалуй, вы правы, — согласился я.

— Довольно душно сегодня, — продолжал врач.

— А вот ночью, как мне показалось, было очень холодно, — сказал я. — И, представьте себе, оглядевшись, я обнаружил, что в каюте открыт иллюминатор. А укладываясь спать, я этого не заметил. И еще в каюте было очень сыро.

— Сыро, говорите? — воскликнул он. — А какую, простите, каюту вы занимаете?

— Сто первую.

К моему удивлению врач вздрогнул и еще более пристально посмотрел на меня.

— В чем дело? — спросил я.

— Э… нет, ничего особенного, — ответил он. — Просто три последних рейса все жалуются на эту каюту.

— И я обязательно пожалуюсь, — заявил я. — Не смогли даже проветрить помещение должным образом. Это возмутительно!

— Боюсь, этим проблему не решить, — проговорил врач. — Дело в том, что там… Впрочем, пугать пассажиров не входит в круг моих обязанностей.

— Ну, меня-то этим трудно напугать, — возразил я. — Смею заметить, что я способен выдержать любую сырость. А если вдруг подхвачу простуду, то непременно обращусь к вам, доктор.

Я угостил врача сигарой, которую тот осмотрел с подчеркнутым вниманием.

— Дело не в сырости, — сказал он. — Хотя, если что случится, обещаю поставить вас на ноги в кратчайшие сроки. А скажите, есть ли у вас сосед по каюте?

— Да, какой-то уж очень нервный молодой человек — выскочил из каюты посреди ночи и не закрыл за собой дверь.

И снова врач взглянул на меня с подозрительным любопытством. Пока он раскуривал сигару, лицо его оставалось весьма озабоченным.

— Он вернулся? — спросил врач после продолжительного молчания.

— Да. Я в это время спал, но когда проснулся, слышал, как он ворочается. Потом мне стало холодно, я закутался и опять заснул. А утром обнаружил открытый иллюминатор.

— Послушайте, — тихо проговорил врач. — Меня ни в малейшей степени не трогает эта посудина. Меня ничуть не беспокоит ее репутация. Я вам скажу, что сделал бы на вашем месте. У меня здесь отличная просторная каюта. И я с удовольствием разделю ее с вами, хоть и вижу вас впервые в жизни.

Меня крайне удивило это предложение. Я просто не мог представить себе причин, по которым он проявлял столь живое участие к моей персоне и заботился о моем здоровье. Однако, меня весьма озадачило его отношение к кораблю.

— Вы очень добры, доктор, — сказал я. — Но я считаю, что каюту все же необходимо проветрить или вымыть, и тогда все будет в порядке. А почему, позвольте поинтересоваться, вы так нелестно отзываетесь о нашем судне?

— Наша профессия не позволяет нам быть суеверными, сэр, — ответил врач. — Но море делает людей таковыми. Не хочу пугать вас, как не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне предвзятое мнение, но настоятельно рекомендую воспользоваться моим приглашением и перебраться ко мне. Знать, что вы занимаете сто первую каюту, и не предупредить о грозящей вам опасности — это все равно что собственноручно отправить вас за борт, — добавил он.

— Господи всемогущий! О чем вы говорите? — воскликнул я.

— О том, что в последних трех рейсах пассажиры, занимавшие сто первую каюту, неизбежно оказывались за бортом, — хмуро ответил он.

Должен признаться, что его слова были для меня обескураживающими и в высшей степени озадачивающими. Я пристально посмотрел на врача, пытаясь определить, не вздумал ли он разыграть меня, но тот выглядел предельно серьезным. Я тепло поблагодарил его за предложение, но заверил, что намереваюсь стать исключением из правила, в соответствии с которым все, кто занимал именно мою каюту, обязательно оказывались за бортом. Он не стал настаивать, только так же хмуро заметил, что, по его мнению, в самом ближайшем будущем я, возможно, изменю свое решение. Расставшись с врачом, я направился в столовую и позавтракал в обществе совсем незначительного количества пассажиров. Я заметил, что несколько офицеров, завтракавших с нами, выглядели суровее обычного. Насытившись, я решил сходить в каюту за книгой. Занавеси верхней койки по-прежнему были плотно задернуты. Из-за них не доносилось ни звука. Мой сосед, очевидно, все еще спал.

Выйдя на палубу, я встретил стюарда, в чьи обязанности входило прислуживать мне. Он шепнул, что капитан хотел бы сю мной увидеться, и тут же торопливо пошел прочь, как будто всеми силами стремился избежать необходимости отвечать на мои вопросы. Недоуменно пожав плечами, я направился в капитанскую каюту.

— Сэр, — сказал капитан, — я бы хотел просить вас об услуге.

Я ответил, что сделаю все возможное, что будет в моих силах.

— Исчез ваш сосед по каюте, — продолжал капитан. — Насколько мне известно, вчера он ушел с палубы довольно рано. Не заметили ли вы чего-либо необычного в его поведении?

События развивались в полном соответствии с прогнозами врача, высказанными всего полчаса назад, и это не могло не насторожить меня.

— Не хотите ли вы сказать, что он упал за борт? — воскликнул я.

— Боюсь, что это именно так, — ответил капитан.

— Ничего более невероятного мне не приходилось… — начал я.

— Почему? — перебил меня капитан.

— Потому что, получается, он уже четвертый? — спросил я. Отвечая на следующий вопрос капитана, я объяснил, не упоминая судового врача, что до меня дошли некие слухи о мрачной репутации сто первой каюты. Мне показалось, что его весьма расстроила моя осведомленность. Затем я поведал ему о ночных событиях.

— То, что вы рассказали, — ответил он, — почти в точности соответствует тем сведениям, которые я получил от попутчиков двух утонувших пассажиров. Их несчастные соседи по каюте выскакивали из постели и стремглав бежали по коридору. Вахтенные видели, как эти двое выбрасывались за борт. Мы останавливали судно, спускали на воду шлюпки, но так никого и не нашли. Ни один человек, однако, не видел и не слышал пассажира, пропавшего прошлой ночью… если он действительно пропал. Стюард — человек, надо сказать вам, довольно суеверный — заранее ожидал, что должно произойти что-то неладное, и с утра пошел проведать вашего соседа, но его место оказалось пустым, а вся одежда была аккуратно сложена, как он ее и оставил с вечера. Стюард оказался единственным человеком на борту, знающим вашего попутчика в лицо, и потому он отправился повсюду искать его. Однако все его усилия оказались тщетными. Тот исчез! Сэр, я вынужден убедительно просить вас не разглашать кому бы то ни было событий вчерашней ночи. Имя этого судна дорого для меня, и я не хочу, чтобы оно оказалось запятнанным. Ничто не влияет так дурно на репутацию корабля, как истории о случившихся на его борту самоубийствах. Вам же я предлагаю до окончания плавания занять любую из офицерских кают по вашему выбору, включая в их число и мою. Надеюсь, мое предложение скрасит доставленные вам неудобства.

— Вне всяких сомнений, сэр, — ответил я. — И я вам очень признателен. Но поскольку теперь я остался в каюте один и вся она находится в моем распоряжении, я, пожалуй, не стану менять ее. Если стюард заберет из нее вещи, принадлежавшие несчастному, я, с вашего разрешения, останусь в ней. Никому из пассажиров я и словом не обмолвлюсь о происшедшем, а вам могу пообещать, что ни при каких обстоятельствах не последую за моим соседом.

Капитан попытался отговорить меня от принятого решения, однако я настоял на своем, предпочтя занимать каюту один, нежели оказаться обузой для офицеров. Не знаю, был ли я прав, но если бы я согласился на предложение капитана, то тем бы моя история и закончилась. Все происшедшие события так и остались бы всего лишь фатальной цепочкой самоубийств, которые по странному совпадению совершали пассажиры одной и той же каюты, и не более того.

Дело, однако, обстояло совсем иначе. Я настойчиво убеждал себя не обращать внимания на опасения капитана и преуспел в этом настолько, что даже вступил с ним в спор. Я уверял его, что дело в самой каюте. В ней слишком сыро. И иллюминатор оказался распахнутым ночью. Мой сосед, вероятно, был нездоров, когда поднялся на борт, а в постели он, должно быть, впал в бредовое состояние. Теперь же он, возможно, прячется где-то на корабле, и позже его непременно найдут. Необходимо тщательно проветрить каюту и, быть может, отремонтировать запор иллюминатора. Если капитан позволит, я лично прослежу, чтобы все работы были выполнены незамедлительно.

— Конечно, вы имеете полное право оставаться там, где считаете нужным, — ответил капитан, не скрывая недовольства, — однако я был бы вам очень обязан, если бы вы все же поменяли каюту и позволили мне запереть сто первую. Тогда вопрос можно было бы считать исчерпанным.

Я взял на себя смелость не согласиться и покинул капитана, еще раз пообещав ему молчать об исчезновении моего попутчика. У последнего на борту знакомых не было, поэтому никто и не обратил внимания на его отсутствие. Ближе к вечеру я снова повстречал судового врача, и он поинтересовался, не передумал ли я оставаться в своей каюте. Ответ мой был отрицательным.

— Все же скоро вы измените свое решение, — мрачно сказал он.

Вечером мы сыграли несколько партий в вист, и спать я отправился довольно поздно. Должен признаться, что, входя в каюту, я чувствовал себя весьма неуютно. Я не мог отделаться от навязчивых мыслей о своем высоком попутчике, которого видел только прошлой ночью, и все представлял себе, как он, мертвый и уже начинающий раздуваться, лежит сейчас на океанском дне далеко за кормой под двухсот- или трехсотфутовой толщей холодной воды. Пока я раздевался, готовясь отойти ко сну, его лицо так и стояло перед моим внутренним взором, и я даже не смог удержаться от искушения отдернуть занавеси, скрывающие верхнюю койку, и убедиться, что его там действительно нет. Я запер дверь каюты и уже собирался ложиться, когда вдруг обнаружил, что иллюминатор снова открыт и закреплен снаружи. Смириться с этим было выше моих сил. Я торопливо накинул халат и отправился на поиски Роберта, стюарда, ответственного за порядок в моей каюте. Я был вне себя от ярости, и когда я отыскал его, то притащил за шиворот к двери сто первой и буквально толкнул к распахнутому иллюминатору.

— Как это понимать, негодяй?! Почему иллюминатор каждую ночь остается открытым? Или тебе не известно, что это противоречит правилам? Может, ты не знаешь, что если корабль накренится и вода начнет поступать в каюту, то и десяти человек не хватит, чтобы сдержать ее? Будь уверен, я доложу, капитану, что ты подвергаешь опасности жизни всех присутствующих на судне!

Гнев мой не знал границ. Мертвенно побледневшего стюарда била крупная дрожь, затем он, не говоря ни слова, достал инструменты и принялся за работу.

— Почему ты не отвечаешь? — крикнул я, кипя от негодования.

— С вашего позволения, сэр, — робко проговорил Роберт, — на борту нет ни единого человека, который смог бы заставить этот иллюминатор не раскрываться по ночам. Вы в этом сами убедитесь, сэр. Нет, как только придем в порт, надо бежать с этого корабля. Ноги моей на нем больше не будет, сэр. А вам, сэр, я бы посоветовал собирать вещички да переезжать к доктору или еще куда. Поверьте на слово, сэр, на вашем месте я бы так и поступил. Вот посмотрите, сэр, сейчас он надежно закреплен или нет, как вы считаете? Попробуйте сами, проверьте, сможете вы сдвинуть его с места?

Я подергал иллюминатор и нашел его закрепленным очень прочно.

— Так вот, сэр, — продолжал Роберт чуть ли не торжественно, — ставлю свою репутацию стюарда первого класса, что не позже чем через час он снова будет открытым и, помяните мое слово, закрепленным снаружи! Вот что самое ужасное, сэр, — закрепленным снаружи!

Я внимательно осмотрел массивный болт и глубоко накрученную на него тяжелую гайку.

— Если он этой ночью окажется открытым, Роберт, я дам тебе соверен. Но это попросту невозможно. Ты свободен.

— Вы сказали, соверен, сэр? Очень хорошо, сэр. Премного вам благодарен, сэр. Доброй ночи, сэр. Желаю вам самых приятных сновидений, сэр.

Роберт заспешил по коридору, весьма довольный тем, что я его отпустил! Разумеется, я был уверен, что своими дурацкими историями он стремится прикрыть собственную халатность, напугать меня, и потому не поверил ни единому его слову.

Я улегся в постель, и через пять минут после того, как я уютно завернулся в одеяла, Роберт погасил в коридоре лампы, свет которых проникал в каюту через матовое стекло окошка в двери. Неподвижно лежа в темноте, я всеми силами старался заснуть, но вскоре понял, что это вряд ли мне удастся. Я был излишне возбужден после своей гневной вспышки, однако должен признаться, что она отвлекла меня от мыслей об утопленнике, который недавно был моим соседом по каюте. Сон как рукой сняло, и некоторое время я просто лежал, то и дело бросая взгляды на хорошо видимый с моей койки иллюминатор, который в ночном мраке был похож на тускло светящуюся суповую тарелку, подвешенную в пространстве. Так прошел, наверное, час, и я, насколько помню, уже начал понемногу погружаться в сон, когда внезапно был разбужен порывом холодного воздуха с солеными каплями морской воды, брызнувшими мне прямо в лицо. Я резко вскочил на ноги, позабыв о качке, потерял равновесие, и в следующее мгновение меня швырнуло через всю каюту на скамью, расположенную под иллюминатором. Мне хватило нескольких секунд, чтобы прийти в себя и подняться на колени. Иллюминатор опять был распахнут и закреплен снаружи!

Не верить собственным глазам я не имел оснований. Я определенно не спал, когда встал с койки, но если бы и спал, то неизбежно проснулся бы после падения. Более того, я сильно разбил локти и колени, и эти ссадины не исчезли наутро, подтверждая истинность происшедшего ночью, даже если бы меня и одолели сомнения. Иллюминатор был распахнут и закреплен снаружи — это было столь невероятно, что я, как сейчас помню, при виде этого необычайного феномена испытал не страх, а удивление. Я снова закрыл его и изо всех сил, на которые только был способен, закрутил гайку на болте. В каюте было очень темно. Не приходилось сомневаться, что иллюминатор открылся через час после того, как Роберт закрепил его в моем присутствии, и я вознамерился проследить, откроется ли он вновь. Болт с гайкой были очень массивными и тяжелыми, и я ни на секунду не допускал, что гайка может сползти с болта от простого раскачивания. Я стоял у иллюминатора и задумчиво смотрел через толстое стекло на серые штрихи пены, возникавшие при движении корабля на черной воде. В этом положении я пребывал, пожалуй, с четверть часа.

Вдруг я отчетливо услышал странный звук, как будто что-то шевельнулось позади меня на одной из коек, а в следующую секунду, когда я инстинктивно оглянулся, хотя в такой темноте, разумеется, невозможно было ничего рассмотреть, мне показалось, что я различил в тишине сдавленный стон. Я стремительно прыгнул через всю каюту и, резко рванув занавеси на верхней койке, сунул туда обе руки, пытаясь определить, есть ли на ней кто-нибудь. И мои предположения оправдались.

Я хорошо помню, как, протянув вперед руки, испытал ощущение, будто опустил их в сырой погреб, и в тот же момент в лицо мне ударил порыв ветра, вонявшего застоявшейся морской водой. Я ухватился за что-то, напоминавшее формой человеческую руку, которая была скользкой, влажной и холодной как лед. Но в ту секунду, когда я потянул на себя этот омерзительный предмет, с койки на меня прыгнуло какое-то существо, представлявшее собою липкую илистую массу, как мне показалось, тяжелую и сырую, но обладавшую вместе с тем некой сверхъестественной силой. Я рухнул на пол, а через мгновение дверь распахнулась, и тварь выскочила из каюты.

У меня просто не было времени, чтобы испугаться, и, быстро придя в себя, я выбежал следом за ней и помчался в погоню во всю прыть, но было уже слишком поздно. В десяти ярдах перед собой я видел — я уверен, что видел, — черную тень, бегущую по тускло освещенному коридору, бегущую быстрее, чем тень самой легконогой лошади, озаряемой темной ночью светом прикрепленной к повозке керосиновой лампы. Но уже в следующее мгновение она скрылась из виду, и я остановился, с трудом переводя дыхание и держась за полированные перила, ведущие к переборке, где коридор поворачивал в сторону сходного трапа. Волосы у меня стояли дыбом, а по лицу стекали крупные капли холодного пота. И я ничуть не стыжусь этого, ибо напуган был сверх всякой меры.

И все же я еще не до конца верил своим чувствам, пытаясь найти какое-то здравое объяснение всему происходящему. Это просто нелепо, повторял я себе. Гренки с сыром, поданные к ужину, вероятно, оказались некачественными, и мне привиделся кошмар. С трудом добрел я до своей каюты и вошел в нее. Все помещение насквозь пропахло застоявшейся морской водой — это был именно тот запах, который я почувствовал, проснувшись прошлой ночью. Не могу описать, каких сил мне стоило раскрыть чемодан и нашарить в нем коробку восковых свечей. Я разжег дорожную лампу, которую всегда беру с собой в поездки, чтобы иметь возможность еще немного почитать после того, как погасят свет, и убедился, что иллюминатор опять открыт. Все мое естество начал заливать какой-то первобытный ужас, которого прежде я никогда не испытывал и не хотел бы испытать впредь. Однако теперь, располагая светом, я решил осмотреть верхнюю койку, предположив, что обнаружу ее залитой морской водой.

Должен признать, что меня ожидало разочарование. Простыни на постели были смяты, как будто на них спали, морской запах там был еще более явственен, однако все белье оказалось на удивление сухим. Мне ничего не оставалось, как решить, что Роберт не осмелился сменить постель после событий вчерашней ночи, а то, что мне довелось пережить сегодня, было не более чем кошмарным сном. Я отдернул занавеси как можно шире и попытался со всем возможным тщанием осмотреть верхнюю койку. Она была абсолютно сухой. Однако иллюминатор снова был открыт. С каким-то тупым чувством обреченности я в очередной раз закрыл его и накрутил гайку на болт, затем просунул в петлю гайки свою тяжелую трость и затягивал ее до тех пор, пока металл не начал прогибаться под давлением. После этого я повесил дорожную лампу в головах койки и сел под ней, изо всех сил стараясь побороть охватившее меня смятение. Так я и просидел всю ночь, не в состоянии даже подумать об отдыхе. Честно сказать, я вообще ни о чем не способен был думать. Но иллюминатор оставался закрытым, и я не верил, что он теперь откроется без приложения значительной силы.

Наконец наступило утро, и я медленно оделся, не переставая размышлять о событиях прошедшей ночи. День выдался ясным, и я вышел на палубу, горя желанием понежиться под ласковыми лучами солнца и вдохнуть свежий морской аромат, столь разительно отличавшийся от стоялого океанского смрада в моей каюте. Не отдавая себе отчета, я неторопливо двинулся к корме в сторону каюты судового врача. Там я и нашел его стоящим с трубкой во рту, вышедшим освежиться, как это было и накануне.

— Доброе утро, — сдержанно произнес он, разглядывая меня с неприкрытым любопытством.

— Доктор, вы были абсолютно правы, — сказал я. — С этим местом происходит что-то неладное.

— Я так и знал, что вы передумаете, — торжествующе воскликнул он. — Непростую ночь пришлось пережить, не так ли? Приготовить вам что-нибудь для поднятия тонуса? По собственному рецепту.

— Нет, благодарю вас, — отказался я. — Лучше я расскажу вам о том, что случилось ночью.

Я попытался как можно точнее описать события прошлой ночи, не опуская ни одной детали и не скрывая, что происшедшее ввергло меня в неведомое мне прежде состояние панического ужаса. Особенно подробно я остановился на рассказе об иллюминаторе, ибо в этой части своего повествования был уверен до такой степени, что мог бы на Библии присягнуть об ее истинности, даже если все остальное мне только показалось. Я сообщил, что дважды закрывал иллюминатор за ночь, причем во второй раз даже помял металл, затягивая гайку своей тростью. Наверное, я несколько переусердствовал в описании всех деталей своей борьбы с иллюминатором.

— Мне кажется, вы опасаетесь, что я не поверю вашему рассказу, — проговорил врач, улыбнувшись. — Позвольте заверить вас, что я весьма далек от этого. А потому я еще раз повторю вам свое приглашение. Собирайте вещи, переносите их ко мне и занимайте половину моей каюты.

— Может быть, вы только на одну ночь согласитесь разделить со мной мою каюту? — спросил я. — Помогите мне добраться до сути происходящего.

— Эти попытки могут стоить вам довольно дорого, — возразил врач.

— А именно? — спросил я.

— Они могут привести вас на морское дно. Я собираюсь оставить службу на этом судне. Я решил, что сделаю это при первой же возможности.

— Значит, вы отказываетесь помочь мне выяснить…

— Не отказываюсь, — торопливо ответил врач. — Но моя профессия требует сохранять здравый рассудок, а не пускаться в погоню за призраками и тому подобным.

— Вы хотите сказать, что это было привидение? — спросил я с насмешкой, но в следующую секунду с поразительной отчетливостью вспомнил то ужасающее ощущение чего-то сверхъестественного, которое целиком завладело мной прошлой ночью.

— А вы можете предложить какое-либо разумное объяснение всему происходящему? — неожиданно резко ответил он вопросом на вопрос. — Нет, не можете. Вы говорите, что найдете объяснение, а я вам говорю, сэр, что не найдете, потому что такового просто не существует.

— Дорогой мой сэр, — воскликнул я, — не беретесь ли — вы, человек науки, тем самым утверждать, что в природе существуют явления, не имеющие объяснений?

— Именно так, — сердито ответил он. — А если кто-то попытается такое объяснение предложить, не думаю, что оно способно будет удовлетворить меня.

Я не мог отважиться провести в одиночестве еще одну ночь в своей каюте, и тем не менее я был решительно настроен разгадать ее тайну. Не думаю, что нашлось бы много мужчин, согласившихся переночевать там без надежного спутника после таких двух ночей, что выпали на мою долю. Однако я решил, что мне ничего не останется, как пойти на это, если я никого не смогу уговорить составить мне компанию. Врач, судя по всему, не собирался отваживаться на подобный эксперимент. Он заявил, что является хирургом и потому не волен распоряжаться собой; в любой момент на судне могут возникнуть непредвиденные обстоятельства, может потребоваться его срочное вмешательство, врачебная помощь, а он не способен будет квалифицированно оказать ее, если у него будут расшатаны нервы. Возможно, он был прав и абсолютно искренен, но я склонен полагать, что врач просто искал уважительные причины, которые смогли бы избавить его от принятия моего предложения. Отвечая на мой вопрос, он сказал, что вряд ли на борту найдется хоть один человек, который пожелал бы участвовать в моем расследовании, и через несколько минут, сославшись на благовидный предлог, я оставил его. Чуть позже я встретил капитана и также поведал ему свою историю. В завершение я заявил, что если не найду себе на ночь компаньона, то буду просить его разрешения не гасить свет в коридоре и останусь дежурить в каюте сам.

— Послушайте, — задумчиво проговорил капитан. — Я скажу вам, что мы сделаем. Я лично буду нести эту вахту с вами, и мы посмотрим, что произойдет. И я уверен, что нам удастся докопаться до причин этих странных событий. Возможно, на судно тайком проник какой-нибудь ненормальный, и теперь, скрываясь от команды, он невольно пугает пассажиров. А может быть, все дело в древесине, из которой изготовлена эта койка.

Придя в восторг от предложения капитана разделить со мной ночное дежурство, я попросил его прислать в каюту судового плотника, чтобы он тщательно проверил все помещение. Капитан вызвал мастера и приказал ему следовать всем моим распоряжениям. Тут же мы вдвоем прошли ко мне в каюту. Сняли все белье с верхней койки и внимательно осмотрели ее, надеясь найти отошедшую доску или скрытую панель, которую можно было бы сдвинуть в сторону. Проверили каждый стык, простучали пол, вывернули все винты из нижней койки и разобрали ее на части — одним словом, в сто первой каюте не осталось и квадратного дюйма, который был бы не исследован и не изучен. Все оказалось в идеальном порядке, и мы вновь привели каюту в первоначальный вид. Когда мы уже заканчивали, дверь чуть приоткрылась, и в нее заглянул Роберт.

— И что же, сэр? Нашли что-нибудь, сэр? — спросил он с глуповатой ухмылкой.

— Ты был прав насчет иллюминатора, Роберт, — сказал я и вручил ему обещанный соверен.

Вместе с Робертом я вышел в коридор и оттуда наблюдал, как плотник, завершив работу, собирает инструменты.

— Я человек простой, сэр, — обратился он ко мне, — но позвольте дать вам совет. Собирайте-ка вы вещи и разрешите мне заколотить эту дверь четырехдюймовыми гвоздями. Нехорошее это место, сэр, и все тут. Только на моей памяти четверо пассажиров этой каюты расстались с жизнью. Что ни плавание — то чья-нибудь смерть. Сэр, прошу вас, съезжайте отсюда, пока не поздно!

— Еще на одну ночь я здесь все-таки задержусь, — ответил я.

— Ох, не стоит, сэр, ох, не стоит! Зря вы это. Дурное это место! — Плотник печально покачал головой, подхватил сумку с инструментами и вышел из каюты.

Однако я значительно воспрянул духом оттого, что капитан сам высказал пожелание составить мне компанию, и был решительно настроен довести до конца свое расследование. В тот вечер я воздержался от гренок с сыром и даже отказался от традиционной партии в вист. Я всеми силами старался успокоить нервы, а мое тщеславие требовало от меня предстать перед капитаном в самом выгодном свете.

Я, без сомнений, отношу капитана к тем решительным и ни при каких обстоятельствах не теряющим присутствия духа славным представителям морского братства, мужество которых, преданность и спокойствие перед лицом опасности делают их желанными компаньонами в любом предприятии. Он был отнюдь не тем человеком, который готов слепо поверить глупым байкам, и уже тот факт, что он по собственному желанию решил присоединиться ко мне в моем расследовании, был доказательством его серьезного отношения ко всему происходящему. В некоторой степени на кону была его репутация, как и репутация корабля, которым он командовал. Совсем негоже терять пассажиров в каждом рейсе, и капитан намерен был положить конец происшествиям, порочащим честь его судна.

Около десяти часов вечера, когда я наслаждался своей последней сигарой, он подошел ко мне и, взяв под руку, отвел в сторону от пассажиров, прогуливавшихся по палубе перед отходом ко сну.

— Нас ожидает очень серьезное испытание, мистер Брисбейн, — сказал он. — Мы должны быть готовы ко всему: от разочарования до возможного шока. Как видите, я не склонен относиться к нашей задаче легкомысленно, и потому буду просить вас поставить свою подпись под моим рапортом, где я детально опишу все, что с нами произойдет и свидетелями чему мы с вами окажемся. Если сегодня ничего не случится, мы повторим нашу попытку завтра, а при необходимости и послезавтра. Вы готовы?

Мы спустились с палубы и вошли в каюту. Оглянувшись в дверях, я увидел неподалеку в коридоре Роберта, смотревшего на нас с присущей ему жалостливой улыбкой, как будто он знал, что должно произойти что-то непоправимое. Капитан притворил за нами дверь и запер ее на засов.

— Давайте поставим к двери ваш чемодан, — предложил он. — Тогда кто-нибудь из нас сможет сесть на него, и ничто не способно будет покинуть каюту. Иллюминатор надежно закрыт?

Подойдя к иллюминатору, я нашел его в том же состоянии, в котором оставил утром. Без рычага, подобного тому, каким пользовался я, вряд ли кто-нибудь смог, бы его открыть. Я раздвинул занавеси верхней койки, чтобы она хорошо просматривалась из любой точки каюты. Следуя совету капитана, я зажег свою дорожную лампу и расположил ее таким образом, чтобы ее свет падал прямо на верхнюю койку. Капитан занял место на чемодане, объяснив свое решение желанием иметь возможность присягнуть, что никуда не отлучался от двери.

Затем он попросил меня тщательно обыскать при нем каюту, и я проделал это довольно быстро, так как вся операция заключалась не более чем в беглом осмотре свободного пространства под нижней койкой и скамьей перед иллюминатором. Там было совершенно пусто.

— Ни одна живая душа не, сможет проникнуть в наготу, — заключил я, — равно как и открыть иллюминатор.

— Очень хорошо, — согласился капитан. — Значит, если мы что-либо увидим, то это будет игрой воображения или проявлением сверхъестественных сил.

Я присел на краешек нижней койки.

— Впервые это случилось в марте, — сказал капитан, закинув ногу за ногу и прислонившись спиной к двери. — Пассажир, занимавший верхнее место в этой каюте, оказался лунатиком — по крайней мере, как потом выяснилось, он был немного не в себе и отправился в плавание, не поставив в известность никого из знакомых. Однажды посреди ночи он выскочил из каюты, промчался по коридору и выбросился за борт, прежде чем вахтенный офицер смог остановить его. Мы заглушили двигатели и спустили на воду шлюпку. Ночь выдалась тихой, как это бывает перед штормом, но найти его нам не удалось. Разумеется, его самоубийство позже было объяснено охватившим его приступом временной невменяемости.

— Полагаю, такое случается часто? — спросил я, чтобы поддержать беседу.

— О нет, совсем нечасто, — ответил капитан. — В моей практике такого раньше не было, хотя я, конечно, слышал о подобных происшествиях на других судах. Так вот, как я уже сказал, случилось это в марте. В том плавании… Куда вы смотрите? — неожиданно спросил он, прервав свое повествование.

По-моему, я ничего не ответил. Взгляд мой был прикован к иллюминатору. Мне показалось, что массивная гайка начала медлейно проворачиваться на болте, настолько медленно, однако, что я не мог бы поручиться в этом. Я внимательно следил за ней, мысленно зафиксировав ее положение, и пытался определить, не меняется ли оно. Проследив за моим взглядом, капитан тоже повернулся к иллюминатору.

— Она движется! — убежденно воскликнул он. — Нет, не движется, — тихо добавил он через минуту.

— Если бы дело было в вибрации болта, — сказал я, — гайка свинтилась бы с него в течение дня, но вечером я убедился, что она затянута так же туго, как утром.

Я встал, подошел к иллюминатору и потрогал гайку. Вне всяких сомнений, она была ослаблена, так как я легко мог вращать ее пальцами.

— Еще одна странность заключается в том, — проговорил капитан, — что второй пропавший пассажир, как считается, выбрался из каюты именно через этот самый иллюминатор. Задал же он нам тогда хлопот! Была самая середина ночи, погода стояла отвратительная. Команда была поднята по тревоге, когда выяснилось, что один из иллюминаторов открылся и судно заливает вода. Я спустился сюда и обнаружил, что воды в каюте было уже по щиколотку и при каждом крене судна ее становилось все больше и больше. Иллюминатор, как вы понимаете, был распахнут. Ну, кое-как нам удалось закрыть его, но вода к тому времени уже успела причинить достаточный ущерб. Вот с тех-то пор здесь иногда и попахивает морской водой. Мы предположили, что живший здесь пассажир выбросился из иллюминатора, хотя одному только богу известно, как ему это удалось. Стюард постоянно жалуется, что здесь все открывается само по себе. Что он только ни делал! Поверьте мне на слово… Вот он, вот он, этот запах! Чувствуете? — воскликнул капитан, лихорадочно принюхиваясь.

— Да… совершенно отчетливо, — согласился я и поневоле вздрогнул, ощутив, что стоялый смрад океанской воды стал заметно сильнее. — При таком запахе каюта должна быть мокрой, как губка, — продолжал я, — однако сегодня мы с плотником обшарили ее вдоль и поперек и не нашли даже пятнышка сырости. Это полностью противоречит моим… Эй!

Моя дорожная лампа, стоявшая на верхней койке, внезапно погасла. Света, однако, в каюте было достаточно — он проникал через матовое стекло окошка в двери из коридора, где горела дежурная лампа. Корабль сильно раскачивало на волнах, и занавеси верхней койки ритмично колыхались, то вспархивая крыльями к самой середине каюты, то отстраняясь к боковой стенке. Я торопливо встал с нижней койки, намереваясь снять лампу и осмотреть ее, когда услышал удивленный возглас капитана и краем глаза заметил, что он резко вскочил с места. В следующую секунду он уже отчаянно звал меня на помощь. Стоя лицом к койке, я не сразу сообразил, что произошло, но тут же развернулся и бросился к нему. Выбиваясь из сил, капитан боролся с гайкой иллюминатора. Та медленно поворачивалась в его руках, несмотря на все его старания удержать ее на месте. Я схватил свою трость, тяжелую дубовую палку, с которой предпочитаю не расставаться ни при каких обстоятельствах, просунул ее в кольцо гайки и налег на нее всем своим весом. Однако прочное дерево неожиданно треснуло, и я по инерции рухнул на скамью под иллюминатором. Когда мне снова удалось вскочить на ноги, иллюминатор был уже раскрыт настежь, а капитан, бледный как полотно, стоял у двери, прижавшись к ней всем телом.

— Там, на койке, там что-то есть! — сдавленно воскликнул он, глядя на нее столь широко распахнутыми глазами, что ог одного только вида его меня бросило в дрожь. — Держите дверь, а я посмотрю… Что бы это ни было, мы его не упустим!

Но вместо того, чтобы встать к двери, я запрыгнул на нижнюю койку и, протянув руки, схватил то, что лежало наверху.

Там оказалось нечто настолько неопределенное и омерзительное, что это невозможно описать словами, и оно стремилось высвободиться из моей хватки. На ощупь оно было похоже на давным-давно утонувшего человека, но тем не менее, казалось, обладало мощью десяти крепких мужчин. Я изо всех сил стискивал в своих объятьях эту тварь, скользкую, мокрую, невыразимо гадкую. Мне казалось, что из темноты на меня уставились неподвижные мертвые белые глаза, казалось, что я ясно вижу блестящие пряди мокрых волос, в беспорядке свисающие, с оскаленного черепа. Тошнотворная вонь протухшей морской воды настойчиво забивалась в ноздри. Я боролся с мертвецом. Он бросился на меня, вынудив отпрянуть к стене, и чуть было не сломал мне руку. Холодными скрюченными пальцами он схватил меня за горло, этот живой труп, и повалился на меня сверху так, что я, издав последний крик, упал на спину и вынужден был разжать руки.

Когда я выпустил тварь, она перепрыгнула через меня и бросилась на капитана. До той поры он так и стоял, бледный как простыня, прижавшись спиной к двери и плотно сжав губы. Мне показалось, что капитан нанес твари сокрушительный удар, но в следующую секунду он ничком рухнул на пол, оглушительно прокричав в ужасе что-то нечленораздельное.

Адское отродье на мгновенье замерло, наклонившись над распростертым перед ним телом, и я, видя это, готов был вопить от ужаса, но голос не повиновался мне. И вдруг тварь исчезла — мне показалось, хотя в таком состоянии трудно доверять органам чувств, что она выскользнула в открытый иллюминатор, но как ей это удалось, учитывая незначительный диаметр отверстия, я судить не берусь. Долго я лежал на полу рядом с потерявшим сознание капитаном. Наконец я заставил себя собраться с силами, пошевелился и в тот же момент понял, что у меня сломана рука — малая кость левого предплечья около запястья.

Кое-как мне все же удалось встать на ноги, и тогда здоровой рукой я попытался поднять капитана. Он застонал, пошевелился и, наконец, пришел в себя. К счастью, как выяснилось, он не пострадал.

Хотите услышать продолжение? Увы, больше мне нечего сказать. На этом моя история заканчивается. Плотник, как и собирался, забил дверь сто первой каюты дюжиной четырехдюймовых гвоздей, и, если вам когда-либо доведется отправиться в плавание на «Камчатке», вы можете в порядке эксперимента попросить дать вам место в сто первой. Вам ответят, что она занята. И это правда — она занята поселившейся там мертвой тварью.

Оставшиеся до окончания рейса дни я провел в каюте судового врача. Он подлечил мою сломанную руку и посоветовал, как он выразился, «не гоняться за привидениями». Капитан стал молчалив и замкнут, с тех пор он ни разу не выходил в море на этом судне, хотя само оно еще бегает. Я тоже больше не отваживался подниматься на его борт, не намерен делать этого и впредь. На нем мне довелось испытать самые страшные минуты моей жизни, и я категорически против того, чтобы они повторились. Вот так-то. Теперь вам известны все обстоятельства моей встречи с призраком… Если это был призрак. В одном я могу быть окончательно уверен — эта тварь была мертвой.

Роберт Артур

День чудес

Дэнни сидел на корточках на верхних ступенях лестницы и прислушивался к разговору взрослых, собравшихся внизу в гостиной. Он не должен был находиться здесь. Ему следовало быть в постели, так как он все еще болел ветрянкой.

Но когда все время лежишь в кровати, начинаешь чувствовать себя таким одиноким, и поэтому он просто не мог противиться искушению потихоньку выбраться из спальни, прокрасться по коридору к лестнице, уютно устроиться на ней в своей теплой шерстяной пижаме и послушать, о чем говорят папа, мама, сестра, дядя Бен и тетя Анна.

Папа — все звали его доктором Норкроссом и приходили к нему лечиться, когда заболевали, — и остальные играли в бридж. Сестра зубрила свою латынь, но не настолько усердно, чтобы не принимать участия в общей беседе.

В основном они разговаривали о других людях из Локаствилля, который был городком таким маленьким, что все в нем знали всех, ну, по крайней мере, знали достаточно хорошо, чтобы обсуждать.

— Локаствилль! — Это сказала мама и глубоко вздохнула. — Спору нет, городок наш замечательный, и речка в нем есть, и зелени много, и леса вокруг, и у Тома здесь прекрасная практика, но что за люди в нем живут! Вот бы что-нибудь однажды хорошенько встряхнуло их, чтобы они, наконец, поняли, какие они жалкие и ограниченные!

— Нетти Питерс, например, — сухо вставил папа. Дэнни знал мисс Питерс. Одна у нее забота — трещать направо и налево обо всем, что вынюхала о ком-нибудь. Только и делает, что шушукается. И все какие-то гадости норовит рассказать. — Она источник всех слухов и сплетен нашего городка. Если бы Господь вознамерился дать женщинам два языка, она была бы первой претенденткой.

Дядя Бен рассмеялся.

— Возможно, дела обстояли бы иначе, — заметил он, — если бы здесь был более активный денежный оборот. Если бы Джейкоб Эрл не владел прямо или косвенно половиной городка, тогда бы и жизнь в нем была живее. Но ведь почти все у него в должниках, потому и не отваживаются рты открывать.

— Странное дело, — проговорил папа, — как это некоторым удается наживаться за чужой счет. Такое впечатление, что все, к чему прикасается Джейкоб Эрл, начинает печатать для него деньги — деньги, так и выпрыгивающие из карманов других. Возьмите хотя бы этот участок с золотоносным песком, что он выкупил у Джона Уиггинса. Интересно было бы взглянуть на него, если бы все происходило наоборот.

— Но если уж говорить о настоящей скупости, — с негодованием воскликнула тетя Анна, — то здесь Люк Хоукс даст фору любому. Видела я однажды, как он покупал своим детям какие-то безделицы в магазине на Ярмарочной площади. Уж так он не хотел расставаться с деньгами, что можно было подумать, что они приклеены к его пальцам.

— Это еще вопрос, что хуже, — сказал папа, — скупость или лень. Впрочем, наверное, все же скупость. Ленивые люди, как правило, добродушные. Вот, например, Генри Джонс. Генри постоянно чего-нибудь хочет, но ведь и палец о палец не ударит, чтобы добиться этого. Если бы желания были лошадьми, у Генри было бы самое большое стадо по эту сторону Миссисипи.

— Но в Локаствилле есть и очень милые люди, — вступила в беседу сестра. — Мне без разницы, что там говорит старая сплетница мисс Питерс или эта напыщенная миссис Нортон. Я считаю, что мисс Эйвери, наша учительница английского и физкультуры, просто душка. Красавицей ее, конечно, не назовешь, но она очень миленькая. А стоит ей заговорить, в ее голосе так и слышится перезвон серебряных колокольчиков, и если бы этот Билл Морроу, сынок владельца фабрики, тренирующий нашу школьную футбольную команду, не был таким придурком, то он давно бы в нее влюбился. Она по нему с ума сходит, но слишком горда, чтобы это показать, а эта тупая Бетти Нортон так и увивается вокруг него, строит ему глазки да все восхищается, какой он прекрасный спортсмен.

— Если он женится на Бетти, — сказала тетя Анна, — наш городок может лишиться миссис Нортон. Ведь ее просто распирает от важности, что она жена президента банка и руководитель всей общественной жизни Локаствилля. Если она заполучит Билла в зятья и через него завладеет фабрикой Морроу, то раздуется еще чуть-чуть и полетит над городом, как воздушный шарик.

Все засмеялись, и беседа постепенно сошла на нет.

Мама заметила, как она не любит двуликую Минерву Бенсон, которая вроде бы всегда приветлива и доброжелательна, а за глаза только и делает, что перемывает всем косточки.

Сестра сказала, что мистер Уиггинс, владелец книжного магазинчика, очень милый и приятный человек и ему давно следовало бы жениться на мисс Уилсон, портнихе, тихой и невзрачной женщине, которая была бы прекрасной, как картинка, если бы ее внешность соответствовала ее душе.

Но этого никогда не случится, сказала сестра, потому что у мистера Уиггинса нет денег, и он ни за что не решится предложить ей руку и сердце, когда и себя-то прокормить толком не может.

Потом они опять увлеклись бриджем. Дэнни почувствовал слабость и решил быстренько вернуться в постель, пока мама не застала его на лестнице. На цыпочках он пробрался в спальню, как можно плотнее завернулся в одеяла, просунул руку под подушку и наткнулся на странную штуковину, которую нашел сегодня в старом сундуке, где хранил коньки, игрушки и прочие свои богатства.

Она была завернута в лоскут мягкой кожи, когда Дэнни обнаружил ее в самом углу на дне сундука. На коже выцветшими чернилами было написано имя: «Джонас Норкросс». Папиного дедушку звали Джонас, так что, может быть, эта штука когда-то принадлежала ему.

А представляла она собой маленький кусочек слоновой кости, заостренный с одной стороны и закругленный с другой, как будто его отпилили от кончика бивня. Только вдоль всей поверхности его закручивалась тоненькая спираль, отчего он немного был похож на домик улитки, и из-за этой спирали Дэнни думал, что бивень отпилили не у слона, а у другого животного, которое он однажды видел на картинке в книжке, — оно было похоже на лошадь, только над носом у него рос длинный рог. Он забыл, как это животное называлось.

Кость пожелтела от времени, а у основания ее был вырезан непонятный значок, очень сложный, весь состоящий из пересекающихся черточек. Может, это был китайский иероглиф. Джонас Норкросс служил капитаном на клипере и возил из Китая разные товары, так что, возможно, эта штука и китайская.

Лежа в постели, Дэнни крепко сжал в кулачке свое сокровище. Его гладкая поверхность приятно грела ладонь. Дэнни подумал о картинке в своей книжке о Короле Артуре и его рыцарях Круглого стола — на картинке была нарисована золотоволосая королева Гиневра. Наверное, эту картинку имела в виду сестра, когда говорила о том, какой красивой могла бы быть мисс Уилсон.

Разговоры взрослых иногда так трудно понимать — почему-то они всегда говорят то, чего не бывает на самом деле.

Дэнни зевнул. Да, а здорово было бы… Он зевнул еще раз, и мягкая усталость осторожно сомкнула его веки. Но еще до этого одна, последняя мысль лениво проплыла у него в сознании.

Как только она успела сформироваться, Дэнни показалось, что легкий и нежный ветерок прошелестел по комнате. Он всколыхнул занавеси и тихонько поскреб маленькими коготками оконное стекло. В какой-то момент Дэнни подумал, что в комнате кроме него есть еще кто-то. Но тут же все снова пришло в норму, и он, улыбнувшись своей веселой мысли, заснул.

В то утро Генри Джонса разбудил аппетитный запах жареного бекона. Он зевнул и с наслаждением потянулся. На комоде у противоположной стены стояли часы, но поворачивать голову, чтобы посмотреть на них, было для него занятием слишком утомительным.

Генри скосил глаза на пол и увидел, что яркие солнечные лучи едва коснулись коврика у кровати. Значит, уже девять, понял он.

На первом этаже громыхали кастрюлями. Марта уже давно встала и возится по дому. Опять будет ворчать, что он залеживается в постели!

— Ууууаааа! — от души зевнул Генри и отбросил одеяло. — Как бы я хотел просыпаться уже одетым!

Как будто в ответ на его зевок со стороны большого неухоженного сада, располагавшегося позади дома, раздался какой-то странный звук, более всего похожий на приглушенное ржанье. Не обратив на него внимания, Генри натянул брюки, рубашку, носки и туфли, повязал галстук, пригладил ладонями волосы и вприпрыжку помчался в столовую.

— Слава богу, встал! — приветствовала Генри его жена Марта, появившаяся в дверях с блюдом в руках в тот самый момент, когда он рухнул на стул. — К твоему сведению, уже десятый час. Если ты намеревался искать сегодня работу, то тебе давно уже следовало быть на ногах!

Генри озабоченно покачал головой, глядя, как она ставит перед ним тарелку яичницы с беконом.

— Пожалуй, сегодня я никуда не пойду, — пробормотал он. — Что-то чувствую себя неважно. М-м-м-м, вкусно пахнет! Но как бы мне хотелось хоть иногда побаловаться колбаской…

Из сада снова донеслось тихое ржанье, оставшееся незамеченным.

— Колбаса дорогая, сам знаешь, — сказала Марта. — Вот получишь хорошую работу, тогда и позволим себе, что захотим.

— Смотри, Хоуксы пошли, — сказал Генри, с любопытством рассматривая в окно важно вышагивавшего мимо их дома худого длиннолицего мужчину и торопливо семенившую за ним миловидную, но довольно бедно одетую женщину. — Наверное, Милли наконец уговорила его купить детишкам новую одежду. По-моему, не чаще раза в год ей удается заманить его в магазин.

— А глядя на него, можно подумать, что он доживает свои последние часы, — добавила Марта. — И только потому, что ему придется расстаться с четырьмя долларами. Ведь дешевле он нигде не найдет двух пар детских туфель! А какие замечательные у них мальчишки! И как только можно жалеть для них денег! Почти уверена, что, когда они едят, он попрекает их каждым куском хлеба!

— Эх, как бы я хотел иметь столько денег, сколько он накопил, — задумчиво пробормотал Генри, с завистью покачав головой.

С заднего двора донесся дробный перестук копыт. Однако Марта была слишком рассержена на Генри, чтобы заметить его.

— Тебе бы только хотеть, хотеть да хотеть! — воскликнула она. — Почему, интересно, у тебя никогда не возникает желания поработать?! О Генри, более несносных, чем ты, людей я в жизни не встречала!

— Да, Марта, я тебя недостоин, — тяжко вздохнув, согласился Генри. — Как бы я хотел, чтобы у тебя был достойный муж. Серьезно.

На этот раз ржание, издаваемое, несомненно, уже многими глотками, было слишком громким, чтобы не завладеть их вниманием. Пышнотелая жена Генри вздрогнула, озадаченно посмотрела на мужа и выбежала на кухню. Через мгновение он услышал ее пронзительный крик.

— Генри! Скорее сюда! На нашем заднем дворе полно лошадей! Ты только посмотри на это!

Новость была довольно неожиданной и потому без особого труда проникла в сознание Генри, затуманенное привычной для него утренней сонливостью. Примчавшись на кухню, он встал рядом с женой у окна и выпученными глазами уставился на двор позади дома.

Двор был забит — или, по крайней мере, им так показалось — животными. Марта назвала их лошадьми. Однако это были не совсем лошади. Но, с другой стороны, и не пони. Для лошадей они были слишком маленькими, а вот для пони, пожалуй, несколько крупноватыми. Кроме того, бока их покрывала очень уж длинная шерсть, буйные гривы безудержно развевались на ветру, а на вид они казались такими сильными и свирепыми, что, наверное, могли бы и тигра копытами забить.

— Будь я проклят! — воскликнул Генри, дрожащей рукой стирая с круглого лица крупные капли пота. — Хотел бы я знать, откуда взялись эти чудовища!

— Генри! — взвизгнула Марта, схватив его за руку. — Теперь их пять!

Только что их было четыре, скакавших по двору, тыкавшихся носами в останки автомобиля, на котором Генри когда-то ездил, пробовавших копытами на прочность деревянный забор, мешавший им вырваться на простор. Но теперь, действительно, их было пять.

— Ч-черт! — выдохнул Генри. Его кадык лихорадочно запрыгал вверх и вниз. — Наверное, мы неправильно посчитали. Как, по-твоему, они сюда попали?

— Но Что это за лошади, Генри? — взволнованно спросила Марта, продолжая крепко держать его за руку, как будто ища у него защиты, чего не случалось с ней уже несколько лет. — И кому же они принадлежат, а, Генри?

Генри положил руку на пухленькую талию жены и ласково прижал ее к себе.

— Хотел бы я это знать, Марта, — пробормотал он. — Хотел бы я это знать.

— Генри! — Теперь в ее голосе звучал неподдельный ужас. — Их уже шесть!

— Семь, — едва слышно поправил ее муж. — Две новые только что… как будто прямо из воздуха появились…

Раскрыв рты, они смотрели, как семь косматых пони беспокойно топтались по двору и беспрестанно тыкались носами в забор, как будто искали выхода из западни, в которую неожиданно попали.

Количество их не менялось. Хоть какая-то стабильность позволила Генри и Марте почувствовать себя немного увереннее.

— Генри, — сказала Марта строгим тоном, словно обвиняя в происходящем мужа, — тебе это не кажется странным? Таких лошадей сроду не бывало в Индиане.

— Может, это цирковые лошади, — предположил Генри, с восхищением разглядывая сильных животных.

— А может, они наши?

— Наши? — Челюсть Генри отвисла еще ниже. — Как они могут быть наши?

— Генри, — решительно сказала Марта, — тебе надо пойти и посмотреть, клейменые ли они. Я где-то читала, что любой может поймать дикую лошадь и заявить на нее свои права, если у нее нет клейма. А уж это наверняка дикие лошади, если я в них хоть что-нибудь понимаю.

Марта, разумеется, ничего не могла понимать в диких лошадях, поскольку никогда в жизни их не видела, но слова ее звучали вполне разумно. Муж ее, однако, не торопился бежать на задний двор.

— Слушай меня, Марта, — распорядился он. — Оставайся здесь и следи за ними. В сад никого не пускай. А я схожу на конюшню за Джейком Харрисоном. Он когда-то торговал лошадьми. Он точно сможет сказать, что это за порода, и определить, кто их хозяин.

— Хорошо, Генри, — согласилась его жена, и это, по меньшей мере за два последних года, был первый случай, когда они пришли к единому мнению. — Только ты не задерживайся. Умоляю, не задерживайся.

— Я мигом! — крикнул Генри уже на бегу и, даже не надев шляпы, выскочил из дома.

Джейка Харрисона, владельца платной конюшни, Генри сначала пришлось долго уговаривать, а потом чуть ли не силой тащить за собой. Но когда он подошел к окну кухни и выглянул в сад, от его былого скептицизма не осталось и следа.

— Боже ты мой! — с восторгом выдохнул Джейк. — Генри, где ты их раздобыл?

— Неважно, — ответил Генри. — Ты лучше скажи, кто они такие?

— Это монгольские пони, — уверенно ответил долговязый владелец конюшни. — Точно на таких лошадках гарцевали воины Чингисхана, когда завоевывали большую часть известного им мира. Я в книгах видел их изображения. Подумать только! Монгольские пони здесь, в Локаствилле!

— Ну, — сказала Марта, строго посмотрев на мужчин, — вы так и будете стоять или все-таки посмотрите, есть ли у них клейма? Или вы, два здоровых мужика, просто боитесь нескольких маленьких пони?

— Думаю, ничего они нам не сделают, — решился наконец владелец конюшни, — если мы будем действовать осторожно. Ну-ка, Генри, проверим, не отвык ли я обращаться с лассо. Миссис Джонс, можно мне воспользоваться этим мотком бельевой веревки?

Генри открыл дверь кухни и следом за Джейком Харрисоном вышел в сад. При их появлении семь лошадок — Генри был искренне рад, что за время его отсутствия их число не увеличилось, — перестали беспокойно топтаться по двору и, подняв головы, с любопытством посмотрели на мужчин.

Джейк завязал петлю на бельевой веревке и принялся раскручивать ее над головой. Пони зафыркали и предусмотрительно попятились к забору. Выбрав самую маленькую лошадку, Джейк метнул в нее лассо, и петля, к его удивлению, опустилась точнехонько на шею животному.

Ноздри пони тревожно затрепетали. Лошадь отступила назад, встала на дыбы и взволнованно забила в воздухе передними ногами, а шестеро остальных животных бросились врассыпную и поспешили ретироваться к дальнему забору сада.

Джейк Харрисон, крепко держа веревку, медленно приблизился к лошади. Та удивительно быстро успокоилась и без проблем позволила Джейку обнять себя за шею.

— Точно, чтоб мне пусто было! — возбужденно воскликнул владелец конюшни. — Это самый настоящий монгольский пони! Длинная шерсть ему необходима, чтобы защищаться от холода в горах Тибета. Так, а теперь посмотрим, есть ли у него клеймо. С этой стороны ничего. Ну-ка, покажи мне копыто.

Смирно стоявший пони без возражений позволил Джейку приподнять его левую переднюю ногу. Генри наклонился, внимательно всмотрелся в копыто и удивленно присвистнул.

— Смотри, Джейк! — закричал он. — У него есть клеймо! С моим именем! Эти красавцы мои!

Джейк присел рядом с ним на корточки. На копыте крошечными буковками было вырезано: «Генри Джонс».

Владелец конюшни выпрямился.

— Спору нет, Генри, они твои, — подтвердил он. — А теперь кончай водить меня за нос и признавайся, откуда они взялись.

Генри, еще секунду назад так и подпрыгивавший на месте от ликования, сразу поскучнел и растерянно покачал головой.

— Честно, Джейк, понятия не имею. Я и сам бы хотел знать… Осторожно!

Владелец конюшни едва успел отскочить назад. Между ним и Генри возник восьмой пони — так близко, что чуть было не сбил их с ног.

— От-ткуда… — пробормотал Джейк, отступая к калитке и дрожащими пальцами нашаривая задвижку. — От-тку-да…

— Да не знаю, говорю же тебе! — Генри не отставал от него ни на шаг. — Я сам бы хотел это… Нет! Не хочу! Ничего не хочу!

Полупрозрачный пони, появившийся перед ними, туманный и легкий, как сгустившийся дым, так же быстро растворился в воздухе.

Генри вытер мокрое от пота лицо.

— Ты видел то же, что и я? — спросил он, и Джейк, с трудом сглотнув, кивнул.

— Т-ты т-только захочешь чт-то-нибудь, и они сразу появляют-тся, — пробормотал он и, справившись, наконец, с задвижкой, толкнул калитку. — Давай-ка сматываться отсюда!

— Стоит мне что-нибудь захотеть… Разрази меня гром! — Генри сдавленно застонал. — Вот как они появились! Как только я говорил, что хочу что-нибудь… Ты думаешь… Ты думаешь…

Разинув рты, они уставились друг на друга. Владелец конюшни медленно кивнул.

— Боже ты мой! — прошептал белый как полотно Генри. — Никогда бы не поверил, что такое возможно. Как бы я хотел, чтобы все это…

В этот раз не успели слова слететь с его губ, как девятый пони, внезапно возникший прямо перед ними, радостно застучал по земле копытами.

Это было слишком. Генри развернулся и побежал прочь. Джейк ни на шаг не отставал от него. Последний пони, заинтересовавшись мужчинами, помчался за ними в погоню. Его братья, не желавшие оставаться взаперти, бросились следом, оглушая улицу радостным ржаньем.

Забежав за угол, Генри и Джейк оглянулись в тот самый момент, когда последнее животное, покинув задний двор Джонсов, выскакивало на Главную улицу. Утренняя тишина была взорвана пронзительными криками девяти вырвавшихся на свободу животных и громоподобным топотом тридцати шести копыт.

— Джейк, они обезумели! — воскликнул Генри. — Мы должны окружить их прежде, чем они успеют разнести тут все вдребезги. О Господи, как бы я хотел, чтобы все это оказалось сном!

Десятый пони, визгливо заржав и ударив землю копытами так, что в лицо мужчинам полетели комья подсохшей грязи, бросился вдогонку за сородичами.

Приблизительно в то самое время, когда Генри Джонс отправился на конюшню за Джейком Харрисоном, Люк Хоукс придирчиво ощупывал ткань детских костюмчиков длинными нервными пальцами.

— Это самое дешевое, что у вас есть? — спросил он и, получив утвердительный ответ (все продавцы Локаствилля знали Люка достаточно хорошо, чтобы сразу показывать ему только самые дешевые товары), удовлетворенно кивнул.

— Беру, — буркнул Люк Хоукс и неохотно потянулся к заднему карману брюк.

— Люк, тебе не кажется, что этот материал слишком тонкий? — заискивающим тоном проговорила Эмили Хоукс. — Прошлой зимой Билли постоянно простужался, а Нед…

Мужчина не потрудился ответить. Достав из кармана пухлый бумажник, он осторожно погрузил в него большой и указательный пальцы и выудил двадцатидолларовую банкноту.

— Возьмите, — протянул Люк деньги продавцу. — Таким образом, Эмили, — сказал он, повернувшись к жене, — я сэкономил тринадцать долларов сорок центов.

Взяв банкноту и начав поворачиваться, продавец в недоумении замер. Люк Хоукс по непонятной причине выхватил деньги у него из руки.

— Простите, что-нибудь… — начал продавец и замолчал. Явно раздраженный покупатель продолжал протягивать ему банкноту.

— Берите же, — недовольно распорядился он. — Не заставляйте меня ждать.

— Да, сэр, — пробормотал продавец и крепче ухватился за деньги. Однако ему не удалось забрать банкноту у Люка Хоукса. Продавец потянул деньги к себе. Рука Люка дернулась вперед. Скорчив возмущенную физиономию, Хоукс потянул руку на себя. Но деньги так и остались в ней.

— В чем дело, Люк? — спросила Эмили Хоукс. Муж бросил на нее исподлобья хмурый взгляд.

— Не знаю, клей на ней какой-то, что ли, — проворчал он. — Прилипла к пальцам. Сейчас, молодой человек, я дам вам другую.

Люк вернул двадцать баксов в бумажник, где они охотно расстались с его пальцами, и достал из него две десятки. Но и с ними ему никак не удавалось расстаться.

Люк Хоукс слегка побледнел. Переложил банкноты в левую руку. И хотя левой рукой он без проблем взял деньги из правой, продавец, сколько ни пытался, так и не мог получить банкноты у покупателя. Как бы крепко он ни хватался за них, он просто не мог оторвать их от руки Люка. Они казались настолько прочно приклеенными к пальцам Хоукса, как будто были его собственной кожей.

Щеки Люка залились густым багрянцем. Он всеми силами избегал встречаться взглядом с женой.

— Я… я просто не понимаю… — пробормотал он. — Подождите, я положу их на прилавок. А вы потом возьмете.

Он осторожно опустил на прилавок десятидолларовую банкноту, медленно раздвинул пальцы и потихоньку стал поднимать руку. К его безмерному ужасу листочек зеленой бумаги взмыл вверх вместе с рукой, намертво прилипнув к кончикам пальцев.

— Люк Хоукс, — строго провозгласила его жена, — это наказание тебе. Господь наложил проклятье на твои деньги.

— Тише! — взмолился Люк. — Посмотри, вон Нетти Питерс стоит и прислушивается. Сейчас побежит и такой чепухи всем…

— Это не чепуха! — воскликнула Эмили, притопнув ножкой. — Это правда. Теперь ты никогда не сможешь расстаться со своими деньгами!

Люк Хоукс побледнел так, что даже Эмили испугалась. Выругавшись вполголоса, он вытащил из бумажника все деньги и попытался бросить их на прилавок. С невыразимым облегчением он увидел, как одна из сложенных пополам зеленых бумажек отделилась от общей массы и легко выскользнула из его руки.

— Ага! — радостно воскликнул он. — Ничего подобного! Ну-ка, парень, глянь, сколько там!

Продавец развернул листочек.

— Это… это купон из коробки сигар, сэр, — выдавил он не своим голосом.

Люк Хоукс расстался с последней надеждой. Поразмыслив, он снова засунул все деньги в бумажник и, следя, чтобы пальцы его касались только кожи, протянул его жене.

— На, — распорядился он. — Заплати ему, Эмили.

Эмили Хоукс гордо сложила руки на груди и смело посмотрела в испуганные глаза мужа.

— Люк Хоукс, — твердо сказала она, и ее звонкий голос разнесся по всему магазину. — Восемь лет я вынуждена была терпеть постоянные унижения из-за твоей идиотской жадности. Теперь ты не можешь потратить ни цента своих денег. Ты умрешь с голоду, потому что не сможешь купить себе даже куска хлеба. Теперь ты целиком и полностью зависишь только от меня. Если я не куплю тебе чего-либо, будь уверен, никто другой тебе этого не купит. Все население нашего городка просто надорвет себе животы от смеха, видя, как ты с полными руками денег клянчишь у них еду. Но и ее они тебе не дадут.

Люк Хоукс знал, что будет именно так. Дрожа от волнения, он смотрел на жену, которая никогда раньше не осмеливалась разговаривать с ним таким тоном.

— Нет, — прошептал он. — Эмили, не говори так, прошу тебя. Вот, возьми все деньги, распоряжайся ими, как хочешь. Купи все, что нам нужно. Я предоставляю тебе право решать. Ты… если надо… если считаешь нужным, купи нашим мальчикам костюмчики подороже.

— Ты хочешь сказать, что с этого дня я буду заниматься семейным бюджетом? — строго спросила Эмили Хоукс. Муж согласно закивал.

— Да, Эмили, да, — подтвердил он. — Вот, возьми все. Прошу тебя, возьми.

Его жена взяла бумажник, легко расставшийся с руками Люка Хоукса, и пересчитала деньги.

— Пятьсот долларов, — задумчиво проговорила она. — Знаешь, Люк, выпиши-ка мне, пожалуй, чек на все деньги, что ты держишь в банке. Если мне теперь придется делать все покупки, то и деньги должны быть у меня.

— Чек! — с облегчением воскликнул Люк. — Точно! Мне не нужны деньги! Я расплачусь чеком!

— Попробуй, — предложила Эмили. — Боюсь только, что ничего у тебя не выйдет.

Люк попробовал. Чек тоже никак не желал расставаться с его пальцами. Он просто порвался пополам, когда продавец попытался взять его у Люка.

После этого ему оставалось только сдаться. Достав чековую книжку, он подписал незаполненный бланк, который с легкостью перекочевал в руки Эмили. Она самостоятельно вписала в него всю сумму, хранящуюся на банковском счету Люка, — двадцать тысяч долларов, как он вынужден был признать, едва выдавив из себя эту цифру.

Довольная собой, Эмили спрятала чек в вырезе платья.

— Теперь, Люк, — сказала она, — ты можешь спокойно отправляться домой. Я пойду в банк и переведу эти деньги на свой счет. А потом займусь покупками. Ты мне больше не нужен.

— Но как же ты одна донесешь все домой? — тихо промямлил Люк.

Эмили Хоукс была уже у двери, в которую секундой раньше выскочила возбужденная Нетти Питерс, спешившая разнести новость по городу. Эмили остановилась, повернулась к бледному и залитому потом мужу и одарила его ослепительной улыбкой.

— Я попрошу довезти их инструктора из салона, — ответила она. — Инструктора по вождению из автосалона, Люк. На машине, которую я куплю, когда улажу все вопросы в банке.

Мисс Уилсон оторвала от шитья удивленный взгляд, когда услышала топот копыт, простучавших по улице мимо ее маленького ателье.

Она успела только заметить, как что-то низенькое молнией пронеслось мимо окна. Не успев удивиться, она случайно наткнулась взглядом на свое отражение в большом зеркале, перед которым клиенты примеряли сшитые ею платья.

Ее полное имя было Элис Уилсон. Но прошли уже долгие годы с тех пор, как кто-либо называл ее Элис. В свои тридцать три она была серенькой и неприметной, как церковная мышь…

Но… нет! Мисс Уилсон, не веря глазам, рассматривала свое отражение. Она… она больше не была похожа на мышку! Теперь она была — о да, сомневаться в этом не приходилось — почти красавицей!

Забыв об отрезе ткани и иголке, которые по-прежнему держала в руках, Элис Уилсон с удивлением смотрела на женщину в зеркале — миниатюрную, со счастливей улыбкой на румяном лице, обрамленном длинными локонами золотых волос, локонами, от которых, казалось, исходило сияющее свечение.

У женщины в зеркале были мягкие и влажные красные губы, а ее голубые глаза обладали чистотой и глубиной небесной лазури. Элис Уилсон снова улыбнулась, не в силах сдержать свое радостное удивление. И женщина в зеркале опять улыбнулась ей в ответ.

Кончиками пальцев Элис осторожно прикоснулась к лицу. Что случилось? Может, это сон или обман зрения? Каким образом…

Она вздрогнула от неожиданности, услышав приближающиеся звуки торопливых шагов. В комнату вбежала раскрасневшаяся от возбуждения Нетти Питерс. При ходьбе она смешно выставляла вперед голову на тощей шее, отчего сразу становилась похожей на встревоженную курицу.

Ателье мисс Уилсон располагалось на Ярмарочной площади рядом с магазином, и потому обречено было стать местом первой остановки Нетти в ее круизе по городу. Наконец перед мисс Питерс был слушатель, с которым она могла поделиться новостью о проклятии Люка Хоукса.

— Мисс Уилсон, — выдохнула она с порога. — И что же вы думаете…

— Она думает, что ты явилась, чтобы растрезвонить о каком-нибудь скандале или рассказать очередную сплетню, — перебил ее пронзительный голос, похожий на скрежет напильника.

Голос, как ей показалось, доносился из ее собственного рта. Нетти Питерс подозрительно посмотрела на портниху.

— Мисс Уилсон, — строго проговорила она, — если вы предпочитаете практиковаться в чревовещании, вместо того… чтобы выслушать, что я собираюсь вам рассказать… — «Точно так же, как ты собираешься рассказать это всем остальным», — снова перебил ее второй голос, и Нетти Питерс едва не лишилась чувств — второй голос действительно раздавался из ее рта!

Она в панике схватилась обеими руками за горло, но, поскольку мозг ее был ослеплен ужасом, язык сам собой продолжал трещать о том, что она собиралась рассказать.

— Я видела Люка Хоукса… — «Точно так же, как ты видишь все, что тебя не касается», — взвизгнул пронзительный второй голос, легко заглушив ее обычную речь: — …В магазине на Ярмарочной площади, и там он с женой… — «занимался своим делом, что и тебе иногда не мешало бы». — …Покупал одежду для своих бедненьких голодненьких детишек, над которыми они просто измываются… — «Только последний идиот тебе поверит!» — …И когда мистер Хоукс попытался расплатиться с продавцом… — «А ты так и присматривалась, сколько у него денег», — …«То банкноты буквально прилипли к его пальцам», — «А ты никогда не задумывалась, что все жители этого городка были бы просто счастливы, если бы все твои слова прилипли к твоему горлу?»

Городская сплетница, обессилев, смолкла. Слова выскакивали из нее наперегонки, полностью лишая ее рассказ какого бы то ни было смысла, как будто два голоса старались перекричать друг друга. Она чувствовала в горле странное трепыхание. Как будто одновременно говорила двумя языками…

Мисс Уилсон озадаченно смотрела на нее, и Нетти Питерс только теперь впервые обратила внимание на необычайное свечение волос портнихи, на непривычную мягкость черт ее лица.

Бессвязные слова забились в горле старухи, просясь наружу. В глазах ее вспыхнул ужас. Она развернулась и, сдавленно всхлипнув, выбежала из ателье.

Пораженная Элис Уилсон все еще смотрела ей вслед, когда дверной проем заслонила другая фигура. Это был мистер Уиггинс, владелец убыточного книжного магазинчика, располагавшегося с противоположной стороны от ее ателье.

Обычно мистер Уиггинс был бледным и застенчивым. Из-за сильной сутулости и толстых линз очков он казался значительно старше своих тридцати восьми. Он постоянно улыбался, но это была робкая и осторожная улыбка человека, который просто не осмеливается не улыбаться от страха, что судьба окончательно отвернется от него.

Однако сегодня, в этот день странных происшествий, мистер Уиггинс стоял на удивление прямо. Его волосы были взъерошены, очки съехали набок, а глаза сияли от возбуждения.

— Мисс Уилсон! — воскликнул он. — Со мной случилось нечто невероятное! Я просто должен рассказать об этом кому-нибудь. Прошу вас, не сердитесь на меня за то, что я ворвался к вам так неожиданно!

Элис Уилсон взглянула на него и в тот же момент забыла о собственном странном перевоплощении.

— О нет! — ответила она. — Конечно же, я не сержусь. Я… я рада!

За окном простучали копыта, и раздалось пронзительное лошадиное ржанье, сопровождаемое взволнованными криками мужчин.

— Такое впечатление, что по городу бегает стадо диких пони, — поделился мистер Уиггинс с мисс Уилсон. — Один из них заскочил на тротуар и чуть было не сшиб меня с ног, когда я шел сюда. Мисс Уилсон, вы ни за что не поверите тому, что я хочу вам рассказать. Вы должны сами это увидеть. Только тогда вы не подумаете, что я сошел с ума.

— Что вы! Я бы никогда так не подумала! — заверила его мисс Уилсон.

Не слушая, что она говорит, мистер Уиггинс схватил мисс Уилсон за руку и буквально потащил за собой к двери. Щеки ее залил нежный румянец, когда мистер Уиггинс прикоснулся к ней.

Она выскочила вместе с ним из ателье, пробежала с дюжину ярдов по тротуару и, чуть запыхавшаяся, оказалась в полумраке его крошечного книжного магазинчика.

По пути она мельком успела заметить трех или четырех косматых пони, весело гарцевавших дальше по улице, и Генри Джонса с Джейком Харрисоном, которые пытались поймать их под улюлюканье собравшейся вокруг них толпы.

А уже в следующее мгновение мистер Уиггинс, дрожа от возбуждения, насильно усаживал ее в старое мягкое кресло.

— Мисс Уилсон, — торжественно начал он, — я сидел именно на этот самом месте, когда ко мне в магазинчик — было это не более пятнадцати минут назад — зашел Джейкоб Эрл. Вы прекрасно знаете, как он ходит — напыщенно и величаво, как будто вся земля ему принадлежит. Я знал, что ему от меня нужно. Он хотел получить тысячу долларов, которые я ему должен. Я занимал их, чтобы купить книги для магазина. А у меня… ну, в общем, у меня нет таких денег.

Если вы помните, когда в прошлом году умерла моя тетя, она оставила мне в наследство участок земли за рекой, который я потом продал Джейкобу Эрлу за пятьсот долларов. Он делал вид, что оказывает мне великое одолжение, покупая мою землю только ради того, чтобы я смог начать свое дело.

А потом на этой земле был обнаружен золотоносный песок, и теперь она стоит по меньшей мере пятнадцать тысяч долларов! Я случайно узнал, что об этом песке Эрлу давным-давно было известно. И несмотря на это, он продолжает требовать тысячу, которую мне ссудил.

— Да, о да! — воскликнула мисс Уилсон. — С него станется! И что же вы сделали, мистер Уиггинс?

Мистер Уиггинс пригладил ладонью торчавшие во все стороны волосы.

— Я сказал ему, что у меня нет денег. Тогда он снял перчатку — правую перчатку — и заявил, что если денег не будет и завтра, то он заберет вместо них все мои книги и движимое имущество. А потом он положил руку на моего медного китайского, божка. И догадайтесь, что случилось!

— О, что вы! — прошептала мисс Уилсон. — Ни за что не догадаюсь!

— Смотрите! — воскликнул мистер Уиггинс дрогнувшим голосом и торжественно приподнял большую тряпку, которой был накрыт какой-то предмет, стоявший на прилавке прямо перед мисс Уилсон. Этим предметом оказался маленький китайский божок, не более фута в высоту, сидевший в позе лотоса и державший на бедрах вместительную чашу.

По его медному лицу блуждала хитрая улыбка, а губы открытого рта были округлены, как будто божка застали врасплох в момент крайнего удивления.

На глазах у потрясенной мисс Уилсон изо рта маленького божка выкатилась золотая монета и с музыкальным звоном упала в чашу на его бедрах!

Элис Уилсон задержала дыхание.

— О, Джон! — сумела наконец выговорить она, впервые в жизни назвав мистера Уиггинса по имени. — Это… это деньги?

— Китайские деньги, — объяснил мистер Уиггинс. — Там их уже полная чаша. Каждую секунду у него изо рта выскакивает новая монетка. А первая появилась в тот самый момент, когда мистер Эрл положил руку ему на голову. Смотрите!

Обеими руками зачерпнув содержимое чаши, он поднес золотые монеты к лицу мисс Уилсон и высыпал их ей на колени. Она осторожно взяла одну и подняла к глазам.

По размеру монета была похожа на американский пятицентовик. В центре ее было проделано квадратное отверстие. По ребру монету опоясывали причудливые иероглифы. Золотой кружок был таким блестящим и новеньким, как будто только что вышел из-под печатного станка.

— А это настоящее золото? — взволнованно спросила она.

— По крайней мере, двадцать каратов! — заверил ее Джон Уиггинс. — Пусть это деньги китайские, зато каждая монета должна стоить не меньше пяти долларов за один лишь металл. И посмотрите — чаша опять наполовину полна!

Затаив дыхание и широко распахнув от удивления глаза, они наблюдали за маленьким ухмыляющимся божком. Каждую секунду — хоть по часам проверяй! — из его открытого рта выскакивала очередная золотая монетка.

— Как будто… как будто он сам их чеканит, — прошептал Джон Уиггинс.

— Это просто чудо! :— в восторге проговорила Элис Уилсон. — Джон, я так рада! Рада за вас. Теперь вы сможете расплатиться с Эрлом.

— Его собственными монетами! — весело ответил мистер Уиггинс. — Ведь все началось с того, что он положил на божка руку, так что, наверное, можно сказать, что это его монеты. Может, он нажал на какую-то тайную пружину, включившую механизм, который теперь выуживает монеты из нутра божка? Не знаю.

Но самое смешное в том, что он не смог их подобрать! Представляете, он сделал вид, что уронил несколько первых монет в чашу, но, когда протянул к ним руку, они сами по себе выскочили из чаши и покатились от него по полу. Вот тогда он, по-моему, перепугался. Схватил шляпу, перчатки и выскочил вон.

Вдруг Джон Уиггинс смолк. Он потрясенно уставился на мисс Уилсон, только сейчас заметив происшедшие в ней перемены.

— Вы… вы… — пробормотал он. — Вы знаете, что ваши волосы такого же цвета, что и эти монеты?

— О, что вы! — смущенно воскликнула мисс Уилсон и густо покраснела — ведь это был первый комплимент, который она услышала от мужчины за последние десять лет.

— Нет, в самом деле! — настаивал мистер Уиггинс. — Вы… вы просто прекрасны, Элис. Почему я никогда раньше не замечал, как вы прекрасны?! Вы прекрасны, как… как картинка!

Он заглянул ей в глаза и, не отводя взгляда, осторожно взял ее за руки, потянул к себе из кресла, и Элис, все еще румяная от радостного возбуждения, встала перед ним и так же прямо посмотрела на него.

— Элис, — сказал Джон Уиггинс, — Элис, я так давно знаю вас, но до сегодняшнего дня я был слеп. Наверное, постоянные тревоги и волнения ослепили меня. Иначе я бы давно заметил, как вы прекрасны, и понял то, что открылось мне только сейчас. Я знаю, что жених из меня незавидный, но… но, Элис, согласны ли вы стать моей женой?

Элис Уилсон тихо вздохнула и прижалась щекой к его плечу, чтобы он не увидел слез, выступивших у нее на глазах. Прежде счастье всегда ускользало от нее, но этот момент с лихвой компенсировал долгие годы ожиданий своего единственного принца.

Джон Уиггинс нежно обнял ее, не обращая внимания на хитрую усмешку маленького медного божка, с завидным трудолюбием продолжавшего чеканить золотые монеты…

Джейкоб Эрл тяжелыми шагами вошел в библиотеку своего особняка и слегка трясущимися пальцами запер за собой дверь.

Бросив шляпу, трость и перчатки в кресло, он схватил с письменного стола сигару и озабоченно раскурил ее, всеми силами стараясь подавить охватившее его волнение.

И действительно, как тут не разволноваться, если кладешь руку на холодное медное пресс-папье и чувствуешь, как эта штука буквально вздрагивает у тебя под ладонью, как живая, чувствуешь, будто по пальцам проносится слабый разряд электрического тока, а потом видишь, как эта железка ни с того ни с сего начинает выплевывать золотые монеты! Да любой бы на его месте еще и не так разволновался!

Золотые монеты — и Джейкоб Эрл почти со страхом посмотрел на свои пухлые белые ладони, которые жили собственной жизнью. Потому что, когда он попытался поднять деньги, они увернулись от него. Они от него просто сбежали!

Задрожав от негодования, он отбросил едва раскуренную сигару. Галлюцинация! Его, вероятно, загипнотизировали. Или Уиггинс придумал какой-то фокус, чтобы посмеяться над ним. Именно так — это был фокус!

И этот мозгляк осмелился шутить с ним! Ничего, когда Джейкоб с ним разделается, он… он…

Джейкоб Эрл не смог сразу придумать достойную кару. Да в этом и не было необходимости — сама мысль, что он сможет раздавить кого-то, принесла ему невыразимое облегчение. Позже он решит, как заставить Уиггинса расплатиться с ним сполна.

А сейчас пора было приниматься за работу. Пора провести инвентаризацию сейфа. Нет более верного средства для успокоения расшатанных нервов, чем заботливое перекладывание с места на место и ласковое поглаживание долговых обязательств, акций и золотых слитков.

Он набрал комбинацию цифр на кодовом замке сейфа, с трудом открыл массивную внешнюю дверь, отомкнул ключом внутреннюю дверцу и первым делом достал тяжелый стальной ящик, запертый на внушительных размеров висячий замок.

Тяжелый, потому что в нем хранилось то, чего у человека никогда не может быть слишком много, — золото. Слитки чистого золота стоимостью пятьсот долларов каждый. А всего их тут было на пятнадцать тысяч долларов.

Он владел ими задолго до того, как правительство запретило хранение золота частным лицам. Плевать на правительство — он будет владеть ими всегда! А если все же придется продать, он поклянется, что просто забыл о них, а потом обнаружил совершенно случайно.

Джейкоб Эрл сдвинул крышку с ящика, хранившего его золотой запас. И в ту же секунду его обычно красное лицо вдруг стало мертвенно серым. В верхнем ряду не хватало двух слитков!

Но ведь никто не мог открыть сейф! Никто, кроме него самого. Просто невозможно, чтобы вор…

В следующее мгновение его лицо из серого стало пепельно-белым. Задержав дыхание, он смотрел в ящик и не верил тому, что видит. Прямо на его глазах исчез третий слиток. Растворился в воздухе! Как будто невидимая рука сомкнулась на нем и умыкнула из ящика!

Но это невозможно! Так не бывает!

Словно в ответ на его мысли исчез четвертый слиток. Охваченный яростью и страхом, Джейкоб Эрл положил обе ладони на оставшиеся в ящике желтые бруски и навалился на них всем своим весом.

Через пару секунд он почувствовал, как прямо из-под пальцев у него выскользнул пятый слиток драгоценного металла. Только что он ощущал его ладонью и вдруг — пшик! Пустота! Как и не было!

Издав хриплый стон, Джейкоб Эрл бросил ящик на пол. Спотыкаясь, он побрел через всю комнату к телефону и набрал номер.

— Доктор? — выдохнул он. — Доктор Норкросс? Это Джейкоб Эрл. Я… я…

И замолчал. Этого не может быть. Это безумие. Если он кому-нибудь расскажет…

— Э… нет, ничего, доктор, — пробормотал он. — Простите, что побеспокоил вас. Все в порядке.

Джейкоб Эрл положил трубку и сел на пол. Там он и просидел остаток дня, обливаясь холодным потом и наблюдая, как блестящие желтые слитки, разбросанные вокруг, один за другим растворяются и исчезают без следа.

В другой части города другая дрожащая рука тоже потянулась к телефону и, будто наткнувшись на невидимую преграду, отпрянула. Рука Минервы Бенсон. Минерва Бенсон обнаружила постигшую ее трансформацию еще утром, едва выбравшись из постели. Теперь на затылке у нее располагалось застывшее и безжизненное лицо. Узкое, злобное, перекошенное лицо гарпии.

В очередной раз поднесла она к нему трясущиеся пальцы в безумной надежде, что второе лицо исчезло. Увы, оно по-прежнему оставалось на месте. Тогда Минерва заперла двери, задернула шторы и свернулась калачиком на диване.

Она не могла никому звонить. Потому что никто не должен видеть ее такой. Никто. Даже доктор…

Нетти Питерс, примчавшись домой, забилась в угол и тоже боялась прикоснуться к телефону.

Боялась, что этот едкий и пронзительный второй голос начнет трещать и тараторить, как только она попытается попросить доктора Норкросса приехать.

Дрожа от страха, она ощупала горло скрюченными пальчиками, похожими на маленькие коготки. И ей показалось, что она чувствует, как внутри что-то шевелится, будто живое…

Миссис Эдвард Нортон гордо плыла по тенистой улице к центру Локаствилля с величавостью фрегата, входящего в гавань под полными парусами.

Эта была весьма пышнотелая — ладная, как она сама предпочитала о себе думать — женщина, одевавшаяся в самых дорогих магазинах. Одевавшаяся, вне всяких сомнений, лучше всех других женщин городка, как того требовал ее статус руководительницы общественной жизни Локаствилля, пользовавшейся огромным и неоспоримым влиянием.

И сегодня она была полна решимости этим влиянием воспользоваться. Она собиралась изгнать Дженис Эйвери с должности учительницы средней школы.

Вчера вечером, проезжая мимо дома девушки, она совершенно отчетливо видела, как та курила, сидя за письменным столом. И это человек, который во всем должен быть примером своим ученикам!

Миссис Нортон плыла по улице, кипя от негодования. Несколько минут назад она попыталась зайти к Минерве Бенсон. Минерва была членом школьного попечительского совета. Однако она сказала, что болеет, и даже не впустила миссис Нортон в дом.

Тогда она направилась к Джейкобу Эрлу, тоже члену попечительского совета. Но и он оказался больным.

Это было очень странно.

Теперь она шла к доктору Норкроссу. Он был председателем попечительского совета. Не тот, конечно, человек, которого она хотела бы видеть на этом посту…

Миссис Нортон остановилась. Последние несколько секунд она испытывала странное ощущение нездоровой легкости. Может, и она тоже заболела? Вот и теперь — какое-то головокружение…

Нет, с ней все в полном порядке. Наверное, она шла слишком быстро и оттого почувствовала себя нездоровой.

Миссис Нортон продолжила путь. О чем это она думала? Ах да, о докторе Норкроссе. Способный, возможно, специалист, но жена его одевается так… так немодно…

Она опять остановилась. Вдоль улицы прошелестел едва ощутимый ветерок, чуть было не сваливший миссис Нортон с ног. Она покачнулась, переступила с ноги на ногу, но удержалась на месте.

Миссис Нортон поспешно ухватилась за фонарный столб, так кстати оказавшийся рядом. По крайней мере, теперь ее не раскачивало ветром из стороны в сторону. Но…

Она с изумлением уставилась на свои пальцы. Они стали какими-то распухшими, раздутыми…

Прежде удобные кольца больно впивались в них. Может, она заразилась какой-то ужасной…

И вдруг все мысли вытеснило ощущение странного неудобства и напряженности, заполнившего собой, как ей показалось, все ее тело. Ощущения, что она сдавлена со всех сторон собственной одеждой.

Свободной рукой она принялась лихорадочно ощупывать себя, сначала с удивлением, а затем и с ужасом. Ее одежда сидела на ней так плотно, как оболочка на сосиске! Ее одежда странным образом съежилась! Съежилась до такой степени, что уже препятствовала нормальному кровообращению!

Нет, не так. Все наоборот. Это она сама увеличилась в объеме! Раздулась во все стороны! Заполнила собой одежду, как надутый воздушный шарик!

Корсет невыносимо сдавливал диафрагму, мешая дыханию. Она просто не могла наполнить легкие воздухом.

Несомненно, она заразилась какой-то ужасной болезнью. Вот что случается, когда долго живешь в таком мерзком, отвратительном городишке, как этот Локаствилль, среди тупых и невежественных людей, которые носят бижутерию и…

В этот момент лямки корсета миссис Нортон не выдержали. Она физически чувствовала, как надувается, распухает, раздается в стороны. Руки ее превратились в пухлые колбаски, которыми уже невозможно было управлять. А в следующую секунду ее платье расползлось по швам.

Веселый ветерок игриво подтолкнул ее, и она принялась раскачиваться взад и вперед, как пьянчужка, выбравшийся из любимой забегаловки.

Распухшие пальцы выпустили фонарный столб, и миссис Нортон начала медленно, но неотвратимо подниматься в воздух, подобно выпорхнувшему из руки ребенка воздушному шарику.

Она закричала. Оглушительно и пронзительно. Но из горла вырвался лишь тонкий писк, способный преодолеть не более двадцати ярдов. Это было немыслимо. Это было невозможно!

И тем не менее все это происходило наяву.

Вот она уже в десяти футах над землей. А теперь — в двадцати. На этой высоте она задержалась и стала медленно вращаться вокруг своей оси, взмахивая растопыренными руками, как испуганная курица крыльями, открывая и закрывая рот, как голодная золотая рыбка в аквариуме. Но не могла выдавить из себя ни звука.

Если ее сейчас кто-нибудь увидит!.. Господи, если ее сейчас кто-нибудь увидит!..

Но никого не было рядом. Улица была совершенно безлюдной. Домов на ней было мало, и все они располагались в глубине. Кроме того, все не обремененное срочными делами население Локаствилля сосредоточилось сейчас в центральной части города, где с раннего утра Генри Джонс и его добровольные помощники гонялись за стадом обезумевших пони.

Миссис Нортон, подталкиваемая легким ветерком, стала медленно дрейфовать в северо-западном направлении к границе города.

Попытавшись в отчаянии ухватиться за ветви деревьев, она добилась лишь того, что они оцарапали ее и разодрали чулки. Несколько раз вокруг нее облетела ворона, привлеченная удивительным зрелищем, затем удовлетворенно каркнула и поспешила по своим делам.

Бездомная собака, лениво гонявшая блох, развалясь на солнцепеке, увидела проплывавшую над ней тушу и некоторое время преследовала ее, оглушая окрестности раздраженным лаем.

Миссис Нортон побагровела от стыда и унижения. О господи, если только кто-нибудь ее увидит!..

Но никто не видел ее, а потому и не мог прийти на помощь. Теперь она уже не знала, молиться ли о том, чтобы, наконец, показалась хоть одна живая душа, или наоборот. По крайней мере, пока она жива и невредима. Может, ничего худшего ее и не ждет.

Но плыть вот так беспомощно по воздуху в двадцати футах над землей, распухшей до неузнаваемости, как воздушный шарик!..

До сих пор ветерок нес ее вдоль улицы, необычайно пустынной для этого времени суток, но внезапно изменил направление и подул в сторону фруктовых садов. Через несколько секунд прямо под миссис Нортон оказались верхние ветви старых сучковатых яблонь.

Одежда ее была изорвана в клочья, руки и ноги исцарапаны, вспотевшие волосы торчали во все стороны спутанными прядями. И ее страх попасться кому-нибудь на глаза постепенно стал уступать место отчаянию от осознания собственной беспомощности. Подумать только — ее, самую важную и значительную даму Локаствилля, носит по воздуху над фруктовым садом, как былинку, и каждая паршивая ворона и собака считают своим долгом обкаркать ее и облаять!

Миссис Нортон испуганно вздрогнула. Только что она поднялась еще на три фута.

И тогда она начала всхлипывать. Горькие слезы заструились по ее лицу. Она вдруг почувствовала себя такой жалкой и несчастной, что даже забыла о своей значительности. Она хотела только одного — спуститься на землю.

Она хотела вернуться домой, к Эдварду, который погладил бы ее по плечу и утешил, как это умел делать только он — когда-то много лет назад, — а она бы поплакала у него на груди и успокоилась.

Она была нехорошим человеком, и господь наказал ее за это. Ее распирало от гордости, и теперь ей приходится расплачиваться за свое тщеславие. Впредь, если все обойдется, она будет знать, как вести себя.

Как будто в ответ на мысленное раскаяние, она вдруг начала медленно снижаться. Прежде чем миссис Нортон успела заметить, что теряет высоту, она опустилась в густую крону вишни, переполошив возмущенно запричитавших малиновок.

И застряла.

Миссис Нортон провела в ветвях вишни достаточно времени, чтобы досконально оценить свое положение, и потому, не раздумывая, окликнула Дженис Эйвери, когда та проходила через сад, сокращая путь из школы домой.

Дженис Эйвери сняла миссис Нортон с дерева с помощью Билла Морроу, оказавшегося первым, кого ей удалось разыскать, когда она побежала в школу за помощью.

Билл как раз садился в машину, собираясь ехать на футбольное поле, где ему предстояло провести тренировку со школьной командой. Сначала он никак не мог понять, что хочет от него Дженис.

Впрочем, он не слишком вникал в смысл ее слов. Он просто слушал ее голос — мелодичный, нежный, приятный, в котором звучал тихий перезвон серебряных колокольчиков.

Потом, когда он, наконец, разобрался, в чем дело, то так и подскочил на месте.

— Не может быть! — воскликнул он. — Миссис Нортон собирала вишни и застряла на дереве? Поверить не могу!

Тем не менее он схватил лестницу и галопом помчался за Дженис, показывавшей дорогу. И действительно — в ветвях вишни сидела грузная зареванная женщина, в которой с трудом можно было узнать прежнюю миссис Нортон.

Через несколько секунд они спустили ее на землю. Миссис Нортон, не вдаваясь в излишние подробности, продолжала твердо придерживаться версии, которую она уже изложила Дженис.

— Я собирала вишни и вдруг… застряла.

Каким бы диким ни казалось это объяснение, оно все же было лучше правды.

Билл Морроу подогнал машину поближе, и вместе с Дженис они кое-как уложили в нее миссис Нортон, исцарапанную, потрепанную, грязную и заплаканную. Им удалось доставить ее домой так, что никто их не заметил.

Продолжая всхлипывать, миссис Нортон осыпала их словами благодарности и поспешила домой, где вволю выплакалась на груди изумленного мужа.

Билл Морроу промокнул вспотевший лоб и посмотрел на Дженис Эйвери. Ее нельзя было назвать красавицей, но… Было в ее лице что-то такое… Что-то удивительно привлекательное, манящее. А еще у нее был изумительный голос. Такой голос мужчина будет с удовольствием слушать до конца своих дней и никогда не устанет от него.

— Господи! — воскликнул он, садясь за руль автомобиля. — А ведь Бетти Нортон со временем станет точной копией своей мамаши! Фух! Дженис, вы знаете, что я, идиот? Я никогда раньше не задумывался… Впрочем, ладно, не обращайте внимания. Куда вас отвезти?

Он улыбнулся ей, и она ответила ему улыбкой, и тогда крошечные веселые лучики разбежались в стороны в уголках ее глаз и рта.

— Ну, — проговорила Дженис Эйвери, — у вас ведь тренировка…

— Тренировка отменяется! — решительно ответил Билл Морроу и включил передачу. — Нам необходимо поехать куда-нибудь и поговорить.

Дженис согласно кивнула и села рядом.

Красное солнце уже опускалось за горизонт, когда доктор Норкросс запер кабинет и легкой походкой направился домой.

Странный сегодня выдался день. Весьма странный. С самого утра по улицам носятся дикие пони, за которыми гоняется обычно вялый и апатичный Генри Джонс. Днем из своего кабинета доктор бросил случайный взгляд на окно находящегося напротив книжного магазина и совершенно отчетливо увидел, как там обнимались Джон Уиггинс и Элис Уилсон.

Затем был этот внезапно прервавшийся телефонный разговор с не в меру возбужденным Джейкобом Эрлом. А еще он увидел из окна, как мимо проехала миссис Люк Хоукс в новеньком автомобиле, за рулем которого сидел молодой человек, определенно учивший ее вождению. Да, дела!..

Сегодня вечером ему о многом предстоит рассказать жене.

Плавное течение его размышлений внезапно прервалось, когда он проходил мимо заднего двора Генри Джонса, надеясь таким образом срезать путь домой.

У калитки ограничивающего задний двор забора собралась изрядная толпа горожан. Не меньше их, как показалось доктору Норкроссу, собралось и в доме, откуда они теперь возбужденно выглядывали в окна.

Генри и Джейк Харрисон, утомленно вытирая вспотевшие лица, осторожно заглядывали во двор через едва приоткрытую калитку. А над забором, как поплавки при обильном клеве, то и дело показывались головы целого табуна пони, оглашавших улицу жизнерадостным ржаньем.

— Ну что ж, Генри, — сказала его жена Марта, появившись из дома и растолкав окружившую мужа толпу, — лошадок загнать тебе кое-как удалось. Но чем же ты собираешься расплачиваться за ущерб, который они нанесли сегодня всему городу? Теперь, хочешь ты того или нет, а придется тебе устраиваться на работу. Если даже лошади во всем другом окажутся бесполезны, я им буду благодарна уже только за то, что они заставят тебя заняться делом!

Лицо Генри сияло таким вдохновением, какого доктору Норкроссу никогда прежде не доводилось замечать.

— Да, Марта, конечно! — возбужденно воскликнул он. — Я знаю, что мне придется заплатить за все разрушения. Но мы с Джейком уже придумали, что сделаем с этими парнокопытными разбойниками. Знаешь, какой у нас план?

Он повернулся так, чтобы все собравшиеся слышали его заявление.

— Мы с Джейком решили, что на его земле к югу от города устроим ферму для разведения скаковых пони! — провозгласил он. — Да, мы будем скрещивать этих диких красавцев с обычными скаковыми пони. Мы выведем новую породу, которую будет отличать скорость гончей, выносливость мула и сообразительность человека!

Все, кто видел сегодня, как эти восхитительные создания носились по городу, согласятся со мной, что они — прирожденные скакуны, и когда мы скрестим их с обычными пони, это будет что-то! Это будет что-то, доложу я вам! Я хочу… Нет, не хочу! Ничего не хочу! Ни капельки, ни грамма не хочу! И в жизни больше никогда ничего не захочу, обещаю!

Доктор Норкросс улыбнулся. Похоже, у Генри все начинает складываться.

Затем, с удивлением заметив, что солнце уже село, он заторопился домой.

В своей спальне на втором этаже Дэнни Норкросс с трудом выбирался из дремы, полной сновидений, — еще не проснувшись окончательно, он потянулся и нащупал маленький конус слоновой кости, с которым играл прошлым вечером, прежде чем уснуть.

Он нахмурился, вспоминая, как все было. Сначала он сидел на лестнице и подслушивал, о чем разговаривали внизу взрослые. Они наговорили так много странного и непонятного. О лошадях, о деньгах, о картинках. Потом он вернулся в постель. Поиграл немножко с этим кусочком слоновой кости. Еще тогда в голову ему пришла забавная мысль, что-то вроде пожелания…

Пожелания, едва промелькнувшего в его сознании, когда он уже находился между явью и сном, о том, чтобы все, что говорили папа, мама и остальные, вдруг исполнилось, потому что это было бы так смешно.

И он пожелал, чтобы — пусть хоть только на один день! — все мечты Генри Джонса превратились в лошадей, чтобы деньги прилипли к пальцам Люка Хоукса, чтобы Джейкоб Эрл прикоснулся к чему-нибудь, что стало бы чеканить деньги не для него, а для кого-то другого.

И чтобы у Нетти Питерс вырос второй язык, и чтобы у миссис Бенсон появилось второе лицо, и чтобы миссис Нортон раздулась и полетела, как воздушный шарик.

И чтобы мисс Уилсон действительно стала прекрасной, как картинка, и чтобы в голосе мисс Эйвери на самом деле звенели серебряные колокольчики.

Таким было его пожелание.

Но теперь, полностью проснувшись, он смотрел в окно на красное от заходящего солнца небо и никак не мог вспомнить, что же он пожелал…

Вжавшись в угол затемненной комнаты, Минерва Бенсон в сотый раз ощупывала затылок. Сначала с ужасом, потом с затаенной надеждой, а затем с невыразимым облегчением. Отвратительное лицо исчезло с затылка.

Но она будет помнить его, и эти воспоминания постоянно будут преследовать ее в кошмарных снах.

Нетти Питерс смотрела в зеркало расширившимися от страха глазами. Наконец она медленно отвела руки от горла. Странное дрожание в нем прекратилось. Теперь она снова могла разговаривать, не боясь, что ее перебьет мерзкий пронзительный второй голос.

Но в будущем, только начав что-нибудь рассказывать, она будет прерывать себя на полуслове в страхе, что он может вернуться.

— Я решила, Люк, — строго сказала миссис Люк Хоукс, — что нам нужно покрасить дом и поставить новую печь. А потом я повезу мальчиков куда-нибудь отдохнуть.

Нет-нет, не говори ничего! Не забывай, что деньги переписаны на мое имя, и я могу теперь распоряжаться ими, как захочу. Могу поехать в Калифорнию или еще куда-нибудь.

И я не собираюсь возвращать их тебе, что бы ты ни говорил!

Джейкоб Эрл сдавленно застонал. Только что с пола библиотеки исчез последний золотой слиток.

Джон Уиггинс повернулся к божку. Мелодичное позвякивание монет, продолжавшееся весь день, прекратилось. Божок все так же хитро усмехался, но больше не выплевывал изо рта золотые кружочки.

— Он выдохся, — сообщил молодой человек раскрасневшейся и счастливой Элис Уилсон. — Но нам и так достаточно, правда? Посмотри, сколько денег из него высыпалось! Здесь, по-моему, их не меньше, чем на пятнадцать тысяч долларов! Элис, мы отправимся в путешествие вокруг света! И отвезем его в Китай, ведь там его родина. Он заработал такую награду.

Билл Морроу остановил машину у озера, окрашенного красными бликами заходящего солнца, и повернулся к сидевшей рядом с ним девушке. Его рука уже лежала на плече Дженис Эйвери.

Поэтому ему не составило большого труда притянуть ее к себе и поцеловать крепко и умело.

Дверь в спальню Дэнни тихо приоткрылась. Он услышал, как в комнату входят папа и мама, но притворился спящим.

— Он весь день дремал, — проговорила мама. — Даже за завтраком носом клевал. Наверное, прошлой ночью совсем не спал. Но температуры не было, и вообще вел он себя спокойно, поэтому я и не стала тебе звонить.

— Ну-ка, посмотрим, как он сейчас себя чувствует, — сказал папа, и Дэнни, пытавшийся с закрытыми глазами вспомнить свое вчерашнее желание, открыл их.

Папа стоял рядом, наклонившись над кроватью.

— Как поживаешь, сынок? — спросил он.

— Отлично! — ответил Дэнни и попытался сесть. — Смотри, что я вчера нашел в своих игрушках! Что это, па?

Доктор Норкросс взял в руки конус из слоновой кости и внимательно осмотрел его.

— Вот это да! — воскликнул он, обращаясь к жене. — Дэнни нашел древний китайский талисман, который мой дед Джонас привез из своего последнего похода на «Звезде янки». Он подарил его мне тридцать лет назад. Сказал, что этот талисман принадлежал когда-то китайскому волшебнику.

Согласно легенде, если крепко сжать его и загадать одноединственное желание, то оно обязательно исполнится, но только при условии — и об этом написано китайскими иероглифами у основания, — что помыслы ваши чисты, дух невинен, а цели бескорыстны.

Я десятки раз пробовал что-нибудь загадать, но у меня так ничего и не получилось. Наверное, я был слишком эгоистичен, потому что все время просил велосипеды и тому подобное.

Держи, Дэнни, пусть он теперь будет у тебя. Береги его. Он очень древний; даже тот человек, который подарил его деду, не знал, сколько ему лет.

Дэнни осторожно взял талисман.

— Я уже загадал желание, папа, — признался он.

— Да? — Отец улыбнулся. — Ну и как, сбылось?

— Не знаю, — Дэнни сокрушенно пожал плечами. — Я не могу вспомнить, что загадал.

Отец усмехнулся.

— Значит, наверное, не сбылось, — решил он. — Ну, ничего страшного, загадаешь в другой раз. А если опять не исполнится, не расстраивайся. Просто храни его у себя и рассказывай друзьям легенду о нем. Ведь это красивая легенда, правда? Даже если это просто выдумка.

Вероятно, легенда действительно оказалась выдумкой. Потому что, когда Дэнни попробовал загадать желание в следующий раз, ничего не произошло. И в следующий, и в следующий, и еще много, много раз. Так что его попытки становились все реже и реже, а потом и прекратились вовсе.

Иногда ему становилось немного грустно оттого, что он не может вспомнить то, самое первое желание, которое загадал, засыпая.

Он так и не вспомнил его. Не вспомнил, даже когда из разговоров родителей узнал, что Элис Уилсон после замужества необычайно похорошела, а в голосе миссис Боб Морроу слышится звон серебряных колокольчиков.

Герберт Уэллс

Правда о Пайкрафте

Он сидит от меня не далее чем в десяти ярдах. Если я оглянусь через плечо, то смогу увидеть его. А если перехвачу его взгляд — обычно я буквально натыкаюсь на его взгляд, — то увижу в нем такое выражение…

Я бы назвал этот взгляд молящим… И в то же время подозрительным.

Да пошел он ко всем чертям со своими подозрениями! Если бы я хотел раскрыть его тайну, то уже давным-давно сделал бы это. Но я никому ничего не рассказываю, чтобы он мог чувствовать себя легко и непринужденно. Как будто такая жирная туша, как он, вообще способна чувствовать себя легко и непринужденно! Да и кто поверит мне, если я решу рассказать о нем всю правду?

Бедный наш, несчастный Пайкрафт! Необъемное желеподобное человекообразное! Самое жирное существо, когда-либо появлявшееся в клубах Лондона.

Вон он, сидит за маленьким клубным столиком в огромной нише у камина и набивает себе брюхо. Что это он там жует? Я украдкой смотрю на него и вижу, как он впивается зубами в очередную горячую булочку с толстым слоем масла, не сводя при этом с меня напряженного взгляда. Будь он проклят! Он еще имеет наглость пялиться на меня!

Все, Пайкрафт, хватит! Раз уж тебе больше нравится чувствовать себя униженным и оскорбленным, раз уж ты ведешь себя со мной так, как с человеком, не имеющим представления о чести, то я сейчас, немедленно и прямо перед твоими заплывшими глазенками напишу всю правду — чистую правду о Пайкрафте! О человеке, которому я помогал, которого я покрывал и который отплатил мне тем, что сделал для меня посещения клуба невыносимыми, абсолютно невыносимыми, вынудив постоянно видеть эти водянистые молящие глазки.

И вообще, почему он вечно ест?!

Итак, вот вам правда, только правда и ничего, кроме правды!

Пайкрафт… Я познакомился с ним в этой самой курительной комнате. В клубе я был молодым и взволнованным новичком, и он сразу это заметил. Я сидел в одиночестве, искренне жалея, что ни с кем здесь не знаком. И вдруг он подошел ко мне, колыхаясь подбородками и животом, что-то прохрюкал, опустил свою необъятную тушу рядом со мной на стул, повозился со спичками, раскурил сигару, а потом обратился ко мне. Я не помню, что он тогда сказал. Что-то насчет спичек, которые горят не так, как надо. Позже, беседуя со мной, он то и дело останавливал проходивших мимо официантов и все жаловался им на спички своим тоненьким женским голоском. Тем не менее между нами все же завязалось некое подобие разговора.

Он говорил на самые разные темы и, наконец, добрался до спорта. А от него перешел к моей фигуре и цвету лица.

— Вы, должно быть, хорошо играете в крикет, — предположил он.

Не скрою, меня можно назвать стройным и довольно смуглым, и хотя я ничуть не стыжусь того, что моя прабабка была чистокровной индуской, мне совсем не нравится, когда первый встречный начинает копаться в моей родословной. Так что можно, наверное, сказать, что я с самого начала отнесся к Пайкрафту с предубеждением.

Однако он завел разговор обо мне только лишь с той целью, чтобы перейти к собственной персоне.

— Полагаю, — сказал он, — что физическими упражнениями вы занимаетесь не более моего и едите, наверное, ничуть не меньше. — Как и все чрезмерно тучные люди, он воображал, что не ест практически ничего. — А ведь выглядим мы с вами, — тут он скосил губы набок, изобразив печальную улыбку, — совсем по-разному.

И после этого принялся рассказывать мне о своем ожирении, и о том, как он пытался избавиться от ожирения, и о том, как он будет пытаться избавиться от ожирения, и о том, что люди советовали ему, чтобы избавиться от ожирения, и о том, что делали другие, чтобы избавиться от ожирения. Я задыхался от его информации. Я чувствовал себя погребенным под горами мусора. Я уже начинал обвинять себя в его ожирении.

Каждому, пожалуй, приходится время от времени сталкиваться в клубе с подобным собеседником, но в конце концов я решил, что с меня достаточно. Слишком уж он был привязчив. Однако впоследствии его поведение ничуть не изменилось. Стоило мне зайти в курительную комнату, как он тут же, переваливаясь, торопился навстречу, а однажды даже плюхнулся за мой столик, когда я обедал. Иногда мне казалось, что его со мной связывает невидимая нить. Он был редкостным занудой, впрочем, его односторонняя тяга к общению, к счастью, не ограничивалась лишь мною. Но ко мне он проявлял особый интерес — с самой первой нашей встречи было в его поведении нечто такое… будто бы он знал, будто бы он был уверен по какой-то лишь ему известной причине, что я могу… что есть во мне какая-то важная для него исключительность, которой он до сих пор не встречал ни в ком.

— Я на что угодно готов, чтобы сбросить вес, — говорил он, — на что угодно, — а потом впивался в меня своими маленькими заплывшими глазками и тяжело дышал.

Бедный наш, несчастный Пайкрафт! Только что позвонил в колокольчик — не иначе, чтобы заказать еще одну булочку с маслом!

Однажды он решился перейти к сути.

— Наша фармакопея, — заявил он, — наша западная фармакопея — самая отсталая во всем мире. А вот на Востоке, как я слышал…

Он замолчал и уставился на меня. Как рыба, приникшая к стеклу аквариума.

Внезапно меня охватило раздражение.

— Послушайте, — воскликнул я, — кто рассказал вам о рецептах моей прабабки?

— Ну… — неопределенно протянул он.

— Каждый раз, когда мы встречаемся, — продолжал я, — а встречаемся мы совсем не редко, — вы делаете пространные намеки на мою маленькую тайну, которую я предпочитаю не предавать огласке.

— Что ж, — ответил он, — не буду отпираться. Вы правы. Я узнал о ней от…

— От Паттисона?

— Косвенно, — признал Пайкрафт, что, по моему мнению, было ложью.

— Паттисон, — сказал я, — принимал снадобье на свой страх и риск.

Он поджал губки и кивнул.

— Рецепты моей прабабки, — проговорил я, — штука довольно серьезная. Отец едва не взял с меня слово…

— Но ведь не взял?

— Нет. Но он предупредил меня. Он сам однажды воспользовался одним рецептом…

— Вот как! И вы думаете… А может — может, это был как раз тот рецепт?…

— Эти снадобья… — начал я, — даже сам их запах… Нет!

Но мы уже заговорили на эту тему, и потому остановить Пайкрафта было просто невозможно. Я всегда немного боялся, что, если слишком долго буду испытывать его терпение, он навалится на меня своей тушей и раздавит в лепешку. Признаю, что я проявил слабость. Но Пайкрафт довел меня до такого состояния, что я был готов отделаться от него любым способом. Меня так и подмывало сказать ему: «Давай, рискуй, если не боишься!» Та моя небольшая помощь Паттисону, на которую он ссылался, представляла собой совсем иное дело. В чем именно она состояла, к нашей истории отношения не имеет, но я знал совершенно точно, что тот рецепт абсолютно безопасен. В остальных рецептах у меня подобной уверенности не было, и я очень сомневался, что бездумное применение их не повлечет за собой непредвиденные осложнения.

А если Пайкрафт отравится?…

Должен признаться, что вероятность такого исхода показалась мне идеальным решением всех наших проблем.

Тем же вечером я достал из сейфа шкатулку сандалового дерева, сразу наполнившую комнату странными ароматами, и развернул сухо зашелестевшие кожаные листки. Господин, записывавший рецепты для моей прабабки, очевидно, испытывал определенную слабость к коже самого разнообразного происхождения, а почерк его был в высшей степени неразборчивым. Некоторые фрагменты я так и не смог прочесть, хотя в нашей семье из поколения в поколение относились к знанию языка хиндустани как к одному из обязательных аспектов образования, другие же были выражены в иносказательном стиле, не поддающемся расшифровке. Но все же довольно скоро мне удалось обнаружить нужный рецепт, и я еще долго сидел на полу, внимательно изучая его.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я на следующий день Пайкрафту, едва успев выхватить листок с рецептом из его жадно протянутой руки. — Насколько я понял, это рецепт для потери веса. («Ага!» — воскликнул Пайкрафт.) Я не на сто процентов уверен, но мне все же кажется, что я не ошибаюсь. В последний раз прошу вас прислушаться к моему совету и оставить эту затею. Потому что, знаете ли, мои предки по линии прабабки были народом весьма необычным. Вы меня понимаете?

— Я все же попробую, — ответил Пайкрафт.

Я откинулся на спинку кресла. Изо всех сил напряг воображение, но оно отказалось мне повиноваться.

— Как вы считаете, Пайкрафт, — спросил я, — на кого вы будете похожи, если станете худым?

Он оставался глух к моим доводам. Я взял с него слово никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминать в разговорах со мной его тучность. И только после этого вручил ему кусочек кожи.

— Отвратительная смесь, — сказал я.

— Не имеет значения, — ответил он.

Он впился в текст напряженным взглядом.

— Но… но ведь… — пробормотал он.

Только теперь он обнаружил, что рецепт написан не по-английски.

— Я сделаю для вас как можно более точный перевод, — сказал я.

И я выполнил обещание. После этого мы не разговаривали две недели. Стоило ему направиться ко мне, как я хмурился и демонстративно отворачивался, и он — надо отдать ему должное — не нарушал нашего соглашения. Однако к исходу второй недели он оставался таким же жирным, как и прежде. И он не выдержал.

— Я должен поговорить с вами, — сказал он. — Это несправедливо. Тут что-то не так. Я не чувствую никаких улучшений. Это не делает чести вашей прабабке.

— Где рецепт?

Он осторожно достал его из бумажника.

Я быстро пробежал глазами по списку.

— Яйцо брали тухлое? — спросил я.

— Нет. А надо было тухлое?

— Во всех без исключения рецептах моей прабабки, — ответил я, — это само собой разумеется. Если состояние или качество продукта специально не оговаривается, оно должно быть самым наихудшим. Это обязательное условие… Так, есть еще пара спорных моментов… Яд гремучей змеи был действительно свежим?

— Я купил гремучую змею в магазине Джамраха. Она обошлась мне…

— Это ваши проблемы. Так, и, наконец, последний пункт…

— Я знаю человека, который…

— Да. Хм. Насколько я понимаю, этот компонент ничем заменить нельзя. А собака здесь, по всей вероятности, подразумевается бродячая.

На протяжении следующего месяца я изо дня в день встречался с Пайкрафтом в клубе, и он оставался все таким же жирным и встревоженным. Он придерживался условий нашего договора, но временами срывался и укоризненно качал головой. Однажды он подошел ко мне и сказал:

— Ваша прабабка…

— Ни слова о моей прабабке! — перебил я его, и он послушно ретировался.

В какой-то момент мне показалось, что он отказался от дальнейших попыток похудеть с помощью рецепта моей прабабки, когда я краем уха услышал, как он жаловался троим новым членам клуба на свое ожирение и пытался выведать у них какое-либо радикальное средство. Но затем, совершенно неожиданно, мне принесли от него телеграмму.

— Мистер Формалин! — проорал у меня над самым ухом официант, протягивая телеграмму. Я взял ее и немедленно развернул.

«Ради всего святого, приезжайте. Пайкрафт».

— Хм, — произнес я, искренне порадовавшись, что, судя по всему, доброе имя моей прабабки было восстановлено, и пообедал с большим аппетитом.

Адрес Пайкрафта я взял у прислуги. Как оказалось, он занимал верхний этаж дома в Блумсбери, и я отправился туда, как только допил кофе. Не задержался даже, чтобы выкурить сигару.

— Мистер Пайкрафт? — спросил я, когда мне открыли.

Мне сказали, что он, вероятно, болен, так как не показывался уже два дня.

— Он ожидает меня, — сказал я, и меня пропустили наверх.

Я нажал на кнопку звонка у забранной решеткой двери.

Сам он во всем виноват, не стоило этого делать, сказал я себе. Человек, который жрет, как свинья, и выглядеть должен, как свинья.

Представительного вида дама с встревоженным лицом и в небрежно надетой шляпке подошла к двери и внимательно изучила меня через решетку.

Я назвался, и она открыла мне дверь, явно сомневаясь, что поступает правильно.

— Итак? — спросил я у нее, войдя в прихожую.

— Он сказал, чтобы вы проходили к нему, если придете, — ответила она, разглядывая меня по-прежнему подозрительно и не делая попытки показать, куда мне идти. Потом доверительно добавила: — Он заперся, сэр.

— Заперся?

— Заперся еще вчера утром и с тех пор никого не впускает к себе, сэр. И все время ругается. О господи!

Я повернулся к двери, на которую она бросала настороженные взгляды.

— Он там? — спросил я.

— Да, сэр.

— Так что же случилось?

Она печально покачала головой.

— Он постоянно просит еды, сэр. Причем тяжелой еды. И я только и делаю, что ношу ее ему. Свинину, сладкий пудинг, сосиски, хлеб… Все такое. Оставляю у двери и ухожу. Он так требует. А он забирает все, съедает и просит еще.

— Это Формалин? — раздался из-за двери трубный глас.

— Это вы, Пайкрафт? — прокричал я в ответ и постучал в дверь.

— Скажите ей, чтоб ушла.

Я сказал.

Потом до меня донеслось какое-то странное царапанье, как будто в темноте пытались нащупать ручку двери, сопровождаемое знакомыми стонами Пайкрафта.

— Все в порядке, — сказал я. — Она ушла.

Но дверь еще долго оставалась закрытой.

Наконец я услышал, как в замочной скважине повернулся ключ.

— Входите, — пригласил Пайкрафт.

Я взялся за ручку и открыл дверь. Естественно, я ожидал увидеть за ней Пайкрафта.

Однако, представьте себе, в комнате его не было!

Никогда в жизни я не испытывал такого шока. В гостиной его царил полнейший беспорядок, всюду среди книг и письменных принадлежностей валялись десятки пустых тарелок, стулья были перевернуты, но Пайкрафта…

— Закройте дверь, — услышал я его голос и только тогда увидел Пайкрафта.

Он висел в самом углу у меня над головой, как будто кто-то приклеил его к потолку. Лицо его было бордовым от негодования. Он тяжело дышал и яростно размахивал руками.

— Закройте дверь, — повторил он. — Если эта женщина пронюхает…

Я закрыл дверь, прошел на середину комнаты, повернулся и посмотрел на него.

— Если вы вдруг упадете, Пайкрафт, — заметил я, — то непременно свернете себе шею.

— Если бы! — пропищал он.

— Интересно, что же могло заставить человека вашего возраста и веса заняться столь сомнительной гимнастикой?

— Перестаньте, — буркнул он. — Ваша прабабка…

— Осторожно, — предупредил я.

— Нет, я все вам выскажу, — выдохнул он и снова замахал руками.

— Как, черт побери, вы там держитесь? — спросил я.

И тут вдруг до меня дошло, что он ни за что не держится, что он просто парит под потолком — так, должно быть, парил бы наполненный газом аэростат, если бы поместился в этой гостиной. Изо всех сил размахивая руками, Пайкрафт пытался оттолкнуться от потолка и спуститься ко мне по стене.

— Это все ваш рецепт, — задыхаясь, пыхтел он. — Ваша прабабка…

— Нет! — воскликнул я.

Продолжая спускаться, Пайкрафт неосмотрительно схватился за раму картины и сорвал ее со стены. В следующую секунду он снова взмыл к потолку, а картина благополучно приземлилась на диван. Неутомимый Пайкрафт предпринял новую попытку, выбрав на этот раз в качестве опоры камин.

Это было зрелище в высшей степени фантастическое: громадный, жирный, красный от напряжения мужчина, повиснув вверх ногами, пытался спуститься с потолка на пол.

— Это все ваш рецепт, — повторил он. — Слишком хорошо действует…

— То есть?

— Потеря веса. Почти полная.

И тут я, наконец, понял.

— Господи, Пайкрафт, — воскликнул я, — но ведь вам нужно было средство от ожирения! А вы всегда называли его весом! И рецепт этот был от веса.

Должен признаться, что это недоразумение развеселило меня. Мне даже стало немного жаль Пайкрафта.

— Давайте я помогу вам! — сказал я, и схватив его за руку, спустил на пол. Теперь он лихорадочно размахивал ногами, стараясь найти точку опоры. Я напоминал себе знаменосца в ветреный день.

— Этот стол из красного дерева, — сказал Пайкрафт, — и он очень тяжелый. Если бы вам удалось засунуть меня под него…

Мне удалось. Так он и торчал, покачиваясь, под столом, как попавший в капкан воздушный шарик, а я расположился напротив на мягком каминном коврике.

Я неторопливо раскурил сигару.

— Ну, — сказал я, — рассказывайте, что случилось.

— Я принял ваше снадобье, — ответил он.

— И как оно вам показалось?

— Не спрашивайте!

Представляю, какая это была гадость! Каждый компонент рецептов моей прабабки уже одним своим названием отвергает возможность взять его в рот, а если все их еще и перемешать!..

— Сначала я попробовал его только на язык.

— И?

— Через час я почувствовал себя легче и решил сделать глоток.

— Не может быть!

— Я зажал себе нос, — объяснил Пайкрафт. — А потом я стал становиться все легче и легче… и беспомощнее…

Вдруг все накопившееся отчаяние разом выплеснулось из него.

— И что же мне теперь делать?! — воскликнул он.

— Могу сказать наверняка, чего вам не следует делать, — заметил я. — Вам не следует выходить на улицу, потому что вы взлетите и станете подниматься все выше и выше. — Для наглядности я показал руками, как это будет выглядеть. — И тогда за вами придется посылать дирижабль, чтобы спустить на землю.

— Надеюсь, скоро его действие пройдет?

Я отрицательно покачал головой.

— Не думаю, что следует на это рассчитывать, — сказал я.

Тогда его охватил новый приступ ярости, и он стал колотить ногами стулья и пол. Он вел себя именно так, как, по моему мнению, и должен был вести себя громадный, жирный и сибаритствующий человек в подобных обстоятельствах, — то есть безобразно. Я, пожалуй, не стану упоминать те эпитеты, которыми он награждал и меня, и мою несчастную прабабку.

— Но ведь я не просил вас принимать снадобье, — возразил я.

Проявляя всю выдержку, на которую только был способен, и стараясь не обращать внимания на сыпавшиеся в мой адрес оскорбления, я устроился напротив него в кресле и попытался хоть как-то вразумить его.

Я старался объяснить, что своим непродуманным поведением он сам поставил себя в это незавидное положение, которое можно рассматривать как и вполне справедливое возмездие. Я сказал, что он слишком много ест. В этом он со мной не согласился, и некоторое время ушло у нас на бесплодные препирательства.

В своем упрямстве он был совершенно несносен, потому я решил оставить эту больную тему.

— Кроме того, — сказал я, — вы допустили грех эвфемизма. Вы сказали, что хотите избавиться не от жира, что было бы честно, но немыслимо для вас, а от веса. Вы…

Он перебил меня, заявив, Что сам все прекрасно понимает. Вопрос в том, что ему теперь делать.

Я предложил ему по мере возможностей приспособиться к новым условиям существования. Так мы перешли к практической, но весьма щепетильной стороне вопроса. Я предположил, что ему несложно будет научиться ходить по потолку на руках…

— Я не могу спать, промямлил он.

— Ну, это не проблема, заметил я. Можно привинтить сетку кровати к потолку, приклеить к ней матрас, пришить к нему с одной стороны простыни и пододеяльник с одеялом и застегивать их потом на пуговицы с другой стороны.

Я посоветовал ему поставить в известность о своем положении экономку, и после непродолжительных пререканий он вынужден был согласиться с целесообразностью такого шага. (Крайне забавно было потом наблюдать, с каким достоинством и сдержанностью восприняла эта женщина сообщенную ей новость.) В комнате необходимо поставить библиотечную стремянку, чтобы экономка без труда могла доставлять ему еду прямо на книжные шкафы. В порыве вдохновения я сделал гениальное изобретение, которое позволило бы ему спускаться на пол в считанные секунды. Для этого нужно было всего лишь разложить на книжных шкафах Британскую энциклопедию. Взял парочку томов, сунул под мышки — и спускайся себе! Сошлись мы во мнении, что стены придется снабдить металлическими скобами, чтобы он имел возможность, взявшись за них, удерживаться на любой требуемой ему высоте над полом.

Чем дальше мы продвигались в планировании его будущего образа жизни, тем больший интерес и участие я проявлял к обустройству его быта. Именно я позвал в комнату экономку и изложил ей специфику ее новых обязанностей. Именно я приспособил к потолку перевернутую кровать. В его квартире я безвылазно провел двое суток. Нужно сказать, что поработать руками я всегда любил и с отверткой был знаком не понаслышке, так что с удовольствием воплощал на практике в жизнь собственные изобретения: проложил по потолку электропроводку, чтобы ему удобно было вызывать экономку звонком, все лампочки перевернул вверх, чтобы свет их был направлен на потолок, и так далее. Заниматься всем этим мне было крайне интересно, но истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение я испытывал при мысли, что Пайкрафт, подобно громадной жирной мухе, навсегда теперь обречен ползать по потолку и по косякам дверей перебираться из одной комнаты в другую, и он теперь никогда, никогда, никогда не появится в клубе…

Однако случилось так, что я оказался жертвой собственной гениальности. Я сидел у камина, а он, устроившись в своем любимом углу, прибивал к потолку турецкий коврик, когда меня вдруг осенило.

— Господи, Пайкрафт! — воскликнул я. — Но ведь во всем этом нет никакой необходимости!

И, не успев тщательно просчитать, к каким последствиям приведет мое новое изобретение, я сообщил о нем Пайкрафту.

— Свинцовые пластины! — заявил я, собственноручно подписав себе приговор.

Пайкрафт чуть не прослезился.

— Я смогу снова ходить головой вверх… — простонал он.

И я выложил ему все как на духу, позабыв о собственном благополучии.

— Купите свинцовые пластины разного веса, — посоветовал я ему. — Пришейте их, сколько понадобится, к нижнему белью. Сделайте свинцовые вставки в подошвы обуви. Купите трость со свинцовым стержнем. Вы больше не заключенный в собственном доме, Пайкрафт, вы теперь снова свободный человек! Вы можете отправляться в путешествия…

И тут новая идея осенила меня.

— Теперь вы можете не бояться кораблекрушений! В случае катастрофы вы всего лишь слегка раздеваетесь, прихватываете кое-что из багажа на свое усмотрение и летите себе на все четыре стороны как вольная пташка…

От охватившего его восторга он выронил молоток, просвистевший в дюйме от моей головы.

— Слава богу! — проревел он. — Я снова смогу ходить в клуб!

Я сидел как громом пораженный.

— Да, сможете, — едва слышно пробормотал я, — конечно, сможете…

Он смог. И до сих пор может. Вон он сидит у меня за спиной и пережевывает — куда только все это помещается?! — уже третью булочку с маслом. И ни один человек во всем мире — кроме его экономки, конечно, и меня — не знает, что он практически ничего не весит. Сидит и подозрительно поглядывает на меня исподлобья. Ждет, когда я допишу. Чтобы потом перехватить меня. Подплыть своей колышущейся необъятной тушей…

Если я вовремя не улизну, он в сотый раз примется рассказывать, что он чувствует и что не чувствует, и каково это — ничего не весить, и что ему временами кажется, что действие снадобья постепенно прекращается. А потом заговорщически подмигнет заплывшим глазом и скажет: «Вы ведь никому не раскроете мою тайну, правда? Если кто-то узнает… это будет так неудобно… Вы поставите меня в неловкое положение… Человек моего возраста и комплекции ползает по потолку и все такое… Вы же понимаете?»

А теперь надо как-то незаметно скрыться от Пайкрафта, занимающего, по обыкновению, самое выгодное стратегическое положение между мной и дверью.

Генри Каттнер

Проблема квартирантов

Джекки предположила, что это канарейка, я же склонялся к мысли, что в клетке под покрывалом живет пара попугайчиков. Одной канарейке не под силу было бы производить столько шума. Кроме того, мне нравилось думать, что сварливый мистер Хенчард держит попугайчиков, потому что это абсолютно не вязалось с его характером. Но что бы наш квартирант ни держал в клетке на подоконнике своей комнаты, он ревниво оберегал это от любопытных глаз. Так что нам оставалось ориентироваться только на звуки.

А определить по ним что-либо наверняка было совсем не просто. Из-под кретоновой накидки доносилось шарканье, шуршание, шелест, временами раздавалось едва слышное и необъяснимое пощелкивание, а пару раз что-то стукнуло так, что вся клетка вместе с покрывалом затряслась на своей подставке из красного дерева. Мистер Хенчард прекрасно знал, что мы сгораем от любопытства. Но на слова Джекки о том, как это мило — держать в доме птичек, он лишь буркнул: «Глупости! Эта клетка вас не касается, так что оставьте ее в покое!»

Это нам, конечно, не понравилось. Никто нас раньше не подозревал в том, что мы любим совать нос не в свои дела, поэтому после такой отповеди мы даже не стали смотреть в сторону укрытой накидкой клетки. Кроме того, мы не хотели терять мистера Хенчарда. Заполучить квартирантов в то время было очень сложно. Наш маленький домик стоял на главной улице неподалеку от моря. Сам городишко насчитывал пару дюжин домов, бакалейную лавку, винный магазинчик, почту и ресторанчик Терри. Вот, пожалуй, и все. Каждое утро мы с Джекки садились в автобус и целый час добирались на нем на фабрику. Вернувшись домой, мы уже едва стояли на ногах. Держать прислугу мы не могли себе позволить, поэтому всю уборку делали сами.

А что касается питания, то мы были самыми постоянными клиентами Терри.

Зарплаты у нас были приличные, но до войны мы успели нахватать столько долгов, что нуждались в дополнительных средствах. Поэтому мы и сдали комнату мистеру Хенчарду. В стороне от оживленных трасс и при обязательной каждой ночью светомаскировке разжиться квартирантом считалось большой удачей. Мистер Хенчард показался нам человеком вполне нормальным. Он был уже далеко не молод, и мы решили, что можем не ждать от него неприятностей.

В один прекрасный день он появился у нас в городке, уплатил нам задаток и въехал в комнату. С собой у него был огромный кожаный саквояж и парусиновая дорожная сумка с кожаными ручками. Он был ворчливым маленьким старичком с крупной головой, охваченной скобкой жестких седых волос, и лицом, которое могло бы принадлежать отцу морячка Попая, разве что чуть более человечным. Он был не вредным, а скорее просто сварливым. Глядя на него, у меня складывалось впечатление, что большую часть жизни он провел в меблированных комнатах, занимаясь своими делами и попыхивая бесчисленными сигаретами, вставленными в длинный черный мундштук. Но он отнюдь не принадлежал к числу тех старичков, которые одним только своим видом невольно вызывают жалость. Совсем напротив! Он был небеден и вполне самодостаточен. Мы даже полюбили его. Как-то в порыве чувств я назвал его дедулей, но в ответ услышал такое, что потом краска долго заливала мое лицо при одном только воспоминании о его словах.

Некоторые люди рождаются под счастливой звездой. Это с полным правом можно было сказать о мистере Хенчарде. На улице он постоянно находил деньги. Стоило нам с ним сесть играть в покер, как на руках у него непременно оказывался стрит. О том, что он мухлевал, и речи быть не могло — просто ему везло.

Помню, однажды решили мы спуститься с утеса к пляжу по длинной деревянной лестнице. Мистер Хенчард столкнул ногой довольно большой булыжник, лежавший на одной из ступеней. Камень запрыгал вниз и вдруг в нескольких шагах перед нами легко проломил ступеньку. Дерево оказалось совершенно сгнившим. Не было никаких сомнений, что если бы мистер Хенчард, шедший впереди, наступил на эту гнилую перекладину, то неминуемо рухнул бы вниз и свернул себе шею.

В другой раз мы с ним вместе ехали в автобусе. Через несколько минут после того, как мы заняли свои места, двигатель вдруг заглох, и водитель вышел разобраться, в чем дело. А тем временем навстречу нам по трассе неслась машина, и как только мы остановились, у нее лопнул передний скат. Автомобиль на скорости занесло в кювет. Если бы не наша вынужденная остановка, то машина непременно врезалась бы в автобус. А так ни одна душа не пострадала.

Мистер Хенчард вел спокойную жизнь пенсионера. Днем, я думаю, он ходил на прогулки, а по вечерам большей частью сидел у окна в своей комнате. Мы стучались, конечно, когда нам нужно было зайти, чтобы убрать у него, и иногда он просил нас подождать. Потом он впускал нас, и мы слышали шуршание, доносившееся из клетки, накрытой кретоновой накидкой. Нас очень занимало, что же за птицу он там держит. Мы даже рассматривали вероятность того, что это феникс. Она никогда не пела. Только издавала всякие звуки. Тихие, непонятные и не всегда птичьи. К тому времени, когда мы возвращались с работы, мистер Хенчард всегда был в своей комнате. Не покидал он ее и во время уборок. А по выходным даже не ходил на прогулки.

Что же касается клетки…

Как-то вечером мистер Хенчард вышел из комнаты, попыхивая вставленной в мундштук сигаретой, и задумчиво оглядел нас.

— Хм, — сказал мистер Хенчард. — Вот что, мне нужно съездить по делам на север, так что с неделю или около того меня не будет. За комнату я заплачу.

— О, что вы! — попыталась возразить Джекки. — Мы можем…

— Ерунда! — рыкнул он. — Это моя комната. И я хочу за нее платить. Согласны?

Мы сказали, что согласны, и он одной затяжкой сделал свою сигарету наполовину короче.

— М-м-м-м. Теперь вот что, слушайте сюда. Раньше я всегда ездил на машине. Поэтому клетку брал с собой. В этот раз мне придется поехать на автобусе, так что взять ее я не смогу. Вы мне показались людьми надежными — не шпионите, вроде, не вынюхиваете. Соображаете, что к чему. Я оставлю свою клетку здесь, но не смейте даже прикасаться к накидке!

— Но канарейка… — пробормотала Джекки. — Она ведь умрет с голоду!

— Канарейка, говорите? — переспросил мистер Хенчард, сверля ее пронзительным взглядом. — Это не ваша забота. Я оставлю ей достаточно корма и воды. Все, что от вас требуется, это не приближаться к клетке. Убирайте в комнате, если посчитаете нужным, но к клетке не притрагивайтесь. Договорились?

— Да без проблем, — ответил я.

— Ну ладно, но только не забудьте, что я вам сказал, — рявкнул он.

Когда мы следующим вечером вернулись домой, мистера Хенчарда уже не было. Мы прошли к нему в комнату, где на кретоновом покрывале нас поджидала приколотая булавкой записка со словами «Не забудьте!» Из клетки доносилось легкое шуршание. А потом раздался едва слышный щелчок.

— Давай не будем брать в голову, — предложил я. — Первая в душ пойдешь?

— Да, — ответила Джекки.

«Шшшррр», — прозвучало в клетке. Но это были не крылья. «Бух!»

— Может, корма он оставил и достаточно, а вот вода уже наверняка закончилась, — сказал я на следующий вечер.

— Эдди! — прикрикнула Джекки.

— Хорошо, согласен, мне просто любопытно. Но, кроме того, я еще и не люблю, когда птицы погибают от жажды.

— Но мистер Хенчард сказал…

— Ладно, ладно, убедила. Давай сходим к Терри и узнаем, что там за ситуация со свиными отбивными.

Следующим вечером… В общем, в конце концов мы подняли покрывало. Я все же думаю, что нам было скорее не любопытно, а тревожно за обитавшее в клетке существо. Джекки сказала, что читала где-то о человеке, который истязал канарейку.

— Мы обнаружим ее там закованной в цепи, — предположила она, смахивая пыль с подоконника рядом с клеткой. Я выключил пылесос. «Уишшш… трот-трот-трот», — раздалось из-под накидки.

— Да… — пробормотал я. — Слушай, Джекки, может, мистер Хенчард не садист, а просто немного тронутый? Эта птичка или птички точно уже изнывают от жажды. Ты как хочешь, а я посмотрю.

— Нет! М-м-м-м… да. Давай вместе посмотрим, Эдди. Разделим ответственность.

Я потянулся к покрывалу, но Джекки поднырнула мне под руку и первой коснулась кретоновой ширмы.

И мы осторожно приподняли уголок покрывала. Что-то, как обычно, шуршало под ним, но, как только мы прикоснулись к накидке, все звуки под ней стихли. Я хотел только одним глазком взглянуть на то, что там внутри. Но рука моя сама собой продолжала поднимать покрывало. Краем глаза я видел, как она продолжает подниматься все выше и выше, но не мог остановить ее. Я был слишком занят для этого — я смотрел в клетку.

А в ней был… В общем, в ней был маленький домик. Он был изготовлен настолько тщательно, что казался настоящим. Крошечный домик, выкрашенный белой краской, с зелеными ставнями, но декоративными, не закрывающимися, потому что домик был очень современным. Подобные уютные и добротные дома иногда можно встретить в богатых пригородах. В малюсеньких окошках висели ситцевые занавески, а окна первого этажа были освещены. Но в тот момент, когда мы подняли покрывало, свет в них мгновенно померк. Причем его не выключили, а резко и даже раздраженно задернули плотные шторы. Это произошло очень быстро. У нас не было никаких шансов заметить, кто это сделал.

Я отпустил покрывало и шагнул назад, потащив за собой Джекки.

— К-кукольный д-домик, Эдди!

— А в нем живут куколки?

Я смотрел мимо нее на покрытую накидкой клетку.

— А нельзя… может быть… как ты думаешь… научить канарейку задергивать шторы?

— О господи! Эдди, слушай!

Из клетки доносились приглушенные звуки. Шуршание и почти неслышное постукивание. А потом царапанье.

Я решительно подошел к клетке и сдернул с нее покрывало. На этот раз я был начеку — я следил за окнами. Но шторы задернулись в тот самый момент, когда я моргнул.

Джекки осторожно прикоснулась к моей руке и кивнула на домик. На его покатой крыше возвышалась миниатюрная кирпичная труба, из которой медленно тянулась тонкая струйка бледного дыма. Дымок постоянно прибывал, но был настолько слабым, что я даже не смог уловить его запах.

— К-канарейки г-готовят к-кушать, — проговорила Джекки, давясь нервным смехом.

Некоторое время мы наблюдали за домиком, готовые к чему угодно. Если бы маленький зеленый человечек выпрыгнул вдруг из парадной двери и предложил нам загадать три желания, мы бы не слишком этому удивились. Однако не произошло абсолютно ничего.

Из крошечного домика в птичьей клетке не доносилось теперь ни звука.

И шторы оставались задернутыми. Присмотревшись, я убедился, что это сооружение было шедевром по части количества и качества присутствовавших в нем деталей. На малюсеньком крыльце перед парадным входом лежал миниатюрный коврик. В стену рядом с дверью была вделана кнопка электрического звонка.

Большинство птичьих клеток имеют съемные основания. Эта оказалась исключением. По пятнам от канифоли и тускло-серому металлу легко было определить те места, где клетку припаивали к основанию. Дверца ее тоже была запаяна. Указательный палец я еще мог кое-как просунуть между прутиками, а вот большой был для этого слишком толст.

— Какой миленький коттеджик, не правда ли, Эдди? — дрожащим голосом проговорила Джекки. — В нем, должно быть, живут такие маленькие ребятки…

— Ребятки?

— Птички. Эдди, в самом деле, кто же может в нем жить?

— Сейчас узнаем, — ответил я. Взяв авторучку, я осторожно просунул ее между прутиками клетки и попытался раздвинуть шторы ее кончиком. Как только мне это удалось, откуда-то из глубин комнаты в глаза мне ударил тонкий, как игла, но мощный луч электрического фонарика, на мгновение ослепив своей яркостью. Я от неожиданности отпрянул, и в ту же секунду штору вновь задернули.

— Ты это видела?

— Нет, твоя голова заслоняла, но…

В домике погасли все огни. Только тонкая ниточка дыма, заворачиваясь, тянулась из трубы, напоминая, что домик обитаем.

— Мистер Хенчард, наверное, сумасшедший ученый, — пробормотала Джекки. — Он уменьшает людей.

— Да еще и ускорителем частиц балуется, — поддакнул я. — У каждого сумасшедшего ученого обязательно есть ускоритель частиц для создания искусственных молний.

Я снова просунул авторучку между прутиками. Тщательно прицелился и нажал ее кончиком на кнопку электрического звонка. В домике раздался тихий перезвон.

Штора на одном из окон у двери стремительно колыхнулась, как будто кто-то выглянул из-за нее. Не знаю, не уверен. Все это произошло очень быстро, и я не успел никого заметить. Штора вновь висела неподвижно, и жильцы ничем не выдавали своего присутствия. Я звонил, пока не устал. Но, наконец, мне это надоело.

— Можно было бы попробовать разобрать клетку… — проговорил я.

— О нет! Мистер Хенчард…

— Ничего, — решительно сказал я, — когда он вернется, я потребую объяснить, что все это значит. Он не имеет права держать в доме эльфов. В его контракте на аренду это не оговаривалось.

— Да и контракта у него никакого нет, — возразила Джекки.

Я внимательно смотрел на крошечный домик в птичьей клетке. Ни звука, ни движения. Только дымок тихонько сочился из трубы.

В конце концов, у нас не было никакого права вламываться в клетку.

Может ли это считаться взломом? Я представил, как маленькие зеленые человечки с крылышками арестовывают меня за несанкционированное вторжение. Интересно, а есть ли у эльфов полицейские? И какие у них бывают преступления?

Я накрыл клетку накидкой. Через некоторое время под ней стали раздаваться тихие звуки. Шорох, стук, шелест, шелест, стук. И совсем не птичьи трели, оборвавшиеся так же внезапно, как и начались.

— О господи! — простонала Джекки. — Пойдем отсюда.

Мы сразу же легли спать. Мне снились орды маленьких зеленых человечков в полицейской форме, танцующих на радуге и распевающих веселые песенки.

Разбудил меня будильник. Я встал, принял душ, побрился, оделся, все это время не переставая думать об одном и том же. Об этом же думала и Джекки. Когда мы уже надели пальто, наши взгляды встретились, и я спросил:

— Ну что, посмотрим?

— Да. Боже мой, Эдди, ты думаешь, они тоже ходят на работу?

— Какая у них может быть работа? — раздраженно ответил я. — Раскрашивать лютики?

Когда мы на цыпочках вошли в комнату мистера Хенчарда, из-под кретонового покрывала не доносилось ни звука. Лучи утреннего солнца заливали подоконник. Я сдернул накидку. Домик был на месте. Шторы на всех окнах, кроме одного, были задернуты. Прижавшись щекой к прутикам клетки, я заглянул в открытое окошко, в котором слабый ветерок лениво покачивал ситцевые занавески.

Из окна на меня в упор смотрел громадный глаз.

Как позже рассказывала Джекки, ей показалось, что мне нанесли смертельный удар. Я как ошпаренный отскочил от клетки, вопя что-то невразумительное об ужасном, залитом кровью глазе, в котором не было ничего человеческого. Мы вцепились друг в друга и некоторое время крепкими объятиями восстанавливали душевное равновесие. Затем я отважился повторить попытку.

— О, — тихо пролепетал я, — это всего лишь зеркало.

— Зеркало? — переспросила Джекки.

— Да, большое, на противоположной стене. Больше мне ничего не видно. Ближе к окну не могу подвинуться.

— Посмотри на крыльцо, — сказала Джекки.

Я посмотрел. У двери стояла молочная бутылка — сами можете представить ее размеры. Фиолетовая. Рядом с ней лежала сложенная почтовая марка.

— Фиолетовое молоко? — спросил я.

— От фиолетовой коровы. Или бутылка крашеная. Эдди, а это что — газета?

Вы будете смеяться, но это была газета. Я напряг зрение, силясь разобрать заголовки. «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК» — кричала растянутая на всю полосу ярко-красная шапка, набранная громадным шрифтом почти в одну шестнадцатую дюйма высотой. «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК — ФОЦПА ОПЕРЕЖАЕТ ТУРА!» Больше мы ничего не смогли разобрать.

Я осторожно опустил на клетку кретоновое покрывало. Мы пошли к Терри и позавтракали, дожидаясь автобуса.

В тот вечер я еще по дороге домой решил, что мы сделаем в первую очередь. Убедившись, что мистер Хенчард еще не вернулся, мы прошли в его комнату, включили свет и прислушались к звукам, доносившимся из птичьей клетки.

— Музыка, — проговорила Джекки.

Она была такой тихой, что я ее почти не слышал, и, кроме того, это была не совсем музыка. Я даже не возьмусь описать, на что это было похоже. И все смолкло, как только мы включили свет. Бух, шррр, бззз, тррр — и тишина. Я сдернул покрывало.

Домик был погружен во мрак, все окна были плотно задернуты шторами. С крыльца исчезли газета и молочная бутылка. На входной двери висела табличка, на которой при помощи увеличительного стекла мы прочли: «КАРАНТИН! СЕННАЯ ЛИХОРАДКА!»

— Маленькие лгуны, — пробормотал я. — Готов спорить, нет у вас никакой сенной лихорадки!

Джекки нервно хихикнула.

— А у тебя сенная лихорадка бывает в апреле, правильно?

— Да, в апреле, когда все цвести начинает. Где моя ручка?

Я надавил на кнопку звонка. Шторка колыхнулась и вернулась на место. Мы с Джекки не успели заметить, кто ее пошевелил. Домик замер, даже дымок перестал подниматься из трубы.

— Боишься? — спросил я.

— Нет. Самой удивительно, но не боюсь. Какие-то высокомерные и неприветливые ребята там живут.

— Так вести себя с нами мы им не позволим, — сказал я. — Их дом находится в нашем доме, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Что будем делать?

Я взял авторучку и с большим трудом вывел дрожащей рукой «ВПУСТИТЕ» на белой поверхности входной двери. На более подробный текст просто не хватило места.

— Может, не стоило так писать, — предположила Джекки. — Мы ведь не хотим, чтобы нас впустили. Мы просто хотим их увидеть.

— Поздно уже менять. Я думаю, они и так догадаются, что нам нужно.

Мы молча смотрели на домик в птичьей клетке, а он, казалось, наблюдал за нами, встревоженный и немного раздраженный. Сенная лихорадка, подумать только!

В тот вечер больше ничего не произошло.

Следующим утром мы обнаружили, что мое послание было тщательно стерто с входной двери, что предупреждение о карантине по-прежнему оставалось на месте и что на крыльце на этот раз стояла бутылка зеленого молока, а рядом с ней лежала новая газета. Заголовок свежего номера гласил: «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК — ФОЦПА ЗНАЧИТЕЛЬНО ОПЕРЕЖАЕТ ТУРА!»

Труба лениво курилась дымком. Я позвонил. Никакой реакции. В прорези закрепленного у входной двери почтового ящика я разглядел крошечные конверты. Но сам ящик был заперт на замочек.

— Если бы мы узнали, кому эти письма адресованы… — проговорила Джекки.

— Или от кого они. Это меня занимает значительно больше.

Так ничего и не добившись, мы отправились на работу. Весь день я не мог отделаться от мыслей о домике и его загадочных обитателях и чуть не поджарил большой палец на сварочном аппарате. Когда вечером я рассказал об этом Джекки, она ответила, что ее тоже весь рабочий день навязчиво преследовали посторонние мысли.

— Давай плюнем на них, — предложила она в автобусе по пути домой. — Нам ведь ясно дали понять, что не желают с нами общаться, правда?

— Я не потерплю, чтобы в моем доме устанавливали порядки какие-то… какие-то сверчки! Кроме того, мы с тобой просто медленно свихнемся, если не выясним, кто живет в этом доме. Может, мистер Хенчард — колдун, как ты думаешь?

— Он просто чудовище! — с горечью воскликнула Джекки. — Уехал себе и бросил на нас своих эльфов!

Когда мы вернулись домой, в птичьей клетке, вероятно, как обычно, прозвучал неслышный сигнал тревоги, и к тому времени, как мы сорвали с нее покрывало, тихие и едва уловимые звуки уже успели смолкнуть. Сквозь опущенные жалюзи пробивались тоненькие лучики света. В почтовом ящике желтел конверт телеграммы.

Джекки побледнела.

— Это последняя капля, — пробормотала она. — Телеграмма!

— Может, и нет.

— Нет-нет, это телеграмма, я уверена. Умер чей-то дядюшка. Или чья-нибудь тетушка приезжает погостить.

— А объявление о карантине сняли, — заметил я. — Новое повесили. А на нем написано «ОКРАШЕНО».

— Еще бы. Ты ведь им своей ручкой всю дверь испортил.

Я опустил на клетку покрывало, выключил в комнате свет и взял Джекки за руку. Мы стояли и ждали. Через какое-то время раздалось: «Топ-топ-топ», — и сразу же послышался тонкий свист, как будто чайник закипел.

На следующее утро на крошечном крыльце стояли уже двадцать шесть бутылок желтого — ярко-желтого — молока, а рядом с ними лежала газета с броским заголовком: «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК — ТУР СОКРАЩАЕТ ОТСТАВАНИЕ ОТ ФОЦПЫ!» В почтовом ящике лежали письма, но телеграммы уже не было.

Вечером события разворачивались по заведенному порядку. Когда я снял покрывало, домик мгновенно погрузился в зловещую тишину. Мы чувствовали, что за нами настороженно наблюдают через малюсенькие щелки между шторами. Наконец, мы отправились спать, но посреди ночи я встал и попытался еще раз взглянуть на наших загадочных квартирантов. Нельзя, конечно, сказать, что я их видел. Но по всему выходило, что они там устроили развеселую вечеринку, однако тихая музыка и дробный легкий топоток смолкли, как только я приподнял покрывало.

Утром на крылечке стояла бутылка красного молока и лежал свежий номер газеты. Яркий заголовок сообщал: «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК — ФОЦПА УХОДИТ В ОТРЫВ!»

— Вся моя работа идет коту под хвост, — пожаловался я Джекки. — Я не могу сосредоточиться. Только и делаю, что думаю об этом домике!

— Я тоже. Надо как-то узнать, кто там живет, иначе надолго нас не хватит.

Я заглянул под покрывало. Штору на окне задернули с такой силой, что едва не сорвали с карниза.

— Думаешь, они на нас злятся? — спросил я.

— Конечно, — ответила Джекки. — Наверное, мы их до белого каления доводим. Мне так и кажется, что они сидят у себя в комнатках перед окнами, кипят от негодования и думают, когда же мы оставим их в покое. Может, нам так и следует поступить. Пойдем, все равно уже на автобус пора.

Я посмотрел на домик, и домик, как мне показалось, ответил полным раздражения и неприкрытой ненависти взглядом. Ну ладно. Мы поехали на работу.

Мы были уставшими и голодными, когда вечером вернулись домой, но сразу же, даже не раздеваясь, направились в комнату мистера Хенчарда. Тишина. Я включил свет, а Джекки тем временем сняла с клетки кретоновую накидку.

Вдруг она сдавленно вскрикнула. Я бросился к ней, ожидая увидеть маленького зеленого человечка на этом идиотском крылечке… Я был готов ко всему. Однако не заметил ничего необычного. Разве что над трубой не было дыма.

Джекки дрожащим пальцем показывала на парадную дверь. На ней висело крошечное, аккуратно выполненное объявление. Простое, лаконичное и недвусмысленное — «СДАЕТСЯ».

— О! О! О! — только и могла выдавить из себя Джекки.

Я смотрел на домик, разинув рот. Все окна были раскрыты, на них не осталось ни штор, ни ситцевых занавесок. Впервые мы смогли заглянуть в комнаты. Они были совершенно удручающе пусты.

Никакой мебели, абсолютно ничего. Только лишь несколько царапин на полированном паркете пола. На стенах — безупречно чистые обои, очень милые, со вкусом подобранные и разные в каждой комнате. Вероятно, жильцы покидали дом в спешке.

— Они съехали, — пробормотал я.

— Да, — согласилась Джекки. — Они съехали.

Внезапно меня охватило какое-то неприятное ощущение непоправимой пустоты в доме — не в этом кукольном домике в клетке, а в нашем доме. Знаете, так бывает, когда после веселого вечера в шумной компании возвращаешься домой, а там тебя никто не ждет.

Я обнял Джекки и крепко прижал к себе. Ей тоже было паршиво. Кто бы мог подумать, что малюсенькое объявление «СДАЕТСЯ» способно произвести такое убийственное впечатление?

— Что же скажет мистер Хенчард? — жалобно спросила Джекки, глядя на меня огромными от страха глазами.

Мистер Хенчард вернулся двое суток спустя. Мы сидели у камина, когда он вошел в комнату, поставил на пол свой огромный кожаный саквояж и внимательно оглядел нас, попыхивая сигаретой в черном мундштуке.

— Хм, — поздоровался мистер Хенчард.

— Здравствуйте, — тихо отозвался я. — Рады, что вы вернулись.

— Трепло! — буркнул мистер Хенчард и пошел к себе в комнату. Мы с Джекки переглянулись.

Он взревел так, что мы чуть не оглохли. Затем в дверном проеме появилось его перекошенное от ярости лицо.

— Кто вас просил совать туда свой нос?! — возмущенно воскликнул он. — Ведь я же предупреждал…

— Минутку! — перебил я его.

— Я съезжаю! — рявкнул мистер Хенчард. — Немедленно! — Голова его скрылась из виду, дверь захлопнулась, и в замочной скважине повернулся ключ. Мы с Джекки ждали, понурив головы.

Через минуту мистер Хенчард выскочил из комнаты, таща за собой свой неподъемный кожаный саквояж. Не обращая на нас внимания, он молнией пронесся к входной двери. Я попытался задержать его.

— Мистер Хенчард…

— Слышать ничего не желаю!

Джекки потянула его за руку, я схватился за другую. Совместными усилиями мы кое-как заставили его остановиться.

— Подождите, — сказал я. — Вы забыли вашу… э… птичью клетку.

— Это для вас она птичья клетка, — выпалил он. — Руки бы поотрывал! Можете оставить ее себе! Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы по всем правилам построить для них этот домик, и еще несколько месяцев, чтобы уговорить их въехать в него! А теперь вы все испортили! Они больше не вернутся!

— Кто? — выдохнула Джекки.

Если бы его взгляд мог воспламенять, мы бы уже давно сгорели.

— Мои квартиранты. Теперь придется начинать все заново… Но уж в следующий раз таких, как вы, я к ним и на пушечный выстрел не подпущу!

— Подождите, — пролепетал я. — Вы кто — в-волшеб-ник?

Мистер Хенчард хмыкнул.

— Просто я хороший мастер. Это все, что нужно. Обращайтесь с ними, как подобает, и они будут обращаться с вами так же. Но, — тут в глазах его сверкнула гордость, — не каждый знает, как правильно построить для них домик!

Казалось, он начал отходить, но мой следующий вопрос снова привел его в бешенство.

— Кто они?! — рявкнул он. — Маленький народец, разумеется. Называйте, как вам больше нравится. Эльфы, феи, гномы, домовые — имен у них хватает. Вот только жить они любят там, где тихо и спокойно, где к ним относятся с уважением, а не суют каждую секунду в окна свои любопытные носы! Смогли бы вы сами жить в такой обстановке? Ничего удивительного, что они съехали. Жаль… Квартплату они вносили вовремя… Впрочем, маленький народец всегда этим отличался, — добавил он.

— Квартплату? — едва слышно переспросила Джекки.

— Удачу, — ответил мистер Хенчард. — Везение. А чем, вы думали, они со мной расплачивались — деньгами, что ли? Теперь придется заново строить домик, чтобы вернуть мою особенную удачу.

Окинув нас хмурым взглядом, он рывком распахнул дверь и вышел из дома. Мы стояли на пороге и смотрели ему вслед. Автобус как раз въезжал на заправку, и мистеру Хенчарду пришлось побежать, чтобы успеть на него.

Успеть-то он успел, но прежде, споткнувшись на бегу, шлепнулся — носом в грязь.

Я молча обнял Джекки.

— Черт, — проговорила она. — Вот он уже и стал неудачником.

— Не неудачником, — поправил я. — Просто обычным человеком. Это когда сдаешь домик эльфам, сразу получаешь большую порцию дополнительных удач.

Мы сидели и молча смотрели друг на друга. Потом, не сговариваясь, встали и пошли в бывшую комнату мистера Хенчарда. Птичья клетка по-прежнему стояла на подоконнике. И домик был в ней. И объявление «СДАЕТСЯ».

— Пойдем к Терри, — предложил я.

У Терри мы засиделись дольше обычного. Глядя на нас со стороны, можно было подумать, что мы боимся возвращаться домой, потому что у нас поселились призраки. Однако в нашем случае все обстояло как раз наоборот. Никаких призраков у нас больше не было. Наш дом был угнетающе, отвратительно, непередаваемо пуст.

В полном молчании мы прошли по улице, поднялись по ступеням и отперли дверь. Сняли пальто и — не знаю, почему — так же молча направились в пустую комнату нашего бывшего квартиранта. Посмотреть в последний раз на домик, наверное. Клетка была накрыта накидкой, как мы ее и оставили, а из-под нее — шурх, клик, тррш! В домик вернулись квартиранты!

Задержав дыхание, мы на цыпочках вышли из комнаты и осторожно прикрыли за собой дверь.

— Все! — сказала Джекки. — Мы больше не будем заглядывать. Мы никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не посмотрим под эту накидку.

— Никогда! — подтвердил я. — Как ты думаешь…

Мы уловили едва слышимое бормотание, которое в действительности, вероятно, было безудержным пением. Это было просто замечательно. Чем свободнее они будут себя чувствовать, тем дольше у нас задержатся. Довольные, мы отправились спать.

На следующее утро зарядил унылый дождь, но он не мог испортить нашего радостного настроения. Нам казалось, что в окна льется ослепительный солнечный свет. Стоя под душем, я пел в полный голос. Джекки, сменив меня, тоже мурлыкала что-то веселое. Дверь в комнату мистера Хенчарда мы не открывали.

— Может, они любят подольше поспать, — предположил я.

В механическом цеху всегда стоит такой оглушительный грохот, что проезжающая мимо вас тележка, груженная необработанными чугунными болванками, как бы она ни громыхала, едва ли способна обратить на себя внимание. В три часа пополудни один из парней катил такую тележку по проходу в сторону склада, и я не видел и не слышал ее, пока не сошел спиной вперед с платформы своего строгального станка, поглядывая краем глаза за его перемещениями.

Эти громадные строгальные станки обладают колоссальной разрушительной силой. Они представляют собой массивные, залитые бетоном рамы, высотой чуть ниже пояса взрослого человека, по которым взад и вперед скользит по пазам огромное железное чудовище, являющееся рабочей частью станка.

Я шагнул назад с платформы станка, увидел приближающуюся тележку и проворно развернулся на одной ноге, чтобы не столкнуться с ней. Парень, кативший тележку, испугался, что собьет меня, и вильнул в сторону. Чугунные болванки начали вываливаться из тележки, я отскочил назад, потерял равновесие и, ударившись бедром о край рамы, кувыркнулся через голову. Приземлившись, я обнаружил, что прочно застрял в раме, и увидел, как на меня, стремительно увеличиваясь в размерах, надвигается рабочая часть станка. Я даже не успел сообразить, что это последние мгновения моей жизни.

Все закончилось в считанные секунды. Я барахтался в раме, пытаясь выбраться из нее, все кругом орали, станок приближался ко мне с кровожадным скрежетом, а чугунные болванки с гулким стуком прыгали по полу. Вдруг раздался оглушительный треск, сопровождаемый звоном и грохотом разлетающихся на кусочки механизмов. Станок остановился. Сердце у меня екнуло.

Переодевшись, я дождался Джекки, и мы поехали домой. В автобусе я рассказал ей, что случилось в цеху.

— Чистое везение. Или чудо. Одна из этих болванок попала в станок, причем именно в то место, куда было нужно. Станок — вдребезги, а я вот, как видишь, цел и невредим. Наверное, нам надо написать благодарственное письмо нашим… э… квартирантам.

Джекки закивала с фанатичной убежденностью.

— Да, Эдди, они расплачиваются за жилье везением. Как я рада, что они заплатили вперед!

— Разве что я теперь безработный, пока не отремонтируют станок, — заметил я.

Когда мы добрались домой, на улице вовсю бушевала гроза. Из бывшей комнаты мистера Хенчарда доносился такой грохот, на который никогда не были способны жильцы крошечного домика. Ворвавшись в нее, мы обнаружили распахнутое ветром окно. Я быстро закрыл его. Ветер сорвал и кретоновую накидку с клетки. Я поднял ее с пола и расправил, собираясь положить на место. Джекки стояла рядом. Мы взглянули на маленький домик, и мои уже протянутые руки с накидкой замерли на полпути. С входной двери исчезло объявление «СДАЕТСЯ». Из трубы густыми клубами поднимался черный дым. Шторы, как обычно, были плотно задернуты, но изменений хватало.

В воздухе стоял тяжелый запах готовящейся пищи — тушеная говядина и кислая капуста, мелькнула у меня дикая мысль. Не приходилось сомневаться, что источником этих удушливых ароматов был кукольный домик. На прежде всегда безукоризненно чистом крыльце громоздился переполненный мусорный бак, а рядом с ним валялся грязный ящик из-под апельсинов, доверху забитый миниатюрными пивными банками и пустыми бутылками. У двери стояла молочная бутылка с жидкостью ядовито-лилового цвета. Рядом с ней лежала утренняя газета. Судя по внешнему виду, это было совершенно другое издание. Яркие краски ее огромных заголовков определенно указывали на то, что наши жильцы стали выписывать желтую бульварную прессу.

От крыльца к углу дома протянулась веревка, на которую еще не успели вывесить для просушки выстиранное белье.

Я набросил на клетку покрывало и вслед за Джекки выскочил на кухню.

— Боже мой! — выдохнул я.

— Мы должны были попросить у них рекомендательные письма, — пробормотала она. — Это не наши квартиранты!

— Да, это совсем не те квартиранты, что у нас жили, — согласился я. — Точнее, не те, что жили у мистера Хенчарда. Ты видела этот мусорный ящик на крыльце?

— А бельевая веревка? — добавила Джекки. — Такая… такая неряшливая. — Она судорожно сглотнула. — Мистер Хенчард сказал, что они не вернутся.

— Да, но…

Она медленно кивнула, как будто начиная понимать, что происходит.

— Передумали? — предположил я.

— Не знаю. Только мистер Хенчард говорил, что маленький народец любит жить в спокойной и уважительной обстановке. А мы своим отношением вынудили их съехать. Мне кажется, что теперь у этой птичьей клетки — у этого района — плохая репутация. Добропорядочные эльфы здесь больше не поселятся. Теперь это… О господи! теперь это, наверное, что-то вроде трущоб.

— Ты с ума сошла, — проговорил я.

— Совсем нет. Точно, так и есть. Именно об этом и говорил мистер Хенчард. Он сказал, что ему придется строить новый домик. Уважаемые квартиранты не станут селиться в плохом районе. Мы заполучили неряшливых жильцов, только и всего.

Разинув рот, я молча смотрел на нее.

— Угу. Могу поспорить, что на кухне они держат миниатюрную козочку, — хмыкнула Джекки.

— Ну, — сказал я, — этого-то мы не потерпим. Я заставлю их убраться. Я… я налью воды им в трубу. Ну-ка, где чайник?

Джекки схватила меня за руку.

— Нет, ты этого не сделаешь! Мы не можем их выселить, Эдди. Не имеем права. Они заплатили нам вперед, — сказала она.

И тут я вспомнил.

— Станок…

— Именно, — подтвердила Джекки, продолжая крепко держать меня за руку. — Ты бы погиб сегодня, если бы тебе не сопутствовало немножко дополнительной удачи. Может, эти эльфы и неряхи, но за жилье они заплатили.

До меня стало доходить.

— Удача мистера Хенчарда проявлялась несколько иначе. Помнишь, как он столкнул булыжник на лестнице и тот провалился в гнилую ступеньку? Со мной получилось по-другому. Да, я упал на раму, а болванка перелетела через меня и остановила станок, но я теперь буду без работы, пока его не отремонтируют. С мистером Хенчардом не могло случиться ничего подобного.

— Его квартиранты были другого уровня, — сказала Джекки, печально покивав головой. — Если бы мистер Хенчард упал на раму, готова спорить, что просто полетели бы предохранители. У нас неряшливые жильцы, а потому и удача наша неряшливая.

— Ладно, пусть живут, — сказал я. — Лучше уж неряхи, чем совсем никого. Пойдем, что ли, к Терри?

Мы надели плащи и вышли из дома в холодный и сырой вечер. Буря бушевала как никогда. Я забыл взять фонарик, но мне не хотелось возвращаться за ним. Мы пошли вниз по улице, ориентируясь на слабые огоньки ресторана.

Тьма стояла кромешная. Ветер швырял в лицо струи дождя, заставляя щуриться и прятать глаза. Наверное, именно поэтому мы не заметили вовремя автобус, ехавший со светомаскировкой, и спохватились, только когда услышали прямо за спиной натужный рев его двигателя.

Я схватил Джекки за руку и потащил в сторону, но поскользнулся на мокром асфальте и нырнул головой вперед. Почувствовал, как на меня упала Джекки, и в следующее мгновение мы уже валялись в придорожном кювете, слушая, как мимо проезжает автобус.

Выбравшись из канавы и кое-как отряхнувшись, мы побрели к Терри.

— Да… — протянул он, окинув нас заинтересованным взглядом.

— Только что мы чудом избежали смерти, — сказал я.

— Точно, — согласилась Джекки, вытирая рукавом грязь с лица. — Но с мистером Хенчардом никогда не случилось бы ничего подобного.

Терри покачал головой.

— В канаву, что ли, упал, Эдди? И ты тоже? Да, не повезло!

— Не то чтобы не повезло, — тихо ответила Джекки. — Повезло. Но неряшливо. — Она подняла стакан и печально посмотрела на меня. Я поднял свой и чокнулся с ней.

— Ну что, — сказал я, — за удачу?

Роберт Артур

Упрямый дядюшка Отис

Мой дядюшка Отис был самым упрямым человеком в Вермонте. Если у вас есть знакомые вермонтцы, то вы понимаете, что я имею в виду. Это значит, что мой дядюшка был самым упрямым человеком в мире. Скажу больше — из-за своего упрямства дядюшка Отис был опаснее водородной бомбы.

Вам трудно в это поверить. И я вас понимаю. Так что я расскажу, почему мой дядюшка Отис был так опасен — опасен не только для всего человечества, но и для солнечной системы. Да и для всей вселенной, пожалуй.

Фамилия у него была, как и у меня, Моркс, то есть полностью его звали Отис Моркс. Жил он в Вермонте, и некоторое время мы с ним не виделись. И вот однажды утром я получил срочную телеграмму от тетушки Эдит, его сестры. В ней говорилось: «ОТИСА УДАРИЛА МОЛНИЯ. СИТУАЦИЯ СЕРЬЕЗНАЯ. СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ».

Я выехал ближайшим поездом. Причина спешки была не только в том, что меня заботило здоровье дядюшки Отиса. В этих семи простых словах мне определенно послышался некий тревожный подтекст, заставивший поторопиться.

Ближе к вечеру того же дня я вышел в Хиллпорте, штат Вермонт. Единственное такси в городке, старенький побитый грузовичок, принадлежало местному жителю по имени Джад Перкинс. По совместительству Джад служил констеблем, и, забравшись в его помятый рыдван, я заметил кобуру с револьвером, пристегнутую к поясу блюстителя порядка.

Кроме того, на привокзальной площади я заметил небольшую толпу горожан, разглядывавших что-то с неподдельным любопытством. Потом я сообразил, что они смотрят на пустой гранитный пьедестал, на котором обычно стояла большая бронзовая статуя местного политического деятеля по фамилии Огилби — человека, к которому дядюшка Отис всегда относился в высшей степени презрительно.

Со свойственным ему упрямством дядюшка Отис категорически отказывался верить, что кому-нибудь могло прийти в голову воздвигнуть памятник Огилби, и потому всегда настойчиво отрицал, что таковой памятник вообще существует. И вот теперь посреди площади стоял пустой пьедестал без памятника.

Старенький грузовичок кое-как завелся и тронулся в путь. Я наклонился к Джаду Перкинсу и спросил, куда подевалась статуя. Констебль бросил на меня косой взгляд.

— Украли, — сообщил он. — Вчера вечером, около пяти. Из-под самого носа увели. Именно так, представьте себе. Мы и глазом моргнуть не успели. Мы все сидели в магазинчике у Симпкинса: я, сам Симпкинс, ваш дядя Отис Моркс, ваша тетя Эдит, ну, еще кое-кто. Кто-то сказал, что неплохо бы помыть памятник Огилби, а то его за последнюю пару лет уже и не видно стало под голубиным пометом. И тогда ваш дядя Отис так и подскочил на месте.

«Какой такой памятник? — воскликнул он и воинственно распушил седые брови. — В нашем городке в жизни не было памятника этому расфуфыренному губошлепу!»

Я-то, конечно, знал, что ваш дядя не поверит в то, что памятник стоит на площади, даже если наткнется на него лбом и расшибет голову. Никогда не встречал настолько упрямого человека, как Отис Моркс, который просто отрицает все, что ему не нравится. Так вот, все это я знал, но все же развернулся, чтобы показать вашему дяде на памятник. А его уже и не было! Только минуту назад стоял на месте — и как ветром сдуло! Увели буквально из-под самого носа.

Джад Перкинс сплюнул в окно и снова повернулся ко мне.

— Если хотите знать, кто это сделал, так я вам точно скажу — это пятая колонна. — Дело, кстати говоря, происходило во время второй мировой. — Они стащили Огилби, потому что он бронзовый, понимаете? Чтобы делать снаряды, нужны медь и бронза. Так что они его украли и теперь на подводной лодке переправят через океан. Но пусть только попробуют еще раз сюда сунуться. Пистолет у меня всегда при себе, так что я им спуску не дам.

Переваливаясь на выбоинах, мы медленно продвигались к ферме дядюшки Отиса, и Джад Перкинс продолжал вводить меня в курс последних событий. Он рассказал, как дядюшку ударило молнией, что явилось, как я и предполагал, следствием его собственного упрямства.

— Позавчера, — сообщил он, старательно сплюнув в окно очередную порцию табачной кашицы, — ваш дядя Отис был в поле, когда разразилась гроза. Он решил спрятаться от дождя под большим дубом. А я ведь сколько раз говорил ему, что деревья притягивают молнию! Но он слишком упрям, чтобы прислушиваться к чужим советам.

Вероятно, он подумал, что может игнорировать молнии точно так же, как игнорирует амбар Уиллоуби, что через дорогу от его фермы, или Мраморный холм, который его кузен Сет отсудил у него и существование которого он теперь отрицает. Или как новую дамбу, которую построил штат для водохранилища, затопившего пастбища, куда ваш дядя раньше выгонял скотину. Так что, если вы теперь заговорите о дамбе, ваш дядя Отис посмотрит на вас как на ненормального.

Так вот, возможно, он подумал, что может игнорировать молнии, но молниям об этом не было известно. Одна из них шарахнула в дуб, расколола его пополам и за компанию прихватила и Отиса. Единственная причина, по которой он не погиб, по-моему, в том, что он всегда отличался завидным здоровьем. Он ведь за всю жизнь ни дня не болел, кроме того случая двадцать лет назад, когда он упал с лошади, потерял память и целую неделю считал себя продавцом сельхозтехники по имени Юстас Лингем из Кливленда, штат Огайо.

Ваша тетя Эдит видела, как это случилось, выбежала в поле и притащила его домой. Положила его в постель и вызвала дока Перкинса. Док осмотрел его и сказал, что опасности никакой нет, скоро он придет в себя, но два-три дня ему придется полежать.

И действительно, скоро ваш дядя Отис очнулся, где-то ближе к ужину, но оставаться в постели категорически отказался. Заявил, что чувствует себя прекрасно, и я готов подтвердить, что вчера в магазинчике у Симпкинса он выглядел как никогда. Живой такой был, как будто лет на десять помолодел. Бодренький, весь как на пружинах, и такой энергичный, что казалось, электричество так и сочится у него из каждой поры.

Я спросил, не стал ли дядюшка Отис с возрастом менее упрямым. Джад сплюнул с явным отвращением.

— Еще упрямее стал, — ответил он. — Ваш дядя Отис — самый упрямый человек в Вермонте. Смотрите вы с ним на одно и то же, а он говорит, что этого нет, и, главное, говорит с такой убежденностью, что вы сами чуть ли не начинаете ему верить.

Только на прошлой неделе сидим мы с ним у него на крыльце, а перед нами торчит этот старый амбар Уиллоуби и загораживает собой весь вид. Так ваш дядя Отис как сквозь него смотрит, будто ему ничего и не мешает.

«Отличный вид, — говорю я, — вот только если бы амбара не было». А ваш дядя Отис смотрит на меня, как будто я с ума сошел.

«Амбара? — переспрашивает. — Какого еще амбара? Нет тут никакого амбара и никогда не было. Лучший вид во всем Вермонте. На двадцать миль вокруг видно».

Джад Перкинс усмехнулся и чуть не переехал рыжую собачонку и мальчика на велосипеде.

— Я понимаю, что есть люди верующие, которые верят в то, чего нет, — сказал он. — Но ваш дядя Отис — это единственный из всех известных мне людей, который настолько упрям, что не верит в то, что есть!

Я был погружен в собственные мысли, когда Джад Перкинс высадил меня у ворот фермы дядюшки Отиса. Дядюшки нигде не было видно, и я направился вокруг дома к задней двери, когда из нее выскочила тетушка Эдит, трясущиеся руки и всклокоченные волосы которой говорили о крайней степени возбуждения.

— О Мерчисон! — воскликнула она. — Как я рада, что ты приехал! Я не знаю, что делать, я просто не знаю, что делать! С Отисом случился такой кошмар, и…

И тут я увидел самого Отиса, шедшего по тропинке к почтовому ящику на воротах за вечерней газетой. В его маленькой подвижной фигурке, задиристо выставленной вперед нижней челюсти и колючих кустиках седых бровей я не обнаружил ничего необычного. Но тетушка Эдит только всплеснула руками, когда я поделился с ней своими наблюдениями.

— Знаю, — тихо вздохнула она. — Глядя со стороны, можно подумать, что удар молнии пошел ему только на пользу. Тихо! Он идет. Сейчас я больше ничего не могу тебе рассказать. После ужина! Главное, чтобы он не догадался… О господи, я надеюсь, нам удастся остановить это и ничего ужасного не успеет произойти!

И прежде чем дядюшка Отис подошел к нам, тетушка Эдит юркнула обратно на кухню.

Если дядюшка Отис и изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз, то только в лучшую сторону. Как уже отмечал Джад Перкинс, теперь он выглядел моложе. Он крепко пожал мою протянутую руку, по которой пробежала нервная дрожь, как от удара электрическим током. В глазах его играли веселые искорки. Он весь казался пропитанным какой-то таинственной энергией, которая не помещалась в нем и потому изливалась через край.

Мы медленно прошлись к главному входу и остановились на крыльце, повернувшись к полуразвалившемуся старому амбару, который возвышался с другой стороны дороги и заслонял собой весь вид. Мне показалось, что это подходящая тема для беседы, с помощью которой можно проверить, что имела в виду тетушка Эдит, и я, внимательно наблюдая за дядюшкой Отисом, сказал, что жаль, мол, что гроза позавчера не завалила этот амбар, чтобы все о нем наконец забыли.

— Амбар? — переспросил дядюшка Отис, сверля меня подозрительным взглядом. — Какой амбар? Мальчик мой, здесь никогда не было никакого амбара. Ты только посмотри, какой вид! Это самый роскошный вид во всем Вермонте. А если ты видишь здесь какой-то амбар, то тебе нужно бросать все дела и бежать к врачу.

Как говорил Джад, слова дядюшки звучали настолько убедительно, что я поневоле повернулся, чтобы удостовериться, что амбар действительно стоит на месте. Некоторое время, мигая и протирая глаза, я продолжал смотреть на то место, где только что видел это уродливое сооружение.

Потому что дядюшка Отис говорил правду.

Там не было никакого амбара — теперь не было.

На протяжении ужина до меня все больше и больше доходил чудовищный смысл этой невероятной истины, не верить в которую у меня не было никаких оснований. А после ужина, оставив дядюшку Отиса читать за столом газету, я следом за тетушкой Эдит вышел на кухню.

Она только вздохнула, когда я рассказал ей об амбаре, и посмотрела на меня затравленным взглядом.

— Да, — прошептала она, — это делает Отис. Я поняла это еще вчеда, когда мы сидели в магазинчике Симпкинса и пропал этот памятник с площади. Я как раз смотрела на памятник, когда Отис сказал, что никакого памятника там никогда не было, и он… в общем, он исчез прямо у меня на глазах. Тогда-то я и отправила тебе телеграмму.

— Ты хочешь сказать, — спросил я, — что с тех пор, как дядюшку Отиса ударила молния, его упрямство приобрело новое качество? Раньше он просто отрицал существование того, что ему не нравилось, и этим все заканчивалось. А теперь, когда он заявляет, что чего-то нет, то это «что-то» благодаря его колоссально увеличившейся силе упрямства действительно перестает существовать? Стоит ему во что-то не поверить, и это исчезает?

Тетушка Эдит кивнула.

— Именно исчезает! — воскликнула она, явно находясь на грани истерики. — Как только он скажет, что чего-то нет, это перестает существовать!

Должен признаться, что мне стало очень не по себе. Я сразу представил, к каким неприятностям могут привести эти новые способности дядюшки. Список вещей и людей, в которых он не верил, был довольно длинным и разнообразным.

— Как ты думаешь, — спросил я, — есть ли этому какие-нибудь границы? Памятник, амбар — что еще он может изменить своим упрямством?

— Даже не представляю, — ответила она. — Может, никаких пределов для него и не существует. Отис невероятно упрям. А вдруг кто-нибудь напомнит ему о дамбе? Представь, что будет, если он заявит, что никакой дамбы не существует. В ней высоты сто футов, и если вся эта вода…

Ей не нужно было объяснять мне, к чему это может привести. Если дядюшка Отис решит, что никакой хиллпортской дамбы в природе не существует, то многие и многие тонны воды тут же хлынут из водохранилища наружу и в мгновение ока сметут с лица земли этот городишко со всеми пятью сотнями его обитателей.

— И потом, еще есть разные страны со смешными названиями, в существование которых Отис никогда не верил, — шепотом продолжала тетушка Эдит. — Занзибар, например, или Маврикий.

— А также Гватемала и Полинезия, — добавил я, нахмурившись. — Если кто-то или что-то вдруг напомнит ему о них, а он заявит, что все это выдумки, то я даже предположить боюсь, какие последствия нас могут ожидать. Внезапное исчезновение любой из этих стран приведет… Не знаю, цунами и землетрясения нам точно обеспечены.

— Но как же нам остановить его? — взволнованно воскликнула тетушка Эдит. — Мы ведь не можем прямо сказать ему, что он не должен…

Договорить ей не дал дядюшка Отис, который появился в дверях, возмущенно хрюкая и размахивая вечерней газетой.

— Нет, вы только послушайте, что они пишут! — гневно рявкнул он и зачитал нам короткую заметку, смысл которой сводился к тому, что Сет Янгмен, его кузен, отсудивший у дядюшки Мраморный холм, собирается продать его какой-то нью-йоркской компании, которая будет добывать там мрамор. Дочитав до конца, дядюшка Отис с отвращением швырнул газету на стол.

— Они хоть представляют, о чем толкуют?! — с негодованием воскликнул он, сердито насупив седые брови. — Что за Мраморный холм? В жизни во всей округе не было холма с таким названием! И Сету Янгмену отродясь ни один холм не принадлежал. Что за идиоты печатают эти газеты, а еще, поди, и зарплату получают!

Дядюшка гневно уставился на нас. В наступившей тишине едва слышно прозвучал отдаленный гром, как будто где-то перекатывались камни. Мы с тетушкой Эдит как по команде обернулись к окну. Еще окончательно не стемнело, и из северо-западных окон кухни был отлично виден Мраморный холм, возвышавшийся над горизонтом подобно поношенной фетровой шляпе. Точнее, он был бы виден, если бы оставался на месте.

Говорят, у древних пророков была такая сила веры, что они могли двигать ею горы. Дядюшка Отис, похоже, обладал не менее выдающимся качеством — он без труда разрушал горы силой своего неверия.

Дядюшка Отис, не подозревая, что натворил, снова схватил газету, продолжая недовольно бурчать себе под нос.

— Все просто как с ума посходили, — заявил он, ткнув пальцем в другую заметку. — Вот, полюбуйтесь, пишут о президенте Рузвельте. Не о Тедди Рузвельте, а о каком-то Франклине. Даже не могут имя человека правильно написать! Всем ведь прекрасно известно, что нет у нас президента по имени Франклин Ру…

— Дядюшка Отис! — завопил я. — Смотри, мышь!

Дядюшка Отис замолчал и развернулся. Под печкой я действительно заметил мышь, и обратить на нее внимание дядюшки было первое, что пришло мне в голову, чтобы не дать ему высказать свое неверие во Франклина Д. Рузвельта. Я едва успел. Довольный собой, я глубоко вздохнул и вытер со лба холодный пот. Дядюшка Отис недоуменно задвигал бровями.

— Где? — строго спросил он. — Не вижу никакой мыши!

— Да вон… — начал я и остановился. Стоило дядюшке высказать свое мнение о мыши, как ее, разумеется, и не стало. Чтобы не сердить его, я сказал, что, наверное, ошибся. Дядюшка Отис раздраженно хрюкнул, развернулся и пошел в комнату. Мы с тетушкой Эдит посмотрели друг на друга.

— Если бы он сказал… — начала она. — Если бы он закончил говорить, что у нас нет президента по имени Франклин Руз…

Договорить она не успела. Переступая через порог, дядюшка Отис попал ногой в дыру в линолеуме, споткнулся и ничком рухнул на пол. Падая, он ударился головой о стол и, когда мы подбежали к нему, был без сознания.

Я перенес дядюшку Отиса в комнату и уложил на старый диван, набитый конским волосом. Тетушка Эдит положила ему на голову холодный компресс и поднесла к носу нашатырный спирт. Вдвоем мы всеми силами пытались привести его в чувство, и скоро он открыл глаза, но, посмотрев на нас, удивленно заморгал, очевидно, не узнавая.

— Кто вы? — спросил он. — Что со мной случилось?

— Отис! — воскликнула тетушка Эдит. — Я твоя сестра. Ты упал и ударился головой. И потерял сознание.

Дядюшка Отис прищурился и подозрительно посмотрел на нас.

— Отис? — переспросил он. — Меня зовут не Отис. С чего это вы взяли, что я Отис?

— Но ты действительно Отис! — жалобно сказала тетушка Эдит. — Тебя зовут Отис Моркс, ты мой брат, живешь в Хиллпорте, штат Вермонт. Ты прожил здесь всю свою жизнь.

Дядюшка Отис упрямо оттопырил нижнюю губу.

— Меня зовут не Отис Моркс, — заявил он, поднимаясь с дивана. — Я — Юстас Лингем из Кливленда, штат Огайо. Я торгую сельскохозяйственными машинами. И я не ваш брат. Никогда в жизни вас не видел. И вас тоже, молодой человек. У меня болит голова, и я устал от разговоров с вами. Надо мне выйти глотнуть свежего воздуха. Может, тогда голова хоть чуть успокоится.

Тетушка Эдит молча отступила в сторону. Дядюшка Отис решительной походкой промаршировал мимо нее в прихожую и вышел за дверь. Тетушка Эдит, осторожно выглянув в окно, сообщила, что он стоит на крыльце и смотрит на звезды.

— Опять с ним эта беда! — в отчаянии проговорила она. — Потеря памяти вернулась. Такое уже было двадцать лет назад, когда он упал с лошади и целую неделю уверял всех, что он этот самый Юстас Лингем из Кливленда. О Мерчисон! Мы должны вызвать врача. Но если врач узнает обо всем, он распорядится, чтобы Отиса посадили под замок. А если они попытаются запереть Отиса, он просто не поверит ни в них, ни в то место, где его запрут, и тогда… тогда…

— Но если ничего не делать, — возразил я, — то последствия будет трудно предугадать. Он ведь снова может случайно наткнуться в газете на заметку о президенте Рузвельте. В наше время даже в Вермонте ни один номер не выходит без упоминания о нем. Или, не дай бог, прочтет что-нибудь о Мадагаскаре или Гватемале.

— Или вспомнит о налоговых инспекторах, — добавила тетушка Эдит. — Он постоянно получает от них письма с требованиями уплатить подоходный налог. В последнем письме они сообщали, что пришлют человека, который на месте решит все вопросы. А Отис заявляет, что никакого подоходного налога не существует, а потому и налоговых инспекторов не может быть. Так что, если к нам вдруг заявится человек и скажет, что он налоговый инспектор, то Отис в него просто не поверит, и тогда…

Мы беспомощно посмотрели друг на друга. Тетушка Эдит схватила меня за руку.

— Мерчисон! — выдохнула она. — Быстрее! Иди к нему! Его нельзя оставлять одного. Только на прошлой неделе он решил, что никаких звезд не существует!

Я не колебался ни секунды. Через мгновение я уже стоял на крыльце рядом с дядюшкой Отисом, который глубоко вдыхал прохладный вечерний воздух и, высоко запрокинув голову, обводил раскинувшиеся над ним небеса в высшей степени недоверчивым взглядом.

— Звезды! — проворчал он, ткнув костлявым указательным пальцем в усеянное серебристыми брызгами небо. — Сто миллионов биллионов триллионов миль до них! И каждая из них в сотни раз крупнее нашего солнца! В книжках так пишут. А знаете, юноша, что я думаю по этому поводу? Что все это чушь собачья! Ничего не может быть таким большим и таким далеким! Знаете, что это за штучки, которые они рассматривают в свои телескопы и называют звездами? Никакие это не звезды! Дело в том, что вообще не существует никаких зве…

— Дядюшка Отис! — заорал я во всю мочь. — Комар!

И, не жалея сил, я приложился ему ладонью по макушке.

Я обязан был как-то отвлечь его. Нельзя было позволять ему заканчивать фразу. Вселенная, конечно, штука большая, спору нет, может, она даже слишком большая, чтобы перестать существовать, если в нее не поверит дядюшка Отис. Но я просто не имел права рисковать. Потому-то я завопил и хлопнул его по голове.

Однако я совсем упустил из виду, что у него опять случилась амнезия и он считает себя Юстасом Лингемом из Кливленда. Едва оправившись от моего удара, дядюшка холодно посмотрел на меня.

— Перестаньте называть мейя дядюшкой Отисом! — рявкнул он. — Никакой я вам не дядюшка! И сестры у меня никогда не было! Меня зовут Юстас Лингем, и у меня болит голова. Сейчас я выкурю сигару и отправлюсь спать, а утром поеду обратно в Кливленд.

Он развернулся, вошел в дом и затопал вверх по лестнице.

Я осторожно крался за ним следом, изо всех сил пытаясь придумать какой-нибудь действенный план, а тетушка Эдит на цыпочках замыкала процессию. Остановившись на верхней площадке, мы смотрели, как дядюшка Отис вошел в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

Потом мы услышали, как под ним скрипнули пружины кровати. Раздалось чирканье спички о коробок, и через секунду до нас донесся легкий запах сигарного дыма. Дядюшка Отис перед отходом ко сну всегда позволял себе выкурить одну сигару.

— Отис Моркс! — услышали мы из-за двери его ворчание, сопровождаемое стуком упавшего на пол ботинка. — Чего только люди не придумают! Разыграть меня хотят, что ли? В жизни не поверю, что существует человек с таким именем! — И наступила тишина. Мы, затаив дыхание, ждали, когда упадет на пол второй ботинок… А когда миновала целая минута, мы окинули друг друга встревоженным взглядом и распахнули дверь его комнаты.

Мы с тетушкой Эдит замерли на пороге. Окно было закрыто и заперто на щеколду. Тонкая струйка сизого дымка поднималась от сигары, лежавшей в пепельнице на столике у кровати. Покрывало в середине было придавлено, как будто кто-то на нем только что сидел, но уже начинало медленно выпрямляться. На полу рядом с кроватью сиротливо валялся один ботинок дядюшки Отиса.

Но дядюшки, как вы понимаете, в комнате не было. Он не поверил в самого себя, а потому и перестал существовать…

Роберт Льюис Стивенсон

Остров Голосов

Кеола женился на Лехуа, дочери Каламаке, мудреца из Молокая, и стал жить вместе с отцом жены. Не было на островах человека более знающего, чем этот пророк. Он умел читать по звездам, он умел общаться с богами с помощью тел умерших и злых сил, он отваживался уходить один в самые высокие горы и в места, где жили гоблины, и расставлял там ловушки, в которые попадали духи древних.

По этой причине во всем королевстве Гавайи не было другого человека, к которому бы чаще обращались за советами. Предусмотрительные и осторожные люди покупали, продавали, женились и планировали свое будущее, руководствуясь его рекомендациями; даже сам король дважды приглашал его в Кона для поисков сокровищ Камехамеха. И никого не боялись на островах больше, чем его. Ибо одних врагов его внезапно поражали тяжелые и неизлечимые болезни, вызванные его заклинаниями, а другие и вовсе исчезали бесследно, и никому не удавалось отыскать даже их костей. Ходили слухи, что он обладает искусством или даром древних героев. Рассказывали, что видели его по ночам над горами, когда он шагал по ним, переступая с одной скалы на другую. Видели его гуляющим и в лесах, когда голова и плечи его возвышались над деревьями.

Облик Каламаке был странным и непривычным. Он происходил из самых достойных родов Молокая и Мауи, отличавшихся чистотой крови, и, несмотря на это, кожа его была белее, чем у любого чужеземца, волосы его были цвета высушенной травы, а благодаря глазам его, красным и незрячим, возникла популярная на островах поговорка: «Слепой, как Каламаке, способный видеть завтрашний день».

Обо всех деяниях своего тестя Кеола знал только то, что говорили другие, кое в чем он его сам подозревал, а остальное просто игнорировал. Одно только постоянно беспокоило его. Каламаке никогда не скупился, покупая себе еду, питье или одежду, и всегда расплачивался за покупки новенькими блестящими долларами. Еще одна популярная поговорка Восьми островов гласила: «Яркий, как доллары Каламаке». Однако он ничего не продавал, не выращивал и не брал взаймы, а той платы, которую он иногда получал за проведение магических ритуалов, было явно недостаточно, чтобы объяснить, откуда у него такое количество серебряных монет.

Однажды случилось так, что жена Кеолы отправилась в гости на подветренную сторону острова, а мужчины собирались выйти в море на рыбалку. Однако Кеола был настолько ленив, что предпочитал лежать на веранде и наблюдать, как волны прилива разбиваются о берег, и слушать птичьи крики над скалами. Как всегда, одна мысль одолевала его — навязчивая мысль о блестящих долларах. Ложась спать, он задумывался, откуда у тестя так много денег, просыпаясь, терялся в догадках, почему они всегда такие новые, и никогда эти мысли не покидали его голову. Но в этот день, решил Кеола, он обязательно проникнет в тайну своего тестя. Дело в том, что накануне он обнаружил место, где Каламаке хранит свои сокровища, и этим местом был запиравшийся на ключ сундук у стены большой комнаты, стоявший под портретом Камехамеха Пятого и фотографией королевы Виктории в короне. И уже следующей ночью Кеола нашел способ заглянуть в сундук и обнаружил в нем мешок, но тот оказался пустым. А это был день прибытия парохода, он уже видел дымок, курившийся над Калаупапой; скоро пароход причалит к пристани, и с него сойдут купцы с товарами и разложат копченую лососину, джин и все те роскошные безделушки, которые так любит Каламаке.

«Если он сегодня найдет деньги, чтобы расплатиться за свои покупки, — подумал Кеола, — я буду наверняка знать, что этот человек — колдун, и доллары он достает из кармана самого дьявола».

Пока он думал так, за спиной у него возник тесть, лицо которого было серьезным и озабоченным.

— Это пароход? — спросил он.

— Да, — ответил Кеола. — Сначала он зайдет в Пеле-куну, а потом будет здесь.

— Что ж, времени у нас осталось немного, — сказал Каламаке. — Я посвящу тебя в свою тайну, Кеола, так как более достойного помощника мне уже не найти. Следуй за мной в дом.

Вдвоем вошли они в богато обставленную комнату. Стены ее были оклеены обоями и увешаны картинами, здесь же стояли кресло-качалка, письменный стол и диван в европейском стиле. Полки были полны книг, посреди стола лежала семейная Библия, а у дальней стены располагался запиравшийся на ключ сундук, так что любой вошедший сюда сразу видел, что живут здесь люди состоятельные.

Каламаке приказал Кеоле закрыть ставни на окнах, а сам тем временем запер все двери и отомкнул замок на крышке сундука. Затем достал из сундука два ожерелья с амулетами и ракушками, пучок сухих трав, сухие листья деревьев и зеленую пальмовую ветвь.

— То, что я собираюсь сделать, — сказал он, — превосходит все известные тебе чудеса. Наши предки обладали большой мудростью, им по силам были многие изумительные деяния, одно из которых ты сейчас увидишь. Но это чудо они могли совершать только под покровом ночной темноты, при свете звезд и в пустыне. Я же повторю его в собственном доме средь белого дня.

Сказав так, он спрятал Библию под диванную подушку, тщательно укрыв ее со всех сторон, достал из сундука коврик удивительно тонкого плетения и высыпал травы и листья в оловянную миску. Затем они с Кеолой надели ожерелья и стали друг напротив друга на противоположных углах коврика.

— Время пришло, — молвил колдун. — Ничего не бойся.

С этими словами он поднес огонь к травам и принялся бормотать заклинание, помахивая пальмовой ветвью. Ставни на окнах были закрыты, и потому света в комнате почти не было, но вскоре травы разгорелись, пламя полыхнуло из них яркими языками, комната озарилась дрожащими сполохами, от трав поднялся дым, от которого у Кеолы закружилась голова и потемнело в глазах, а в ушах звучало монотонное бормотание Каламаке. Вдруг по коврику, на котором они стояли, пробежала дрожь, быстрая, как молния. В то же мгновение комната исчезла, исчез и весь дом, и Кеола едва не задохнулся от удивления. Тонны солнечного света ворвались через глаза в его голову, и он вдруг понял, что стоит на берегу океана под палящим солнцем, а у ног его ревет могучий прибой. Они с колдуном все так же стояли на коврике, не в силах произнести ни слова, и только смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами и проводили ладонями по утомленным лицам.

— Что это было? — воскликнул Кеола, первым пришедший в себя, потому что был моложе. — Я уже подумал, что умер!

— Не имеет значения, — тяжело дыша, ответил Каламаке. — Дело сделано.

— Но, ради всего святого, где мы находимся? — спросил Кеола.

— Это праздный вопрос, — произнес колдун. — Мы явились сюда не из простого любопытства, и потому нам пора приниматься за дело. Пока я отдышусь, ты иди к границе леса и принеси мне такие-то и такие-то травы и листья такого-то и такого-то дерева, которые ты найдешь растущими там в изобилии. По три горсти каждых будет достаточно, но поторопись! Мы должны вернуться домой до прибытия корабля, иначе наше отсутствие может показаться подозрительным. — И он опустился на песок, стараясь восстановить дыхание.

Кеола пошел по сверкающему песку берега, глядя на разбросанные тут и там раковины и думая про себя: «Как же мне узнать, где находится этот берег? Тогда бы я мог вернуться сюда и собрать раковины».

Прямо перед ним высоко к небу простиралась стена густо растущих пальм. Эти пальмы не были похожи на те, что росли на Восьми островах, они были высокими, свежими и восхитительными, их огромные резные листья так и манили под свою сень, и Кеола снова подумал: «Как странно, что раньше я никогда не видел эту рощу. Нужно будет вернуться сюда, когда станет теплее, и поспать в их тени». И еще он подумал: «А ведь как тепло вдруг стало!» На Гавайях в это время была зима, и воздух даже днем оставался прохладным. И опять подумал Кеола: «А где же серые горы? Где та высокая скала, поросшая лесом, и почему не слышно щебета птиц?» И чем больше он думал, тем яснее ему становилось, что он понятия не имеет, на котором из островов они оказались.

Нужная ему трава росла у границы рощицы, где та подступала к берегу, а деревья находились немного поодаль. Собрав траву и направившись к дереву, Кеола вдруг увидел молодую девушку, на которой не было ничего, кроме набедренной повязки из листьев.

«Вот так-так! — подумал Кеола. — Не слишком большое внимание обращают они на одежду в этой части острова!» Он замер, ожидая, что она обнаружит его присутствие и убежит, но, увидев, что она по-прежнему продолжает смотреть прямо перед собой, шагнул вперед и громко откашлялся. Девушка в испуге подпрыгнула. Лицо ее побледнело, она принялась озираться по сторонам, бросая влево и вправо встревоженные взгляды. Но куда бы она ни смотрела, взгляд ее ни разу не задержался на Кеоле.

— Добрый день, — проговорил он. — Не нужно меня так бояться, я вас не съем. — Но едва он успел открыть рот, как девушка исчезла в густом кустарнике.

«Как-то странно она себя ведет», — подумал Кеола и бросился за ней в погоню.

Преследуя ее, он слышал, как она кричит на каком-то чужом языке, который не использовался на Гавайях, однако многие слова в нем были гавайскими, и Кеола догадался, что она зовет своих соплеменников и хочет предупредить их. И вскоре он увидел много бегущих людей — мужчины, женщины, дети бежали одной большой толпой и кричали, как будто спасаясь от лесного пожара. Тогда ему стало страшно, и он вернулся к Каламаке, принеся тому листья. И рассказал тестю о том, свидетелем чего был.

— Не обращай на них внимания, — ответил Каламаке. — Это не более чем тени и видения. Они исчезнут, и мы забудем о них.

— Мне показалось, что никто из них меня не видел, — сказал Кеола.

— Никто тебя и не видел, — подтвердил колдун. — Магия дала нам возможность ходить перед ними под яркими лучами солнца и оставаться невидимыми. Но они могут нас слышать, поэтому нужно говорить тихо, как это делаю я.

Говоря это, он выложил вокруг коврика кольцо из камней и в середину его высыпал листья.

— Теперь твоей задачей будет, — сказал он, — поддерживать огонь и медленно подкармливать его листьями. Пока они будут гореть, что продолжится совсем недолго, я должен буду выполнить свою миссию, и до того как пепел почернеет, тот же порошок, что принес нас сюда, вернет нас и обратно. Приготовься же поджечь листья и позови меня вовремя, чтобы я успел вернуться до того, как они догорят.

Как только листья занялись пламенем, колдун, подобно оленю, выпрыгнул из круга и стал бегать по берегу, как гончая после купания. На бегу он то и дело останавливался и подбирал раковины, и Кеоле казалось, что те ярко вспыхивают, когда Каламаке прикасается к ним. Листья горели ярким пламенем, быстро пожиравшим их, и вскоре у Кеолы осталась лишь одна горсть, а колдун, занятый сбором раковин, был далеко.

— Сюда! — крикнул Кеола. — Сюда! Листья уже почти догорели!

Услышав его, Каламаке повернулся, и если раньше он бежал, то теперь, казалось, он летел. Но как бы быстро он ни приближался, листья догорали быстрее. Пламя уже готово было погаснуть, когда Каламаке совершил последний отчаянный прыжок и приземлился на коврик. Поток воздуха, возникший при его прыжке, задул костер, и вместе с огнем исчезли и берег, и солнце, и море, и вновь они оказались в полумраке комнаты, окна которой были закрыты ставнями, и стояли в ней потрясенные и ослепленные, а на коврике между ними лежала внушительная кучка сверкающих долларов. Кеола подбежал к окну и распахнул ставни — пароход, плавно качаясь на волнах, уже подходил к пристани.

В тот же вечер Каламаке отвел своего зятя в сторону и вручил ему пять долларов.

— Кеола, — сказал он, — если бы ты был мудр, в чем я очень сомневаюсь, то решил бы, что весь сегодняшний день проспал на веранде и все, что видел сегодня, тебе только приснилось. Часто повторять одно и то же я не люблю, так что запомни: в помощники я беру только тех, у кого короткая память.

Ни слова больше не сказал Каламаке, никогда больше не возвращался он к событиям того дня. Но Кеола не переставал думать о них, и если раньше он был просто ленив, то теперь он и вовсе не хотел ничего делать.

«Почему я должен работать, — думал он, — если мой тесть умеет делать доллары из морских раковин?»

Очень скоро деньги, полученные им от Каламаке, закончились. Он быстро растратил их на красивые одежды. И это опечалило его.

«Лучше бы я купил концертину, — думал он, — и тогда бы я мог целыми днями наслаждаться музыкой». И его недовольство тестем постепенно становилось все больше.

«У этого человека душа собаки, — думал Кеола. — Он может собирать доллары на берегу, когда ему это заблагорассудится, а я должен мучиться без концертины! Но это ему даром не пройдет, я уже не ребенок, я такой же хитрый, как он, и знаю его тайну!» Подумав так, он пошел к своей жене Лехуа и пожаловался на обращение с ним ее отца.

— Я бы на твоем месте не трогала его, — ответила Лехуа. — Он очень опасный человек, если идти ему наперекор.

— Я его не боюсь! — воскликнул Кеола. — Я могу справиться с ним в два счета! Я заставлю его сделать так, как хочу! — И он рассказал Лехуа о долларах.

Однако жена его только покачала головой.

— Можешь поступать, как знаешь, — сказала она, — но если ты будешь перечить моему отцу, с тобой произойдет что-то ужасное. Вспомни того-то и того-то; вспомни Хуа, который заседал в Палате представителей и каждый год ездил в Гонолулу, а потом исчез, и никто не смог найти даже его останков. Вспомни Камау, которого болезни истощили до неузнаваемости, и теперь жена легко поднимает его одной рукой. Кеола, для моего отца ты не страшнее младенца, если он захочет, то возьмет тебя двумя пальцами и съест, как креветку.

В действительности Кеола очень боялся Каламаке, но он был тщеславен, и эти слова жены только распалили его.

— Очень хорошо! — воскликнул он. — Если ты обо мне такого мнения, то я докажу тебе, как глубоко ты заблуждаешься. — И, резко развернувшись, он решительно направился в комнату к тестю.

— Каламаке, — сказал он, — я хочу концертину.

— В самом деле? — спросил Каламаке.

— Да, — ответил он. — Скажу тебе больше — я очень серьезно настроен иметь ее. Человек, собирающий доллары на берегу океана, вполне может позволить себе концертину.

— А я никогда и не подозревал, что ты такой смелый, — проговорил колдун. — Я всегда считал тебя инертным и бесполезным сопляком и теперь не нахожу даже слов, чтобы описать тебе, как я рад, что ошибался. Теперь мне начинает казаться, что я нашел достойного помощника и продолжателя своего трудного дела. Концертину, говоришь? Что ж, у тебя будет лучшая концертина во всем Гонолулу. Сегодня же, как только стемнеет, мы с тобой отправимся за деньгами.

— Опять на тот берег? — спросил Кеола.

— Нет-нет! — ответил Каламаке. — Пора познакомить тебя с более серьезными тайнами. В прошлый раз я учил тебя собирать раковины, а теперь я покажу тебе, как ловить рыбу. Ты достаточно силен, чтобы спустить на воду лодку Пили?

— Думаю, что да, — сказал Кеола. — Но почему мы не можем отправиться на своей лодке, которая уже на воде?

— На это у меня есть свои причины, о которых тебе станет известно раньше, чем взойдет солнце, — ответил Каламаке. — Лодка Пили лучше подходит для моих целей. Так что, если не возражаешь, встретимся после наступления сумерек. А пока давай займемся своими делами и не будем посвящать в нашу тайну остальных членов семьи.

Слова Каламаке казались Кеоле слаще меда, и он едва мог сдержать охватившую его радость.

«Я бы давно уже мог получить свою концертину, — думал он, — если бы раньше повел себя чуть смелее».

Увидев, что Лехуа плачет, он чуть было не рассказал ей, что дела его идут лучше прежнего.

«Нет, — подумал он, — не буду торопиться, подожду, пока не куплю концертину. Посмотрим тогда, что она скажет. Наверное, поймет, наконец, какой умный муж ей достался».

Как только стемнело, тесть и зять спустили лодку Пили на воду и подняли парус. Перед ними простирался безбрежный океан, с суши дул сильный ветер, и лодка, легкая и быстрая, стремительно неслась вперед, рассекая волны. Колдун взял с собой фонарь, который он теперь зажег и держал за кольцо, просунув в него палец. Они сидели на корме, курили сигары и беседовали, как два друга, о волшебстве и о тех огромных деньгах, которые это волшебство им подарит, и что они купят на них сначала, и что — потом, и Каламаке разговаривал с Кеолой, как с родным сыном.

Вскоре он огляделся вокруг, запрокинув голову, посмотрел на звезды, бросил взгляд на теперь уже далекий остров, казавшийся на треть погруженным в море, и решил, что они прибыли на место.

— Смотри! — сказал он. — Молокай остался далеко позади, Мауи похож на легкое облачко, а по этим трем звездам я вижу, что мы находимся там, где нужно. Эта часть океана называется морем Мертвых. Под нами расположено самое глубокое место всего океана, а дно его покрыто костями утопленников, там же в потаенных норах живут боги и гоблины. Морское течение, направленное на север, здесь быстрее, чем может двигаться акула, и любого человека, упавшего в этом месте с корабля, унесет в открытый океан раньше, чем он успеет опомниться. Вскоре несчастный выбьется из сил и опустится на дно, и кости его улягутся рядом с остальными, и боги сожрут его душу.

Страх охватил Кеолу от этих слов, а когда он всмотрелся в Каламаке при свете звезд и фонаря, ему показалось, что колдун изменился.

— Тебе нехорошо? — опасливо спросил Кеола.

— Мне очень хорошо, — ответил колдун, — а вот кое-кому здесь скоро станет совсем нехорошо.

Сказав это, он схватил фонарь иначе, и палец, просунутый в кольцо, стал на глазах распухать, кольцо лопнуло, вся рука колдуна принялась расти и вскоре вытянулась длиннее дерева.

При виде этого ужас охватил Кеолу, он закричал и закрыл лицо руками. Но Каламаке поднял фонарь еще выше.

— Смотри мне в лицо! — приказал он, и вот уже голова его стала больше бочки, и он все рос и рос, подобно туче, расползающейся по горе, и Кеола кричал от страха, скорчившись у самых его ног, и лодка продолжала нестись вперед в бескрайнее море.

— А теперь, — воскликнул колдун, — что теперь ты думаешь о своей концертине? Может быть, ты уже согласен на флейту? Нет? Но мне уже все равно, потому что я больше не хочу терпеть тебя в своей семье. А теперь, пожалуй, я сойду с этой утлой лодчонки, потому что она стала для меня слишком тесной, и мне кажется, что морская пучина вот-вот поглотит ее.

С этими словами он выпрыгнул из лодки. Не успели ноги колдуна коснуться воды, как в мгновение ока он вырос в тридцать, нет, в сорок раз и ступил на дно, и грудь его оказалась на уровне воды, а голова и плечи возвышались над морем, подобно острову, и морские волны бились о его могучий торс, как о скалы, и разлетались в стороны, рассыпаясь брызгами. Лодка продолжала лететь на север, но он протянул руку, взял ее двумя пальцами и сломал, как печенье, и Кеола выпал в море. Каламаке сжал кулак и раздавил в крошки хрупкие доски лодки, а потом зашвырнул их далеко в океан.

— Прошу прощения, но мне придется забрать фонарь, — сказал колдун, — потому что впереди у меня дальний путь, земля неблизко, дно моря неровно, и я уже чувствую, как кости царапают мне подошвы.

Он развернулся и пошел прочь громадными шагами, и Кеола, опускаясь на волнах, думал, что никогда уже его не увидит, но когда волна подбрасывала его вверх, он снова и снова видел огромную фигуру своего тестя, который стремительно удалялся, держа фонарь высоко над головой и рассекая морскую гладь могучей грудью.

Ни одного островка не было видно поблизости, и Кеолу охватил такой ужас, какой прежде не был знаком ему. Он пытался плыть, но был похож на щенка, которого бросили в воду, чтобы утопить. Он барахтался в воде и шлепал по ней руками, не имея представления, в какую сторону направиться. Перед глазами его продолжал стоять неимоверно раздувшийся и выросший колдун, и его лицо, огромное, как гора, и его плечи, широкие, как остров, о которые бессильно разбивались океанские волны. Иногда он вспоминал о концертине, и тогда стыд охватывал его, а когда он представлял себе кости утопленников на дне океана, то все его существо окутывал страх.

Вдруг он заметил какой-то темный силуэт, который, мерно покачиваясь на волнах, закрывал собой звезды. Этот силуэт медленно приближался и увеличивался, и, наконец, до Кеолы донеслись звуки человеческой речи. Он громко закричал, и голоса ответили ему, и через мгновение над ним навис выпуклый борт корабля, поднимавшийся и опускавшийся вместе с волнами. Обеими руками он вцепился в сброшенные ему канаты, и в следующую секунду сильные руки выдернули его из ревущей воды и опустили на палубу.

Его накормили и переодели в сухое, его расспросили, как он оказался там, где его нашли, и не был ли маяком Лае о Ка Лаау тот свет, который они видели. Но Кеола знал, что белые люди — все равно что малые дети, они верят только в свои истории, поэтому о себе он мог рассказывать им все что угодно, а что касается света, который на самом деле был фонарем Каламаке, то Кеола сказал, что никакого света он не видел.

Корабль оказался шхуной, направлявшейся в Гонолулу, чтобы забрать там товары и развезти их по мелким островам, и только по счастливой для Кеолы случайности они подобрали его, потому что разыскивали своего матроса, смытого волной с бушприта. Кеоле неожиданно повезло. Он не горел желанием возвращаться на Восемь островов. Молва распространяется быстро, и нет для людей более приятного занятия, чем узнавать и передавать новости, так что если бы он даже и спрятался на северной оконечности Кауаи или на южной оконечности Кау, колдуну не потребовалось бы и месяца, чтобы выведать его местонахождение, и тогда его ждала бы неминуемая смерть. Поэтому он принял единственное разумное в его положении решение и нанялся матросом на место утонувшего члена команды.

В определенном смысле жизнь на корабле его очень даже устраивала. Кормили там на удивление обильно и вкусно, каждый день давали печенье и соленое мясо, дважды в неделю угощали гороховым супом и пудингом из муки и жира, и Кеола быстро растолстел. Капитан оказался человеком весьма покладистым, да и вся команда была вполне сносной.

Единственным, кому никак не мог угодить Кеола, был помощник капитана. Стоило ему увидеть новичка, как он начинал бранить его и избивать, и случалось такое по поводу и без повода каждый день. Удары его были очень болезненными, потому что помощник капитана отличался завидной силой, а слова его были очень оскорбительными, особенно для Кеолы, который воспитывался в приличной семье и с детства привык к уважительному к себе отношению. И хуже всего было то, что как только Кеола устраивался спать, тут же появлялся помощник капитана и набрасывался на него, нещадно лупя канатом. В конце концов Кеола устал с этим мириться и решил бежать с корабля.

Они находились в месяце пути от Гонолулу, когда впереди показалась земля. Ночь стояла как никогда звездная, небо было чистым, а море спокойным, когда с наветренного борта возник остров — узкая ленточка пальм, казалось, поднималась прямо из воды. Капитан и его помощник долго рассматривали остров в бинокль, называли его по имени и разговаривали о нем, и Кеола, стоявший в это время за штурвалом, оказался свидетелем их беседы. Как выяснилось, с этим островом торговля не велась. Капитан считал, что там вообще никто не живет, однако его помощник придерживался другого мнения.

— Наплевать мне, что сказано в атласе, — заявил он. — Я уже как-то проходил мимо этого острова на «Юджинии». Точно такая ночь, как сегодня, была. И они рыбачили вдоль всего побережья с факелами, так что огней там было не меньше, чем в городе.

— Ну что ж, — отозвался капитан, — берег там крутой, и это хорошо. Согласно картам, рифов там нет, поэтому мы просто обогнем его с подветренной стороны. Эй, ты, хватит мечтать, держи штурвал крепче! — прикрикнул он на Кеолу, который прислушивался настолько внимательно, что забыл об управлении.

И помощник капитана с готовностью набросился на Кеолу, пообещав с помощью каната научить его правильно и быстро выполнять команды.

А потом капитан с помощником ушли с палубы, и Кеола остался один.

«Этот остров вполне для меня подходит, — подумал он. — Если торговые суда не заходят сюда, то и помощник капитана здесь никогда не появится. Что же касается Каламаке, то так далеко даже он не сможет забраться».

Подумав так, он стал подводить шхуну все ближе и ближе к берегу. Это приходилось делать очень осторожно, потому что главная проблема с белыми — и в первую очередь с помощником капитана — в том, что никогда не знаешь, чего от них ожидать. Они или спят очень чутко, или притворяются, но стоит только чуть хлопнуть парусу, как они тут же будут на ногах и набросятся на бедного рулевого со своими канатами. Поэтому Кеола подводил шхуну к острову очень медленно. Скоро земля была уже почти у самого борта корабля, и стал отчетливо слышен плеск волн, разбивавшихся о скалистый берег острова.

В этот момент на палубе внезапно появился помощник капитана.

— Ты что делаешь?! — заревел он. — Хочешь выбросить корабль на берег?!

И он бросился к Кеоле, но тот уже перемахнул через леер и прыгнул в усыпанное отражениями звезд море. Когда Кеола снова вынырнул на поверхность, он увидел, что шхуна легла на свой прежний курс. У штурвала стоял сам помощник капитана и осыпал беглеца отборными проклятиями. Море с подветренной стороны было спокойным и теплым, у Кеолы с собой был матросский нож, так что он мог не бояться акул. Прямо перед ним стена деревьев расступалась; в этом месте в берегу была глубокая выемка, подобная входу в гавань, и приливные волны легко и быстро вынесли Кеолу на сушу. Секунду назад ему казалось, что до берега еще далеко, и вот он уже качается на волнах мелководья, окруженный со всех сторон кольцом земли, поросшей высокими пальмами. Кеола был очень удивлен, потому что оказался на острове, о котором прежде никогда не слышал.

Время, которое провел Кеола на этом острове, можно разделить на две части — когда он жил там один и когда жил с племенем. Сначала он все обыскал, но никого не обнаружил; нашел только деревушку из нескольких хижин и остатки костров. Но угли в них были холодными, давно залитыми дождями, а некоторые хижины были перевернуты ураганными ветрами. В этой деревушке он и поселился. Он изготовил палочку для добывания огня, крючок из раковины, ловил рыбу и готовил ее на костре, забирался на пальмы за зелеными кокосами и пил их сок, потому что пресной воды на острове не было. Дни его тянулись долго, а ночи были полны страха. Из скорлупы кокосового ореха он сделал лампу, добыл масло из спелого плода и скрутил фитиль из его волокон, а когда наступали сумерки, он прятался в своей хижине, Зажигал лампу и лежал без сна до самого утра. Много раз он думал, что лучше бы утонул тогда в океане и теперь кости его перекатывались бы по дну морскому вместе с остальными.

Все это время он провел на внутренней части острова, так как хижины стояли на берегу лагуны, и пальмы здесь были самые плодородные, и рыба в лагуне водилась в изобилии. На другую же сторону острова он сходил лишь однажды и, только раз взглянув на спускавшийся к океану берег, тут же в смятении вернулся обратно. Потому что и яркий песок, и разбросанные повсюду раковины, и палящее солнце, и шумный прибой — все это показалось ему удивительно знакомым.

«Этого не может быть, — думал он. — Но как все же похоже! И как же мне узнать правду? Эти белые моряки, должно быть, только притворялись, что знают, куда плывут, а на самом деле… Мы, наверное, сделали круг по океану, и теперь я нахожусь совсем недалеко от Молокая, и это, видимо, тот самый берег, где мой тесть собирал доллары».

После этого он решил быть благоразумным и не покидал больше своей части острова.

Прошел, наверное, целый месяц, когда на остров прибыли его жители — на шести больших, до отказа заполненных лодках. Это были представители удивительной расы, они разговаривали на странном языке, не на том, которым пользуются на Гавайях, но многие слова звучали знакомо, и потому понять их было нетрудно. Мужчины племени были очень приветливыми, а женщины — доброжелательными. Они приняли Кеолу в свое племя, построили ему дом и дали ему жену, но более всего удивляло его то, что его никогда не посылали на работы с другими молодыми мужчинами.

Теперь жизнь Кеолы разделилась на три периода. Первым был период большой печали, а затем наступил период большого веселья. Последним же был третий период, когда Кеола стал самым несчастным человеком четырех океанов.

Причиной большой печали его была девушка, которую он взял в жены. Он мог сомневаться по поводу самого острова, он мог сомневаться по поводу языка, на котором разговаривало племя, потому что слышал его совсем недолго, когда был здесь с колдуном на коврике. Но все его сомнения были развеяны женой, ибо она оказалась той самой девушкой, которая в тот раз с криками спасалась от него бегством в лесу. Значит, пуститься в это утомительное странствие, спасаясь от колдуна, было все равно что вернуться на Молокай: ведь он оставил и дом, и жену, и друзей только ради того, чтобы избежать мести своего врага. А это место оказалось охотничьими угодьями колдуна, где он обладает способностью разгуливать невидимым. В этот период своей жизни Кеола старался держаться поближе к лагуне и не покидать без необходимости свою хижину.

Причиной веселья второго периода были разговоры Кеолы с женой и вождями островного племени. Сам Кеола говорил мало. Он не мог быть до конца уверенным в своих новых друзьях, потому что их вежливость казалась ему подозрительной, ибо, познакомившись ближе с коварством своего тестя, он стал человеком куда более осторожным. О себе он им ничего не рассказывал, назвал только свое имя и сказал, что прибыл он с Восьми островов, поведал о королевском дворце в Гонолулу и прихвастнул, что был лучшим другом короля и миссионеров. Но сам задавал много вопросов и многое узнал.

Он узнал, что остров, на котором оказался, назывался островом Голосов. Он принадлежал племени, но жили они большей частью на другом острове, в трех часах плавания к югу. Там был их дом, там были их постоянные хижины, и это был богатый остров, там у них были куры и свиньи, торговые корабли часто заходили туда, привозя ром и табак. Именно на тот остров пришла шхуна после того, как Кеола сбежал с нее, и именно там умер помощник капитана. Как оказалось, ко времени прибытия шхуны на острове начался мертвый сезон — рыба в его лагуне стала ядовитой, и любой, съевший ее, мгновенно распухал и умирал. Помощнику капитана рассказали об этом. Он видел, как готовятся лодки к отплытию, потому что на этот период племя всегда покидало свой остров и перебиралось на остров Голосов, но он был глупцом, как все белые люди, и верил только в собственные истории, поэтому он поймал одну из ядовитых рыб, приготовил ее, съел, распух и умер.

Что же касается острова Голосов, то большую часть года он оставался необитаемым. Только изредка причаливали к нему одинокие лодки, чтобы пополнить запасы копры, а в мертвый сезон, когда рыба на их острове становилась ядовитой, сюда перебиралось все племя. Имя свое остров получил благодаря чудесному свойству — казалось, что все его морское побережье заселено невидимыми демонами, которые днем и ночью переговариваются между собой на странных и непонятных языках. Днем и ночью по всему побережью то разгорались, то затухали маленькие костерки, и ни один человек не мог понять причины этих удивительных явлений. Кеола спросил, не происходит ли то же самое на том острове, где они живут постоянно, и ему ответили, что нет, такого не бывает больше нигде, ни на одном из сотен островов, разбросанных по бескрайнему океану. Этот диковинный феномен присущ лишь острову Голосов. Ему также рассказали, что костры и голоса бывают только на морском побережье и у обращенной к морю кромки леса; а у лагуны можно прожить хоть две тысячи лет и ни разу не услышать голосов и не увидеть костров, да и у моря демоны не причиняют людям вреда, если не вмешиваться в их дела. Только однажды вождь племени метнул копье в сторону голосов и той же ночью упал с пальмы и погиб.

Услышав все это, Кеола призадумался. Он понял, что окажется в недосягаемости от колдуна, когда племя вернется на главный остров, ему и сейчас ничего не грозило, нужно было только оставаться у лагуны, однако он хотел получить гарантии своей безопасности. Поэтому он рассказал верховному вождю, что был однажды на острове, отличавшемся такой же особенностью, и население этого острова нашло способ, как избавиться от напасти.

— В зарослях кустарника того острова росли определенные деревья, — сказал он, — и демоны собирали с них листья. Поэтому живший на острове народ срубил все деревья, влекущие демонов, и те перестали посещать остров.

Его спросили, что же это были за деревья, и он указал на дерево, листья которого собирал для Каламаке. Очень трудно было поверить вождям в правдивость его слов, но сама идея показалась им весьма заманчивой. Каждую ночь собирался совет старейшин и обсуждал, что предпринять племени, но верховный вождь — человек достаточно храбрый — серьезно опасался последствий и каждый раз напоминал совету о том вожде, который метнул копье в сторону голосов и был за это убит. И этот пример удерживал совет от принятия окончательного решения.

Хотя Кеоле и не удалось убедить вождей уничтожить деревья, он чувствовал, что относиться к нему продолжают со всем почтением, и начал жить в свое удовольствие. Он был добр и внимателен к своей жене, и вскоре девушка полюбила его всем сердцем. Однажды, войдя в хижину, он увидел, что она горько плачет.

— Что случилось с тобой? — спросил Кеола.

Она ответила, что все в порядке.

Но той же ночью она разбудила его. Лампа горела очень тускло, но Кеола разглядел, что лицо его жены печально.

— Кеола, — сказала она, — приложи ухо к моим губам, потому что я буду говорить шепотом и хочу, чтобы никто не слышал меня, кроме тебя. За два дня до того, как лодки начнут готовить к отплытию, уйди на морское побережье острова и спрячься там в густом кустарнике. Мы с тобой должны выбрать место заранее и отнести туда еду. Каждый вечер я буду подходить к твоему укрытию и петь песни. А когда в один из вечеров ты не услышишь моей песни, то поймешь, что мы покинули остров, и сможешь тогда выйти.

Сердце Кеолы замерло в груди.

— Но почему? — воскликнул он. — Я не могу остаться здесь и жить один среди демонов. Я не хочу оставаться на этом острове. Я сгораю от нетерпения, мечтая побыстрее убраться отсюда.

— Ты не сможешь покинуть этот остров живым, мой дорогой Кеола, — продолжала девушка. — Я открою тебе правду: мы — людоеды, но это держится в строжайшей тайне. Тебя убьют и съедят перед отплытием, а потом мое племя отправится на главный остров, куда приходят торговые корабли и где в доме с верандой живет белый купец. О, если бы ты знал, какое это прекрасное место! У этого купца бочки, полные муки, а однажды в лагуну заходил французский военный корабль, и всех тогда угощали вином и печеньем. О, мой бедный Кеола, как бы я хотела взять тебя с собой! Потому что любовь моя к тебе велика, а это место — самое прекрасное на земле, за исключением Папите.

Так стал Кеола самым несчастным человеком четырех океанов. Он и раньше слышал рассказы о людоедах с южных островов, и всегда при мысли о них его охватывал ужас, но теперь ему пришлось самому встретиться с ними. От путешественников он знал об обычаях людоедов и о том, что если они собираются съесть кого-то, то сначала откармливают свою жертву и заботятся о ней, как мать о ребенке. И тогда он понял, что и с ним происходило именно это, что поэтому ему построили хижину, поэтому его кормили и освобождали от всех работ и поэтому даже старейшины и вожди племени относились к нему как к самому уважаемому человеку. Он лег в постель и стал оплакивать свою судьбу, заранее представляя, как плоть его отделяют от костей.

На следующий день люди племени, как обычно, вели себя с ним учтиво и предупредительно. Выражения их были очень изысканны, они читали прекрасные стихи и много шутили за едой. Но Кеола уже не мог ни есть, ни спокойно слушать все что они говорили. Он видел перед собой только их белые сверкающие зубы, и его сразу начинало тошнить. А когда они закончили есть, он ушел в кусты и рухнул там как мертвый.

На следующий день все повторилось, и тогда жена подошла к нему.

— Кеола, — сказала она, — если ты не будешь есть, то тебя убьют и сварят уже завтра. Старейшины уже обсуждают это с вождями. Они думают, что ты заболел и можешь похудеть.

При этих словах Кеола вскочил на ноги вне себя от гнева.

— Так или иначе, меня ожидает неминуемая смерть! — воскликнул он. — Мне осталось только выбрать между демонами и океанской пучиной. И если мне суждено погибнуть, то пусть это свершится скорее! А если мне суждено быть съеденным, то пусть меня лучше съедят гоблины, а не люди! Прощай, — сказал он и, развернувшись, направился в сторону морского побережья.

Раскинувшееся под палящими лучами солнца, оно было пустынным. Ни единого человека не было на нем, только песок весь был покрыт отпечатками ног и вокруг раздавались голоса, громко и тихо, и то и дело вспыхивали и гасли маленькие костры. Все языки земли звучали тут — французский, голландский, русский, тамильский, китайский. Колдуны каждой части света нашептывали что-то в самые уши Кеолы. Он шел по берегу и видел, как исчезали раковины из-под самых его ног, но не видно было людей, подбиравших их. Пожалуй, сам дьявол не отважился бы прогуляться по этому берегу, но Кеола уже поднялся над своим страхом и жаждал смерти. Когда вспыхивали костры, он мчался к ним, подобно разъяренному быку. Бесплотные голоса призывали его со всех сторон, невидимые руки засыпали костры песком, и огонь гас прежде, чем он успевал подбежать к нему.

«Жаль, что Каламаке нет здесь, — думал он, — тогда бы я уже давно был мертв».

Устав от бесплодного бега, он сел на песок на границе леса и опустил голову на руки. А действо на берегу не прекращалось ни на минуту — бормотали голоса, загорались и гасли костры, исчезали раковины и тут же появлялись вновь прямо у него на глазах.

«Спокойный был день, когда я впервые посетил этот остров, — подумал он, — потому что ничего подобного тогда не происходило».

И голова его закружилась от мысли, что миллионы и миллионы долларов возникают сейчас на песке, что сотни и сотни колдунов собирают их на берегу и взлетают с ними в воздух выше и быстрее орлов.

«Как же я был глуп, когда думал, что все деньги печатаются на монетных дворах, — подумал он. — Теперь мне понятно, что все новенькие и блестящие монеты всех стран и народов появляются только из этих песков! Но какая теперь мне польза от этого знания?»

Но наконец усталость навалилась на него непосильной тяжестью, и Кеола погрузился в сон, позабыв и об острове, и обо всех своих печалях.

На следующий день ранним утром, когда солнце еще не успело взойти, его разбудил неожиданный шум. В страхе вскочил Кеола на ноги, думая, что племя людоедов застало его врасплох, но, как оказалось, он ошибся. Это кричали и вопили по всему берегу бестелесные голоса, и Кеоле казалось, что невидимые их обладатели проносятся мимо него и устремляются в глубь острова.

«Что же случилось?» — подумал Кеола. Ему стало ясно, что произошло нечто неожиданное, из ряда вон выходящее, потому что костры не загорались и раковины не исчезали, а только голоса, проносясь мимо, затихали вдали, и, судя по их тону, колдуны были очень разгневанны.

«Но гневаются они не на меня, — подумал Кеола, — потому что пробегают мимо и не останавливаются».

Как борзые собаки бегут на охоте друг за другом, как одна за другой мчатся на скачках лошади, как люди, будто подхваченные единым порывом, спешат посмотреть на бушующий пожар, наперегонки устремляясь к нему, так и Кеола поступил так, как совсем не собирался поступать, и не смог бы он ответить, почему сделал это, но он подскочил и побежал следом за голосами.

Он бежал и бежал, пока не увидел вдали колдовские деревья и не услышал яростные крики многих людей, с которыми вскоре смешались звонкие удары топоров. И тогда ясная мысль пронзила его мозг — он понял, что верховный вождь все же согласился с его предложением, что все мужчины племени отправились вырубать деревья и что слух об этом облетел всех колдунов, где бы они ни жили, и теперь колдуны со всего света бросились на защиту деревьев. Пройдя еще несколько шагов следом за голосами, он вышел к границе леса и в удивлении замер. Одно дерево уже лежало на песке, несколько других вот-вот готовы были упасть. Все племя собралось здесь. Одни стояли спиной к спине, тела других уже лежали бездыханными у ног живых, и все вокруг было залито кровью. Все лица были искажены гримасой ужаса, и это было неудивительно, учитывая, что весь воздух был пронизан резкими и истошными воплями колдунов.

Приходилось ли вам видеть ребенка, в одиночестве играющего с деревянной саблей, приходилось ли вам наблюдать, как он прыгает, уклоняется от воображаемых ударов и рассекает своим оружием воздух? Такое же зрелище представляли собой и людоеды, в панике оглядывавшиеся по сторонам, высоко поднимавшие свои топоры, размахивавшие ими, кричавшие, падавшие, сраженные ударами невидимых противников. Ибо не видели они тех, с кем сражаются, и только время от времени замечал Кеола меч без рук, внезапно возносившийся над своей жертвой и опускавшийся на нее, и тогда человек падал, разрубленный пополам, и душа его, освободившись от бренного тела, уносилась ввысь.

Некоторое время, застывший, как в трансе, наблюдал Кеола за происходящим, и вдруг ужас, холодный, как сама смерть, охватил его при мысли, что именно он в ответе за эту бойню. И в этот самый момент верховный вождь племени заметил его, и указал на него, и назвал его по имени. И все племя увидело его, и глаза их недобро сверкнули, и зубы их хищно клацнули.

«Слишком долго я здесь задержался», — подумал Кеола и без оглядки помчался прочь, не разбирая дороги.

— Кеола! — вдруг донесся до него из пустоты знакомый голос.

— Лехуа? Это ты? — воскликнул Кеола и стал лихорадочно оглядываться по сторонам, но нигде не видел жену.

— Я видела, как ты пробежал мимо, — ответил голос, — и звала тебя, но ты не услышал меня. Быстрее! Собирай листья и травы, у нас совсем мало времени!

— Ты прибыла сюда на коврике? — спросил он.

— Вот он, рядом с тобой, — сказала она. И он почувствовал ее ладонь у себя на руке. — Быстрее собирай листья и травы, пока отец не вернулся!

И Кеола побежал так, как никогда еще не бегал, он собирал колдовские листья и травы, а Лехуа направляла его, показывая, куда их складывать, затем она помогла ему встать на коврик и разожгла костер. Пока огонь разгорался, он продолжал прислушиваться к звукам битвы, доносившимся из леса, где насмерть сражались колдуны и людоеды. Невидимые колдуны ревели громче горных быков, а охваченные ужасом люди пронзительно визжали, расставаясь с жизнями. Кеола стоял у разгоравшегося костра и прислушивался, и дрожал от страха, и наблюдал, как невидимые руки Лехуа подсыпали листья и травы в огонь. Она добавляла их быстро, и пламя становилось все выше и уже обжигало Кеоле руки, а она торопилась и раздувала огонь своим дыханием. Наконец, сгорел последний лист, пламя опало, и в голове его прогремел взрыв, а в следующее мгновение Кеола и Лехуа были уже дома в своей комнате.

Теперь Кеола смог наконец увидеть свою жену, и он несказанно обрадовался этому, не меньше обрадовался он тому, что опять вернулся в свой дом в Молокае и что может посидеть с чашкой пои — следует заметить, что на борту корабля пои не подавали, не было его и на острове Голосов, — и что он благополучно вырвался из рук людоедов. Но один вопрос еще оставался нерешенным, и Лехуа с Кеолой в тревоге просидели всю ночь, обсуждая его. Вопрос был в том, останется ли Каламаке на острове. Если господь смилостивится над ними и не позволит колдуну покинуть остров, все будет в порядке, но если же он сумеет улизнуть оттуда и вернется в Молокай, то это будет самый черный день для его дочери и ее мужа. Они обсудили его способность увеличиваться в размерах, спрашивая друг друга, не сможет ли он пешком по океану добраться до Молокая. Теперь Кеола знал, где находится остров, — он располагался в Нижнем, или Опасном архипелаге. Они достали атлас и, измерив по карте расстояние до острова, пришли к выводу, что оно слишком велико, чтобы его без труда преодолел пожилой человек. Впрочем, когда дело касалось такого колдуна, как Каламаке, ни в чем нельзя было быть до конца уверенным, и после оживленных споров они пришли к выводу о необходимости посоветоваться с белым миссионером.

И Кеола без утайки рассказал миссионеру обо всем, что приключилось с ним. Миссионер очень разгневался на Кеолу за то, что тот взял себе вторую жену на острове, а по поводу остального заявил, что вообще не может понять, о чем Кеола толкует.

— Однако, — сказал он, — если ты считаешь, что деньги твоего тестя добыты неправедным путем, то я посоветую тебе пожертвовать некую сумму прокаженным и приходу. Что же касается твоего невероятного приключения, то лучше не распускай язык или даже забудь о нем.

После исповеди миссионер заявил в полицию Гонолулу, что, по всей вероятности, Каламаке и Кеола чеканили фальшивые монеты и не лишним будет проследить за ними.

Кеола и Лехуа воспользовались его советом и передали много долларов прокаженным и приходу. Не приходится сомневаться, что это был дельный совет, поскольку с тех пор о Каламаке никто не слышал. Но пал ли он в битве, защищая деревья, или по сей день бродит по острову Голосов — кто знает?

Content

Альфред Хичкок
ГАЛЕРЕЯ ПРИЗРАКОВ
Рассказы

Предисловие

А. М. Беррейдж Музей восковых фигур

Уолтер Брукс Полеты мисс Эммелин

Элджернон Блэквуд Долина зверей

Роберт Артур Проклятый трейлер

Ф. М. Кроуфорд Верхнее место

Роберт Артур День чудес

Герберт Уэллс Правда о Пайкрафте

Генри Каттнер Проблема квартирантов

Роберт Артур Упрямый дядюшка Отис

Роберт Льюис Стивенсон Остров Голосов