Сергей Хачиров

Ксанское ущелье

Повесть

Глава первая

1

Должно быть, не очень спокойно жилось предкам Амилахвари: со всех сторон на углах, венчая толстые стены родового княжеского замка, торчат островерхие сторожевые башни. Даже стена, что, опираясь на скалу, смотрит в бездонную пропасть, и та чернеет бойницами. А кажется, кто может добраться к замку оттуда? Разве только ветер?

Стены сложены из крупных каменных глыб. Видно, не один год трудились тут подневольные каменотесы, поднимая все выше и выше крепкие стены. Широкий ров окружает замок, оставляя одну возможность беспрепятственно войти — через подъемный мост. Правда, нынешний хозяин изрядно запустил имение своих предков. Подъемный механизм моста давно разрушен, разрушена и хитроумная система, которая снабжала замок водой из горного источника. Теперь утрами медлительные волы доставляют в старый замок сорокаведерные бочки.

Князь Нугзар проводил время на охоте да за карточным столом. Слуги быстро усвоили его прихоти и слабости и сбивались с ног лишь в те дни, когда замок принимал гостей.

Зато когда наступало время сбора податей, они саранчой растекались по аулам и обирали их дочиста. Набивая хозяйские закрома, старались и сами не остаться внакладе. Слава богу, подневольных аулов и селений много, а здоровье старого князя в бесконечных попойках быстро угасало. Одним словом, Нугзар Амилахвари успел уйти к праотцам, не ведая, что, в сущности, уже разорен.

Молодой Амилахвари тщательно подсчитал все расходы, связанные с содержанием огромного замка, взял на заметку все, что могло принести ему доход. Особенно подати.

С воцарением нового князя количество слуг в замке и число пирушек заметно поубавилось, а наезды челяди за податью не только в крупные, низинные селенья, но и в самые отдаленные и крохотные горные аулы стали регулярными, как утренняя и вечерняя молитва. Подать молодой Амилахвари брал всем: и деньгами, и скотом, и шерстью, и козьим сыром.

Далеко в округе стали появляться его перекупщики. Подать, собранную в горных аулах, меняли в низинных селениях на зерно, в городах — на скобяные товары, мануфактуру и керосин. А вскоре в той же округе, как грибы после дождя, появились лавки князя, где добытые таким путем зерно, мануфактура, скобяные товары и керосин шли, не залеживаясь. Разве пойдешь за крайне нужными в любом дворе товарами за тридевять земель, когда они есть рядом, под боком? Ну а что подороже, так не брал бы, если бы можно было как-то обойтись.

Вскоре Амилахвари решил рядом с родовым замком поставить собственный, чтоб и его имя вспоминали земляки не всуе, а с почтением. Кто еще из соседних князей сумел так быстро развернуться, а? Никто.

На строительство он привез знаменитых мастеров и по каменной кладке, и по дереву, раздобыл для них и мореный дуб, и мрамор, и кирпич, и чугунное литье. Вырос замок. Однако те, кто еще недавно пировал в отцовском, не получили приглашения на новоселье. Любопытство раздирало соседей: хоть бы одним глазком глянуть, что вышло из затеи Черного Датико. Снаружи дворец бросался в глаза: непривычная мраморная колоннада, ажурные ворота, затейливые горельефы по фронтону. Если снаружи так размахнулся князь, то уж покои и залы, верно, еще богаче отделал?

Но Амилахвари оставался верным себе: никого не приглашал в замок. А если кому-то случалось ненароком с ним встретиться и затеять разговор о его хоромах, сказывался занятым и спешил удалиться.

«Свет не видывал подобного скряги!», «Жадина!», «Скопидом!», «Собака! Кость не выкинет, пока не обглодает!» — катились вслед князю насмешки, но он не обращал на них внимания. «Экие псы! — в свою очередь плевался он. — Разве другим именем назовешь этих приживал? Всю жизнь, как саранча, объедали наш древний род. Какое богатство мог сейчас иметь я, даже подумать страшно!»

Но зависть завистью, а кое-кого и озлобил непомерный рост аппетитов Амилахвари. То в лесу, то на горной дороге, а то и прямо в ауле стали встречать сборщиков подати молодцы с дрекольем.

Князь направил депешу начальнику Горийского уезда Бакрадзе: «Выручай, дорогой! Пошли солдат, чтоб поучили бритоголовых. Совсем от рук отбились — налогов не хотят платить».

Тот принял подарки, что послал князь со своей челобитной, но известил, что солдат, к несчастью, выделить не может: в уезде неспокойно.

«Ах так! — закусил крепкими, крупными зубами холеный черный ус Амилахвари. — Тогда я сам сумею себя защитить».

Не объедят двадцать пять-тридцать джигитов. Зато всегда можно будет посадить их на коней и отправить с обозом товаров или со сборщиками. По крайней мере, он сможет спокойно спать: в целости собранное довезут.

«Я вас проучу! — грозил он в сторону аула Накити́, где в последний наезд пятеро его сборщиков и ухом ягненка не разжились: прогнали их жители, камнями закидали. — Бунтари! Вы еще запомните княжескую руку!»

Как только его джигиты научились стрелять на скаку и приучили коней держать строй, Амилахвари во главе отряда двинулся в Накити.

Ко времени возвращения в замке был назначен званый ужин, на который хозяин пригласил соседей — князей Цицнаки́дзе и Цагаре́ли, своего зятя Ги́ви и, главное, уездного начальника Бакрадзе. Амилахвари не терпелось блеснуть победой.

… Аул Накити прятался в горах, занесенных в эту пору глубокими снегами. Две дороги вели к нему: одна — снизу, из долины, наезженная; другая огибала аул по ущелью и узкой, переметенной снегом тропкой сбегала в Накити сверху.

Черный Датико выбрал верхнюю дорогу. Пусть отсюда въезд в аул затруднен — по этой дороге аульские мужчины выбираются только на охоту в горы да за сушняком для очагов, — зато отсюда их не ждут.

Князь знал, что в ауле полно собак. Во многих домах по два-три пса. Среди них немало таких, которые в прыжке снимают всадника с лошади. И стоит только залаять одной из них, как во всем ауле поднимается сплошной вой.

— Если спустят собак, не жалейте, — приказал Амилахвари. — Стреляйте.

И вовремя. Едва они показались на гребне хребта, чтобы глянуть на аул сверху, во дворе дома, прилепившегося к скале, как ласточкино гнездо, подал голос первый пес, а уже через минуту по узкой дороге к ним мчалась с отчаянным лаем целая свора.

Джигиты князя открыли по ней беспорядочную пальбу. Собаки приостановились в испуге. Еще несколько выстрелов, и свора отступила назад. Один из псов — лобастый, в крупных черных пятнах — заскулил, упал на снег и забился в агонии.

В ауле оказались одни старики, женщины да дети. Мужчины еще затемно ушли в соседнее селение разбирать снежный завал.

Услышав выстрелы, жители повыбежали из саклей. Старики сразу же узнали князя Амилахвари. О его намерениях говорили ружейная пальба и затихающий визг пестрого пса Цебы Кудухова.

Цеба, бедняга, и сам недавно пал от руки прислужников князя. За неуплату подати они выгнали из сарая его дойную корову. Цеба выхватил кинжал, но не успел и шагнуть к разбойнику, который нахлестывал плеткой животину, как другой всадил в старика три пули.

Мужчин тогда, как на грех, не было в ауле: сенокос. Когда люди прибежали к сакле Кудуховых, старый Цеба лежал бездыханный, а жена его билась на земле в плаче. Младший сын Цебы — Дианоз предал отца земле и сразу после поминок исчез. Жители Накити не видели его, словно в воду канул.

И вот еще одна смерть в сакле Кудуховых. Хоть и волкодав всего-навсего, но тоже живое существо, к которому люди привыкли.

Убедившись, что в ауле нет таких, кто мог бы оказать сопротивление, князь решил все дела решить одним махом.

— Соберите этих трехногих на нихас![1] — приказал он джигитам. — И чтоб ни один, кроме тех, что уже подняться не могут, не отсиделся. Не идут — силой тащите!

Когда наконец перед ним встала окруженная его всадниками реденькая толпа престарелых осетин, князь картинно поднял руку.

— Неделю назад вы камнями закидали моих слуг, и вот я сам прибыл, чтобы напомнить вам, кто хозяин этой земли, этих гор. Испокон веку живете вы на землях, данных моим предкам великим государем. Живете, пашете их, пасете скот на пастбищах, а подати кто за вас будет платить? Заезжий добрый человек? Что-то не вижу я его. Где он? Не подскажете? Или вы забыли тяжесть руки моего отца? Так запомните: к тяжести его десницы прибавилась и моя. Не испытывайте мое терпение — все предам огню, все сровняю с землей!

Из толпы, опираясь на длинный посох, вышел старик в аккуратном бешмете, добротной папахе:

— Светлый князь! А хорошо ли начинать свою речь с угроз? Может, мы и без того тебя поймем? Кому угрожаешь? Старикам? Джигиты на завал ушли. Давай пошлем за ними и договорим тогда. Нам уже в дальний путь, который никому не заказан, собираться пора. А дети? Что дети в подати понимают?

Опершись на посох обеими руками, старик ждал, какой последует ответ.

— Может быть, еще кто хочет сказать? — приподнялся Амилахвари в стременах. — Я готов выслушать.

Наступила гнетущая тишина.

Покашливали в толпе, припорошенной незаметно посыпавшим с небес снегом, старики.

— Ясно, — сказал Амилахвари. — Значит, все так считаете. Но я законов не нарушаю, как вы. Я ни в кого камнями не швыряю. Я требую только свое! А где ваши джигиты, это для меня не важно. Забот у меня и без вашего аула много, зимний день короток, дорога — тяжелая. Вот еще и снежок, на беду нам, повалил. Жаль, конечно, что нет ваших джигитов. Может, вырезал бы кое-кому свой герб на спине, чтоб не подстрекали! Их счастье, что ушли, — закончил князь и тут же приказал застоявшейся свите: — Обойдите дома, гоните с каждого двора по корове. Нет коровы — берите телку, нет телки — семь барашков. Не окажется баранов — берите сыр… Всё берите! Всё!.. Предупреждаю, — повернулся он к жителям аула. — Кто попытается помешать, пусть пеняет на себя! Ни старого, ни малого не пощажу! А не согласятся ваши джигиты с моим решением, пусть явятся ко мне, уж мы договоримся.

Сурово смотрели накитцы вслед угоняемому из аула стаду, женщины молча вытирали мокрые глаза.

Ободренный успехом, веселый, гарцевал на своем скакуне Амилахвари. Внезапно его осенило. А что, если обвал на горной дороге по соседству с Накити, о котором рассказали эти старые ослы, использовать в своих целях?

С полдороги с тремя слугами он повернул на тропу, что вела к лесосеке.

Первый раз княжеская артель оставалась там на зиму.

Амилахвари давно угнетала мысль о предстоящем расчете с лесорубами. Как кстати этот обвал! Не иначе сам бог послал ему добрую весть! Разве он не может сказать артельщикам, что его люди везли на лесосеку и провизию, и деньги и вот — надо же так случиться! — попали под снежную лавину? О каком расчете теперь говорить, если все погребено лавиной? Грех! Кто усомнится в его княжеском слове? Кто?

Так размышлял, поглаживая усы и победоносно оглядывая молчаливых спутников, князь. Слуги, навьючив на коней хурджи́ны с провизией, переговаривались о чем-то своем. Они отпустили князя вперед на длину аркана, чтоб не путаться под ногами у рысака, и ехали, хмельные от удачи. Ехали и ждали часа, когда их встретит званый ужин. Неужели и сегодня Черный Датико поскупится? Уж после такой вылазки, после такой прибавки в княжеское стадо можно не только пару барашков выделить на шашлык, а не пожалеть и годовалого бычка.

2

Артель ужинала. Вдруг Авто оттолкнул миску, расплескал похлебку по узкому, сбитому из двух щербатых плах столу:

— С такой еды я скоро ноги протяну!

— Другие барашка едят, тебе одному не досталось, — усмехнулся Сардион.

— Мне до других дела нет! — распалился Авто. — Нико, где хочешь доставай денег, а меня рассчитай!

— Сел бы ты, Авто, на свое место и дал людям спокойно поесть, — невозмутимо сказал артельный староста Нико Датунашвили.

— Ты меня еще учить будешь — встань, сядь! И без тебя знаю, что мне делать. Гони деньги — вот и все мое слово!

— Замолчишь ты или нет? Смотри, выведешь меня из терпения, дороже тебе обойдется!

— Что?! Старый пень! Не платишь, да еще грозишь! Рассчитывай меня сейчас же! Ухожу я!

— Значит, так?! — вскочил с места и Нико.

— Как слышал! — отрезал Авто.

Как в воду смотрел Нико, чувствовал беду. Только вчера он поделился своими опасениями с Васо. «Смотри, сынок, что делает наш алдар. Сначала не прислал вовремя провиант. Теперь вот уже два месяца не платит нам. Наверное, думает, все вытерпим? А может, наоборот, рассчитывает, что бросим все, уйдем по домам. Тогда деньги, что он нам должен, у него останутся. Целенькими! Весной он на эти деньги сколько хочешь новых работников наймет — и сплавят лес, и распилят».

Нико говорил, а Васо смотрел на его широкий пояс, сшитый из грубого полотна в несколько слоев. В складке пояса на правом боку — деньги Нико, на левом — заработок Васо. Как пожалел парень, что его деньги не в собственном кармане, как у всех!

И вот Нико схватился за драгоценный пояс:

— Васо, сынок! Ты видел, куда ушли мои деньги. Выручи, дай в долг. Не могу я больше видеть его!

Лесорубы выжидающе уставились на Васо.

Пересохшими губами парень шепнул:

— Бери…

Нико отложил несколько ассигнаций и подвинул их на край стола:

— Возьми. И чтоб я тебя здесь больше не видел!

— Это мое дело, когда уходить! — протянул руку к деньгам парень, взял их, сжал в громадном кулаке и нерешительно положил назад.

— Нет. Не хотел, как все, — уходи!

Авто разглаживал смятые ассигнации.

— Чего еще ждешь?

— Завтра уйду.

— Нет, сейчас лее!

— Хочешь, чтоб волки меня сожрали?

— Со стариком спорить — язык острый, а в ночь из-под крыши шагнуть — кишка тонка!

— Сказал: завтра уйду. — В голосе Авто уже не было прежней решительности.

Нико набил вздрагивающими пальцами трубку и, успокаиваясь, глубоко затянулся. Густой дым запутался в его насупленных, тронутых сединой бровях.

— Посмотрите на него: ведь исполин, герой с виду. Если бы еще разума побольше в эту голову, не бедствовала бы Грузия! Эх, ты! Подумал бы, прежде чем орать. Будто он у Нико в работниках! Будто это князь рядом с ним спину гнет, а Нико барыши считает в своем замке!

Авто отошел от стола, опустив голову. Слова Нико били его в спину, как камни.

— Будто мы с ним не в одной упряжи, как волы! Не на одних досках спим! Не у одного костра руки греем! Эх, слепота наша… Грызем горло друг другу из-за проклятых алдаров…

В шалаше воцарилась тишина. В молчании этом Авто слышал осуждение своей выходки.

Наконец, сдернув с головы шапку, Авто хрипло выдавил:

— Прости меня, Нико. Будь прокляты эти деньги!

Нико смерил его взглядом с ног до головы, досадливо плюнул.

— Я-то прощу, Авто, я понимаю, что твою кровь зажгло. Только ты уже сам себе голова…

Эти слова развеяли гнетущую тишину. Лесорубы заговорили, перебивая друг друга, незлобиво подшучивая над Авто и над своими опасениями. И Васо уже от души радовался, что это его деньги выручили артельного. А главное — остались целы. Вон они лежат на столе и, значит, будут водворены на свое привычное место.

Подозревать Нико, который за свои деньги кормит артель, — до этого надо додуматься! Будь Нико справным хозяином, как иные, еще бы можно подумать худое. А то ведь такой же бедняк, как все, едва концы с концами сводит, хотя и руки у человека золотые — все умеет, все может.

Нет, не зря говорят, у страха глаза велики.

Васо размышлял над словами артельного, и они как бы заново проникали в его сознание. И правда, одни живут словно сыр в масле катаются, другие же и черную лепешку не каждый день видят. V одних земли за день не обойти, у других — буркой прикрыть можно…

Когда Васо случалось работать рядом с артельным, он первым топора никогда не бросал. «Отдохни, швило[2], — ласково говорил Нико — Хозяин не насытится, если даже вырубим все леса». Васо присядет на пне, пар от него клубами валит, а Нико снимет со своих плеч куртку и накинет ему на плечи. Васо: «Мне не холодно». — «Знаю, что не холодно. Только, когда просквозит, поздно будет укрываться; заболеешь, что я скажу своему другу Михако? Что скажу сестричке Меле?»

В такие минуты Нико обычно набивал табаком трубку и попыхивал в свое удовольствие. Или срезал веточку и выводил на снегу грузинские буквы, обучал грамоте. Васо забывал про усталость. Снегу сколько угодно! Знай пиши за учителем буквы, складывай их в слова…

А как радовался Нико, видя тягу парня к грамоте! Да может ли так радоваться человек, который припрятал за пазухой камень?

Долго не мог уснуть в ту ночь Васо. В последние дни он часто видел рядом с горячим, вспыльчивым Авто молчуна Дианоза. Не подогрел ли Авто мнительный накитец? Вон ведь как разбередил он самому Васо душу! Не зная Нико, ничего не стоит заподозрить его в сговоре с князем. Какой дурень будет покупать мясо на собственные деньги? Ради чего? Не иначе как втереться в доверие!

Васо руку мог отдать на отсечение: Нико не из таких. А другие? Разве всем сразу втолкуешь, что у тебя на душе?

Авто доверчив, горяч, вспыхивает, как порох. Стоило Дианозу задеть его самолюбие — он и взбрыкнул, как жеребчик. Теперь небось переживает, что обидел артельного. А Дианоз в стороне. Если бы и Васо усомнился в порядочности Нико, он тоже был бы в стороне.

«А вдруг ничего этого и в помине не было? — останавливал себя Васо — Вдруг, подозревая земляка, беру грех на душу? Может, он поделился со мной лишь своими опасениями — и все?»

Как не похожи они, Дианоз и Авто! Земляк Васо истощен, дожа да кости, лицо восковое, ни кровинки, редкие волосы прилипли к черепу, словно зализанные телкой. Пальцы будто без мяса, тверды, как костяшки. У Авто кудрявые, жесткие волосы на голове копной, лицо полное, красное, будто с мороза, руки огромные, с толстыми, мясистыми пальцами. Дианоз больше молчит, как немой, если что и скажет — тихо, едва не шепотом. Авто же заговорит — уши затыкай, до того громогласный. И вот на тебе, сошлись, сдружились… Ладно, жизнь покажет, кто прав, кто ошибается.

С этой мыслью Васо уснул.

3

Проснулся он от громкого храпа. Так и есть: Авто. Вот толстокожий, взбудоражил всех и храпит себе преспокойно!

В шалаше гулял утренний ветерок.

Нико разжигал костер.

Видя, что никто не торопится вставать, чтобы помочь артельному, Васо спрыгнул с нар.

— Погоди, Нико, помогу!

Во всю силу молодых легких раз, другой, третий дунул он на головни, подняв тучу пепла, и вот уже заплясали языки пламени, жадно ища сухих сосновых сучьев.

— Спасибо, швило, спасибо! — стал набивать табаком неразлучную трубку Нико. С наслаждением затянувшись, он встал — Ну, теперь можно взглянуть, что там пурга натворила.

— Пурга? — удивился разбуженный соседями Авто.

— Да, дружок, — усмехнулся Нико. — Как ты вчера, всю ночь бушевала.

Васо выбрался из шалаша первым. Дверь привалило снегом, пришлось плечом нажать.

Рассвет еще не поднялся над соседними лесистыми скалами, и поляна, на которой расположилась артель, еще стыла в серой утренней дымке. Потягивало легким знобящим ветром.

И двух шагов не успел сделать юноша, как что-то будто в грудь толкнуло: около сосны, под которую сваливали топоры и пилы, стояла серна.

«Вот и мясо!» — обрадовался Васо. Заметила ли она его? Вроде нет, спокойно стоит. Может, ей помешал ветер, что нес поземку в сторону шалаша? А может?.. Да конечно же! Она около людей от кого-то спасения ищет.

Он осторожно вернулся в шалаш, не прикрывая за собой двери.

— Последнее тепло выпустишь, — укорил Нико.

— А-а, шут с ним, — отмахнулся тот. — Дай ружье.

— Что такое?

— Серна рядом… Не волк ли ее к нам пригнал?

— Я с тобой. — Нико взял двустволку.

Пригнувшись, они выскользнули из шалаша и распластались на снегу. Васо вскоре тихо шепнул:

— Взгляни-ка на пень, Нико, что рядом с кривой сосной. Не чудится мне?

— Орлиные у тебя глаза, — похвалил Нико, разглядев волка, лежащего на земле у пня — Жаль, далеко.

— Да, отсюда стрелять не стоит, — согласился Васо.

— Может, пугнуть его, да и дело с концом?

— Нет, убить надо, — возразил Васо. — Очень уж они к нам повадились.

— Как ты по снегу к нему подойдешь? Чуть скрипнул — услышит.

— А если за шалаш проползти? Поближе к нему подобраться? Ветер встречный — не учует.

— Ладно, попытай счастья. — Нико протянул парню ружье. — В правом стволе — картечь, в левом — бекасинник. Смотри не промажь. Раненый волк и на человека кидается.

— Не волнуйся. — Васо опустил левую руку на широкий отцовский кинжал. — Пусть кидается.

Из шалаша вышел Авто. Нико остановил его, приложил руку к губам и глазами указал на серну.

Юноша не сразу, но разглядел ее и никак не мог высмотреть среди пней волка. Пней сотни, поди угадай, за которым притаился зверь.

— Не вижу, — прошептал он.

— В том-то и беда, что ты главного не видишь, — усмехнулся артельный. — Лежи и молчи. Васо его скрадывает. Может, помощь понадобится.

Они видели, как Васо вскочил из-за сугроба, как вскинул к плечу ружье. Но выстрела не было.

Услышав щелчок, волк обернулся. В два прыжка он кинулся на охотника. Два темных пятна слились.

— Держись, Васо! Держись, сынок! — крикнул Нико, и они бросились напрямик, увязая в глубоком, по пояс, снегу, на выручку товарищу.

Когда Авто, опередив Нико, подбежал к месту схватки, Васо поднимался на ноги, хватая воздух ртом. Огромный волчище, в последней судороге вытянув сильное туловище, лежал на снегу.

— Жив! — Авто старательно ощупывал и оглядывал парня. — Экий зверюга! И как ты его одолел?

— Сам не знаю.

Понемногу приходя в себя от жара схватки, Васо опустился на ближний пень и, беря пригоршнями снег, стал отирать с бешмета кровь. Только сейчас они с Авто заметили, что его левый рукав едва держится, а на плече под разодранной, окровавленной рубашкой глубокие следы когтей.

Запыхавшись, подбежал Нико. Он схватил брошенное юношей ружье и сгоряча едва не сломал о сосну:

— Окаянное! И зачем я тебя пустил одного? Прости меня, швило! Прости!

Прибежали остальные артельщики. Оглядывая матерого зверя, удивлялись, как парню удалось справиться с ним.

— Ай да Васо! Такую шкуру раздобыл! Из нее тебе Сардион шубу сошьет. Так, Сардион?

— Да, добрый волчина! — соглашался старик.

— Волка добыли, зато без мяса остались! — успокоившись, смеялся Васо. — Серну-то упустили!

— Как?! Еще и серна была?

— Где ж она?

Нико, посасывая трубку, рассказывал, как они сначала заметили козу, а потом уж и волка.

— Смотрим мы, а она дрожит, как лист осиновый. От страха перед этим живодером к жилью прибилась.

— Эх, не сообразили дверь пошире распахнуть! — шутили, перебивая друг друга, лесорубы. — Она бы как раз к нам в гости пожаловала!

— На шашлык!

— А-а, кровожадный! Бедняга защиты у нас искала, а ты скорей — на шашлык ее!

— Такая уж у них доля! В этом бандюге вон сколько мяса — гора! А куда его? Собакам бы скормить, так нет у нас ни одной.

— Потому и нет, что самим жрать нечего!

4

Артельщики, похлебав ячменной затирухи, молча курили, когда Георгий Гогитидзе, войдя в шалаш, сообщил:

— Вроде сам князь пожаловал.

— Да ну?

— Как же! Потащится он сюда, держи карман шире.

— Чего он тут забыл?

— Может, пугнуть его, а? — подмигнул, хлопнув себя по коленям, Авто.

— Как ты его пугнешь?

— А хоть бы мертвецом!

— Мертвецом? Волком, что ли?

— Зачем волком? — Темные, как перезрелая слива, глаза Авто заблестели. — Дианоз, ложись на стол. Что тебе стоит изобразить покойника? Скажем: «Дохнем, ваша светлость, от вашей кормежки!»

Тугодум Дианоз всерьез принял слова товарища:

— А вдруг он задержится здесь? Сколько мне тогда лежать?

— Вот забота! Воскреснешь. Ложись!

— Будет, будет, — нахмурил брови артельный. — Эта забава ему, — он кивнул на Дианоза, — может выйти боком! Один дурак бросит алмаз в море — тысяча умных не достанут!

Между тем в шалаш донесся хриплый и злой голос князя:

— Эй, вы! Где вы там? Оглохли, что ли?

Нико шагнул к двери. Следом ринулись остальные.

— Уже и встретить некому! — шумел гость. — Ну-ка, живо снимай вьюки, лошади измучились по этому снегу!

Лошади и в самом деле были измождены. От их спин клубами поднимался пар. На гривах и хвостах висели сосульки.

— Ну, как вы? — не поздоровавшись спросил князь у Нико.

— Еле-еле дотянули. На ногах еще стоим, а руки топора не держат.

— Что поделаешь? — вздохнул Амилахвари. — Все мы рабы божьи. По его воле складываются все наши дела, в его руках судьба наша. Неделю назад я выслал вам все причитающееся — и провизию, и деньги с Коциа. Не пробились. С полдороги повернули назад. Да уж лучше бы вперед шли, лучше бы к вам пробивались. Они назад, а тут лавина… И унесла в пропасть всех. И коней, и людей. Чудом уцелел один Коциа. И тот лежит. Трудно сказать, выживет или нет.

Лесорубы, сняв вьюки с лошадей, слушали.

Не очень верили они в страсти, которые расписывал князь. Как раз неделю назад ходил вниз, в селение, их артельный, хотел прикупить мяса. С Васо ходил. Благополучно вернулись, хотя и ни с чем. Снегопады-то только три дня назад обрушились на горы. Но не скажешь же человеку в лицо, что врет он безбожно. Нет, не скажешь. Тем более если человек этот — князь.

На всякий случай артельщики сочувственно качали головами:

— Да, ваша светлость, смерть не спрашивает, когда ей явиться.

— У нее коса всегда наготове.

— Царство небесное погибшим.

Нико молчал.

Князь прошелся, разминая затекшие в седле ноги. Увидел еще теплую, обагрившую снег шкуру:

— Волка подстрелили?

— Да если бы подстрелили! А то парню, — Нико кивнул в сторону Васо, — голыми руками пришлось с ним драться…

— Что так?

— Да старое мое ружье чуть парня не сгубило… Осечку дало! — Нико снова переживал недавнее волнение. — Волк на него, а тут еще кинжал заклинило в ножнах…

— Не заклинило, — поглаживая кинжал, тихо уточнил Васо, — полой бешмета захлестнул…

— Словом, пришлось парню руками…

Князь неожиданно вспылил:

— Здоровые лбы! Волков руками душат, а вовремя подать внести — этого от них не дождешься! Всякую совесть потеряли, не стали признавать ни князей, ни царей. Ну, погодите, я заставлю их харкать кровью! Сровняю аулы с землей, но не дам поднять головы. В такую зиму хороший хозяин собаки не выпустит из дому, а я, князь Амилахвари, сам мотаюсь за податью! Сам!

— Неужто во всех селениях худо со сбором подати? — подал голос Нико: мрачное молчание его артели могло еще больше распалить князя — Есть же богатые аулы!

— Все испоганились, все! — плюнул тот в сердцах. — И грузины, и осетины! Что за время наступило? Все ждут, когда к ним акцизный явится. По совести ничего не дождешься!

— Равнинные села, ваша милость, все-таки состоятельнее. У них поля, пахотные участки. А в горных аулах — одна нужда. Что с них взять? Они сами-то живут впроголодь!

— Впроголодь не впроголодь, а стоило моей плети погулять по их спинам — вот вам и провизия! — Он показал на вьюки.

Поняли артельщики, какое пропитание привез им князь: отнял у таких же, как они, последние крохи.

Представив, как этот самодовольный битюг выгреб остатки зерна и у его стариков — и теперь им вряд ли продержаться до нового урожая, Васо тихо уронил:

— Хороша провизия… Такой чурек поперек горла встанет…

Тихо, едва ли не про себя, буркнул, но князь услышал и всем телом повернулся к артельному:

— Это еще что за бунтовщик? Ты почему, Нико, принимаешь всяких? Чтоб сегодня же его духу здесь не было!

— Ваша милость! — заступился Нико. — Прости его. Молод парень. Откуда уму-разуму взяться?

— Значит, язык укороти ему. Ясно?

— Ясно, ваша милость, ясно…

— И откуда в людях такая неблагодарность? — всплеснул холеными руками князь. — Я их кормлю, пою, а они…

— Все так, ваша милость, — опустил голову Нико. — Только, когда два месяца люди на пустой похлебке, не мудрено обозлиться…

— На пустой похлебке, говоришь? Значит, этот на пустой похлебке волка задушил? — Не поворачивая надменной головы к лесорубам, князь медленно процедил сквозь зубы: — Вдолби ему в пустую башку, пусть язык за зубами держит, иначе и с него самого, как с волка, спущу шкуру!

Васо так сжал кулаки, что ногти впились в ладони. Артельный предостерегающе кашлянул, потом осторожно заговорил:

— Все это хорошо, ваша милость, только нам бы расчет…

— Я же сказал: лавина унесла в пропасть все: и деньги, и провизию, и людей! Подождите до весны. Снег сойдет — найдем деньги под обвалом. Что им сделается?

— А… а… е-если не най… найдем? — заикаясь, спросил Дианоз.

Князь чуть не поперхнулся:

— Довольно! Где ты набрал столько смутьянов? Чего они хотят от меня?!

— Чего? — усмехнулся старик Бегизов, сняв папаху с седой головы. — Да ничего. Ни-че-го-о! Ты думаешь, князь, на одной затирухе можно в лесу работать? Эти два месяца, твоя светлость, мы не на молитвах продержались, а на деньгах Нико! За свои кровные он нас кормил… На обещания, твоя светлость, ничего не купишь.

— Короче! — взревел, наливаясь кровью, князь.

— Короче так короче, — согласился старик. Он покашлял в черный кулак, поглядел из-под седых бровей на остальных. — Не расплатишься за два месяца, больше не работаем на тебя…

— А л-лес… спалим! — дрожа от волнения, прибавил Дианоз.

— Спалите, значит? — зашипел зловеще князь, и вдруг плетка, лежавшая змеей у его ног, взвилась и, свистнув в воздухе, обрушилась на грудь Дианоза, потом на голову старика.

Багровая полоса вздулась на щеке Сардиона. Он закрыл лицо корявыми, черными пальцами, пряча глаза, но еще раз опустить руку с плеткой князь не успел. К нему метнулся Васо, и толстая рукоять, как сухой прут, хрустнула в его руках. Князь хватал воздух, не находя слов от возмущения: безбородый юнец осмелился вырвать у него из рук плетку! Ту самую плетку, которой еще вчера он учил уму-разуму отцов семейств. Он схватился за саблю, но не выдернул ее из ножен: Васо сшиб его с ног и вдавил в снег. Тяжелый кулак парня нанес алдару несколько оглушительных ударов.

Княжеские слуги бросились на выручку, но их остановил окрик Авто:

— А ну, назад!

Еще больше их образумила дубина, которую тот поднял над головой. Сабли нехотя скрылись в ножнах, клацнув рукоятками. Слуги вовремя решили, что голову хозяина они, может, и успели бы спасти, но наверняка оставили бы в лесу свои: очень уж воинственный вид был у лесорубов. Долго ли тем выдернуть из-за поясов и топоры?

Первым опомнился Нико:

— Он же убьет князя!

Трое лесорубов с трудом вырвали Амилахвари из рук Васо.

— Что ты натворил, швило? Что ты натворил? — схватился за голову Нико. — Себя погубил и нас!

А Васо рвался из рук товарищей.

— Отпустите! Ну! Разве не видите — это же бешеный волк! Шакал. Его мало убить — его по ветру развеять надо…

— Эх, Васо, Васо! — подойдя к нему, горько сказал Нико. — Темный ты человек… Кошмани[3], да и только… Отпустите его. — Он взял парня за руку и повел его, вдруг остывшего, успокоенного, к коновязи.

Лесорубы нерешительно стояли, не зная, что им делать.

Нико крикнул, обернувшись:

— Приведите в чувство нашего благодетеля! Да не очень усердствуйте…

Когда конские крупы прикрыли их от лесорубов, Нико сунул руку за пазуху. В мозолистой ладони оказался маленький, тускло блестящий браунинг. Старик обнял Васо, прижал к себе:

— Бери, швило, и уходи. На первых порах он тебе пригодится. А там раздобудешь сам, что понадобится. Ну и княжеский конь, думаю, абреку[4] не помешает. — Он отвязал уздечку. — Поспешай, швило! Прощай!

— Прощай, Нико!

… Амилахвари с трудом приходил в себя после жестких рук Васо, едва не сомкнувшихся мертвой хваткой на его шее. Наконец он сел на брошенную кем-то на снег шубу. Жестом приказал всем отойти.

Малейшее движение головой причиняло ему адскую боль, но в душе князь уже благодарил бога за то, что легко отделался, остался в живых.

Враждебным взглядом он окинул лесорубов и остановился на Авто.

— Грузин? Откуда?

— Из Ахалгори!

— Меня знаешь?

— Знаю, ваша светлость! — процедил тот нехотя.

— «Ваша светлость»! — передразнил князь. — Чего же смотрел, как у тебя на глазах твоего князя убивал какой-то разбойник?! А? Вот и катимся в пропасть! Подняли голову всякие голодранцы! Рост — что надо, сложен — как богатырь, а, видно, трус! Что уставился? На, бери мою саблю, заруби, вот и избавитесь от меня.

Авто проглотил оскорбление. Полужив-полумертв князь. Свяжись с ним сейчас — и вся вина ляжет на твою голову.

Князь встал, пошатнулся. Его поддержал под локоть один из слуг. Но князь тут же оттолкнул руку.

— А вы, свиньи! Ждали, когда убьют меня?! Смотрели, как меня избивают? Мразь! Ни один не подумал прийти на выручку!

Слуги, вероятно, хорошо знали тяжесть господской плети. Двое опустили головы. Что поделаешь? Они в кабале. Дома жены, дети. Убережешь собственную голову, а родных оставишь в когтях. Какое это мужество?

Третий слуга нервно покусывал черный с подпалиной ус, отводя взгляд в сторону. Будь сейчас с князем побольше людей, может, и он не решился бы поднять голову, но уж слишком свежа была обида, слишком жег лицо шрам, прикрытый густой черной бородой!

Как сейчас, помнил Асланбек давнюю поездку с княжеским управителем Коциа в дальний осетинский аул за податью. До этого сорочьего гнезда в скалах объехали они едва ли не дюжину аулов, нигде никто не посмел огрызнуться на слова управителя, и тот осмелел. В маленьком осетинском ауле он не стал и разговаривать со стариками, как делал раньше. Велел согнать на нихас мужчин и начал кричать, брызжа слюной: «Совесть вы, видно, потеряли, забравшись в эту глушь! Ни шерсти не везете, ни скота!»

Подошел к старикам. «Вижу, это вы своих сопляков подстрекаете! Вы! Хотите, чтобы я приказал выдрать вам ваши седые веники?»

Закончить оскорбительную тираду ему не удалось. Парни подскочили к управителю и вытряхнули его из бешмета. Палки, кулаки, ножны сабель заходили по худым ребрам извивавшегося ужом Коциа.

Сопровождавшие Коциа слуги, и в их числе он, Асланбек, видя, что явное численное превосходство на стороне аульных забияк, благоразумно не тронулись с места. Чем они могли помочь дурному человеку? Или он забыл, что горцы не терпят насмешек?

Если бы знали слуги, что ждет их в замке, может быть, уже тогда не вернулись бы они на княжеский двор, не подставили бы покорных спин под нагайки. Уяс он-то, Асланбек, точно не вернулся бы. Тогда его в замок любовь звала: приглянулась ему одна из девушек с княжеской кухни, быстрая и пугливая, как серна, из-за нее спешил он в замок Амилахвари. И уже казалось Асланбеку, что хозяин доверяет ему как одному из самых надежных слуг, с собой берет, когда отправляется за податью в непокорные аулы. Но оказалось, у князя и в уме ничего подобного не было, просто выбор колченогого управителя на Асланбека чаще, чем на других, падал.

Когда в тот злосчастный день они привезли в замок избитого управляющего, князь единого слова в оправдание не захотел слушать.

— Кровью за мое добро надо платить, — наставительно поднял он палец с дорогим перстнем. — Кровью! А вы? Отдали управляющего на растерзание этим негодяям, вернулись с пустыми руками!

Бросили их тогда на лавки и исхлестали плетками до беспамятства. Попробовал Асланбек слово против сказать, так ему усердный палач не только спину исполосовал — еще и на щеке оставил безобразный шрам. Пришлось бороду отпустить.

Асланбек теперь мучительно думал: а стоит ли ждать, когда княжеские сатрапы изуродуют ему вторую щеку?

— Нет! Ни за что! — забывшись, скрипнул он зубами.

— Что ты сказал, трус? — обернулся к нему Амилахвари. — Повтори.

Асланбек молчал.

— Я приказываю!

— Приказывай своим холуям, а я больше тебе не слуга!

— Да как ты смеешь! — Амилахвари, схватившись за саблю, шагнул к чернобородому.

— Остановись, князь, — предупредил Асланбек. — Я не пощажу тебя, как эти лесорубы.

— Проклятье! — Сабля звякнула эфесом, возвращаясь в ножны. — Коня! — требовательно, но уже тише приказал, поворачиваясь к другим слугам, бледный Амилахвари. Он стоял, опираясь обеими руками на саблю, не поднимая головы.

Слуга в лохматой, надвинутой на самые глаза папахе подвел своего коня.

— Что это?!

— Вашего коня нет.

— Как это не-е-ет? — осекся голос.

Амилахвари закрутил головой, высматривая Пестрака. Нет. Нигде нет. Только поджарые, в бедной сбруе кони слуг.

— Проклятье! — выдохнул он, вскидывая в седло непослушное тело.

Глава вторая

После злополучного визита князя Амилахвари в шалаше долго стояла гнетущая тишина. Лесорубы сидели на чурбаках, на полатях. О работе никто и не заикался. Усиленно дымили трубками, самокрутками.

Первым пришел в себя Нико:

— Что, кунаки, головы повесили? Князь, будь проклято его имя, привез нам угощенье, а мы куксимся, как девушки на выданье.

— И в самом деле, — поддержал Авто. — Пусть он нам расчета не привез, этот кабан, но хуын[5] грех не отведать.

— Вот сволочь! — процедил сквозь зубы Дианоз и плюнул в сторону дороги, по которой уехал их гость, принесший столько забот и тревожных дум — Такого парня сгубил!.. Какой из Васо абрек? Он же совсем домашний! Замерзнет где-нибудь…

— Э-э, кунаки, — сказал Нико. — Давайте пока не будем об этом. На голодный желудок всегда драться тянет. Давайте поглядим, чего нам привез этот скупец. Закусим хорошенько, а там обмозгуем все вместе, как нам быть дальше. Идет?

— Идет! Где бедняк не пропадал!

Гурьбой вывалились из шалаша.

— Значит, так, — прикидывал на пальцах Нико. — Пара мешков печеного хлеба, фасоль, бурдюк араки, мешок сыра… Видно, не собирался закрывать лесосеку Амилахвари — вон сколько провизии нам привез!

Чернобородый слуга князя хмуро кашлянул:

— Не вез он вам провизии.

— Как так? — повернулся к нему Нико.

— Все в селении Накити взято как подать. Остальной скот в имение погнали.

— Ладно, — сказал Нико. — Мы тоже люди и тоже есть должны. Но когда будем о будущем лесосеки думать, мы это учтем, так?

— Непременно, — зловеще уронил Дианоз. — Сжечь его лес — и все разговоры!

Нико не слышал этих слов, он уже деловито путал веревкой ноги привезенного барашка.

— Помоги мне, Авто.

— Грех не помочь в таком деле, — охотно откликнулся тот.

… Скоро посреди шатра пылал высокий огонь, и над ним кипел большой котел, в котором тяжело ворочались пахучие куски свеженины. Клочья пены падали в огонь, еще более разжигая мясным запахом наголодавшихся лесорубов.

Дианоз нацедил из бурдюка в кружки домашней водки.

Уселись вокруг котла в ожидании трапезы. Нико чуть притушил огонь и выхватил из котла кусок мяса, раз-другой дунул на него, чтобы не обжечься, и кинул в рот.

— В самый раз?

— В животе доварится!

Дианоз протянул широкий жестяной поднос, и Нико вывалил на него гору мяса.

— Ты чего сторонишься? — обернулся он к сидевшему у входа в шалаш Асланбеку. — Двигай ближе. Одну беду мыкаем. Двигайся! Налей ему, Авто.

— Садись ближе, брат, — приветливо сказал чернобородому и Дианоз. — Вижу, осетин ты?

— Какой я осетин? — вдруг с болью сказал Асланбек. — Тряпка я, а не осетин.

И подумал с горечью: «А ты, брат, еще хуже меня. Князь хлестал тебя плеткой, а ты, как женщина, вместо того чтобы плюнуть ему в лицо, голову руками прикрыл».

— Что ты такое говоришь, брат? — глянул на него Дианоз.

— А разве не так? Посмотри на мое лицо. — Он раздвинул густую поросль на подбородке, прикрывавшую длинный шрам, тянувшийся едва ли не от виска. — Княжеский подарок! Год назад получил я его, а только сейчас вспомнил, что я осетин, когда ваш товарищ кинулся на этого кровопийцу.

Дианоз проглотил невысказанный упрек гостя. «Что скажешь? Прав он. Князь, как собаку, меня хлестал, а я терпел унижение. Конечно, я должен жить, чтобы найти убийцу отца и отомстить. Но не слишком ли долго я его ищу? Может, этот чернобородый и укажет мне моего кровника?»

Лесорубы, пригубив араки, взялись за мясо.

Разговору Дианоза с Асланбеком внимал один Авто. Он добродушно следил, как на широком лбу чернобородого собирались тяжелые морщины, как сурово сдвигались густые брови.

— Осетин, — опять глухо, будто сам с собой, проговорил Асланбек. — С того дня, как отходили меня плетками приживалы княжеские, я словно занозу в сердце носил. Колола и колола она меня, не переставая. Сегодня бог дал свидеться с настоящим потомком Сослана[6] — и нет больше в сердце никакой занозы. Нет, как и не бывало. Одна ненависть сердце точит. Я отомщу князю и его шакалам за оскорбление. Я найду вашего абрека и буду ему верным кунаком. Он меня снова человеком сделал.

— И я решил искать Васо, — сказал Дианоз. — Нельзя его одного в горах оставлять. Пропадет. Завтра же пойду…

Авто придвинулся к ним:

— Значит, без меня решил идти?

— А если и ты пойдешь с нами, мне и сам черт не страшен! С тобой рядом, Авто, я готов и в могилу лечь.

— Что мне делать в могиле? Чего я там не видел? Я тоже решил: последний раз ночую под крышей. Завтра моей крышей будет родное небо.

— Нет, правда, Авто? — расчувствовался Дианоз.

— Истинный крест.

— Клянись! — Дианоз вытянул худую ладонь.

— Если бы я мог с рукой положить на твою ладонь и сердце, я бы с радостью! Поверь! — Авто взволнованно обнял накитца.

Громкий голос Авто и его необычный жест привлекли внимание остальных. Лесорубы с любопытством смотрели на разгоревшиеся лица и блестящие глаза тройки.

— Авто! — не удержался Дианоз, обнял товарища за литые плечи. — У меня голова гудит, как мельничный жернов, но я счастлив. Счастлив!

— Еще бы не счастлив! — шутливо басил Авто. — Васо же сломал княжеский арапник. Больше не гулять ему по твоей спине!

Хмель успел ударить тому в голову:

— Не смей так говорить, Авто! Не смей! Теперь я и сам за себя постою. Перед всеми клянусь: не найду кровника — князь Амилахвари за него будет. Его люди убили моего отца. Он им приказал, значит, и он мой кровник. Не знать мне покоя, пока не отомщу.

С рогом в руках поднялся над костром Нико. Отсветы жара углей пробегали по его взволнованному лицу.

— Я вижу, друзья, многие из нас, если не все, сердцем сейчас не здесь… Нет, не здесь…

— Где же, кацо? — хохотнул, усердно работая челюстями, Георгий Гогитидзе — Я лично, пока не уничтожу это мясо и не буду знать, что пуст бурдюк, никуда не тронусь!

— Я тоже, кацо, — успокаивающе поднял руку Нико. — Только я сейчас не о желудке, а о сердце говорю.

— Продолжай, дорогой, продолжай! — откликнулся уже насытившийся и дымивший трубкой Сардион. Чувствовал старик, что не о выпивке и не о привычной тоске по дому собирается говорить их старшой. — Продолжай, Нико.

— Так вот, — потупил голову Нико. — Думается мне, не я один сейчас казню себя: почему не я вырвал у Амилахвари плеть? Почему не я первым бросился на этого бешеного волка?

Лесорубы подняли головы.

— Верно говорит. Ох, верно!

Нико продолжал, переведя дыхание и оглядев товарищей:

— Там наши сердца сейчас, в горах, на воле! Там, где скачет, готовясь отомстить князьям-кровососам за поругание, наш Васо! Юный орел распрямил крылья. А мы-то что скисли? Или мы не джигиты? Если хорошенько встряхнуться, так и я еще могу держать саблю — не всякий выбьет! Так выпьем, друзья мои, за то, чтоб уже завтра наш Васо не бродил по горам в одиночестве! Одно дело ввязаться в схватку с князем, когда ты один, и совсем другое — когда у тебя за спиной твои кунаки! Верно говорю?

— Верно, Нико!

— Один — он и есть один!

— Вот уж это точно! — раздался хриплый, с мороза, голос. У входа в шалаш стоял Хубаев.

— Васо-о! — опрокидывая кружки, роняя в притухший костер куски мяса, вскочили Авто и Дианоз. Обняли товарища, усадили к огню. Васо сбросил с плеч покрывшуюся куржаком бурку.

— Раньше завтрашнего утра Амилахвари, будь он самим дьяволом, не сунется. — Протянул озябшие руки к углям. — А коли так, что мешает мне проститься с вами по-человечески?

— Не проститься, — поправил его Нико, — а соединиться.

Васо непонимающе повернул голову.

— Да, да, соединиться, — по-отечески улыбнулся ему Нико. — Мы решили пойти за тобой!

— Кто это «мы»?

— Я хотя бы!

— А я чем не гожусь? — выпрямился во весь свой могучий рост Авто.

— Я, — сказал Дианоз и хлопнул по плечу чернобородого соседа, — и вот Асланбек.

— Четверо, значит?

— С тобой — пятеро. А пятеро джигитов — это отряд. И ты доказал, что годишься в вожаки!

— Что такое ты говоришь, Нико? Ты мне в отцы годишься, а я тобой командовать? И разве не ты подсказал мне: хватит терпеть? Разве не ты мне глаза открыл?

— Нет, нет, швило! — в свою очередь горячо заговорил Нико. — Пока мы были лесорубами — да, я мог вами командовать. Я лучше вас знаю эту работу, я привел вас сюда. А в абреки пойти ты первым решился. Ты первый не дрогнул перед князем. Ты первый голос против него поднял — тебе и быть вожаком. А если в чем-то тебе понадобится мой совет, швило, я всегда с тобой. Можешь на меня положиться: совет будет от сердца.

Васо смущенно опустил глаза. Нико же продолжал:

— Давайте, братья, клятву дадим, чтоб друг за друга жизни не жалеть! Васо, ну-ка дай кинжал!

Юноша вынул из ножен показавшийся розовым в отсветах костра клинок.

Нико положил его на свои твердые, как дерево, рабочие ладони.

— Братья! Повторяйте за мной: «Клянусь, что не отступлю в борьбе с ненавистными врагами — князьями…»

Эхом вторили ему Авто, Дианоз, Асланбек.

Глава третья

1

Чтобы оправиться от страха, пережитого на злополучной лесосеке, князю хватило трех дней, но чтобы избавиться от мерзких темно-лиловых кровоподтеков и синяков, которые оставили на его шее и груди руки бандита-лесоруба, не хватило и двух недель. Пришлось кутать шею в тонкий шелковый шарф и сидеть дома.

Полулежа в кресле, вроде ему все еще нездоровится, князь вызвал управляющего.

Коциа появился в дверях кабинета.

— Входи! — подстегнул его резкий окрик. — И прикрой хорошенько дверь!

Стараясь ступать мягко и неслышно, Коциа боязливо приблизился. Он хорошо знал, что князь не прощал ошибок, не терпел неудачников, а это означало, что все неприятности впереди. Мог он послать тройку надежных слуг вперед, чтоб убедились в безопасности дороги? Мог. Мог заставить дружинников смотреть в оба? Мог. В конце концов, мог разбить охрану на две группы, погнал бы одну часть стада низиной, другую горами, вот бы и ускользнул от абреков. Не сообразил. Недодумал.

— Что молчишь? — не поворачивая головы к управляющему, бросил князь.

— А что я могу сказать, ваше сиятельство?

— Да уж не скромничай, говори!

— Тяжело дела вести, ваше сиятельство, — осторожно промолвил управляющий. — Совсем житья нет от этих голодранцев! Смертью они нам грозили…

— Что же никто не принял смерть за своего господина? — В голосе князя металл. — Я тебя спрашиваю.

— Одна жизнь у человека. Кто захочет с нею расставаться… из-за чужого добра?

— Из-за чужого добра? И это ты говоришь? Ты, кому я доверил собирать подать? Ты, в чьих карманах, если их потрясти хорошенько, немало застряло моего серебра, а?

Коциа замер. Гроза вроде обещает быть не такой страшной, какую он ждал.

— Ваше сиятельство! — упал Коциа на колени. — Я ли не служу вам душой и телом? Да если бы мы не попали к этим абрекам на мушку, я бы первый любого из них укокошил!

— «Я бы», «я бы»… Что мне от этих заверений?

Князь долго молчал. Он давно принял решение и теперь не спешил его высказать, чтобы насладиться смятением трусливого слуги.

— Ну вот что, Коциа, — наконец сказал он. — Я бы мог приказать выпороть тебя во дворе принародно и выгнать, как собаку…

— Все в вашей власти, ваше сиятельство…

— Или посадить на козлы жениной кареты вместо хромого Илико… Но я решил еще раз, последний раз, Коциа, дать тебе шанс выбиться в люди…

— Я слушаю, ваше сиятельство.

— Ты выследишь абрека по имени Васо Хубаев. Ясно?

«Из огня да в полымя, — заныло под ложечкой у Коциа. — Только мне и не хватало погони за диким абреком. Подстрелит, как куропатку, — вот и кончится вся слежка!»

— Даю тебе три недели. Будешь ходить по аулам как паломник, как нищий, как торговец мелочью — твое дело, но следи, прислушивайся и приглядывайся, чтоб не прозевать его. Не святым же духом он живет! Все, что узнаешь, сообщать будешь мне. Лично. А теперь пошел вон!

Незадачливых дружинников князь приказал выпороть.

Слушая их истошные вопли, Амилахвари думал: неужели и в других краях Иристона[7] такой же разброд? Неужели все князья настолько ослабили повод, что уже и не подобрать его? Во времена, когда в замке хозяйничал его беспутный отец, черный люд не смел и головы поднять. А теперь… Что же случилось? Что произошло?

«Ладно, — решил он. — Другие как хотят и как знают, а я в своих владениях наведу порядок. Я всякую крамолу с корнем вырву, как чертополох!»

2

Через месяц с новыми дружинниками, которых по его просьбе учил воинским навыкам и приемам пристав Кумсишвили, князь направился на лесосеку.

«Не может быть, чтобы эти оборванцы не знали, где скрывается их недавний товарищ, — думал он, покачиваясь в седле и не выпуская из рук винтовки. — Я из них вытрясу признание».

Едва пестрая группа всадников выехала на поляну перед шатром лесорубов, от шалаша, в котором артель Нико некогда хранила сено, стремительно метнулась в лес серна. Дружинники князя стали палить по ней. Чья-то пуля наконец — князь считал, что его, — настигла бедное животное.

На гулкое эхо выстрелов никто не вышел. Лесосека была пуста. Ни одного человека. Это несколько охладило пыл князя. «Если рабочие — а их немало — объединятся да вооружатся, то с моей дружиной нечего и надеяться на успех. Глупая серна и то едва не скрылась! Аулы, и только аулы, — спасители. Держать в каждом ауле недремлющее око и срубать абрека, как ветку. По одному, по одному».

Амилахвари окинул взглядом лесосеку. Изрядно бревен заготовила артель! Сколько еще золота можно выручить за этот лес, принадлежащий беспечному соседу! Хорошо, что Цицнакидзе в лесных делах ничегошеньки не смыслит.

Да, не погорячись он, запоздало корил себя князь, не послушай совета этого старого плута Коциа, еще бы тысячу-другую положил в сейф. Сэкономил, дурень, двухмесячный заработок артели — несчастные гроши, а сколько потерял? Сколько потерял?!

Кое-что, впрочем, еще можно спасти. Надо без лишнего шума спустить лес к реке, по большой воде сплавить, а там подсуши и пили!

А возить к реке надо сейчас, по снегу. Оставить лес до весны — непременно кто-нибудь из людей Цицнакидзе наткнется. Беда в одиночку не ходит.

— Поворачивай назад! — махнул князь рукой дружине.

Эхо в горах далеко летит. Когда дружинники князя шумно палили по серне, Асланбек следил за ними из укрытия.

— Васо! — прибежал он к молодому командиру. — Может, пощелкаем княжеских куропаток? Амилахвари пожаловал!

— Амилахвари?

— Он самый.

— Много с ним людей?

— Десятка два.

— Значит, на всякий случай скрываемся.

На ходу затягивая пояса, проверяя оружие, абреки направились к выходу из пещеры.

Фыркали, встряхивались выведенные из укрытия кони. Люди успокаивали их. Васо был доволен товарищами: осторожность еще никому не помешала.

— Дианоз, — позвал он.

Накитец натянул повод.

— Слушаю.

— Надо узнать, куда направятся гости, где на постой станут. Следуй за ними как тень. Будем ждать тебя у камня.

Дианоз свернул на узкую тропу, что вела к лесосеке, а четверка всадников — в глубину скального распадка; через час-другой осторожного, хотя и спорого подъема абреки стояли на выступе одной из вершин, с которой как на ладони просматривались морщины дорог и тропок внизу.

По одной из них должны были возвращаться с лесосеки незваные гости.

Остроглазый Асланбек опять первым обнаружил их:

— Едут.

Авто, шевеля губами, считал:

— Один, два, три… Пятнадцать самоубийц во главе с князем! — присвистнул он. — Зря отпустили Дианоза, как раз по три на брата пришлось бы.

— Не шути, Авто, — нахмурил брови Нико. — Вспомни, как с тремя солдатами едва справились…

Да, их первая боевая операция прошла не слишком удачно. Выследили они тогда под Цхилоном повозку с тремя солдатами. Один с винтовкой за плечами сидел за возницу, два других, положив оружие на колени, клевали носом.

Осторожный Нико не советовал нападать. Его пистолет и карабин Асланбека против трех винтовок — слишком велик риск. Как бы не пожалеть…

Васо решил рискнуть: три винтовки на дороге не валяются.

Выручило их чудо, не иначе. И Дианоз, и Асланбек — им было доверено оружие — промахнулись. Но два выстрела, грянувшие разом, напугали лошадь, она рванулась из постромок в сторону и перевернула тяжелую повозку — один солдат оказался под колесами, двух других нашли пули очередного залпа…

А если бы повозка не перевернулась? Если бы солдаты успели затеять перестрелку?

Они и так и этак обсуждали потом свой первый бой. Места для засад теперь выбирали поосмотрительнее. Авто опять горячился. Не пошел урок впрок!

Правда, теперь у каждого из них винтовка и полные карманы патронов. Теперь легче. Но надо быть осмотрительнее. Борьба предстоит долгая.

— Васо, — мрачно сказал Асланбек, — а они в твой аул направляются. На вашу дорогу свернули…

«Уже! — обожгла сердце Васо тревога. — Значит, этот подлый, трусливый Амилахвари решил приняться за ни в чем не повинных стариков. Как не допустить этого? Крикнуть: «Я здесь, попробуй взять меня!» — и дороже продать свою жизнь? Или сейчас выстрелами по князю и его свите остановить и попробовать выиграть бой?»

Нико, заметив, как бледность покрыла лицо их молодого командира, подъехал поближе, потряс за плечо:

— Не давай воли минутному чувству, Васо.

— Остановились, — сказал Асланбек, зорко вглядываясь в даль. — У меня такое впечатление, будто князь с кем-то говорит.

Асланбек был прав. Там, где дорога поворачивала к аулу, князя остановил свист. Свистел Коциа. Изворотливый управляющий знал, что Амилахвари не шутил, когда давал ему опасное задание. Вторую ночь сидел, корчась среди камней, не спуская глаз с дороги. Он надеялся на удачу: не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, но обязательно придет абрек. Придет проведать своих стариков. Не придет сам — пошлет кого-то. И тогда уж дело Коциа ухватиться за ниточку и не дать ей оборваться. А старики пусть остаются приманкой. Куда они денутся? Их всегда можно схватить. Главное — Васо.

Князь одобрил решение Коциа и свернул на другую дорогу. Свита двинулась за ним.

Асланбек догадался, что происходило на душе Васо, обрадованно сообщил:

— Раздумал князь. На Ксанское ущелье повернул.

Васо вытер пот со лба и облегченно улыбнулся:

— Зря Дианоза отправил!

Глава четвертая

1

Сердце Васо сжалось от тревоги и боли, когда он увидел родную саклю. Ее сложенные из горного плитняка стены вроде осели и покосились. Еще больше почернела и прогнулась крыша.

Незаживающим шрамом тянулся через аул овраг.

Весной и осенью одинаково доверху наполняли его мутные воды — то половодья, то дождевых потоков. Мать в такие дни отодвигала постель подальше от мокрых стен, и отец часами простаивал за саклей с мотыгой, отводя воду.

Зато знойным летом овраг был любимым местом мальчишеских игр. В его ямах и вымоинах так надежно прятаться!

А это мысль… Его наверняка ждут у въезда в аул. Овраг вряд ли кто стережет…

Васо слез с коня и привязал его к дереву.

— Я ненадолго, Пестрак, — шепнул он, потрепав коня по вздрагивающей шее. — Только гляну на стариков — и назад…

Оврагом Васо пробрался едва ли не к самой сакле. Пригляделся, прислушался. Вроде все спокойно. На всякий случай решил еще немного понаблюдать за домом.

…Привязав к плетню сыромятину, мать старательно резала кожу на тоненькие ремешки. То ли нож не слушался старых рук, то ли зрение у Мелы стало слабеть, но она то и дело подслеповато щурилась.

Только собрался Васо тихонько окликнуть ее, как за саклей глухо залаяла соседская собака, а во двор вбежал запыхавшийся Ахсар.

«Совсем избегался братишка, — пожалел его Васо. — Кожа да кости. Лопатки торчат… Надо подождать, пока Ахсар убежит играть или скроется в сакле». Покажись сейчас Васо — никакая сила не удержит братишку от истошного вопля радости, и тогда все предосторожности окажутся напрасными.

Ахсар между тем встал за спиной матери:

— Давай теперь я порежу!

— Еще чего! Испортишь кожу, что нам отец скажет?

— Что я, маленький?

— Нет, большой. Лучше сбегай к роднику, принеси воды. Поставим обед варить.

— Воды принесу — дашь порезать?

— Там посмотрим.

— «Посмотрим, посмотрим»… — насупился Ахсар. — Женскую работу заставляешь, а мужскую не дае-о-ошь!

Но взял-таки за дверью кувшин и, поставив его на плечо, как делают это аульные девушки, направился к калитке.

«Ну, слава богу, — подумал Васо, устав стоять на коленях, — сейчас он выйдет на тропинку, ведущую к роднику, и я наконец-то смогу спокойно окликнуть мать». Но не тут-то было. У калитки Ахсар остановился, будто споткнулся:

— Мама!

— Ну что тебе?

— А у меня, кроме Васо, есть еще братья?

— Что ты такое мелешь? Какие еще братья?

У Мелы сердце оборвалось, колени задрожали. Может, ее младший уже знает что-нибудь страшное о Васо, да боится сказать?

Она отпустила сыромятину и прижала руки к груди:

— Никаких братьев — один Васо! Откуда им взяться?

— А чего ж губастый Батако говорит, скоро два жениха хубаевских весь свет перевернут!

— Так и говорит?

— Ага.

Отлегло у матери от сердца.

— Это ж он тебя женихом назвал. Тебя!

— Меня?

— А кого ж еще?

Слава богу! А она уже подумала: сорванец ее недобрую весть принес. Но мысли побежали, тесня одна другую… Почему так сказал Батако? Не замышлял ли он чего против ее сына? Что за человек? Змея змеей, все норовит укусить исподтишка.

Голос Васо прерывался от волнения, когда наконец он окликнул мать:

— Мам… Мама-а!

Мела замерла, боясь верить ушам. Голос Васо! Уж не чудится ли ей? Не лишилась ли она разума в бесконечном ожидании, в тревоге за сына?

Но тут и сам Васо перемахнул через плетень и обнял ее.

— Сыно-ок!

Стоило ему, пригнувшись за плетнем, проскользнуть в саклю, вряд ли Коциа заметил бы его появление. Но Васо стоял посреди двора, прижав мать к груди, и Коциа, неусыпно следивший за хубаевской саклей, радостно потер руки. «Вот он, абрек! Вот он, долгожданный!» Однако не спешил выбраться из своего укрытия: не спугнуть бы добычу. Только когда Васо скрылся в сакле, Коциа поспешил к приставу.

Не знал прохвост, что и его приметили.

Болела душа у товарищей за Васо, и они не то чтобы ослушались своего командира, но задержались, беспокоясь, на опушке леса. И оказывается, очень кстати.

— Клянусь, это княжеская ищейка! — воскликнул Авто, заметив, что какой-то человек крадучись заспешил на другую сторону аула. С какой стати ему прятаться? Явно за домом Хубаевых наблюдал.

Абреки двинулись к аулу.

2

— И где этого шалуна носит? — вытирая слезы радости и торопливо накрывая стол, ворчала счастливая и встревоженная одновременно Мела.

Не было сына — душа болела: жив ли, здоров ли? Теперь живой, здоровый перед ней сидит, а на душе опять боль: хоть бы скорей ушел, чтобы не успели узнать, что дома он, злые люди.

— Словно трещину какую нашел да провалился, окаянный! Может, мне самой, сынок, за отцом-то сходить?

А через минуту снова залилась слезами, пряча лицо у сына на груди:

— И зачем тебе нужен был этот проклятый Амилахвари? Зачем ты его трогал? Теперь и в дом родной прийти нельзя. Ой, горюшко мое!

— Время такое, мать, время. Хватит им пить нашу кровь! Бороться буду. До конца!

— За что бороться, родной? Что нам брать борьбой?

— А все, гыцци, все! Чтоб вся земля наша была, а не этот клочок, который овечьей шкурой закрыть можно!

— Так уж бог наградил нас, сынок. Такая наша судьба.

— Бог, говоришь? Судьба? Почему же, если он такой милосердный и справедливый, не видит наших страданий?

— Грех так говорить и думать, сынок! Грех! — Мела встревоженно повернулась к божнице, что поблескивала иконами в углу сакли, и торопливо перекрестилась: — Прости, всемилостивый, ошибку его и слова эти. Сам не ведает, что говорит. Прости!

— В том-то и беда, мать, что ведаю, ведаю! Раньше как в шорах ходил, а теперь ведаю.

Васо сказал эти слова спокойно и твердо, нисколько не боясь мести всевышнего, которому всю жизнь промолилась мать, и она вдруг почувствовала, поняла, что сын вырос, безвозвратно выпорхнул из-под ее крыла. Вон как широки плечи, крута грудь, как упрямо сдвинуты к переносью густые брови.

Радовало мать, что сын возмужал, но страх за его жизнь переполнял ее сердце. Видя, что его теперь уже не вернуть с избранной дороги, она сказала:

— Молю тебя, Васо, без надобности не убивай и мышонка. Грех это великий — посягать на жизнь!

— Что же, гыцци, князья-то да жандармы царские всю жизнь грешат, а все толще становятся? А уж их ли жизнь не грешна?!

В дверях сакли показался Ахсар. Увидев брата, он чуть не выронил из рук кувшин. Едва освободившись от него, с радостным криком кинулся к Васо и повис на крепкой шее, что-то бормоча.

Васо обнял худенькое тельце.

Потом осторожно разжал цепкие руки Ахсара, отодвинул его от себя и деланно придирчиво стал оглядывать:

— Ну-ка, покажись, покажись, какой ты богатырь вырос! У-у, скоро на охоту будешь ходить!

— Я и сейчас бы пошел! — не умея сдержать счастливую улыбку, сказал Ахсар. — Вот только ружья у меня нет. — Рука мальчишки так и тянулась погладить блестящие головки торчащих из ленты патронташа, как газыри, патронов.

— А лук? — усмехнулся Васо.

Ахсар даже не спросил, откуда брат знает об его луке. Он с готовностью кинулся к полатям, нырнул под них и вернулся с луком и пучком ореховых стрел, одну из которых строгал перед тем, как мать отправила его за водой.

— Отличный лук, Ахсар! Я в твои годы не умел делать такого, — польстил он мальчишке, и тот расцвел от удовольствия:

— Знаешь, как далеко стрела летит? Аж за овраг. Хочешь посмотреть?

— Верю, верю, Ахсар, — погладил Васо братишку по вихрастой голове.

— Хочешь, Васо, я сбегаю за отцом?

— Не надо, дорогой. Не надо, я сам должен побывать на нихасе.

— Нельзя тебе туда, сынок, — прижала руки к груди Мела. — Увидят злые люди — не миновать беды.

— Я должен, гыцци. Должен.

— И я с тобой, — подхватился было Ахсар.

— Нет, дорогой. Разве можем мы гыцци одну в доме оставить? Подумай сам.

— Ну ладно, — нехотя согласился мальчишка.

3

Васо же спешил к Каруму. Кого еще в ауле он мог попросить, чтоб при случае дал знать, если над саклей его стариков сгустится туча? Только Карум, с которым вместе росли, с которым, обдирая локти и колени, облазили все окрестные скалы. Прижимаясь к дувалам, прячась в тень, пробрался к сакле друга. Украдкой оглядел немноголюдный нихас.

По праздникам земляки собирались в другом конце аула — там была просторнее и светлее площадка, — а в будни, как сегодня, собрались здесь, на небольшом каменистом пятачке. Хорошее место. В жару под скальным навесом всегда тенек, всегда веет прохладой, а в ненастье он, как козырьком, прикрывает от дождя.

Убедившись, что на нихасе все свои, но Карума там нет, Васо безбоязненно распахнул дверь сакли друга. Старый товарищ заряжал шомполку.

— Бог в помощь, Карум!

— Васо! Ты?

— Я, Карум. Кто же еще?

— Теперь такое время, что недолго и твоего крестника в дверях увидеть.

— Кого это?

— Или не ты избил князя Амилахвари?

— Ты уже знаешь?

— Сам не рассказал, так сорока на хвосте принесла.

— Не сердись, Карум, — тронул друга за плечо Васо. — Не мог я раньше показаться здесь. Еще с отцом не говорил — к тебе пришел…

— Ладно, — примирительно махнул рукой Карум. — Я уже решил в горы идти. Будто на охоту.

— Спасибо, дружище.

— За что? Может, они и сегодня в засаде. Как узнаешь?

— Это верно. Когда я был один, ничто меня не тревожило. Ну, пропаду — туда и дорога. А теперь…

— А теперь?

— Теперь у меня отряд.

— Так ты уже командир?

— Какой из меня командир — дороги впереди не вижу. Что людям завтра скажу, не знаю. Одним днем живу.

— Зря тоску нагоняешь. Да на твои плечи не только скалу — гору можно взвалить.

— С горой проще, Карум. А тут люди…

От нихаса донесся шум голосов. Не иначе что-то встревожило земляков. Не сговариваясь, друзья приникли к окошку сакли. Все ясно: к нихасу приближался аульный толстосум Батако Габараев с двумя работниками. Чуть за тридцать Батако, а кажется — все сорок. Батако вырядился, как на праздник. Коричневую черкеску туго затянул черный пояс с серебряными язычками, голову украшала бухарская каракулевая шапка. По задникам новых сапог била сабля в богато украшенных ножнах.

— Как еще не догадался этот петух шпоры нацепить? — усмехнулся Карум.

— Не иначе опять какую-нибудь пакость хочет аульчанам сообщить — поднял брови Васо. — Надо его послушать.

— А-а, за него давно его деньги говорят, — скривил губу Карум. — Разве ты не знаешь?

— Знать-то знаю, — возразил Васо, — да лучше ничего не пропускать мимо ушей. Пристав-то не у нас с тобой на постое, а у Батако. А этот индюк по дурости своей может и сболтнуть…

— Это точно, — согласился Карум.

Друзья вышли из сакли и направились к нихасу.

Позади Батако, как телохранители, шагали Дзыбйн и Цыцыл. Оба в лохмотьях, каких и специально поискать — не сразу отыщешь. Дзыбын — в овечьей шапке, шерсть которой когда-то была белой, а теперь почернела, свалялась, торчала во все стороны клочьями. Цыцыл — в собачьем треухе, сопревшем и вытертом местами до лоснящейся от грязи кожи. Оба в вязаных-перевязаных когодзи[8], в чулках, штопанных шерстью разных цветов, в коротких рваных бешметах, из-под которых видны штаны в заплатах. Заплат столько, что разобрать, какого цвета сукно пошло когда-то на эти штаны, уже невозможно.

Сколько раз видел эту троицу Васо, пора бы привыкнуть, но губы сами собой растягивались в улыбке. До чего же забавное зрелище!

Толстый, присадистый Батако в сопровождении двух нескладных, костистых верзил казался еще круглее. Дзыбын всего на год-другой старше Васо, но в своем затрапезном виде, не брившийся, наверное, с той поры, когда над верхней губой стали пробиваться усы, казался едва ли не ровесником Цыпылу. А ведь Цыпыл успел набатрачиться на покойного отца Батако.

Батако то и дело поправлял на бедре свою шикарную саблю, а его телохранители настолько безразлично относились к ружьям, что те в их руках скорее напоминали палки.

Живописная троица прошествовала на свободное место. Батако, явно ожидая завистливых взглядов, вынул из ножен саблю. Не иначе большие деньги отдал. Не терпится похвастать. Стал бережно водить по сверкающей полоске добротной стали прихваченным из дому бруском. Телохранители присели позади хозяина, тупо глядя по сторонам.

Нихас хранил безразличное молчание. Лишь старики изредка взглядывали на припоздавших. С чем пожаловали? Какую новость принесли?

Батако первым не выдержал:

— Вижу, окончательно нихас в этот каменный мешок перенесли?

Никто не отозвался. Словно и не слышали. Только усерднее заработали кто шилом, кто иглой.

— Могилой тут несет! — громче продолжал Батако. — Верно, Цыпыл?

— Еще бы не верно! — дернул тот грязным усом. — У меня тут всегда кости начинает ломить… Могила — она и есть могила.

— Тебя что, как хромого мерина, насильно сюда гонят, а, Батако? — хохотнул здоровяк Сослан. — Как пришел, так и назад можешь топать! Кто по тебе заплачет?

— Не слишком ли ты язык распустил? — мстительно сузив заплывшие жиром глазки, процедил Батако. — Сын Михела научил?

— Ты Васо лучше не задевай! — огрызнулся Сослан. — Какое тебе дело до него?

— Вот-вот, учись у него гонору, тоже ни с чем останешься! Глянь лучше на Михела — у старика зад нечем прикрыть, а сын на князя руку поднимает. Вместо того чтобы работать…

— Ах ты квашня! — плюнул Васо, слушая эту перепалку. Он было рванулся вперед, но Карум удержал:

— Погоди. Может, следом за Батако и стражники явятся?

— Он же, шакал, отца задевает!

— Не горячись. Михел и сам ему ответит. Вот увидишь…

Михелу же было не до перебранки.

Сухими, скрюченными от долгой работы пальцами он мял телячью шкуру. Не верила душа в печальную участь сына, хотел порадовать его, если появится в селении, мягкими да легкими ноговицами. И понимал: вряд ли скоро увидит сына. Не кого-нибудь помял в драке, а самого князя. Разве простит ему властелин этих мест такое неслыханное оскорбление?

Слова Батако больно задели, но он промолчал. Любым необдуманным поступком, далее словом можно повредить сыну — так теперь думал Михел.

Батако он не боялся.

Если дело дойдет до драки, друзья Васо его в обиду не дадут.

А слова — что? Слова — ветер: вылетели — и нет их.

Пропустив мимо ушей колкость насчет своей бедности и неразумного поведения сына, Михел как только мог миролюбиво и спокойно сказал:

— И что тебе, Батако, неймется? Что тебе в родном ауле все не по душе? Никак не пойму.

— А ему обидно, что это не он князя приголубил, а твой Васо! — крикнул смеясь Сослан.

— Очень уж ты разговорился в такое неспокойное время, Сослан! — усмехнулся Батако — Смотри, как бы в один прекрасный день не расстаться тебе со своей умной головой!

— Что тебе моя голова? Ты о своей заботься!

— И то верно. Ты с такими разговорами и сам ее потеряешь.

— Тут ты прав! — вскочил с места Сослан. — Доносчиков у нас развелось, хоть отбавляй. Стоит человеку чихнуть, а уж над ним пристав стоит: чего расчихался? По какой такой причине?

— Ты на что это намекаешь? — налились багрянцем щеки Батако.

— У тебя что, мозги высохли? Никак не сообразишь!

Ссора могла зайти далеко, и, беспокоясь за неосторожного дружка своего сына, Михел решил потушить ее.

— Хватит вам! Разошлись, как петухи! — махнул он рукой. — Вижу, сабля у тебя, Батако, княжеской не уступит. Не дамасской ли стали? Огнем горит!

Батако клюнул на приманку:

— Еще бы не гореть! От знаменитого кубачинца привезли — из Дагестана! Железо можно рубить.

Для горца разговор о сабле — настоящая музыка. И Сослан уже глядел на клинок богача сосредоточенно и завистливо, но форс держал.

— А-а, — сплюнул он насмешливо, — только с виду хороша… Такой крапиву во дворе рубить!

— Крапиву? — взвился Батако. — Это ты своей крапиву руби. Она, видно, только на это и годится!

— А твоя вроде бритвы?

— Может, проверим?

— И проверим!

— Получаешь зазубрину — с саблей прощаешься. Идет?

— Идет!

— Твой свидетель?

— Дзыбын!

— А мой — Михел!

Сослан выхватил из ножен клинок.

— Бей!

Зазвенела сталь. Нихас бросил дела, следя за бойцами.

— А-а, напрасно Сослан заспорил. У Батако клинок, видно, в самом деле из доброй стали.

— Точно. Огнем горит!

— Посмотрим, посмотрим. Сослану сабля тоже от прадеда досталась. Вроде из Турции?

— Из какой Турции? Из Армении!

— Ну, пусть из Армении. Какая разница? Там тоже умеют сталь закаливать.

Звенели клинки. Искры сыпались после ударов. Добряк Сослан, и недолюбливая Батако, щадил его, не вышибал из рук оружие, а самолюбивый Батако из сил выбивался, чтобы показать, как он владеет саблей.

— Хватит! — поднял руку Михел.

Бойцы остановились, переводя дыхание, Сослан протянул саблю Дзыбыну, Батако — Михелу.

Ничего не скажешь, красивая сабля у Батако. Эфес в виде головы льва — оскаленная пасть, злые глаза, волнистая грива.

Старик перевел взгляд на клинок, и брови его поползли вверх. Не видя этой выразительной мины, Батако победоносно поглаживал усы.

— Ну? — не вытерпел он ожидания. — Дзыбын!

— А что я скажу? — огрызнулся тот, протягивая саблю Сослана сгрудившимся около него мужчинам — Хорошая сабля. Какой была, такой и осталась.

Сабля пошла по рукам, ни у кого особенно не задерживаясь.

Перемигиваясь и пряча усмешки, мужчины стали расходиться по своим местам, возвращаясь к занятиям, что были прерваны этим пустым спором.

— Недаром говорят: бьешь другого — сам остерегайся!

— А-а, горбатого могила исправит.

— Это уж точно.

— В глухое ухо кричи не кричи…

Слыша эти тихие насмешливые голоса, Батако засопел:

— Михел, ты что молчишь? Воды в рот набрал?

Цыцыл услужливо протянул руку за хозяйской саблей:

— Давай!

— Бери, пусть полюбуется на свою пилу.

— Что ты сказал?! — взревел Батако.

— Что слышал. Проиграл ты.

Не зная, на чем и на ком сорвать злость, Батако, бешено вращая глазами, ринулся к коже, которую до злосчастного спора мял в руках Михел. Он схватил ее и швырнул к ногам Дзыбына:

— Возьми, Дзыбын! Это тебе!

Михел молча опустился на камень, положил на сухие, острые колени тяжелые и черные, как сама земля, руки с узловатыми венами. Много всяческой работы повидали они, и, наверно, их горькая усталость подтолкнула Сослана.

Неповоротливый, нескладный Дзыбын еще только сдернул с головы шапку, чтобы поблагодарить хозяина, а уж потом подобрать неожиданный подарок, а на кожу уже опустилась нога Сослана:

— Не слишком ли ты разошелся, Батако?

— А по-твоему, я уже и не хозяин своему добру?

— Дядя Михел, — медленно спросил Сослан. — Чья это кожа?

— Я думал, моя. Он сам отдал мне ее, а теперь отбирает…

— А ты мне заплатил за нее? — скривился Батако.

— Как же я мог заплатить? Мы же договорились: весной неделю на твоем огороде отработаю. А где еще та весна? Забирай, коли твое слово не стоит и плевка. Забирай!

— Значит, так! — вспылил Сослан. — Оттого что мой клинок крепче, на старике решил отыграться?

— Ну, что ты, в конце концов? Я погорячился, а он с упреками…

Михел покачал седой головой:

— Эх, Батако, Батако… Я, оказывается, упреками забросал… А как ты хотел? Чтоб я выделанную кожу тебе отдал и еще спасибо сказал, в ножки поклонился? Знаешь, что моего Васо рядом нет… Погоди, придет срок, за все сполна заплатишь…

— Подумаешь, испугал… Что мне твой Васо?

— Да уж если он князю не простил обиды, — гордо выпрямился Михел, и его седая, клинышком, бородка задрожала от гнева, — то уж от тебя-то и дня бы не потерпел!

— Правильно говоришь, отец! Не потерплю! — раздался над нихасом голос Васо.

Друзья шагнули на площадку. Васо впереди, Карум за ним.

Земляки шумно приветствовали:

— Васо! Откуда ты взялся?

— И Карума в абреки берешь?

— Здравствуй, Васо! Здравствуй, дорогой!

Михел счастливыми и тревожными глазами смотрел на сына. Давно ли ушел тот на лесосеку с Нико, а как возмужал!

Осунулся, правда, похудел, но не беззаботный юноша перед ним, воин.

Завистливо косился на крест патронташей на груди товарища, на винтовку за его плечами Сослан. Он обнял Васо, начисто забыв о Батако, о ссоре, шутливо тузил Карума:

— Почему не сказал? Убью-у! У-у-у!

— Да не знал я ничего!

— Рассказывай!

— Говорю, не знал!

Даже Цыцыл и тот радовался появлению Васо:

— Смотри, какой джигит стал! Скажи, Дзыбын, а?

— Женить его надо, чтоб по горам не носился! Женить — и все дела!

Один Батако сплевывал на землю:

— Явился! Теперь держись, аул. Разорят ни за что ни про что.

Васо поднял руку, и шум голосов над нихасом стих.

— Вот ты, Батако, говоришь, — раздельно и твердо сказал он, — что я навлек на аул беду! А при чем тут аул, если я один «обидел» князя? Один! Почему же он, чтоб со мной с одним справиться, ораву стражников тащит? Почему он меня может обидеть, а я его нет? Молчишь? Да знаешь ли ты, толстосум, что такое ненависть? А я знаю. И они знают, — кивнул Васо в сторону бедняков, не смевших по извечной привычке поднять головы от земли. — Даже обыкновенный камень не выдержал бы таких унижений и страданий, какие терпим мы от князя, что так мил твоему сердцу! Вы посмотрите, люди, на его работников! Что ж ты, Батако, если ты такой справедливый и добрый, не поделишься с ними отцовским наследством? Ведь у них когодзи, как лягушки, квакают, а на штанах не поймешь, чего больше, сукна или заплат.

Нихас одобрительно загудел, закашлял. Батако растерянно подвинулся к своим работникам. Встал между ними, пытаясь картинно, обеими руками, опереться на саблю. Он ставил ее на серый валун, но гладкие ножны никак не могли найти выбоинки и соскальзывали. Впрочем, Батако в душе был рад этому обстоятельству: оно помогало ему унять разгулявшиеся нервы.

А Васо, загораясь от своих слов, от возможности высказать все, о чем думал долгие дни и ночи в горах, продолжал:

— Земляки! Мне перед вами скрывать нечего. Как перед богом, признаюсь вам: у меня и в мыслях не было стать абреком! Отцу помочь по хозяйству да заиметь коня — все мечты. Князь Амилахвари разбудил меня ото сна. Спасибо ему за это! А товарищи мне окончательно глаза открыли. Не может быть мира там, где рядом бедные и богатые. Имущие обязательно будут душить подвластных! И я выбрал борьбу.

Старик Дауд, шепелявя беззубым ртом, крикнул:

— Прафильно, Фасо! Прафильно, шынок! Пои их, бохатееф, горчишными фодами! Пушть захлебнутша нашей крофью!

Кто-то скептически протянул:

— Они тебе подавятся! Дожцдайся!

— Вешать их, как бешеных собак, надо! Вешать! — вставил стоявший рядом с Васо Карум.

— Правильно! — рявкнул Сослан.

И тут до нихаса донеслись выстрелы. Один, другой…

— На помощь! Люди-и! — послышался приглушенный женский крик.

Хватаясь за кинжалы, мужчины бросились с нихаса на полный тревоги голос. Васо, Карум, Сослан, меряя дорогу огромными прыжками, неслись впереди… А случилось вот что.

Не успел Васо отойти от сакли и десятка шагов, как напротив нее на сук старого дуба, склонившего над двором Хубаевых вершину, уселась ворона. И минуты не просидев спокойно, она всполошенно захлопала крыльями и закаркала.

У Мелы от горького предчувствия подкосились ноги.

— И как ты до сих пор в зубы лисе не попала, скаженная? Неужели богаче нас никого не нашла? Будь ты проклята, прости меня, господи!

Ахсар принял слова матери как команду к действиям. Он схватил лук, во двор — и старательно прицелился, неказист на вид его лук, но тетива туга и стрела остра. Вж-ж-ик! Словно подавившись своим карканьем, теряя перья, ворона свалилась.

«Эх, не видит Васо, как я с одной стрелы сбил эту крикунью! — пожалел Ахсар — Если бы видел, может, и дал бы из своего ружья пальнуть! Хоть разок!»

Меткий выстрел Ахсара мать встретила руганью:

— Только дохлятины нам и не хватало! Сейчас же выбрось ее куда-нибудь!

Ахсар взял окровавленный трофей за крыло и, подойдя к плетню, раскрутил над головой.

— Ну что ты делаешь, озорник? — крикнула ему мать, направляясь в саклю. — Видно, придется рассказать отцу о твоих проделках…

Ахсар постоял-постоял, а потом вновь раскрутил ворону над головой и швырнул в овраг.

— О, проклятье! — послышался оттуда злой крик, и, брезгливо стряхивая с мундира воронью кровь, из оврага поднялся пристав Кумсишвили. За ним встали трое жандармов.

— Стражники! — ахнул Ахсар и, вихрем пролетев двор, едва не сбил с ног в дверях сакли мать.

— Ты что, глаза потерял? — рассердилась было женщина, но на бледном лице сына застыл испуг, и она встревожилась: — Что такое стряслось? Что? С отцом что-нибудь? С Васо? Что такое? Говори скорее!

— Стражники там, в овраге… Видно, к нам идут…

— Запрись на щеколду — и ни-ни!

«Только бы Васо не попался им на глаза! — думала мать, растерянно ища занятия рукам. — Пронеси, господи! Убереги! Только бы заметил он их пораньше и ушел в свой лес! Вот беда-то, господи!..»

А в калитку уже входил, пыхтя и отдуваясь, грузный пристав Кумсишвили. За ним гуськом следовали трое жандармов и воровато оглядывающийся по сторонам Коциа.

Не здороваясь, пристав пинком отшвырнул попавшуюся под ноги корзинку:

— Эй, старая! Где сын?

— Где ему быть? Дома.

Видя перед собой запертую дверь, за которой мог скрываться, по слухам, отчаянной храбрости вооруженный абрек, пристав выхватил наган. Жандармы, глядя на своего предводителя, бросились за плетень, присели, выставив дула винтовок.

— Пусть сейчас же выходит!

— Заперся он! — нарочито громко крикнула Мела.

«Чем больше шума, тем лучше. Может, услышит отправившийся к отцу на нихас Васо».

— Чего орешь, как будто режут тебя? — зашипел пристав. — Пусть не вздумает сопротивляться! Ну!

Мела как воды в рот набрала.

Пристав терял терпение. Он осторожно, бочком, вытянув вперед руки с наганом, подошел к двери.

— Эй, ты, абрек! Сдавайся!

В сакле раздался какой-то шум.

— Сдавайся! Нас много! Не уйдешь!

Звякнула откидываемая щеколда. Дверь сакли распахнулась. Спрятав лицо в огромной мохнатой папахе, в старой, латаной-перелатаной, длинной, до земли, и вывернутой шубе, из двери показался абрек. Он был подозрительно малого роста, и пристав сдернул с его головы папаху.

— Да это младший! — взвизгнул, выскакивая из-за спин жандармов, Коциа. — Куда дела другого, старая карга?

— Пусть тебе на голову камень свалится! — плюнула Мела. — Как ты говоришь с пожилым человеком!

— Учить меня?!

Коциа выдернул из-за пояса плетку. Кошкой прыгнул на него Ахсар и повис на руке, впившись в нее зубами.

— Ах ты щенок! — взвился от боли Коциа — Отпусти сейчас же!

Он пытался стряхнуть мальчишку, оттолкнуть его — напрасно.

Тот вцепился в него, как клещ. Один из жандармов наконец оторвал брыкающегося Ахсара.

Бросив плетку и тряся окровавленной рукой перед самым лицом Мелы, Коциа кричал:

— Говори, волчица, где твой старший выкормыш? Я видел, как он выскочил из этого оврага во двор! Видел!

— Если видел, чего же меня спрашиваешь, рыжий филин? Ищи! — Мела подняла голову, обжигая доносчика презрительным взглядом.

— Ах ты гадюка! — опять поднял плетку Коциа.

— Не трогай маму! Не трогай! — вырываясь из рук жандарма, пронзительным, срывающимся голосом закричал Ахсар.

Коциа не успел ударить Мелу: сухо хлопнул выстрел — и он, выронив плетку, схватился за плечо. А во двор с обнаженной саблей вбежал Асланбек:

— А ну бросай винтовки!

Пятясь от сверкающей сабли, пристав оступился, упал.

— Эй, вы! — обернулся Коциа к жандармам — Что стоите? Стреляйте!

Солдаты между тем замерли в растерянности. Стрелять они боялись: как бы не угодить в пристава или в того же Коциа, ведь прыгнувший через плетень абрек крутился, как шайтан, между ними.

Минуты растерянности хватило, чтобы на помощь Асланбеку подоспели Авто и Дианоз.

— Бросай оружие! Руки вверх!

Один из жандармов вскинул винтовку — пуля сбила с Дианоза шапку. Авто ответил молниеносным выстрелом — и жандарм мешком осел в углу двора, там, где у Мелы лежали треснувшие чугуны и кувшины с отбитыми ручками.

Когда Васо, Карум и Сослан вбежали во двор, Дианоз деловито снимал с пристава портупею с кобурой. На плетне, зацепленные за кол, висели три жандармские винтовки. Ремни с патронташами лежали рядом, и Ахсар старательно опустошал их складывая патроны в сумку Авто.

Асланбек ткнул ножнами Коциа:

— Вот, командир, этот пес за тобой следил. Он в твой дом ищеек привел. Решай, как быть с ним.

Прибежавшие с нихаса мужчины расступились, чтобы дать дорогу приотставшему Михелу. Тот с достоинством прошел к дверям сакли, едва не задев плечом пыхтящего от бессильной злости Батако.

— Не надо крови, Васо, не надо. Пусть люди видят, кто разбой ведет. Пусть сами рассудят…

— Хорошо, отец.

Сильными руками Васо рванул к себе пристава за отвороты мундира:

— Ты все понял, скотина? Еще раз явишься в наш аул — не сносить тебе головы! — Отшвырнул пристава, поднял за шиворот скорчившегося от страха Коциа: — И ио тебе давно петля плачет. Не дрожи, не тронем тебя сегодня. Иди и скажи князю: не угомонится миром — жестоко будем мстить. Все его отродье истребим. Иди.

Глава пятая

Все дольше над горами висело ясное солнце, все позже, бросая со скальных обрывов длинные зубчатые тени, приходила спасительная темнота: ночью люди князя в горы не совались.

Отряд Васо медленно, но неуклонно рос. И молодому, горячему командиру хотелось действовать и действовать. А как раз действия и не хватало его джигитам…

С теми силами, которые теперь были в отряде Васо Хубаева, он мог смело атаковать и сам замок Амилахвари. Но молодой командир понимал, что не имеет права подвергать жизнь доверившихся ему людей напрасному риску. Да, он взялся за оружие во имя мести! Взялся проучить чванливого и заносчивого князя. Но прошло время, и он, Васо, понимает, что его борьба не закончится местью. Нет, не закончится! Он должен поднять на борьбу с князьями всю Осетию! А потом… Что будет потом, Васо представлял себе смутно.

Командир в парне зрел медленнее, чем рос отряд. А где взять опыта? Все его люди тоже привыкли держать в руках пилу да топор, мотыгу да серп.

— Давай, Нико, двинемся по ближним аулам, — предложил Васо.

— Ну, двинулись, положим… Что дальше?

— Припугнем старшин, почистим закрома богачей, раздадим хлеб и скот тем, у кого ничего нет…

— А потом губернатор в эти селения казаков пришлет и выпорет всех, кого мы обласкали.

Васо вскипал:

— Значит, лучше здесь бока пролеживать?!

— Лучше не лучше, но сюда к нам они не полезут. А полезут — каждый наш стрелок троих, а то и пятерых уложит. А внизу, на открытом месте, они лучше нас вышколены. Надо упреждать их действия и жалить, как оса. Там, где не ждут…

— Советуешь разведчиков отправить?

Тихий голос Нико действовал на Васо успокаивающе:

— И разведчиков надо посылать, и свои глаза и уши в аулах иметь…

— Трудно.

— Конечно, трудно, Васо. Но кто рассчитывал, что нам легко будет, когда мы эту дорогу для себя выбирали?

Один из новичков, пришедший из аула Накити, увидев в отряде Дианоза, смутился и потупил голову. Его замешательство не ускользнуло от внимательных глаз Нико.

— Что-то хотел сказать Дианозу? — положил он узловатую ладонь на плечо новичка.

— Беда у них в доме.

— Что такое?

— Брат при смерти лежит.

— Сам видел?

— Сам. Если сейчас пойдет, может, еще успеет проститься…

— Пусть идет, — решил Васо, когда Нико рассказал ему о беде. — А что тебя тревожит?

— Не проследил бы кто из аульных за ним. Долго ли на хвосте притащить кого-нибудь? Предупредил бы ты его хорошенько…

— Зови.

«Прав Нико, прав, — подумал Васо, оставшись в одиночестве — Отряд растет. Люди к нам идут — это хорошо. Но то, что не проверенных в деле людей много, — это худо. Побывать бы в аулах, из которых прибились к отряду новенькие, поговорить. В аулах, как ни таись, друг о друге знают подноготную. Все подметят, кто чем дышит…»

В пещере у Васо отгорожен угол. На плоском камне, заменяющем стол, чадит жирник, бросая по стенам ломкие тени.

Дианоз отогнул полог:

— Звал?

— Звал. Надо тебе, брат, в аулы наведаться. Тайком. О припасах поговорить с людьми. Поспрошать, где можно оружием разжиться. Одним словом, разузнать, где оно плохо лежит у приставов. Начнешь с Накити…

— С Накити? — обрадовался Дианоз.

— Да, с Накити. С братом твоим там худо… Но головы не теряй, гляди в оба и слушай…

Дианоз прикрыл за собой полог.

Васо не долго оставался один. Держась за грудь и покашливая, явился Нико. Следом, сутулясь — для него пещера была низковатое — пришел Авто.

— Что встревожились?

— С патронами худо, Васо, — сказал старик, хмуря кустистые брови. — Я Авто просий без лишнего шума у каждого спросить.

— Ну и как?

— Худо, — подтвердил тот. — Купить бы где.

— У тебя деньги есть?

— Деньги — дело наживное. Надо князей потрясти…

— И в самые лапы угодить? — кашлянул Нико — Они, князья-то, за толстыми стенами сидят…

— Ночью пойдем!

— И ночью нас пересчитать не трудно…

— Значит, сидеть будем?

Васо не вмешивался в перепалку. У горячего, неуемного Авто всегда куча идей. Его горячность под стать характеру Васо. И он порой очертя голову готов броситься в драку. Но степенность и осторожность Нико ему теперь тоже близки: он командир и должен думать не только о себе.

Отправив Дианоза, Васо и сам решил наведаться в аулы.

Наступило благословенное время — праздник Тбаууацилла[9]. По извечным законам гор в эти дни даже на кровника нельзя поднимать руку. Жандармы, конечно, с народными обычаями не считаются. Но народ на празднике разговорчивее, глядишь, и удастся разузнать о кознях, которые готовит ему Черный Датико.

Васо благополучно добрался до Цубена. Повезло. На пути попался юноша из этого селения по имени Илас, веселый, разговорчивый, двумя годами моложе Васо.

Еще издали среди всадников, гарцевавших на поляне, где должны были проходить разные состязания, Васо заметил широкоплечего, сильного, влитого в седло джигита. Тому ничего не стоило поднять коня на дыбы, подхватить на скаку с земли девичий платок, пролезть под брюхом у жеребца и снова оказаться в седле, движением плеча кинуть на руку карабин и, не целясь, выстрелить в мишень…

— Не знаешь случаем, кто это? — спросил Васо юношу.

— Как не знаю? Габи́ла Хачи́ров.

— Габила? Абрек?

— Тот самый.

— Так его же схватить могут!

— Как бы не так. У Габилы тут тоже есть глаза и уши. А если бы не так, губернатор бы давно его за решетку упрятал…

Между тем на празднике кипели страсти. Своих коней показывали Габила Хачиров и рыжеусый горец в щегольской, богатой черкеске.

Серый в яблоках жеребец соперника Габилы то левой, то правой ногой копытил землю, словно требовал внимания. Хозяин угрожающе поднимал над его точеной головой плетку — и он послушно делал два шага влево, вправо, отступал назад.

Зрители восхищенно охали.

Габила спокойно наблюдал. Его вороной нетерпеливо всхрапывал, мотал головой, косил на толпу горящим глазом. Ожидая своей очереди, Габила успокаивал его, поглаживая ладонью по крутой шее.

Илас махнул в сторону соперника Габилы.

— Курман кучу денег отвалил за своего серого, а все равно до вороного Габилы — как воробью до орла!

— Не спеши, — осторожничал Васо. — Может конь заупрямиться? Всякое бывает…

— Чего там! — скривил губы Илас. — Кабы Курман от души старался, всё — напоказ. Уж как ему хочется быть в селении первым джигитом! И угощает-то всех, и в друзья набивается, а Габила придет на денек — и все за ним хоть в огонь пойдут, только позови. Вот что значит честное сердце!

Зло посверкивая глазами из-под густых, сросшихся на переносице бровей, Курман освободил центр круга.

В круг вступил вороной Габилы. Джигит вдруг схватился за грудь, изображая раненого. Он склонился к густой гриве своего коня, что-то сказал требовательно и ласково, и тот послушно, будто давно ждал этих слов, мягко опустился на колени. Габила сошел на землю и лег рядом с конем. Он подмигнул молодежи веселым, озорным глазом и, изображая раненого, тяжело перевалился в седло. Вороной продолжал спокойно полулежать. Но стоило Габиле что-то шепнуть верному другу, как жеребец стал осторожно подниматься, стараясь не уронить седока.

Возгласы восхищения огласили поляну.

Курман хлестнул серого плеткой, покидая состязания.

А к Габиле уже спешил от стола стариков посыльный:

— Габила! Тебя Беса зовет к своему столу! Беса тебя зовет!

Беса — старейшина хачировского рода. Годы пригнули его к земле, выбелили бороду, серыми и кустистыми сделали брови. Пучками торчат жесткие седые волосы из ушей старика. Глубокие морщины избороздили лицо, шею, но силы еще не оставили его, подвижен и бодр Беса, не то что его погодки. Надежно держат старейшину на земле кривоватые, крепкие ноги, и кизиловая длинная палка ему больше жезлом служит, чем посохом.

— Ни к чему мне пока посох, — приговаривает иной раз Беса. — Но разве я могу обидеть других стариков? Коли они моложе меня, да без палки не могут обойтись, то мне сам бог велел ее таскать. Все будет чем при нужде стукнуть по спине непочтительного или нерадивого.

По сердцу старому удаль Габилы.

Встал седобородый навстречу уважительно склонившему голову джигиту, протянул ему наполненный аракой рог.

— Счастья тебе, сынок! Трать свою силу и ловкость на благо. Хорошие растут в ауле джигиты, но рядом с тобой все они желторотые птенцы. Молю бога, чтобы и у них, как у тебя, были сильные руки, верный глаз и твердое сердце. Дай бог, чтобы, когда придет час, были и у них такие же крылья, как у твоего коня! Дай бог, чтобы рука их не дрогнула в схватке с врагом, который ищет случая заслонить тебе дорогу! Аминь!

— Аминь! — эхом подхватили старики, сидевшие за столом.

Габила принял рог:

— Пусть всегда царит радость и покой в вашей душе, почтенные! Пусть всегда, когда вы решаете дела аула, вам сопутствует единодушие!

«Что он говорит? Что он говорит? — было написано на скуластом лице Курмана. — Как он смеет поучать стариков? И те тоже хороши. Совсем разомлели от выпитого. Не чувствуют, что ли, обиды? Видно, правду говорят: нет пророка в своем отечестве. Я живу среди них, изо дня в день служу им, из сил выбиваюсь, но когда они меня так слушали? Когда они мне смотрели в рот, будто безусые юнцы? А этот абрек годами бродяжничает по ущельям, а явится в праздник, и пожалуйста — ему все почести!»

Воображение рисовало Курману расправу над соперником. Стоило донести куда следует, что абрек приехал на праздник, и кто бы помешал сейчас ему купаться в славе первого джигита? Кто?

— Досточтимый Беса! — возвысил голос Габила, и тотчас шелест голосов и за столом старейшин, и в толпе послушно стих. — Дорогие односельчане! С некоторых пор не бью я мотыгой нашу горькую землю, чтобы добыть кусок хлеба. Я бы с радостью проливал пот над своим наделом, таскал бы землю в подоле черкески, чтоб заменить ту, что смыли дожди, унесли ветры, если бы на нас с малых лет не надевали ярмо, как на скотину! Что осталось нам в наследство от наших славных обычаев? Уже на праздник нашего святого собираем мы со всего аула еду, как нищие! А этот рог? Старейшины подносили его герою, с победой вернувшемуся из похода, а не абреку.

Чем я отличился, чтобы пить из этого рога? Что я успел сделать для своего народа? Ничего! Я лишь выколачиваю душу из тех, кто забыл, что такое человеческая совесть!

Приставив к уху сложенную ковшичком ладонь, старый Беса слушал Габилу стоя и едва ли не после каждой фразы поощрительно кивал головой.

Кто знает, может, старику вспомнились те горькие и счастливые минуты, когда он, как этот молодец Габила, на таком же празднике в ауле Хынцаг встретил свою длиннокосую Зараду? Может, обожгла его давняя обида? Родители девушки показали ему на порог. Так и не видеть бы ему своего счастья, если бы не Зарада. Ухитрилась девушка тайком от всех передать приглянувшемуся юноше записку. Всего-то и было на клочке бумаги: «До чего же ты бесчувственный, Беса! Хоть бы заехал когда-нибудь». Понял Беса: ждет его девушка. И стоило Зараде выбраться из дому в аул Ахсарджйн, как он прискакал туда и непроглядной ночью умчал ее сначала в лес, а потом еще дальше от глаз и гнева родителей — в Тифлис.

Габила между тем продолжал:

— Пришла пора, односельчане, не давать отдыха ни руке, ни сабле! Не время ружьям висеть по стенам от охоты до охоты. Наши северные соседи, русские бедняки, жгут помещичьи усадьбы, сбрасывают с плеч ненавистные путы, рвут невольничьи цепи. К самому царю подбираются! А мы? А мы все еще поодиночке воюем со своими князьями-кровопийцами. Одиночка — как лист на ветру. Дунул хорошенько — и нет его. Бросают нас князья, как метелку к порогу, чтобы сапоги вытереть. А мы терпим, терпим…

— Что делать, сынок? — вздохнул один подслеповатый старик. — Нас ведь теперь в седло не посадишь. Куда мы от дома?

— Россия велика, там есть куда скрыться, если что, — усмехнулся приземистый джигит, стоявший рядом с Курманом; не давала тому покоя слава Габилы, опять вернулся на праздник.

Молодежь засмеялась:

— У нас у самих есть где спрятаться.

— Днем с огнем не сыщешь!

— Чего-чего, а пещер да волчьих ям хватает!

Старики подняли косматые брови, а Беса строго глянул туда, откуда донесся смешок и выкрики.

Все опять смолкли.

— Говори, говори, Габила! Что ты еще хотел сказать, сынок?

А вожак абреков рад был выкрикам. Значит, не впустую пошли его слова! Только что же сдерживает односельчан? За два года, как ушел он в горы, из других селений десятки людей прибились к отряду — и молодые, безусые, и пожилые, опытные воины. А из родного селения — никого. Один юный Илас да Ольга с ним.

— Говорите, Россия велика! — воскликнул он жарко. — Да, велика! Только, скажу я вам, там и солдат в городах и селеньях стоит побольше. А вы-то давно их в последний раз видели? Давно. То-то. У нас и своих кровопийц, без русских помещиков, достаточно. А солдат, он что? Он такой же подневольный, как и мы. Да и откуда он в солдаты попал? Из того же бедного села. От сохи пошел. И если с ним, с солдатом, поговорить, за что мы биться собираемся и против кого, неужели не поймет он нас? В России-то, слышали, землю крестьянам раздают. И без всякого выкупа, без денег! А много ли смогу я один, с горсткой своих людей?

— Спасибо тебе, Габила! — искренне сказал Беса. — Разве мы не знаем, что, боясь твоей мести, нас не трогают? Знаем, сынок. Будем думать над твоими словами. Будем думать, как тебе помочь.

— Спасибо, почтенные, — склонил голову перед стариками Габила.

Он пригубил глоток-другой араки из рога и протянул его выросшим как из-под земли двум своим спутникам. Видавшие виды черкески, запыленные сапоги, револьверы за поясами. Осунувшиеся лица, усталость в глазах. Видно, немалый путь проделали джигиты, чтобы попасть на этот праздник. Только усталость не помешает им защитить Габилу грудью.

Но слава богу, кажется, пока вокруг все спокойно.

Из-за спины старого Бесы выскользнул шумный, как курица-несушка, распорядитель. Он вывел за собой разгоревшихся стыдливым румянцем девушек-гармонисток, подставил им тяжелые дубовые табуретки, даже смахнул широким платком пыль.

— Ваш черед, красавицы!

Тонкие пальцы пробежали по голосистым кнопкам. Девушки переглянулись. Одна из них, прикрыв глаза длинными стрельчатыми ресницами, чуть качнула головой: «Начинаем», и над нихасом, над принаряженными людьми взметнулась горячая, задорная мелодия лезгинки.

Первой в круг вышла высокая, смуглолицая девушка с темными, как ночь в горах, глазами; двумя ручьями струились по белому праздничному платью тяжелые, тугие косы, на высокой груди позванивали мониста.

Не утерпел Васо, кинулся вслед за ней в круг — и получил в награду быстрый, ласкающий взгляд. Удивленно вспорхнули гибкие, вразлет, тонкие брови, и вот легкая ладонь, как лебединое крыло, прикрыла смущенно зардевшиеся щеки.

То быстрее, то медленнее, то громче, то тише, как горная река, бурля на перекатах и игриво обегая валуны, плескалась мелодия.

Васо хотелось, чтобы танец был нескончаемым, чтобы еще и еще летел он, едва касаясь носками земли, чтобы еще и еще обжигал его сердце быстрый, как молния, девичий взгляд из-под тонкой руки.

— Хорошая пара! — цокают языком старики.

— Эх, где наши молодые годы!

— Словно орел с орлицей!

Васо не слышит голосов. Почему не выходят в круг новые пары? Если бы мчались по кругу другие танцоры, он бы мог не отрываясь глядеть и глядеть на девушку, чей пылкий взор обжег сердце.

Когда гармоники враз оборвали мелодию, Васо в волнении забыл поблагодарить девушку за танец, и, когда собрался сделать это, в кругу ее уже не было, а его хлопал по плечу Илас:

— Глаза не прогляди!

Васо смутился, потупился:

— Не надо так шутить, Илас. Разве для меня, бедняка, такая девушка? Потанцевал с ней — и на том спасибо…

— Пожалуй, ты прав. Говорят, во всем ущелье Лехура лишь одна такая красотка. От женихов отбою нет.

На глаза Васо словно упала тень. Илас не заметил и, поглядывая по сторонам, продолжал:

— Может быть, и отдали бы ее уже, да отец сказал, пусть сама выбирает. А она всем на дверь показывает. Помяни мое слово, пробросается…

«А не был ли ты сам, дорогой, среди тех, кто безуспешно сватался? — подумал Васо об Иласе. — Уж очень честишь девушку». А вслух сказал:

— Пойдем лучше посмотрим на борцов!

— Пойдем, — легко согласился Илас, устремляясь к поляне, от которой доносились звуки зурны. — Из низовий какого-то знаменитого борца ждали. Хвастал: у нас ему соперников нет! А красавицу, чтоб ты знал, с кем отплясывал, Ольгой зовут. Не забудешь?

— Да уж постараюсь!

Они едва протиснулись сквозь толпу. Как два петуха, едва не касаясь друг друга потными лбами, ходили борцы. Растопырив руки, они не спешили нападать, ожидая, кто первый допустит промашку, и тогда можно будет броситься вперед, сбить противника на землю ловкой подножкой, кинуть через себя, как клещами, сжать шею, лишая сил к сопротивлению…

Неутомимо бегал по кругу высохший, как гриб, коротконогий старик с желтыми, прокуренными усами и осипшим от волнения голосом. Суковатой палкой он норовил угодить по носкам сапог напиравших болельщиков.

— Осади! Осади! Кому говорю — осади! — задорно вскрикивал старик, когда палка настигала зазевавшегося. — Все хотят смотреть, не ты один! Осади!

Пела зурна. Рокотал доли[10]. Будоражили, не давали борцам сосредоточиться азартные крики болельщиков. Как мечтал каждый борец блеснуть силой и ловкостью, выходя на круг! А тут вдруг рушилось все под эти задорные звуки зурны, под нетерпеливые советы, под колющие усмешки.

— На грудь бери!

— Обходи его! Н-ну!

— Ах, неумехи! Будто спать вышли!

— Не умеете бороться, уступите место!

— Подсекай, разиня! Подсекай!

Нередко опытный борец терялся под лавиной этих подсказок, бросался вперед и попадался на простейший прием менее искусного, но хладнокровного соперника — и оказывался припечатанным лопатками к земле. И те же болельщики, что только кричали: «Подсекай! Подсекай!» — провожали неудачника насмешливыми взглядами, ворчали: «Поторопился с подножкой… Надо лучше было захват попробовать… Он с подножкой, а тот не будь дураком…»

…В кругу между тем остался победитель — смуглокожий, с неохватными плечами и длинными руками борец. Зная свою силу и опыт, он не спеша поглаживал холеные, тщательно постриженные усы, спокойный, довольный, уверенный в себе, подогретый чашей доброго вина. Раз-другой, высокомерно поглядывая на собравшихся, он прошелся по кругу, почтительно раздвигавшемуся, отступавшему передним без лишних напоминаний старика распорядителя.

Задорно запела зурна. Забили в барабан торопливые пальцы, подзадоривая охотников помериться силой. Но в круг никто не спешил.

— Неужели нет никого под стать этому буйволу? — забеспокоился Васо.

— Если бы! — вздохнул Илас. — Может, где далеко? Я ближние аулы знаю. Нет…

— Издалека ждем, — проворчал, продвигаясь к ним, худощавый, как осинка, юноша. — А сами что?

— Уж не ты ли, Кизилбек, собираешься схватиться с этим быком? — миролюбиво усмехнулся Илас.

— А хоть бы и я!

— Спятил!.. Он же тебе все кости переломает!

— Не переломает.

Храбрец дернул плечом, раздвигая толпу.

Его противник поморщился, скептически оглядывая толпу, — дескать, ну и борца выставили!

Но когда Кизилбек, ускользая от захвата, изловчился раз и другой уронить его на колени, сообразил, что имеет дело с гордецом, который скорее умрет, чем сдастся.

Ему удалось ухватить Кизилбека за пояс и притянуть к себе. Юноша оказался в клещах. Упираясь обеими руками в круглые плечи соперника, он стал рваться из душного, лишающего его малейшей возможности двигаться объятия. Он не заботился уже ни о чем, лишь бы вырваться. Видно, на это и рассчитывал борец. Он вдруг разжал сцепленные на костлявой, худой спине Кизилбека руки, и тот шлепнулся на землю.

Смех зрителей доконал Кизилбека. Не возобновляя борьбы, он махнул рукой и, расстроенный, пошел прочь.

— Эх, мне бы еще пудика два веса! — горячился Илас. — Я бы показал этому борову, как бороться! Кизилбеку надо было хитрить, выматывать его, а он к нему в руки полез…

— Кто еще хочет помериться силами с нашим славным гостем? — взывал старик. — Ну, богатыри! Ну, молодцы!

Васо стал пробираться вперед.

— Ты что? — вытаращил глаза Илас. — Он же тебя, как Кизилбека, опозорит!

— Перед кем? Меня, слава богу, здесь никто не знает!

Может быть, Васо и передумал бы вступать в схватку, но тут как раз перед ним остановился старик распорядитель.

— Неужели среди нас больше нет храбрецов? Некому показать гостю из низин силу и удаль горцев?

— Отчего же нет? — вдруг осипшим от волнения голосом отозвался Васо. — Есть.

— Добро пожаловать в круг! — распахнул руки старик. — Добро пожаловать!

Победитель снисходительно ждал, притопывая ногой.

Васо снял башлык, развязал ремень с кинжалом. Илас затянул на нем борцовский пояс, старательно подоткнул полы серой черкески.

— Эх, Васо! — нашептывал он приятелю, придирчиво оглядывая его. — Только успел ты мне и людям доставить удовольствие своим танцем — и вот хочешь испортить впечатление. Эх, если бы и этот танец тебе удался!

Васо поворачивался под заботливыми руками и усмехался добродушно: «До чего славный парень Илас! С таким не заскучаешь». И вдруг в толпе людей, шедших сюда, к месту борьбы, увидел Ольгу.

Он и рад был, и не рад. Рад, потому что опять видел ее. Ведь могло так статься, что, не дожидаясь конца праздника, увезли бы ее отсюда родители, а он не успел с ней перекинуться и парой слов. И не рад: ведь она могла увидеть его побежденным.

Если бы он увидел Ольгу до того, как вышел в круг, он ни за что не стал бы бороться. Но теперь поздно. Теперь надо держаться.

Старик распорядитель призвал борцов поздороваться. Приглядываясь друг к другу, они обменялись рукопожатием и тут же отступили назад, приняв бойцовские стойки.

Схватка началась.

Зная, что ему вряд ли выдержать клещи, Васо кружил по поляне, внимательно следя за соперником. Тот бросался к нему, норовя схватить в охапку, сжать, как Кизилбека, оторвать от земли и швырнуть на лопатки, но всякий раз ловил руками пустоту: быстрый Васо ускользал от захвата. Борец свирепел, глаза его наливались кровью.

Один раз ему все-таки удалось ухватить Васо за пояс. Толпа ахнула, когда он крутнул парня вокруг себя и бросил. Васо не удержался на ногах и упал на руки. Неожиданно проворно для своего грузного тела, предчувствуя легкую победу, заезжий борец кинулся на юношу. Но Васо оказался проворнее. Он отпрянул в сторону — и противник ударился о землю со всего маху.

У него, видно, перехватило дыхание. Какое-то мгновение он лежал на земле, распростертый, без движения. Васо мог воспользоваться моментом и вырвать победу. Но он делать это не стал, дожидаясь, когда противник встанет на ноги.

Он не мог поступить иначе: на него глядели Габила и Ольга. Толпа по достоинству оценила благородство юноши:

— Вот это настоящий борец!

— Честь дороже победы!

Поступок Васо обеспокоил и борца. Он расценил его как самоуверенность и загорячился, торопясь провести любой бросок, лишь бы только этот гордец оказался на земле.

Заметив, что Васо норовит поднырнуть под него, стал гнуться к земле. При его сложении это было непросто. И тут Васо не упустил счастья. Как только в очередной раз тот согнулся, рассчитывая толстыми, как поленья, руками оттолкнуть соперника, Васо ястребом кинулся на него сверху. Всей тяжестью тела клоня борца к земле, он сумел дотянуться до ноги противника и рвануть ее вверх. Гулко отозвалась на удар грузного тела земля. Грузин, видно, не сразу сообразил, что успел побывать на лопатках, и, рыча от ярости, бросился к Васо.

Но тут на его пути встал, решительно подняв узкие, сухие ладони, старик распорядитель:

— Все, дорогой, все!

— О боже! Позор! — пробормотал тот и ринулся прочь.

Илас подбежал к приятелю:

— Ну, Васо! Ну, молодец!

Он помог юноше снять борцовский пояс, накинул на плечи башлык.

Васо, вытирая пот со лба, косился туда, где стояли Габила и Ольга.

Абрек направился к нему. Девушка спешила следом. «Неужели это его жена?» — кольнуло юношу в сердце.

Габила коротко стиснул его руку:

— Спасибо, дорогой! Очень ты нас порадовал.

Васо же чувствовал себя стесненно, скованно. Только что любовался абреком, его конем, слегка завидуя летевшей впереди Габилы славе, а теперь кусал губы. Против него обернулась мужественная красота абрека. Это он, Габила, лишает его счастья любви: девушка, взгляд которой обжег сердце, стоит рядом с абреком, едва не касаясь его плечом. Так вести себя может только обрученная или жена.

— Откуда ты, друг? — не замечая отчужденности, спросил Габила.

— Из Накити, — потупясь, ответил юноша.

— Это же Васо! — радостно воскликнул Илас.

— Васо? — поднял бровь абрек. — Хубаев?

«Откуда он знает обо мне? — насторожился и Васо. — Неужели ходит какая-нибудь небылица?»

Ответил холодно:

— Я один Васо у отца.

— Коли ты один у отца, ты должен знать Датунашвили.

— Нико?

— Да, Нико-пильщика.

— Как же мне не знать его, если в его артели я лес валил для князя Амилахвари!

«Ай, болтун! — запоздало укорил себя. — Да услышь эти слова княжеские лазутчики, сразу донесут». Решил больше молчать. Пусть другие развязывают языки.

Но тут Габила в свою очередь удивил его. Мягко подтолкнув вперед девушку, он сказал:

— Знакомься, сестра, с героем! Это тот самый богатырь, о котором нам Нико рассказывал…

«Сестра! Сестра! — серебряными колокольчиками звенело в ушах Васо. — Она ему сестра…»

— Значит, это ты волка задушил? — округлились глаза у Иласа.

Васо кивнул.

— Голыми руками?

Васо овладел собой:

— Первого, который в звериной шкуре был, задушил — это верно. А второго, который в княжеском чекмене был, недобитым отпустил… Лучше бы наоборот.

— Ничего. — Габила положил руку на плечо юноше. — Теперь он от нас не уйдет. Это я тебе говорю — То́го.

«Того? Вот это удача! Значит, Габила и есть вожак дружины абреков, которая действует с ними по соседству? Теперь можно будет и сговориться иной раз, и вместе ударить по княжеским прислужникам. Как круто изменилась твоя судьба, Васо. Чем черт не шутит, глядишь, и сравнимся славой с Габилой!»

А тот добродушно подмигнул Иласу:

— Отведи Васо в наш дом. Покажи, Ольга, какая ты хозяйка, угости джигита. Я скоро приду к вам.

Они выбрались из толпы.

Снова заиграла неугомонная зурна. Рассыпая тревожащий рокот, отозвались ей барабаны.

Праздник набирал силу.

Глава шестая

Курман и при жизни отца не ладил с Ахметом. А когда, не глядя друг на друга, они проводили старика в последний путь, из сакли то и дело доносилась ругань.

В юности еще подрался Курман с одним из ровесников, и тот оставил ему на лбу широкий шрам. С тех пор даже дома рыжий Курман не снимает надвинутую на брови папаху. И все-то злится на людей, все бубнит себе под нос проклятья.

И надо же было матери в один день и час родить двух таких разных по характеру сыновей!

Ахмет вырос веселым и добрым — от друзей и приятелей отбою нет; Курман всегда один, как сыч. Ахмет, если слово дал, наизнанку вывернется, а сдержит обещание; Курман же во всем себе на уме, на его слово полагаться не спеши.

Стоило Ахмету посвататься к Текле, тихой и скромной девушке из уважаемой в ауле семьи, как родители ее, не чинясь, объявили о свадьбе и дали за невестой корову и десяток баранов. А худая слава Курмана далеко впереди летела. Сколько осетинских аулов прошел он, высматривая невесту, а так никто из отцов семейства и не решился отдать ему дочь. Пришлось из Тифлиса везти жену. Шумная, крикливая оказалась молодая, под стать мужу. Как сошлись на базарных делах, так и жили, вечно что-то деля.

Ну, ладно, в своей семье ругань, грызня — это еще куда ни шло!

Но избраннице Курмана мир и покой в семье Ахмета покоя не давали: каких только небылиц не выдумывала она о тихой и беззлобной Текле! Соседки, как водится, разносили их по аулу. Сколько раз Ахмет просил брата укоротить язык жене, ведь они родные, в одной сакле живут, под одной крышей. Тот же подливал масла в огонь:

— Не нравится? Так уходите! Кто держит?

— Куда же мы пойдем из собственного дома?

— А это уж не мое дело! Где мне прокормить твоих щенков?

— Это как понимать?

— А так и понимать. Работаем поровну, а едоков-то у тебя — пальцев на руке не хватает!

Вон, оказывается, что. Объели. У Курмана трое детишек, а у него, Ахмета, пятеро.

— Делиться так делиться! — не выдержал однажды Ахмет и по камню раскатал свою половину сакли. — Живи один!

У дальнего родича купил Ахмет участок земли на окраине аула, с помощью друзей слепил неказистую, но крепкую саклю. Только мир и после ухода семьи брата не воцарился в доме Курмана.

Каждое лето Ахмет отправляется на заработки. Последние годы он останавливается в Мухране: здесь с охотой нанимают его. Особенно зажиточный грузин Гигла Окропиридзе. По душе пришелся Гигле работник, которому ничего не надо указывать: все сам видит приметливыми, грустными глазами. Всей душой привязался к Ахмету хозяин, и, когда жена благополучно разрешилась мальчиком, именно Ахмета попросил Гигла стать крестным отцом. Единой была привязанность. Ахмет, скучая по своим детям, души не чаял в мальчонке, и тот, едва подрос, за Ахметом ходил как привязанный.

Последнюю осень, провожая Ахмета после уборки урожая домой, Гигла целую арбу кукурузы ему выделил, подарки для детей и для Текле купил.

Когда Ахмет, возвратясь, взвалил хурджины с подарками на плечи, Текле, вытирая слезы радости, заохала:

— С ума спятил, Ахмет! Долго ли надорваться!

— Своя ноша не тянет, разве не знаешь? — усмехнулся он, радуясь в душе, что такая заботливая и терпеливая досталась ему жена. Сиди они круглый год на одних кукурузных лепешках — словом не попрекнет. Чудо, а не жена!

Зубами скрежетал от спокойствия и незлобивости Ахмета братец. Поперек горла была ему дружба Ахмета с Гиглой Окропиридзе, все его раздражало.

В то время когда Ахмет на празднике от души радовался успеху каждого наездника, словно это он сам джигитовал, восхищался красотой и плавностью движения танцевавших девушек, словно в круг выходили уже его собственные дочери, Курман злился, завидовал, презрительно сплевывал, видя, как радуются люди: «Эка невидаль!»

Все бы ничего, но своим собачьим нюхом почуял Курман, что брат как-то связан с отрядом Габилы. Не думая, что в родном ауле живет доносчик, оставил однажды возле сакли Ахмет двух вьючных лошадей, а сам пошел в дом приласкать жену и ребятишек. Считанных минут, пока брат говорил с женой, хватило Курману, чтобы сообразить, что во вьюках — круги сыра, копченое мясо. В лучшие годы не видела семья Ахмета такого добра. Куда же торопится с ним братец? Не иначе как подкармливает тех, кто прячется в горах.

Курман — к князю, в надежде получить награду; дружинники — на потаенные тропы, чтобы перехватить связного абреков. Ахмет же, на счастье, успел спрятать припасы в надежном месте, о котором знали те, кому надо, и налегке возвращался через аул Цхйлон. Здесь жил старый товарищ Гиглы Вахтанг Мурадели. У него всегда вдосталь и сыра, и мяса. Был у Гиглы с Вахтангом уговор: схватят ненароком Ахмета, пусть тот смело говорит, что вьюки Вахтангу предназначаются.

Бросились дружинники к Ахмету:

— Куда мясо дел?

А он им:

— Куда надо, туда и дел. Чего пристаете к честному человеку?

— Не крути, отвечай! Иначе с самим князем иметь дело будешь!

— А чего мне крутить? В Цхилон отвез, Вахтангу Мурадели. Гигла Окропиридзе послал.

Дружинники знали, что Окропиридзе — зажиточный человек. Князь с добрыми хозяевами предпочитает не ссориться. Значит, благоразумнее отпустить Ахмета с миром.

Вернулся Ахмет домой.

— Жена, никого не приметила возле сакли, когда я был?

— Никого не видала. Брат твой крутился — и все.

«Ясно, чьих рук дело», — понял Ахмет.

После мерзкого дележа они с год не разговаривали, с год друг другу руки не подавали. Но на празднике Тбаууацилла, когда даже кровники не пускают в ход оружие, когда сам бог велел забывать обиды, Ахмет шагнул навстречу брату:

— Зайди, Курман, вечерком. Поговорить надо.

— О чем нам с тобой говорить?

— Найдется о чем. Зайди.

Ничего не ответил Курман. Но любопытство взяло верх: зачем зовет, что хочет сказать?

Ахмет велел жене накрыть фынг[11] и заняться детьми: лучше, чтобы никто не слышал, о чем он будет говорить с братом.

— Помирились бы вы…

— Иди, иди, жена.

Пятнистая лайка Ахмета встретила Курмана лаем. Рыча, натягивая цепь, она проводила его до низких дверей сакли и успокоилась лишь тогда, когда хозяин прикрикнул.

— Проходи, брат. Садись. — Ахмет кивнул на накрытый фынг.

Курман сел, не снимая надвинутой на лоб папахи. Брат с немой укоризной взглянул на него — у родни-то, мол, мог бы и снять папаху, — но промолчал и наполнил два рога. Прибавил раздумчиво:

— Издревле осетины пили из одного рога. Но если и родные братья стали чужими, вряд ли обойдешься одним рогом, а? Или все-таки обойдемся?

Курман молчал, насупившись.

— Держи! — Ахмет протянул рог.

— Упрекать позвал?

— Нет, Курман, нет. Пей спокойно, без всяких задних мыслей пей. Я позвал тебя, чтобы открыть глаза на то, что происходит в мире.

— Или я слепой?

— Да, ты слепой.

— А ты, выходит, зрячий?

— И я слепой. Едва-едва прозревать начинаю. Но дело не во мне, дело в тебе. Началась кровавая борьба. Народ поднимается против богачей. Я пойду с народом. Смерть найду — пусть. Совесть моя чиста будет. А ты с кем? Надеешься около богатеев в люди выбиться?

— И много тебе дал твой народ? Можно подумать, в твоей сакле чаще, чем в моей, пахнет шашлыком! Может, деньги чаще звенят?

— Нет, не чаще, только ведь грязные деньги в твоей сакле, Курман. Подлость твоя ими оплачена.

— Ты мне дорого заплатишь за оскорбление.

— Вот для этого разговора я и позвал тебя. Знаю, что ты, как змея, следишь за мной. Следи! Только помни: если хоть один волос упадет с моей головы, не сносить и тебе своей!

— Больше ничего не хочешь мне сказать? — Зеленые глаза Курмана метали молнии из-под папахи. — Все?

— Все.

Курман вылил араку из рога назад в кувшин.

— Спасибо! Спасибо тебе, мой умный брат, за угощенье! Спасибо за мудрые речи! Только учти: как до сих пор жил своим умом, так и дальше жить собираюсь!

Надрывным лаем проводила Курмана собака.

Разговор с братом на какое-то время отрезвил его. Наглеют абреки. Как бы и вправду не подстрелили.

И все-таки не утерпел. Решив до лучших времен молчать о брате, Курман поскакал к Кизо́ Сокурову. Не сходя с коня, постучал в окно сакли рукояткой плети. Залился громким лаем, загремел тяжелой цепью сторожевой пес, лишь потом осторожно приоткрылась дверь.

— Ты, Курман? — спросил из темноты за дверью хриплый, пропитой голос Кизо.

— Я, я. Выйди на минутку.

Накинув на плечи теплую шубу, позевывая, Кизо выбрался из сакли.

— Чего на ночь глядя?

— Новости есть. Если ночь не поспишь, большую награду можем получить.

— Ну?

— Габила Хачиров в Цубене. На праздник приехал. С ним всего пять-шесть человек. Заночевать собираются.

— Эх, — мечтательно прикрыл глаза Кизо, — если бы они там навечно заночевали!

— Немного помочь — и все дела!

В это время Габила вручал Ахмету деньги на новую партию оружия и припасов.

— Будь осторожнее, дружище. Гляди в оба, — предупреждал он связного. — Бауэр патрули на дороги выслал…

— А-а, — беспечно подмигнул Габиле тот. — Чему быть, того не миновать.

— Это верно. Только береженого бог бережет. Слыхал, брат тебе досаждает. Может, пугнуть его?

— Я сам, Габила, сам. А жизнь… Она каждому дорога. Берегу, как могу. Пятеро у меня. Жалко столько сорванцов оставлять без отца.

Габила обнял связного.

Глава седьмая

Начальник Горийского уезда Ростом Бакрадзе вошел в свой кабинет и приказал дежурному принести сводки о происшествиях в уезде.

Он не ждал от сводок ничего хорошего, не хотел, по правде говоря, и принимать каких-либо решительных действий. Какие у него силы? Десятка три жандармов да три пристава. Абреков же, судя по слухам, в уезде втрое, а то вчетверо больше… И это не схватка в открытом поле… Нет, тут все сложнее. Абрек корнями связан с родной землей. У него в ауле глаза и уши, любой валун в горах, любая расщелина в скалах — ему приют и защита…

Но Бакрадзе любил, чтобы о нем говорили в уважительных тонах, любил пустить пыль в глаза, и любого пойманного на базаре воришку его люди объявляли опасным злодеем, валили на него преступления куда серьезнее и с легкой душой добивались высылки по этапу в Сибирь…

Не думал Бакрадзе, что горстка бандитов доставит ему столько неприятностей. Кто мог предположить, что настоящим снабженцем абреков станет этот гордец — князь Амилахвари… Шут гороховый! Догадаться вооружить столько своих чабанов и пастухов! Те разбежались при первой же стычке — и у абреков теперь не дедовские шомполки, а винтовки. Положеньице!..

Конечно, патронов абрекам хватит ненадолго. Мало того что припасы тают в стычках с его жандармами — они нужны и чтоб мало-мальски кормиться. Как ты без них добудешь в горах кабана или косулю? А ведь есть что-то надо… И тут у него, Ростома Бакрадзе, самое сильное звено, а у абреков самое уязвимое. Без помощи аулов абрекам не прожить, и, если бы его начальство не торопило, он бы этих голодранцев голыми руками взял. У него теперь в каждом ауле осведомитель. Иные, как Курман Маргиев, на родного брата готовы донести… Ценный человек этот Маргиев, надо как-нибудь поощрить его. Да, да, при случае непременно поощрить… В меру, конечно, в меру, но надо. Чтобы еще ревностнее служил.

А что? Если в сообщениях Маргиева хотя бы половина правды, то он, Ростом Бакрадзе, скромный начальник уезда, имеет дело не просто с бандой абреков, а с хорошо законспирированной организацией бунтовщиков против режима. Да, да… Но если так, то у него не абреки, а политические… Не месть своим обидчикам они замышляют, а кое-что покрупнее… Покрупнее…

Бакрадзе оглянулся на висевший за спиной его кресла большой портрет: государь император картинно отставил ногу и оперся рукой на эфес сабли.

В кабинет вбежал дежурный.

— Что такое? — гневно поднял глаза Бакрадзе. — Почему без доклада?

— Простите, ваше высокоблагородие. К вам губернатор господин Бауэр!

— Проси, болван!

Пощипывая пышные бакенбарды и раздувая усы, Бауэр в сопровождении адъютанта прошел в кабинет. Бакрадзе услужливо подвинул ему кресло. Почтительно вытянулся рядом.

— Без церемоний, голубчик, без церемоний. — Махнув перчаткой, Бауэр отослал адъютанта. — Мимо ехал, решил навестить…

— Рад служить! — отчеканил Бакрадзе.

— Ты садись, голубчик, садись, — сказал губернатор озабоченно. — В ногах правды нет. Давно не имею от тебя реляций об абреках. Долго еще будешь их ловить?

— Это же абреки, господин губернатор, — дипломатично ушел от ответа Бакрадзе. — Сегодня их нет, завтра опять появились.

— Ну, ничего, — успокоил рассеянно Бауэр. — В японской кампании перемирие. Теперь можно будет бросить все силы на внутреннего врага.

— Слава богу!

— Да, да, — кивнул седой головой губернатор, — слава богу. Слышал, голубчик, ты был в гостях у князя Амилахвари?

— Так точно, господин губернатор, был.

— Правда ли, что абреки… им-м… несколько помяли его?

— Да, господин губернатор. Только не абреки на сей раз, а его же лесорубы…

— Что так?

— А он им жалованье два или три месяца не платил и продуктов на пропитание не завез.

— Ах он прохвост! — пристукнул сухим кулачком по подлокотнику кресла Бауэр. — Ах прохвост! Вот так сами и толкаем народ на противозаконные действия… Не правда ли?

— Так точно, господин губернатор!

— Ты уж разберись тут, голубчик. И лови их, абреков, лови. А то меня жалобами потерпевшие засыпали… Ну, прощай!

Он поднялся с кресла, направляясь к двери. Бакрадзе опередил, распахнул дверь.

— Да, — вспомнил Бауэр; — Я тут тебе помощника нашел. Участ ник японской кампании штабс-капитан Внуковский.

Проводив нежданного гостя, Бакрадзе вернулся в кабинет. «И у этого человека такая власть! — думал он презрительно о губернаторе — Сморчок! Настоящий сморчок! Впрочем, ему тоже не позавидуешь. Вроде и новости хорошие принес, а чем-то серьезно рас строен».

Если бы не эти абреки, вряд ли губернатор снизошел до него. Уж наверняка вызвал бы к себе, и Бакрадзе, вытянувшись в струнку, пришлось бы долго выслушивать стариковские нотации.

Нехотя он стал распечатывать письма. Знакомый почерк. Из Тбилиси. Это же племянник Сулико. Этому чего не хватает? «Денег не дам, — решил Бакрадзе, еще не развернув письма. А развернув, усмехнулся своей прозорливости и внимательности. — Так вот что тебя беспокоило, дорогой губернатор! Вот почему ты был таким ласковым да покладистым! Вот почему озабоченность сдвигала на твоем лбу морщины!»

Племянник сообщал, что на место Бауэра уже назначен новый губернатор — полковник Альфтан, командир 77-го Тенгинского пехотного полка.

«Будь осторожен с ним, милый дядя… по слухам, это очень злой и коварный человек. Если кого невзлюбит, то не отпустит добром; говорят, в своем полку многих офицеров разжаловал…»

«На что намекаешь, племянничек? Ну да ладно, сочтемся — свои люди. А если ты хоть и на треть не соврал, то уже сослужил дяде неплохую службу. Так и быть, пошлю тебе немного деньжат… Веселись! Молодость в жизни бывает только раз.

Н-да… А тучи над твоей головой, Ростом Бакрадзе, кажется, начинают сгущаться. Кончилась спокойная жизнь, кончилась…»

Вполне может статься, что смена горийского губернатора и присылка в его, Бакрадзе, распоряжение боевого кадрового офицера — это звенья одной цепи. Разве не может быть, что этого — как его там? — Видновского послали, чтобы он присмотрелся к местным условиям, а потом и заменил его, Ростама Бакрадзе?

Он опять подошел к столу, щелкнул по хищному клюву бронзового орла, распростершего крылья над бессильной, сжавшейся в комок добычей — барашком-чернильницей, и стал перебирать донесения.

Еще новость. Оказывается, пристрелили пристава Кумсишвили.

Начальник уезда нетерпеливо пробежал глазами листок с донесением аульного старшины. История! Местный богатей Батако Габараев, по наводке которого тот же Кумсишвили возил в уездную кутузку кое-кого из наиболее строптивых, решил припугнуть одного из аульных забияк. Во время схватки, когда Батако и его противник Сослан выхватили кинжалы, пристав бросился в гущу драки, чтобы не допустить кровопролития, и тут один из работников Батако выстрелом из ружья уложил пристава наповал…

Изворотливый ум Бакрадзе мгновенно подсказал, как ему обернуть себе на пользу эту печальную весть. Он позвонил в колокольчик.

Дежурный торопливо распахнул дверь:

— Слушаю, господии уездный!

— Срочно наведи справки, кто задержан по делу об убийстве пристава Кумсишвили.

— Разрешите идти?

«Впрочем, зачем мне все? — обожгла Бакрадзе новая ловкая мысль. — Мне же хватит для этой цели одного Батако».

— Постой, братец, — сказал он дежурному. — Если среди задержанных есть Батако Габараев, приведи его сюда. Если нет, пошли за ним с нарочным.

Батако, к радости уездного начальника, оказался среди тех, кого задержали. Он, сопровождаемый дежурным, несмело перешагнул порог кабинета.

— Ты знаешь, Габараев, что тебя ждет? — пристально глядя в глаза Батако, сказал хозяин кабинета.

— Богом клянусь, господин начальник уезда, я не стрелял в Кумсишвили, — истово крестясь, рухнул на колени Батако. — Люди же видели, не стрелял я…

— Какое кому дело до того, что ты не стрелял? Стрелял твой работник? Твой! Из твоего ружья? Твоего! По твоему наущению? По твоему.

— Ваше благородие! Не учил я его. Не учил.

— Вполне допускаю. Но ружье-то чье? Твое. Люди говорят, работник-то с ружьем стоял, когда вы драку затеяли. Если бы он ружьецо без твоего ведома ухватил, ты бы разве потерпел? Ружье-то твое не один червонец стоит. С серебряной насечкой по ложе. Дорогое ружьецо…

— Ваше благородие…

— Значит, гнить вам обоим в тюрьме. Обоим!

— Ваше благородие…

Батако уронил голову на грудь, шепча под нос себе что-то нечленораздельное. Может, и молитву. В минуты, когда страх перед возмездием обжигал его душу, он вспоминал про всевышнего.

— Ну так как, Габараев, поступим с тобой? — Бакрадзе доволен тем, что ему сразу удалось нащупать слабое место толстяка.

— Пощадите, ваше высокоблагородие! Вашими детками заклинаю вас, пощадите!

Бакрадзе, демонстрируя полнейшую безучастность к судьбе Батако, отвернулся к окну.

— Ваше высокоблагородие! — продолжал умолять Габараев. — Христом-богом клянусь вам, я тут ни при чем. В другого мой работник целился, в другого!

— Ах, в другого! — Глаза начальника кинжально заблестели. — А кто дал тебе, червю земляному, право посягать на человеческую жизнь? В таком случае в кого же он целился?

— В Сослана.

— По твоему, значит, наущению…

Запоздало поняв, что своей болтливостью погубил себя, Батако сник. Его красные тугие щеки побледнели и опали.

«Дозрел, — отметил уездный. — Можно начинать».

Он прошелся по кабинету, поскрипывая начищенными до зеркального блеска сапогами. Раз, другой… Батако следил за ним трусливыми глазами.

— Впрочем, Габараев, — наконец медленно, растягивая слова, сказал уездный, — у тебя еще, кажется, есть один шанс выкрутиться… Да, да… Теперь я вижу, один шанс есть…

— Ваше… высокоблагородие… — перехватило голос у Батако, — сделайте такую… божескую милость…

— Слушай меня внимательно, Габараев. За два дня до убийства пристава ты повздорил с Сосланом. Честь осетина — это его сабля. А он унес твою саблю домой, ты проспорил ее! У тебя земля, скот, состояние, а Сослан и Карум кусок хлеба в поте лица зарабатывают. Зато они более цепки в жизни, быстрее поворачиваются. Они тебя ненавидят, ты их. Во время драки ты имел возможность избавиться от одного из них. А именно от Сослана. Но… твоя пуля угробила пристава… Тебе грозит каторга. Я могу помочь тебе. Но услуга за услугу…

Такое длинное предисловие опять не на шутку встревожило Батако Габараева. Лоб его покрылся крупными каплями пота, как будто он целый день таскал на спине огромные вязанки дров.

— Чего вы хотите от меня? — еле слышно промолвил он.

— Это уже деловой разговор. — Бакрадзе направился к столу. На ходу удовлетворенно погладив бронзового орла, важно опустился в кресло и поднял на Батако холодные глаза.

— Мы пускаем слух, что, убив пристава, ты бежал! Ясно? Абреки тебе поверят. Окажешься в банде. А потом выведешь нас на логово.

— Они же убьют меня!

— А какая тебе разница? — ядовито заметил Бакрадзе. — Умереть в схватке для горца честь. Значит, предпочитаешь медленно гнить в цепях каторжника? Твое дело. Но пока ты здесь, с тобой твоя семья, твой скот, дом. Угонят тебя в Сибирь — детей в приют придется отправить, имущество будет отписано в казну государя. Таков закон. А не будешь дураком, поможешь нам — и сам жив, и семья при тебе, да еще и вознаграждение можешь отхватить!

В голове Батако Габараева сшибались самые противоречивые мысли. Хватит! Уж вдоволь надрожался он, когда помогал несчастному приставу держать за горло кое-кого из аульчан. Так и ждал возмездия: вдруг Кумсишвили распустит язык! Один камень свалился с души: нет больше пристава, не проболтается он об услугах Батако. Теперь новая напасть… А-а, чему быть, того не миновать! Видно, не так уж славно идут дела у его благородия, уездного начальника, если он просит о помощи. Значит, тоже надо ловить момент, просить, просить, отказа не будет…

Острые, как шильца, глаза Батако ожили, воровато забегали.

— Ваше высокоблагородие!

— Ну?

— А велико ли вознаграждение-то?

— Не малое. Десять тысяч!

Уездный едва ли не впятеро увеличил обещанную канцелярией губернатора сумму. Но разве это большой грех, если ему нужно срочно вербовать лазутчиков? Дни Бауэра сочтены, а новому начальству, чтобы избежать неприятностей, следует показаться во всем блеске.

Батако Габараев что-то лихорадочно соображал. Крупные капли пота блестели на висках, на лбу. Его слова поначалу озадачили Бакрадзе.

— Ваше благородие, а если я не вознаграждения, а другого попрошу?

— Чего же?

— Звание князя.

— Однако ты, Габараев, зарываешься… Звание ему подавай!

— Ваше высокоблагородие, ведь я голову бросаю в пасть льву, душу продаю… Против врагов его императорского величества выступаю, один-одинешенек. У вас жандармы, солдаты. А у меня — ничего…

— Хорошо, — холодно заключил Бакрадзе, — при успешном завершении дела будем ходатайствовать. Что еще?

— Бумажку бы, ваше высокоблагородие…

— Какую бумажку?

— Ну документ, — уточнил Габараев, — что будете ходатайствовать…

— А, черт! — рассердился начальник уезда. — Ты что, не веришь мне?

— Что вы, ваше высокоблагородие! — замахал руками Батако. — Как я могу вам не верить! Только ведь дело ваше служивое: сегодня вы тут, а завтра вас и в Тифлис могут перебросить! А обо мне и говорить нечего, найду я вам банду. А разве абреки мне это простят? Убьют меня, так хоть сыновья титул получат. За вас будут молиться!

«А этот простачок, — усмехнулся про себя начальник уезда, — не так уж прост».

— Ладно, будь по-твоему. — И Бакрадзе начал писать нужную бумагу. «Ты мне только помоги на банду выйти, а уж отправить тебя к праотцам с этой бумажкой я успею».

Глава восьмая

После праздника Тбаууацилла Васо вернулся окрыленный встречей с Ольгой и Габилой. Но радость его скоро померкла: отряд преследовали неудачи.

Началось с того, что какие-то подозрительные люди набрели на лагерь. Пришлось перебираться в другое место.

Потом от верного человека узнали, что Черный Датико собрался отнять скот у цхилонцев в счет подати. Устроили засаду — опять неудача. И скот не отбили, и в лагерь с двумя тяжело раненными вернулись.

Габила обещал помочь с патронами. Видно, тоже не получилось. Не было от него никаких вестей. А если еще глубже в сердце заглянуть, то сильнее всех бед угнетало Васо полное неведение о судьбе Ольги.

Решил он сам пойти. Один. Меньше риска. За себя оставил Нико.

— Опасное селение, — засопел, раскуривая трубку, Нико. — Четыре въезда. Наверняка на каждом по засаде.

— Зато в Цубене могут быть люди Габилы.

— Как ты их найдешь?

— Кричать буду, — усмехнулся Васо. — Найду, только бы они были там. Кое-кого я знаю… А ты, Авто, займись новичками. Хорошенько выспроси каждого: кто, откуда, что привело в отряд, откуда узнал, как нас найти? Всех сомнительных покажешь Нико, подумайте, как с ними быть. Ну, прощайте.

— Удачи тебе, — обнял юношу Нико. — Когда ждать?

— Неделю на все. Если не вернусь, значит, жду вашей помощи, если жив… А если подстрелят, отомстите, как надо!

— Возвращайся скорей! — Авто стиснул руку командира своей медвежьей лапищей.

…Когда над горами уже спускался вечер, Васо на отдохнувшем и не ожидавшем понуканий жеребце узкой, глубокой балкой выехал к Армазу. Впереди лежал аул Цубен.

Прежде чем направить коня к дороге на Цубен, Васо остановился в нерешительности. Все-таки друзья верно подсказывали ему: как на ладони аул. Четыре открытых въезда. Как тут сообразишь, где тебя ждут, а где нет? Это не родное селение, которое он мальчишкой излазил вдоль и поперек, каждая крыша, каждая щель знакома.

«А не заглянуть ли в тот дом, куда отвел меня в час тревоги из Цубена Илас? Это же где-то совсем рядом».

Васо стал вспоминать путь, которым они проскакали какое-то глухое ущелье.

«Да вот же оно!» — едва не вскрикнул он обрадованно, когда в свете угасающего дня увидел серую теснину, начинавшуюся с северной стороны аула. И главное, спуститься туда можно было минуя селение.

Несколько саклей лепились к крутому склону ущелья. Правда, дорога к аулу была хорошей — два всадника могли свободно проехать стремя к стремени.

Горный Закор, — вспомнилось название аула. — А как же звали хозяина сакли, которая дала нам приют? Гри… Гри… Да, Гри Черткоев. Отлично!

Взяв в правую руку винтовку, левой Васо дернул повод.

Первая сакля была черна, как закопченный старый таганок. Нет, это не та. Сакля, куда заходили они, была и опрятной, и просторной.

У хозяина, помнится, был здоровенный, едва ли не с теленка, волкодав, с которым не дай бог встретиться безоружным. Ага, вот и он. Лежит около двери сакли, положив голову на толстые лапы, прижав уши, — издалека, тем более сейчас в сумерках, можно принять за чурбак, на котором хозяин колет дрова. Лежит подобравшись, готовый в любую минуту броситься на непрошеного гостя, но также готовый, не шелохнувшись, не дрогнув ни единым мускулом, лишь следя внимательными, все замечающими глазами, пропустить с миром. Умный пес.

«Будь что будет», — решил Васо и легонько стукнул прикладом в низкую стенку забора. Шерсть на загривке волкодава встала дыбом, он оскалился, угрожающе зарычав; пес явно предупреждал, что если прохожий не оставит его обитель в покое, то пощады не жди.

На счастье, зная характер пса, из окошка сакли выглянул хозяин.

— Цыц! — строго крикнул он и, увидев черную бурку гостя, несколько замешкавшись, сказал: — Не беспокойся, добрый человек.

Он не прибавил слов, традиционных и святых для каждого горца, помнящего обычаи старины, о том, чтобы путник оказал честь дому, о том, чтоб прохожий стал гостем, и это насторожило Васо: не иначе, есть кто-то у него, что-то беспокоит хозяина. Чтобы не искушать судьбу, он дождался, когда хозяин выйдет во двор, и, приглушив голос, сказал:

— Здравствуй, Гри.

— Здравствуй, уважаемый, — ответил тот, но в голосе его по-прежнему не было ни радушия, ни теплоты.

— Вижу, ты не узнал меня? — Васо сдвинул папаху, открыв лоб.

— Нет, уважаемый, не узнал.

— Вспомни ночь последнего Тбаууацилла… Илас проводил меня к тебе в саклю…

Горец вгляделся, и лицо его осветилось радостью.

— Так ты Васо?

— Васо.

— Слава всевышнему! Что же мы стоим? Проходи, проходи, дорогой.

Гри взял под уздцы коня и повел к яслям. Васо проводил его взглядом и увидел у яслей другого, накрытого попоной коня, мирно жевавшего сено.

«Не ошибся: гость у него».

— Гри… — Васо положил руку на плечо хозяину, когда тот вернулся. — Может, не стоит заходить, чтоб лишние глаза меня видели? Если знаешь что-либо о Габиле, скажи, и я поеду. Я спешу, товарищи ждут.

— Вот из первых уст и узнаешь, — улыбнулся довольно Гри.

Он велел сыну, выглянувшему из сакли, положить хубаевскому кошо свежего сена, ослабить подпруги, укрыть и выразительно кивнул на дорогу.

Когда хозяин распахнул дверь, Васо не поверил глазам: за столом с аппетитом расправлялся с бараньей косточкой Илас.

Обрадовался и Илас:

— Вот это встреча!

Гри протянул рог с вином.

— Выпей, дорогой, взбодрись после дороги.

Васо принял рог. А жена Гри уже неслышно поставила перед ним большую чашку исходящего паром горохового супа с крупными кусками баранины. Давно не евший домашнего Васо без лишних слов принялся за еду. Понюхав мягкий чурек, он мелко покрошил его в суп и взялся за ложку.

Хлебосольный хозяин еще раз наполнил рог, но Васо мягко отвел его руку. Илас одобрительно подмигивал: «Ешь, друг, ешь. Все разговоры потом».

После обильной еды в теплой, уютной сакле гостей тянуло ко сну, и Гри предложил им воспользоваться маленькой угловой комнаткой:

— Вздремните немножко. Дорога, вижу, у вас впереди дальняя. Не опасайтесь, у моего старшего глаза как у совы — и ночью все видит. Спите спокойно.

Бросив на пол бурки, они легли.

Тело после долгой тряски в седле просило отдыха, а голова жаждала беседы.

— Не обложили вас ищейки? — спросил Васо.

— Нет пока. Хотя и душновато.

— Может, на подмогу подойти?

— Не надо. Драться-то пока не с кем. Одни засады. Цубен и Надабур обложили со всех сторон. Чего бы я тут сидел? Я бы к своим, в Цубен, заглянул.

— А я, честно говоря, только на тебя и рассчитывал. Тоже в Цубен собирался. Потом передумал.

— Правильно сделал. Как раз бы в когти угодил. Габилу в Цубене ждут-поджидают, думают, к старикам заглянет. Не трогают их, как приманку.

— Я тоже беспокоиться стал. Габила обещал наведаться.

— В Тифлисе он. Не вернулся еще.

— Патроны у нас на исходе. Где взять, ума не приложу.

— На ловца и зверь бежит, — улыбнулся, вытягиваясь на бурке, Илас. — Я тоже за патронами. Есть тут у нас недалеко надежный человек. Сообщил, что достал немного. Сколько бы ни достал, возьмешь половину.

— Спасибо, Илас. — Васо растроганно пожал руку юноши.

На душе у него стало спокойнее. Кажется, вернется в отряд не с пустыми руками. Одно беспокоило теперь: Ольга. Где она? Жива ли?

В другое время после такой дороги и ужина он бы уже храпел, едва коснувшись головой бурки, а сейчас ворочался с боку на бок, не зная, как подступить к Иласу с сокровенным.

— Как вы там? — спросил он. — Все живы-здоровы?

— Пока, слава богу, все хорошо, — позевывая, беззаботно ответил Илас.

Видевший, какими глазами глядел Васо на Ольгу во время праздника, как бледнел и краснел рядом с ней, Илас чувствовал, какого ответа ждет от него Васо, и добродушно усмехался про себя: «Ничего, дорогой, ничего. Я тебя еще поморю, поморю».

— А как… Ольга?

«Ага, не выдержал!» — удовлетворенно улыбнулся в темноте Илас и ответил безразлично, едва ли не с зевотой:

— А что Ольга? Ольга как все. Скажи лучше, как ты? Не присмотрел еще себе невесту? Не женился?

— Какая женитьба! О чем ты говоришь? Кто отдаст свою дочь абреку?

— А что тут такого? Мы свою сестру скоро выдадим…

«Неужели у них в отряде еще девушка есть, кроме Ольги? Или это он об Ольге говорит?» — леденея от безмятежного сообщения Иласа, подумал Васо.

— Зачем людям мешать, если у них любовь? — продолжал Илас. — Так ведь?.. Ты что молчишь? Не согласен?

— Отчего не согласен? — едва выдавил из себя срывающимся шепотом Васо. — Согласен. И кто же будет мужем Ольги?

Илас сделал вид, что не расслышал вопроса, и начал говорить о том, как Габила собирается ударить по княжеским усадьбам.

Но только он остановился, Васо повторил свой вопрос:

— Так кто же станет мужем Ольги?

— Вот чудак человек! Это уж кого Ольга выберет, тот и станет…

— Так ты шутил, что ли? Насчет свадьбы? — Васо приподнялся, опершись на локоть, заглянул в лицо товарищу.

— Какой свадьбы?

— Да Ольги! Ольги!

— Нет, не шутил. Она и вправду замуж собирается. — И, видя, как заходили желваки на скулах парня, Илас не выдержал и расхохотался: — Да за тебя она замуж собирается. О тебе только и вспоминает…

И он рассказал о том, как Ольга всякий раз, о чем бы ни заговорила с ним, непременно сводила разговор на последний праздник в Цубене и на Васо. Однажды Илас, к которому она относилась нежно, как к младшему брату, прямо спросил ее:

«Уж не влюбилась ли ты в Васо?»

«А что тут удивительного? — ответила она горячо. — Таких джигитов, как он, не так уж много на свете. Чем он уступает Габиле? Ничем».

«Тогда чего ждать?»

«Молод ты еще, вот и говоришь так. Разве девушка может первой признаться?..»

«Значит, полюбила?»

«Еще как! Если бы он слово сказал, на край света бы за ним пошла, в огонь и в воду».

— Сам бог послал мне тебя, Илас, навстречу, — в радостном волнении признался Васо. — Так неспокойно было у меня на душе, а теперь!.. Ты такие силы влил в меня, что и сам не знаешь.

В комнату заглянул Гри:

— Светает.

— Сейчас, Гри, сейчас, — сказал, поднимаясь, Илас.

— Сын говорит, в Среднем Закоре собаки подняли гвалт. Не ждут ли там вас?

Держа в поводу коней, вслед за сыном Гри, который вызвался проводить их, они покинули гостеприимный Горный Закор.

— Держитесь левей, — сказал им провожатый. — Тропа выведет к аулу Барот. Не доходя до аула, сверните в лес…

— Да, так спокойнее, — согласился Илас.

…Когда по нижней окраине аула выбрались на бровку леса, вздохнули облегченно.

— Подожди меня здесь, Васо. Я через часок вернусь, — сказал Илас.

— Может, вдвоем?

— Нет. Я бы и сам в пичугу обратился, чтобы быть тут незаметнее…

— Что такое?

— Да тут за нашим человеком родной брат следит.

Илас направил коня к аулу Надабур.

Со склона горы, которым он ехал, днем обычно была хорошо видна на окраине аула одинокая сакля Ахмета Маргиева. Сейчас серый сумрак еще не рассочившегося по ущельям тумана не давал ему разглядеть в неверном свете раннего утра окно маргиевского жилища.

Наконец ветер будто угадал желание Иласа и прогнал серый клок тумана, загораживающий саклю. Света в окне не было.

Но не один Илас наблюдал в то утро за саклей Ахмета.

На какое-то время притихший после разговора с братом Курман бессонно гадал: что бы это значило — свет по ночам в сакле брата? То Ахмет и на лучинах экономил, а теперь, гляди-ка, разбогател — керосина не жалеет.

Узнав утром, что Ахмет и дома-то не ночевал, Курман чертыхнулся: «Разве у такого растяпы застрянет копейка? Хозяин! Его дома нет, а никто и лампу выкрутить не подумает!»

Но шли дни, а лампа в сакле брата горела ночи напролет. «Нет, тут что-то не то, — подумал Курман. — Не иначе, кого-то предупредить хочет. Но о чем?»

И в эту ночь Курман с противоположной стороны аула наблюдал за саклей брата.

«Опять жгут керосин, растяпы! — подумал он без обычного раздражения. — У меня бы пожгли! Погоди… Но ведь Ахмета опять нет дома. Уж не сигнал ли кому подают светом?»

И, точно подтверждая догадку Курмана, зацокали по каменистой тропе копыта.

«Не Ахмет ли вернулся с ночной охоты? Интересно, что добыл он? Чем промышляет?»

Но всадник почему-то проехал мимо сакли Ахмета. Дальше. Дальше. Уже он около его, Курмана, сакли. «Не мститель ли какой?» — обмер Курман, вытирая со лба холодный пот. Он хотел выскочить из редколесья, закричать, поднять тревогу в ауле, но не мог от страха двинуться с места, ноги будто отнялись.

Курман боялся и упустить ночного гостя, который, видно, как и он, наблюдал за домом Ахмета, и боялся нечаянно попасться ему на глаза. Страх вжимал Курмана в землю, а желание наказать дерзость брата, а может, — чем черт не шутит! — и, разоблачив опасного государственного преступника, получить обещанную губернатором награду за его голову заставляло следить, куда же тот направится.

Черная тень замерла на несколько минут, и затем копыта лошади осторожно зацокали в обратном направлении, к дороге, ведущей из аула.

Как только всадник миновал саклю Ахмета, Курман во всю прыть бросился к дому сельского старшины, у которого уже с неделю жили жандармы.

— Эй! — застучал он в калитку. — Откройте! Откройте скорей!

Собаки во дворе старшины яростно залаяли.

Откликаясь на их заливистый брех, всполошились псы в разных концах аула.

Вскоре, кое-как поняв, чего от них хочет Курман, жандармы сели на коней. Сам же Курман, сославшись на то, что зашиб в темноте ногу, остался в доме старшины.

На опушке леса Васо ждал товарища.

— Сюда, Илас, сюда! — крикнул он, выступая из-за укрытия, чтобы Илас не проскочил мимо.

Илас осадил коня:

— Видно, жандармов переполошил я! Что будем делать?

— По дороге уходить нельзя: скоро рассвет.

— Скроемся в лесу?

— Успеется. Их там не больше десятка. До утра они в лес за нами не сунутся.

— Предлагаешь проучить?

— Ага.

Они спешились. Отвели коней в лес и осторожно вернулись к дороге.

— Сейчас тебя искать начнут, — усмехнулся Васо.

И точно, группа всадников развернулась, направляясь назад, к аулу.

— Куда он мог скрыться? — негодовал чей-то высокий, резкий голос. — Только что слышал: скакал впереди.

— Может, в аул вернулся?

— Это как же? Мимо нас, что ли, проскакал?

— Да тут рядом тропка есть. Если местный, он ее знает.

— Тогда так, — приказал высокий, резкий голос. — Трое в аул, трое здесь пошарим… Пошли.

— Илас, — шепнул товарищу Васо, — не спеши палить. Пусть троица отъедет подальше…

На фоне сереющего утреннего неба они увидели три темные фигуры.

— Беру правого…

— С богом! — откликнулся Илас и перевел мушку.

Два выстрела слились в один, и два жандарма, оглашая лес проклятьями, рухнули с коней.

— Меняй позицию! — крикнул Васо, — Я прикрою.

Третий всадник благоразумно спешился и юркнул за валун.

Заслышав перестрелку, трое жандармов, которые направлялись в аул, развернули коней, но, опасаясь превратиться в слишком заметные мишени, тут же спрыгнули на землю и залегли у обочины. Видно, патронов был у них изрядный запас, и они суматошно палили в гребень лесистого холма, где укрылись Васо и Илас. Пули то и дело вжикали рядом, сбивая кору деревьев.

— Илас, по очереди отходим!

— А куда спешить?

— Не до шуток! Всю округу разбудят!

— Хоть бы еще одного уложить!

— Из-за одного паршивого жандарма можно и самим без головы остаться.

— Ну уж!

— А если обойдут? Их все-таки четверо.

Васо оглянулся, и вовремя: от валуна к валуну перебегал — явно им в тыл — жандарм.

— Что я говорил? — усмехнулся Васо. — Пали, Илас, один раз по дороге, другой назад. Накрою этого ловкача — и отходим.

— Ясно.

Илас ящерицей скользнул в расщелину, раз-другой выстрелил и обернулся, выглядывая того, кто намерился обойти их с тыла.

— Ага, вот ты где! — засмеялся он, обнаружив среди камней обтянутую шинелью спину. — Не спеши, дорогой! — И он несколько раз пальнул по валунам.

Пули с визгом зарикошетили рядом, жандарм вжался в камни, ища укрытия.

Васо же, прячась за камнями гребня, пошел в обход, бесшумно, как барс, припадая грудью к холодным, влажным от утренней росы валунам.

Жандарм обернулся в тот момент, когда сабля Васо молнией взвилась над ним. Вопль ужаса огласил округу и тут же прервался: тело жандарма мешком свалилось между камнями. Васо торопливо отстегнул патронташ, схватил винтовку поверженного врага и кинулся на помощь Иласу.

Они выпустили несколько пуль по дороге, заставив жандармов спрятаться, и бросились к коням.

Глава девятая

1

Недалеко от аула Накити, в подножии горного склона, к которому сакли аула прилепились, как птичьи гнезда, пел свою нескончаемую песню родник. В полдневный зной, когда тело ищет отдохновения, любой путник непременно сворачивал к роднику. Ледяная вода перехватывала дыхание, ломила зубы, но и бодрила. Родник давно стал нужен всем в округе — и старому, и малому. Не зарастала травой узенькая тропинка.

Осторожно ступая по острым камням склона, к роднику направился Коциа. Бывший управляющий князя не решился искушать судьбу и не вернулся в усадьбу. Вряд ли простит своенравный хозяин то, что Коциа дважды обманул его ожидания: оставил оружие и стадо, с позором изгнан ненавистным Васо Хубаевым на глазах всего аула. Теперь следовало попытать счастья в одиночку.

Старый приятель пристав Гамси уговорил его начать охоту за сестрой Габилы Ольгой. Все-таки женщина, меньше риска, а награда, обещанная за ее голову, лишь немного уступала назначенной за самого Габилу. Почему не попытать счастья? Тем более что, по слухам, Ольга часто отлучалась из отряда, спускалась с гор в аулы как связная.

Конечно, сама она в руки не дастся. Зато с деньгами, которые за нее отвалят, можно и в Тифлис махнуть, можно завести самостоятельное дельце. Пусть мастерскую, пусть магазинчик. Главное — свое. Сколько можно прислуживать князьям?

Коциа опустил на землю винтовку, размял затекшие плечи. Лишь потом, осторожно оглянувшись, развязал широкий башлык. Но не успел он зачерпнуть ладонью воды, как о валун ударился камешек, явно вырвавшийся из-под чьей-то ноги. Коциа мгновенно схватил винтовку.

— Не дури, Коциа! Это я.

— А-а, Гамси. Никогда не подходи так, если не хочешь беды нажить… Чуть не пальнул!

Он вновь нагнулся к говорливой струе родника, зачерпнул воды, сделал несколько торопливых глотков, как запаленный долгой дорогой зверь.

— Что там с этой хачировской ведьмой?

— В Тифлисе наши люди на ее след напали. По пятам шли.

— Ну? — торопил Коциа.

— Упустили.

— Так я и знал.

— Знал, да не все. Верный человек мне сказал, вчера ее в Нада буре видел.

— Не врет?

— Похоже.

— А в Накити у тебя никого на примете нет? Такого, чтоб во время знак дал, не проворонил?

— То-то и оно, что нет, — нахмурился Гамси. — Боятся люди…

— Да, — угрюмо согласился Коциа. — Их можно понять. Еще укоротят в росте… на голову. И сама ведьма шашкой машет, как бес.

Коциа помнил: в одной из мимолетных схваток с отрядом Габилы на него наскочил какой-то молодой, юркий абрек и ловким ударом вышиб шашку из рук. Коциа уже прощался с жизнью, но тот не стал кончать его, стоявшего растерянно и жалко, а вдруг хохотнул звонким девичьим смехом и бросил шашку в ножны. К ним подбежал другой абрек. Дуло его ружья уперлось в грудь Коциа, но девичий голос спас: «Оставь его, Илас! Пусть идет к своему князю. Пусть всем скажет: будут сидеть за стенами — останутся живы. Будут вынюхивать нас, как шакалы, — никого не пощадим!» — «Будь по твоему, сестра».

«Сестра!» — обмерло сердце Коциа. Так это женщина обезоружила его! Какой стыд! Ему казалось, все княжеские работники, которые еще недавно от одного его взгляда сникали, как трава под косой, перемигивались и перешептывались: «Тряпка! Женщина шашки лишила!» И Коциа молил всевышнего, чтобы тот дал ему случай встретиться с хачировской волчицей. Уж он не будет размышлять, как с ней поступить! Первую же пулю разбойнице!

Со стороны дороги долетел приглушенный говор.

— Какие-то крестьяне с корзинами, — сказал Гамси, снова поднявшись на дорогу. — Наверное, с базара.

— Неплохо! — обрадовался Коциа. — Для начала и эти пойдут.

— Что ты задумал?

— Очистим их!

— С ума сошел? Зачем тебе они?

— Они нас не знают? Не знают.

— Ну и что.

— Да-а, — покачал головой Коциа, — плохо у тебя котелок варит Гамси. Обчистим их как липку, а свалим на хубаевских орлов. Понял?

— Вон что ты задумал… — удивленно протянул Гамси. — Ну и хитер…

— Прячься, пока не заметили! — шикнул Коциа.

Они скользнули за валуны у спуска к роднику.

Путники между тем, не подозревая ни о чем, приближались к излюбленному месту отдыха.

Молодая дородная женщина что-то сердито выговаривала спутнику, сухопарому, низкорослому мужчине, едва поспевавшему за ней. Видно, ей не терпелось прийти домой пораньше и было боязно уйти вперед одной. Вот она и ворчала:

— В могилу, что ли, норовишь, Алихан? Столько навьючил на себя, коню впору.

— Был бы конь, Кусриян, не таскал бы на себе!

— Ну так хоть бы на другой раз оставил! Надорвешься ведь. Грыжу наживешь…

— Упаси бог…

— Как же! Упасет он тебя, когда ты заместо вола…

Она сердито поставила на землю корзину.

В этот момент из-за валунов поднялись Коциа и Гамси.

— Руки вверх!

Путники обмерли. На боку у Алихана болтался длинный, еще от деда перешедший к нему кинжал. Но куда с кинжалом против нагана и винтовки? Это надо же! В километре от аула враз лишиться всего! С таким трудом, с такими муками добраться до города, столько дней копить продукты — и все впустую! Все псу под хвост! Каждое яичко считал, лишней кружки молока детям не налил — так тебе и надо! Лучше бы прокутил, промотал в городе все, что мог, хоть бы память была! А теперь что?

— Смотри в оба! — толкнул Коциа Гамси, направляясь к путникам. — Чуть шевельнутся — пали прямо в затылок.

Он подошел к Алихану и первым делом выдернул из ножен его длинный кинжал. Отбросил в сторону.

— Выворачивай карманы, купец!

— Нет у меня денег, — сказал Алихан. — В город сыр да яйца носил, оттуда кой-какую одежду детям.

Коциа распорол суму Алихана. На камни вывалились поношенные рубашки, штаны, поддевка, сбитые, потертые сапоги…

Алихан вывернул карманы штанов и бешмета — несколько медных монет звякнули о камни.

Да, не богат купец!

— Теперь тебя пощупаем, красотка! — подступил Коциа к женщине.

— Чтоб ты пропал, дармоед! Чтоб у тебя руки отсохли! Какие деньги у бедной женщины?

Но Коциа наметанным глазом определил, что дородная горянка и одета не в пример своему спутнику, и в корзине у нее явно не старье. Куда же она могла засунуть деньги?

— А ну выше руки, дорогуша! — прикрикнул Коциа на Кусриян и запустил свою пятерню ей за пазуху. Пальцы сразу наткнулись на тугой сверток кредиток. «Эх, жаль, придется с оболтусом Гамси делиться!» — подумал Коциа, пытаясь незаметно сунуть сверток в свой карман. Но тут Кусриян разглядела на дороге еще двух путников и закричала:

— Помяните мое слово, ироды! Не принесут вам добра мои деньги! Не принесут! Не принесут!

— Замолчи! — цыкнул на неё Коциа. — А то я пулей заткну твою глотку!

— Ишь напугал, храбрец! С женщиной воевать решил. Что ж, если ты такой храбрый, на пустынной дороге охотишься? Чтоб не знали о твоей храбрости, а?

И тут Коциа решил сыграть. Он распушил радужные банкноты.

— Смотри, Васо! Смотри! — повернулся он к Гамси, у которого от одного вида пухлой пачки денег расширились зрачки. — Мы ради них кровь проливаем! В лесу, как зверье, отсиживаемся, а они тем временем барыши считают! Смотри, Васо, смотри! Где же справедливость? Разве они не заслуживают кары вместе с князьями?

— Еще как! — клацнул затворами Гамси. — Давно пора отправить их на тот свет!

Гамси желал лишь одного: как можно скорее получить из этой пухлой, обжигающей глаза пачки свою долю. Не ровен час — могут нагрянуть и другие охотники поживиться за чужой счет. Очень уж горластая попалась баба!

— Заткни ей глотку, Коциа! — крикнул он. — Чего она разоралась?

Видя, что дело может плохо кончиться, Алихан взмолился:

— Отпустите нас с миром! Какой вам прок от нашей гибели? Мало на земле сирот? Отпустите!

2

Следом за Кусриян и Алиханом по дороге к аулу Накити шли еще двое — довольно крепкий с виду старик и бодрая старушка. Эти не переговаривались, не подсмеивались друг над дружкой: тревожное время, опасные дороги, дай бог, чтоб не попался на пути лихоимец.

Старик левой рукой опирался на суковатую тяжелую палку, а правой нес вместительную корзину. Старушка шагала налегке, лишь небольшая котомка болталась у нее за плечами.

Грубый голос Коциа привлек их внимание:

— Ладно, мы вас отпустим! Только с одним условием: передайте односельчанам, что Васо Хубаев требует для своей дружины продовольствия! Ясно?

— Чего уж ясней! — отвечала женщина. — Куда нести-то?

— Ты что же, решила яичками да сыром отделаться? Передай своим землякам: с каждой семьи — овца и пара хлебов!

— А не дадут?

— Не дадут — Васо Хубаев спалит аул! Ясно?

Путники замедлили шаги.

— Вот как! Именем Васо грабят людей!

— Ну и что? — сердито ответил старик, сверкнув из-под густых, широких бровей решительными, строгими глазами.

— Да не может Васо на такое пойти! Тут что-то не так.

— Мы не имеем права рисковать. Идем!

— Товарищ Майсурадзе… Я все выясню…

— Никаких выяснений. Идем.

Они было хотели свернуть с дороги, но и минутного замешательства оказалось достаточно, чтобы их заметили.

— Эй, вы! — заорал Коциа. — А ну-ка идите сюда!

— Еще двух купцов бог послал! — обрадовался и Гамси. А вдруг и у этих найдутся деньжата!

Старик остановился, осторожно поставил на землю корзинку, старушка же продолжала семенить.

— А ты что, оглохла? Кому говорю: стой!

— Некогда мне стоять, миленький, я из дальнего аула!

— Я не задержу тебя, красавица. Только гляну в кошелку.

— А чего ты там потерял?

Гамси, выведенный из терпения, клацнул затвором:

— Стой, тебе говорят! Стой, карга!

— Что ты на меня орешь? — стала снимать с плеч котомку старушка, смело приближаясь к грабителям. — Что ты на меня орешь, как будто на своем огороде поймал?

— Да ты знаешь, с кем пререкаешься, старая перечница? Я — правая рука самого Васо Хубаева! — крикнул Коциа, которому придуманная роль явно понравилась.

— А по мне, будь хоть пуп земли! — продолжала старушка, развязывая котомку. — Мужчина называется! Кинжал нацепил! Не стыдно старуху обирать? Иди смотри!

Но не успел Коциа протянуть руку к развязанной котомке, как старушка не по возрасту стремительно разогнулась — и в руке ее оказался пистолет.

— А ну назад, шакал!

Коциа, ошарашенно пятясь, крикнул напарнику:

— Стреляй, Гамси! Стреляй! Чего ждешь?

Но старушкин пистолет опередил. Выпустив винтовку из рук, Гамси ткнулся лицом в землю.

Коциа бросился наутек, забыв, что у него за поясом оружие, побежал скачками, петляя, как заяц. И тут на пути Коциа вырос неведомо откуда взявшийся скуластый, смуглый до черноты мужчина. Он подставил ногу, и бывший княжеский управляющий растянулся, наган отлетел далеко в сторону. Папаха свалилась, обнажив бритую голову Коциа. Левое ухо его было наполовину снесено саблей.

— Стойте! — вскричал незнакомец. — Не стреляйте! Он теперь не уйдет! Это мой кровник.

— Кто ты? — сурово спросил старик.

— Я местный. Из Накити. Я давно ищу этого человека. Это убийца моего отца.

Старик повернулся к перепуганным Алихану и Кусриян.

— Вы местные. Может, знаете их?

— Как не знать, — сказал Алихан, кивая на незнакомца. — Это Дианоз, сосед мой. Слыхали мы, сынок, что ты с Васо Хубаевым в горах скрываешься.

— Так оно и есть, — кивнул тот. — Сводный брат при смерти лежит, пришел навестить…

— И ты его знаешь? — обратился старик к женщине.

— А как же? Еще бы не знать! У нас и дворы рядом!

Успокоившаяся Кусриян кинулась собирать рассыпанные на земле ассигнации.

Дианоз между тем подошел к Гамси и снял с его пояса шашку.

Алихан же, подслеповато щурясь, всматривался в лицо Коциа.

— Да это же, сдается мне, управляющий князя Амилахвари! Как я его сразу-то не узнал? Ишь хитрая лиса! За абрека себя выдавал! Овец ему! Мы уж и не знали, что думать.

Подобрав свой кинжал, он обеспокоенно обратился к Диаиозу:

— Уж не драться ли ты с ним, с собакой, хочешь? Пристрелить его — и все тут! Ах, собака!

— Я клятву дал, — хмуро сказал Дианоз. — Не мешайте мне сдержать ее. А уж если суждено мне пасть от его руки, делайте потом с ним, что хотите!

Услышав, что незнакомец из отряда Васо Хубаева, и боясь за его жизнь, Ольга — а это она под видом старушки вела в отряд подпольщика из Тифлиса — не удержалась от совета:

— И в самом деле, дорогой, стоит ли рисковать жизиыо из-за какой-то мрази? Простит ли нам Васо, если, не дай бог…

— Васо бы меня понял, — неумолимо сказал Дианоз. — Это мой кровник, и я отомщу за кровь отца.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — решил старик, отводя Ольгу на пригорок у дороги, чтобы не мешать схватке. — А вы идите, идите домой, — разрешающе махнул он рукой Алихану и Кусриян.

— Идем, идем! — защебетала Кусриян. — Спасибо вам, добрые люди! Пусть в ваших домах не гаснет очаг! Пусть хлеб-соль не переводится!

— Вставай, ублюдок! — сказал Дианоз.

Коциа вскочил, все еще не веря, что ему дарят шанс спастись, выхватил из ножен шашку.

«Если удастся поразить этого хилого абрека, — лихорадочно думал он, — то уяс до винтовки, на которой ничком лежит Гамси, я доберусь. А там видно будет…»

— Будь таким же храбрым, каким был, когда стрелял в безоружного старика! — сказал Дианоз. — Защищайся!

Коциа молчал и только злобно сверкал глазами.

И вот их сабли скрестились.

Ольга прижалась к плечу Майсурадзе. «И почему не выстрелила? — кляла она себя. — Чего ждала? Не дай бог, безухий убьет Дианоза. Не простит Васо, когда узнает, что я была рядом и не помогла его товарищу!»

— О! — вздрогнул и ее суровый спутник, когда Дианоз оступился на камне.

Коршуном кинулся вперед Коциа, но Дианоз устоял, отбил удар и выпрямился. Видно, гнев удвоил его силы. Он стал теснить врага и даже выбил у него из рук саблю.

— Ну, кончай меня! — раздирая на груди бешмет, завопил Коциа. — Кончай, чего ждешь!

Но Дианоз ногой подтолкнул к нему клинок.

— Бери! Это по твоей части — убивать безоружных. Защищайся!

Очертя голову Коциа вновь бросился вперед. Нет, удача и впрямь решила не покидать его сегодня! Он наступал, не думая больше об обороне. Достать, во что бы то ни стало достать этого мозгляка клинком! В двух шагах винтовка — и он спасен, спасен, спасен!

В это мгновение тяжелый удар по голове остановил его. Коциа зашатался, ища опоры ногам. Вязкая темнота горячо застлала глаза… Следующий удар поверг его наземь.

Ольга закрыла глаза.

Когда она открыла их, все было кончено. Дианоз держал в руках клинки, винтовка висела у него за плечами.

Глава десятая

1

Сторожевой пост заметил приближение всадников издалека.

Раздался предупреждающий свист. Смертельно уставший после долгой скачки Васо поднял тяжелую голову, сдернул с плеча винтовку.

— Не бойся, это наши, — успокоил Илас.

Надежно, высоко в горах, спрятал свой отряд Габила. Ущелье, темное, непроглядное в любое время суток, внушало страх всем, кто впервые являлся сюда. В любой его расщелине внизу могла скрываться засада. А сверху, со скал, меткий стрелок один мог уложить десяток нежданных гостей, пока бы те искали укрытия.

А вверх, на скалу, ведет узенькая, то и делр пропадающая среди камней тропинка.

Ничего не скажешь, надежное место.

Когда лошади ступили на тропинку, ущелье еще раз огласил предупреждающий свист.

Илас свистнул в ответ.

И вдруг кто-то невидимый, но прятавшийся совсем рядом спросил:

— Кто с тобой, Илас? Не снять ли его с седла?

Илас засмеялся:

— Свой.

— Тогда чего он вцепился в винтовку?

— Повесь ее на плечо, дорогой, — попросил Илас товарища. — Не тревожь наших стражей.

Они проехали еще немного, и от скалы, как тень, отделился рослый горец.

— Илас, дорогой! — пробасил он. — Где тебя черти носили? Что так долго пропадал?

Илас кивнул на товарища:

— Если бы не кунак, может, и вообще не добрался бы! — Он спрыгнул с коня. — Как вы здесь?

— Иди к Габиле, он тебе все расскажет. — Постовой хлопнул Иласа по плечу.

Ведя в поводу коней, они сделали еще несколько шагов вверх по выбитой в скальном уступе тропинке и вдруг очутились на площадке, где прижались друг к другу несколько шатров, а в пещере за ними виднелась коновязь.

«Здорово! — восхитился Васо. — Вот это лагерь, не чета нашему! Если бы еще и запасной спуск, то можно выдержать серьезную оборону… Впрочем, зачем оборона в их положении? Им надо быть неуловимыми…»

Пока они привязывали коней, постовой успел доложить. Из шатра стремительной походкой к ним вышел Габила.

Он обнял Иласа, крепко пожал руку Васо.

— Вижу, не дождался меня, сам пришел. Прости, дорогой. Но не мог я к тебе ехать с пустыми руками!.. Как с патронами, Илас? — повернулся он к своему разведчику.

Илас опустил голову:

— Плохо. Около дома Ахмета дежурил три дня. Нет Ахмета. Чуть в засаду не угодил, спасибо Васо — выручил.

Габила благодарно глянул на гостя.

— Около Ахмета и встретились?

— Нет, я хотел в Цубен ехать, — сказал Васо — Решил сам тебя искать. Вовремя сообразил, что могу в Цубене в лапы жандармов угодить, вспомнил дом, где отсиживались тогда, после Тбаууацилла…

— Там и увиделись, — вставил Илас. — Я хотел половину патронов им передать. Но ни Ахмета, ни патронов… Зато жандармы. Васо уложил двух, да я одного подстрелил…

— Ладно, друзья, без патронов не останемся, что-нибудь придумаем…

Габила повел их в свой шатер, гостеприимно откинул полог:

— Отдыхайте!

— А Ольга вернулась?

— Пока нет, — нахмурился Габила. — Ждем.

Васо снял винтовку, отстегнул шашку. Вяло лег на кошму. Илас стал успокаивать его.

— Да не тревожься, — говорил он, позевывая, борясь со сном. — Ничего с ней не случится. Это же шайтан, а не девка. От десятерых уйдет…

А Васо вспоминал, как в доме Хачировых он любовался Ольгой.

Габила рассказывал ему об отряде, о надежных людях в близлежащих селеньях, а он украдкой следил за девушкой, его умиляло, как неслышно движется она по сакле, как, не стукнув, не брякнув, убрала со столика после угощенья всю посуду.

Когда Габила опять повесил через плечо саблю и потянулся за буркой, она на минутку скользнула в боковушку и вернулась в одеянии джигита.

Пышные косы, только что лежавшие на плечах, были спрятаны под папаху. На груди, где только что тонко позванивали мониста, теперь пересекались ленты патронташей. Дуло карабина торчало из-за плеча, а ремень, перетянувший и без того тонкую талию, оттягивала кобура с наганом. На ногах ее были аккуратные сапожки.

Васо удивленно вздохнул, увидев ее в таком наряде.

Габила стал прощаться и первым вышел. Ольга замешкалась в комнате, и Васо поспешил воспользоваться этим, не предполагая, что и девушка искала повода, чтобы хоть на миг остаться с ним наедине.

— Когда я… еще… увижу тебя, Ольга? — запинаясь и мучительно краснея, проговорил он и, боясь, что она сочтет его вопрос оскорбительно поспешным, добавил: — Как мне… поблагодарить вас… за сегодняшнее… гостеприимство?

Ольга же одарила улыбкой:

— Когда, спрашиваешь? Через год, в этот же день святого Тбаууацилла. А если захочешь увидеться раньше, ищи меня в горах и лесах. Ну, будь счастлив!

— И ты будь счастлива!

Взволнованный, растревоженный, влюбленный Васо не заметил, как Ольга вышла, как вскочила в седло.

…Усталость ломила тело, но сон не шел. А Илас лишь коснулся головой попоны, брошенной на еловый пахучий лапник, как сразу же захрапел.

2

Когда Илас проснулся, над лагерем вставало утро: тонкий косой луч пробивался в шатер от плохо прикрытого полога.

Илас огляделся и увидел, что Васо все так же лежит на спине, укрывшись до подбородка косматой буркой, и думает, думает…

— Да ты что, Васо? Так и не уснул?

Товарищ неохотно откликнулся:

— Спи, спи. Кто знает, какой нас ждет день?

— Вот и ты спи, — рассердился Илас. — Если не будешь спать, где сил возьмешь? А вдруг… — он невольно улыбнулся, вспомнив историю, которой был свидетелем, — вдруг Ольга и с тобой захочет посостязаться?

— Состязаться? Что-то ты ерунду понес!

— Я? Ерунду? — Илас сел на попоне, поджав ноги. — Плохо ты ее знаешь…

И он рассказал, как однажды почтенный грузин из аула Тетрицкар пригласил Габилу на праздник. Приехали. Ольга тут же затерялась среди местных девушек. А потом развернулись всяческие события: он, Илас, с первого взгляда влюбился в дочь хозяина, а ей приглянулся неведомо откуда взявшийся молодой джигит, выказывающий Иласу самые дружеские чувства.

— А потом перед Тамрико, дочкой хозяина, — блестя глазами, продолжал рассказ Илас, — еще один джигит захотел отличиться. Из местных — Котэ. И правда, ловкий, смелый и красивый. Мой приятель в танцах его по всем статьям обошел, и Котэ разошелся — спасу нет. Говорит:

«Танцуешь ты, кацо, изрядно. А так ли ты ловок в других делах?»

«Это в каких же?»

«А в мужских!» — при всех подначивает.

А кто-то из дружков уже предлагает:

«Покажи ему, Котэ, как у нас кинжалы мечут!»

«Ну как? — с видом мастера, готовящегося преподать урок любопытным, спросил тот. — Не возражаешь?»

«Пожалуйста!» — безразлично мотнул головой мой кунак.

Услужливый приятель грузина тут же повесил на нижний сук стоящего рядом дерева свою шапку:

«Смотрите не продырявьте!»

«Если наш гость ее проткнет, я тебе новую куплю! — сказал Котэ и повернулся к моему земляку. — Хочешь — первым кидай!»

«Ты же вызвал на спор, вот и кидай первым!» — крикнул я. Может, думаю, промахнется.

«Хорошо», — сказал Котэ, отмерил двадцать шагов, прицелился и метнул кинжал. Он вонзился в ствол, а шапка качнулась раз-другой и упала на землю.

«Хочах, важкацо![12] — с облегчением откликнулась толпа болельщиков. — Попал!»

«Твоя очередь, дорогой гость». — Котэ носком щегольского сапога провел по земле, отмечая место, на котором стоял.

Мой кунак подождал, пока хозяин шапки снова водворит ее на сук. Потом вдруг весело сказал: «Послушай, кацо. Я вижу, тебе жалко твою шапку. Нет ли у нее тесемки?»

«Есть. Как не быть? — откликнулся тот. — А зачем тебе она?»

«Я слышал, тебе обещали новую шапку, если я в это воронье гнездо попаду».

«Ну и что?» — все еще не понимал вопроса парень.

«А я хочу, чтоб у тебя и новая шапка была, и эта целой осталась. Повесь на тесемку».

Парень с сомнением покачал головой, но выполнил просьбу.

Молнией свистнул кинжал и, звеня, закачался, воткнувшись в ствол. Шапка висела.

«Мимо!» — обрадовалась толпа.

«Не попал!» — признаться, ахнул и я.

Но тут до толпы зевак долетел изумленный возглас хозяина шапки:

«Вот это да! В тесемку угодил! Ну и глаз у тебя, парень!»

Подбежав к дереву, хозяин шапки осторожно потянул кинжал из ствола, и тогда все увидели, что тесемка вдавлена в дерево острием, на ниточке держится шапка.

— Ну и к чему ты мне все это рассказываешь? — перебил Васо. — При чем тут Ольга?

— Какой ты нетерпеливый, друг! Погоди, дойдет черед и до Ольги. В общем, Котэ не успокоился и тут же предложил сразиться на шашках. Кто окажется искуснее?

Мне бы вмешаться, самому скрестить шашку с этим гордецом. Но я все помнил мамино предостережение, и, пока раздумывал, шашки уже зазвенели.

Котэ был на целую голову выше соперника, но тот куда увертливее и быстрее. Он легко вскакивал на камни, вертелся бесом, нанося быстрые удары, от которых Котэ едва успевал защищаться. Но грузин был явно сильнее и крепче, и видно было, что моему земляку стоит большого труда отражать тяжелые, прямые удары сверху. Тонкие руки юноши подгибались, и он поспешно отскакивал в сторону, чтобы заставить идущего напролом Котэ защищаться, а не нападать.

На счастье, из сакли в сопровождении хозяина вышел Габила и, не найдя нас ни в кругу танцоров, ни на поляне, где молодежь, покоренная мастерством незнакомца в белой черкеске, неутомимо метала кинжалы, направился туда, откуда доносился звон шашек.

Он хмуро глянул на меня, может быть считая причиной этой схватки, и бросился к Котэ:

«С кем ты споришь, кацо, так усердно? Неужели не видишь, кто перед тобой?»

«Кто же?» — опешил тот.

«Моя сестренка, дорогой». — С этими словами он снял папаху с головы юноши в белой черкеске, и все ахнули.

Под папахой-то оказались старательно уложенные в пучок косы.

Илас хлопнул Васо по плечу:

— Вот где была, друг, твоя Ольга! Доволен теперь? Испортил Габила ей весь праздник. С этого момента заскучала она, зато я обрадовался: не может же Тамрико в девушку влюбиться!

— Ну и закрутил ты историю, Илас! — искренне удивился Васо. — Теперь и вовсе не усну! Только бы с ней ничего не случилось…

— Не беспокойся, Ольга из любого положения найдет выход. Скоро она будет здесь, помяни мое слово.

— Я не беспокоюсь. Я думаю, неужели у Габилы не было другого сообразительного человека, чтоб его на разведку отправить?

— Разведка разведке рознь. В Тифлис всякого не пошлешь. Надо, чтоб ои Майсурадзе знал в лицо.

— Майсурадзе, говоришь?

— Да, Майсурадзе. Он нам и оружием, и патронами помогает. А ты что, слыхал о нем?

— Как не слыхать? Мне о нем еще мой артельный Нико рассказывал…

Пришел черед удивиться Иласу:

— Как ты сказал? Нико? Датунашвили?

— Ага. Датунашвили.

— Да это ж отец моей Тамрико! Дела! Выходит, он у тебя в отряде!

— Выходит.

— Вот это удача так удача! — ликовал счастливый Илас. — Уж ты замолвишь, Васо, словечко за кунака?

— Ни за что! — улыбнулся Васо. — Ты подставил Ольгу под саблю какого-то дикого забияки, а я тебе сватом должен быть? Ни за что!

— Тогда придется тебе послушать, что дальше было в Тетрицкаре. Согласен?

— Давай, — разрешил Васо. — Все равно время коротать.

Илас поудобнее устроился на кошме и продолжал:

— В общем, расстроилась Ольга, взяла из рук Габилы уздечку, вскочила на его скакуна — только ее и видели.

«Лишил ты, Котэ, сестру праздника», — покачал головой Габила. Скорее для себя сказал, чем для него. А тот опять взвился:

«Верну ее сейчас же!»

«Да где там! Не догонишь теперь!»

«Я? Не догоню?»

«Конечно. Она уже далеко».

«Спорим — догоню!»

А народу только дай забаву. Подзуживали.

«Спорим так спорим», — сказал Габила. Он был спокоен, знал, как быстр арабский скакун.

«А не обидишься?» — сверкнул глазами Котэ.

«Постараюсь».

«Если догоню — отдаешь за меня сестру. А если нет — берешь мою Кохту. Лучше нет в Тетрицкаре лошади».

«Оставил бы ты лучше себе свою Кохту!»

«Боишься? — И Котэ, чтобы увлечь Габилу, повернулся в сторону пастбища, где под присмотром местных мальчишек мирно паслись до скачек лошади. Сложив ладони лодочкой, он протяжно крикнул: — Кох-та! Кох-та!»

Черная, как воронье крыло, холеная кобылица вскинула красивую, маленькую голову и не спеша направилась на зов. Подбежав к довольному хозяину, она послушно замерла, фыркнула и стала нетерпеливо бить копытом землю.

Габила, увидев ладную, чистокровную ахалтекинку, пожалел, что Ольга ускакала на его рысаке. Неплохо бы тому помериться выносливостью с этой Кохтой. Но что теперь поделаешь?

«Ну, по рукам?» — опять спросил Котэ, любовно поглаживая лошадь по крутой шее.

«Ладно, будь по-твоему».

Котэ кошкой прыгнул в седло. Его Кохта, вытягиваясь в струнку, полетела вперед…

Подвыпившие гости уже выбирались из-за столов, а я все поглядывал в сторону холма, за которым скрылась Ольга, — продолжал повествование Илас. — Поглядывал туда и Габила. Но вот мы уже стали домой собираться, и дружки Котэ, как бы извиняясь за него, преувеличенно долго жали нам руки и уговаривали задержаться. Но дорога нам предстояла не близкая, а день уже клонился к вечеру, и мы стали прощаться.

И тут кто-то глазастый первый увидел на склоне горы черную точку.

«Котэ возвращается!»

«Один?»

«Один».

Вскоре Котэ подъехал к нам на своей взмыленной кобылице. Он устало спрыгнул с седла.

«Бери Кохту, Габила. Ты выиграл. Не догнал я твою сестру. Не конь, видно, а сам дьявол под ней».

Он протянул Габиле дорогую уздечку.

«Везет человеку, — думал я. — Что бы этому хвастуну со мной не поспорить? У Габилы чистокровных лошадей полная конюшня, у меня захудалой пи одной. И вот на тебе, ему за здорово живешь еще одна. Да такая, за которую на любом торге двух трехлеток можно взять».

И что, ты думаешь, выкинул наш Габила?

«Было бы неблагородно, — говорит, — лишать лошади такого наездника и танцора, без которого любой праздник — не праздник. Бери, Котэ, уздечку назад и езди себе на здоровье!»

«Да что за день несчастный такой! — воскликнул чуть не со слезами в голосе джигит. — Неужели ты, Габила, хочешь, чтобы меня в каждом ауле насмешками встречали? Я ведь от чистого сердца отдаю тебе Кохту! Уговор дороже денег. Меня же никто за язык не тянул».

Веришь, я после таких слов даже переменился к нему. Думал, вот болтун и хвастун. А вижу, парень честный. И жалко ему с любимой лошадью расставаться, а держит слово!

— Конь есть конь, — тихо сказал Васо, размышляя о своем.

«И зачем Габила отпустил сестру? Неужели никого больше не нашлось для такого опасного дела? Девушка ведь. Всякий обидеть может…»

А Илас, не заметив тоски в голосе товарища, продолжал воодушевленно, словно исповедовался перед товарищем:

— Стою и мечтаю: еще минута-другая, тронемся в обратную дорогу, и Габила непременно скажет мне: «Нравится лошадка, Илас? Бери и владей!» А он — совсем наоборот:

«Удивительный ты человек, Котэ! Ты говоришь, что от чистого сердца отдаешь мне Кохту! Так? Значит, теперь Кохта моя?»

«Твоя, твоя!»

«А раз она моя, я также от чистого сердца возвращаю ее тебе. Неужели дружба между нами стоит меньше лошади?»

Котэ слов не находил от прилива благодарности. Когда мы с Габилой сели на коней, он крикнул вдогонку:

«И умирать буду, Габила, первым тебя вспомню!»

А я, Васо, уже расстался с мыслью о Кохте и поглядывал по сторонам: не окажется ли поблизости дочки хозяина, чтоб сказать ей хоть словечко на прощанье…

Вдруг Илас услышал легкое посвистывание. Он не сразу сообразил, что это Васо. А когда наклонился к товарищу, увидел, что тот, убаюканный его рассказом, уснул.

Илас поправил бурку, свалившуюся с плеча Васо, и вышел из шатра.

Глава одиннадцатая

1

Васо разбудила тишина.

Он обвел взглядом просторный шатер. Никого. Там, где недавно, опершись на локоть, упивался рассказом Илас, аккуратно скатанная кошма.

«Ушел. Хотел, чтоб я выспался, — с теплотой подумал о товарище Васо. — Сколько же я проспал? Может, Ольга давно вернулась?»

Он вышел из шатра. Сидя у небольших костерков, бойцы отряда Габилы молчаливо чистили карабины, точили шашки, чинили одежду и обувь.

«Не иначе как готовятся к вылазке?»

И точно. Вскоре показался Габила в сопровождении Иласа. Он коротко что-то приказал своим товарищам, и те, бросив за спины карабины, винтовки, охотничьи ружья, пошли к коням.

Васо тоже нырнул в шатер за винтовкой, но Габила остановил его:

— Мы недолго, Васо. Отдыхай. У тебя впереди дорога. Отдыхай!

Илас развел руками: ничего, мол, не могу поделать, друг дорогой, жди нас здесь.

Вскоре группа всадников бесшумно покинула лагерь.

В шатер Ольгу чуть ли не внесли. Обняв за шею Иласа и Мухтара, она, поджав левую ногу, прыгала на правой.

Габила помог сестре опуститься на кошму.

— Здравствуй, трижды потерянная! Что с тобой? Ранена?

— Зашиблась немного. Пройдет.

— Ну как дела?

Габила выразительно глянул на жавшихся у дверей Иласа и Мухтара. Те тут же закрыли за собой полог.

Глаза Ольги привыкли к полумраку шатра, и она разглядела потупившегося, смущенного Васо.

— На ловца и зверь бежит! — воскликнула девушка, и не пытаясь скрыть своей радости. — Сегодня у нас должен быть Майсурадзе из центра. Он как раз велел послать за тобой! Здравствуй, Васо!

— Здравствуй, Ольга!

— Вот и увиделись мы до Тбаууацилла! Я очень рада.

— И я… очень рад.

— Неужели больше рад, чем тому, что мы тебе патронов раздобыли? — пошутил Габила. — Признавайся!

— Я думаю, Ольга тоже не без патронов пришла.

— Хитрец!.. Ну, а всерьез, сестра, что случилось?

— Пришлось в Тифлисе петлять. Чуть не попалась. Шпики за нас всерьез взялись.

— Что нового в городе?

— Много. Да не все нам в радость.

— Говори, Васо тоже надо знать, что происходит в мире.

— В двух словах: новый губернатор принимает меры, чтобы покончить одним ударом с отрядами мстителей. Казаки в городе появились. Майсурадзе все расскажет. Скоро он будет здесь. Ахмет с Гиглой его сопровождают.

— Так, может, встретить их?

— Думаю, они уже у первого поста. Пошли людей, чтоб патроны с повозки на вьюки переложили.

Габила отогнул полог:

— Илас! Возьми человек пять и вьючных лошадей. Встречай Ахмета у первого поста.

Когда Габила обернулся к сестре, она уже спала, неловко запрокинув пышноволосую голову. Бережно поддерживая девушку за плечи, Васо подложил ей под голову свернутый потник и накрыл своей буркой.

2

…Ольга открыла глаза, и до нее донесся характерный, с хрипотцой, голос Ахмета, с усмешкой рассказывающего о своих злоключениях.

— Пропало бы наше оружие, если бы не Гигла. Увидел стражников вдалеке и давай открывать патронные ящики в бричке. Я ему: «Что ты делаешь? Авось пронесет!»

«Открытыми, — говорит, — как раз надежнее провезем. Я этого длинного знаю. Не дурак выпить. Открывай, открывай!»

Я сдвинул сено под себя, лошадям торбы навесил, будто кормить решил посреди дороги. А Гигла на те же патронные ящики раскинул бурку, уалибах[13] разломал, из бурдюка нацедил в рог: «На, пей, скорее! Да крякай позабористей!» Я беру рог в руки и начинаю традиционный тост: «Всемогущий бог, не откажи в покровительстве рабу своему! Чтоб во здравие пошел мне этот рог вина, а не в тягость…» Гигла во все горло, будто уже выпил, хохочет: «Змея мяты боялась, так бог ей мяту к самой норе послал!» Жандармы тут как тут. Гигла со смехом отнимает у меня рог: «Пока ты свой тост закончишь, их благородие (это он длинному) выпьет и закусить успеет!» Тот усы гладит: «Нельзя, на службе я». Гигла свое тянет:

«Да разве это питье? Арака-то вся у него давно выдохлась. Жадничал, а теперь хоть вылей».

«Ну, разве что если выдохлась!» — говорит длинный. Он у стражников за старшего был.

Осушил он рог. А Гигла и двум остальным жандармам по рогу нацедил.

«Пейте на здоровье! — приговаривает. — Служба у вас не легкая!» «Да уж служба у нас — не позавидуешь! Ни днем ни ночью покоя нет».

И тут длинный увидел патронные ящики, увидел и винтовки. «Оружие везете?»

«Оружие, век бы его не знать! — говорит как ни в чем не бывало Гигла. — Князь Амилахвари ждет не дождется этих патронов. Слыхали, дворню решил вооружить? До смерти абреков боится! От Бакрадзе ему посылку везем. Пусть палит в небо, как в копеечку!»

Услышав имена местного князя и самого начальника Горийского уезда, длинный жандарм заметно успокоился: «Чего посреди дороги встали?»

«Какая разница? — беспечно махнул рукой Гигла. — Пусть лошади отдохнут!»

«Так хоть бы ружья на колени положили — вдруг кто нападет?» «Клади не клади — неопытного стрелка сразу видать. А если бы наши хозяева боялись грабежа, так они хоть бы одного провожатого в дорогу дали. Знай твердят: «Свезите засветло!» Будто нам охота ночью тащиться! Вот и вы, ваше благородие! Послали бы с нами своего напарника! Нам бы куда спокойнее было!»

«Эй, ты, деревня! — взвился длинный — Ты говори, да не заговаривайся! Видно, перебрал из бурдюка, вот и мелешь околесицу».

«Эх, ваше благородие, — пустил слезу Гигла. — Да если в нашей подневольной жизни не заглядывать в рог, так впору заранее ложиться и глаза закрывать. Одна радость — выпить с устатку!»

И он опять наполнил рог, протягивая его старшему жандарму.

Тот принял рог, продолжая ворчать в пушистые усы:

«Тебе дело говорят: дорогу надо коротать, чтоб беды не нажить, а ты — свое. Чтоб у меня засветло добрались до места! Беда случится, вы все в стороне, у вас голова не болит, а нам — отдувайся, с нас тот же Бакрадзе три шкуры сдерет!»

А наш Гигла ему и тут:

«Что и говорить, ваше благородие! Служба у вас — не позавидуешь. У меня двоюродный брат в Гори в жандармах, так веришь — нет, по неделе дома не ночует! А начальство, думаешь, лишний рог вина ему поднесет? Чуть что — так в зубы или нагайкой отходит! Спаси и сохрани!»

Видно, Гигла в самую точку угодил: длинный крякнул и опорожнил рог.

«Чтоб засветло прибыли!» — кричит.

Вот мы и прибыли засветло…

— Ну и здоров ты врать, Ахмет! — откликаются довольные голоса слушателей.

— Что мне врать? Может, скажете, что я у Среднего Закора трех стражников уложил, а?

Ольга слышит веселый голос Иласа:

— Не ты, не ты. Это наш гость Васо Хубаев постарался.

— Вот это, я понимаю, гость!

— Да это ж я не один, — смущается Васо. — Илас тоже потрудился.

«Васо… — с нежностью думает о парне Ольга. — Милый… Не приснилась ли мне наша вчерашняя встреча?»

В просвете откинутого полога заботливое лицо Иласа.

— Хорошо ли спала, сестрица?

— Хорошо.

— Еще бы плохо! Потник-то у тебя в головах с Пестрака Васо.

— То-то я Васо во сне видела! — Ольга шутливо поколотила рукой потник. — Не мог помягче что подстелить, а еще во сне является…

Опираясь на плечо Иласа, прихрамывая, Ольга направилась к костру.

Васо не удержался от жалости:

— Зачем встала, неугомонная? Может, полежишь? Пройдет все.

— Нет, Васо. Расхожусь, скорее боль отстанет.

— Садись-ка лучше к теплу. — Он подвинул ей чурбак, помог сесть.

— Будто сердце чуяло, что кто-то ждет меня здесь! — сказала и зарделась от признания Ольга. — Так сюда стремилась, все казалось: не успею, не успею…

К костру вернулся Илас, и Васо поспешил перевести разговор:

— Не извиняйся. Не всякий мужчина пройдет по той дороге, которую ты одолела…

— Что делать? Видно, такую судьбу мне бог уготовил! — шутливо вздохнула Ольга.

— Ой ли?

Как умелый кормчий, Илас опять направил беседу в нужное русло.

— Что «ой ли»? — подняла блестевшие счастьем глаза девушка.

— А то, что один юноша, сильный и смелый, как Сослан, давно горит желанием изменить твою судьбу.

— Где он? — насмешливо закрутила головой Ольга. — Все глаза проглядела в ожидании.

Руки Васо, неустанно поворачивавшие шампуры над углями, на мгновение замерли. Он понял: настал тот момент, когда он должен ей все сказать. Может быть, другого такого случая не будет. Ему вскоре уходить, а там — бои, кровь, смерть… Уцелеют ли они? И сердце дважды не будет так биться, как сейчас.

Васо повернулся к девушке, и новая шутка, которая должна была слететь с ее губ, блестевших, как спелые вишни, замерла.

— Вижу, ты его знаешь, Васо?

— Знаю.

Он взял ее левую руку — узкую, тонкую кисть, лежавшую на коленях, обтянутых пыльной черкеской (правой она опиралась о чурбак), — и накрыл, как птенца, своими большими ладонями.

— Знаю, — повторил он, глядя девушке в глаза. — Этот юноша — я. А вот согласишься ли ты пойти за мной, не знаю. Ведь мой дом сейчас — пещеры да ущелья, мой очаг — походный костер, а мой выкуп за тебя — россыпь звезд на ночном небе… Но я очень люблю тебя, Ольга…

— Я пойду за тобой, Васо, куда ты скажешь… только чаще повторяй мне эти слова…

— Я не шучу, Ольга. А Илас — свидетель моих чувств, без него я, может, и не решился бы сказать тебе этих слов. Сама знаешь, идет борьба… Твои родители далеко, мои тоже. Может, они и осудят нас. Только я над любовью судей не признаю! Даже за родителями такого права нет — судить любовь.

— Да ты не только воин, Басо, ты и поэт! — довольный тем, что долгожданная встреча влюбленных и объяснение наконец состоялись, сказал Илас — Вот будет потеря для Осетии, когда какой-нибудь жандарм подстрелит тебя!

— Типун тебе на язык, идол! — блестели глаза Ольги, — Он же еще жениться не успел!

— Не торопись, дружок, хоронить меня, — улыбался и Васо, — я еще не все счеты с князьями свел. Хоронить меня вздумал! Лучше за шампурами смотрел бы, болтун несчастный! Весь шашлык по твоей милости сгорел!

— Габила идет! Встретил! — вскочил с места Илас — Пойду подготовлю его. Что бы вы делали, не будь у вас такого друга, а?

— Иди, иди! — замахнулся на него черным шампуром Васо. — Сколько мяса пропало!

…Габила шел к шатру с Майсурадзе, Ольга проводила тяжело шагавшего пожилого человека взглядом.

— С ним была? — спросил Васо.

— С ним. Если бы не он, в городе меня наверняка схватили бы.

Заново переживая все злоключения своего похода, она стала рассказывать. Васо не перебивал, не задавал вопросов: чувствовал, ей надо выговориться.

— Мне описали его внешность и сказали, что он будет ждать меня на базаре. Я иду к базару и вдруг вижу: за мной двое, как волки, следом. Видела их раньше, еще около явки, да не сообразила, что они меня могли поджидать. А тут будто огнем опалило: и сама пропаду, и человека погублю. Иду, голову в плечи втянула. Потом успокоилась немного. И чего, думаю, испугалась? Если они за мной следят, надо их в какое-нибудь темное место завести, а там пуля рассудит.

А тут уже и базар. И вижу: вот он, человек, про которого мне говорили. Его я должна сюда, в горы, отвести. Как теперь быть? Как ему знак дать, что эти собаки за мной идут?

Ничего не смогла сделать. Думаю: вдруг за ним еще кто следит? Погублю ни за что человека. Свернула к кладбищу. Там, знала я, щель в ограде есть. Если ворота заперты, они от меня отстанут. Я в эту щель, а он, Майсурадзе, увидел, что эти шакалы за мной через ограду полезли, нанял кучера и скорей к воротам, на противоположную сторону кладбища. В общем, я уже из сил выбиваться стала, а тут вижу: он в фаэтоне напротив выхода меня дожидается. «Сюда!» — кричит. Прыгнула я в фаэтон, он кучеру: «Гони!» Так и улизнули от ищеек.

Таинственный вид Иласа, загадочно улыбавшегося, заинтересовал Габилу.

— Что тебе?

Илас нагнулся к самому уху командира.

— Какие еще секреты? — поморщился тот. Неловко было перед Майсурадзе заниматься посторонними делами.

— Хорошо бы, командир, добавить кой-чего к сегодняшнему ужину, — шептал между тем Илас.

Думая, что тот заботится об угощении для товарища из центра, Габила усмехнулся:

— Ну и что в этом секретного?

— Они и тебе уже успели сказать?

— Кто они?

— Да Ольга с Васо!

— Что-то я тебя не понимаю. Говори яснее.

— Чего тут не понимать? Свадьба назревает…

— Это тебе так кажется или они объявили?

— Габила, им же помочь надо.

— Чем?

— Так не я же — ты ей старший брат. Ты ей за отца.

— Предлагаешь благословить их? — улыбнулся Габила, беспомощно глядя на Майсурадзе — Разве сейчас до таких дел?

Но гость кашлянул в кулак и успокоил Габилу:

— Насколько я понял, свадьба предстоит. Святое дело. Борьба наша не должна мешать любви.

— Как верно сказал, дорогой гость! — обрадовался поддержке Илас. — Сколько женихов руки Ольги просили, разве я хоть раз за кого слово обронил? А Васо — настоящий горец, не дрогнет в трудный час, грудью навстречу опасности встанет.

— Ну так пошли благословим их!

— Прямо сейчас? — растерялся Габила.

— А чего в таком деле тянуть? Правильно товарищ Майсурадзе сказал: «Борьба не должна мешать любви».

Габила вышел из шатра и направился к очагу, у которого по-прежнему сидели Васо и Ольга, низко, как голуби, склонив головы друг к другу.

— Зови людей, Илас!

К костру стали стекаться, улыбаясь, недоумевая, настороженно приглядываясь к тому, что происходит, бойцы отряда.

С любовью оглядел товарищей Габила, вскинул руку:

— Друзья мои и побратимы! У меня сегодня радостный день!

Васо поднял голову, удивленно озираясь вокруг. Только встретив весело улыбающуюся физиономию Иласа, он опустил глаза и шепнул что-то успокоительное Ольге.

Габила продолжал, встав над влюбленными:

— Наш боевой товарищ, командир отряда, что действует под Накити, просит руки моей сестры и вашей боевой подруги Ольги! Ольга в этом святом деле установила свой порядок. Всех, кто сватался к ней, отвергла. Но если она теперь нашла себе товарища по сердцу и он нашел ее, что я могу сказать? Будьте счастливы! Будьте вдвойне счастливы, если решили соединить свои жизни в такое тревожное время! — Он обнял обоих, еще ближе сдвинул их головы. — Как старший брат и как командир благословляю!

— Главное, насчет детишек сразу обмозгуйте! — уже кто-то торопился с советами. — По порядку заводите: девочку, мальчика, девочку, мальчика…

— Это еще почему? — вскинула веселые глаза Ольга.

— А чтоб ни голыми, ни голодными не ходить, — ответил шутник.

— Как так?

— Невест одних заведете — нарядов не напасетесь; женихов одних — съедят заживо. Им только подавай! Все под метлу убирают…

— Это ты про своих, что ли?

— А про кого же еще?

— А может, у них дети одним святым духом питаться будут?

— Вот бы найти таких деток!

— Широкой арбе узкая тропа не дорога! — крикнул кто-то из бойцов — Все будет хорошо, как прогоним князей!

Майсурадзе тоже поздравил молодых:

— Такой отважной и красивой жены нет больше ни в Осетии, ни в Грузии! Береги ее! — И добавил шутя: — Я думал, Ольга, ты только ловко от шпиков бегаешь, а ты, оказывается, и джигитов умеешь, как рябчиков, в сети ловить!

— Хорош рябчик! — засмеялся Тембол. — Такого рябчика волосяным арканом не удержишь.

— Зачем красавице аркан? У нее покрепче аркана путы есть! Так или нет?

— А как же девушке без этого? Надо, чтобы и шашлык не обуглился, и вертел не сгорел.

Шутки, пожелания добра и счастья, дружеские напутствия сыпались со всех сторон.

Глава двенадцатая

Гигла и Ахмет укладывали в походные вьюки патроны для отряда Васо. Они старались не шуметь, чтоб не беспокоить молодых, оставленных наедине в шатре Габилы. Пусть понежатся лишний часок: дорога предстоит дальняя и опасная. Они с радостью бы проводили молодых, но Габила ждал новых сведений из Гори, отряду предстояла вылазка.

Еще раньше из своего шатра, где на толстом настиле из еловых ветвей, накрытом попонами, кошмой, бурками, спали вповалку дружинники, бесшумно выбрался Илас. Он давно высмотрел тропу, по которой спускались к водопою серны, и сегодня ему повезло. С тушей на плечах, усталый, потный, но чрезвычайно довольный, что успел вернуться до отъезда друзей, он явился в лагерь.

— Да не оскудеет твоя рука! — приветствовал юношу Васо.

— Моя-то рука не оскудеет, лишь бы Афсати[14] не скупился! — широко улыбнулся Илас, и Васо понял, что у него теперь есть друг, с которым его разлучит только смерть.

Это чтоб их с Ольгой порадовать напоследок, отправился Илас ни свет ни заря на охоту. Илас положил серну поближе к костру и взялся за нож:

— Подожди чуток, Васо, и у вас на дорогу свеженина будет.

— Спасибо. Небось долго скрадывал?

— Сама прибежала! Всего делов-то было — не промахнуться!

«До чего славный парень! — снова с нежностью подумал Васо. — Не знаю дочери Нико, но лучшего жениха ей не найти! Сразу же, как доберемся, расскажу старику о нем…»

К костру вышел Габила.

— Значит, как договорились, Васо. Связь через Ахмета.

Их внимание привлек свист постовых.

— Илас! Взгляни, что там такое?

Юноша бегом метнулся с поляны к тропе. Он тут же вернулся и, веселый, доложил:

— Тембол какого-то крестьянина ведет.

— Что за крестьянин?

— Говорит, Батако Габараев. Твой односельчанин, Васо.

— Да, есть у нас такой. Только как он мог сюда попасть? Какие дела у лисы на базаре?

— Батако Габараев, говоришь? — переспросил подошедший Майсурадзе. — На днях писали в газете о каком-то Батако Габараеве. Вроде пристава застрелил и был задержан, но по дороге в горийскую тюрьму бежал, да еще ранил конвоира…

— Ты не ошибаешься, дорогой?

— Нет, — поднял седые, клочковатые брови Майсурадзе. — Я эту новость перед самой отправкой к вам читал. На днях дело было. Знал бы, что встречусь с этим смельчаком, так и газетку бы сберег.

Васо с сомнением покачал головой:

— Вообще-то он забияка известный! Только с чего ему в пристава стрелять? Они вроде прежде и не ссорились никогда. Если пристав наш аул навещал, так только у Батако и останавливался. Не нашего поля ягода: двух работников держит, всегда есть и выпить и закусить…

— Хорошо, — сказал Габила. — Проверить никогда не лишне. Скоро в овечьей шкуре начнут засылать к нам шпионов! Сделаем так: ты, Васо, побудь пока в шатре, а я допрошу твоего односельчанина.

Караульный привел задержанного. На лбу Батако красовалась свежая ссадина, под глазом — кровоподтек; щегольская черкеска с газырями вся в глине, порвана на локтях и на подоле.

— В чем дело? — сердито спросил Габила. — Чего ты здесь потерял?

— Ищу Васо Хубаева!

— А кто он такой, Васо Хубаев?

— Какие же вы абреки тогда, если не знаете Васо Хубаева?

— Ну, а если знаем, какое у тебя дело к нему?

— Я его односельчанин, сосед.

— Хороший же ты ему сосед, если не знаешь, где он!

— Что?! — вспылил Батако. — Кто ты такой, чтоб говорить со мной таким тоном?

— А какой должен быть тон, чтобы говорить с лазутчиком?

— Ах ты негодяй! — окрысился Батако, пытаясь разорвать веревку, которой были скручены его руки. — Твое счастье, что стреножен я, а то бы я заткнул твой поганый рот!

— Или ты скажешь, кто заставил тебя искать Васо Хубаева, или мы расстреляем тебя как шпиона, выследившего наш лагерь! — тихо и сурово произнес Габила.

— Нечего мне вам сказать, я шел к Васо.

— Это твое последнее слово?

— Подойди поближе, и я плюну тебе в лицо, если не веришь людям!

— Мухтар, Тембол, Гога! — скомандовал Габила. — Отведите его к скале и пристрелите, как собаку.

— Пошли! — толкнул Батако в плечо карабином, как всегда, хмурый и немногословный Тембол.

Мухтар и Гога взяли винтовки и дружно передернули затворы, загоняя в стволы по патрону.

И тут Батако удивил всех. Он расправил плечи, одернул полы черкески и спокойно сказал:

— Можете расстрелять меня — воля ваша, но передайте Васо Хубаеву, что Батако Габараев просил у него перед смертью прощения и защиты для своих детей. Без отца некому будет их защитить.

Откуда могли знать мстители, что и поведение Батако Габараева, и сообщение в газете о приписанном ему убийстве пристава — детали одного плана, разработанного капитаном Внуковским? Разве могли они предположить, что это новый помощник начальника Горийского уезда не теряет времени даром?

Не найдя следов отряда Васо Хубаева, он с помощью старого осведомителя горийской охранки Кизо Сокурова и ставшего его правой рукой Курмана Маргиева, как гончую на след, вывел на хачировский отряд Батако.

Васо первый не выдержал. Он резко откинул полог:

— Подожди, Габила! Стойте, друзья!

Еще не веря своей удаче, Батако обернулся; его лицо было серым:.

— Васо!

Он рухнул на колени от слабости. Ноги его не держали. Еще мгновение, и он крикнул бы: «Остановитесь! Не убивайте меня! Я все, все расскажу» — и тут раздался спасительный, показавшийся родным когда-то ненавистный голос.

— Батако, — спросил Васо, чувствуя к своему односельчанину одновременно и неприязнь, и жалость, — это правда, что ты убил пристава?

— А с какой стати… я стал бы искать… у тебя защиты для своих… детей? Ведь убьют же их теперь…

— Дети за отца не ответчики!

— Ой, не скажи, Васо! — скривился, как от боли, Батако. — Ты думаешь, родственники злодея простят мне, что отправил его на тот свет?

— Что же ты думаешь делать?

— Вот и искал тебя… Думал, возьмешь к себе.

— Не слишком торопишься? — сурово глянул на него Габила.

— Да-да, — подтвердил и Васо. — Не думай, что здесь лучше. Здесь тоже в любой час поджидает смерть.

— Чего ты меня пугаешь, Васо? Так и так умирать. Не ушел бы — в тюрьме бы сгноили. А здесь, глядишь, и от меня прок будет…

— Развяжите его, — сказал Васо.

Тембол кинжалом перерезал веревку, и Батако стал сжимать и разжимать затекшие пальцы.

— Ты пойми, Батако, мы не только за свои дворы, не только за своих детей деремся. Мы дали клятву всех богатеев, кто чужим горбом богатство наживал, разорить. Всех. И до тебя бы добрались. Ты же двух работников держишь!

— А кто их не держит, если деньги есть?

— Вот видишь… Не понимаешь ты нашей цели.

— Ну, нельзя так нельзя. Отпущу я их на все четыре стороны!

— Мало этого, Батако. Мало. Только, вижу, не понять тебе сразу, во имя чего мы здесь… Габила, разреши, я возьму его с собой…

— Смотри, Васо, тебе видней. Не я — ты с ним рядом жил.

— Бери, Батако, этих двух, — Васо кивнул на двух навьюченных лошадей. — За мной пойдешь. Ольга, ты за ним. Трогаемся.

Ольга расцеловалась с братом. Васо пожал новым друзьям руки.

— Подожди, Васо, — сказал Габила. — Все-таки не дело идти вам вдвоем с такой поклажей. Возьми с собой… хотя бы Иласа. Ты знаешь, у него и глаз верный, и винтовка осечек не знает.

— Спасибо, Габила.

— Пожалуй, и я с ними отправлюсь, — нахлобучил шапку Майсурадзе, деловито пересчитывая патроны. — От них поближе до Антона. Да и не помешаю в дороге, если что.

— Тембол! Коня товарищу Майсурадзе, — распорядился Габила.

Глава тринадцатая

1

В полночь пятеро всадников остановились в лесу, невдалеке от аула Цубен. Ольга и Илас неслышно скользнули с коней.

— Мы недолго, Васо. Не тревожься.

Не хотелось Васо отпускать жену в темный, настороженный аул. Но как было возражать, если, уходя в долгий путь, в неизвестность, где каждый день и час ее могла подстеречь жандармская шашка или пуля, Ольга хотела попрощаться с родителями? Если хотела обрадовать их вестью, что наконец-то нашла свое счастье?

Ночь была сумрачной; луна одиноко пробиралась сквозь завесу густых облаков, надолго скрываясь за ними.

Побрехивали аульные псы, перекликаясь от скуки. Ни в одной сакле не видно огня. Затаился прежде шумный, долго не стихавший по ночам Цубен.

Близость дома наполнила сердце Ольги дотоле неведомой ей сладкой грустью. До сих пор не верилось, что сбылись ее ожидания. И вновь и вновь вспоминала она, как еще каких-нибудь год-два назад безмятежно гуляла она по этим полянам, мимо этих немолчно гудящих водопадов и тихо нашептывающих лесные тайны родников и спрашивала их: не видали ли ее возлюбленного? Не ступал ли тут его длинногривый конь?

Наклоняясь к прозрачному роднику, зачерпнув в горячую ладонь его чистой, как слеза, воды, обжигающей холодом пальцы, она спрашивала: не спешивался ли тут утолить жажду ее возлюбленный? Не шептал ли ее имя?

Юность! Безмятежная девичья пора! Вот ты уже и позади… Жалко ли ей своей свободы?

Нет, искренне говорила себе Ольга. Не жалко. Она с любимым, который выбрал ту же беспокойную дорогу, тот же путь борьбы и опасностей.

«Гыцци! Милая моя, родная! — скажет она сейчас матери. — Счастливее твоей дочери нет никого на свете!» Только бы на миг увидеть ее! Только бы сказать успокоительные, дочерние слова, а там можно снова долгие дни и ночи трястись в седле тайными тропами, вжиматься телом в расщелины, уберегая себя от пули врага.

Васо бы ни за что не отпустил Ольгу одну в аул. Но если не дать ей повидаться с родными сейчас, когда еще представится такая возможность?

— Я с тобой, — шепнул он жене.

— С ума сошел, — повела та глазами в сторону Батако. — С нами представитель центра. Мы с тобой за него головой отвечаем.

«Действительно, — подумал Васо. — Откуда Батако стала известна дорога к лагерю Габилы? Как вообще он очутился в тех местах? Коли уж взял его на свою голову в отряд, сам за ним и должен присматривать, чтобы не было худого. Газета газетой, а своих бы, аульных, порасспросить, как там дело было».

— Хорошо, я остаюсь, — сказал Васо, беря повод ее коня. — Будьте осторожнее, не всполошите собак…

— Не всполошим, — улыбнулась Ольга. — Не забыли они еще нас. Верно, Илас? Пошли…

Шаг, другой, и их силуэты растворились в темноте.

2

Сакли тетушки Техон и Хачировых стояли рядом.

Едва ли не на ощупь зная каждую дыру в плетнях, каждый уступ каменистой тропинки, Ольга и Илас неслышно приблизились к родному порогу.

Аул спал. Никого. В сумеречном свете луны блестела роса на крышах.

От волнения гулко стучали сердца.

Илас шел первым, и Ольга, задержавшись у калитки, видела, как он слегка надавил дверь плечом. Заперто!

«Вот незадача! — посочувствовала Ольга, зная, что их-то дверь наверняка открыта: Габила приучил никого не бояться. — Конечно, женщине одной страшновато», — мимолетно подумала она, оправдывая тетушку Техон. И тут заскулили, почуяв своих, собаки.

«Тихо, тихо, Тескол, тихо», — прошелестел голос Иласа, и юноша перегнулся через низкий плетень, чтобы постучать в оконце сакли.

Ольга на мгновение не поверила своим глазам, но ей не померещилось: с обеих сторон сакли Техон, загораживая Иласу путь к отступлению, показались темные силуэты.

Не замечая их, Илас осторожно стучал.

— Руки вверх, паршивец абрек!

Отпрянув от окна, Илас выхватил шашку. Не размышляя, Ольга вскинула карабин, целясь в ближнего из нападавших. Короткое пламя выстрела молнией высветило белое лицо Иласа и опрокидывающегося навзничь человека в черной жандармской шинели.

— Илас, беги! — крикнула Ольга отчаянно. — Беги!

Стрелять она не могла: гибкая фигурка товарища металась прямо перед стволом — Илас отчаянно нападал на жандарма.

— Беги-и! — крикнула она снова, потому что дверь сакли распахнулась и еще один жандарм, выхватывая шашку, хотел вступить в схватку.

Ее выстрел настиг жандарма у порога. Испугавшись, что и его может постичь та же участь, жандарм, дравшийся с Иласом, юркнул за угол сакли.

— Уходим, Илас! Уходи-и-им!

Юноша с обнаженной шашкой махнул через низкий плетень. В тени сакли, низко пригнувшись, бежала и Ольга.

«Скорей, Илас! Скорей, миленький!» — молила она его в душе, оглядываясь на угол сакли, за которым скрылся третий жандарм.

— Ну покажись же, проклятый, на мгновение! Ну покажись! — шептала она в исступлении. — Покажись, и я вгоню в твой лоб пулю, а потом будь что будет.

Но тут во дворе Хачировых кто-то громко, не таясь, скомандовал: «Отрежьте ему дорогу», и она увидела, как перед Иласом опять выросли двое.

«Вот оно что: и у нас засада! Если б я сунулась первой, может, уже читала бы предсмертную молитву».

— К лесу, Илас! К лесу!

Ольга на всякий случай дважды выстрелила в сторону своей сакли. «Мать с отцом в доме, а если еще один жандарм на пулю нарвется, туда ему и дорога!»

Стрелять в тех, кто нападал на Иласа, Ольга не решалась — в темноте она запросто могла угодить в него — и, отступая к оврагу, обрадовалась, когда Илас, отбившись от неповоротливых противников, кинулся к балке, рассекавшей аул надвое.

«Теперь уйдет, — успокоилась она — Жандармы не решатся прыгать в балку, а Илас, если только не ранен, выберется».

Несколько раз выстрелив в темные силуэты, грохочущие по камням тяжелыми сапогами, она поспешила к лесу. «Скажу Васо: «Прости меня, сумасбродку! Все обошлось. К тому же парочку жандармов подстрелила».

Над балкой гремели выстрелы.

«Палите, палите, — злорадно усмехаясь, думала Ольга — Сшибайте глину с оврага. Пока вы в темноте разберетесь, что к чему, я буду далеко».

Если бы она могла предположить в ту минуту, что жандармы палили не в нее, а в Иласа! Если бы она знала, что пуля уже опрокинула Иласа навзничь и, выронив шашку из рук, юноша только и успел шепнуть холодеющими губами: «Прости меня, гыцци… Прости, родная… Прощай, Тамрико, мечта моя!..»

Если бы она знала, что, услышав первые же выстрелы, устремился к селению Васо!

3

Уже неделю капитан Внуковский, решив одним махом обезглавить движение народных мстителей в Горийском уезде, держал засады в Цубене и Верхнем Закоре, в Накити и Надабуре.

— Не может волк не прийти в свое логово, — изрекал он, пощелкивая костяшками длинных, худых пальцев. — Кто-то же кормит-поит бандитов? Перекроем дорогу сообщникам — и абреки в наших руках!

Не ожидая для себя от нового губернатора ничего хорошего, Ростом Бакрадзе торопил капитана, требовал арестовать родных и близких тех, кто ушел в отряды Хачирова и Хубаева.

— Нет, нет, ни в коем случае, — убеждал его Внуковский. — Мы не должны давать народу пищу для толков. Если мы проявим жестокость, мы запугаем трусливых, а те, кто посмелее, пополнят банды абреков. Не против них, а на руку им сработаем арестами.

Сам капитан устроился в сакле Хачировых.

Они заняли дом ночью и выпускали родителей Габилы только во двор. Люди какое-то время и не подозревали о засаде: они видели во дворе стариков, а то, что переговаривались те с соседкой, тетушкой Техон, как-то необычно тихо и несмело, никому не бросалось в глаза: чего шуметь, чему радоваться, если их дети мыкают горе где-то в непроходимых лесах? Что с ними? Навестят ли когда стариков? Один бог знает.

Ночью жандармы приникали к окнам, осторожно выбирались во дворы и ждали, ждали…

Бакрадзе нервничал. Пока Бнуковский распивает чаи в засадах, разбойники Габилы нанесли визит князю Цицнакидзе и очистили его «арсенал». Мало этого, они еще взяли с князя расписку, что тот не будет требовать с крестьян недоимок. Совсем обнаглели!

Бакрадзе просил у губернатора казачий отряд, чтобы прочесать горы и леса в уезде, выкурить оттуда всех этих абреков, а Внуковский твердил:

— Потерпите. Что, если эти бандиты пощиплют казачков? Они ведь не примут открытого боя, куснут, как собаки, и спрячутся в свои берлоги. А так мы их без риска, можно сказать, голыми руками возьмем.

Бакрадзе чертыхался, но уступал.

Впрочем, сейчас кусал ногти уже капитан: прозевала его засада абреков. Он еще не знал, что один из них убит в перестрелке, а потому рвал и метал: пять минут продолжалась стычка, а трех жандармов как не бывало, четвертый лежит в углу сакли с перебитой рукой и стонет, выводя капитана из равновесия.

Внуковский проклял тот день и час, когда ему в голову пришла сама мысль о засадах: абреки, видно, как кошки, видят в темноте, а разреши он солдатам стрелять, они же друг друга перебьют!

…Со двора донесся шум борьбы. Лихорадочно расстегивая кобуру, капитан метнулся к окну.

Луна выкатилась из-за облака, и на площадке перед саклей он увидел плечистого абрека, который шашкой отбивался от трех жандармов. Они медленно теснили его во двор, но, похоже, он и не думал уступать.

«Ну уж этого-то абрека надо во что бы то ни стало взять», — решил капитан.

И вовремя решил: один из жандармов, отступив, лихорадочно рвал со спины карабин.

— Не стрелять! Только живым! — рявкнул Внуковский и послал еще двух солдат на подмогу. И опять вовремя, так как один жандарм уже выронил шашку и с воплем схватился руками за голову: видно, достал его бешеный клинок абрека.

Капитан толкнул в бок жандарма, стоящего рядом:

— К дереву его, к дереву, а сам — на дерево, ясно?

Солдат убежал, а капитан, не снимая пальца со спуска браунинга, продолжал наблюдение за схваткой.

«Да, вряд ли решился бы и я скрестить шашку с этим дьяволом», — думал Внуковский, глядя из-за приоткрытой двери.

Еще один жандарм выронил шашку и рухнул на колени: клинок абрека ранил его в живот.

Но счастье наконец-то улыбнулось воякам капитана: абрек сам стал отходить к дереву: там ему было бы удобней защищаться — никто не нападет со спины.

Шаг, еще шаг, еще — и тяжелый удар прикладом по голове оглушил Васо.

Он рухнул на землю.

— Связать! — крикнул, выскакивая из сакли, капитан. — Да покрепче.

Над аулом, растревоженные выстрелами, криками, стонами раненых, отчаянно заливались лаем собаки.

К сакле Хачировых собрался народ, и, боясь, как бы горцы не отбили абрека, капитан Внуковский приказал срочно выступать. Он даже не дал времени подобрать убитых.

4

Майсурадзе встретил Ольгу вопросом:

— Что случилось? Почему одна?

Она же, не отвечая, опустилась на землю и, лишь отдышавшись немного, устало спросила:

— Где Васо?

Майсурадзе сухо ответил:

— Услышав выстрелы, за вами следом поспешил!

— И Илас еще не вернулся?

— Нет.

— Что я наделала, несчастная! — застонала Ольга. — Неужели я тебя погубила, милый?

— Что все-таки произошло, Ольга?

— На засаду нарвались. Иласа едва не схватили, я успела уложить одного. Крикнула Иласу: «Беги!» — и видела, как он бросился к балке. Все в порядке было. Надеялась, раньше меня вернется.

— Что будем делать?

— Не сидеть же здесь! Я снова пойду туда.

— Я с тобой. — Майсурадзе вынул из кармана наган.

— И я, — откликнулся Батако.

— Нет, Батако, — отрезала, приходя в себя, Ольга. — Ты останешься с лошадьми.

— Что за напасть? — зачертыхался Батако. — С каких это пор мужчина добро сторожит, а женщина шашкой машет?

— Так надо, Батако. Ты Васо слово давал, что на борьбу с врагами идешь, домашние привычки забудь.

— А-а, будь по-твоему, — смирился тот. — Я еще докажу вам, что Батако Габараев не зря папаху носит.

В те минуты, когда Васо, не помня себя, бросился в аул на выстрелы, Батако хотел оглушить тщедушного старичка и увести обоз. Но что скажет ему Бакрадзе? «Я тебя за всей бандой посылал, а не за винтовками и лошадьми. Зачем мне эта старая перечница?»

«Нет, — рассудил Батако. — Бакрадзе за каких-то кляч не даст обещанной награды. Надо войти в доверие к Васо и устроить ему западню. Чтоб не вырвался. Чтоб целехоньким доставить его в Гори».

Рассвело.

Аульчане стояли у своих ворот, боясь, что стрельба только на минуту стихла и в любой момент может грянуть снова.

Угодит шальная пуля, поздно будет думать, в тебя она летела или не в тебя.

Кизилбек, ровесник Иласа, живший на противоположном конце аула, первым решился подойти к сакле тетушки Техон.

Опираясь на тяжелую суковатую палку, остановился рядом и седой как лунь Беса.

— Что за несчастье, сынок, нас постигло?

— Ничего не известно, Беса. Никто не показывается из сакли.

— А ну покричи! Может, откликнется кто?

— Тетушка Техон! Техо-о-он!

Ни звука.

Подоспели Ольга и Майсурадзе.

Ольга кинулась к родной сакле, распахнула дверь. Никого.

По полу разбросаны вещи, кругом следы тяжелых, грязных сапог, окурки.

Она бросилась к сакле Техон. Мать Иласа обвисла на веревках, привязанная к стояку.

Ольга развязала впившиеся в тело женщины веревки, вынула изо рта кляп.

— Тетушка Техон! Где мои?

— Разве их нет дома?

— Нет.

— Да неужто эти звери с собой их увезли?!

Ольга без сил опустилась на скамью:

— Бедные мои! Накликала я беду на ваши головы.

Техон тронула ее за плечо:

— Доченька! Не знаешь ли ты, что с моим единственным, с моей кровинушкой?

— Не знаю, тетушка Техон. Не знаю.

— Ой, беда мне! Ой, горе мне! Но неужели мне померещился этой проклятой ночью его голос? Неужели не он стучался ночью в окно?

— Он, тетушка, он!

— Так где же? Где он теперь? Где, милая? — измученная не столько болью затекших рук и ног, сколько неизвестностью, исступленно твердила вдова. — Где-е?

На пороге остановились соседи, лица их были бледны, глаза опущены.

— Что? — выдохнула Техон. — Что-о?

Люди расступились, пропуская ее. Техон, бледнея, прижала руки к груди. Сердце подсказало женщине, что ее единственный сын рядом.

Соседи, обнаружившие Иласа, успели внести его во двор и положили на бурку, стоя рядом в нерешительности и скорби.

Техон увидела дорогое лицо и пошатнулась. Ее не успели поддержать, и она рухнула на землю.

Старый Беса кивнул женщинам, чтоб приглядели за Техон, чтоб успокоили, как могли, а сам, положив на палку узловатые, черные, как земля, руки, приговаривал, покачивая седой головой:

— Рыдай, рыдай, Техон! Крепость твоя Карская[15] рухнула. Закатилось твое солнце, бедная женщина. Осталась ты одна, Техон, как ворона в дремучем лесу. Никогда уж теперь не заглянет в сердце тебе рассветный луч. Так и будет вечно ныть твоя душа, так и будет она плакать, как вьюга в долгую зиму. Эх, Илас, Илас, рано ты сложил свою голову. Не дал матери понянчить внуков, не дал ей порадоваться!

Около двора процокали копыта, и Ольга, словно очнувшись, сбросила с плеча карабин.

Раздвинув сгрудившуюся у входа толпу, в центр двора протиснулся Кизо Сокуров. На спине у него висела винтовка.

Он мельком глянул в лицо убитому, снял с головы папаху:

— Что за несчастья обрушились на наш аул? Здесь Илас убит, а перед Цхилоном я жандармов видел. Знаете, кого они везли связанным?

Люди подняли головы.

— Васо! Васо Хубаева они везли!

Ольга едва не застонала. Так вот где Васо! В ловушку попал из-за ее прихоти. Что делать? Что делать? Кто подскажет?

Ей хотелось сейчас же прыгнуть в седло и нагнать солдат, отбить Васо. Но разум останавливал: «Не отобьешь ты его одна, а только погубишь».

— Что и говорить, нерадостную весть ты привез нам, Кизо, — сказал Беса. — Видно, так всегда: горе в одиночку не ходит.

— Да, — кивал головой Кизо — Я упрашивал в Цхилоне людей, уговаривал: «Отобьем Васо!» Только никто не решился. А куда я один против солдат?

— Ты не один, Кизо, — сдерживая слезы и наливаясь гневом, сказала Ольга. — Нет, ты не один. Вон тут сколько таких, как ты. О небо! Как больно и стыдно за вас! Стоите с опущенными головами, а этот орлом взлетал навстречу врагу. И вот принял смерть. Как земля не провалится у вас под ногами? В аулы врываются, что ни день, клыкастые волки, а вы прячетесь по саклям, как бараны по хлевам!

Блестящие от подступивших слез глаза Ольги вдруг потускнели. Отвернувшись от безмолвной толпы над сиротливой, неожиданно показавшейся маленькой и жалкой фигуркой Иласа, она наткнулась взглядом на высоченного, как столб, Кизилбека, и глаза ее снова загорелись гневом.

— Женихи, а все держитесь за подолы матерей! Как будете смотреть в глаза тем, кто жертвует жизнью, чтоб не сидели у нас на шее князья?

— Легко говорить… — Один из мужчин надсадно закашлялся. — Неужели… я… кха-а-а… отпущу своего сына… кха-а… на бойню? У них-то… — Он снова закашлялся. — У солдат винтовки, патронов — завались, а у него? Одна дедова сабля.

— Это точно, — поддакнул Кизо. — Саблей теперь много не намашешь.

— Заскулили! — плюнула Ольга. — Не над павшим будь сказано, да уж так случилось. Прости, Илас. Он моложе многих из вас был, но не ждал, когда ему винтовку подадут. Сам добыл у врага.

— Добыть-то добыл, а чего добился? — опять хмыкнул Кизо.

Его поддержал старик в дорогом бешмете. «Чужой в ауле, — определила Ольга мгновенно. — Не наш». Старик чуть выступил вперед и, наклонясь к Иласу, нежное, с девичьим румянцем лицо которого наливалось синевой, поправил смятый в темных пятнах засохшей крови башлык.

Распрямляясь, незнакомец проскрипел, как сухая груша:

— Так уж повелось на свете, что молодые всегда чаще за кинжал хватаются…

— Хочешь сказать, — дерзко перебила его Ольга, — мол, и чаще смерть находят? Так?

— Это уж как водится, — невозмутимо ответил старик.

— «Как водится»! — Ольга презрительно покачала головой. — Да если б вы все не сидели по саклям, разве погиб бы наш Илас? Разве хозяйничали бы тут, как в собственном дому, княжеские холуи и солдаты?

Ольга сдернула с головы папаху, и густые волосы рассыпались по плечам.

— Я, женщина, взяла в руки оружие, на коня села, а вы все раздумываете. Ждете, на чьей стороне победа будет? Трусы! Снимите свои папахи, отстегните кинжалы. Вам не папахи носить, а платки!

Майсурадзе подошел к Ольге, взял ее за локоть:

— Успокойся, Ольга, успокойся. Возьми себя в руки. Тяжело, я понимаю, но нельзя нам здесь задерживаться. Нельзя…

Кизо Сокуров переменился в лице, увидев рядом с отчаянной габиловской сестрой низкорослого, сухопарого грузина. «Не тот ли это человек, которого видели с Ольгой у селения Накити? Вот удача так удача! Теперь бы только не упустить его».

Ольга же гневно продолжала:

— Сколько можно позорить свои фамилии, свой аул? Видно, придется нашим девушкам искать женихов на стороне. Кто же пойдет замуж за трусов?

— Не слушайте ее, земляки! — завопил Кизо. — Не слушайте! Это же ее проклятый грузин подговорил! Слыханное ли дело, чтобы женщина такие слова седым в лицо бросала? Смерть ему! Смерть!

Толпа угрожающе зашумела. Возбужденная чужой смертью, страхами, она жаждала какого-то действия.

— Смерть лазутчику! — заскрипел и незнакомый старик, норовя ухватиться сухими пальцами за пиджак Майсурадзе.

Кизо уже рвал с плеча винтовку; на счастье, она зацепилась прицельной планкой за расползшийся на упитанном боку Кизо шов бешмета, и этого мгновения хватило Ольге, чтоб опомниться. «Что же это я делаю? — упрекнула она себя. — Ил асу уже ничем не поможешь. Васо жив, и мы отобьем его, а если Майсурадзе погублю, этого мне никто не простит».

— Эй, ты, Кизо! — глухо сказала она. — Еще движение — и прощайся с жизнью!

Сухо лязгнул затвор. Черное дуло карабина замерло на уровне груди Кизо.

— Дедушка Беса, — попросила Ольга, — освободи этого храбреца от винтовки. А то она ему покоя не дает.

Старый Беса охотно снял с плеча Кизо винтовку. Увидев это, отстал от Майсурадзе и незнакомый старик. Ворча, рассылая во все стороны проклятия, он стал пробираться к выходу со двора.

— Ольга! — отводя глаза, сказал старый Беса. — А ты бы в самом деле не смущала народ. Сказала бы, кто это с тобой, а?

— Как же! — плевался Кизо. — Жди! Скажет она тебе. Накликали со своим братцем беду. Теперь из сакли без оружия не выйди. Продались грузинам…

— Вы хотите знать, кто это? — устало спросила Ольга, обводя взглядом лица земляков.

Непонятная, тревожная жизнь наложила на них черный отпечаток, отчужденными, холодными стали эти лица. Люди прятали глаза.

— Вы хотите знать, кто это? — переспросила она громче, с вызовом и страстью. — Такой же бедняк, как вы! Только что грузин да из города. Не в горах, как мы, живет — вот и вся разница!

— Не надо, Ольга, я и сам им о себе скажу! Не надо.

Толпа, как листва под ветром, прошелестела одобрительным шепотом:

— Язык наш, смотри, как свой, знает!

— Да уж если с Габилой и с Ольгой заодно, значит, не плохой человек.

— Кто знает? Может, и в самом деле такой же бедняк, как мы?..

Майсурадзе выступил вперед.

— Что я вам могу сказать сейчас, люди? Очень немного. Как у вас, осетин, на шее сидят князья и чиновники, как вас душат поборами, так и у нас, грузин. Да только ли у нас? Сколько племен на Кавказе, столько и горя, столько и несправедливости. Наша свобода и наша жизнь от нас самих зависит. Надо, друзья, за оружие браться. Сбросим с шеи князей, возьмем в свои руки власть и над землей, и над заводами — будем жить по-человечески. Не возьмем — так и будут пить нашу кровь мироеды! — Он шагнул к телу Иласа, встал перед ним на колени. — Еще вчера я видел, как радовался жизни Илас! Как он вернулся с охоты, подстрелив серну, — ночь не спал, скрадывал ее, чтоб товарищей угостить на славу. Он за товарищей все готов был отдать! Все! Как горько, что не дожил он до светлого часа победы над князьями! И многие еще не доживут. Разве отдадут князья свои земли добром? Разве уйдут с нашей дороги по доброй воле? Нет! Много еще крови прольется. Но мы клянемся тебе, Илас, что еще придем сюда и скажем: «Твоя юная кровь пролита недаром! Поводья жизни в наших руках!»

Майсурадзе поцеловал холодный лоб убитого.

Слова незнакомца, его прощание с Иласом словно разбудили толпу. Послышались всхлипы и причитания женщин, сдержанное покашливание мужчин.

— Ольга! — волнуясь, кусая губы, решительно сказал Кизилбек. — Дай мне винтовку Иласа — я иду с вами…

— И я!

— Я тоже! — послышались выкрики молодых.

— Вот и Кизо винтовка сгодится, — усмехнулся высокий, крепкий юноша с диковатыми, глубоко посаженными глазами.

Ольга с трудом узнала в нем Илию, ровесника и спутника детских игр, — так изменился в лице юноша за пять лет, что не было его в родном ауле, — был на заработках.

— Илия?.. Дедушка Беса, отдайте ему винтовку.

— С радостью, — закашлялся старик. — Тяжеленная, все плечо оттянула.

— Ловки вы, я вижу, распоряжаться чужим добром, — процедил сквозь зубы Кизо Сокуров. — Ничего, мы еще с вами посчитаемся, — добавил он уже вовсе неслышно, едва шевеля губами.

Двор огласил плач женщин.

Глава четырнадцатая

1

Узнав о том, что Васо схвачен, Нико Датунашвили только скрипнул зубами в бессилии. Как вырвать молодого командира из лап врага? Как?

Если не прикончили по дороге, то наверняка запрячут в такой каземат, откуда его ни за что не вытащить. И все-таки надо пораскинуть мозгами…

Ах ты, беда, беда…

Ну что ты с них возьмешь, с молодых? Торопятся, лезут в воду, не зная броду. Что стоило Ольге с Иласом дождаться утра, посидеть в лесу перед аулом, приглядеться к тому, что в нем происходит? Наверняка заметили бы, что ждут их там. Понадеялись на ночь, на резвые молодые ноги, на счастливый случай.

Авто смотрел на Ольгу волком. «Если бы не эта красотка, — думал он, — сидел бы Васо сейчас у костра, пил бы, как все, простой кипяток, закусывая черствым хлебом, и не надо им ни привезенной араки, ни мяса, ни сыра. Да, дела. Связала судьба с девкой, вот и пошли беды!»

Тяжело, будто мельничные жернова, ворочались мысли и в безутешной голове Ольги. Ну почему бы ей, столько раз в последнее время едва-едва уходившей от жандармов, не поопасаться — вдруг засада? Почему? О себе заботилась, только о себе. Почему не подумала, дурная голова, о Васо? Разве трудно было предположить, что, услышав перестрелку, он не утерпит и кинется на выручку? Впрочем, что теперь об этом судить да рядить! Случись беда с Васо, разве она думала бы об опасности? Разве, про все забыв, не кинулась бы на выручку? То-то и оно… Надо думать, как вызволить Васо… Остальное все — пустяки. Надо ехать к Габиле, все ему рассказать…

Погруженная в эти неотступные мысли, она не сразу поняла, что ее новые товарищи, бойцы отряда Васо, совещаются о том же: как выручить командира.

Только дорогое имя, сорвавшееся с губ худого, изможденного горца, того самого, что расправился в поединке с Коциа, заставило ее стряхнуть оцепенение.

— Васо не должен и дня оставаться у них: убьют его без всякого суда!

— Что ты нам душу терзаешь, Дианоз? — всплеснул руками Нико. — Дело предлагай.

— А вот и дело. Поручите мне Бакрадзе прикончить — и еще до захода солнца по нему будут молитву читать!

— Ну а чем это поможет нашему командиру?

Дианоз растерянно пожал плечами:

— Тогда, может, выкрасть этого Бакрадзе и предложить обмен, а? Мы им Бакрадзе, они нам Васо?

— Да как ты его выкрадешь? Он же без охраны, видно, и до ветра не ходит.

— Это уж мое дело…

— Нет у нас теперь твоих да моих дел, — выколачивая трубку, сказал Нико. — Все дела наши общие.

— Вот и надо идти в Гори, отбивать Васо! Раз общие… Важнее этого дела у нас теперь нет.

— Верно, Дианоз, — поддержал бритоголовый чеченец с тонкими черными усами. — Выручим не выручим, а попытаться надо, если мы не трусы.

— Эй, уже до оскорблений дело дошло!

— Тихо!

— Дианоз! Что ты душу травишь? Я хоть сейчас готов за нашего Васо голову положить, но надо же действовать наверняка.

— Как?

— Если бы я знал!

— Пока Васо нет, надо командира выбрать. Как он скажет, так и сделаем.

— Да, да, — согласился Нико, — надо подумать о командире. Вон у нас сколько новичков, а мы без вожака на стадо стали смахивать. Блеем, как овцы…

Дианоз исподлобья взглядывал на Ольгу. Его тоже не радовало ее появление в их отряде. «Надо было дурню, — корил он себя, — сразу, как вернулся тогда из аула, рассказать, что у них вышло с Коциа. А теперь узнают люди, что скажут? Отпустили к больному брату, а он, вместо того чтобы бога молить, с кровником счеты сводил». Но Ольге, судя по всему, было сейчас не до него, и он понемногу успокоился. «А-а, хватит переживать. Отправил на тот свет ненавистного всей округе человека — гордиться можно! Васо бы обязательно сказал: «Молодец! Я князя поучил уму-разуму, ты его управляющего на голову укоротил — разве это не достойное дело?»

Тьма укутывала горы. Потянуло прохладой. Нико расставил по местам дозоры.

— Укладывайся, дочка, — сказал он Ольге — Будь спокойна. Никто не ступит за полог.

— Пусть попробует, — усмехнулся Дианоз. — Как раз наткнется на мою саблю.

Как хотелось Ольге уткнуться лицом в мужнину бурку и дать волю слезам! Но могла ли она позволить себе эту слабость?

«Васо, любимый! — стонало все в ее душе. — Неужели я потеряла тебя? Потеряла свое счастье? Потеряла надежду на завтра?»

Всего один день. Но сколько он принес в ее жизнь горя! Она потеряла Иласа, которого любила, как брата, которому доверяла все свои тайны. Она только что приникала к плечу Васо, к его широкой груди, держала в ладонях его сильную, тяжелую руку, ловила на себе теплый взгляд — и вот все рухнуло, как каменная гряда от внезапного удара грома.

Ей хотелось вскочить на коня и, не разбирая дороги, мчаться к Габиле, выплакаться у него на плече. Брат не осудит, он поймет. Но как она скажет ему, что Иласа больше нет? Как посмотрит ему в глаза? «Девчонка! — плюнет Габила. — Тебе бы дома возиться с тряпками, а ты надела карабин, повесила кинжал. Разве я велел тебе совать голову во вражью пасть?»

Что она ответит? Что?

Всю ночь Ольга не сомкнула глаз. Лишь под утро забылась тяжелым, беспокойным сном.

2

Разбудили приглушенные голоса.

Пылал костер. Дружинники сидели вокруг него, продолжая вчерашний, беспокоивший всех разговор. Только уже ни выкриков, ни пререканий. Очевидно, Майсурадзе успел поговорить с людьми, сумел растолковать им, чем в настоящее время располагали соседние отряды повстанцев, чем располагал враг и чем мог помочь центр. Лица людей были спокойнее, сосредоточеннее, чем вчера.

Седовласый Нико первым заметил появившуюся из-за полога Ольгу. Встал с чурбака, предлагая ей место. Сардион тут же принес миску неприхотливого варева и кусочек хлеба.

— Подкрепись, дочка.

Ольга поставила на колени теплую миску, откусила хлеба, и слезы комом встали у нее в горле.

Майсурадзе, видно, понял ее состояние и вновь начал говорить о необходимости постоянной связи отряда с центром, о согласовании всех действий.

— Мы сейчас для врага как слепни для лошади. Один вопьется в холку, махнет лошадь хвостом — и нет слепня. А если будем жалить одновременно и в морду, и в спину, и в живот, и в ту же холку, куда угодно можем скотину загнать, хоть в самое что ни на есть болото!

— Это точно, — сказал Нико, — точно. У царя и армия, и пушки, и жандармы. А что у нас?

— Ну, прибедняться нам тоже ни к чему, — сверкнул помолодевшими задорными глазами на румяном от жара костра лице Майсурадзе. — С нами народ. С нами наши горы, куда враг не очень-то спешит забираться.

— Знает, что может пулю схватить, вот и не суется!

Это вставил Батако и первым, подмигивая окружающим, рассмеялся. Но никто не разделил его веселье, не откликнулся на шутку, а Дианоз и вовсе покосился на щеголя зло и недоверчиво: «И змея сбрасывает свою чешую, только сердце ее змеиным остается. Как бы не ужалил исподтишка этот весельчак!»

Майсурадзе между тем продолжал:

— Собирался я навестить отряд Антона Дриаева после вас. Но раз случилась такая беда — буду возвращаться. Центр подумает, как вызволить Васо. Он всем нам дорог. А вам, друзья, надо проявлять выдержку, не принимать поспешных решений… Мда… Слишком дорого они нашему общему делу обходятся. Так что никаких опрометчивых шагов.

Дианоз фыркнул в усы:

— Это что же, опять сидеть?

— Отчего же! — повернулся к нему Майсурадзе. — Я сказал лишь: продумывать каждый шаг. Это не одно и то же!

— А-а, — махнул упрямец рукой. — Что в лоб, что по лбу! Иной раз надо с ходу действовать: пока будешь продумывать — голову снесут!

— Это ты, товарищ, про свою схватку говоришь? Помню, помню.

Смело ты действовал, смело. Только, насколько я понял, ты кровнику мстил. А у нас сейчас борьба не с кровниками, а с классовым врагом. У нас борьба с богачами всех мастей.

Дианоз запоздало клял свой язык. Сколько зарекался болтать! Не выдержал, высунулся. Теперь от расспросов не уйти. И не ошибся.

— Это где ж ты, Дианоз, драку затеял? — хохотнул Гогитидзе, а Нико и вовсе требовательно положил руку на плечо:

— Выкладывай!

— А-а, — попытался отмахнуться Дианоз. — Пощекотал одному гаду ребра! — Он стал усиленно раскуривать трубку, лишь бы его оставили в покое.

— Хороша щекотка! — усмехнулся Майсурадзе, опять легко овладев вниманием дружинников. — Под Накити двое молодцов прохожих грабили. Только успели они женщину да старика, что из города с базара добирались, дочиста обобрать, тут мы с Ольгой им на глаза попались… Мы бы, конечно, прошли мимо — у нас было важное дело, мы к Габиле Хачирову добирались. Только эти разбойники решили и нас с Ольгой потрясти…

Асланбек добродушно улыбнулся:

— Ну и потрясли?

— Потрясли!

— Кто кого! — обрадовался Дианоз возможности выбраться из этой истории с меньшими потерями. — Ольга хап из-за пазухи наган и уложила одного наповал. Не заори он перед этим, я бы и не знал, что второй-то — мой кровник…

— Кто же такой?

— Управляющий Амилахвари — Коциа!

— Ну, если Коциа, — добродушно заключил Нико, — с тебя все грехи можно списать… Это же тот сквалыга, что нам на лесосеку денег не довез!

У Дианоза отлегло от сердца. Если уж правдолюбец Нико списал с него все грехи, кто будет держать обиду?

Скверно вышло, что говорить! Его с братом проститься отпустили, а он в драку с княжеским подручным ввязался. Мог и в руки попасть, а там кто знает, как могло дело обернуться?

— Это все Ольга, — облегченно сказал он. — Она его мне оставила. А то жил бы неотмщенным. Это ж он, собака, отца моего застрелил…

А Ольга молчала. Невидяще глядя в огонь костра, она жевала корку хлеба. Миска с вареной кукурузой так и стояла на коленях нетронутой.

Дружинники сочувственно закивали Дианозу: что, мол, говорить? Как же было не рассчитаться за кровь отца? Святое дело.

Один Батако не реагировал на признание Дианоза. Лазутчик готов был кусать локти. «Это надо так просчитаться! — корил он себя — Знать бы в лесу под Цубеном, кто этот невзрачный старик! Что стоило пристукнуть его слегка и кинуть поперек седла вместо тюка с патронами?» А через сутки-другие он, Батако, уже сидел бы в уездной канцелярии с такой добычей, что не меньше самого Габилы Хачирова потянет. У старичка-то все сведения об отрядах.

— Так вот я и говорю, дорогой Дианоз, — продолжил Майсурадзе. — Теперь о кровниках забыть надо. Надо об общем враге думать, а не только о своем. Расправа над кровниками нам победы не даст!

— По-вашему, надо было отпустить такую скотину? — Желваки заходили на худых щеках накитца.

— Зачем отпускать, кацо? Пристрелить мародера, как собаку, а своей жизнью не рисковать. Она теперь не только тебе принадлежит, а народу! Так-то, джигиты!

Майсурадзе встал, подошел к Ольге, молча сжал ей плечи:

— Мужайся! — Подал руку Нико: — Мне пора. Наш человек будет у вас через неделю. Не горячитесь.

Нико послал людей проводить гостя и возвратился к костру.

— Друзья мои, — сказал он медленно, тщательно выбирая слова. — Человек в моем возрасте должен лучше других знать, что делать в трудный час. А я растерялся… Растерялся, и всё тут. Не взыщите. Арест Васо будто сломил мою волю. Дружине нашей нужен новый командир. Без командира она не может ни жить, ни бороться.

Нико замолчал. Он чувствовал себя так, будто сам предложил, чтоб ему отрубили правую руку.

Нависла тягостная тишина. Было слышно, как потрескивают в костре сучья и в ветвях дерева, что прикрывало вход в пещеру, вовсю заливается какая-то неугомонная пичуга.

Молчание первым нарушил Авто:

— Конечно, без Васо наша дружина — не дружина… Но уж если мы взяли в руки оружие, к лицу ли нам столько заниматься разговорами? Второй день говорим…

— Второй день, ладно. Главное, не решили ничего, — откликнулся Сардион. — По-моему, Дианоз вчера дело предлагал…

— Это что, — усмехнулся Гогитидзе, пожевав мясистыми губами, — насчет Бакрадзе, что ли?

— Хотя бы…

— Чудак человек! — хлопнул тот ладонью по колену — Не нашими же силами! На такое людей втрое больше надо.

— Послушайте, друзья! — остановил вновь вспыхнувшую перепалку Нико. — Давайте решим с командиром.

— Да чего тут решать? — возмутился старик Бегизов. — Сам и командуй, пока Васо не отобьем!

— Правильно! Командуй, Нико! — поддержали остальные.

— Нет, друзья, нет, — сокрушенно покачал головой Датунашвили — Какой из меня командир? Первая беда — и у меня голова кругом. Тут нужен молодой, решительный человек. Теперь мы уже не сами по себе. Теперь мы с центром связь держим. А я стар командовать, в одних паролях собьюсь…

И тут Дианозу первому пришла в голову идея: а что, если предложить в командиры Ольгу? Слава о сестре Габилы Хачирова по всему Ксанскому ущелью разнеслась. Чего этим воякам еще надо? Она ж любому из них со своим карабином сто очков вперед даст. Саблей не хуже многих владеет. Кони ее слушаются. И к тому же в этом революционном центре, в Калаке[16], людей только она и знает. Дианоз, ковыряя прутиком в трубке, подошел к Нико:

— Мы тут мудрим насчет командира… А что, если ее… — он кивнул в сторону Ольги, — попросить? А, Нико?

Дружинники настороженно загудели. Все ждали, что скажет Нико.

Щеки Ольги медленно наливались пламенем. Этого еще ей не хватало! Какой она командир? У нее голова раскалывается от дум, как выручить Васо, а надо будет обо всех этих людях заботиться. Как из-под пуль вывести? Как и где укрыть? Чем накормить? Где оружие добыть? Нет, нет. Только не это.

Она хотела подняться, чтобы сказать: несерьезно, мол, о ней говорить как о командире, но на плечо легла рука Нико:

— Погоди, дочка, погоди. Скажи, дорогой, — все так же просто, раздумчиво спросил старик у Дианоза, — всем скажи, почему ты так решил?

Тот пожал плечами:

— Я, можно сказать, ее совсем не знаю…

— А чего ж тогда?

— Вот чудило! — снова загудели дружинники.

Но тут Дианоз возвысил голос:

— Не знаю — и что с того? Другие знают… Нет в Ксанском ущелье человека храбрее, чем она! Нет, вот мой сказ. Она, если хотите знать, любому джигиту не уступит!

— Ты хочешь сказать, что это… та самая? — поднял изумленные брови Гогитидзе.

— Вот именно — та самая.

Многие засомневались:

— Говори, Дианоз, да не заговаривайся!

— Не может быть!

— Так и отпустил Габила сестру черт-те знает куда!

— Еще только юбки в командирах не хватало! — возмутился абрек, заросший рыжеватой щетиной, — одни глаза диковато сверкали из-под свалявшейся папахи. — Тогда уж лучше по домам!

— Эй, ты! — возмутился добродушный богатырь Авто. — Зачем народ мутишь?

— Вот-вот! — поддержал его Батако. — Хочешь домой — кто тебя держит? Проваливай!

— И охота вам под бабьим началом ходить? — не унимался рыжий. — Что у нас, мужчины перевелись?

— Ты замолчишь или нет? — рявкнул Дианоз. — Всякие бывают женщины. Наша гостья на моих глазах пристава Гамси уложила.

— Гамси?!

— Неужели?

— Не может быть!

— И я бы не поверил, — в сердцах сплюнул Дианоз, — если бы своими глазами не видел. Уж на что кровожадный волк был, а у нее рука не дрогнула. Еще неизвестно, куда бы некоторые вояки в штанах от него бежали…

Рыжий схватился за кинжал:

— Ты бы, Дианоз, не задирался!

— Но-но, петухи! — прикрикнул Нико.

Батако с неподдельным волнением следил за спорщиками. «И что этот рыжий уперся, как баран? — честил он того почем зря. — Вот вонючий пес! Это ж было бы милое дело, если бы хачировская волчица в командиры выскочила! Уж я бы не упустил случая всю эту свору голодранцев в хорошую ловушку завести! Пусть их щелкают, как зайцев. А уж я-то сумею вовремя смыться и ее в качестве трофея захватить».

— Ну, если ты, Ольга, на тот свет Гамси отправила, — как только мог свойски хохотнул он, — мы с тобой вроде крестников! Ты Гамси шлепнула, а я — Кумсишвили.

В разговор вступил до сих пор прислушивавшийся к перепалке Кизилбек:

— И чего спорить? Все ясно. Пусть командует…

Странное дело, никого не удивило, что голос подал новичок, только-только появившийся в отряде. Можно сказать, даже поддержали его выкриками.

— Правильно-о!

— В крайности брат поможет…

— Верно-о! На то он и брат!

— А ты чего молчишь? — обратился Нико к насупленному, мрачному Асланбеку, выбиравшему соринки из папахи.

Тот неохотно повернул голову:

— Будет лучше, если я промолчу.

Несогласие с общим мнением, прозвучавшее в голосе Асланбека, рассеяло сомнения Ольги. Уже во имя того, чтобы без Васо отряд не распался, она должна его возглавить. Должна. Разбредутся люди по саклям, займутся обычными крестьянскими делами, попробуй их вновь собрать.

— Нет, уж ты, брат, скажи, что думаешь, — повторил свою просьбу Датунашвили — Чего отмалчиваться?

— Груб мой язык. Как бы не обидеть сестрицу.

— Ничего, Асланбек, — твердо сказала Ольга. — Если мои уши привыкли к выстрелам, слова как-нибудь выдержу.

— Я у князя одно знал: землю кротом рыть. Некогда мне было красивым словам учиться. Не обессудь, если что не так ляпну… Не по душе мне, если ты вместо Васо будешь. Не по душе. Никак не доходит, зачем тебе за шашку хвататься? Или мужчины перевелись? — выпалил одним залпом Асланбек и перевел дух.

— Все сказал? — нахмурился Нико.

Асланбек упрямо мотнул головой:

— Нет. Не все… А начал — должен все выложить.

— Верно, — откликнулась Ольга — Зарубил — дорубай.

— Так вот, — продолжал Асланбек, бледнея от волнения, отчего проступил отчетливее на его щеке рваный шрам. — Я верю, что ты, Ольга, храбра, но хватит ли у тебя осмотрительности? Сколько я видел женщин, которые из-за своих мужей голову теряли! Не заслонит ли тебе любовь дела, за которые мы взялись? Вот о чем беспокоюсь. А Васо я не меньше тебя люблю, поверь. Это он меня с колен поднял. Раба из меня выгнал. Как могу о замене ему думать? — Асланбек умолк и обвел всех тяжелым, мрачным взглядом.

Противоречивые мысли мешали Ольге сосредоточиться. Видела она: любят Васо в дружине, верят ему. Но чутье подсказывало ей и другое: есть тут случайные люди, которых привели в отряд личные неурядицы. Взять хоть Батако. Явно он себя за другого хочет выдать. Суетится, заискивает. Дианоз на него волком глядит, а тот будто и не замечает этой озлобленности. Настоящий осетин давно бы предоставил шашке или кинжалу разрешить спор. А он, Батако, как видно, норовит избежать схватки.

Понимала она и другое: нельзя терять ни дня. Майсурадзе обещал через надежных людей навести справки, где содержат Васо, как охраняют, нельзя ли отбить по дороге. Но доберется Майсурадзе до Тифлиса — и нахлынут, навалятся, как снежная лавина, другие неотложные дела, другие заботы. Кто знает, что за это время произошло? Где нужна его помощь? И может забыться, стать одной из рядовых забот судьба ее Васо. Она сама должна быть там, сама должна отправиться в Тифлис, в Гори, к черту на рога, чтобы спасти Васо от расправы. Ведь это из-за нее он попал в беду только из-за нее.

— А что ты сама скажешь? — перебил ее мысли Нико.

Ольга подняла от костра затуманенный нелегкими раздумьями взгляд. Улыбнулась дружинникам приветливо и обезоруживающе.

— А что мне говорить? Как решите, так и поступим. Жизнь покажет, как нам быть. Васо вез меня к вам не похлебку варить и рубахи стирать, а наравне со всеми с врагами драться. Предложи он мне другое, один бы сюда от Габилы отправился. Вот так.

3

Бледный диск луны плыл по чистому, не засоренному ватой облаков ночному небу, когда Ольга осторожно дотронулась до плеча Нико.

— Куда ты? — удивился тот, увидев, что девушка в полном боевом снаряжении.

— Я скоро дам знать, — тихо ответила она.

— Возьми провожатого.

— Спасибо. Не надо, чтобы лишние уши знали, куда я и зачем.

Нико поднялся, чтоб проводить ее.

Длинные нити света, как серебряная пряжа, висели между деревьями.

Неслышно, как кошка, вслед за Нико с Ольгой скользнул Дианоз.

Когда Ольга, не будя караульщика лошадей, отвязала своего вороного и, подтянув подпруги, приготовилась вскочить в седло, он тихонько окликнул ее:

— Далека ли, близка ли дорога, хурджин с едой — не помеха.

Спасибо.

Ольга была тронута заботой.

— Может, возьмешь с собой нас с Авто?

— Нет, — твердо сказала она. — Понадобитесь, я дам знать.

Она тронула повод, и легкий стук копыт по земле, покрытой ковром листьев, скоро стих, удаляясь.

Глава пятнадцатая

1

Еще только новый горийский губернатор полковник Альфтан вознамерился объявить в городе военное положение, как Гигла Окропиридзе перебрался из Мухрана в Гори. Он сам решил встать за стойку в духане[17], предоставив зятю закупку продуктов.

Не очень по душе Гигле переезд. Добрый десяток лет в духане управлялся зять, аккуратно привозя в Мухран половину выручки. Но может, не захотелось делиться барышами? Одним словом, с некоторых пор за стойку встал сам хозяин. И кто мог предположить, что не только по своей охоте натирает он до зеркального блеска высокие бокалы?

А шашлык у Гиглы — лучший в Гори. За его шашлыком — очереди. До поздней ночи светятся окна духана, слышится гул голосов и нестройное пение.

Ровно в семь — часы сверять можно — в пролетке, запряженной гнедой парой, приезжает в духан капитан Внуковский.

После утомительных допросов капитан любит посидеть за бутылкой доброго вина, выбирая самый румяный и аппетитный шампур из целой стопы, которую ему в знак особого расположения предлагает гостеприимный хозяин.

Узнав, что Внуковский ловко расставил сети и схватил неуловимого абрека Васо Хубаева, духанщик и вовсе лез из кожи. Едва у входа останавливалась пролетка Внуковского, он бежал навстречу капитану с бокалом шампанского — и где только разузнал, каналья, что Внуковский неравнодушен к этому благородному напитку! — раскланивался и своим густым, зычным голосом провозглашал здравицу в честь славного воина, опоры трона.

Никому другому не оказывал таких щедрых знаков внимания. Даже придирчивому Ростому Бакрадзе. Это льстило капитану, и однажды, будучи в добром расположении духа, он подозвал услужливого хозяина и сказал, что весьма и весьма благодарен ему за внимание и посему хотел бы в свою очередь чем-то отблагодарить его. Лицо Окропиридзе расплылось в подобострастной улыбке:

— Вы уже отблагодарили меня, уважаемый.

— Каким образом?

— Да вы же схватили этого кровожадного абрека, господин капитан! Если бы не ваша расторопность, кто знает, скольких баранов и бурдюков с вином я бы недосчитался?

— И все-таки, почтенный Гигла, чем я могу быть вам полезен?

— Бог с вами, господин капитан! — кланялся хозяин. — Спасибо на добром слове! Заходите чаще — лучшая благодарность духанщику Гигле!

Вообще-то нужда в содействии капитана у Гиглы Окропиридзе была, но он боялся вспугнуть невзначай осторожного и подозрительного вояку.

Впрочем, случай попросить капитана об одолжении вскоре явился самым естественным, не вызывающим ни малейшего подозрения образом.

Ночной патруль задержал Гиглу. Юнкер, дежуривший в канцелярии, на счастье, бывал в духане и узнал его. Но объяснение писать пришлось. Что мог Гигла сказать в свое оправдание? А то лишь, что перебравшая компания не дала ему вовремя закрыть духан.

Гигла заплатил штраф, но на другой день открыл духан часа на два позже обычного, изрядно подзадержав и свои славные шашлыки.

К приезду капитана, правда, все шло своим чередом, но за столами только и было разговоров что об этом происшествии.

В тот день, как на удачу, в духан заглянул и сам уездный начальник. Он расправился с первым плотно унизанным бараниной шампуром, когда у входа в духан появился и привычно задержался его заместитель. Внуковский ждал традиционного бокала шампанского и, не дождавшись, удивленно замешкался. Он взглянул на раскрасневшееся от тепла жаровен лицо Гиглы и, даже не будучи большим физиономистом, сообразил, что у духанщика какие-то неприятности.

— Прошу вас, капитан! Присаживайтесь, — пригласил Бакрадзе.

— Спасибо, — кивнул Внуковский.

— Отменные шашлыки готовит этот толстяк, не правда ли?

— Да, я у него бываю.

— Наслышан, наслышан.

— Но что с ним сегодня? Он не в своей тарелке. Не вы ли тому причиной? Может, набедокурил, старая бестия, пока я отсутствовал?

— Было немножко. Ночной патруль задержал. Пришлось штраф наложить, чтоб не шатался поздно.

— О, я совсем забыл, дорогой Ростом! — Вне службы они позволяли себе обращаться друг к другу по имени. — Кто-то из офицеров просил меня о ночном пропуске для хозяина этого богоугодного заведения.

— Это еще зачем?

— Видите ли, злачных мест в нашем городке не густо. Где господам офицерам развлечься, как не за бутылкой-другой? Засидятся наши пропойцы — духанщику тащиться на другой конец среди ночи.

— И господ офицеров можно призвать к порядку! — в сердцах швырнул салфетку Бакрадзе.

— А по мне, дорогой Ростом, пусть лучше предаются Бахусу, чем читают прокламации.

Уездный начальник насторожился:

— Неужели и в наш гарнизон добралась политическая зараза?

— Есть основания полагать, что это так. — Внуковский понизил голос до шепота, потому что к их столику, согнувшись в поклоне, подходил хозяин.

— Добрый вечер, господин капитан.

— Добрый вечер, Гигла. Добрый вечер, — сдержанно склонил голову Внуковский.

— Как всегда, господин капитан?

— Да, Гигла, как всегда.

Духанщик еще не успел удалиться, а Бакрадзе уже не терпелось:

— У вас есть основания?

— Я когда-нибудь заявлял что-либо безответственно? — выпрямился в кресле Внуковский.

— Не время придираться к словам, капитан. — Бакрадзе отодвинул шампур и соус. — Мне, поверьте, не до сантиментов. Бандиты Габилы Хачирова захватили крупный обоз с продовольствием, перебили двенадцать солдат охраны. Что я буду докладывать губернатору, ума не приложу. Может быть, выручите по-свойски? Альфтан к вам благоволит, а уж я, в свою очередь, похлопочу о пропуске для вашего духанщика.

Бакрадзе ловчил.

При прежнем губернаторе он сам решал такие мелкие вопросы и никаких неприятностей, слава богу, не нажил. Но полковник Альфтан — это не Бауэр. Случись что в городе, он лично список тех, кто имеет ночные пропуска, проверит. Лично. Дотошен и придирчив, бестия. Но какой риск в ночном пропуске для этого духанщика? Сразу видно, что он дрожит, как овечий хвост. Все заботы торговцев кончаются выгодой, а не политическими делами. Так было, и так будет.

Однако лучше иметь этого выскочку капитана среди тех, кому он делает одолжение, чем среди тех, кто может настрочить донос начальству.

— Если бы дело только в этом духанщике, дорогой капитан, — снова начал уездный, — разве стал бы я раздумывать? Тем более если просит такой доблестный офицер, как вы. Никогда. Но представим на минуту, что другие торговцы узнают, что у Гиглы ночной пропуск есть, а у них нет. Что мы им ответим? Что мы ради его красивых глаз нарушили военный режим?

Бакрадзе вытер салфеткой жирные после шашлыка пальцы.

— Только под вашу ответственность, капитан. Идет?

— Благодарю, дорогой Ростом.

— Можете порадовать своего протеже.

После двух бокалов холодного, со льда, шампанского настроение капитана Внуковского заметно улучшилось.

Он поманил духанщика пальцем.

— Слушаю, господин капитан! — Гигла почтительно склонился, но в глазах его по-прежнему было сумрачно.

— Найдутся у тебя перо и чернила, милейший?

Гигла удивленно сморгнул.

— Ну, чего смотришь? Язык проглотил? Да, и бумага, конечно.

— Сейчас принесу, господин капитан.

Когда Гигла вернулся с письменными принадлежностями, капитан повел тонкой, как у девицы, бровью: садись.

— Не сообразил еще, зачем все это понадобилось?

— Нет, господин капитан.

— Тогда бери перо и пиши: «Досточтимому господину… горийскому и душетскому… губернатору… полковнику Альфтану». Написал? Отступи, как положено, пониже. Продолжай: «Нижайше прошу вашего… милостивого повеления… на выдачу подателю сего прошения…» Написал? «… Подателю сего прошения… разрешения, коим удостоверяется, что он, податель прошения, может беспрепятственно… беспрепятственно…» Написал? «… находиться в ночном городе… Я бы не хотел, ваше высокоблагородие…» Написал? «… невольно нарушать установленный вами строгий военный режим, но мой духан…» Э-э-э!.. «расположен выше того места, где сливаются Лиахва и Кура, до центра города нашего, если изволите знать, изрядно». Написал? Так, пойдем далее. «Вечерами…» Э-э-э… «вечерами я стараюсь закрыть духан пораньше, чтоб засветло добраться домой». Так?

— Так, так, господин капитан, истинный крест, — закивал головой духанщик, опасливо косясь на уездного.

— Ну, а если так, — любуясь собой, сказал капитан, — то продолжим. На чем мы там остановились?

— «Чтоб засветло добраться домой», господин капитан.

— «Одним словом, правдами-неправдами выпроваживаю посетителей из гражданского сословия, а офицеры…» Написал? «… а офицеры с правом хождения в ночное время не торопятся. Из-за этого меня уже подверг штрафу начальник уезда господин Бакрадзе. Оставаться же с ночевкой в духане я не могу…» М-м-м… «по состоянию здоровья».

Гигла вопросительно поднял глаза на капитана — дескать, неловко выходит: он на здоровье, слава богу, не жалуется. Перевел глаза на Бакрадзе. Тот безразлично, словно его происходящее вовсе не касалось, продолжал потягивать вино.

— Пиши, пиши! — прикрикнул Внуковский. — «… По состоянию здоровья». Губернатор наш человек военный, офицер, а не лекарь! Написал? «Покорнейше прошу, досточтимый господин губернатор… не отказать в моей нижайшей просьбе, а то я… вынужден буду закрыть духан… пока мы будем находиться в военном положении. Пусть же благоволит… творец наш всемогущий, чтобы… скорее разгромить бунтарей… мятежников да восстановить благость и покой под властью его императорского величества государя императора Николая». Написал? Отступи немного и распишись.

Духанщик перевел дух, вытирая платком вспотевший от усердия лоб.

— Понял теперь, для чего были нужны перо и бумага? — насмешливо спросил капитан.

Духанщик едва ли не вдвое согнулся:

— Как не понять, господин капитан! Премного вам благодарен за науку.

— То-то, — достал из кармана тот костяную зубочистку.

— Осмелюсь спросить, господин капитан, когда и как лучше передать прошение?

— Потрудись лучше, милейший, приготовить для господина Бакрадзе ящик кахетинского, а его вестовой доставит тебе желанный пропуск.

— О, господин Бакрадзе! Мог ли я надеяться на ваше участие? — Духанщик рассыпался в благодарностях, и уездный начальник величественно махнул рукой: хватит, хватит. Занимайся, мол, своими шашлыками, а наши дела предоставь нам.

2

Среди постоянных посетителей духана своим приметливым глазом Гигла выделил высокого, голубоглазого капитана.

Выпив стакан-другой вина, тот подолгу задумчиво смотрел на подступавшие к городу горы, на стремительно бегущие над вершинами облака. Скучал капитан, явно скучал.

— Эй, Сокол! Давай к нам! — всегда радушно приглашала его к себе за столик компания подгулявших офицеров.

Иногда он подсаживался к ним, подпевал их песням густым, сочным баритоном, а чаще, отрицательно качнув головой, оставался в одиночестве сидеть у окна, думал о чем-то своем.

Гигла не раз замечал, как мрачнеют голубые глаза гостя, когда на пороге духана появляется Внуковский. Словно серая туча набегает на высокий чистый лоб Сокола. Чаще всего голубоглазый капитан уходил из духана до прихода Внуковского.

Замечал духанщик также, что младшие чины, не опасаясь Сокола, говорили о тяготах службы, о своей жандармской роли на Кавказе. О том, что пора бы двигать домой, где Один черт знает, какие дела разворачиваются…

При Внуковском же даже самые отчаянные благоразумно переходили на разговоры о пирушках, об охоте.

Когда Гигла, будто невзначай, спросил одного из завсегдатаев о Соколе, тот широко улыбнулся:

— Свойский человек! Ничего о нем не знаю, но — свойский!

Тогда, улучив момент, Гигла умудрился угостить чаркой подвернувшегося вестового из штаба и повторил вопрос.

Вестовой вытер рукавом гимнастерки губы и сказал доверительно:

— Все бы такие были, как он. Никогда зазря солдата не обидит. Другие, чуть что, — в зубы. А этот — никогда. А главное, под пули никогда попусту не гонит, лучше свою голову подставит. Служил я у него в роте…

— Нет ли у тебя русской водки, хозяин? — отодвинул однажды принесенный Гиглой графин с вином Сокол.

— Есть-то есть, — осторожно сказал Окропиридзе. — Да не повредит она вам, господин капитан? Жарко на улице.

— Не повредит. Нет, — мрачно вымолвил офицер.

Духанщик не поленился слазить в подвал, снять бутылку со льда.

Приготовил закуску по-русски: на тарелке в зелени, с помидорами, с луком, укропом лежала разделанная селедка, сбоку к ней жались соленые грибы.

— Спасибо, хозяин, — скупо улыбнулся офицер, когда Гигла водрузил запотевшую бутылку и закуску на стол. — Спасибо. С душой свое дело делаешь. Спасибо.

Гигла услужливо распечатал бутылку, наполнил рюмку тонкого стекла.

— Ты же мне не мешаешь жить, Гигла. Почему меня отправили сюда, чтобы топить в крови твой народ? Что ты мне скажешь?

Гигла растерянно качал головой. Он никак не мог сообразить, что сказать, что ответить на эти вырвавшиеся с болью слова.

— Кушай, уважаемый, кушай, — повторял он раз за разом. — Кушай.

— Что же ты не выпил, Гигла?

— Сейчас, сейчас.

Гигла не пил водку. Он предпочитал ей вино, бочки которого у него были зарыты во дворе дома в селении Мухран. Но сейчас он, не рассуждая, выпил наполненную капитаном рюмку.

— Понимаю тебя, — говорил Сокол. — Хорошо понимаю. Народ твой напуган. Набирают в рот воды даже такие, как ты, кто не только в духанах время проводит. Опасайся Внуковского, Гигла: он выхлопочет тебе ночной пропуск, но он же и проследит, зачем он тебе понадобился. Ты понял меня, Гигла?

— Понял. Как не понять? — Духанщик сделал вид, что ему безразлична пьяная болтовня офицера. Поддакивает, мол, как любой хозяин поддакивает гостю. — Как не понять? У нас, торговцев, тоже свои дела имеются, за которые в военное время не долго и головы лишиться. А как жить? Не купишь — не продашь. А не продашь — откуда прибыли быть?

— Ладно, — усмехнулся Сокол. — Не веришь мне — и не верь. И среди нашего брата много разной сволочи. Влезут в душу, а потом в такую историю втянут — рад бы назад слова взять, да решетка не дает. Только вспомни, духанщик: кто остановил тебя в ночном патруле? И где, вспомни!

Гигла так и обмяк на стуле, рюмка чуть не хрустнула в его сильных волосатых руках.

А Сокол, будто и не пил вовсе, продолжал:

— Увидел я у Внуковского твое прошение с губернаторской резолюцией, поинтересовался у сведущих людей, где ты живешь, и вспомнил, где тебя ночью встретил. Меня не опасайся, Гигла, берегись этого худосочного хлыща. Твое здоровье!

3

Несколько дней ходил Гигла под впечатлением от разговора с Соколом, вспоминая подробности нежданной-негаданной исповеди.

Одно было ясно: Сокол догадался, что ночной пропуск нужен духанщику вовсе не для того, чтобы добираться домой, на другой конец Гори. Никакого дома у него там и в помине не было, а сестрин — в двух шагах от духана. К тому же добродушный, услужливый хозяин так сумел поставить себя, что в духане всегда бы нашлась тройка молодцов, которые вышвырнули бы всех, кто решил излишне задержаться.

О своих подозрениях, как и обо всем, что услышал и узнал о планах военных, Гигла рассказал человеку, который пришел на явочную квартиру в подвальчик недалеко от церкви.

К радости Гиглы, когда он уже собрался возвращаться, в подвальчик спустился сам Габила Хачиров. Обняв Гиглу, командир ксанских повстанцев попросил его как можно подробнее рассказать ему, какой была охрана уездного начальника, когда он наведывался в духан, не менялись ли ездовые у капитана Внуковского. Одним словом, все, что ему показалось важным.

Гигла не знал, что уже неделю хачировские люди изучали входы и выходы городской тюрьмы, знакомились с надзирателями, наблюдали, каким путем и когда водят Васо Хубаева на допрос.

Габиле хотелось знать, когда собираются везти Васо в Тифлис. Но никто об этом ничего не мог сказать определенно. И, услышав о Соколе, по какой-то причине ненавидящем капитана Внуковского, Габила очень заинтересовался этим человеком.

— Сокол не может не знать о результатах допросов нашего Васо. Надо найти к нему ключик.

— То и смущает, — качал головой Гигла, — что сам-то он уж очень неосторожен. Будто ищет нас…

— А может, и в самом деле ищет? Сейчас много людей, сочувствующих революционерам.

— Узнай о нем побольше, Гигла. Очень тебя прошу. А сюда не ходи больше. Мало ли что! Мы сами навестим тебя.

В один из вечеров Гигле представился случай поговорить с Соколом. Двое перебравших прапорщиков едва не затеяли пальбу прямо в духане.

Устроившись в углу зала, уставив стол опорожненными бутылками, они играли в карты. Играли довольно долго, перекидываясь обычными затасканными, как и их колода, остротами, и ничто не предвещало ссоры. И надо было кому-то из проходивших мимо них в поисках свободного места проявить неуместную вежливость — поднять с пола и водворить на стол оброненную карту. Послышались взаимные оскорбления, загремела, валясь со стола, батарея бутылок, и не схвати Сокол своими железными руками безусых скандалистов — быть бы беде.

Один из взъерошенных молодчиков, вырываясь, таки успел выстрелить, пуля прошила Соколу полу кителя, срикошетила от каменного пола и успокоилась в толстой деревянной колонне.

Бледный от ярости Сокол, как щенят, протащил упиравшихся скандалистов через весь зал и вышвырнул из духана, рявкнув вслед:

— Скажите на гауптвахте, по трое суток ареста! Каждому!

— И зачем вы, господин капитан, так безрассудно рискуете жизнью? — накрывая столик офицера новой скатертью и меняя прибор, шепнул участливо Гигла.

— А-а, — махнул рукой Сокол. — Моя жизнь! Кому она нужна?

— Что ты такое говоришь, капитан? — Гигла нарочно перешел на «ты», чтобы последить за реакцией офицера. «Золотопогонник», как звали солдаты Внуковского, никому не позволял переходить эту черту.

Сокол же и внимания на слова духанщика не обратил.

— Эх, Гигла, Гигла! — вздохнул он, закуривая. — Знал бы ты, каких парней на моих глазах загубили, вряд ли бы стал так печься о моей жизни! За каждого из тех погубленных можно жертвовать собой!

— Что же это за люди, капитан? — Гигла старательно расправлял края скатерти, переставлял туда-сюда прибор.

— Да садись ты, Гигла! Садись. Оставь это в покое.

— Не могу, дорогой. — Духанщик развел руками. — Сгорит все, перепреет. Сам будешь недоволен.

— Эй, Еременко!

Вестовой, поджидавший капитана у дверей, в три шага подскочил, вытянулся.

— Слушаю, ваше благородие.

— Сходи, Еременко, на кухню с хозяином. Посмотри там, что он скажет.

— Будет сделано, ваше благородие.

— Я жду тебя, Гигла.

Когда Гигла, вытирая фартуком руки, вернулся и присел рядом, он увидел в глазах капитана смертную тоску.

— Что с тобой, Сокол? Тебе плохо? На тебе лица нет.

— Нет, мне не плохо, Гигла, — ответил тот. — Но ты прав: на мне нет лица. Я его теряю, Гигла. Теряю с каждым днем. Я видел сегодня, как допрашивали вашего парня — Васо Хубаева. Вот это человек, Гигла! Его бьют, мучают, а он лица не теряет. Я был на его допросе, Гигла. Ты понимаешь? Бакрадзе кричит:

«Не сегодня, так завтра тебе конец, если будешь упорствовать!..»

А он:

«Не наживи грыжи, уездный. Я никогда не выдам своих товарищей».

«Дурак! Мы и без тебя их знаем: объявим по всем селениям, что ты их выдал…»

А он:

«Какого же черта тогда на меня силы тратить?»

Сокол помолчал, собираясь с силами, наполнил рюмки. Наполнил, но не стал пить, отодвинул.

— Между прочим, лоб у Бакрадзе был забинтован. Видно, достал его парень, хоть и был в кандалах. Когда я пришел, его уже привязывали веревками к стулу. Наверно, изрядно побушевал.

Так вот, Бакрадзе кричит: «Подумай!» — и пистолетом перед его носом машет, к виску приставляет.

«Я подумал, — говорит, — уже тогда, когда князя Амилахвари хотел придушить, как волка».

«Тебя ждет смерть! Ты понимаешь, смерть! А ты ведь молод. Ты еще не жил — и смерть».

«А разве ненависть товарищей — это не смерть?»

«Хватит! Я закрою тебе рот навсегда».

Бакрадзе опять тычет пистолет ему прямо в глаза.

«Убери пистолет, не позорь оружие. Это вы трясетесь, когда па вас глянет чужое дуло. Я не болею такой болезнью».

Он так посмотрел на Бакрадзе, что тот не выдержал, отступил и пистолет спрятал.

— Вот ты, Гигла, спрашиваешь, что это за люди, за которых не жалко жизнь отдать. Я видел таких людей в Сибири. Царь их туда сослал на каторгу. Васо Хубаев — такой же… Ничем не хуже.

— Нравишься ты мне, Иван, — проникновенно сказал Гигла. — Но поберегись, дорогой, поберегись. Такие признания погубят тебя. Мне-то что? Чего мне бояться? Я обыкновенный духанщик. Что бы пи творилось в жизни, а людям все равно надо есть, пить. Значит без таких, как я, не обойтись.

— Ты прав, прав. Только все мы одинаковые должники — каждого ждет одна смерть. Честная и славная или горькая, позорная. Трус выбирает позор, лишь бы жить, смелый идет на смерть, но живет в людской памяти.

Капитан было взялся за рюмку, придвинул тонконогий наперсток и к руке Гиглы, но опять раздумал:

— Вот же повезло гаду — такого удальца схватил!

— Это ты о Внуковском?

— О ком же еще? Я бы много дал, чтобы помочь ему бежать.

Гигла молчал, хотя слова так рвались с его языка: «Помоги же, родной, помоги!»

Сокол откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло под его тяжелым, сильным телом.

— Когда увели парня, Бакрадзе сказал нам с Внуковским:

«Знал бы, что жизнь его держится на волоске, не глядел бы так гордо».

«Разве мы не будем отправлять его в Тифлис?» — спросил Внуковский. Этого подлеца одно беспокоит: получит ли он обещанные пять тысяч рублей.

«Нет, — говорит уездный, — не будем. Получена депеша предать его суду военного трибунала здесь, в Гори. Дабы публичной казнью запугать восставших и отрезвить местное население».

«А как же моя награда?» — не унимается Внуковскрш.

«Не беспокойтесь, капитан, и ее разрешено выдать на месте».

«Тогда, с вашего разрешения, я устрою небольшой прием!»

Не знаю, Гигла, как я сдержался, чтобы вот этим кулаком, — Сокол сжал на столе руку так, что побелели от напряжения суставы, — не влепить этого мозгляка в стену! Не знаю! Он ведь что вознамерился, гад. Он хочет устроить последний допрос с пытками прямо на этой вечеринке. Уж и срок назначен: через три дня, в субботу. В доме у Бакрадзе. Ты будешь кормить нас своими знаменитыми шашлыками! — Сокол вдруг схватил духанщика за отвороты куртки, притянул к себе вплотную: — Христом-богом тебя прошу, Гигла. Передай Васо мой подарок! — Он сунул в руку опешившему Окропиридзе маленький, обжегший ладонь холодом вороненой стали браунинг. — Скажите, его ждет смерть. Пусть устроит на прощание фейерверк. А с собой поступит, как велит ему сердце. Тут на все хватит — семь пуль.

Господин капитан, вы опьянели. Вам надо проветриться немного, — будто очнувшись от наваждения, холодно ответил Гигла, снова перейдя на «вы». — Зачем вы впутываете меня в эти дела? Я всего-навсего духанщик, и я далек от политики.

— Гигла, прошу тебя, открой глаза!

— Я все для вас сделаю, господин капитан. Только не это!

— Почему?!

— Ну как я попаду в тюрьму? Как?

— Зачем тебе самому идти в тюрьму? Ты же свой среди своих. Ты всех знаешь. Дай кому надо — и он будет у Васо.

— Я бедный человек, господин капитан. Где мне взять денег на подкуп?

— А-а, — усмехнулся Сокол. — Я забыл, что ты торговец. Сколько заплатить, чтобы ты выполнил мою просьбу?

— Вот это деловой разговор. Прикинь сам.

— Месячное жалованье?

— Гигла Окропиридзе еще не настолько потерял совесть, чтобы оставить тебя голодать. Давай любую половину. Ой, погубит тебя, Гигла, жадность!

— Двум смертям не бывать! — Капитан сунул в карман фартука Гиглы несколько радужных ассигнаций и, удовлетворенный, поднял рюмку — Ну, будем здоровы!

Кинув взгляд по сторонам — в клубах дыма трубок, папирос и сигар, кругом смеялись, пели, вытирали пьяные слезы гости духана, никому до них не было никакого дела; раскрасневшийся вестовой Еременко старательно поворачивал уже потягивающие горелым шампуры — мало обрызгивает их, неумеха! — Гигла опрокинул в рот содержимое рюмки и не почувствовал ее горечи.

— Будем здоровы, капитан!

Глава шестнадцатая

Супруга уездного начальника обожала принимать гостей. Но Бакрадзе был скуповат, и ей редко удавалось блеснуть хлебосольством и радушием.

Когда теперь она сетовала на то, что они слишком редко приглашают к себе именитых горожан, супругу было удобно парировать упреки: «Не до развлечений, милочка, в городе военное положение. Нас не поймут. И как на это посмотрит новый губернатор?»

И вдруг Ростом сам попросил ее указать духанщику Гигле Окропиридзе, где и как сервировать стол на десять персон.

— Мы принимаем гостей?

— Да, — не стал вдаваться в подробности супруг. — Группа моих офицеров будет чествовать героя японской кампании капитана Внуковского.

— Не поздно ли, милый? — удивленно подняла тонкие брови Мэри. — Война с Японией давно закончилась.

— Не поздно. Он поймал опасного государственного преступника.

— Офицеры придут с женами, милый?

— Нет, одни. Ты будешь блистать, моя радость. Только ты.

Гигла Окропиридзе превзошел самого себя.

Где и когда раздобыл он и успел приготовить со своим глухонемым слугой столько яств — только диву можно было даваться. Фрукты и пряности, птица и заливное, овощи и печенья — все это благоухало на столе, расцвеченное отблесками хрустальных графинов и фужеров, золотом и серебром изысканных приборов.

Офицеры канцелярии уездного начальника не заставили себя ждать. Входя в просторную залу, они браво щелкали каблуками сапог и галантно целовали пухлую белую ручку хозяйки.

Мэри слушала нескончаемые комплименты и млела от удовольствия. Давно ей не приходилось быть в центре внимания стольких мужчин. Она уже забыла, сколько сил пришлось потратить горничной, чтобы помочь ей затянуться в ужасно тесный корсет. Казалось, что уже и дышится ей в этом ужасном снаряжении легко и свободно, и платье ее необыкновенно воздушно, и туфли на высоком и тонком каблуке не жмут в подъеме и не трут пяток.

Ждали виновника торжества.

Коротая время, офицеры играли в карты.

— Очевидно, явится, когда наши желудки прирастут к хребту.

— Терпение, господа! Король пик.

— А я его козырем, козырем…

Наконец во дворе усадьбы послышался цокот копыт.

Сокол выглянул в окно:

— Те же и именинник с хозяином дома.

— Поглядите, господа! — хохотнул поручик. — Наш капитан как огурчик.

— Вот дьявольская изворотливость, — насмешливо процедил ротмистр. — Когда-то успел сшить новый мундир!

Зычный голос Бакрадзе, казалось, заполнил все комнаты:

— О, капитан Сокол! Рад вас видеть. Мэри, ты сегодня прекрасно выглядишь. Я не слишком заставил всех ждать? Нет? Очень хорошо. Сегодня у нас неплохой день: губернатор одобрил наши меры по борьбе с этими проклятыми бандитами. Теперь не грех отдать должное искусству Гиглы, не правда ли? Мэри, дорогая, хозяйничай.

— Господа офицеры! — пропела Мэри не лишенным приятности голосом. — Прошу к столу.

Господа с готовностью бросили карты, устремляясь к месту пиршества.

И зазвучали тост за тостом, здравица за здравицей. За отважного капитана Внуковского, покрывшего себя славой в сражениях с японцами, превыше всего ставящими порядок в ведении боя, и в борьбе с неуловимыми абреками, не признающими никаких правил в своих вылазках и нападениях на княжеские имения и на военные обозы. За дорогого и уважаемого Ростома Бакрадзе, заботливого хозяина уезда и собственного дома. За милейшую и обходительнейшую хозяйку.

— Ура! Ура! Ура! — дружно скандировали гости, а Гигла бдительно следил, чтобы звонкие хрустальные фужеры не оставались пустыми и единой минуты.

Лица гостей раскраснелись, голоса стали громче, а шутки все острее и соленее, и даже присутствие супруги начальника больше не сдерживало.

— Минутку внимания, господа! Минутку внимания! — стучал вилкой о горлышко дорогого графина духанщик.

Сердце хозяйки так и обмерло, и она едва сдержалась, чтобы не вырвать из его рук вилку: разобьет ведь, деревенщина неотесанная!

— Ну, говори, духанщик. Что у тебя?

— Сюрприз, милейшая госпожа! Сюрприз!

Мэри захлопала в ладоши:

— Господа-а! Господа-а-а! Сю-у-у-рпри-из!

Гигла сделал знак рукой, и розовощекая Лейла внесла на огромном блюде жареного поросенка.

Все давно были сыты, но поросенок был так заманчив, что вздох «О-о-о!» был громким и единодушным.

Вчера еще задорно резвившееся и пронзительно визжавшее беззаботное дитя природы было искусно украшено петрушкой и салатом. Потешная мордочка лежала на скрещенных серебряных головках двух бутылок шампанского. Казалось, стоит лишь цыкнуть на этого смуглого, лоснящегося жиром нахала, который уютно устроился на столе, и он вскочит, застучит по столу резвыми копытцами, замечется туда-сюда, роняя бутылки и опрокидывая тарелки. Вот только в спине у поросенка торчал какой-то нарядный флажок.

— О! Как это мило с твоей стороны, Гигла! — прижал руку к сердцу и потянулся к шампанскому Внуковский.

— Я так люблю шампанское, — закрыв глаза от удовольствия и явно любуясь собой, сказал капитан, — что готов просадить на этом благородном напитке всю свою премию! Все пять тысяч, полученных за этого абрека! Как его… Ну, в общем, премию… Вы знаете, госпожа Бакрадзе, наш милый духанщик за то, что я поймал этого абрека… как его… каждый день встречал меня на пороге своего духана… бокалом шампанского… со льда.

Капитан было начал сдирать с горла бутылки серебряную бумагу, но его остановил сидевший напротив Иван Сокол:

— Не спешите, дорогой капитан, приступать к призу, он еще требует выкупа!

Внуковский полез в карман за бумажником.

— Нет, нет, не то.

Зычно хохотнул Бакрадзе, колокольчиком рассыпался ласковый смех Мэри.

— Теперь я могу смело сказать, — зарокотал густой бас Бакрадзе, — что вы, наш дорогой герой, прошли еще не все испытания!

Он кивнул головой: взгляните-ка на автора сюрприза.

Лейла отступила, и из-за нее с турьим, изогнутым, как молодая луна, рогом к столу шагнул Гигла. Поднеся рог к самым глазам, будто бы близоруко вглядываясь в надпись, выгравированную на ободке, Гигла прочитал: «Герою русско-японской кампании — в память о службе на Кавказе…»

— Ай да Гигла!

— Ай да духанщик!

Бакрадзе, несколько раз вместе со всеми ударив в ладоши, встал и поднял руку, требуя тишины.

— Дорогой друг наш капитан Внуковский! Прежде чем ты примешь этот рог, я хочу сказать тебе несколько слов о нем. Этот обычай — вручение почетного рога с вином — идет от далеких предков. Когда-то отличившемуся в походе, в сражении на всенародных торжествах встречи в знак особой чести преподносили почетный и памятный рог как символ того, что герой был храбр и непреклонен, силен и ловок, бесстрашен и горд, как украшение наших гор — великолепный тур. Сегодня вас удостоили этого почетного и памятного рога! Примите его, дорогой капитан!

«Ай да духанщик! — с восхищением подумал Сокол. — Ай да старый лис! Если он догадался наполнить рог собственным вином, нашему герою не устоять».

Сокол первым вскочил и, приглашая остальных, первым начал приговаривать традиционное:

— Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!

Глоток за глотком капитан начал опустошать вместительный рог.

Выпив его, какое-то время смотрел на всех ошалелыми глазами, глупо улыбаясь и часто, запаленно дыша, а потом с чувством прижал к губам, осыпая поцелуями, ручку хозяйки.

— Если ваш муж, а наш любезный хозяин и начальник… — оторвался наконец он от рук дамы и, обращаясь ко всем, воскликнул патетически: —… сдержит свое слово, я покажу вам всем настоящий спектакль!

— Что вы имеете в виду, господин капитан? — кашлянул в кулак Бакрадзе.

— Распорядитесь доставить сюда моего пленника.

— Хубаева?

— Да!

Бакрадзе замялся. Видно, сейчас это предложение не показалось ему столь безобидным, как несколько дней назад, при разговоре с капитаном…

— Не бойтесь, — усмехнулся Внуковский. — Не уйдет. Одна из семи пуль, — он подмигнул офицерам, — достанет…

Бакрадзе продолжал пощипывать ус, раздумывая.

— А что, господа? — крикнул Сокол. — Это действительно обещает быть интересным. Капитан — настоящий мастер развязывать языки этим дикарям.

— Может, все-таки в другой раз, господа? — сказал Бакрадзе. — Тем более с нами дама…

Но Мэри вдруг удивила мужа:

— Ростом, милый! Я тоже хочу взглянуть на этого абрека… О нем столько всяких легенд! Княгиня Цагарели мне говорила, что он недурен собой, этот разбойник.

— Есть случай проверить вкус княгини, — не очень умно, но кстати пошутил подпоручик.

Офицеры дружно рассмеялись.

— Я думаю, не стоит все-таки портить ужин, капитан, — нахмурился было Бакрадзе.

— Выходит, дорогой Ростом, — перешел границы обычной субординации Внуковский, — ты прощаешь этому дикарю то, что он поднял на тебя руку?

— Как? — ахнули офицеры.

— Не может быть! — воскликнул и Иван Сокол, хотя прекрасно знал, что во время одного из допросов узник, до того как ему вывернули руки жандармы, успел отреагировать на удар Бакрадзе — и уездный с неделю носил на голове повязку.

Горечь неутоленной обиды, о которой Бакрадзе напомнили принародно, пересилила. Он подошел к телефону:

— Барышня! Это Бакрадзе. Вызовите мне тюрьму. — Левый ус уездного нервно подергивался. Короткая шея побагровела от съеденного и выпитого. — Поручик Кипиани, немедленно доставьте ко мне Хубаева. Что? Мало двух конвоиров — пошлите трех. Исполняйте!

— Ура! Ура нашему хозяину! — сделал вид, что хмель изрядно ударил ему в голову, капитан Сокол.

— Ура-а-а! — подхватили гости, вновь устраиваясь за столом.

Духанщик с готовностью и проворством наполнил бокалы.

— Пожалуй, я приглашу тебя, Гигла, к себе на службу, — оценил расторопность духанщика уездный начальник.

— Премного благодарен, ваше превосходительство. Почту за честь всегда служить вам.

Ростом Бакрадзе, несколько успокоившись и желая остановить поток жарких слов, обрушенных капитаном Внуковским на голову супруги, встал с рюмкой в руке:

— Господа офицеры! Предлагаю выпить за то, чтобы уже в этом году мы очистили вверенные нашим неусыпным заботам Горийский и Душетский уезды от разбойничьих банд! Выражаю твердую уверенность, что все вы, как наш бесстрашный капитан Внуковский, герой сегодняшнего торжества, переловите главарей этих банд и сами банды развеете, как пыль по ветру!

— Ура-а-а! Многая лета нашему уездному начальнику!

— Я хоть сейчас готов выступить в горы, — бил себя в грудь подпоручик. — Ты веришь мне, Иван?

— Верю. Отчего же не верить? Пей лучше да закусывай! — смеялся Сокол, косясь на дверь в гостиную. В любую минуту могли появиться конвоиры с Васо, и с этой минуты ему нужно было держать в поле зрения всех — и друзей, и врагов.

В прихожей застучали сапогами солдаты.

— Погодите тут, — остановил их в дверях Гигла. — Грязи понатащите. Этот, что ли, абрек Хубаев?

— Он самый, — кивнул один из конвоиров, глядя на стол, на котором горой лежали окорока, сыры, куски ветчины, жареные куры, стояли бутылки с вином, на полу горбились корзины фруктов.

— Поешьте пока, — милостиво разрешил Гигла, и конвоиры с готовностью поставили в угол винтовки. — Можете выпить… А ты, — скомандовал он арестанту, — проходи вперед, да не греми кандалами — там дама, еще испугаешь…

Васо медленно, хмуро взглядывая на толстого, краснолицего хозяйского слугу — за кого еще он мог принять Гиглу? — двинулся по коридору.

— Сюда, налево, — подсказывал тот, поддерживая арестанта за локоть.

Щурясь от непривычно яркого света, Васо сделал несколько шагов. В длинном пустом коридоре хозяйский слуга вдруг придвинулся к арестанту вплотную:

— Васо, слушай внимательно. Мы постараемся сегодня, сейчас, освободить тебя. Вот тебе пистолет. — Браунинг мягко скользнул в карман штанов. — В магазине семь пуль. Но стрелять лишь в крайнем случае. Среди офицеров есть свой. Остальное по обстановке. Ничем не выдай себя… — Распахнув двери гостиной, Гигла подтолкнул арестанта: — Шагай, вор, вон к той стене, где нет ковра.

Васо, глядя исподлобья на офицеров, прошел к стене и повернулся лицом к столу. «Все ясно, — подумал он. — Уездный решил показать меня каким-то своим гостям».

«Ага, старый знакомый! — узнал он Внуковского. — Новый мундир напялил, Георгиевский крест нацепил. Неужели за меня ему этот крест дали? Быстро».

Внуковский между тем встал из-за стола и с рюмкой в руке подошел.

— Говорят, Васо, ты на допросах у господина Бакрадзе не сказал ни одного слова?

— Отчего же? — усмехнулся Васо. — Мы очень мило беседуем. Правда, я в кандалах перед ним стою, а он в кресле развалится.

— А ты, — не выдержал Бакрадзе, — хотел бы тоже в кресле сидеть?!

Васо вскинул крутую бровь, на которой запеклась кровь:

— Смотри сам, капитан, какая у нас с ним может получиться миленькая беседа. Он думает, что со своим псом дворовым говорит, а я должен думать, что я с человеком говорю.

— Ишь оклемался! — прорычал, багровея, Бакрадзе. — Мало, видно, тебя стегали.

Васо вздохнул и отвернулся.

— Не горячитесь, уважаемый Ростом, — остановил начальство Внуковский. — Ну зачем же срываться на грубость? Васо Хубаев, по рассказам его товарищей абреков, храбрый, но не безрассудный человек. Он знает, что нам ничего не стоит кинуть в тюрьму, в какую-нибудь холодную камеру, где по колено воды, его старенькую мать, его отца, его младшего брата. Знает, что мы можем оставить его в покое, а их помучить у него на глазах. Государь император дал нам право огнем и мечом искоренять не только разбойничьи банды, но даже само вольнодумие. Не так ли?

Внуковский сделал вид, что он только сейчас обнаружил на лице, на шее, на обнаженном плече узника следы побоев. Поморщился:

— Ну как это вы, дорогой Ростом, допустили, чтобы Хубаева избивали, как последнего бродягу? Зачем? Мужественный человек, он выдержит ваши побои и будет думать о нас, цивилизованных людях, как о дикарях. Надо было попытаться разъяснить ему, что цель, которую он поставил перед собой, не достойна ни его мужества, ни его ума, ни его храбрости. Я, к примеру, попросил бы для Васо Хубаева офицерские погоны. Разве он не доказал, что умеет с блеском проводить боевые операции? С меньшим числом людей, с худшим вооружением.

Бакрадзе недоумевающе хмыкал в кулак. «Еще только морали не читал мне этот зазнайка! Ну, хорошо, он в фаворе сейчас у военного губернатора. Но не до такой же степени, чтобы учить меня, старого служаку? Или это и есть обещанный спектакль?»

— Нет, нет, уважаемый Ростом, — продолжал разгуливать перед Васо Внуковский, в самом деле будто протрезвев, и Мэри опять с интересом следила за ним. — Вы поступили неверно. Вы должны были оказать ему, как воину, достойные его почести. Давайте, друзья, окажем их хоть сейчас! Пусть с запозданием, но все-таки окажем.

— Ну, где наш виночерпий? — возвысил голос Внуковский. — Окажем командиру абреков почести. Поднесите ему такой же рог, как недавно поднесли мне.

Гигла принес новый рог. Он держал его перед капитаном обеими руками, отставив от себя, чтобы нечаянно не облиться.

— О, неприлично же пить в кандалах! Я думаю, Васо Хубаев правильно поймет наш дружеский жест.

Васо пожал плечами. Дескать, поступайте, как вам угодно, мне все равно.

— Где ключи от кандалов?

Гигла передал рог Мэри и опять кинулся в прихожую, к конвоирам.

— Расстегните ему кандалы! — приказал Внуковский.

Гигла с готовностью бросился выполнять приказание.

Госпожа Бакрадзе держала рог, испуганно ежась под взглядом абрека. Она было намерилась подать ему рог, но от стола ее стегнул резкий окрик мужа:

— Мэри!

Внуковский усмехнулся: что поделаешь, дескать, если начальству не даны тайны психологического воздействия на человека?

— Духанщик!

Гигла принял из дрожащих рук Мэри рог.

— Конечно, ты, абрек, не стоишь моего прекрасного вина. Ему больше сотни лет. Но если герой японской войны, схвативший тебя, как птенца, угощает, я молчу… Не все ли равно мне, кто пьет, если за вино уже заплачено? Так что пей! Пей.

Васо взял рог.

— Теперь ты, Васо Хубаев, видишь, — подхватил Внуковский, — как поступает настоящий солдат! Он не унижает противника. Выпей и расскажи, что у тебя на душе. Может быть, пока ты был в тюрьме, ты что-то решил изменить в своей судьбе, в своей жизни. Если нет, не буду скрывать, тебя ждет смертная казнь.

Васо задумчиво держал рог в руках.

Пока все идет неплохо. Пистолет — если в нем действительно семь патронов — сослужит ему верную службу. Он прикончит этого тонконогого, болтливого ублюдка, который устроил в доме Ольги засаду. Если же нет, то он хотя бы попробует хватить его пистолетом по голове — и такой удар может стоить этому тщедушному щеголю жизни. А что потом? Окна далеко. Пока он бежит к ним, любой из оставшихся всадит в него пулю, а то и две. Впрочем, нечего умирать раньше смерти. Если кто-то из офицеров действительно свой, то их уже с этим духанщиком трое. Трое против шестерых — не так уж и плохо, если развернуться. А может быть, все-таки не пить? Такой рог при неделе бессонных ночей, истязаниях и недоедании может лишить сил. Тогда зачем краснолицый старик подчеркнул: «Так что пей, пей!»

Он поднял рог к губам — и чуть не поперхнулся от неожиданности: умница старик угощал его подкрашенной водой. А его давно сжигала жажда.

Васо, не отрываясь, медленными глотками опустошил рог.

— Вино у тебя действительно прекрасное, старик, — сказал он, вытерев тыльной стороной ладони усы и губы. — Не зря ты живешь на свете.

— Спасибо! — шутливо раскланялся с ним Гигла. — Хоть от абрека услышал добрые слова.

— Ты говори, да не заговаривайся, духанщик, — рыкнул на него Бакрадзе.

Васо не преминул воспользоваться этим:

— Ну что я могу сказать вам, господа, в благодарность за честь, оказанную мне по осетинскому обычаю? Вы только сейчас из уст этого господина, — он кивнул на Бакрадзе, — слышали, где начинается и кончается для нашего брата, бедняка, правда. «Ты говори, да не заговаривайся»… То есть всяк помни свое место. А ведь духанщик уже не бедный человек. Если он сумеет схватить под уздцы коня своей судьбы, он не только будет вино подносить, но и диктовать правила жизни. Не так ли?

Офицеры возмущенно зашикали:

— Капитан! Заткните рот этому бродяге!

— Не превращайте наш пир в митинг, Внуковский!

— Может быть, все-таки лучше заведем граммофон? Ваш сюрприз, Внуковский, явно не удался.

— Тише, господа! — возвысил голос Внуковский. — Все еще только начинается. Неужели у нас не хватит терпения выслушать последнее слово вожака… этих… как их там… мстителей? Итак, господа! — Он несколько раз хлопнул в ладоши. — Слушаем Хубаева, господа!

— Что я должен вам сказать? — презрительно глядя на капитана, видимо уже догадываясь о задумке врагов, бросил Васо.

— Как что? — В голосе Внуковского уже открыто зазвучали ядовитые нотки. — Вы видите, что вы не на допросе. Потому можете свободно изложить свою программу. За что вы воюете? Может быть, вы и ваши боевые друзья правы, а нам давно следует снять погоны и отказаться от присяги его величеству императору? Ну!

— Прошу меня не погонять, я вам не мерин, капитан!

— Господин капитан!

— Какая разница? От того, что я назову вас господином капитаном, — усмехнулся Васо, — у вас не прибавится еще одной звездочки!

— Ох и срезал он вас, Внуковский! — хохотали офицеры. — Кончайте этот митинг. А то, не дай бог, еще раз попадете к нему на крючок.

Весь лоск разом слетел с капитана. Его лицо покрылось белыми и красными пятнами.

— Ты, мразь! — подскочил он с кулаками к Васо. — С тобой пытаются разговаривать по-человечески, а ты…

Бакрадзе мрачно положил перед собой пистолет, и это удержало Васо, уже готового обрушить в лицо противнику тяжелый кулак, а потом выхватить из кармана оружие.

— Что я? — горько сказал Васо. — Вы — сливки общества! Что вы хотите услышать от того, кого привыкли считать рабочим скотом? Что я могу сказать вам умного, если я до сих пор видел только свой аул, свою саклю да эти горы? Какую программу я могу развернуть, когда я ни единого дня не держал в руках книжки? И все же я скажу. Все это потому, что вы и такие, как вы, пригнули меня к борозде, чтобы я не видел иного мира. Вы пригнули меня к земле, чтоб я и не хотел знать иной жизни, чем эта, с рожденья до гроба. Вам нужна моя программа? Уничтожать вас, нахлебников и кровопийц — вот моя программа!

— Замолчи, пес! — взвился Внуковский, выхватывая пистолет.

— Только не это! Только не это! — Закрыв лицо руками, визжа, как будто ее режут, Мэри бросилась к мужу.

Внуковский опомнился и кинулся к ней успокаивать и просить прощения.

— Герой! — презрительно кинул вслед ему Васо. — Много ли надо храбрости идти с пистолетом на безоружного?

— Замолчи!

— Не ты ли только что просил меня говорить?

— Замолчи! Или я убью тебя.

— Вот и все твое геройство — пустить пулю в безоружного! Прикажи лучше подать мне простую палку, а себе оставь саблю. Если поразишь меня, я не буду роптать на судьбу. А если ты трус — стреляй!

— Ишь как заговорил! Я бы с радостью всадил в тебя пулю, но тебя велено повесить. Твой народ должен увидеть тебя болтающимся на веревке! Понял? — Внуковский мстительно прищурился. — Эй, конвоиры!

Но на этот крик в гостиную вбежали Габила и Ольга. В руках у них было по два пистолета.

— Руки вверх! — гаркнул Габила.

Лица офицеров, вытянулись. Ахнув, упала в обмороке на ковер Мэри.

Браунинг послушно лег в широкую ладонь Васо.

Теперь вдвоем с Габилой они держали под дулами пистолетов бледных от неожиданности участников бесславного пира, а Ольга сноровисто опустошала офицерские кобуры.

— Всем лечь на пол! Вниз лицом! — скомандовал Габила. — Кому дорога жизнь, с этой минуты полчаса не шевелиться. Каждый, кто поспешит, расстанется с жизнью раньше, чем встанет на ноги. Окна под прицелом, ясно?

— А вы, господин уездный начальник, пойдете с нами, — сказала Ольга. — Вам можно встать.

— Что в-вы хотите от м-меня-а? — заикаясь от страха, спросил Бакрадзе.

— Скоро узнаете!

— Пошли. — Габила махнул рукой Васо.

— Минутку! Телефон! — Васо бросился к аппарату, оторвал трубку и сунул ее в карман. — На память!

Уже сидя между Васо и Ольгой в своем крытом возке, Бакрадзе снова с дрожью в голосе спросил:

— Чего вы хотите от меня? Куда вы меня везете?

— Не скули, — сурово сказал сидящий напротив Габила. — Нам не нужна твоя паршивая жизнь. Проводишь до окраины Гори. Ясно?

Габила высунулся из возка, крикнул кому-то из дружинников, устроившемуся на козлах:

— Трогай!

Глава семнадцатая

1

Полковник Альфтан рвал и метал. Его можно было понять: в Тифлис, в канцелярию генерал-губернатора, уже ушла депеша, в которой он сообщал о первом успехе в борьбе с нарушителями спокойствия во вверенном ему округе — поимке одного из опасных бандитских вожаков, — и на тебе!

Он вызвал к себе всех старших офицеров уездной военной управы.

— Ну, как это произошло?

Бакрадзе, Внуковский, Сокол, начальник тюрьмы поручик Кипиани стояли навытяжку, не смея смотреть начальнику в глаза.

— Долго я буду ждать объяснений?

Полковник выскочил из-за массивного стола. Внимательный глаз заметил бы сразу, как Альфтан старался походить на императора: те же тщательно ухоженные усики, та же крохотная, клинышком, бородка; такая же длинная сабля, на которую он, отставив ногу, картинно опирался.

— Поручик Кипиани! Я слушаю вас!

— Ваше превосходительство… — Поручик сжался, словно стоявший рядом грузный Бакрадзе мог ударить его — А что я могу сказать? Я всего лишь выполнял приказ.

— Все мы выполняем приказы, — сузил глаза Альфтан. — Только одни думают, прежде чем исполнить, а другие… Одним словом, я жду подробностей.

Альфтан кивнул адъютанту: «Записывайте», а сам заходил по кабинету, мягко, по-кошачьи, шагая по ворсистому ковру.

— Ну, что же вы молчите, поручик?

Кипиани старательно, словно у него кость в горле застряла, прокашлялся и наконец заговорил:

— Я уже собирался уходить, давал последние указания старшему надзирателю. Вдруг звонок. Господин Бакрадзе велел доставить к нему абрека Хубаева. Я послал двух конвоиров. Я говорил господину Бакрадзе, что водить арестованных в частный дом, хотя бы и самого уездного начальника, не положено.

— Так почему же вы, черт вас побери, нарушили инструкцию?

— Господин Бакрадзе настаивали.

— Пойдете под суд, поручик.

— Слушаюсь.

— Ну! — Альфтан заложил руки за спину и, похрустывая длинными тонкими пальцами, встал перед Бакрадзе. — Что вы нам скажете, Бакрадзе?

— Господин полковник! Кто мог предположить, что абреки устроят такой неожиданный набег? Со мной в доме было семь офицеров.

— Я не об этом, любезнейший. Почему вы приказали доставить арестанта в частный дом?

Бакрадзе била мелкая дрожь, на его толстой шее, на лбу, на обвисших дряблых щеках выступил пот. «Что ж ты, герой японской кампании, молчишь?» — бросал он выразительные взгляды на Внуковского, тот же упорно смотрел на поясной портрет императора, что висел на стене за рабочим столом военного губернатора.

— Я жду, Бакрадзе. Жду.

— Я все сказал, господин губернатор.

— Так ли это? — Серые маленькие глазки Альфтана мстительно сузились.

— Так точно, — как мог, вытянулся уездный.

Полковник приблизил свое лицо к лицу Бакрадзе, словно пытаясь заглянуть в самую глубину зрачков уездного, как будто там и пряталась правда об этом происшествии. Потом медленно, сквозь зубы, процедил:

— Так по-че-му же ты, жир-на-я свинья, не ска-жешь мне, за сколько ты его продал нечаянным «освободителям»? Говори!

— Не было этого, господин губернатор. Не было этого, — залепетал, исходя потом, Бакрадзе.

Сокол решил выручить уездного начальника. «Если удастся это, — подумал он, — можно будет с лихвой использовать доверие Бакрадзе».

— Разрешите, господин полковник! — Он лихо щелкнул каблуками.

— Что у вас, капитан?

— Капитан Внуковский, взявший этого абрека, обещал господину Бакрадзе, что публично развяжет ему язык. Вот и…

— Что «вот и»?

— Вот и решили поговорить с абреком еще раз.

Альфтан усмехнулся:

— И для этого с абрека сняли кандалы? Так? Кандалы ему мешали говорить? Так?

Сокол смешался. Не так-то прост, оказывается, их губернатор, если и до разговора с ними знает, что с Хубаева были сняты кандалы. Значит, кто-то из беззаботных господ офицеров уже побывал в губернаторском доме. Кто бы это мог быть? Может, и его, Сокола, визиты в духан Гиглы не остались незамеченными?

Но опасения Сокола оказались напрасными. Губернатор еще какое-то время покричал на них и закончил тихим, свистящим голосом:

— Даю вам, Бакрадзе и Внуковский, неделю. Если вы за это время не вернете вашего абрека в тюрьму, пеняйте на себя. А теперь слушайте меня внимательно. — Губернатор сделал знак адъютанту: это писать не надо. — Местные князья Амилахвари, Цагарели, Цицнакидзе получили мое указание создать в противовес отрядам абреков свои… отряды. У них нет воинского опыта, дисциплины, выучки, не хватает оружия. Будете вместе с ними заниматься этим, пока в горах не останется ни одного абрека. Против крупных банд по вашим сигналам я дам войска. Но только против крупных банд. Ясно?..

Внуковский поднес к губам шашку:

— Клянусь честью, господин губернатор, мы разгоним это стадо…

— Оставьте, капитан, — вяло махнул рукой Альфтан недавнему любимцу.

— А как же дела уезда, господин губернатор? — растерялся Бакрадзе. Перспектива лично участвовать в стычках с абреками его обеспокоила.

— Что с уездом? — снял с рукава пылинку губернатор. — Сдайте дела капитану Соколу… Вам предстоит завоевать право на… должность.

Сокол вздохнул облегченно, и это, видно, не ускользнуло от взгляда губернатора.

— А вы, капитан Сокол, не обольщайтесь своим неожиданным взлетом. Просто у меня сейчас нет более опытных администраторов-офицеров. Вам бы тоже понести наказание: вы же участвовали в этой попойке и не предотвратили ее!

— Так точно, господин губернатор!

— Вас извиняет лишь то, что вы в этот момент не были облечены никакой официальной властью, кроме власти мундира. А о ней, к сожалению, вы, как многие, забыли… Все, господа. Прошу еженедельно докладывать о всех крупных акциях. Ясно?

Четверка щелкнула каблуками.

— Прощайте.

Почтительно склонив головы, офицеры покинули губернаторский кабинет.

У подъезда, перед тем как устроиться в своих экипажах, несколько замешкались.

— А что, господа, не заехать ли нам по случаю траура в ресторан? — предложил Сокол, усмехнувшись. — Или у нас нет повода пропустить по стаканчику?

— Оставьте, капитан. Не время для шуток, — скривился Бакрадзе, натягивая перчатки на толстые, как обрубки, пальцы. — Я думаю, нам с Внуковским нужно сегодня отправляться в дорогу. Губернатор проверит, как мы выполнили его приказ, можете не сомневаться.

— Да, да, — напустил на себя деловой, озабоченный вид недавний герой.

«Долгонько теперь тебе придется смывать со своей репутации это пятнышко, — удовлетворенно подумал Сокол. — Глядишь, и схлопочешь давно заработанный кусок свинца».

Сокол не мог понять: почему абреки не уложили их на той пирушке? Даже Васо Хубаев за измывательство над собой мстить не стал. Почему?

Он направился к своей пролетке.

Бакрадзе окликнул:

— Капитан Сокол, я бы и вам посоветовал не в ресторан сейчас нацеливаться, а в канцелярию. Вы не забыли, что дела по уезду поручено сдать вам?

— Ах да! — вспомнил тот. — Видит бог, я не рвался к власти. Но по-моему, и это не повод, чтобы отложить ужин.

2

Духанщик, увидев капитана, на сей раз не поспешил, как обычно, к его столику. Он цыкнул на курильщиков: «Эй, джигиты, дымить можно и на улице!» — подтолкнул незлобиво своего глухонемого слугу и покачал головой, уперев, как добродушная хозяйка, руки в бока, — мол, ты только взгляни, дорогой, сколько у тебя заваленных грязной посудой и объедками столов, тут же приличному человеку даже присесть негде! — и лишь потом подошел к Соколу Молча и сосредоточенно сменил скатерть. Принес цветы. Опять ушел.

«Молодец, — отметил капитан. — Есть выдержка, есть. Должен же радоваться, чертяка, что подзаработал на мне, что все шито-крыто. Уж, верно, не без его помощи узнали абреки, когда, куда и зачем приведут Васо Хубаева конвоиры. Если бы он тут был ни при чем, то его, Сокола, пистолет в руках абрека наверняка заговорил бы. По крайней мере, вряд ли упустил бы гордый осетин возможность рассчитаться с оскорбителем. Это первое. А второе — кто-то же накачал конвоиров до положения риз. Кто? Служанка? Очень ей нужно угощать безденежных солдат! Если уж случилась возможность припрятать с барского стола бутылку-другую дорогого вина, она бы не стала тратить его на солдат. Тогда кто это сделал?»

Нет, он не ошибся, связав судьбу с этим духанщиком.

Губернатору, конечно, сейчас не до расследования обстоятельств дела: в горах опять совершено нападение на военный обоз. Но придет пора, и губернатор наверняка захочет разобраться, как стало возможным дерзкое похищение опасного преступника. Дом Бакрадзе находится в расположении казарм. Здесь без умысла не обошлось. Этого только окончательный дурак не заметит.

Капитан, делая вид, что думает о своем, прислушивался и присматривался к тому, что происходило вокруг, о чем говорили люди. Пусть сам он, когда оказывался один на один с местными жителями, объяснялся с ними с величайшим трудом, прибегая больше к жестам, чем к словам, служба на Кавказе научила схватывать суть того, о чем говорили и грузины, и осетины между собой.

Оживленная группа молодых осетин через столик от него явно обсуждала освобождение Хубаева.

Уже знают. От кого? От Гиглы? Тогда ему вряд ли стоит спешить с сообщением, ради которого он явился. «Неужели этот старик всего лишь духанщик? Неужели к появлению абреков он не имеет никакого отношения? Неужели только деньги заставили его взять пистолет? Но если так, то с таким же успехом он возьмет бблыную сумму, чтобы донести на меня».

Когда Гигла появился около него с полным подносом и стал неспешно устраивать на столике зелень и бутылки, шашлык и соусницы, лаваш и рюмки, капитан повел бровью в сторону горцев:

— Откуда, любезный Гигла, они знают о побеге?

— Я сам гадаю, господин капитан. Видно, солдаты-конвоиры или служанка. Больше некому. — Он на минуту задумался. — Впрочем, могли и ваши… из тех, что лежали… на полу.

Сокол почувствовал, как в нем шевельнулось раздражение. «Черт возьми, ведь и я тоже, как последний трус, лежал на пыльном ковре!»

— А не ты ли, милейший, просветил их?

— Нет, господин капитан, я скорее просвещу их о том, чей пистолет попал в руки абрека. — Он усмехнулся: — А то, не дай бог, как бы с вами не случилось какой беды. Чего только не бывает в наших горах: то лошадь некстати оступится, то камень с горы свалится…

— Что так?

— Очень вы мне пришлись по душе, не то что этот хвастун, который ног под собой не чует…

— Ну, если так, — понизил голос капитан, — то сообщите нашему «крестнику», что на охоту за ним отправились и тот, кому вы вчера подносили почетный рог, и тот, кто был у нас бездарным тамадой. — И вдруг возвысил голос, придирчиво отодвигая шампур: — Что ты, духанщик, совсем совесть потерял? Вчерашний шашлык подсовываешь!

— Не извольте гневаться, ваше благородие господин капитан. Сейчас заменим самым свеженьким, — низко склонился, пряча под кустистыми, широкими бровями довольные глаза, духанщик. — Все будет в лучшем виде.

…Капитан Сокол еще доедал шашлык, разрывая мясо крепкими молодыми зубами, а какой-то низкорослый горец с глубоко посаженными решительными глазами, перебросившись с хозяином двумя-тремя словами, вышел из духана и прыгнул в седло. До окраины он ехал вяло, будто клевал носом после съеденного и выпитого в духане, а лишь оказался за городской чертой — гикнул и помчался вперед, низко пригнувшись к луке седла.

Глава восемнадцатая

Отправленные Нико на связь с отрядом Габилы Дианоз, Авто и Асланбек отдыхали у знаменитого родника.

— Значит, здесь уложила Ольга пристава? — спросил Авто.

— Здесь, здесь, — отозвался Дианоз неохотно.

— И ты Коциа голову тут снес?

— Здесь.

— Что же ты не пожалел родника?

Дианоз, недоумевая, поднял голову.

Авто хитро прищурился, подмигивая Асланбеку:

— Мы, значит, преспокойно попиваем воду, а в ней ядовитая кровь этой змеи Коциа?

Дианоз чертыхнулся:

— Креста на тебе нет, Авто! Как ты можешь так говорить?

— А ты что, до сих пор крови боишься?

— Я крови не боюсь. Мне жалко, когда невинная кровь льется.

— Тихо, — сдвинул брови Асланбек и поднял руку. — Кажется, кто-то скачет…

Все трое мгновенно кинулись за камни, сняли винтовки с предохранителей, расстегнули патронташи, устремили взгляд на дорогу.

Через несколько минут взмыленная лошадь вынесла на пригорок едва державшегося в седле от усталости всадника.

— Стой! — выскочил на дорогу Асланбек.

Всадник натянул поводья. Под башлыком виднелись ввалившиеся от многочасовой скачки глаза.

Неизвестный увидел дула еще двух нацеленных в него винтовок и, не говоря ни слова, стал слезать с лошади.

— Кто такой? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, попробовал остановить его Асланбек.

Но горец, отстегнув и бросив к ногам ремень с шашкой, пошатываясь, однако уверенно, как и положено местному жителю, пошел к роднику. Не обращая внимания на глядящие на него дула винтовок, он припал к роднику и, обжигая горло ледяной водой, долго пил. Затем встал перед родником на колени и плеснул воды в лицо, на шею.

Когда путник, по-прежнему не обращая внимания на озадаченных его поведением абреков, размотал башлык, Авто ахнул:

— Ахмет! Ты!

— Я, — качнул головой путник, опрокидываясь в траву и раскидывая руки.

— Это же Ахмет Маргиев! — обрадованно объяснил товарищам Авто. — Вот было бы делов — чуть своего не подстрелили!

Радовался и Ахмет.

— Два дня вы мне подарили, джигиты. Теперь могу и домой на часок заглянуть. Знаете ли вы дорогу в хачировский лагерь?

— Ну, я знаю, — сказал Авто.

— Тогда не тратьте времени даром. Верный человек велел сообщить Габиле, что скоро на этой дороге надо ждать важных гостей.

— Кого бы это? — усмехнулся Асланбек.

— Век будешь гадать — не отгадаешь!

Ахмет ослабил подпруги, снял повод и, стреножив, пустил коня попастись на лужайку.

— На помощь князьям Амилахвари и Цицнакидзе едут два опасных туза: начальник уезда Бакрадзе и его правая рука капитан Внуковский.

— Этот капитан нашего Васо в засаде взял. Есть случай пощекотать ему ребра, — погладил эфес сабли Асланбек.

— Он взял, он и упустил.

— Что ты говоришь? Повтори.

— То и говорю, — довольно повторил Ахмет и широко улыбнулся друзьям. — Отбили Васо. Габила с Ольгой увезли его к себе.

— Да ты знаешь, какую ты нам радость привез! — закричал Дианоз. — Хочешь, саблю тебе отдам? Не много таких в Ксанском ущелье. Брат, умирая, мне ее завещал, а я тебе ее подарю — хочешь?

— Носи на страх врагам свою саблю, — сказал Ахмет. — У меня к моей рука привыкла.

— А мы тебя, дорогой, — обнял Ахмета Авто, — чуть не подстрелили.

— Я так думаю, друзья, — решительно сказал Дианоз, — нам к Габиле нужно с этими «птичками» прибыть. Пусть Васо с ними потолкует. То он у них в гостях был, теперь они у него побудут. Ты знаешь, Ахмет, нас ведь и послали, чтоб об Ольге узнать… А оказывается, она вон где!

— Значит, двойная удача? И Васо освобожден, и в торока можно кой-кого положить?

— Точно.

— Русские в таких случаях говорят, — радовался Авто, — на ловца и зверь бежит.

— Русские и другое говорят, — высказал опасение Ахмет. — Не хвались, едучи на рать… Вас всего трое, а эти «птицы» вряд ли поедут без охраны.

— Но ведь они-то не знают, что нас трое, — заметил Асланбек. — В засаде один троих стоит.

Ахмет отдохнул еще с полчаса и снова вскочил в седло.

— Да будет с тобой святой Уастырджи![18] — напутствовали его друзья.

— Удачи и вам. Только советую от родника вперед выдвинуться, в лесок. Я от усталости и спешки не разглядел вас за камнями, а у них может поострее глаз оказаться. В лесу надежнее будет.

Вечерело.

Друзья перекусили и перекурили, по очереди отползая в глубь леска, по очереди поспали, чтоб в дозоре не дремалось, а на дороге по-прежнему было пустынно.

Протащился, покряхтывая и ворча на плохо смазанную тележку, хромой старик, и снова никого.

— Если засветло не появились, — сказал Авто, — то теперь уже вряд ли появятся.

— Почему?

— Боятся они по ночам ездить.

— Сам так решил? — хмыкнул Асланбек. — Ты подумай, разве этим тузам надо, чтобы вся округа знала, что они к Амилахвари явились?

— А бог их ведает!

— То-то и оно.

Им выгоднее неприметно проскочить и свои черные дела тайно делать.

— А может, и верно.

— Я по князю сужу, — сказал Асланбек — Он только на праздники и ездил засветло, чтобы нарядом да кабардинцем тонконогим покрасоваться. А если по делам — все на ночь глядя, чтоб никто не помешал…

— Какие у него дела, у твоего князя?

— А ты думаешь, зря его Черным Датико прозвали? Как бы не так. Этот князь немало времени в ночных засадах провел, чтоб состояние сколотить…

— Ах он, собака! — слушая разговор друзей, не выдержал Дианоз.

— Собака и есть, — согласился Асланбек. — Да еще какая! Ты бы видел, как он с Цицнакидзе лобызается при встрече! Друзья — водой не разольешь… А сам ночами гонял нас лес у того воровать…

— Вот это сосед! Вот это по-княжески! То-то я слышал, и мы его карман чужим лесом набивали… Выходит, он нас ворами сделал?

— Выходит…

Асланбек поправил винтовку, лег поудобнее.

— Если бы знать, что нас ждет! А то явится гостья, что и разглядеть ее не успеешь. Как подумаю об этом, горько становится за прожитое… Некому будет и добром вспомнить…

— Это ты про какую гостью? — засмеялся, видно недослышав, Авто — Если с косами, то чего же о смерти заговорил?

— У невезучего и в праздник живот болит… Я говорил о гостье, о которой мечтать не приходится: сама находит.

— Это ты про смерть, что ли?

— Слава богу, смекнул!.. Так вот я и говорю… — Асланбек повернулся к невозмутимо слушавшему Дианозу. — Порой так стыдно становится за то, что успел натворить, сам бы себе кинжал всадил по рукоятку. А князья? Сами убьют, сами же и поминки справят. Ох и насмотрелся я на их дела!

— Теперь все знаешь? — выслушав рассказ, спросил Асланбека Авто.

— Если бы все знал, не лежал бы тут. На три головы бы опережал проклятых князей. Они еще только собирались бы куда-то тронуться, а я бы уже на их дороге стоял.

— Ишь ты! — восхитился Авто.

А молчун Дианоз мрачно изрек:

— То, что ты, Асланбек, сейчас открываешь, я уже и позабыть успел.

— Ты прав, Дианоз, — согласился тот — Я поздно прозрел. А если, бы наш Васо не припечатал Черного Датико на лесосеке к земле, может быть, еще ездил бы за князем, как цепная собака…

— Да-а, — раздумчиво протянул Авто. — Надо же, отбили Васо! Вот здорово!.. — Он хлопнул себя по лбу: — Какого же черта мы здесь сидим, если Васо в отряд спешит? Что нам этот Ахмет — указ?

— О чем это ты? — буркнул Дианоз.

— Так ведь, если Васо освобожден, чего нам здесь торчать? Эти двое, о которых он нам сказал, могут и другой дорогой проехать. Как ты думаешь, Асланбек?

— Конечно, могут.

— Могут и охрану с собой взять, — обрадовался Авто поддержке.

— И это может быть.

— Так чего рисковать понапрасну?

Товарищи долго молчали. Наконец Асланбек откликнулся:

— Понапрасну, говоришь? А если завтра кого другого схватят? Ну, тебя, к примеру.

— Смеешься?

— Почему?

— Какая мне цена?

— Это ты напрасно, Авто, — возразил Асланбек. — Напрасно. По мне, так любой наш боец самого важного князя стоит. Надо ждать. Две ночи провели в лесу, проведем и третью: богу молятся тремя пирогами…

— А в сакле четыре угла…

— Понадобится, я и пять ночей просижу, — оправдываясь, сказал Авто. — Но как бы в сеть не попал сам ловец.

— Не попадешь, успокойся…

Большим медным диском из-за гор лениво выплыла луна. Казалось, какой-то одноглазый великан неотступно наблюдает сверху за тремя смельчаками. Укрывшись за камнями под сенью деревьев, они думают, что не видны никому, а он замечает каждое их движение, каждый жест, слышит каждое слово. Они невольно умолкли, и тотчас по дороге осторожно проскользнула чья-то легкая тень. Силуэт зверька на мгновение возник на спуске к роднику, темным пятном скользнул на фоне сверкающей в лунном свете воды — и тут же из-за камней у родника другой кто-то прыгнул ему на спину. Негромкий вскрик, похожий на стон, прорезал лесную тишину, и вслед за ним раздалось довольное урчанье.

На спуске к роднику вновь возникла легкая, быстрая тень. Зверь осмотрелся, с присвистом втягивая в ноздри воздух, и снова скользнул вниз. Через какие-то считанные секунды он показался снова, волоча в зубах добычу.

— Какая шапка в гости пришла! — приник к ложе винтовки Авто.

Но тут же на плечо ему легла рука Асланбека:

— Тихо. За мелким зверем погнавшись, большого спугнешь.

— Чего там? — заворчал недовольный Авто. — Только в такую ночь и тронется из дому «большой зверь»? Не лучше ли дома сидеть, чаи гонять?

— Тихо! — обрезал Дианоз. — Разговорились. Зверя определенно кто-то насторожил. В сторону разговоры, все внимание дороге.

И точно: вскоре до лежащих в засаде донесся мягкий, как будто ступали в густую пыль, перестук копыт.

— Неужели они? — выдохнул Авто. — Неужели дождались?

— Видно, копыта тряпками обмотали, — уточнил Асланбек.

— Все, ни слова больше, — скомандовал Дианоз. — Берем с трех сторон. Я — вперед. Асланбек — сзади, ты, Авто, останешься на месте.

Они бесшумно, ползком скользнули к дороге.

Луна, как желтый бубен, лила бледный свет на кремнисто поблескивающую поляну перед родником. Дианоз прополз к ее краю, укрылся за большим черным камнем. На этот камень он вскочил, на мгновение оказавшись над Коциа, и этого мгновения хватило, чтобы доверенный князя Амилахвари лишился головы.

Диаиозу так и казалось, что подножие камня до сих пор пахнет кровью злодея. Но вдумываться в свои ощущения Дианозу было некогда. С дороги донесся приглушенный разговор.

— Здесь, капитан, изумительный родник. И сами передохнем, и лошадям дадим попить.

— Может, не стоит? Насколько мне известно, в двух шагах аул.

— Аул нам сейчас, капитан, опасен: у абреков там глаза и уши. Мы еще и тронуться не успеем, а они о нашем маршруте знать будут.

— Как хотите. Я предпочел бы передохнуть, чем ехать ночью.

— Ночь — наша союзница, капитан.

Всадники остановили коней на поляне. Повесив карабины на луки седел, они направились к роднику. И как только отошли от коней шагов на десять — пятнадцать, Авто бросился на поляну.

— Руки вверх!

Путники было метнулись вперед, лихорадочно расстегивая кобуры, но из-за камня черным привидением встал Дианоз, лязгнул затвором.

— Неужели не ясно сказано: руки вверх!

Неумолимо клацнул затвор и сзади — это подходил, не спуская глаз с задержанных, Асланбек.

Глава девятнадцатая

1

Кто в ту осень видел скачки, долго будет их вспоминать. Долго будет, захлебываясь от удовольствия, рассказывать о них при случае тем, кому не повезло. На славу удались скачки, а уж на рысаках, которых выставили князья как награду, вполне можно было вступать в борьбу за сам приз!

Давно не было такого праздника в Ксанском ущелье!

И время было не лучшее: кругом смута, и настроение у князей-соседей неважное, новый губернатор требовал как можно скорее создать и пустить в дело боевые дружины, и осень пришла нежданно рано — палый лист усыпал дороги и проредил леса… Но, как говорится, не было счастья, да несчастье помогло: на осенних скачках князья Амилахвари, Цагарели, Цицнакидзе решили показать инспекторам губернатора, а может, ему самому выучку своих джигитов, вот и постарались.

Какая еще сила способна расшевелить у князей больше тщеславия? Нет такой силы. Друг перед другом старались они, придумывая, чем привлечь на скачки людей — и джигитов, и зрителей. Черный Датико обещал своим наездникам по коню. Всем, кто отличится! Кто не уронит славы князя! «Сбрую отдаю после скачек!» — хвастал Цагарели. А Цицнакидзе всех обошел: угощение выставил на праздник, и его люди явились в долину целыми семьями — кому не хотелось отведать бесплатного вина и барашка!

Втайне от соседей Амилахвари вместе с приглашением на скачки отправил новому губернатору кабардинца. Руки тряслись, когда отсчитывал за него в Чечне немалые деньги, но чего не сделаешь, чтобы угодить начальству?

Очень хотелось князю сгладить невыгодное впечатление, которое произвел он на губернатора при первой встрече. Все из-за проклятого Цицнакидзе!

А дело было так. Как только вернулись его пильщики из лесу ни с чем, он поспешил в Гори к Бакрадзе, чтобы предупредить жалобу соседа. Уж с Ростомом-то, большим любителем и выпить и закусить, они бы быстро нашли общий язык! Но не успел: Цицнакидзе уже сидел в приемной начальника уезда. Будто ядовитую змею увидал перед собой Черный Датико.

— Где твоя совесть, князь? — не здороваясь, спросил он соседа.

— А не лучше ли этот вопрос вам обратить к себе, сударь? — приподнял тот тонкие брови.

— Да как вы смеете?

— А так и смею. Испокон веку тот лес считается пограничным между нашими поместьями. По-гра-нич-ным! То есть ни твоим, князь, ни моим. И пока будут видеть мои глаза, я никому не позволю свалить там хоть одно дерево. Ни одно, так и запомни!

— Это ты кому грозишь? — взревел Черный Датико. — Да если все твои предки поднимутся из могил, они не докажут мне, что лес тот не мой, а по-гра-нич-ный!

— А я и доказывать не стану, — стукнул Цицнакидзе об пол дорогой, в серебряных ножнах саблей. — Пусть только сунутся в лес твои воры, я им укорочу рост!

— А я укорочу твой ядовитый язык! — выхватил шашку Черный Датико.

Цицнакидзе последовал его примеру.

— Что здесь происходит? — остановил их резкий, повелительный окрик. В приемную входил сопровождаемый уездным начальником и свитой адъютантов высокий, подстриженный «а ля Николай» полковник.

Бакрадзе кинулся между князьями:

— Опомнитесь!

— Ваши сабли, господа! — сурово прикрикнул полковник, и адъютанты кинулись исполнять приказание.

— Кто вы такой, чтобы приказывать нам? — огрызнулся, не спеша расставаться с оружием и отодвигая крепкой рукой адъютанта, Черный Датико.

— Военный губернатор Альфтан.

— Прошу прощения, ваше превосходительство! — склонил голову Черный Датико. — Я князь Амилахвари.

— Князь Цицнакидзе! — щелкнул каблуками и сосед. — Не при лучших обстоятельствах знакомимся, господин губернатор! Мало того что абреки напали на мой замок, этот кня-азь, — протянул он пренебрежительно, — воровал мой лес!

Амилахвари едва не поперхнулся от злости, но промолчал. «Погоди, змея, я отсеку твое ядовитое жало».

— Кня-а-азь! — в свою очередь укоризненно протянул Бакрадзе, кивая адъютантам, чтобы они оставили приемную. — Какой пример вы подаете людям?

— Мне сейчас не до церемоний! — огрызнулся Цицнакидзе. — Разбойник Габила Хачиров напал на мое поместье и потребовал с меня документ, что я не буду брать подати с черни!

Полковник сунул пальцы за отворот мундира, насмешливо прищурил светлые, пустые глаза:

— И что же? Вы дали разбойнику такой документ?

— По-вашему, нужно было ждать, когда он меня прикончит?

— Да уж, наверно, не спешить подписывать такую бумагу! — не выдержал Амилахвари.

Князь Цицнакидзе окинул его презрительным взглядом:

— А тому, кого собственные холопы душат среди бела дня, лучше бы помолчать.

— Ах ты скотина! — зарычал Амилахвари. — Я не забуду тебе этого…

— Господа, господа, остыньте, — раздраженно бросил губернатор. — Не роняйте свое достоинство.

Он заходил по просторной приемной, поскрипывая начищенными до холодного блеска сапогами:

— Все, что вы мне говорили, Бакрадзе, детский лепет по сравнению с тем, что мы здесь сейчас увидели. Вот в чем причина всех наших бед! Чернь и та знает, в чем сила. В единстве, господа, в единстве! А какое может быть единство в ваших действиях, когда вы, князья-а-а, грызетесь между собой, простите, как собаки из-за кости?

— Хороша косточка — десятина строевого леса!

— Стыдитесь, — обернулся Альфтан к Цицнакидзе. — Снявши голову, по волосам не плачут. Чего будет стоить ваша десятина леса, если взбесившаяся чернь лишит вас усадьбы, всех прав?

Альфтан замолчал, пожевал тонкими губами, затем продолжал:

— Я хотел вызвать вас, господа… Возблагодарим случай — вы уже здесь. И может, это к лучшему? Слушайте меня внимательно.

Альфтан любил подогревать себя собственным красноречием. Когда у него случалось хотя бы больше двух слушателей, он принимал ораторскую позу: два пальца левой руки засунуты за отворот мундира, правая кисть выразительно жестикулирует, подчеркивая значение каждого слова.

— Мы, и только мы, должны погасить все костры бунта в уезде, пока они не разрослись в один большой пожар. Там, где бунтовщиков особенно много, я поставлю войска. Аулам придется кормить солдат — и у них не останется ничего, что бы переправить в горы своим защитникам! Во всех остальных местах, где сочувствуют преступным элементам, порядок надлежит навести вам. Силами своих боевых дружин. Ясно?

— Какая же может быть у меня дружина, — развел руками Цицнакидзе, — если моя чернь сбежала с оружием к Хачирову?

— Это не разговор! — насупил белесые брови Альфтан. — Насколько мне известно, у вас в аулах до трех тысяч приписанных крестьян. Так, Бакрадзе?

— Три тысячи двести, господин полковник, — отчеканил уездный.

— А из замка сбежала какая-нибудь полсотня людей, князь. Не так ли?

— Разрешите два слова, господин губернатор. — Амилахвари решил использовать момент и завоевать хоть какой ни на есть авторитет у нового губернатора.

— Говорите, Амихалвари!

— Амилахвари, господин полковник…

— Ах да, Амилахвари…

— Я, ваше превосходительство, не краснобай. Говорить много и красиво не умею. Но я готов ради спасения отечества принести в жертву не только свою челядь, свою чернь, но и собственную жизнь!

— Любезный Амихалвари…

— Амилахвари, господин губернатор…

— Любезный Амилахвари, то, что вы принесете в жертву, то и для вас не пропадет даром. Наступит мир и покой, вернем все потерянное, не так ли?

— Именно так, господин губернатор. Именно так. Только бы усмирить проклятую чернь.

— Ваше превосходительство, — встрял Цицнакидзе. — А каковы должны быть наши дружины?

— По меньшей мере по сотне людей.

— Я беру эту тяжесть на себя, — поспешил заверить губернатора Амилахвари.

— А вы? — Полковник повернулся к Цицнакидзе.

— Считайте, что и моя сотня уже стоит наготове у замка.

— Ну вот и отлично, господа, — улыбнулся сухими тонкими губами губернатор. — Бакрадзе, верните князьям оружие. Предупреждаю вас, господа: обнажите клинки друг против друга — пощады не ждите. А будете верны долгу патриотов, представлю к боевым наградам!..

Вспоминал Амилахвари эту сцену в приемной уездного, и сердце его учащенно билось. А в самом деле, почему бы не показать губернатору, что Черный Датико зря слов на ветер не бросает? Изловить и вздернуть на сук своего оскорбителя, да еще при этом заработать награду из рук губернатора, — разве игра не стоит свеч?

Но губернатор губернатором, а желание щегольнуть друг перед другом у князей было куда сильнее. Цагарели велел джигитам повязать на папахи белые ленты, Цицнакидзе — пришить к черкескам голубые банты; Амилахвари не придумал вовремя какого-то отличия для своих и теперь кричал старшему, чтоб тот держал джигитов в сторонке, не давал смешиваться с остальными.

У подножия холма команды охотников от каждого селения уже состязались в стрельбе по мишени, поднимали одной рукой — кто больше? — специально привезенный двухпудовик, с отчаянными криками и улюлюканием, окруженные зрителями, перетягивали железную цепь…

Князья решили судить скачки сами. Для них, чтобы никого не унизить и никого не выделить, поставили длинный стол, накрытый сообразно случаю, а за ним четыре одинаковых кресла: три для князей, а четвертый — вдруг случится на празднике знатный гость. Тем более что Амилахвари намекал, будто ему известно о намерении губернатора посетить их праздник. Ну, известно так известно. Не стали спорить с Амилахвари, поставили четвертое кресло.

Живописными, нарядными группами разместились княжеские семьи: княгини с дочерями и младшими детьми, с гувернерами и служанками. Стоило кому-то устроиться прямо перед судейским столом, все дружно зашикали, заставили перебраться подальше в сторону: проход к судьям должен быть абсолютно свободным! По нему туда-сюда, как челноки, будут сновать разные распорядители, а главное — смогут подняться за почетными призами будущие победители в борьбе и скачках. А какое же это торжественное получение приза, если на дороге у победителей будут бегать неуемные барчуки со своими собачками?

Амилахвари вышагивал вдоль стола. Не хотелось посылать приглашение губернатору с нарочным, а пришлось. Гиви, шут его дери, опять набрался прежде времени, так что и на лошадь не мог сесть без посторонней помощи. Ну а если он остановится у первого попавшегося духана и явится к Альфтану неприлично навеселе, что тогда спесивый губернатор будет думать об Амилахвари? Нет, хватит одной встречи, когда этот кривоногий Цицнакидзе вывел его из себя.

— Пора, князья, скачки начинать! Люди заждались, — явился снизу седобородый распорядитель.

Цагарели и Цицнакидзе обернули взоры к Амилахвари, не хотели они на сей раз обходить его: больше всех издержался на праздник Черный Датико, он учредил и главный приз — медаль, отлитую из пяти царских золотых, и чистокровный скакун.

— Подождем еще чуток, — сказал Амилахвари. — Может, все-таки подоспеют? Иначе бы мой посыльный давно вернулся!

— Не погубите праздника ожиданиями, светлейшие! — напомнил о себе седобородый. — В народе говорят: чем зря сидеть, лучше кость погрызть.

— «В народе говорят, в народе говорят»… — проворчал, явно угрожая Черному Датико, Цагарели. — В народе говорят и другое: чем плохо торопиться, лучше хорошо не спешить…

Князья натужно рассмеялись: прав был старик, пора начинать, но и не хотелось потакать черни. Они тут хозяева — князья, а не эти нищие. Может, это их лошади сейчас поскачут? Может, их баранов крутят над медленным огнем, давая мясу хорошенько упреть, костям размякнуть?

— Верно сказал Цагарели. Ай, верно! — прищелкнул языком Амилахвари, — Иди, старик, пусть пока потанцует молодежь. Мы дадим знак. Иди.

Старик, недовольно приговаривая что-то себе под нос, стал спускаться.

— Смотри, князь, кто-то торопится к нам. Не твой ли гость? — указал Цицнакидзе плеткой на дорогу.

Сердце Амилахвари радостно екнуло. Неужто сбылось? Неужто? И хотя он понимал, что не будет губернатор добираться к нему на праздник один, верхом, без свиты, хотелось верить, что это он и есть.

Каково же было разочарование Амилахвари, когда к судейскому столу бесцеремонно подскакал и мешковато спрыгнул с коня его беспутный зять.

— Да сопутствует вам удача, светлые князья! Да будет с вами вечно неистощимый фарн![19]

— Проспался? — усмехнулся тесть. — Еще бы часок вздремнул — и уже приехал бы к шапочному разбору.

— Гиви всегда вовремя! — ломался зять, явно зная что-то и набивая цену. — Чем много говорить, лучше немного сделать!

— Уж ты-то, конечно, сделал!

— Сделаю, князь, сделаю. Как вы думаете, что я вам привез? Радости или горести?

— Будь всегда вестником радости, Гиви, — сказал Цицнакидзе и мигнул служке.

Тот мгновенно наполнил вином небольшой рог и подбежал с ним к Гиви. Гиви принял рог и передал служке поводья.

— Спасибо за честь, князья. У меня как раз со вчерашнего раскалывается голова.

Он опустошил рог и, близоруко щурясь, стал осматривать толпу, разноцветно колыхавшуюся у подножия холма.

— Так где же твоя радостная весть, Гиви?

— А-а, — спохватился тот, сладко позевывая, — солдаты полковника Альфтана уложили одного из главарей абреков — Антона Дриаева. Слыхали о таком?

— О-о! Вот это новость! — дружно возрадовались князья.

— Откуда новость, Гиви? — ощипывая прозрачную гроздь винограда, спросил Цагарели. — Из чистого ли источника вода?

— Чище и быть не может. Вернулся нарочный из Гори.

— Вон как! — ухмыльнулся Амилахвари. — Так, оказывается, за мой счет награду получил, негодный?

— Какая разница, дорогой тесть? От меня ты ее узнал или от своего нарочного! Главное, вовремя. Не так ли?

— Ничего больше не говорил посыльный?

— Если бы он еще что-то привез, неужели бы я это за пазухой держал? Я бы с вас, князья, еще магарыч получил…

Цагарели кивнул в сторону горийской дороги:

— Взгляните, господа, еще два всадника!

Все стали рассматривать приближающихся всадников.

— У переднего неплохой конь! — отметил Цицнакидзе.

— Видели бы вы, господа, моего Пестрака, — вздохнул Амилахвари. — Вот это был конь!..

Сказал и запоздало одернул себя. Вот дурная голова! Кто тебя спрашивает о нем? Не дай бог, пристанут с расспросами, где теперь тот Пестрак. Что он скажет? Что какой-то безвестный бродяга прибрал коня к рукам?

— Передний-то, господа, в офицерском мундире! — приложив руку козырьком к глазам, сказал Цицнакидзе. — Не Альфтан ли это собственной персоной?

— Вполне возможно, господа, — возвышаясь в собственных глазах от проявленной предусмотрительности, изрек с достоинством Амилахвари. — Я приглашал губернатора на наш праздник.

— Смотрите, у них в поводу еще лошадь! — изумился Цагарели. — Вполне возможно.

— Ну, дорогой сосед, — протянул недоверчиво Цицнакидзе, — ты и скажешь! Чтобы губернатор участвовал в скачках с простолюдинами?!

— От этого губернатора, господа, — демонстрируя свою особую информированность, значительно произнес Амилахвари, — всякого можно ожидать. Давно ли он у нас? А как дело пошло: абрека Хубаева суд ждет, а Дриаев, сами слышали, уже перед всевышним предстал… Теперь очередь за Хачировым.

— Дай бог, дай бог! — согласно закивали князья — хоть в этом желании они были единодушны.

Наконец гости приблизились, и князья, одновременно огорчаясь и радуясь, увидели, что за губернатора они приняли высокого, плечистого мужчину в щегольском капитанском мундире. А следом за ним, покашливая в кулак, шел коренастый, чуть сутулый осетин с тщательно подстриженными усами и курчавой бородкой, с быстрыми, живыми глазами. Дорогая черкеска с золотым шитьем обнимала крепкие, налитые плечи.

— Капитан Внуковский! — щелкнул каблуками сапог, небрежно кинув смуглую ладонь к козырьку фуражки, офицер — Представляю вам, господа, нового начальника Горийского уезда. Прошу любить и жаловать…

… Конечно, Васо Хубаев и Габила Хачиров изрядно рисковали, облачаясь в чужие мундиры. Но уж слишком велик был соблазн сыграть роль тех, кого князья еще не знали, и из первых рук узнать, как собираются действовать новоявленные боевые дружины.

Ни капитана Внуковского, ни нового начальника уезда князья не видели, а умелые руки Нико так потрудились над тем, чтобы избавить от лишних волос заросшую физиономию Габилы и привести в божеский вид успевшего до глаз зарасти Васо, что лишь одно беспокоило: Амилахвари может признать в «новом начальнике уезда» своего оскорбителя. Но для этого князь должен был допустить, что Васо бежал из тюрьмы.

Нет, рассудили они, пока Амилахвари думает, что Васо Хубаев в тюрьме, сердце его спокойно, а бдительность спит.

— Позвольте мне, господа, в свою очередь представить хозяев сегодняшнего праздника, — церемонно раскланялся Амилахвари, старательно поджимая живот, чтобы казаться стройнее и легче на ногу.

— Не трудитесь, князь, — остановил его, подняв ладонь, капитан. — Его превосходительство нам так подробно все описал, что мы вполне отчетливо представляем, у кого мы в гостях. Кстати, для вас, князь, письмо.

Когда Дианоз, Асланбек и Авто доставили своих пленников в лагерь, в кармане капитанского мундира нашлось рекомендательное письмо Альфтана. Содержание письма и подтолкнуло Васо и Габилу к этой рискованной, но обещавшей многое операции. Альфтан просил князя посвятить капитана во все тонкости их боевых приготовлений и рекомендовал с помощью этого боевого, испытанного офицера установить взаимодействие между дружинами. Потому сейчас с главного и начал «новый начальник уезда» свою миссию.

— Капитан, вручите князю письмо.

Цагарели ревниво окинул взглядом Амилахвари. За одно это Черный Датико уже благодарил судьбу — не к кому-нибудь, а к нему, Амилахвари, прибыли начальник уезда и посланец самого губернатора. Теперь все будут знать, кто в уезде пользуется наибольшим вниманием и уважением нового губернатора. Уже не любимчик Бауэра — щеголь Цагарели, за супругой которого не прочь был поволочиться плешивый старик. «Пусть видят, пусть знают!» — радовался он, ерзая в кресле.

Капитан торжественно протянул губернаторское письмо.

Вздрагивающими от волнения пальцами Амилахвари принял его и уже хотел, повертев в руках, сунуть в карман, чтобы с упоеиием прочитать дома, в замке, как начальник уезда требовательно сказал:

— Читайте сейчас, князь. — Тихо, но вполне достаточно, для того, чтобы слышали остальные, он прибавил: — Письмо по прочтении должно быть уничтожено. Время опасное. Самое главное полковник велел передать на словах, не доверил бумаге.

Амилахвари читал письмо и принимал все более озабоченный вид, хотя самого распирало от гордости. Как же, два губернаторских посланца еще ни с кем словом не обмолвились, все около него стоят.

Он закончил читать и повернулся к уездному. С готовностью уездный чиркнул спичкой — черная полоска поползла по листу дорогой бумаги. Князь придерживал его короткими, толстыми, как купаты, пальцами и, боясь обжечься, перебирал из руки в руку. Не выдержал уездный, положил листок на свою широкую, смуглую ладонь, и огонек резво побежал по бумаге, пока не превратил ее в горку пепла.

— Минутку внимания, господа! — Уездный приглашающе махнул рукой князьям, и те, уступая друг другу свободное кресло, поспешили устроиться рядом. Уездный начальник понизил голос, чтобы не привлекать излишнего внимания: — Это даже хорошо, что мы встретились в такой непринужденной обстановке. Какому вражескому лазутчику придет в голову, что на народном гулянье, когда вот-вот начнется самое интересное — скачки, мы с вами обсуждаем важные государственные дела. Капитан, — кивнул уездный своему попутчику, — присмотрите, чтобы к нам пока никто не приблизился.

— Есть, господин уездный начальник! — кинул руку к козырьку капитан и тут же указал одной из княжеских служанок, прогуливавшей на длинной цепочке крохотную белую, пушистую, как шарик, болонку, чтобы она отошла правее.

Девушка испуганно задергала цепочку в сторону:

— Пошли, Зизи, пошли отсюда!

Уездный начальник между тем приступил к делу:

— Князь Амилахвари! Сколько человек вы поставили под ружье?

— Сто десять, господин уездный начальник.

— Сколько конных, сколько пеших?

— Пятьдесят и шестьдесят.

— Неплохо. Князь Цицнакидзе, а вы?

— Семьдесят, господин уездный!

— Неделю срока даю вам, чтобы довести дружину до ста человек. А у вас, Цагарели?

— Пятьдесят человек, господин уездный, — потупил голову князь.

— Никуда не годится, князь. Я доложу губернатору, что у вас, как у Цицнакидзе, семьдесят пять конников. Но я не всесилен. Пройдет неделя-другая, губернатор может нагрянуть сам. Как с припасами, господа?

— У меня по десять патронов на карабин, — сказал Цицнакидзе.

— У меня примерно то же, — поддакнул Цагарели.

— У вас, Амилахвари?

Амилахвари солидно засопел:

— У меня с патронами неплохо. У меня другая беда, господин уездный. У меня винтовок маловато.

— Капитан! — позвал уездный — Надо выделить из наших запасов… Сколько нужно винтовок, князь?

— Сорок!

— Есть сорок винтовок.

— Вам, Цагарели?

— Еще двадцать — двадцать пять дружинников я найду.

— Значит, двадцать пять? Приплюсуйте, капитан.

— Есть еще двадцать пять винтовок.

— Цицнакидзе?

— Мне хватит десяти.

— Капитан!

— Все ясно, господин уездный: приготовить семьдесят пять винтовок.

И тут Амилахвари поразил князей в самое сердце:

— Мне бы, господин уездный, пулеметчика одного.

— У вас пулемет есть?

— Есть один, — удовлетворенно крякнул довольный Амилахвари. — Приобрел в свое время по случаю.

— Капитан!

— Есть, господин уездный, обеспечим пулеметчика.

— Теперь вам слово, господин капитан. Присаживайтесь. — Уездный начальник встал и заходил вдоль стола, заложив за спину сильные, жилистые руки.

— Прошу внимания, господа, — сказал капитан, вольно откидываясь в широком кресле. — Господин губернатор поручил мне объяснить вам, почему в настоящее время необходимо воздержаться от каких бы то ни было притеснений подневольных и приписанных крестьян. Если мы просим вас о создании боевых дружин, то это прежде всего значит, что войск в уезде мало. А избежать массовых выступлений надо. Надо во что бы то ни стало. Абреки не страшны. Мы их загоним глубоко в горы. Главное — не дать искре упасть на сухой стог сена. В общем, с сегодняшнего дня до особого распоряжения господина губернатора — никаких экзекуций. Никаких изуверств. Нам известно, князь Амилахвари, что вы схватили и бросили в подвал своего замка родных Васо Хубаева и его бойцов.

Князь закашлялся, словно у него в горле застряла шелуха от семечек тыквы.

Капитан ждал.

Если бы князья, сидевшие за столом, придвинувшись к капитану, насколько им позволяли кресла, взглянули в этот миг на стоявшего над ними «уездного», то им многое могли сказать внезапно залившая лицо гостя бледность и желваки, вспухшие на скулах.

— Так как, князь?

— Я думал, как лучше…

— Немедленно освободить, — сквозь зубы процедил капитан.

— Как? Сейчас? Я…

— Немедленно. Иначе именем губернатора я буду вынужден арестовать вас, князь.

— Как?! А письмо… господина Альфтана…

— О том, что вы держите людей в подвале, мы узнали уже в дороге, князь! В дороге! — отчеканил капитан. — Губернатор же на все время нашей инспекционной поездки предоставил нам полную свободу действий, вплоть до расстрела саботажников. Расстрела без суда, господа! Я прошу это запомнить…

— Как вы это будете делать? — съязвил Цагарели. — Вдвоем с уездным начальником?

— Оставьте шутки, князь Цагарели! Мы спешили выполнить поручение полковника. В полдне пути за нами рота солдат. С пулеметами. Эта рота два дня назад раздавила осиное гнездо Антона Дриаева. А там было немало отъявленных головорезов. Не чета вашим дружинникам… с винтовками без патронов…

Последние слова капитана развеяли сомнения Амилахвари.

— Нодар! — внезапно осевшим, будто перехваченным голосом крикнул он. — Нодар!

От пестрой толпы у подножия холма отделился всадник на широкогрудом, крепконогом жеребце. Он расторопно подскакал к судейскому столу.

— Скачи в замок, Нодар! Немедленно освободи всех, кто сидит в подвале.

— И старуху Мелу со стариком?

— Я же сказал: всех! — рявкнул прорезавшимся голосом князь. — Всех! И немедленно.

Всадник пожал плечами, разворачивая коня. Что-то неуловимо знакомое почудилось ему в облике чернобородого красавца в дорогой черкеске с перевязью, на которой висела дорогая шашка. Но тот стоял полуотвернувшись, что-то тихо говоря высокому офицеру в капитанских погонах. Стой чернобородый красавец лицом к княжескому управляющему, тот разглядел бы, что правая рука его не на поясе, а на кобуре нагана.

Когда посыльный князя дал наконец шпоры коню, гости позволили себе забыть о делах.

— Что ж мы, господа, — сказал уездный, — все насухую говорим. Уже и горло дерет. Если, капитан, у вас все, то почему бы нам не выпить с князьями? Ведь мы все-таки на празднике. И не у врагов наших, а у друзей!

— Золотые слова! — подхватил Амилахвари, решив гостеприимством скрасить свою промашку с этими, черт бы их побрал, арестантами.

«Все новый управляющий, Нодар. Он подбил бросить в подвал родных Хубаева, Карума, Сослана. Мол, узнает об этом Васо, непременно кинется их освобождать, а мы его из-за стен замка пулями, пулями. Живи, Амилахвари, своим умом. Слушай советчиков, а поступай по-своему».

Не дожидаясь служки, князь наполнил шампанским высокие кубки, преподнес их гостям.

— А когда же скачки, господа? — спросил уездный начальник, устраиваясь в кресло поудобнее. — Давно не видел хороших лошадей!

Он охотно осушил кубок, поселив спокойствие в княжеских душах: человек, который так аппетитно пьет шампанское, не может бесконечно думать о делах и портить им так неплохо начинавшийся праздник.

Капитан же лишь пригубил из кубка:

— Чем же собираетесь порадовать победителя, господа?

— Лучшему наезднику — десять царских золотых!

— Неплохой куш!

— Князь Амилахвари учредил! — язвительно сообщил Цагарели. — Даже в долю нас не взял.

— Я мог бы и двадцать золотых дать.

Амилахвари то ли не уловил издевки, то ли решил оставить ее без внимания. Он мигнул служке, и тот вновь обежал хозяев и почетных гостей, наполняя опустошенные кубки. Один капитан предупредительно выставил ладонь: у него, мол, еще вполне достаточно. И это от Амилахвари не ускользнуло.

— Что-то вы, капитан, отстаете? Я говорю, и двадцать золотых бы назначил — риска никакого. Мой приз моей же лошади и достанется.

— Что вы говорите? — поднял брови капитан. — У вас ахалтекинцы?

— Нет, у меня, дорогой, арабские скакуны. Целая конюшня!

— Я, пожалуй, попробую с ними потягаться на своем, — сказал, поставив на стол кубок, капитан. — Хотя бы для того, чтобы доказать: наши кабардинцы не хуже хваленых арабских скакунов!

— Да сопутствует вам удача, капитан! — опять процедил Цагарели, а Цицнакидзе искренне обрадовался:

— Пусть дорога у вас будет без ухабов!

«Если бы этот молодец оставил на хвосте хваленую серую Амилахвари, — подумал он, — я бы сегодня испытал подлинное удовлетворение. Мои-то джигиты вряд ли отличатся».

Когда тот, козырнув уездному, побежал к оставленным внизу лошадям, он крикнул вдогонку:

— Я ставлю на вас, капитан!

— Не продешевите, князь! — обернулся, сверкнув белой подковой ровных зубов, офицер, и Цагарели опять заметил, что его Нато приложила к глазам бинокль, ведя им вслед за капитаном…

Вот он вскочил в седло, вот поскакал к месту, откуда должна была начаться гонка, вот смешался с толпой.

Амилахвари вынул белый платок и замахал им над головой. Распорядитель склонил голову — понял, дескать, — и поднял обе руки, призывая участников скачек к вниманию; видно, он еще раз объяснял им, где следует сделать поворот.

Хлопнул выстрел карабина. Пестрая масса принаряженных всадников, среди которых выделялись наездники с лентами на папахах, ринулась вперед, свистя и улюлюкая, поднимая клубы пыли.

— Смотрите! — кричал радостный Амилахвари. — Мои сразу ушли вперед. И главное, серая.

— Там кто-то еще на месте остался! — щурился Цагарели. Он не выдержал мук ревности и, рысцой протрусив к жене, отнял у нее бинокль.

— Это же капитан!

— Что вы говорите? — посочувствовал Амилахвари. — Неужели?

— Очевидно, он взглянул на ваших арабских скакунов и понял, что ему их не обойти, а? — покачал головой Цицнакидзе.

— Вот и хорошо сделал, — опустошил в волнении еще один кубок Амилахвари. — Чего ему позориться? Глядите, господа, моя серая опередила всех на два корпуса!

— Господин уездный! — завопил Цагарели, словно тот мог сейчас помочь капитану. — Смотрите, что делает наш гость! Ай, ай, ай! Вот досада! У него лошадь заупрямилась!

Уездный, однако, был невозмутим:

— Он просто поднял лошадь на дыбы, дорогой князь.

— Зачем?

— Очевидно, хочет всех пропустить вперед, чтоб не мешали.

— А время? — ахнул тот.

— В толкучке легко сломать ногу. Ему жалко лошадь и свою шею.

— Вы шутите?

— А разве мы не на празднике?

Цагарели подобострастно хихикнул:

— Очень остроумно. Очень.

— Держу пари, капитан еще себя покажет! — заявил Цицнакидзе.

— Ты хочешь сказать, в хвосте? — ухмыльнулся Амилахвари. — Первым среди последних придет? Охо-хо-хо!

— Я сказал то, что сказал, — повторил, наливаясь кровью, как спелый перец, Цицнакидзе. — Готов держать пари: капитан выиграет.

— С ума спятил? — оживился Амилахвари, абсолютно уверенный в своих лошадях, тем более что уже два его скакуна возглавляли гонку — Мне жалко твоих денег, князь!

— Лучше назовите сумму!

— Вы всерьез? — хлопнул себя по жирным бокам Амилахвари.

— Я слов на ветер не бросаю. Четыреста рублей!

— Ха! — не удержался Амилахвари. — Как хотите. Ставлю против ваших четырехсот дважды по четыреста.

Он хотел чувствительно уколоть задиристого соседа и наклонился к уездному, чтобы пригласить того вместе позабавиться над азартом Цицнакидзе, но услышал резкое:

— Ставлю тысячу!

— Деньги вперед, князь.

— Пожалуйста. Вы не согласитесь, Цагарели, быть нашим судьей?

— С полным удовольствием, — усмехнулся тот, радуясь, что в любом случае он-то не внакладе. Пусть спорят два толстосума. Что касается его, он найдет своим деньгам лучшее применение.

— Прошу, князь. — Цицнакидзе достал из кармана толстую пачку ассигнаций и вручил Цагарели. Пришлось и Амилахвари лезть за деньгами. Однако в карманах у него оказалось лишь шестьсот рублей.

— Нодар! — крикнул он зычно, но тут же вспомнил, что услал управляющего в имение, и чертыхнулся: — Вот незадача!

— Что такое? — поднял брови Цицнакидзе.

— Ну да ничего… Проиграю, так доложу двести рублей…

— У вас всегда что-нибудь да не так, — скривился тот.

Уездный, усмехаясь в густые черные усы, слушал спорщиков.

«Чтобы Габила дал кому-то обойти себя? — думал он. — Вот только приметливый глаз может разглядеть абрека под щегольским капитанским мундиром». Что до него, до Васо, то он бы узнал Габилу, как бы тот ни переодевался! Куда спрятать гибкую стройную фигуру, красивую гордую голову, широкие, прямые плечи, пронзительный взгляд? Только бы скорей все это кончилось! Впредь он, Васо, никогда не позволит себе ставить под удар общее дело. Борьба с угнетателями сделала их с Габилой вожаками, доверила им людские судьбы, а они ведут себя как мальчишки. Права была Ольга, не стоило сюда ехать. Разве и без этого рискованного визита они не узнали бы, сколько людей посадили на коней эти чванливые хозяева родовых имений и замков? Пожалуй, единственное, что оправдывает поездку, то, что удалось припугнуть самодуров и потребовать от них немедленного освобождения родственников из подвала замка Амилахвари. Как только они с Габилой вырвутся отсюда, надо отправить людей в аул и уже сегодняшней ночью спрятать стариков в надежном месте. Сегодня же. Пока эти разини веселятся…

С каким наслаждением он всадил бы по пуле в эти тупые лбы! Но надо сидеть, надо корчить из себя уездного начальника. Спасибо Нико! Как бы он, Васо, обыкновенный аульный парень, обходился сейчас с князьями, если бы Нико не научил его? Если бы долгими вечерами на лесосеке не прочитали они несколько пустых, никчемных книжонок об офицерах, князьях и губернаторах. Смотри ты, как нежданно-негаданно все это помогло ему, и он совершенно спокойно принимает подобострастное внимание самодура Амилахвари, который еще недавно готов был вытереть об его спину свои сапоги. «Нет, напрасно я ругаю себя и Габилу за эту вылазку! Напрасно! Ради того, чтобы собственными глазами увидеть, как эти чванливые господа заискивают, бесстыдно гнут колени перед власть имущими, стоило рискнуть! Стоило!»

— Господин уездный! Господин уездный! — раздался у него над ухом вкрадчивый голос Цагарели. — А наш старый лис Цицнакидзе знал, на кого ставку делать. Ваш капитан, оказывается, опытный наездник. Смотрите, скольких он уже обошел!

Цагарели протянул знатному гостю свой бинокль с монограммой.

— Спасибо, князь! Я и без этих стекол прекрасно знаю, что пить нам придется за здоровье героя японской компании!

Амилахвари вглядывался в даль все озабоченнее. Перед тем как скрыться за холмом, пара серых, на которых сидели его наездники, еще возглавляла гонку. Но гнедая капитана уже шла третьей, вплотную за ними.

В этом порядке они и скрылись за склоном холма.

— Успокойся, дорогой князь, — положил уездный руку на плечо Амилахвари. — Лошадь капитана вряд ли выдержит всю гонку: все-таки мы проделали немалый путь.

— Зачем же надо было участвовать в скачках? — закипятился Цицнакидзе — Эта лошадь достойна большего уважения! Она должна победить!

— И вы успокойтесь, князь, — усмехнулся уездный. — Лошадь, может быть, и устала. Но вряд ли наш капитан даст ей отдохнуть!

Цагарели вскочил со своего места, не отрывая глаз от бинокля:

— Они уже показались.

Попутный ветер бросил на вереницу всадников тучу пыли, и они на какой-то миг скрылись из глаз.

— Ну, что там? Что там? — стонали от нетерпения князья.

— Кто впереди?

— Моя серая, Цагарели? Моя серая?

— Капитан, Цагарели, капитан?

— Моя-а-а! — истошно завопил Амилахвари, неожиданно проворно для своего тучного тела вскочив на кресло. — Моя-а-а-а! Не зря я кормил их, господа, отборным зерном! Не зря!

— Рано торжествуете, милейший! — захохотал Цицнакидзе. — Капитан ухо в ухо с вашей идет. Ну, ну! — погонял, брызгая слюной, Цицнакидзе, словно жокей мог слышать его за добрых пару километров. — Еще немножко… Ну! Ура-а-а! Капитан впереди! — Цицнакидзе выскочил из-за стола и пошел вокруг него в кабардинке, довольно сносно стоя на носках. Видно, в годы своей молодости любил танцевать.

— Ну что я говорил? Что я говорил?! — в свою очередь завопил, забираясь уже на стол, сшибая сапогами бутылки, Амилахвари. — Моя опять впереди! Давай, милая, давай! Теперь уж она своего не упустит. Нет. Я ее характер знаю. Коркия! Кто это на ней сидит?

— Галактион Амашукели, господин!

— Если выиграет, выдашь ему мешок отрубей с мельницы!

«Княжеская щедрость не знает границ, — усмехнулся про себя Васо — Поставить на кон восемьсот рублей или выдать мешок отрубей. Что ж, это достойно старого волка. Придушить бы его тогда, в лесу!»

— А сколько же вы даете в день лошади, князь? — медленно, чтобы не сорваться, спросил уездный и сделал глоток шампанского.

Амилахвари, захваченный перипетиями скачек, не заметил насмешки.

— Вволю, господин уездный. И овса, и отрубей, и сена — всего вволю.

— Так вы их закармливаете, князь! Вот они у вас и отстают.

— Как отстают? Как отстают? Моя лошадь идет впереди…

— Неужели? Цагарели!

— Всего на корпус, господин уездный! Всего на корпус!

Цицнакидзе тут же перестал плясать, зато довольный Амилахвари, по-прежнему стоя на столе, потребовал:

— Коркия! Живо шкатулку с золотом и коробку с медалью!

— Слушаю!

— Ты не слушай, а тащи все это сюда. И вели принести попону, чтоб укрыть нашу умницу, нашу героиню!

— Ха-ха-ха! — схватился за живот Цицнакидзе. — Он уже попону приготовил! Вот самонадеянность! Ты посмотри, капитан уже твою серую на хвосте оставил! О-хо-хо! Попону ему приготовьте, героиню укрыть…

Не веря своим глазам, Амилахвари выхватил из рук Цагарели бинокль.

— Это не лошадь, а какой-то шайтан в конской шкуре! — плюнул он в сердцах, увидев, как капитан, низко пригнувшись к шее своего скакуна, пересек черту, означенную двумя кольями, что были перевиты цветными лентами.

Серая с княжеским конюхом на спине отставала от победителя уже метров на пятнадцать. Вплотную за гнедой в шлейфе пыли неслись все остальные.

…Когда капитан, вытирая белоснежным платком пот с лица, поднялся к судейскому столу, приветствовать его сбежались, сгрудившись, все княжеские семьи. Успевший изрядно захмелеть зять Амилахвари предлагал спеть в честь победителя заздравную и, не дожидаясь остальных, затягивал что-то несусветное ужасным голосом, так что Амилахвари вынужден был махнуть рукой слугам — и те, подхватив под руки упиравшегося родственника, отвели его подальше от торжественного сборища.

Уездный без слов крепко стиснул руку капитана. Тот лишь благодарно улыбнулся.

Оттеснив дам, бросавших герою дня цветы, вперед выступил князь Цицнакидзе:

— Поздравляю вас, господин капитан! Вы подлинное украшение нашего праздника. Поверьте, у меня такое ощущение, будто это я сам прискакал первым. Будто это я обогнал хваленых скакунов князя Амилахвари!

— Поздравляю, капитан! — загудел и Амилахвари. — Не ожидал. Честно скажу, не ожидал. Хотите тысячу рублей за вашего орла? Это не лошадь, а какая-то гончая. Обогнать моих арабских скакунов! До сегодняшнего дня им не было равных во всей округе. Поздравляю, капитан. Вот ваш приз!

Он вручил смущенно улыбавшемуся, но полному внутреннего достоинства офицеру шкатулку с золотыми и маленькую коробочку, обтянутую алым бархатом, в которой лежала специально изготовленная кубачинскими мастерами золотая медаль.

— Ура-а-а! — неохотно крикнул Амилахвари. — Ура победителю!

Толпа нестройно, но громко подхватила:

— Ура-а-а! Сла-ва-а!

— Погодите, погодите, Амилахвари! — Цицнакидзе раззадорил восторг тесно сгрудившейся толпы, в которой блистало несколько приятных женских лиц — гостей княгини Нато Цагарели. — Погодите! У нас, господин капитан, для вас сюрприз.

Габила кинул быстрый взгляд на стоявшего неподалеку Васо. Тот пожал плечами: не знаю, мол, в чем этот сюрприз, но вроде ничего опасного.

— Дело в том, — торжественно продолжил Цицнакидзе, наслаждаясь поражением своего ненавистного соседа, — что мы с князем Амилахвари держали небольшое пари, моя тысяча против его восьмисот рублей. На кого бы я ни ставил сегодня, я бы неминуемо проиграл. Но тут явились вы, капитан, и сохранили мне мою тысячу. Так что любая половина ее ваша! А то, что ставил на кон князь Амилахвари, мне не принадлежало, значит, оно и вовсе ваше по праву!

— Но… — было возразил капитан.

— Никаких «но»… — любовался собой Цицнакидзе. — Князь Цагарели, будьте добры вручить герою дня его выигрыш. — И довершил удар: — Князь не доложил на кон двести рублей, он их вам пришлет. Надеюсь, в самое ближайшее время!

— Ура-а-а! — закричали все вокруг.

У Цагарели дрожали пальцы, когда он протягивал капитану пухлую пачку ассигнаций.

У подножия холма между тем гремели барабаны, пробовали свои звонкие, веселящие душу инструменты зурначи — шли приготовления к состязаниям борцов. Подмывало и уездного броситься в круг за своей долей славы, но он сдерживал рвущееся за песней зурны горячее сердце. Еще придет время, когда, не думая ни о чем, кроме честной победы над противником, каким-нибудь ловким и сильным парнем из соседнего аула, он выйдет в круг. А пока…

— Капитан! — нарочито весело воскликнул он. — Пока вы не успели истратить свой нечаянный выигрыш и не бросили его к ногам какой-нибудь прелестницы, я напоминаю вам, что нас ждет дорога!

— О-о-о! — разочарованно протянула разношерстная нарядная толпа. Слышнее других в ней звучали женские голоса, словно красавицы из княжеских замков и впрямь надеялись не выпустить удачливого капитана из своих объятий с такими деньгами.

— Простите, дамы! Простите, господа! — церемонно (и откуда что взялось!) приложил руку к сердцу, а затем бросил ее к козырьку фуражки капитан. — Служба. — Металлические нотки появились в голосе: — Всего хорошего, господа. Не забывайте о наших словах и поручениях. Время тревожное. А мы вас скоро навестим.

Красивые, стройные, вызывая черную зависть обрюзгших, с отвисшими животами князей и вздохи женщин, они спустились к коновязи. Обернулись разом и еще раз на прощание приветно взмахнули руками. Легконогие кони понесли друзей туда, где их ждали боевые товарищи.

Веселье в замке князя Амилахвари было в полном разгаре, когда в сверкающем от множества газовых рожков зале появились капитан Внуковский и новый уездный начальник.

— Господа! Господа! — закричал, распахивая руки, словно собираясь заключить пришедших в объятия, хозяин. — Наши дорогие гости вернулись! Прошу приветствовать их! — Он первый захлопал мясистыми ладонями: — Проходите на почетные места, господа! Прошу, прошу!

Радостно засверкали глаза княгини Нато. Рядом с ней справа сидел горбясь муж и в чем-то взволнованно убеждал ухмыляющегося Гиви. Кресло слева было свободно. Всем своим видом неприступная княгиня говорила, что она не станет возражать, если герой скачек, этот молчаливый и серьезный капитан, сядет рядом, тонкой белой рукой она даже сняла край пышного платья, накрывшего угол этого свободного кресла, как бы приглашая: «Смелее, капитан. Это кресло ждет вас».

Но лица гостей были строгими и озабоченными.

— Господа! — поднял руку, требуя внимания, уездный начальник. — Надеемся, вы простите нас, если мы на несколько минут похитим вашего гостеприимного хозяина!

— Только до следующего тоста, господа! — закричал, вскакивая, явно стараясь попасть в поле зрения начальства, как всегда, полупьяный, словно не успевающий протрезветь Гиви. Он тут же забыл о Цагарели — видно, и не слушал его — и закончил витиевато, рассчитывая на успех у дам, не обращая внимания на дергавшую его за кончик шикарного наборного пояска жену: — Только до следующего тоста, господин уездный, ибо мои возможности в роли тамады укладываются в умение следить только за своим бокалом и… и хорошенькими женщинами! Если мой бокал полон, а женщины беззаботно смеются, я счастлив. Это значит, все идет великолепно!

Уездный снизошел до Гиви. Он подошел к нему и дружески потрепал по плечу:

— Пока вы сочините очередной тост, Гиви, ваш тамада уже будет свободен.

— Браво! Браво! — засмеялась Нато.

Цагарели удивленно поднял брови. Что это с ней? Всегда сдержанная, спокойная, княгиня раскраснелась. Уж не эти ли солдафоны тому причиной?

— Прошу ко мне, господа.

Амилахвари повел гостей в кабинет. Широким жестом указал на кресла, большие, глубокие, обтянутые темно-красной, в тон дереву, кожей. Тщательно выделанные головы медведей, кабанов, оленей украшали стены, перемежаясь со скрещенными шашками, пистолетами, ружьями ручной старинной работы.

— Да вы охотник, ваше сиятельство! — воскликнул уездный.

— Грешен, господа, грешен.

— Ну какой же это грех, князь? Это же не охота на людей!

2

…Здесь, дорогой читатель, нам надлежит вернуться с нашими героями несколько назад, когда, едва выскочив на дорогу, жавшуюся к скалистому склону, они спешились. Васо сунул в рот два пальца, и свист вспугнул тишину, едва успевшую воцариться в ущелье после бешеного галопа их коней, после звонкого цокота копыт на каменистой дороге.

Тонкий свист прилетел из расщелины в скале в ответ, и на дорогу, в черкеске, перепачканной глиной, выскочил Ахмет Маргиев.

Вторые сутки группа дружинников во главе с Ахметом приглядывала за дорогой, ведущей к замку Амилахвари: вдруг туда направятся нежелательные гости? К тому же на одной из скал сидел наблюдатель. Просигналь он, что Васо и Габила в опасности, засада мгновенно бросилась бы на выручку.

Теперь командиры поставили новую цель: как только Амилахвари выпустит заложников из подвала, укрыть их в надежном месте.

— Ну а вдруг, разгулявшись, этот кабан забудет или раздумает выпустить твоих стариков? — спросил Габила.

Васо встрепенулся:

— Выпустить-то он их выпустит. Но когда? А наша забава с ним на празднике недолго будет тайной. Кто-нибудь да поспешит сообщить Альфтану, как отличился его любимец!

— А если так, что скаред Альфтан может поинтересоваться и призом, и денежками?

— Это было бы не самое страшное.

— А что же, Васо, по-твоему, страшнее?

— Страшнее то, что уже сегодня губернатор будет ждать от своих посланцев вестей. А каких теперь вестей можно от них дождаться?

— Нам-то была забота!

— Да, если бы мы знали о намерениях Альфтана в связи с этими дружинами! Где, когда они должны действовать? Где попробуют выкурить нас из леса?

— Ты уж очень много хочешь.

— Да, — согласился Васо. — Но если бы мы с тобой знали это, мы бы и оружием подзапаслись за счет княжеских ополченцев, и свежих коней добыли бы…

— И потрепали бы их как следует, устроив засады заранее! — подхватил Габила.

— Смеешься? — обиделся Васо.

— Что ты? Я просто продолжил твою мысль.

— В любом случае мы рано расстались с гостеприимными князьями.

— Хочешь вернуться?

— Да.

— Зачем?

— Убедиться, сдержал ли Черный Датико слово. И все-таки узнать, что он намерен делать. Не думаю, чтобы честолюбивый Амилахвари со своей сотней не захотел отличиться.

Отдав необходимые распоряжения Ахмету, мнимые капитан Внуковский и новый уездный начальник снова сели на своих коней.

Непривычно тих и пустынен был родной аул Васо, при одном виде которого у молодого командира захлестнуло сердце волной тепла и любви. Не светилось окно в родной сакле. Помня горький опыт Ольги, он не стал спешить. Попросив Габилу подождать его в укромном месте перед аулом, он кошкой скользнул в кустарник, прикрывавший от чужих глаз подходы к нихасу со стороны дороги, решив заглянуть сначала в саклю Сослана.

Отец Сослана, высохший, как старая, корявая груша, вглядевшись в джигита, шагнувшего на порог, сразу признал Васо. Его смутила богатая одежда гостя, но только на минуту.

— Ой, Васо! — застонал старик, прижав к груди голову товарища своего сына. — Видно, Черный Датико погубить хочет твоих родителей. И Михел, и Мела, и с ними Ахсар — все в подвале остались.

Васо скрипнул зубами, наливаясь нерассуждающей ненавистью. «Ну, хорошо, Амилахвари, припомню я тебе это!»

— Жив ли мой сокол?

— Жив, дядя Ираклий. Жив. Высоко парит Сослан.

— Эх, Васо! — сморщился старик, и слеза против воли его скатилась по морщинистой, как кора дерева, щеке в седую бороду. — Высоко парит орел, да пуля поднимается еще выше.

— Не горюйте, дядя Ираклий. Придут за вами мои джигиты — уходите с ними в горы. Не искушайте судьбу.

— Хорошо, сынок.

Так же незаметно Васо выскользнул из бедной сакли и вернулся к Габиле…

— Я вас слушаю, господа! — Амилахвари показал на обтянутые дорогой кожей широкие, уютные кресла.

— Нам некогда засиживаться, князь, — суховато сказал капитан. — Кажется, мы договорились, что вы сегодня же выпустите из подвала заложников?

— Так я уже выпустил их, господа! Выпустил.

— Всех ли? — спросил уездный начальник, и князь почувствовал в его пронзительном взгляде, в жесткой складке губ и рисунке надбровий что-то неуловимо знакомое. Вдруг повеяло тревогой, предчувствием чего-то неотвратимого, страшного, словно смертью пахнуло.

— Нодар! — вдруг охрипшим голосом крикнул в приоткрытую дверь Амилахвари.

Уже знакомый доверенный вырос в дверях, заискивающе оглядываясь на гостей.

— Ты выпустил заложников?

— Да, ваше сиятельство!

— Всех?

— Кроме Хубаевых, ваше сиятельство!

— Почему этих оставил?

— Вы… вы же сами, ваше сиятельство, го… говорили.

— Что я говорил?! — побагровел князь.

— Говорили… пусть гниют в подвале, пока ходит по земле… их волчонок Васо.

— Немедленно вышвырни их вон! — рявкнул хозяин. — Немедленно!

Нодар убежал исполнять приказание.

— Теперь все, господа? — натянуто улыбнулся хозяин. — Или вас что-то еще беспокоит? Ах, эти черные люди! До чего же они тупы! Ведь было сказано этому идиоту: всех отпустить, всех. Нет, он в угоду хозяину оставляет кого-то… Извините, господин уездный, что так вышло. Извините.

— Извинений мало, ваше сиятельство, — жестко сказал уездный. — Идет борьба с теми, кому поперек горла ваша княжеская власть. Надо делом доказать черни ее место. Когда выступает ваша сотня? Кто младшие командиры?

— Не для праздника разговор, господа, гости ждут.

— Подождут, — отрубил капитан. — Чтобы быть спокойным за ваш праздник, мы должны знать все.

— Иначе нам — вместе с вами, князь, — губернатор устроит такой праздник! — холодно пошутил уездный.

— Так когда же выступает сотня, князь?

В заботе о родственниках Хубаева, в пристрастных расспросах об его сотне, в позднем возвращении знатных гостей и в их нежелании остаться у него в замке среди местной знати при обильно накрытых столах князь заподозрил неладное. Но напор нового уездного начальства был так велик, а память о невыгодном впечатлении, произведенном на губернатора, так свежа, что Амилахвари против своей воли опять начал хвастать. В итоге гости узнали, что полусотня княжеских дружинников под командованием отставного подпоручика Тоидзе сразу после скачек выступила к аулу Цубен, чтобы оттуда начать наступление на лагерь неуловимого Того.

— А откуда у вас сведения, что Того в районе Цубена?

— Есть у нас там надежный человек.

— Поздравляем, князь. Вот это дело! А нам бы этот ваш человек мог быть полезен?

— Конечно. Его имя Кизо Сокуров.

В дверь осторожно постучали.

— Входите! — крикнул князь.

Он был возбужден своим рассказом, своими умелыми распоряжениями, вызвавшими живой интерес и одобрение уездного начальства, и снова забыл о только что беспокоивших его подозрениях. Потому, когда он заметил, что рука уездного при стуке в дверь мгновенно расстегнула кобуру, несколько стушевался.

В кабинет вошел запыхавшийся Нодар.

— Ваше сиятельство, я сам отвез родственников этого разбойника Хубаева домой.

— Хорошо. Иди.

Не успела за доверенным князя захлопнуться дверь, как с кресла с неожиданно потеплевшими, как будто оттаявшими глазами поднялся и уездный.

— Теперь могу идти и я.

— Иди, иди, — кивнул ему капитан. — До встречи в лагере, Васо.

Князь от изумления долго не мог вымолвить и слова. Только когда за мнимым уездным тихо, без стука, закрылась массивная резная дверь, он мешком осел в кресле:

— Это был… Васо?!

— Да, милейший, это был Васо.

«Вот почему эти холодные, пронзительные глаза показались знакомыми, — слабея от одной мысли, что жизнь его опять висит на волоске, — подумал Амилахвари. — Вот почему рука этого «уездного» то и дело тянулась к оружию».

— Тогда… кто же… вы? — выдавил он из себя, белея от страха.

— Я? Я тот, кого зовут Того.

— Габила… Хачиров?

— Да.

— Что вы… хотите… от меня? — дрожа, как в ознобе, спросил Амилахвари.

— Ничего. Запомни, князь: отныне никаких податей от подвластных. А если опять возьмешься за свое, знай, мы вынесли тебе приговор и найдем тебя всюду, даже если спрячешься за семью замками. Понял?

— Понял.

— А теперь прощай. Если раньше часа двинешься с места или поднимешь тревогу, прежде попрощайся с жизнью.

Капитан прошел через зал, раскланялся с гостями и, выйдя во двор замка, сел на коня.

Амилахвари замер в кресле, как изваяние, каждую секунду ожидая выстрела.

Князья, заждавшись хозяина, послали за ним зятя.

Гиви, слегка пошатываясь, стукнул ногой в дверь кабинета тестя. Князь испуганно вздрогнул.

— Тс-сс! Васо и Того!

— Какие еще Васо и Того? При чем тут эти собаки? Кажется, они тебе мерещатся уже днем и ночью.

— Капитан и уездный начальник еще здесь? — шепотом спросил Амилахвари.

— Только что ускакали. Разве не знаешь, какие у них скакуны!

— Они и есть Васо и Того!

— Что?! Ты шутишь! Тревога-а! — Вмиг протрезвевший Гиви кинулся из кабинета. — В замке абреки! К оружию!

Из зала к нему выскочили Цагарели и Цицнакидзе.

— В чем дело, Гиви? Какие абреки?

— Да он пьян, как всегда! — махнул кто-то рукой.

— Нет, господа, он не пьян, — опустошенно сказал, выходя следом, Амилахвари. — К несчастью, Гиви прав.

— Что-о?

— Да, да. И на скачках, и тут только что были Васо Хубаев и Габила Хачиров — вожаки бандитских шаек.

Женщины заахали:

— В форме капитана?

— Под видом уездного начальника?

— Этого не может быть! Такие учтивые кавалеры…

— Учтивый кавалер, милочка, — не удержался от ревнивого замечания Цагарели, — которого ты хотела усадить рядом с собой, не кто иной, как кровожадный абрек Васо Хубаев!

— Что?! — расширились зрачки у княгини. — Капитан — это абрек Хубаев?

— Да, да, милочка.

Княгиня упала без чувств.

Глава двадцатая

1

Полковник Альфтан был взбешен. Минуло три дня, а от Внуковского и Бакрадзе никаких вестей. Как сквозь землю провалились его уполномоченные.

По требованию губернатора новый уездный начальник капитан Сокол направил в аулы Ксанского ущелья полицейские наряды, но и они вернулись ни с чем: ни капитана Внуковского, ни бывшего уездного никто не видел.

Но на четвертый день новости появились. И самые неожиданные. Какой-то капитан и новый уездный начальник (не Ростом Бакрадзе, а именно новый уездный начальник) пировали на празднике, который устроили местные князья, а капитан даже выиграл скачки и тысячу рублей приза.

Губернатор вызвал Сокола к себе.

— Что вы думаете, капитан, по этому поводу?

— Теряюсь в догадках, господин губернатор.

«Не пронюхал ли, старая лиса, — подумал Сокол, — о том, что я предупредил горцев?»

— И все-таки?

— Затрудняюсь, ваше превосходительство. Честное слово, затрудняюсь.

— Отчего же, капитан?

— Оттого что поступки Внуковского зачастую лишены логики.

— Н-да? — поднял бровь Альфтан.

— Он опять мог выкинуть какой-нибудь фокус, как с вызовом опасного абрека на вечеринку.

— Подойдите к карте, капитан! Как вы думаете, где абреки могли перехватить наших… мм-м… друзей?

Сокол подошел к столу, на котором была расстелена крупномасштабная карта губернии, взял карандаш. Он примерно представлял, как могла пролегать дорога неудачников. Куда еще могли они поспешить, чтобы выполнить приказ Альфтана об экстренной инспекции княжеских отрядов?

Только к одному из трех местных князей — Цагарели, Цицнакидзе, Амилахвари. Но дорога ко всем трем от Гори одна — через Ксанское ущелье.

«Не горами же они поехали? Одна дорога горами заняла бы у них три дня. А тут на третий день уже такие события! Значит, их перехватили на полпути. Значит, сработало мое предупреждение».

Карандаш замер на тонкой черной нитке, означавшей дорогу, тянувшуюся между скальных складок Ксанского ущелья:

— Думаю, здесь, ваше превосходительство.

— Почему?

— Объяснение просто, ваше превосходительство. Вы дали Внуковскому и Бакрадзе неделю?

— Да.

— В этом весь секрет. Бакрадзе хорошо знает здешние места. Он, естественно, прикинул: дорога к князьям горами у них отнимет три дня. А вдруг наши дорогие помощники в борьбе с абреками закатились на охоту?

— Исключено. Все они готовились к празднику, к скачкам. Я получил приглашение Амилахвари.

— Тем более. Праздник — это еще два выброшенных дня. Когда же создавать отряды, хоть мало-мальски экипировать их? Когда и что докладывать вам? Они поехали Ксанским ущельем, ваше превосходительство.

Альфтан сожалел, что до сих пор не замечал этого вдумчивого и серьезного офицера; судя по всему, капитан Сокол на глаза начальству не лез, но службу нес исправно. А не это ли главное сейчас?

— Что вы думаете предпринять для борьбы с бунтовщиками, капитан?

— Силами полицейских чинов, ваше превосходительство?

— Солдат я вам дам.

— Имея солдат, я бы запер бунтовщиков в их лесных и горных логовах — и они бы сами вскоре сложили оружие. В лесу одним воздухом сыт не будешь, а выстрелил — мы тут как тут.

Губернатор склонился над картой в раздумье.

Капитан уже собрался прикрыть за собой дверь, когда тот, будто вспомнив что-то, опять повернулся к нему:

— Постойте, капитан. Скажите… Только как на духу… у вас не возникало мысли о предательстве?

«Ну, лис, ну, гадюка, — обдало холодом Сокола. — Неужели что-то прознал? Если это так, я слишком мало успел. Слишком мало…»

— Что вы имеете в виду, ваше превосходительство?

— Предательство наших офицеров.

— Ваше превосходительство…

— Не переметнулись ли обиженные мной Бакрадзе и Внуковский к абрекам?

Сокол перевел дыхание.

— А что? — говорил как бы сам с собой губернатор. — Упустили опасного преступника. Видят: если снова им не удастся его схватить — военный трибунал. Испугались. А?

Сокол размышлял. Выгодно ли ему сейчас втаптывать в грязь Внуковского? Стоит ли порочить Бакрадзе?

— Нет, ваше превосходительство, — твердо сказал он. — Я не верю, чтобы русский офицер добровольно снял с себя мундир.

— А уездный?

— Уездный — иное дело. Это его земля. Если допустить, что он сдался, то… Может, он надеется склонить абреков-грузин на нашу сторону?

Альфтан заметно оживился. Он наградил Сокола одобрительным взглядом, подошел к нему и положил на его плечо руку:

— Вы верный человек, Иван Сокол. Продолжайте, слушаю вас.

— Что еще сказать, ваше превосходительство? Капитан Внуковский способен на любую экстравагантную выходку, но он никогда не станет приспешником бунтовщиков. Он истинный слуга царю и отечеству, и он предан вам.

— Спасибо, Сокол. Спасибо. Только одной веры мало.

— У вас есть какие-либо доказательства его измены?

— Нет. — Губернатор вздохнул. — Но ведь если капитан, как вы говорите, не снял бы мундир добровольно, как мог в этом мундире какой-то абрек появиться на скачках? А?

— Ума не приложу.

— То-то и оно, капитан. То-то и оно. Мне предложено разжаловать Внуковского в рядовые. — Губернатор подошел к столу, вынул из папки срочных бумаг листок. — Читайте.

Строчки какое-то время прыгали у Сокола перед глазами: «… вижу в проступке капитана Внуковского… злой умысел… попрание воинского долга и чести офицера русской армии… Сим настоятельно рекомендую предать суду военного трибунала и разжалованию в рядовые…»

По самому слогу начальника канцелярии тифлисского военного губернатора Сокол понял, что полковник успел обезопасить себя. Это был ответ на его донесение. И теперь Альфтан искал в нем, в Соколе, сторонника своих действий, участника выработки решения, которое, очевидно, уже давно принято.

«Собственно, о каком еще новом решении могла идти речь? — размышлял Сокол. — Внуковский — если он еще не в руках мятежных горцев — уже на какое-то время избавлен от трибунала. Губернатор предоставил ему последнюю возможность избежать наказания. Значит, надеялся, что тот наизнанку вывернется, но принесет ему голову бежавшего абрека и тем реабилитирует себя? Вполне возможно. Тогда губернатор, как говорится, одним выстрелом убивает двух зайцев. И сам выиграет в глазах офицерства (суров, но справедлив, даже любимчика не пощадил!), и перед начальством останется на высоте (не допускает поблажек!)».

Размышления Сокола прервал голос губернатора. Полковник Альфтан вновь стоял перед картой.

— Итак, капитан, что бы ни произошло с нашими «героями», наша задача усложнилась. Я надеялся не сегодня завтра ударить по мятежникам всеми имеющимися в моем распоряжении силами… К несчастью, они невелики… Рассчитывал, что мой удар будет поддержан княжескими заслонами. А как быть теперь? А?

— Вы имеете в виду, что вожаки абреков могут знать план совместного выступления?

— Да, именно это я имею в виду, капитан. Именно это.

— У нас один выход, ваше превосходительство. Выступить без подготовки, чтобы упредить ответные действия противника.

— Пожалуй, вы правы.

2

Второй день с раннего утра вестовой докладывал Соколу, что губернатор прибыл в канцелярию и ждет его.

Вновь и вновь они проходили по карте путь от первых мятежных аулов до Цубена и Накити, прикидывая, где и как выдвинуть вперед артиллерию, где конницу, где постараться обойтись разведкой боем, а где пустить пластунов.

— Будь прокляты эти ущелья! — чертыхался Альфтан, так и этак распределяя силы двух неполных пехотных рот да роты егерей, которые были в его распоряжении.

Сокол отмалчивался. «Как предупредить повстанцев о выступлении и маршруте главных сил, как сдуру самому не подставить голову под пулю абрека?»

Альфтан же гремел, распаляясь:

— Разве это боевые действия? Разве это маневр? Да если десяток метких стрелков с хорошим запасом патронов засядет на этих скалах, то я тут без боя положу всех своих солдат!

— Да, да, — кивал головой капитан.

— Что «да, да»? Думайте, капитан, как нам сохранить силы и выманить этих обезьян из скал!

— Я думаю, ваше превосходительство, нам не стоит распылять силы. Надо применить тактику противника.

— Что? Тактика? Какая у них, к черту, тактика! Одно слово — абреки! Они, как волки, кидаются на стадо баранов, и, пока сторожа хватаются за ружья, в стаде нет двух-трех баранов, а волков и след простыл.

— Вот я и предлагаю применить их, с вашего позволения, волчью тактику.

— Говорите обстоятельнее, капитан.

— Предлагаю действовать так: группа стрелков выдвигается вперед, обнаруживает противника, завязывает бой, а тем временем вторая, более сильная группа окружает место боя, чтобы ускользнуть абрекам уже не удалось.

— В этом что-то есть, капитан. Значит, маленький отряд нарочно обнаруживает себя, чтобы выманить абреков на бой, а тем временем… — Альфтан радовался, как ребенок. — В этом что-то есть. Положительно в этом что-то есть! Где вы были раньше, капитан? Мы бы с вами давно пустили пух и перья из этих злодеев, а?

Но через какое-то время на лоб губернатора набежали морщины:

— А как же мы будем с пушками, капитан, а? Куда палить в горах? По вершинам?

— Да, пушки в горах нас только свяжут.

— А если представить другое? — Губернатор воодушевился так же неожиданно, как только что сник. — Если представить, какое впечатление на горцев произведет залп орудий по их саклям? Эхо разнесет гром залпа по горам так, что покойники перевернутся в своих могилах! А?

— Я не разделяю ваших надежд, ваше превосходительство. Нет, не разделяю.

— Почему? — вскинул голову Альфтан.

— Потому что через десяток-другой залпов мы лишимся всех артиллеристов.

— Н-да? Это каким же образом?

— Горцы — хорошие стрелки, ваше превосходительство. Они выбьют артиллеристов одного за другим. Как куропаток.

— Пожалуй, вы опять правы, капитан, — криво усмехнулся полковник.

В приемной послышался какой-то шум. Губернатор недовольно дернул шнур звонка. В дверях вырос смущенный адъютант.

— Что там происходит, прапорщик?

— Какой-то тип говорит, он — капитан Внуковский. Рвется к вам.

— Впусти, — распорядился полковник, но на всякий случай расстегнул кобуру.

Сокол положил руку на эфес сабли и шагнул ближе к дверям.

В латаной-перелатаной черкеске, в горских разбитых арчита[20], в старой свалявшейся и грязной папахе перед ними предстал Внуковский. Небритый, ввалившиеся глаза лихорадочно блестели.

— Простите мне этот вид, ваше превосходительство, но я не мог терять времени. — Капитан вытянулся и по привычке хотел щелкнуть каблуками. Мокрые подошвы жалобно хлюпнули.

— Оставьте церемониал, Внуковский, — махнул рукой полковник — В двух словах: что с вами произошло? И приведите себя в надлежащий вид.

— Нас схватили абреки, ваше превосходительство. Мне удалось бежать; Бакрадзе, по-видимому, убит. В моем мундире, — голос Внуковского предательски дрогнул, — ходит сейчас кто-то из вожаков этой голытьбы.

— Когда это произошло?

— В первую лее ночь, когда мы были на пути к князю Амилахвари.

— Помните, Внуковский, у меня не слишком много времени, чтобы выслушивать одиссеи незадачливых офицеров/Потому одновременно с вашими приключениями я хотел бы услышать все, что вам удалось узнать о силах мятежников.

— Слушаюсь. Нас схватили абреки, сидевшие в засаде. Поскольку была ночь, я не знаю, куда нас отвезли. Выбираясь, я наткнулся на людей только под аулом Цубен. Думаю, что прошел лесом и горами до двадцати километров, не более. Шел распадком, вдоль реки. Найти это место смогу наверняка.

— Как вам удалось бежать?

— Меня спас Батако Габараев.

— Это что еще за птица?

— Это зажиточный горец из аула Васо Хубаева. В драке со своим земляком Сосланом он нечаянно убил пристава. Мы с Бакрадзе в свое время решили использовать это обстоятельство и заслали Габараева в лагерь абреков. Жаль, не успели установить с ним связь немного раньше.

— Нет худа без добра. — хохотнул полковник. — Зато теперь у вас есть связь со своим лазутчиком. Дальше.

— А дальше Батако, которого приставили охранять нас, кинул нам нож, чтобы в нужный момент мы могли перерезать веревки. Невдалеке раздался свист. Батако отскочил и встал поодаль от нас, шепнув:

«Подождем лучшей возможности!»

В лагерь прискакали трое верховых, один из них спросил у Батако: «Наших еще не видать?»

«Вернулись», — ответил Батако.

«Слава богу! — просияло утомленное лицо путника. — Отдали мы последний долг Антону Дриаеву».

— Дриаев убит, — сказал полковник, постукивая костяшками пальцев по столу.

— Я так понял, — продолжил Внуковский, — что отряд Хубаева ходил на выручку остаткам банды Дриаева и привел их в лагерь.

— Да, мне сообщали, — подтвердил Альфтан, — что остаткам банды удалось скрыться. Дальше.

— Позже выяснилось, что отряд водила жена Васо Хубаева — Ольга.

— В отряде есть женщины? — изумился губернатор.

— По-видимому, только одна. Но это, ваше превосходительство, сущий дьявол. В ту ночь, когда абреки отбили Хубаева, она была среди нападавших. Бакрадзе вывез их из города в своей пролетке, ее и Габилу с Васо.

— Что-о? — рявкнул Альфтан. — Сам вывез из города?!

— Приставили к виску пистолет, — безразлично сообщил Внуковский, — вот и пришлось везти.

— Трус! Повешу, если выберется оттуда живым.

— Вряд ли он оттуда выберется.

— Не отвлекайтесь.

— Собственно, все. На следующий день Батако сменил молодой, неопытный парень из тех самых остатков банды Дриаева, по имени Герсаи. Хитроумный Батако пришел с ним поболтать, вроде понравился ему чем-то новичок, и мы узнали, что от всей банды Дриаева осталось восемнадцать человек. Из них половина раненых. В отрядах Васо и Габилы тоже большие потери. Командиры намерены объединиться, чтобы действовать вместе. К полудню в лагере началась какая-то возня. Батако опять прибежал к новому дружку и рассказал, что на абреков наткнулся какой-то отряд. Идет бой. Его, Батако, не берут…

— Уж не поручик ли Бессонов это? — обрадовался губернатор — Он докладывал мне, что прочесывает леса южнее Накити. Пометьте, Сокол, это место на карте. Будем знать, где у абреков лагерь.

— Слушаюсь. — Сокол округлил карандашом участок южнее мятежного аула.

— Дальше, Внуковский.

— А дальше — конец, ваше превосходительство. Ружейная пальба приблизилась к нам. Батако посоветовал Герсану сбегать глянуть, что там происходит, и, как только тот скрылся, разрезал наши путы.

«Хорошо слышали, что я говорил и что болтал этот птенец? Вот и передадите кому следует это».

«Бежим с нами», — опять предлагали мы ему. Но он остался непреклонен:

«Только с головой Васо».

— Этого Габараева надо будет отметить, — кивнул Альфтан капитану Соколу.

«Непременно отмечу, — кивнул головой Сокол — Первый всажу в него пулю, если попадется».

— Но видно, мы заговорились с Батако или юнец оказался проворным. Как только мы кинулись в лес, сзади раздался голос Герсана: «Стой! Стой!» — и выстрел. Я видел, как Бакрадзе упал как подкошенный. И тут же услышал резкий вскрик сзади. Я невольно обернулся… И увидел, что Батако ударил Герсана кинжалом в спину… Все, господа. Дальше был только бег, бег, пока я не выбрался на горийскую дорогу.

Глава двадцать первая

1

В полночь по всему Гори всполошенно залаяли собаки. Хозяева цыкали на них, осторожно выглядывали за ворота.

По улицам городка по направлению к горам двигалось войско; скрипели колеса двуколок, груженные провиантом и ящиками с патронами; хмурые возницы хлестали лошадей по спинам. Копыта лошадей цокали по камням мостовой, лязгали приклады винтовок, доносилась резкая команда: «Подтя-ни-ись! Какого черта растянулись?! Жи-ве-ей!»

Если бы люди могли оглядеть походную колонну сверху, они увидели бы, что скоро она, как река, вышедшая из берегов, разделилась на два рукава: один потянулся к ущелью Лехура, другой — к Ксанскому ущелью.

Капитан Сокол ехал во главе колонны, рядом с усатым, толстым ротмистром, отпрыском какого-то знаменитого графского рода из Петербурга. Ротмистр молчал, попыхивая зажатой в зубах трубкой, а Сокол все возвращался и возвращался мыслями к событиям этого вечера, такого стремительного и сумбурного.

Альфтан выслушал Внуковского, и в него будто бес вселился.

— Выступаем сегодня! — вдруг решил он. — Ровно в полночь, чтобы уже к утру атаковать волчьи логова сразу в двух местах. Мятежные аулы жечь беспощадно! Стирать их с лица земли!

— Ваше превосходительство, — пробовал возразить против излишней жестокости Сокол. — Может быть, все-таки поначалу выдвинуть ультиматум о выдаче злоумышленников? Если мы не сделаем этого, мы неминуемо восстановим против себя мирных жителей.

— Будто они сейчас с нами! — вставил Внуковский.

— Но сейчас они и не против нас, — резко возразил Сокол. — Сожгли мы без очевидной вины первый аул — и второй…

— … встретит нас хлебом солью!

— Вы заблуждаетесь, капитан. Он встретит нас пулями!

— А вы боитесь смерти, Сокол?

— Да. Боюсь смерти. Особенно глупой. От которой моему государю ни чести, ни славы, а отечеству — одни слезы.

— Вы правы, — неожиданно согласился губернатор, — и выдержка делает вам честь. Вас же, Внуковский, я настоятельно прошу воздержаться от колкостей — вы и без того много потеряли в моих глазах. Возьмите, Сокол, с собой хороших толмачей и в каждом ауле объявите наши требования и условия: добровольная сдача — прощение, сопротивление — смерть.

2

Конечно, к выступлению надо было хоть мало-мальски подготовиться: кто знает, сколько дней придется провести в седле? Но, узнав, где квартируют стрелки, с которыми он идет в горы, капитан для отвода глаз покружил по городу, позвонил в уездную канцелярию, дал необходимые распоряжения дежурному и тут же направился в духан Гиглы Окропиридзе.

Теперь его мучили мысли об одном: успеет ли Гигла преупредить повстанцев?

Полковник разбил войска на три группы. С ротой стрелков и егерями он наступал на Ксанское ущелье, а другую роту, разбив поровну, поручил заботам Сокола и Внуковского. Им предстояло очистить от мятежников аулы ущелья Лехура.

Увидев, как радостно заблестели глаза Внуковского, когда они с Соколом получили одинаковые подразделения, полковник счел нужным напомнить:

— От успеха в операции будет зависеть, останутся ли на ваших плечах, Внуковский, погоны. Посему рекомендую не спешить, не принимать скоропалительных решений. Держите связь с капитаном Соколом.

Хоть отряд его и был невелик, Сокол выслал вперед казачий разъезд, который время от времени подавал сигнал: впереди все спокойно, можно продолжать движение походной колонной; небольшой заслон он выделил и в арьергард, чтобы абреки не подобрались сзади, — от них всего можно ожидать.

— К чему эта игра в большую войну? — ворчал ротмистр. — У нас слишком мало людей, капитан. Не дай бог, нарвемся на абреков, а вы дробите отряд!

— Береженого бог бережет, ротмистр. В горах кругом глаза и уши, — погруженный в свои мысли, отвечал Сокол.

— Вы думаете, они нас сейчас видят?

— А как же? Это мы здесь, в горах, как слепые котята, а они здесь дома. Им здесь каждый камень помощник!

До аула Цхилон, впрочем, добрались без каких-либо приключений.

— Выставить посты! Привал! — скомандовал Сокол и слез с коня размять затекшие в дороге ноги.

Через пять — десять минут боль в коленях и колики от застоя крови прошли, и Сокол крикнул расположившемуся поблизости толмачу, старому солдату из осетин:

— Пригласите аульного старосту!

В это же время капитан Внуковский, избравший для выхода к ущелью Лехура более сложный, но, с его точки зрения, абсолютно безопасный путь, расположил роту на опушке леса, нависшего над скалами темными кронами, как козырьком.

Впереди лежал аул Барот.

«Надо же! — радовался капитан. — Все селения Лехурского ущелья передо мной. Как на ладони! Да я сразу же обнаружу в них любые приготовления. Без всякого бинокля! Только начни противник опасное накопление сил, могу бросить туда отряд. Уж я их тут, этих абреков, прижму — мышь не проскочит».

Внуковскому и в голову не могло прийти, что по мере его азартного продвижения к месту избранной дислокации в аулах, которые он миновал, тоже многое происходило. Пока он спешил к аулу Ахсарджин, пока по нижней окраине аула Цолд пробирался к лесу, что напротив Барота, откуда действительно как на ладони были видны многие аулы Лехурского ущелья, в самих аулах уже побывали гонцы повстанцев. Зная, чем кончается появление в горах солдат, мужчины брали съестной припас и оружие и уходили в горы, туда, куда указывали им гонцы отрядов Васо и Габилы, ожидая, как будут развиваться события. Внуковский успел успокоиться и в душе смеялся над Альфтаном.

«Старый дурак! — дергал он себя за мочку уха. — Думает, что я, дабы завоевать вновь его расположение, буду и сам драться как лев, и солдат бросать в пекло. Как бы не так! И без того немало я здесь глупостей понатворил. Хватит того, что абреки могли запросто пристрелить на идиотской вечеринке! Хватит того, что в плен попал, как кур в ощип. Теперь мы ученые! Теперь нас на мякине не проведешь. Буду, как сурок, в этом бору сидеть. Носа не высуну, а бить противника прикажу только с тыла, только в спину. Наверняка. Пусть теперь Сокол отличается…»

Вернулись пластуны.

— Все в порядке, господин капитан. В двух шагах не видно. Хорошо устроились.

Внуковский бросил на землю плащ, улегся поудобнее и взял в руки бийокль. Сразу приблизился склон горы, на котором, как ласточкины гнезда, лепились сакли одного, другого аула. На площадках перед жилищами пустынно. Лишь кое-где играют, сидят на земле дети. Древние старухи водят на веревках коз. Девушки с кувшинами на плечах спускаются к родникам, поднимаются наверх. Дымят редкие очаги…

Бинокль поднялся выше, медленно двинулся влево, вправо. Что это? Сердце заядлого охотника замерло от волнения: в небольшой лощине под скалой мирно паслись олени. Настоящие пятнистые олени! Не стереги он сейчас абреков, он бы на животе прополз эти три-четыре километра и непременно уложил бы обладателя самой красивой короны рогов!

Обидно. До чего же обидно! Без малого год он на Кавказе. Не раз уже выбирался на охоту в места, где водились олени, где их видели и подстреливали местные проводники. Но ему не везло. И вот они, пятнистые олени, сами явились, словно знали, что сегодня он им не опасен и можно спокойно щипать травку.

«Понаблюдаем, — решил Внуковский. — Глядишь, и время скорей пройдет. А через часок-другой пошлю связного к Соколу».

Он повел биноклем вверх по склону и вдруг обнаружил, что присутствует на охоте. К оленихе, лежавшей с олененком на отвесной площадке, крался матерый волчище. Он надолго приникал к земле, положив голову между вытянутых крупных лап, отбросив на сторону прямой, как полено, хвост, и снова делал неуловимый, тихий рывок вперед.

Еще выше, на выступе скалы, Внуковский разглядел, вначале приняв их за куст, широкие, ветвистые рога крупного самца. Видно, выступ скалы загораживал от него крадущегося хищника. В свою очередь и волк не видел оленя-вожака.

На мгновение Внуковский представил, что это он крадется к мирным горцам, как волк крадется к оленихе с детенышем. Что стоит волку мертвой хваткой впиться в шею оленихи? Что стоит мощными клыками перервать нежное горло олененку? И не так ли не видит его до поры бесстрашный и сильный воин, как не видит грозящей оленихе опасности красавец олень?

Но то ли ветка хрустнула под когтями волка, то ли ветер сменил направление и олениха почувствовала ненавистный запах хищника, но она вдруг встревоженно встала, загородив собой детеныша.

Жалобный взмык оленихи и рык голодного зверя. Внуковскому казалось, что он и на расстоянии отчетливо слышит их. Пружиной распрямилось сильное, стремительное тело волка. Прыжок, еще прыжок, еще — но на пути хищника встал, наклонив к земле рога, широкогрудый олень.

Волк, не замедляя бега, лишь чуть изменив направление, кинулся на противника, стремясь схватить его клыками за шею, но наткнулся на частокол рогов. Второй прыжок стоил ему жизни: поддев серого рогами, олень швырнул его со скальной площадки вниз, на острые камни.

Внуковского будто холодом обдало. Он отложил бинокль и закрыл глаза. Судьбе уже трижды было угодно поставить их рядом с Васо Хубаевым. Один раз, в Цубене, как волк в ночной засаде, подстерег он этого доверчивого молодца. Правда, брали его тогда жандармы. Рискни Внуковский скрестить шашку с клинком Васо, кто знает, лежал бы он сейчас здесь или нет? Молнией в ночи сверкала сабля абрека, и Внуковский двумя жандармскими жизнями оплатил пленение героя. Второй раз уже он, Внуковский, играл жизнью безоружного противника, а затем его самого спас счастливый случай: абреки не могли стрелять в доме Бакрадзе, чтобы не поднять на ноги гарнизон. И наконец, третья встреча. Васо было достаточно мигнуть своим сподвижникам — и их с Бакрадзе тела болтались бы на деревьях или валялись бы где-нибудь в пропасти…

Что сулит им четвертая встреча?

Одно ясно: не надо больше испытывать судьбу. И если она подарит ему новый счастливый случай, он первым пошлет пулю в голову вожака мятежных горцев.

3

На узких улочках аула Внуковский заметил движение солдат. «Что там затеял Сокол?» Солдаты суетились, но ни хлопков винтовочных выстрелов, ни стрекота пулеметов не доносилось. Внуковский заметил лишь, что несколько пахарей, обрабатывавших на волах свои крохотные поля, вернулись в аул, и скоро на одной из площадок, перед саклей, в которой, по-видимому, размещалась местная управа, стала густеть толпа.

«Смотри ты, — отметил Внуковский, откладывая в сторону бинокль и вытягиваясь на плаще, — значит, Сокол собирается беседовать с этими земляными червями. Жди, жди! Так они и выдали тебе мятежников!»

Впрочем, некоторое время спустя он вспомнил, что губернатор согласился с предложением Сокола: прежде чем начинать прочесывание, и обыски, и аресты, поговорить с людьми, попробовать припугнуть их.

«Вольному воля, — тихо сплюнул он в траву. — Пусть говорят, пусть убеждают, пусть взывают к совести. Я же теперь признаю только один аргумент — пулю».

Внуковский подозвал вахмистра:

— Не найдется ли там у тебя, вахмистр, фляжки?

— Как не найтись, господин капитан! — понимающе усмехнулся тот. — В горах воюем, этого добра в каждом дворе — бочки. Грех не поживиться.

— Продрог я малость.

— Как не продрогнуть, ваше благородие! Осень.

Вахмистр отцепил от пояса фляжку и протянул командиру.

4

Чем глубже войска забирались в горы, тем чаще полковника Альфтана посещала мысль о возвращении. «Войти сюда все же легче, чем вырваться», — размышлял он, когда угар торопливого выступления прошел.

Артиллерия немилосердно отставала. Восьмерка лошадей никак не помещалась на узкой дороге, а четверки не могли тянуть орудия в гору. Кавалеристам то и дело приходилось спешиваться и подталкивать сзади фуры со снарядными ящиками, с патронами, с провиантом.

На вторые сутки непривычные к горам лошади выбились из сил, неистово ржали, рвались из постромок, и нескольких вконец очумевших от кнутов меринов пришлось пристрелить.

Полковник оглядывался назад и видел сомкнувшиеся позади колонны сумрачные скалы. «Окажись на этих скалах достаточно искусных стрелков (а они есть у абреков — как им не быть!) — и они перебьют моих солдат, даже не вступая в бой».

Эти опасения еще более усилились, когда адъютант сообщил, что на привале пропали два солдата обозной команды; на месте, где они сидели, остались только их трубки да снятые, чтобы дать передохнуть ногам, стоптанные, латаные сапоги с портянками.

— Усилить боевое охранение! — скомандовал полковник, невольно ощущая на шее тонкую веревочную удавку, которую, по рассказам старослужащих, накидывают горцы своей жертве, чтобы она не успела криком всполошить всех остальных.

Это ловкое, бесшумное нападение — солдат утащили среди бела дня, когда они бодрствовали, сидели на камнях, зажав винтовки между колен, — более чем что-либо другое убедило Альфтана в необходимости переговоров с горцами.

Он вспомнил совет Сокола и велел послать к нему и Внуковскому связных: «В Цубене будем вести переговоры с местными властями, с населением. Делегатам из ближайших аулов собираться в Цубен и ждать моего уполномоченного».

Отряд Сокола посыльные нашли сразу: он стоял биваком в местечке Цала, отряд же Внуковского как в воду канул.

5

…Толпа, разноликая, разношерстная, больше старики, дети да женщины, сдержанно гудела. Шепот, расспросы.

— Правду, нет ли, говорят, Васо поймали?

— Типун тебе на язык!

— Вроде сам губернатор приехал.

— Разевай пошире рот!

— Чего захотел! Чтобы губернатор в Цубен явился? Нет ему дел у себя в Гори?

Никто толком не знал, зачем их собрали сюда, на каменную площадку перед цубенской управой? Долго ли продлится их ожидание? Гадали, как бог на душу положит.

Ближе всех к крыльцу управы стоял, опершись на длинный посох обеими руками, седой как лунь Беса. Он что-то шептал про себя серыми, выцветшими губами, и все вновь прибывшие, проходя мимо, тихо склоняли голову перед старцем и старались затеряться в толпе.

Там, где народ был одет победнее, где людей было погуще, в запыленной одежде, устало смыкая глаза, сидел на камне Гигла Окропиридзе. Рядом с ним приметливый взгляд обнаружил бы Ахмета Маргиева в ветхой, выгоревшей одежде, разбитых сапогах. Ахмет слушал торопливый шепот старого товарища и устало кивал.

Зато Курман прискакал на отличном жеребце, наряженный, как на свадьбу. Не спешиваясь, сидел он в дорогом седле, одной рукой держа повод, другую, с плеткой, картинно упер в бок. К нему вскоре — плешивая лошадь плешивую ищет — подъехал Кизо Сокуров, и они заговорили о чем-то своем.

Люди, видно, хорошо знали цену тому и другому: кто вперед, кто назад подались от них.

Наконец из управы вышел князь Амилахвари, а за ним казачий ротмистр, прибывший от полковника.

— Ваше сиятельство, — обращаясь к князю, привстал на стременах Сокол, — народ с окрестных аулов собран. Больше ждать не имеет смысла.

— Хорошо, капитан, — махнул князь рукой в белой перчатке.

— Видно, всерьез решили взяться за абреков, — сказал Курман Кизо. — Какой-то чин из Гори явился.

— Да, — согласился тот. — Скоро кое-кто пожалеет, что рот на хозяйское добро разевал. В чужом рту кусок всегда больше кажется.

— Так, так, Кизо.

Переговаривались тихонько и Гигла с Ахметом.

Кивнув на Сокола, стоявшего с отрешенным видом неподалеку от крыльца управы, Гигла шепнул:

— Вон тот офицер и сообщил мне о выступлении войска. Ох, была бы беда, если бы не он!

— Который? На соловом жеребце?

— Он самый. Ума не приложу, как его уберечь. Как теперь с ним связь держать?

— Какая тут связь! — вздохнул Ахмет. — Чувствую, пора и нам с тобой, Гигла, за винтовку браться.

— Нет, дорогой, нет, — прикрыл глаза Гигла. — Оттого что пальнем мы с тобой по разу, толку немного. А вот когда уведем наших из капкана или волка подтолкнем к пропасти — совсем другой табак…

— А может, нам убраться подобру-поздорову, пока целы?

Гигла нахмурился, но сделал вид, будто не расслышал, не понял Ахмета.

— Гигла! — снова обратился к нему тот. — Может, говорю, убраться нам на время?

— От кого угодно ожидал такое, но от тебя, Ахмет, никогда! — Гигла сплюнул в сердцах и отодвинулся: — Пусть тебя рассудит твоя совесть! Тьфу!

— Прости, Гигла! — горячо, в самое ухо, шепнул Ахмет. — Я не в себе — в тебе усомнился. Уж очень ты о том русском страдал!

— Что?! Во мне усомнился? — Веселые морщинки набежали к глазам духанщика.

— Говорю тебе, твой русский меня сбил с толку.

— Эх, ты! Этот русский уже столько наших голов спас, что нам молиться на него надо.

— Я же сказал, извини. Слишком вид был у тебя того…

— «Извини»! — все еще кипела обида у Гиглы. — Вид… Ни с Шота, ни с Тиной не повидался на прощанье. Вот что гнетет, а ты…

— Гигла! Смотри, кажется, Васо явился… — Ахмет кивнул в сторону крайней к управе сакли.

— Он, провались я на этом месте! С ума сошел! — разволновался Гигла. — Ох эта молодость, молодость!.. И себя, и людей может напрасно погубить.

Тревожные мысли Гиглы прервала речь князя Амилахвари:

— Люди! Прошу вас оказать достойное внимание нашему гостю! С вами будет говорить уполномоченный военного губернатора Горийского и Душетского уездов ротмистр Юрченко! От себя предупреждаю вас заранее: не вздумайте трясти грушу вместе с медведем! Не думайте, что воевать против русского царя так же легко, как против нас, ваших князей. Подумайте о своем положении! У вас пока еще есть возможность жить спокойно, мирно, в своих семьях. А если приказ губернатора не будет выполнен — прольется кровь. Много крови!

— Ваше сиятельство! — крикнул Ахмет. — Мы много раз слышали твой голос, дай сказать представителю, с чем он к нам явился!

Князь наградил крикуна гневным взглядом.

— Минутку терпения! Я пришел как ваш земляк и друг…

— Знаем, какой ты друг!

— Зря, что ли, тебя зовут Черный Датико?

— Пусть губернаторский человек говорит!

И опять Амилахвари сдержался, продолжил как только мог спокойно:

— Подумайте, люди! Если губернатор начнет военные действия, не только мои постройки сгорят — ваши сакли тоже! Подумайте! Если мои магазины сгорят, у меня еще замок останется. А ваши сгорят, под пушками рухнут — с чем вы останетесь? Под открытым небом? Подумайте!

— Пусть гость скажет!

Амилахвари, недовольный собой, недовольный людьми, не оказавшими ему уважения даже перед чужим человеком, отошел в сторону и встал, широко расставив ноги и сунув ладони за пояс черкески.

Положив левую руку на эфес сабли и зажав в правой перчатку, ротмистр выступил вперед.

— Привет вам, люди Иристона! — отчеканил он первую фразу, давая возможность толмачу перевести ее. — Новый губернатор полковник Альфтан пришел к вам как посланник самого государя императора, самодержца всея Руси… Его императорское величество царь Николай И, чтобы обеспечить государству мир и покой, приказал нам, своим слугам, изловить всех злоумышленников и бунтарей… При необходимости казнить оных на месте… а всех других, кто к бунтарству и подстрекательству был склонен… по недомыслию своему… или по молодости лет… кто чистосердечно признает свои заблуждения… заковать в кандалы и отправить в Сибирь… на каторжные работы…

Я хочу, люди Иристона, чтобы вы поняли всю греховность противуправительственных действий, всю пагубность их для жизни. И кому охота умирать в кандалах, в чужой стороне? Никому! Потому наш губернатор обращается к вам от имени всемилостивейшего нашего государя императора: выдайте бунтарей и подстрекателей, сложите оружие, своевременно выплачивайте положенные налоги и подати… И живите, люди Иристона, своей спокойной жизнью… Да не прольется понапрасну братская христианская кровь… Армия опять вернется в Гори… — Немного передохнув, прибавил: — Армия вернется в свои казармы, а ваши аулы, ваши сакли останутся целыми и невредимыми!

Толмач еще переводил последнюю фразу, путая грузинские и осетинские слова, а князь Амилахвари опять поспешил выступить вперед:

— Что скажете, люди? Говорите! Представитель губернатора всех выслушает.

Толпа безмолвствовала. Как далекий прибой катился по ней недовольный, встревоженный ропот:

— Ишь чего захотел! Выдайте ему бунтарей и подстрекателей! А этот толстый боров опять будет из наших спин ремни вырезать?

— Старейшины! — уже заискивающе ломал в руках папаху Амилахвари. — Почему вы молчите?. Ваши седины пусть подскажут, что ответить гостю, который пришел с миром!

Ахмет не выдержал:

— Досточтимый Беса! Да обратится к вам фарн — дух благополучия! Скажите нашему гостю, что думают о его словах и о жизни в нашем ауле Цубен.

— Скажи, Беса! Скажи!

— Кому еще говорить, как не тебе?

Опершись на посох руками и положив на них подбородок, старый Беса глядел выше управы, выше гор много видевшими на своем долгом веку, выцветшими от времени глазами.

С печалью в голосе он сказал в наступившей тишине:

— Речь идет о нашей жизни. Как тут можно спешить со словами, уважаемые? Надо подумать, хорошенько подумать.

Еще не смолкли слова старейшины аула, еще вздрагивала его тонкая, реденькая бородка, а уже взвился, взметнулся над толпой резкий, визгливый, как у женщины, голос Кизо:

— «Подумать, подумать»! Когда думать-то? Когда наши сакли превратятся в кучу камней, когда наши дети сгорят в огне пожаров? Когда наши посевы вытопчут лошади? Так?

— Ты не кричи, Кизо, не кричи, — урезонил его полный достоинства Беса. — Криком правды не прибавишь. Ты лучше растолкуй свои мысли людям и нашему гостю, представителю власти.

— Вот и растолкуй, Кизо! — вставил Курман.

— Клянусь прахом отца и матери, осмелюсь, растолкую. Под нашим аулом, в Цала, уже стоят царские войска. А здесь их только маленькая группа — вот перед нашими глазами. Посмотрите на них, они не сделали нам ничего дурного! Явились к нам с благородным намерением — положить конец абречеству. Прекратим же убийства и грабежи! Вот перед вами князь Амилахвари. Он только что говорил со всеми нами уважительно, как равный. Он призывал нас подумать. Подумать!

Амилахвари, довольный, кивнул головой. Правильно, мол, говорит джигит, верно.

Но тот продолжил, и князю пришлось прятать глаза от стыда.

— А ему ли особенно раздумывать? — вскричал Кизо. — Давно ли его, уважаемого человека, до синяков избил босяк, сын родителей, у которых и лишних штанов не найдется! Князь мог бы уже и саклю Хубаевых спалить, и добро их нищенское по ветру развеять. А он терпит. Те-е-рпит!

— А куда ему деваться, если он Васо боится? — крикнул какой-то смельчак, и по толпе, как весенний свежий ветерок, пробежал смех.

Среди тех, кто стоял в толпе, редкую спину минула плетка князя, и каждый был рад случаю посмеяться над ним.

Когда смех стих, Беса спросил:

— Что ты предлагаешь, Кизо? Как нам быть?

— Что я предлагаю? Я предлагаю подчиниться власти.

— И что же это значит — подчиниться власти?

— Выдать бунтарей!

— А кого ты считаешь бунтарями?

— Как кого? — смешался Кизо. — Васо Хубаева, Сослана, Карума…

— А почему вдруг они стали бунтарями, ты не скажешь людям, Кизо? — повысил голос Беса, все так же опираясь на посох, только реденькая его бороденка задрожала сильнее — Чем они тебе не угодили.

Диалог этот велся довольно стремительно, и толмач не успевал переводить.

— Что? Что сказал этот старик? — сердился офицер.

— Он сказал, что не понимает, чем этому человеку, — толмач ткнул рукой в сторону Кизо, — не угодили бедняки?

— Что за допрос ты учинил, почтенный Беса? — вмешался Курман. — Кизо, по-моему, прав. Абреки так нашу жизнь перемешали, что не поймешь, где правый, где виноватый. Битый убийцу не отличит.

— Уж ты-то отличал, на кого приставу донести! — крикнули из толпы.

Курман зло сверкнул глазами, завертел головой в поисках того, кто так нелестно о нем отозвался. Но только он, не найдя обидчика, повернулся к старику, чтобы продолжить, как еще более хлесткий выкрик плетью стегнул его сзади:

— За родным братом следишь!

И еще, еще:

— Молчал бы!

— Правдоискатель!

Как затравленный волк, Курман оглядывался и натыкался на злые или насмешливые глаза.

— А ну вас! — раздраженно махнул он рукой и тронул коня, выбираясь из толпы.

— То-то, — назидательно сказал Беса ему вслед. — Ты, Курман, и в своем-то доме не хозяин. Как же у тебя хватает наглости браться за общее дело?

И тут случилось непредвиденное: из группы молодых людей, стоявших особняком, вперед вышел Васо Хубаев и поднял руку, прося внимания:

— Выслушайте и меня, люди!

Легким шепотом листьев на деревьях прошелестело по толпе:

— Кто это?

— Да разве не видите? Это же сам Васо!

— Ой, что он делает? Зачем явился на смерть? Себя в руки палачей отдает.

— Неужели наш Васо таким стал? Красавец! Джигит!

Зубами заскрежетал Амилахвари, когда узнал в новом ораторе «уездного», рука потянулась к пистолету, но благоразумно остановилась на полпути. «Не спеши, князь, — тут же остановил он себя. — Не давай воли чувствам. Этот бродяга от твоей пули не уйдет. Только не спеши. Сейчас за тобой наверняка следит не один глаз».

И он не ошибся: сжал за пазухой подаренный Соколом пистолет, в любое мгновение готовый пустить его в дело, Гигла; поправил на коленях карабин какой-то высокий, худой парень с болезненным, серым лицом, влюбленно следивший серыми большими глазами за Васо.

Рука князя поползла назад. Он придвинулся к ротмистру:

— Это Хубаев… Его надо схватить…

Ротмистр, однако, удивил:

— Зачем? Пусть говорит. — И наклонился к толмачу: — Переводите!

Воцарилась мертвая тишина.

— Люди Иристона, дорогие земляки, деды и отцы, братья и сестры! — громко, хрипловатым голосом заговорил Васо. — Не знаю, как на вашей памяти, а на моей в первый раз у нас такой высокий гость! Жаль только, что пришел он с угрозами. А то бы надолго запомнили горы праздник встречи!

Васо усмехнулся, поправил на широкой груди черкеску. Рукава ее были засучены до локтей, полы заткнуты за пояс. Папаха, сбитая на затылок, открывала высокий, чистый лоб, ясные, пронзительные глаза.

— В первый раз на моей памяти и князь Амилахвари говорит с нами по-человечески… Ну, если и не как с равными, то хоть как с людьми. Не как со скотом! И я скажу вам, почему он так говорит!

Абрек сделал паузу, насмешливо глядя на тех, кто прятался за спинами офицера и Амилахвари. Окинул взором долину, заплаты полей на склоне, черные сакли аула, прижавшиеся одна к другой.

— Боится он потерять все, что до сих пор имел, — вот почему! Боится — и потому рад, что царь прислал сюда солдат с пушками. Без них-то он как ощипанная курица!

Смех опять пробежал по толпе, тихий, негромкий, в другое время люди были бы рады случаю безнаказанно потешиться над чванливым князем, а сейчас все беспокоились за Васо, за своего защитника. Чем-то кончится эта смелая, гордая речь?

— Послушайте, молодой человек! — сказал нетерпеливо офицер. — Может быть, о князе Амилахвари мы поговорим в другой раз? Что я должен сказать губернатору?

— Что сказать? — Васо вдруг резко повернулся к землякам: — А как думаете вы: что он должен сказать губернатору?

Толпа напряженно замерла.

— Чтоб проваливал! — крикнул Ахмет.

Курман, услышав голос брата, заскрежетал зубами, схватился за саблю, но тут же благоразумно отпустил руку. Черт знает этих голодранцев! Ты рванешься к братцу, чтоб укоротить ему язык, а какой-нибудь из них саданет тебя сзади — охнуть не успеешь.

— Вот и я то же думаю! — подхватил слова Ахмета Васо. — Пусть катится он подобру-поздорову в Гори. Горы наши, они нас не выдадут.

— Предупреждаю! — сказал офицер — Если ты… Как тебя там? Если ты будешь подстрекать народ к бунту, я прикажу тебя арестовать и заковать в кандалы!

— Вот-вот, — спокойно кивнул головой Васо. — Явится такой человек в гости, а потом, глядишь, хозяину в родном доме и места нет. Хватит! Попили вы нашу кровь с князьями да их семейками! С одной спины две шкуры снимали! Хватит!

— Солдаты! Держите его!

Те было двинулись в толпу, но тут же наткнулись на плотную стену: грудью, положив руки на эфесы сабель, встали перед ними горцы.

«Дурная голова! — корил себя Васо. — Ну разве докажешь этим людям хоть что-то на словах? Нет, они понимают только голос пули».

Наткнувшись на сопротивление, солдаты заклацали затворами винтовок, отступая, и офицер схватился за пистолет:

— Куда? Вперед! Вяжите его!

Солдаты опять было двинулись в толпу, но оттуда навстречу им решительно выдвинулись горцы с винтовками в руках, в любую минуту готовые открыть огонь. И их было сейчас куда больше, чем солдат.

— Это что? Бунт?!

Васо выступил вперед. Его взгляд был тяжел и мрачен:

— Спрячь пистолет! Твое счастье, что на нашей земле не принято обижать гостя.

Офицер, чертыхаясь, сунул пистолет в кобуру:

— Вы мне ответите за это.

— Растолкуй ему, да хорошенько, — кивнул Васо толмачу, — что сейчас скажу.

Тот от страха втянул голову в плечи и, стоя рядом с Амилахвари, в любую минуту был готов бежать сломя голову.

— Говорите, уважаемый Васо!

Васо медленно, раздумчиво сказал:

— Вот вы то и дело хватаетесь, как юнцы, за оружие. Словно одним выстрелом или одним взмахом шашки можно решить все вопросы. А задумались вы хоть раз, почему народ не хочет вас больше терпеть? Задумались? Нет. Сколько уже пролито в наших горах крови, чтобы силой заставить хизан[21] и крестьян платить князьям — и тебе, Амилахвари! — тройную подать! Сколько непокорных угнали на каторгу, в холодную Сибирь такие вот солдаты, которых ты привел, наш гость! Сколько раз брались выведенные из себя бедняки за оружие и жгли, громили княжеские усадьбы в Сванетии, в Мингрелии, в Душетии! Кончилось, князья, народное терпение, кончилось!

— Кончилось! — подхватила толпа.

— Сколько можно терпеть?

— Не ты ли, князь Амилахвари, даже меру решил подменить? Мало тебе двадцати фунтов в посудине — побольше заказал. Все не наешься, все голодный!

— Ложь! — крикнул Амилахвари. — Ложь!

— Может, и то ложь, что ты работников в лесу без расчета оставил?! — крикнул Васо.

Толпа загудела, как встревоженный улей.

Абрек поднял руку, требуя тишины:

— Так что езжай, наш дорогой гостенек, к своему губернатору и скажи: если он решил говорить с горскими аулами языком пушек, он ничего не добьется. Мы лучше погибнем все в сражениях, чем снова дадим князьям, этим ненасытным волкам, хозяйничать в наших горах. Ты понял, гость?

— Понял, понял, — мрачно закивал ротмистр. — Чего тут не понять!

— А если понял, так отправляйся к своему господину, не теряй времени даром!

Ротмистр, чертыхаясь, кивнул ездовому. Тот подвел коня. «Погоди, погоди, черная образина, — скрипел зубами, взбираясь в седло, — я еще похожу по твоей спине шомполами. Погоди!»

— По коня-ам! — гаркнул он, выпрямляясь в седле — Подумайте, подумайте, люди! Я не хочу напрасного кровопролития.

— Скачи! Скачи! — щурили глаза старики. — Уже подумали.

— Я с вами, ротмистр, — заспешил и Амилахвари.

Глава двадцать вторая

1

— Вам шах, полковник, — тонкими холеными пальцами князь Цагарели передвинул на доске пешку, которая, того и гляди, могла сделаться ферзем.

Шахматы из коллекции какого-то турецкого владыки были гордостью Амилахвари. Искусно вырезанные из слоновой кости, они были на редкость красивы.

Альфтан поспешно убрал своего короля.

— Но тут его тоже ждет шах, — усмехнулся соперник, — от коня.

— Ах да! — Полковник двинул короля в другую сторону, и Цагарели заменил проходную пешку ферзем.

— Вы сегодня явно не в форме, господин губернатор, — довольно сказал он. — Я слышал от многих, что вы опытный игрок.

Альфтан, не отвечая, встал из-за столика.

Да, прав этот хилый щеголь. Он сегодня не в форме. Какая тут форма, если его ожидания не подтвердились и в малой мере? Он рассчитывал, что не успеет его полк войти в Ксанское ущелье, как старшины аулов поспешат к нему с заверениями верноподданиичества. Но вот он, губернатор, уже третий день стоит с войсками в горах, а ниоткуда ни одного сообщения, что его требования приняты, что зачинщики бунтов выданы и, связанные по рукам и ногам, лежат в подвалах присутственных домов. Ниоткуда.

Вот-вот должен явиться ротмистр Юрченко, с которым вызвался отправиться и гостеприимный хозяин дома князь Амилахвари. Неужели и этим ничего не удалось сделать?

Альфтан снял со стены турецкий ятаган, повертел в руках, любуясь синеватым отливом дамасской стали.

«Чего ты ждешь? — спрашивал он себя. — Преврати свой полк в лавину огня и мстительной, нерассуждающей стали, коси этих горцев целыми аулами. Стоит сейчас со смотровой площадки замка махнуть белым платком — и солдаты стиснут горку этих безумцев. Прикажи палить пушкам, чтобы их грохот заглушил рев горных рек и водопадов, чтобы одуревшие от гула канонады быки рогами разметали стены своих сараев, чтобы собаки подняли истошный вой. Кто тебя осудит? Кто посмеет тебе сказать слово против? Ведь ты действуешь от имени государя!»

И тем не менее полковник не чувствовал в себе решимости начать карательную операцию. Ну как тут воевать? С кем? Бить по вершинам гор, надеясь, что обломки скал погребут под собой абреков? Вот если бы выкурить их из этих расщелин в долины! Если бы каким-то маневром окружить их!

— Ваше превосходительство! — В дверях вырос адъютант-Капитан Внуковский сообщает, что занял выгодную позицию в тылу у банды Хубаева около аула Барот.

— А у капитана Сокола?

— Прибыл ротмистр Юрченко.

— Так какого черта вы?.. Немедля его сюда!

Адъютант выглянул за портьеру, сделал знак рукой и тут же посторонился.

— Ну, ротмистр, что скажете? — Альфтан заложил руки за спину, глядя на усталого, запыленного офицера тяжелыми, свинцовыми глазами.

— Ничего утешительного, господин полковник, — выдавил из себя, раздумывая, как бы получше обойти то обстоятельство, что в его руках оказались оба вожака бунтовщиков, а он не сумел ни схватить их, ни, на худой конец, уничтожить. — Ни князю Амилахвари, ни мне они рта не дали открыть. Требуют, чтобы мы убирались…

— Что?!

— Требуют, чтобы мы… уходили…

Полковник, не дослушав, стремительным для своего тучного тела шагом выбежал из зала, и не прошло минуты, как стены замка дрогнули от залпа нескольких орудий.

Вестники заспешили из аула в аул:

— Люди, война! Люди, уходите, кто может, подальше от беды!

2

Оставив ротмистра на пороге замка, взбешенный происшедшим в ауле, Амилахвари решил собственноручно схватить Васо.

Он же видел: с ним в ауле Цубен не было и тридцати человек. Если не мешкая посадить на коней свою сотню, то можно захватить абреков голыми руками…

Ротмистр Юрченко еще только отряхивал пыльный мундир, а князь мчался назад, торопя своих удальцов.

Однако, когда сотня ворвалась на узкие улочки аула, они были пустынны. На площади, всего три-четыре часа назад заполненной конными и пешими, бегала лишь собачья свора. Она встретила Дружину князя истошным лаем.

Князь раздраженно махнул плеткой в сторону ближайшей сакли. Дружинники выволокли наружу дряхлого старика.

— Креста на вас нет, проклятые! — колотила дружинников по спинам сухими, сморщенными кулачками такая же древняя, но бодрая старушка. — Куда вы его тащите? Будьте прокляты!

— Отстань! — толкнул старуху один из молодцов, и она упала, но, тут же вскочив, опять принялась осыпать дружинников бранью:

— Чтобы матерей ваших так били, ироды! Чтобы провалились вы в волчью яму! Оставьте старика!

— Пошла прочь! — И тяжелая плеть князя обрушилась на голову старухи.

На шум из ближних домов показались встревоженные люди.

— Что вы делаете, разбойники?

— В чем виноват старик? За что его?

— Погоди, князь, попляшет плетка и по твоей спине!

— Молчать! — гремел, вертясь на коне, Амилахвари. — Куда скрылся разбойник Хубаев? Говори, старик!

— Ты бы, князь, не приехал, я бы не знал и где ты, — выпрямляясь, с достоинством ответил тот. — Откуда мне знать?

— Ты что, не видел его здесь?

Старик пожал худыми плечами.

— Отвечай! Я тебя спрашиваю!

— А ты у гор спроси. Они его тоже видели.

— Ты еще будешь смеяться надо мной, трухлявый пень! — Плетка князя взвилась над седой головой старика.

— Стой, проклятый! — опять истошно завопила, поднимаясь с земли, старуха. — Люди! Помогите! Что же это делается на земле, люди?! — Старуха загородила собой мужа. Седые волосы ее были растрепаны, взгляд безумен: — Ты что, убить его хочешь, сын змеи? Не видел он ничего, не был он на площади, когда вы тут шумели! Не был!

— Значит, ты была? Ты видела?

— Была. Видела. И тебя видела, и всех видела.

— Отпустите старика! — скомандовал князь. — Так куда скрылся разбойник Васо? Куда?

— Да откуда же мне знать, ирод ты? Откуда?

— Я ведь и дом твой спалить могу, — грозил Амилахвари. — Говори! Ну!

Старуха молчала.

— Ты же мужчина, князь, — плюнул под ноги старик. — Что же ты мучаешь женщину? Она тебе в матери годится!

— Замолчи, старый пень, пока жив!

Плетка опять со свистом взвилась в воздухе и рассекла ветхую одежду на плече старика. От боли он упал на колени.

— Великий боже! — взмолился старик. — Сделай так, чтобы я не пережил этого позора! Великий боже! Сделай последнюю милость — ниспошли мне смерть!

— Ну! — Грудью лошади, то и дело норовящей встать на дыбы, Амилахвари теснил бедных стариков и сек их плетью. — Будете молчать — и останетесь без крыши над головой. Ну-у!

Старики молчали.

— Поджигай саклю! — скомандовал, брызгая слюной, князь. — Пусть все горит! Все! Все! Все!

Двое дружинников бросились исполнять приказание. И тогда старуха не выдержала:

— Будь ты проклят, князь! По дороге в свой аул поехал Васо.

— За мной! — поднял лошадь на дыбы Амилахвари.

— Да спасут нашего орла быстрые крылья! — Вне себя, поднимая с земли старика, шептала как в забытьи женщина. — Да спасут нашего орла быстрые крылья… Да спасут нашего орла быстрые крылья!..

3

Саклю Хубаевых князь спалил еще тогда, когда обнаружил, как провели его новый «уездный начальник» и мнимый капитан Внуковский. Приказав камня на камне не оставить от жилища абрека, на какое-то время он умерил свой гнев. Но эта новая встреча с Васо, когда он, Амилахвари, опять был осмеян людьми и оказался бессильным против горстки абреков, жгла ему душу, требовала мести.

Сотня, переполошив аульных собак, промчалась к окраине аула, где когда-то была сакля, а теперь лежала лишь черная груда камней.

«И зачем я мчался сюда? — запоздало подумал Амилахвари. — Не приехал же сюда ненавистный разбойник, чтоб посидеть на пепелище! Но куда он мог направиться этой дорогой? Куда?»

Оглядев пепелище, князь обнаружил старый, наполовину свалившийся плетень:

— Спалите и его!

Когда огонь столбом поднялся в небо над развалинами сакли, Амилахвари подумал, что злость и обида не затухнут в его душе, даже если он еще сотню раз сожжет дотла жилище абрека. Только голова Васо, насаженная на кол, может успокоить сердце. Только Васо, болтающийся на толстом суку какого-нибудь дерева, может порадовать его.

— Нодар!

Новый доверенный, заменивший Коциа, подбежал к князю.

— Как ты думаешь, куда мог отсюда скрыться Хубаев?

— Только на Барот, ваше сиятельство.

— Почему?

— Там леса. Есть где скрыться с отрядом.

— За мной! — рявкнул неотмщенный Амилахвари. — На Барот!

Глава двадцать третья

Напрасно Внуковский обольщался мыслью, что он со своим отрядом в лесу за аулом Барот, как у Христа за пазухой. Напрасно.

Отряды Васо и Габилы, спешившись, скрытно приближались к лесу перед Баротом, сжимая его подковой, чтобы подойти к роте Внуковского с тыла. Но затяжной бой с теми боеприпасами, которые у них были, они не могли вести. Им нужно было подобраться к стрелкам капитана до кинжального броска, до сабельного удара, а если бой вдруг не получится таким, каким они его наметили, отступить, чтобы не потерять людей.

Прямо на Барот, в лоб, должна была выступить с частью отряда Ольга. Даже не выступить, а только произвести как можно больше шума, чтобы убедить зарывшихся на опушке в землю, запрятавшихся в расщелинах скал и за валунами стрелков Внуковского в своем намерении с минуты на минуту атаковать их по фронту. Атаковать стремительной кавалерийской лавиной.

— У нас нет времени, — торопил Васо. — Пойми, Габила, этот «японец» зароется в землю, нам его оттуда не выкурить.

— Ты прав, Васо, прав, — охлаждал пыл товарища Габила. — Но пойми и ты: у нас с тобой не солдаты, а вчерашние хизаны. Мы их от земли оторвали да и сами от земли только что оторвались. Какие мы с тобой командиры?

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что наши хороши, когда они обороняются. Они привыкли к своим горам, здесь им легко спрятаться. В наступлении у них нет такой уверенности, в наступлении они становятся мишенью. Тем более, люди видели у Внуковского пулеметы.

— Пулеметы?

— Да. Сколько их, где они, неизвестно.

— Значит, оставить этого скота у себя за спиной?

— Не горячись.

— Скажи мне, Габила, чего ты хочешь?

Габила сверкнул из-под бровей усталыми, но горячими глазами:

— Хочу, чтобы второй раз твой крестник не показал нам свои пятки.

Васо потупился. Действительно, чего они тогда ждали? Чего мудрили? Надо было, отправляясь на место скачек в мундирах капитана и уездного начальника, прежде всего прихлопнуть их хозяев. Век живи, век учись. Прав Габила. Надо и ему, Васо, со своего фланга перед самым броском на солдат Внуковского аккуратно снять наблюдателей, в первую голову обнаружить пулеметчика и заткнуть глотку пулемету.

Условились начать атаку на рассвете, когда наблюдателей, сидящих в секрете, тянет в сон, когда утренний туман еще надежно спрячет их в густом лесу, но уже не помешает рассмотреть вражескую цепь или ленту свежей траншеи.

Ждали рассвета.

Неразлучная после захвата Бакрадзе и Внуковского троица — Асланбек, Авто и Дианоз — рассказала, как князь Амилахвари рвал и метал, что не успел нагнать после Цубена исчезнувших буквально на глазах абреков.

— Странное дело, Васо, — рассказывал добродушный Авто. — Когда мы сидели в засаде у твоего аула, Черный Датико настоящую загадку нам задал. Весь аул пожег, а саклю Батако оставил. К чему бы это? А у тебя так даже плетень велел сжечь.

— Мало ему сакли?

— Видно, мало.

— Так в чем загадка-то?

— А вот в чем. Сначала его холуи оставили саклю Батако в покое. А потом вернулись и ее подожгли.

— Как это «потом»?

— Именно потом. Сначала вроде совсем не хотели ее трогать. А потом вернулись с полдороги и подожгли.

— Тебе не почудилось?

Авто с усмешкой повернулся к товарищам, приглашая их в свидетели. Дианоз и Асланбек кивнули головами: точно.

Васо схватился за голову: не потому ли и ушел Внуковский, что охранял его Батако? Не потому ли и сейчас Внуковский занял самую выгодную позицию, в лесу перед аулом Барот. Спереди, под горой, долина и аулы как на ладони, сзади трудный подъем и лес реже — насквозь просматривается. Не Батако ли подсказал?

— Батако сюда!

— Батако уже два дня никто не видел.

Огорчение достаточно ясно отразилось на лице молодого командира, и Дианоз посочувствовал:

— А что такое, Васо?

— Я вас хочу спросить, разведчики, что еще вы приметили? Что намеревался делать Черный Датико?

— Кто его знает, что он собирался делать, но оттуда он в Цубен заторопился.

Васо мучительно прикидывал: если Амилахвари вернулся с сотней, чтоб с ним поквитаться и подошел к его родному аулу, то, значит, князь не знал, где его искать. А если он направился опять в Цубен, значит, он хотел бы соединиться с отрядом капитана Сокола или вытрясти из цубенцев сведения о том, куда ушел он, Васо. И очень может быть, сейчас, когда он, как охотник, скрадывает зверя, другой охотник скрадывает их.

Как бы там ни было, а попасть в клещи между ротой капитана Внуковского и сотней Амилахвари его отряд не должен. Есть только два выхода из создавшейся ситуации: нанести стремительный, молниеносный удар по отряду Внуковского и встретить, приготовившись, а главное, пополнив чужими патронташами свои подсумки, сотню Амилахвари. Или уйти без боя сейчас, пока не поздно.

Васо слышал и не слышал то, о чем говорили его соратники.

Рядом медленно и рассудительно басил Авто:

— Если эта змея Батако и в самом деле улизнул, спать не буду, пока ему голову не сверну. То-то они его саклю не жгли.

— Но ведь сожгли же, — пожал плечами Асланбек.

— Сожгли. Как раз для того, наверно, чтобы у нас никаких подозрений не возникло. А?

— Наверно, — гадал парень.

— Чего там «наверно»? Точно, — вмешался обычно молчавший Дианоз.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — отмахнулся Дианоз.

И Асланбек дорисовал картину:

— Если бы он к нам с чистым сердцем пришел, он бы не ждал, когда ему оружие дадут. Он бы и своих «оруженосцев» привел, о которых ты, Сослан, рассказывал.

— То-то от них было бы толку.

— Толк не толк, а видимость была бы…

— Кончай разговоры, джигиты, — сказал Васо. — Не можем мы ждать, пока рассветет. Надо снимать часовых… Дианоз, Асланбек, Авто, вы идете первыми. Сослан, Карум, вы со мной по центру, остальные с Нико по левому краю. С богом!

Едва не касаясь руками земли, троица неслышно скользнула вперед.

Васо с тревогой ждал окрика, выстрела.

«Только бы успеть подойти поближе. Только бы успеть…»

Казалось, осенняя трава с треском, как сухие прутья ивняка, ломается и рвется под сапогами. Камни, словно нарочно, каждый раз подвертывались под подошвы и шуршали.

Наконец раздался тихий, едва слышный свист. У Васо отлегло от сердца. «Молодцы!»

Рванув из ножен саблю, Васо приказал:

— Вперед!

Он бежал и что-то шептал про себя или уже кричал полным голосом — этого он уже не осознавал, видел только впереди в тумане все отчетливее и отчетливее спины, затянутые в серые шинели, напряженные шеи и черные стволы трехлинеек.

Первые пули вжикнули над головой, кто-то из бежавших рядом ткнулся в землю.

Он думал только об одном: ближе, ближе, ближе. Спрыгнуть в траншею, которая была уже совсем рядом, разметать сгрудившихся там солдат, найти капитана, живого или мертвого. Потом набить патронташи. Без патронов им долго не продержаться. Без патронов им не продержаться.

Навстречу выскочил рослый солдат с винтовкой наперевес. Штык угрожающе нацелился Васо в живот. Васо раз-другой взмахнул шашкой, что было сил опуская ее на оружие. Но детина, видно, был и крепок, и сноровист: шашка чиркала по стволу, по примкнутому штыку, высекая искры, и Васо пришлось попятиться.

Кто-то из бежавших за Васо разрядил в солдата карабин, и тот, продолжая выставлять вперед штык, вдруг осел на одно колено. Отбив винтовку в сторону, Васо рубанул солдата по голове.

Исход схватки был предрешен. Не успев толком разглядеть в утреннем тумане, кто и откуда их атакует, солдаты метались взад-вперед на узком крутом обрыве, наталкиваясь то на меткие выстрелы, то на летучие сабли горцев.

Орудуя саблей, как палашом, сыпал налево и направо могучие, сокрушительные удары Сослан.

Он первым разглядел мелькавшего между деревьев капитана.

— Васо! Удирает капитан!

— За ним!

Разметав окружающих его солдат, Сослан бросился вдогонку за Внуковским, забирая вправо. Слева дорогу тому отрезал Васо.

— Стой, трус! — гаркнул Сослан.

— Не уйдешь! — кричал и Васо, ругая себя, что напрасно ввязался в погоню: мало ли что может произойти там, на опушке леса, где его товарищи добивают врага! Но уже не мог остановиться и, перебегая от ствола к стволу, норовил не упустить момент, когда Внуковский может обернуться и послать в него пулю.

В пылу погони Васо и Сослан выскочили уже к краю леса, где должен был со своим отрядом наступать Габила.

Внуковский продолжал бежать, петляя между деревьями.

Вдруг рядом с Васо хлопнул выстрел. Брызнувшая с дерева кора обожгла ему щеку. «Кто бы это мог быть? — успел подумать Васо, боясь упустить капитана из виду. — Сослан ведь тоже, как я, налегке, с одной саблей. Значит, Габила подошел. Отлично».

Васо выскочил на открытое место, уже не думая прятаться, и тут чей-то предательский выстрел опрокинул его на спину. Это пуля Батако Габараева настигла Васо. Не замеченный Васо, тот бежал за ними, рассчитывая свалить обоих.

Увидев падающего Васо, Сослан молниеносно выхватил кинжал и изо всей силы метнул его в предателя.

Батако упал на руки, силы покинули его, и он сам, своим телом, вонзил кинжал еще глубже в грудь. Двумя прыжками Сослан бросился к нему и выхватил карабин.

«Потерпи, Васо, минутку. Одну минутку», — шептал Сослан про себя, ловя на мушку фигуру врага.

Будто чувствуя это, капитан запнулся; вытянув руки и касаясь ими земли, чтобы не упасть, он перегнулся пополам. Он напоминал сейчас Сослану волка. С мстительным торжеством парень нажал спуск — Внуковский ткнулся в землю лицом и замер.

— Васо! Васо-о! — склонился Сослан к командиру и другу.

Тот приоткрыл тускнеющие глаза. С трудом разлепил губы, в уголках которых копилась кровь.

— Ты жив? Слава богу!

— Жив… — Собравшись с силами, Васо прохрипел: — Собирай отряд, уходим… в горы.

— Вот только перевяжу тебя…

— Успеется… Собирай отряд, — твердел голос командира.

Карум принес из тороков бурку. Из двух винтовок сделали носилки и подняли Васо на плечи.

Совсем рядом слышался грохот артиллерийской канонады.

Примечания

1

Трехногих. — Здесь слово употреблено оскорбительно, означает беспомощных, опирающихся на палки; нихас — место общих сборов в ауле.

2

Швило — сынок (груз.).

3

Кошмани — соответствует русскому «лапоть» (груз.).

4

Абреками называли и народных мстителей, и разбойников — людей, поставленных вне закона.

5

Xуын — гостинец (осет.).

6

Сослан — герой народных сказок и легенд.

7

Иристон — Осетия (на осет. яз.).

8

Когодзи — горская обувь из сыромятной кожи (осет.).

9

Тбаууацилла — день покровителя хлебов.

10

Доли — барабан (осет.).

11

Фынг — низкий столик (осет.).

12

Xочак — хорошо, молодец! (груз.)

13

Уалибах — пирог с сыром (осет.).

14

Афсати — покровитель скота и зверей в осетинской мифологии.

15

Карская крепость — осетинское народное присловье, смысл его: надежда, опора.

16

Калак — осетинское название Тифлиса.

17

Духан — небольшой ресторан, трактир, лавка (тюрк.).

18

Святой Уастырджи — покровитель путников, воинов и охотников (осет.).

19

Фарн — дух удачи, счастья, благополучия (осет.).

20

Арчита — род обуви (осет.).

21

Xизаны — арендаторы земли (осет.).

Content

Сергей Хачиров
Ксанское ущелье

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Примечания