Больной ублюдок

Fear no evil

Больной ублюдок

Fear no evil

Глава 1

Когда Вернон Дурсль злился, у него начинали трястись руки, а челюсти сводило судорогой — из-за этого изо рта у него летела слюна, а на губах выступала пена, как у бешеной собаки. Вернон Дурсль действительно был чем-то похож на пса. На бульдога. У него были такие же маленькие злобные глазки и отвисшие щеки. Рвать! Кусать!

Гарри постарался отодвинуться подальше, но брызги слюны все равно достигали его лица.

— …Твои ненормальные фокусы! — ревел Вернон.

Кусать!

— Еще раз… если ты еще хоть раз…

Вернону не хватило дыхания. Он выпрямился, осмотрев Гарри сверху вниз взглядом, исполненным отвращения, и с трудом перевел дух.

— Неблагодарный мальчишка, — подхватила Петуния. — После того, что мы для тебя сделали. Мы дали тебе кров, приняли в свою семью! И как ты нам отплатил?

Гав! Гав!

Гарри слегка улыбнулся. Он понимал, что не стоит сейчас бесить Дурслей еще больше, но не смог удержаться от искушения. Ему придется заплатить за эту наглость, но, черт побери, в воображении он представлял их в виде бросающихся на него шавок — и это было приятно. В свои неполные одиннадцать лет Гарри не смог бы подобрать слово, правильно описывающие его ощущения, но это было очень похоже на…

— Не смей ухмыляться, ублюдок! — на лице Вернона заиграли желваки. Он стиснул пухлые пальцы в кулак и занес его над головой Гарри, глухо рыча сквозь стиснутые зубы.

Кусать!

Гарри встретился с ним взглядом. Выпученные глаза Дурсля, окруженные редкими белесыми ресницами, наливались кровью от бешенства, но когда в расширившихся зрачках Гарри увидел собственное отражение, то понял вдруг, что на самом деле дядя смертельно напуган. Гарри глубоко вдохнул через нос, и вместе с исходящим от Вернона запахом пота учуял и кисловатый запах страха.

Вернон с усилием опустил уже занесенную для удара руку. Он никогда не бил племянника, не ударил его и сейчас. Раньше Гарри никогда не задумывался над причинами столь мягкого обращения — вряд ли это была нежная родственная любовь, конечно, — но теперь все становилось на свои места. Несмотря на то, что Гарри еще не было одиннадцати, он был мал ростом и тщедушен, большой, взрослый, агрессивный мужчина боялся его.

Это было приятно.

Гарри улыбался.

Вернон схватил его за воротник, потащил к чулану и грубо втолкнул внутрь.

— Будешь сидеть здесь! И ни звука!

Дверь чулана захлопнулась, оставив Гарри в темноте. Щелкнул дверной замок, затем послышались тяжелые удаляющиеся шаги дяди Вернона. Гарри сел на узкую колченогую кровать и потер лицо дрожащими руками. Сегодня наверняка придется лечь спать без ужина, подумал он, но эта мысль не пугала его. Не первый раз, не последний. Дурсли никогда, никогда не осмелятся сделать с ним что‑нибудь по — настоящему ужасное, как бы они его не ненавидели. Это утешало. Но все равно…

— Несправедливо, — еле слышно прошептал Гарри. — Это несправедливо. Я не сделал ничего плохого.

Если бы Дадли натравил на него ту змею, Вернон бы похлопал сыночка по плечу и сказал, что тот растет настоящим мужчиной. Уж не говоря о том, что Дадли никогда не запирали в темном чулане без ужина, хотя он порой совершал действительно плохие поступки. Гарри знал, например, что Дадли и Пирс отнимают у младшеклассников завтраки и карманные деньги, и бьют всех, кто слабее их. Это куда хуже, чем совершенно нечаянно выпустить змею — черт побери, она даже не была ядовитой!

Это несправедливо.

Гарри стащил кроссовки, положил очки на единственный стул, у которого гне хватало одной ножки, и завалился на кровать, таращась в низкий потолок. В щель под дверью чулана просачивался узкий луч света, и когда глаза привыкали к темноте, становился виден рисунок на старых обоях, которыми были оклеены стены чулана. Причудливо переплетенные стебли цветов напоминали скелеты древних чудовищ, а в их венчиках чудились какие‑то лица — лица старых, сморщенных женщин с отвисшими щеками и дряблыми подбородками, чем‑то похожих на дядю Вернона. Гарри закрыл глаза. Он не боялся монстров, живущих под кроватью, и прочей чепухи, которой обычно боятся дети, но в сумеречном освещении самые обычные предметы начинали менять очертания, и в этом было что‑то жутковатое.

— Несправедливо, — еще раз прошептал Гарри и с головой накрылся одеялом, изо всех сил сдерживая подступающие к глазам горячие слезы. Горло перехватило, но он справился с собой и не разревелся. Он не какой‑нибудь сопливый малолетка.

— Ничего, — сказал Гарри одеялу. — Ничего, я вам все припомню, — и сглотнул, прогоняя застрявший в горле ком. Потом отвернулся к стенке и заснул.

Гарри проснулся среди ночи. В доме было тихо: не гремела посудой Петуния, не топал вверх — вниз по лестнице Дадли, лишь было слышно, как в своей спальне на втором этаже храпит дядя Вернон. Еще не открывая глаз, Гарри протянул руку, нащупал оставленные на стуле очки и надел их, сам не зная зачем, ведь в чулане было темным — темно, и даже сквозь щель под дверью больше не пробивался свет, а единственная пыльная лампочка на потолке перегорела еще два дня назад. В животе громко урчало от голода. Гарри погладил себя по брюху, но оно не собиралось успокаиваться. Голод и был тем, что разбудило его — голод и какое‑то странное нетерпение, как будто вот — вот должно было что‑нибудь случиться. Гарри зевнул и протер глаза, и когда открыл их, понял, что может видеть свои руки.

Чулан был залит тусклым серым светом, источник которого было невозможно определить. В этом свете убогая обстановка казалась декорацией из какого‑нибудь старого черно — белого фильма. Я еще сплю, подумал Гарри и ущипнул себя за руку — когда‑то он слышал, что это нужно сделать, чтобы проснуться. Боль была настоящей, но окружающая обстановка нисколько не изменилась — все тот же серый свет, все те же цветочные узоры на оборванных местами обоях, все тот же трехногий стул, заваленный мятой одеждой.

На стуле кто‑то сидел.

Гарри мог поклясться, что еще секунду назад там не было ничего, кроме нескольких безразмерных джинсов и футболок, доставшихся ему в наследство от Дадли. Когда он взял с этого стула свои очки, там точно никого не было. Но сейчас на нем сидел незнакомый мальчик примерно его возраста и болтал ногами.

— Осторожно, — сказал ему Гарри. — Стул сломан.

Мальчик послушно опустил ноги на пол.

— Ты видишь? — спросил он неуверенно, как будто не разговаривал ни с кем в течение долгого времени. — Меня? Ты меня видишь?

— Конечно, — Гарри внимательней присмотрелся к своему гостю. У него было бледное лицо и темные волосы, он был одет в серую курточку и такие же серые короткие штанишки. Гарри подумал, что он точно находится в фильме — так никто не одевался, наверное, лет сто. Или, может — при этой мысли у Гарри по спине поползли мурашки — этот мальчик — привидение?

— Ты кто? — прошептал он.

— Меня зовут Том, — мальчик спрыгнул со стула и принялся вертеть головой, разглядывая чулан. — А тебя?

— Гарри.

— Старый Гарри[1]? — на лице Тома вдруг появилась гримаса ужаса.

— Не думаю, — ответил Поттер. — Во всяком случае, я еще не старый.

У Тома вырвался вздох облегчения.

— Я думал, что попал в ад. Миссис Коул всегда говорила, что я попаду в ад.

— Ты очень близко к аду, — фыркнул Гарри. — Мои опекуны чем‑то похожи на чертей. А с чего ты так решил?

— Я ведь умер, — сказал Том. Он даже не улыбнулся в ответ на шутку.

— С чего ты взял, что умер?

— Я просто знаю.

— О, — Гарри озадаченно почесал в затылке. — Значит, ты привидение. Не бойся, я тут недавно видел в кино… в общем, я знаю, что надо делать. Надо тебя отправить обратно.

— Как? — спросил Том подозрительно. Он выглядел растерянным.

— Надо тебя похоронить и, э — э–э, прочитать молитву. Правда, я помню только «Отче наш», но…

— Двадцать третий псалом, — поправил его Том. — На похоронах читают двадцать третий псалом… или двадцать второй? Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла… Стой! Я не хочу обратно! Я не хочу умирать!

Том подскочил к Поттеру и вцепился руками в его плечи. Гарри недоуменно посмотрел на него. Он всегда думал, что призраки холодные и липкие, как лягушки, но руки Тома были такими горячими, что их тепло он ощущал даже сквозь футболку. Обыкновенные мальчишечьи ладони со ссадинами на пальцах и с обгрызенными ногтями.

— Эй, ты что? Если не хочешь, не будем тебя хоронить.

— Я не привидение, — прошептал Том, убирая руки. — Привидения не могут коснуться живых. Слава Богу.

— Значит, ты не умер, — попытался ободрить его Гарри. — Эй, я не знаю, кто ты, и как сюда попал, но, может, поможешь мне выбраться отсюда?

— А кто тебя здесь запер? — спросил Том, усаживаясь на кровать рядом с ним.

— Дядя, — Гарри поморщился. — Он решил, что я натравил змею на его драгоценного сыночка.

— А натравил?

— Нет, хотя, наверное, стоило бы. Просто он сказал мне, что никогда не был в Бразилии, ну я…

— Кто сказал? — перебил его Том, внимательно глядя на него своими темными глазами. Гарри прикусил язык. Если он скажет правду, тот решит, что он рехнулся. С другой стороны… само появление Тома было куда более странным и необычным, чем исчезновение стекла в террариуме.

— Тот удав, — сказал Поттер и заговорил очень быстро, чтобы Том не успел его перебить. — Ты не думай, я не сумасшедший, просто со мной, ну, случаются иногда странные вещи.

— Похожие на волшебство, — в глазах Тома вспыхнул какой‑то странный алчный огонек. — Со мной тоже.

— Ну да, — Гарри рассмеялся от облегчения. — Иначе ты бы не появился в моем чулане и не заявил, что ты мертвый. А что случилось с тобой?

Том помрачнел, уставившись на пыльный пол.

— Я не очень хорошо помню. Я знаю, как меня зовут, и все такое, но не помню, как здесь оказался. Мы ведь были знакомы раньше?

Гарри еще раз осмотрел его с ног до головы.

— Не думаю, — сказал он с сомнением. — Может, ты путешественник во времени? Ты одет, как папаша дяди Вернона на фотках. Сейчас 1991 год, кстати.

— Я знаю, — сказал Том, прикусив губу. — Я знаю. Сейчас май. Мы… мы в Суррее, верно? Литтл — Унгинг. Тисовая улица, дом четыре.

— Ну, вот видишь, ты скоро все вспомнишь, — улыбнулся ему Гарри. — И вернешься домой.

— У меня нет дома, — ответил Том сухо. — Я из приюта. Мои родители умерли.

— Мои тоже.

Они недолго помолчали, но это была уютная тишина. У Гарри никогда не было друзей — Дадли позаботился об этом. И вот теперь, кажется, появился мальчик, который может стать его другом. Он, конечно, странный, но Гарри и сам был не совсем обычным. По крайней мере, необычные вещи то и дело происходили именно с ним.

— Ну, так что? — сказал он, наконец. — Не знаешь, как бы отсюда выбраться? А не то придется сидеть взаперти всю ночь, а когда утром дядя найдет тебя здесь, он окончательно взбесится.

— Ты его не любишь, — сказал Том с утвердительной, а не вопросительной интонацией.

— Меня запирают в чулане ни за что. Естественно, я его не люблю!

— Ему не нравится, что ты не такой, как все, — серьезно сказал Том, и его глаза вновь странно блеснули. — Он ненавидит тебя… ненавидит и боится. Поверь, я хорошо знаю, что это такое. Впрочем, — он криво усмехнулся, — когда тебя боятся — это даже хорошо. Это дает власть.

— Что‑то немного у меня власти, — буркнул Гарри. — Я живу в чулане, а у Дадли две спальни и куча игрушек. Если бы у меня действительно была власть… ух, я бы им показал!

— Смотри, — Том дотронулся до его руки и кивнул на дверь. Гарри повернулся и застыл с открытым ртом.

Дверь была полуоткрыта.

— Идем, — шепнул Том.

На цыпочках они выбрались из чулана. Том сразу же направился вверх по лестнице, так уверенно, как будто он всю жизнь прожил в этом доме. Он шел очень тихо, не выдавая себя ни одним шорохом. Гарри по сравнению с ним казался себе неуклюжим, как бегемот, хотя он‑то в совершенстве освоил искусство быть незаметным — иначе рядом с Дурслями было не выжить.

Вдруг Том остановился. Гарри не сразу понял, что они стоят возле двери в большую спальню. Из‑за двери слышался раскатистый храп Вернона и тонкий, посвистывающий — тети Петунии.

— Что мы тут делаем? — прошипел Гарри как можно тише. — Они проснутся, и нам влетит. Пошли лучше в холодильнике пошарим.

Том нетерпеливо мотнул головой, взялся за дверную ручку и медленно ее повернул. Ручка поддалась с еле слышным щелчком, и дверь отворилась. Гарри возблагодарил про себя хозяйственность тети Петунии — она регулярно смазывала дверные петли машинным маслом, чтобы они не скрипели. Сейчас это было как нельзя кстати.

Друг за другом они прокрались в спальню, и подошли совсем близко к огромной двуспальной кровати. Петуния лежала на животе, обняв подушку, одна ее желтая пятка смешно торчала из‑под одеяла. Вернон спал на спине, и Гарри показалось, что от его храпа колышутся занавески.

— Что мы тут делаем? — повторил Гарри. Том прижал палец к губам и замер. Вернон вдруг прекратил храпеть и завозился на кровати. Гарри похолодел и хотел уже сбежать, но Том крепко вцепился пальцами в его руку. Дядя приподнял голову, посмотрел на них расфокусированным взглядом, затем снова уронил голову на кровать. Одна из подушек, которую он задел своей лапищей, слетела на пол, но Вернон не заметил этого. Он уже снова спал.

— Давай, — еле слышно проговорил Том.

Гарри на негнущихся ногах подошел к кровати и поднял подушку с пола.

— Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, — прошептал Том за его спиной.

Я сплю, подумал Гарри. Этого не может быть. Я сплю.

— Умастил елеем голову мою.

Гарри накрыл подушкой лицо дяди Вернона и навалился на нее всей тяжестью. Вернон всхрапнул и дернулся, беспорядочно размахивая руками и пытаясь сбросить со своего лица душащую его подушку. Гарри испугался, что сейчас обязательно проснется тетя, но Петуния лежала, не двигаясь, и лишь тихо посвистывала носом, не зная, что в нескольких дюймах от нее сейчас бьется в агонии ее муж. Гарри почувствовал страшную, дикую радость; ему захотелось расхохотаться во весь голос, но он подавил это желание.

— Чаша моя преисполнена.

Вернон дернулся в последний раз и затих. Гарри выждал еще несколько минут и убрал подушку. Она выпала из его разжавшихся пальцев. Том стоял в изножье кровати, наклонившись вперед и приоткрыв рот, его глаза сияли, а на бледных щеках выступил лихорадочный румянец.

— Что я наделал, — прошептал Гарри и закрыл лицо руками. — Мама!

Он проснулся, и какое‑то время просто лежал, судорожно сжимая в руках одеяло и часто дыша. Просто сон, успокаивал он себя. Просто глупый сон.

Сквозь щель под дверью лился неяркий утренний свет, но в чулане все равно ничего не было видно. Должно быть, сейчас часов семь. Скоро тетя Петуния явится его будить и, наверное, заставит готовить завтрак. А стащить что‑нибудь, пока готовишь — это уж дело сноровки. Гарри ее было не занимать.

Успокоив себя таким образом, Гарри сел на кровати, потянулся и принялся шарить в куче скопившегося на стуле тряпья в поисках очков. Их там не было. Гарри сердито фыркнул и принялся разбрасывать штаны и футболки в разные стороны. Очки как в воду канули. Вот дьявол, уныло подумал Поттер. Вряд ли Дурсли купят ему новые. А без очков он беспомощен, как слепой котенок.

У Гарри вдруг заболела голова. Снова дурацкий шрам, уже второй раз на этой неделе. Он поднял руку, чтобы привычным жестом потереть лоб, и вдруг наткнулся на что‑то твердое.

Оправа.

Вот дурак, сказал сам себе Гарри и рассмеялся. Его смех странно прозвучал в тишине раннего утра — как‑то нервно и жалобно.

Он лег спать в очках?

Гарри опрометью бросился к двери и несколько раз толкнул ее. Дверь не поддавалась. Гарри бессильно сполз на пол рядом с ней. Сердце колотилось, как бешеное. Это был просто сон, убеждал он себя. Просто сон. Дверь все время была закрыта. Он не мог ничего сде…

Где‑то наверху зазвонил будильник. Гарри замер, прислушиваясь, и задержал дыхание. Ему уже начало не хватать воздуха, когда, наконец, он услышал женский крик — сначала сдавленный и удивленный, потом громкий, исполненный горя и ужаса.

Кричала Петуния.

Глава 2

В день, когда хоронили Вернона Дурсля, была невыносимая жара, необычная для этого времени года. Два десятка человек, чинным кружком стоявшие вокруг отверстой могилы, изнывали от зноя в своих черных костюмах и платьях. Впрочем, Гарри, которому впервые в жизни купили его собственную одежду — самый дешевый костюм, который нашелся в магазине, скорее грязного, чем черного цвета — едва ли чувствовал жару. Он рассматривал лица других людей, большинство которых были ему не знакомы. Мистер Терренс с женой — это соседи. Мистер Барнаби — деловой партнер Вернона, которого Гарри видел пару раз, когда он ужинал у них. Конечно, тетя Петуния — похудевшая и какая‑то иссохшая, как будто горе и горячее майское солнце выпили из нее всю кровь, крепко сжимающая потную ладошку Дадли, как будто боясь, что он тоже может внезапно исчезнуть — исчезнуть, или умереть. Сам Дадли выглядел скорее не удрученным, а ошарашенным. Его пухлое лицо покраснело на солнце, по лбу и щекам градом катился пот. По другую сторону от него стояла Марджери Дурсль, сестра дяди Вернона, и машинально обмахивалась газетой. Лицо у нее было такое же красное, как у племянника, но Гарри видел на нем не столько печаль, сколько злобу — не направленную пока ни на кого конкретно, но явно ждущую лишь предлога, чтобы выплеснуться наружу. Он подумал, что разумней всего будет тихо смыться сразу после похорон, и не попадаться Мардж на глаза. Она была еще хуже своего покойного брата, если такое вообще возможно: достаточно вспомнить, как она травила Гарри собаками. Вот кого надо было задушить, мелькнула в голове мысль, но Гарри тут же отбросил ее. За прошедшие несколько дней он почти убедил себя в том, что ему все приснилось… ну хорошо, может быть, это был вещий сон — но не более того. Прибывший врач сказал, что Вернон Дурсль умер от остановки сердца, а не что он был задушен подушкой. Гарри тут не при чем. Остановка сердца. Ничего удивительного — при такой‑то комплекции. Да еще эта жара… Подумать только, такая жара, а ведь еще даже май не закончился.

Старенький священник говорил что‑то, но так тихо, что Гарри почти не слышал его — до него доносились лишь отдельные слова. Он отодвинулся подальше от Марджери и Петунии, рассчитывая момент, когда будет лучше всего удрать. Наверное, когда гроб начнут закапывать, и все подойдут к нему, чтобы бросить на крышку цветы. Гарри очень хотелось подобраться к гробу поближе и посмотреть в лицо мертвеца. Оттуда, где он стоял, оно почти сливалось с белой подушкой, на которой покоилась дядина голова. А еще Гарри было интересно, начал ли уже Вернон разлагаться. Конечно, он знал, что трупы обрабатывают чем‑то, чтобы они не гнили слишком быстро, но сейчас такая жара…

Гарри задрал голову и, сощурившись, посмотрел в бледное, как будто выгоревшее, небо. Ни облачка.

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, — провозгласил вдруг священник, повысив голос так, что Гарри показалось, будто слова молитвы звучат у него над ухом.

— Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Слова молитвы показались Гарри знакомыми. Тетя иногда брала его в церковь по воскресеньям, но он редко вслушивался в проповеди. Обычно Гарри просто сидел и мечтал о чем‑нибудь, потому что у старого священника был слишком тихий голос, и чтобы услышать его, приходилось очень сильно напрягать слух. Интересно, что это сейчас он вдруг так разорался? Впрочем, Гарри нравились слова из Библии — даже непонятные, они, тем не менее, были прекрасны.

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Несмотря на жару, Гарри почувствовал, что его руки и ноги заледенели. Те самые слова.

— Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, — прошептал он себе под нос, и его голос слился с голосом священника.

— Умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.

Гарри отступил еще дальше, прячась за спиной мистера Барнаби. Когда он решил, что тетя Петуния его не увидит, то сорвался с места и побежал.

Дорога до дома заняла у него не больше пятнадцати минут. Парадная дверь была заперта, но Гарри знал, что Дурсли держат запасной ключ от задней двери под ковриком для ног. После долгого бега по жаре он запыхался и дышал, как загнанная лошадь. Когда он отпирал дверь, руки дрожали. Он как можно быстрее прошел в свой чулан, сбросил с себя тесный жаркий костюм и пропотевшую рубашку, и надел привычные заношенные джинсы и линялую футболку. Потом зашел в ванную и умылся ледяной водой, глядя в зеркало на свое бледное лицо. Шрам на лбу покраснел и стал как будто четче, глаза блестели, как у лихорадочного больного. Гарри разозлился на себя. Подумаешь, Вернон помер. Туда ему и дорога. Нечего разнюниваться. Надо быстро схватить что‑нибудь на кухне и пойти куда‑нибудь, где его никто не найдет. А вернуться можно и вечером, когда Мардж уедет.

На дорожке, ведущей к гаражу, зашуршали шины. Гарри выглянул в окно гостиной и увидел зеленый автомобиль тети Мардж. На переднем сидении рядом с ней маячило вытянутое лицо Петунии. Гарри метнулся на кухню, схватил батон и кусок сыра и выбежал из дома через заднюю дверь в тот самый момент, когда Дурсли вошли через парадный вход.

Остаток дня Гарри провел в парке. Там, лежа в тени старых дубов, которые, наверное, еще помнили друидов, он жевал булку с сыром и думал о том, что случилось той ночью, когда умер дядя Вернон. Гарри был уверен, что не убивал его — ведь дверь в чулан все время была заперта. Но он проснулся в очках, хотя наверняка снял их на ночь… и тот мальчик, Том, который читал наизусть строчки из Библии…

Если я пойду и долиною смертной тени, прошептал Гарри себе под нос, и его вновь охватил холод, как тогда, на кладбище.

Я не убивал дядю, добавил он. Дубовая листва над его головой зашелестела, и в тихом шорохе листьев ему послышался чей‑то издевательский смех.

— Ты желал ему смерти, — сказал кто‑то.

Гарри сел, прислонившись спиной к шершавому стволу. Парень, который произнес эти слова, сидел в паре футов от него, скрестив ноги по — турецки. На вид ему было лет шестнадцать, но в его лице что‑то показалось Гарри знакомым. Бледные щеки, аккуратно причесанные темные волосы, темные глаза.

— Том? — спросил он неуверенно. Юноша кивнул.

— Я немного вырос с нашей последней встречи, — сказал он с мягкой иронией. — И кое‑что вспомнил.

— Ты вспомнил, откуда ты?

— Гораздо лучше. Я вспомнил, кто я.

Глаза Тома вспыхнули уже знакомым Поттеру голодным блеском.

— Это ты заставил меня убить дядю, — сказал Гарри.

— Я всего лишь приснился тебе, — Том улыбался. Тогда, в чулане, он был очень серьезным, а теперь — все время улыбался очень взрослой, вежливой, холодной улыбкой. — И сейчас — я тебе просто снюсь.

— Ты заставил меня убить дядю, — повторил Гарри.

— Я ничего не делал. Это ты желал ему смерти.

Гарри со стоном упал обратно на траву и посмотрел вверх, туда, где на фоне блеклого неба четко вырисовывался узор, образуемый резными дубовыми листьями.

— Я не желал ему смерти, — сказал он, оправдываясь. Том засмеялся тихим гортанным смехом.

— Конечно, желал. Этот толстый, вонючий подонок… это животное, все предназначение которого — дрожать в страхе и сдохнуть в муках… он осмеливался запирать тебя в чулане и морить голодом! Он заставлял тебя работать на него, и ни разу даже не поблагодарил тебя! Не поздравил с днем рождения, или Рождеством. О, в некотором смысле у него были благие намерения, — голос Тома превратился в шипение. — Он ведь так хотел сделать тебя таким, как все. Таким же, как его тупой ублюдочный сыночек! Злобная безмозглая тварь… ты ведь ненавидишь его, Гарри. Признайся, ты ненавидишь его.

— Я его ненавижу, — эхом прошептал Поттер. Он сжал кулаки, набрав полные пригоршни травы.

— Вот так‑то, малыш, — Том протянул руку и покровительственно потрепал его по голове. — Главное, быть честным с самим собой.

— Ты сказал, что вспомнил, кто ты, — вдруг спросил Гарри.

— Я… — Том запнулся. — Я расскажу тебе потом. Можешь пока считать, что я твой защитник.

— Ангел — хранитель, что ли? — фыркнул Гарри, переворачиваясь на живот. Том снова расхохотался.

— Ангелом, — ответил он, щуря глаза, — ангелом меня еще никто не называл.

Он достал из кармана своего старомодного пиджака что‑то маленькое и блестящее и сунул это Гарри в ладонь.

— Что за?.. — удивился Поттер, разглядывая предмет. Обычная булавка для галстука, сделанная из какого‑то белого металла. — Постой! Это же дядина! Откуда ты ее взял?

— Неважно, — в глазах Тома вновь появилось это жадное выражение. — Теперь она твоя.

— Зачем она мне?

Том зловеще усмехнулся.

— На память. Просто на память.

На этот раз Гарри ничуть не удивился, когда проснулся и не обнаружил никого рядом. Он все так же лежал на траве в парке; солнце уже зашло, но неподвижный воздух все равно еще был горячим, как в духовке. Правая рука была сжата в кулак, и когда Гарри разжал онемевшие пальцы, он обнаружил, что на его ладони лежит булавка для галстука, сделанная из белого металла. Он посмотрел на нее, раздумывая, стоит ли оставлять ее себе. Может, разумнее всего было бы ее выбросить… но вещица так уютно поблескивала в его ладони, как будто шепча — смотри! Смотри, что ты сделал. Не забывай! Гарри погладил гладкий металл грязным пальцем и вновь ощутил на краткий миг то смешанное с ужасом ликование, которое он испытал, прижимая подушку к лицу дяди Вернона.

Не убоюсь зла, подумал он.

Страшно хотелось пить. Наверное, Мардж уже уехала, решил он, и побрел по направлению к Тисовой улице. Если он придет слишком поздно, с тети Петунии станется не пустить его в дом. Конечно, ночи сейчас теплые, но ночевать во дворе, как собака…

Когда Гарри подошел к дому номер четыре, синие сумерки уже сменились ночной тьмой, но зеленый автомобиль по — прежнему стоял перед домом. Гарри выругался себе под нос. Вот же гадская тетка! Неужели она решила остаться переночевать? Возможно, будет лучше, если он опять прокрадется через заднюю дверь и спрячется в своем чулане. Тогда есть шанс, что о нем даже не вспомнят. Петунии в последние дни уж точно было не до него, а тетя Мардж…

Гарри не успел сделать нескольких шагов, как дверь дома номер четыре распахнулась, и в пролившемся на газон прямоугольнике желтого света появилась массивная фигура мисс Дурсль. Тетя Петуния сопровождала ее.

— Спасибо за предложение, дорогая, — громко сказала Мардж, — но я обязана ехать. Мои бедные собачки боятся ночевать без мамочки.

Петуния что‑то пискнула в ответ, но ее голос был заглушен могучим хохотом Мардж.

— Что ты, я совсем немного выпила. Это разве много! Помнится, раньше…

Она осеклась, только теперь заметив Гарри, который безуспешно пытался раствориться в тени.

— Ага! — громыхнула Мардж. — Это твой племянник, Петуния? Ты позволяешь ему шляться по ночам?

— Не позволяю, — начала было тетя, но Мардж не дала ей договорить. Она подошла к Гарри, переваливаясь на ходу, как утка, и нависла над ним всей своей необъятной тушей, как никогда напоминая своего усопшего братца. От нее пахло псиной, дешевыми духами и крепким виски.

— Конечно, она тебе не позволяет! — зарычала она. — Ты, маленький паршивец, дурная башка, пользуешься тем, что твоя тетка убита горем! Болтаешься ночами невесть где! Воруешь!

— Я не ворую, — возмутился Гарри.

— Не смей мне перечить! После того, что мой бедный брат для тебя сделал! Так‑то ты чтишь его память! Не удивлюсь, если он умер оттого, что твое непослушание разбило ему сердце!

— Я… — начал было Гарри, но тут Мардж наклонилась, грубо схватила его за футболку и притянула к себе почти вплотную, так, что ему пришлось задрать голову чтобы не быть задавленным ее могучим бюстом. Дыша перегаром прямо ему в лицо, она прошипела:

— Мелкий бракованный щенок. Твоя сучка — мать разродилась у Вернона на пороге, верно? После того как твой папаша — наркоман бросил ее…

Ярость захлестнула Гарри с головой, но она придала ему сил, и он все же вырвался из тетушкиных объятий. Одна из больших пластмассовых пуговиц, на которые застегивался пиджак тети Мардж, оторвалась с мясом и осталась в его руке.

— Не смейте! — закричал он, дрожа от бессильного гнева. — Не смей так говорить о моей матери, жирная старуха!

— Ублюдок! — взвизгнула Мардж, потрясая кулаком. — Сучье племя, курвин сын!

— Успокойся, — пролепетала Петуния, ломая руки. — Соседи могут услышать.

— В жопу соседей! — рявкнула Мардж, пытаясь вновь поймать Гарри, но он был куда проворней. Поднырнув под ее рукой, он бросился бежать вниз по улице. Добежав до пустынной детской площадки, он присел на качели. Его все еще трясло.

— Ненавижу, — всхлипнул он. — Ненавижу. Хоть бы она умерла.

Он оглянулся, ожидая вновь увидеть Тома, но вокруг никого не было, лишь по дороге проехали несколько машин. Постепенно Гарри успокоился, его дыхание выровнялось, а сердце перестало колотиться так, как будто собиралось выскочить из груди. Он посмотрел на пуговицу, по — прежнему зажатую в кулаке, и уже размахнулся, чтобы швырнуть ее в кусты, но в последний момент передумал и опустил руку.

— Хоть бы Мардж умерла, — сказал он в темноту, на этот раз спокойно и четко, и сам испугался тому, как холодно прозвучал его голос. Так мог бы, наверное, сказать Том.

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, — добавил он, и ему стало немного легче на душе.

Мимо промчался на полной скорости зеленый автомобиль. Выждав еще десять минут, чтобы удостовериться, что Мардж не вернется, Гарри пошел обратно к дому. Петуния ждала его у порога. Одетая в траурное платье, она почти сливалась с темнотой, лишь лицо белело смутным пятном.

— Можно войти? — спросил Гарри.

— Проходи, — сказала она безучастно. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, тетя.

Этой ночью Гарри не видел снов, но когда на следующее утро зазвонил телефон, он знал, что произошло — знал еще до того, как в кухню вошла тетя Петуния и сказала им с Дадли:

— Вчера ночью Мардж разбилась на машине.

Петуния не собиралась брать Гарри на похороны Мардж, намереваясь оставить его у миссис Фигг, но он, чуть ли не в первый раз за свою жизнь, сказал «Нет». Это твердое «Нет», произнесенное сухим холодным тоном (совсем, как у Тома), возымело неожиданный эффект. Петуния побледнела, поджала губы и сказала:

— Если будешь вести себя неподобающе — пожалеешь, что на свет родился.

Всю дорогу до Уокинга, где жила Мардж, и где ее должны были хоронить, Гарри просидел молча, пялясь в окно машины и стараясь изо всех сил вести себя подобающе, пусть он и не очень себе представлял, что это значит. Он сам не знал, что заставило его напроситься на похороны, чтобы проехать полграфства в унылой компании тети и ноющего из‑за жары Дадли. Только когда они прошли через ворота кладбища, Гарри понял, что ему было нужно. Он хотел еще раз услышать ту самую молитву, от которой холодеет все внутри.

На этот раз ему было некуда сбегать и некого опасаться, поэтому он подобрался поближе к гробу. Вчера вечером он краем уха слышал, как тетя Петуния говорила своей подруге Ивонне, что когда машина перевернулась, Мардж переломало почти все кости — Гарри тогда подумал, что жир должен был ее спасти, послужив подушкой безопасности. Но, видимо, авария оказалась чересчур серьезной. Мардж была пьяна, как сказал полицейский, и гнала машину на недопустимой скорости, поэтому неудивительно, что она не заметила поворота и слетела с дороги — туда, где за низким ограждением начинался обрыв. Гарри думал, что физиономия Мардж должна быть похожа на мясной фарш, но вопреки его ожиданиям, она не пострадала. Гарри подошел к гробу и внимательно посмотрел на лицо женщины, которую так ненавидел, ощущая глубоко внутри жестокую, мстительную радость. Лежащая в гробу Мардж казалась восковой, ненастоящей. Гарри захотелось прикоснуться к ее бледной щеке, но он удержался, подумав, что тетя Петуния вряд ли сочтет это подобающим поведением. От тела еле уловимо пахло мертвечиной. Две жирные мухи, ошалевшие от жары, плюхнулись прямо на лоб Мардж и принялись ползать по ее лицу.

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, — начал священник. Он был гораздо моложе священника из Литтл — Уингинга, и говорил громко и четко, красивым, хорошо поставленным голосом. Гарри нащупал в кармане большую пластмассовую пуговицу и принялся шептать себе под нос, вторя молитве:

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Я желал ей смерти, подумал он. Это я ее убил. Ну и пусть.

Глава 3

В третий раз Том приснился ему, уже когда начались летние каникулы. За прошедшее время он снова повзрослел — теперь ему было не меньше тридцати. Он больше не пытался болтать ногами, сидя на стуле, но в остальном изменился мало — разве что стал выше, бледнее, а голодный огонь в его темных глазах горел, не угасая.

— Здравствуй, Гарри, — сказал он невозмутимо, как будто зашел на чай.

— Привет, — настороженно ответил Поттер. — Тебе что‑то нужно?

Том рассмеялся. Теперь у него был холодный, резкий смех, в котором было мало веселья.

— Я решил, что ты заскучал.

— Ничуть, — решительно возразил Гарри, невольно подстраиваясь под тон собеседника. Он действительно не скучал и не мог пожаловаться на жизнь. После того, что случилось с Верноном и его сестрицей, тетя Петуния почти перестала обращать на него внимание, что, впрочем, вполне его устраивало. Гарри не знал, догадывается она о чем‑то, или просто поглощена своей утратой, но иногда он ловил на себе ее настороженный взгляд. От Петунии воняло страхом — в последнее время Гарри хорошо научился определять эмоции окружающих людей. Петуния боялась — боялась его, и ему нравилось это. Страх — это власть, так сказал Том. Власть ему тоже нравилась.

— Ты все еще спишь в чулане, — заметил Том.

Гарри пожал плечами.

— Я привык. Я тут чувствую себя Монстром — из — Чулана. Правда, здесь полно пауков, но они мне не мешают.

Том прищелкнул языком.

— Похвальная скромность, — сказал он саркастически. — Но ты можешь получить больше.

— Для этого надо кого‑нибудь убить? — спросил Гарри, испытующе глядя на него. — Так?

— У твоего кузена, — продолжил Том, внимательно наблюдая за его реакцией, — целых две спальни. Он, конечно, жирный, но не настолько, чтобы спать на двух кроватях.

— Дадли урод, это да, — сказал Гарри, — но убивать его я не хочу. Да и тетю жалко. Она его любит, как‑никак.

— Как скажешь, — легко согласился Том. — Ну, хороших тебе каникул.

Каникулы и впрямь были хороши — настолько, насколько хороши они могут быть, когда тебе десять лет. Несмотря на жару, установившуюся с конца мая, от которой плавился асфальт на запыленных улицах, Гарри вовсю наслаждался неожиданной свободой. Большую часть времени он проводил вне дома, бесцельно шатаясь по Литтл Уингингу, или лежа в тени древних дубов, что росли в глубине парка, и непременно стараясь держаться подальше от двоюродного брата. Смерть отца повлияла на Дадли не лучшим образом. Из обычного избалованного идиота он стремительно превращался в озлобленного хулигана. Уже не раз матери детей, которых он избил или ограбил, приходили жаловаться Петунии, но та, сломленная и уставшая, не могла сделать ничего, чтобы приструнить сына. Дадли грубил ей в ответ на все увещевания и угрозы. «Ты попадешь в тюрьму!» — кричала ему этим утром Петуния. — «Что сказал бы твой отец?!» «Мой отец умер», — ответил ей Дадли и, громко хлопнув дверью, вновь вышел на улицу. Гарри, притаившись в кустах жимолости, растущих под окнами, слышал эту перепалку, и слышал также, как после ухода сына тетя разразилась горькими рыданиями. Ему действительно было жаль эту иссохшую женщину с мертвыми глазами, но он никогда не осмелился бы предложить ей свое сочувствие. Не после того, что он сделал.

С такими невеселыми мыслями Гарри покинул свое убежище в кустах и направился к центру города. Он шел, не глядя по сторонам, и поэтому не заметил, что его ждут, пока не споткнулся о выставленную Пирсом Полкиссом подножку и не растянулся на земле, больно ударившись подбородком.

— Ух ты, кто тут у нас, — пропел Пирс, мерзко скалясь. — Мелкий уродец. Гони монету.

— У меня нет денег, — честно сказал Гарри, поднимаясь на колени. — Ты и сам знаешь.

В его поле зрения появилась громоздкая туша — такая здоровая, что застила весь свет. В голубых глазах Дадли читалась злоба — та самая беспричинная злоба, которую обычно называют животной, но которая на деле свойственная лишь людям.

— Эй, Дад… — начал Поттер, но договорить не успел: кузен с размаху пнул его по ребрам. Гарри вновь распластался на земле под дружный гогот Дадли и его приятелей. Дыхание перехватило, и он подумал что, наверное, у него внутри что‑нибудь сломалось. Надо бежать. Против трех здоровенных идиотов у него нет шансов.

— Что, урод? — прошипел Дадли. Он тоже похож на пса, понял Гарри. На бойцового пса. Еще щенок, конечно, но… Уродливая морда и бешеная злость. Из тех, кто не гавкает, а сразу вцепляется в глотку. — Нравится?

— Что тебе нужно? — спросил Гарри. Ему наконец‑то удалось встать. Теперь выждать удачный момент, и…

— Что мне нужно? — на тупой физиономии Дадли изобразилось нечто вроде задумчивости. — Да ничего. Только это.

Он замахнулся для удара, но на этот раз Гарри был готов. Он увернулся, оттолкнул не ожидавшего нападения Пирса и побежал по улице так, что только ветер в ушах свистел. Дадли ржал и улюлюкал за его спиной. Он не пытался преследовать его — зачем, ведь вечером кузен сам придет домой. Несмотря на это, Гарри пробежал еще несколько кварталов, прежде чем остановился. Он задрал футболку и ощупал свои ушибленные ребра. На боку уже расплывался огромный синяк, но, кажется, кости были целы.

Не убоюсь зла, напомнил себе Гарри. Дадли еще не знает, с кем связался. Думает, что если он здоровый, как боров, то ему все можно. Безмозглый маггл.

Слово всплыло откуда‑то из глубин памяти, и Гарри сам удивился тому, каким привычным оно ему показалось, хотя он был уверен, что прежде никогда его не слышал. Маггл. Не слово — плевок.

Гарри показалось, что он слышит холодный смех Тома. Он обернулся. Неподалеку три маленькие девочки играли в куклы на лужайке. Миссис Фигг ковыляла куда‑то со своей вечной клетчатой кошелкой в руке. Тома не было. Ну конечно, дубина, мысленно обругал себя Гарри. Том появляется только во сне. Хотя он готов был поклясться, что минуту назад слышал этот смех…

— Сегодня днем Дадли со своими дружками хотели меня поколотить, — сказал Гарри. Он специально пораньше вернулся домой и сразу же лег спать для того, чтобы встретиться со своим странным другом. Том стал еще старше, в его темных волосах уже показалась седина, а в глазах зажглись злые алые огоньки, впрочем, Гарри это уже не удивляло.

— Я знаю, — ответил тот. — И ты решил, что довольно терпел своего мерзкого братца.

— Откуда ты знаешь?..

— Не забывай, малыш — я живу в твоей голове, — сухо сказал Том и ухмыльнулся. — Я знаю все, что знаешь ты, и многое из того, что ты не знаешь, а также то, о чем ты предпочел бы не знать вовсе.

— Почему ты вселился именно в мою голову?! — воскликнул Гарри. — Может, я не хочу ее с кем‑то делить!

— Этого я пока не знаю, — серьезно ответил Том. — Я вспомнил многое, но пока не все. Когда‑то я был волшебником… очень могущественным волшебником. Я замыслил великие дела, но боялся, что смерть может нарушить мои планы. Тогда я сделал кое‑что… кое‑что, что позволит мне вернуться даже с того света.

— Ты все‑таки умер, — догадался Гарри. — И теперь пытаешься вернуться?

Том снова улыбнулся — печально и высокомерно.

— Когда ты вырастешь окончательно, ты уйдешь из моей головы? — допытывался Гарри.

— А тебе бы этого хотелось?

— Ты странный, — честно признался Поттер. — Иногда жуткий. Но у меня никогда не было друзей… пока не появился ты.

Том посмотрел на него взглядом, исполненным снисходительного презрения. Гарри подумал, что десятилетним он нравился ему больше.

— Почему ты выбрал именно меня? — вновь задал Гарри тот же вопрос. Том нагнулся к нему и заглянул ему в лицо.

— Может быть, потому, — сказал он тихо, — что ты нуждался во мне?

У Дадли Дурсля была дурная привычка — проснувшись среди ночи, он любил пойти на кухню и сожрать все, что найдется в холодильнике, кроме разве что сырого мяса. Тетя Петуния всегда говорила ему, что много есть на ночь опасно — могут присниться кошмарные сны, но Дадли ее нотации в одно ухо влетали, из другого вылетали. Когда дело доходило до еды, он терял последний разум.

Гарри сидел на верхней площадке лестницы, прячась за дверью в кладовку. Если смотреть из коридора, он был совершенно незаметен — человек бы увидел лишь, что дверь кладовки немного приоткрыта. Том стоял на площадке, облокотившись на перила, и лунный свет серебрил его волосы. Гарри немного завидовал — ему‑то можно было не прятаться по темным углам. Все равно никто не сможет увидеть чужое сновидение.

— Может, все же не надо этого делать, — тихо прошептал Гарри. Том даже не обернулся.

— Ты мужчина или трусливый щенок? — процедил он сквозь зубы.

— Я мужчина, — возмутился Гарри. — Но я вовсе не уверен, что надо убивать…

— Если твоему брату повезет, он всего лишь сломает позвоночник, — оскалился Том.

— Но…

— Если бы Дадли мог убить или изувечить тебя… если бы он был уверен, что ему ничего за это не будет — неужели ты думаешь, что он бы этого не сделал?

Гарри понурился.

— Не убоюсь зла, — сказал он себе.

Хлопнула дверь, ведущая в спальню Дадли, и в коридоре раздались его грузные шаги.

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Гарри не знал, кто сейчас произносит эти слова — то ли Том, то ли он сам, то ли они просто звучат в его мозгу.

Дадли занес ногу над верхней ступенькой и сделал шаг.

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня, — громко сказал Гарри и протянул руку, коснувшись мягкой, теплой спины кузена. Тот слегка повернул голову, и Гарри успел разглядеть, как изумленно расширились его поросячьи глазки. Я не буду этого делать, вдруг решил он. Я не хочу. Не убоюсь зла — это же не про Дурслей. Да, Дурсли — глупые и противные, но настоящее зло — это Том. Настоящее зло — это и он, Гарри.

Гарри убрал руку и отступил на шаг.

Что‑то толкнуло Дадли в спину.

— Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена, — пробормотал Том, и добавил:

— Есть на ночь — вредно.

Дадли смешно всплеснул руками, потерял равновесие и с тихим писком повалился вниз, пересчитывая головой ступеньки.

Гарри стоял на верхней площадке лестницы и смотрел на тело своего кузена, распластавшееся в луже лунного света, как выпотрошенный плюшевый медвежонок. Потом он спустился вниз.

— Что случилось? — раздался дрожащий голос Петунии.

— Не знаю, тетя, — сказал Гарри.

— Я услышал шум и проснулся, — пояснил Том.

— О, Дадли! — всхлипнула Петуния и сбежала вниз по ступенькам, путаясь в полах своего халата. — Дадли! Дадли! Сыночек!

— Он умер, — сказал Гарри.

— Мне очень жаль, тетя, — добавил Том. Он улыбался.

Петуния рухнула на колени рядом с телом сына и подняла к лунному свету ослепшие от горя глаза.

— Не смей улыбаться, мальчишка, — прошептала она сорванным голосом. — Не смей говорить, что тебе жаль. Уходи. Оставь меня. Оставь меня!

— Как скажешь, — тихо ответил Гарри.

— Спокойной ночи, тетя, — сказал Том и рассмеялся.

На похороны Дадли Том не поехал. Он видел немало похорон в своей жизни, и маггловских, и волшебных, и пришел к выводу, что в них нет ничего интересного. Вместо этого он сидел на заднем дворе дома номер четыре, где под кустами жимолости была закопана жестяная коробочка из‑под печенья, в которой Гарри хранил свои трофеи. Булавка для галстука, черная пластмассовая пуговица да сломанный игрушечный солдатик в форме королевских гвардейцев. Смехотворно. Но, несмотря на все свое убожество, эти вещицы знаменовали собой начало новой жизни. В буквальном смысле этих слов.

Где‑то глубоко в его сознании еще жил Гарри, и порой он начинал биться о стенки его разума, как муха о стекло.

— Бедное дитя, — мысленно сказал ему Том.

— Ты обманул меня! — задыхался Гарри. — Ты меня обманул! Ты сказал, что уйдешь из моей головы, когда окончательно вырастешь!

— Неужели? — Том скривил губы в презрительной гримасе. — Ты сам себя в этом убедил. Я не говорил ничего подобного.

— Ты хочешь получить мое тело, — обессиленно прошептал Поттер. — И как я не догадался сразу…

— Когда‑то я был могущественным волшебником, — сказал Том мечтательно. — Я разделил свою душу на несколько частей, чтобы смерть не смогла заполучить меня, и спрятал эти части в разных уголках страны. Но однажды одна предсказательница сделала пророчество. Тот, кто способен победить Темного Лорда, сказала она, родится на исходе седьмого месяца в семье тех, кто трижды бросал ему вызов. Я понял, что это ты, Гарри. Я долго искал тебя, но потом нашел. Я убил твоих родителей… ты ведь не знал об этом? Ты думал, они погибли в автокатастрофе, — Том фыркнул. — Я хотел убить и тебя, но собственное мое заклятие отскочило от твоего лба и попало в меня. Я не умер, нет… я превратился в нечто, меньшее, чем призрак, меньшее, чем воспоминание… одна ошибка лишила меня всего… всего. Но в тот день, когда я не смог убить тебя, одна часть моей души откололась и вселилась в тебя. Так я смог вернуться.

Повисло молчание. Гарри сглотнул.

— Ты убил моих родителей.

— Да.

— Ты никогда, никогда не получишь мое тело! — яростно прошипел Гарри. — Я скорее прыгну с моста, чем позволю тебе…

Том рассмеялся своим высоким, леденящим душу смехом.

— Бедное дитя, ты так ничего и не понял. Чем больше ты ненавидишь меня, тем сильнее я становлюсь.

— Нет! Ты не получишь мое тело!

— Мне нужно не только твое тело, — прошептал Том, ухмыляясь. — Мне нужна твоя душа.

Гарри замер.

Не убоюсь зла, отчаянно подумал он.

Том смеялся.

— Гарри, где ты? — раздался дребезжащий голос миссис Фигг. — Где ты, мальчик? Твоя тетя просила присмотреть за тобой.

— Я здесь! — крикнул Гарри. — Я здесь! Помогите!

— Здравствуйте, миссис Фигг, — вежливо сказал Том, выходя из кустов.

— Как ты, Гарри? — сочувственно спросила старушка.

— Помогите!

— Все в порядке. Спасибо, что спросили.

— Бедная твоя тетя, — миссис Фигг сокрушенно покачала головой. — Потерять и мужа, и сына… Бедная Петуния. Береги ее, Гарри.

— Конечно, — ответил Том и улыбнулся. — Конечно.

Петуния Дурсль вошла в ванную, заткнула слив пробкой и пустила воду. Пока ванна наполнялась с громким журчанием, Петуния заколола волосы и быстро разделась, стараясь не смотреть в зеркало, чтобы не видеть своего неподвижного землистого лица. Потом она взяла с полки новый, еще не распакованный комплект бритв «жиллетт» и положила их на угол ванной так, чтобы можно было в любую минуту их достать. Перед тем, как лечь в горячую воду, она протянула руку к дверной ручке. Дверь была закрыта — она всегда запиралась, когда мылась — это необходимо, когда у тебя в семье одни мужчины. Но на этот раз Петуния отперла замок. Она не знала, зачем. Она знала, зачем.

Она завернула краны и медленно опустилась в ванну, вытянув ноги и запрокинув голову. Горячая вода приятно гладила ее кожу. Потом она взяла упаковку бритв и достала одно маленькое острое лезвие.

— Тебе помочь, тетя? — раздался у нее над ухом мальчишеский голос. Петуния вздрогнула и уронила бритву в воду.

— Что ты здесь делаешь, мальчишка? — гневно прошипела она, прикрывая руками обнаженную грудь. — Вон!

Гарри склонил голову набок и посмотрел на нее холодным насмешливым взглядом.

— Могу задать тебе тот же вопрос, тетя, — сказал он спокойно. — Мне почему‑то кажется, что ты достала бритвы не для того, чтобы побрить ноги.

Петуния сгорбилась в ванне, подтянув колени к груди.

— А даже если и так?

— Я лишь спросил, — терпеливо повторил мальчишка, — не могу ли я чем‑нибудь помочь? Резать саму себя… это не так‑то просто.

— Ты чудовище.

— Да. Давай руку. Не стесняйся, тетя. Меня не интересуют твои сморщенные прелести. Представь, что я доктор.

— Ты убил всех, кто был мне дорог, — хрипло сказала Петуния. Левой рукой она нашарила на дне ванной упавшее лезвие и сжала его в пальцах.

— Да. Твоя жизнь теперь бессмысленна. Давай руку.

Петуния резко подалась вперед, целя бритвой прямо в горло проклятого уродца. Гарри отшатнулся, и бритва лишь прочертила длинный неглубокий порез на его плече. Он схватил Петунию за запястье и резко вывернул его.

— Это бесполезно, — прошипел он, нагнувшись к ней так близко, что она отчетливо видела в его зрачках свое отражение — бледную перепуганную женщину с трясущимися губами. Глаза Гарри горели красным, и это ужаснуло ее больше всего. Петуния попыталась вырваться, но он продолжал выкручивать ей руку, пока ее пальцы не разжались, и бритва не упала на пол.

— Так‑то лучше, — сказал мальчишка, отпуская ее руку и оглядывая залитую водой ванную. — Смотри, ты все здесь забрызгала, тетя.

— Ты убил моего сына, — сказала она.

— Теперь ты совсем одна, — пропел он. — Совсем. Совсем одна.

Гарри достал из упаковки новое лезвие и попробовал его пальцем.

— Сначала я буду резать поперек, — сказал он, и провел бритвой над собственным запястьем, не касаясь кожи. — Вот так, смотри. Потом вдоль. Буквой «Т». Я постараюсь сделать все быстро.

Петуния протянула ему руку.

«Мистеру Гарри Дж. Поттеру».

Гляди‑ка, это нам, говорит Том. Ты ведь знаешь, что это за письмо?

Знаю, отвечает Том. Знаю, знаю.

Открывай‑ка его скорее, Том. Открывай его, Гарри. Мы прочитаем это письмо, пока наша тетя плавает в ванной. Белая ванна наполнена до краев черной водой. Венозная кровь так темна, что кажется черной.

«Мистеру Гарри Дж. Поттеру».

Нам письмо. Нам письмо из Хогвартса.

Мы поедем в школу?

Нет, ухмыляется Гарри. Что нам делать в школе?

Ты прав, соглашается Гарри. Мы купим волшебную палочку и будем творить колдовство, страшное и великое. Мы спустились в долину смертной тени и не убоялись зла.

В доме есть немного наличных. Хватит на билет до Лондона. Поезд отправляется завтра в шесть утра, синий экспресс с белой полосой на железном боку. Раньше поезда были не такими. Они дымили, как черти, и если сидеть у окна, дым задувало в купе. Ты ведь помнишь, Гарри, как бегал смотреть на поезда, когда был мальчишкой? Тогда шла война, ты помнишь, как ревели сирены воздушной тревоги?

Том достает рюкзак и аккуратно складывает туда несколько смен одежды, потом Гарри делает сэндвичи в дорогу. Нам пора, пора. Скоро поезд с белой полосой на боку отвезет нас в Лондон, и мы будем есть сэндвичи, пока наша тетя плавает в ванне, наполненной кровью и дерьмом. Когда человек умирает, сфинктеры прямой кишки расслабляются.

А потом мы пойдем в Косой переулок и купим себе волшебную палочку.

С рассветом мальчик выходит из дома номер четыре по Тисовой улице и вприпрыжку бежит к автобусной остановке. Он запрокидывает голову к небу и поет. Как он мог забыть — псалмы же нужно петь.

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.

Потому что Ты со мной.

Со мной.

Рюкзак подпрыгивает на его спине в такт шагам.

Примечания

1

Старый Гарри — эвфемизм, обозначающий дьявола

Content

Больной ублюдок Fear no evil

Больной ублюдок Fear no evil

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания