Елена Толстая

Очарование Зла

На основе сценария Александра Бородянского и Николая Досталя

Там жизнь была, а в десяти шагах

Синела ночь и плыли в вечность годы.

Мы танцевали нашу жизнь под шум

Огромных труб, где рокотало время.

Борис Поплавский

Глава первая

…После мраморов Каррары

Как живется вам с трухой

Гипсовой?..

Марина, Марина, Марина… Как высказалась, а? Никогда не стеснялась в выражениях… «Труха гипсовая»! Да вот только труха ли я?.. Старуха ли я?.. Теперь-то, разумеется, старуха — и труха, но тогда, в те годы, когда ты писала это, — о Марина! — нет, тогда я трухой не была! Помнишь, Марина? Помнишь?

A! Ты говорила еще: страшно, когда некому сказать «а помнить?». Горчакова все жалела, последнего лицеиста. Ну вот какое дело тебе было до последнего лицеиста, когда он уж сто лет как все равно помер, а ты была тогда молода, и вообще все были умопомрачительно и как-то совершенно неприлично молоды… Теперь я все это понимаю. Последняя из всех. Тем, кто уходит раньше, это кажется и романтичным, и достойным сожаления.

Сивилла: выжжена, сивилла: ствол…

Думаешь, я и этого не помню? Разумеется, помню… Вечная жизнь без вечной молодости — один только голос оставила сивилле судьба. Только голос… Твой голос, Марина. Это ты сделала из нее стихи. Ты из всего делала стихи — и из собственной беды, и из чужой, и даже из моей грядущей старости, о которой тогда ни сном ни духом никто не подозревал… Как в зеркале показала, обо всем догадалась заранее, все предрекла — и ушла, оборвала…

А вот зеркал у меня в доме нет. Что я увижу в моем зеркале, кроме лжи? Сморщенное лицо? Ложь! Пятна на руках? Еще одна ложь! Тусклые глаза? Ложь, ложь, ложь! Правда — она какая-то совсем другая… В правде много света. А тут сплошная темнота.

Я заперта в этом доме, в этом вечере, в этой надвигающейся грозе — но хуже всего: заперта в собственной старости. Сижу внутри памяти, как в тюрьме. Полная тьма. Иногда только вспышки, как будто молнии взрываются… или еще что-нибудь взрывается, не знаю. Бу-бум! И сразу что-нибудь вижу… Мысленно вижу, потому как сижу в кромешной тьме.

И спичек опять нет! Ну вот почему он все время ворует мои спички, спрашивается? Ни свечку зажечь, ни закурить! И что за манера — из дома таскать? Нет чтоб в дом принести! И все стучит, по всем углам стучит — это он недоволен. Слова ему не скажи! Должно быть, считает меня полоумной старухой. Одинокие старухи — всегда полоумные, потому что разговаривают сами с собой. «Помните, мадемуазель Гучкова… то есть миссис Трайл… то есть — помнишь, Вера?.. Помнишь?»

Странно! Почему я сегодня весь вечер думаю о Марине? Что, уж и подумать больше не о ком?

* * *

Марина Цветаева не любила Париж с его «грустной обязанностью развлекаться». Но она была — там, внутри Парижа, внутри всей этой великолепной мишуры русской эмиграции, причудливой и жалкой, как мундир маленького латиноамериканского диктатора. Марина не прощала эмиграции вовсе не фальши. Фальшь — что! Такая мелочь не заставила бы ее и поморщиться. Нет, другое: эмиграция не любила поэзии. Больше: эмиграция не нуждалась в поэзии. Русская поэзия потеряла смысл.

А для Марины другого смысла быть не могло. Она писала стихи так, как другие тачали сапоги или шили штаны. Это было ее ремесло, ее дыхание.

Она ненавидела «их» — в ком видела предателей (даже не «белой идеи»! нет — поэзии!) — безмолвно и некрасиво. Лицом. Всей своей манерой держаться. Да, она приходила в ресторан и сидела там с некрасивым лицом. Никого это, разумеется, не задевало. Поэтессе положено делать разные гримасы. Тем более что ее муж Сережа был ужасно милый, такой красивый, нелепый немножко и общительный. Подвыпив, жаловался на жену, но тоже удивительно мило и по-детски простодушно: она меня обижает…

Сережа. Это ведь он познакомил Веру Гучкову с Болевичем. Тогда все и началось, в тридцатые годы, в Париже. И тянется нитка, тянется… все тоньше и тоньше становится, но до сих пор еще два последних волоска не оборвались.

Жива Вера Александровна Гучкова — и жив Болевич.

Рас-стояние: версты, мили…

Но это сейчас, сейчас, а тогда («помнишь?») — тогда, в Париже, они были под единым небом, под одной и той же пошло сверкающей ресторанной крышей. Красавица Плевицкая в кокошнике размером с храм Василия Блаженного, расшитом алмазами, серебристо скорбела об оставленной в далеких снегах России, и ее втиснутое в жесткий атлас тело сияло, точно сугроб под фонарем: когда, бывало, возвращаешься из Мариинского театра, в ушах постепенно замирает финальная ария, и снег искрится на ресницах и повсюду, по всему Петербургу, и так тихо везде…

Марина слушала неподвижно, сидела очень прямо, застыв; простое, сильно поношенное платье смотрелось на ней как рыцарский доспех: в каждой нитке таился вызов, которого то ли не замечали, то ли боялись принять.

У Сережи, напротив, светились радостно глаза: ему нравился голос Плевицкой, безотносительно ко всему прочему, что происходило вокруг. Он не ощущал картины в целом, как ощущала ее Марина; ложь происходящего не причиняла ему боли. Глаза у Сережи были чуть водянистые, очень светлые, немного навыкате; любая улыбка отражалась в них, и они приобретали глуповато-восторженное выражение. Хотя Сережа глуповатым не был. Да и особенно восторженным — тоже. Он был слабым и мужественно боролся с этим обстоятельством. Настоящий одинокий герой. Слабость характера в те годы считали преступлением, чем-то постыдным. Плакать от восторга дозволялось лишь генералам с твердой от орденов грудью. Нечто вроде традиции: мокрые от водки усы и трясущиеся слезы в глазах.

Веру совершенно не тяготила «обязанность развлекаться». У ее отца оставались от прежней жизни бриллианты — и дочь с удовольствием носила бриллиантовые колье. У ее отца были средства покупать ей модные вечерние туалеты — и она, разумеется, не пренебрегала такой возможностью. Модная внешность, причудливо приклеенный блондинистый локон над виском, узкие бедра, прямые плечи. Насмешливое равнодушие во взоре. Неотразима.

У Цветаевой — тоже в своем роде модная внешность: та же подчеркнутая неприспособленность к материнству (не-утилитарная женщина, бесполезная, то есть: возможная лишь как возлюбленная; не для продолжения рода — исключительно для любви и смерти). Но Цветаева — не неотразима; Цветаева — неприступна.

Вере — двадцать пять, то есть почти двадцать.

Цветаевой — тридцать девять, то есть почти сорок.

Странно, что они принадлежат к одному и тому же миру. И все же это именно так. Одна из неприятностей эмиграции: невозможность уединения в собственном кружке. Слишком мал этот самый кружок, все вперемешку: официанты, генералы, швейцары, поэты, взъерошенные мечтатели, нелепые журналисты, бывшие актеры, бывшие члены Государственной думы.

Голос Плевицкой утонул во взрыве аплодисментов, и тотчас возле нее очутился генерал Скоблин с меховой накидкой в руках. Окунув ее в меха, рук не убрал — так и остался стоять, прижимая к себе туго обтянутую платьем, непрерывно извивающуюся под переливами атласа русскую красавицу в алмазах.

Очень романтично. Он до сих пор в нее влюблен. Все как в опере или в романе Вальтера Скотта. Жена красного командира попадает в плен к белым, и корниловский офицер Скоблин влюбляется в нее без памяти. Спасение красавицы, тайное венчание с нею, а затем — совместное бегство из России… Все чувства, все обстоятельства чуть преувеличенны. И — совершенно очевидно — Скоблин и Плевицкая безмерно дорожат ими. «Помнишь, Николя, как ты увидал меня впервые? Какая я была!.. И руки красные, и этот тулупчик смешной…»

Разумеется, Николя все помнит. Оттого и дрогнули руки, когда он взял ее за плечи.

Плевицкая царственно высвободилась, приблизилась к избранной публике: похожие друг на друга, как родные братья, немолодые мужчины в штатском. Забавно, что даже те из них, кто сейчас работает таксистами, все равно сохраняют скупость движений и особенную, характерную квадратность фигуры, приученной к тому, что ее по всем направлениям перетягивает твердая сбруя ремней и портупей.

Чуть выпевая слова, с легкой жеманностью, Плевицкая обратилась к одному из них:

— Благодарю вас, дорогой мой, что нашли время прийти на мой концерт.

— Это я должен вас благодарить, Надежда Васильевна! — тихо, со скрытым рыданием вскричал военный и любовно поцеловал ее руку. — Вы были сегодня особенно бесподобны. Как жаль, что наши соотечественники на родине лишены счастья слушать русского соловья.

— О, — сказала Плевицкая, отбирая руку. — Там поют другие песни.

— Россия вас еще услышит. — Офицер выпрямился. — Верю.

Наклонившись к уху своего молодого приятеля, Вера Гучкова прошептала:

— Сейчас всплакнет.

— Будьте снисходительны к возрасту, Вера, — шепнул в ответ молодой человек.

— Это не возраст. — Теперь она заговорила громче, не особенно беспокоясь о том, что ее услышат. — Это русский характер: плакать по «матушке России», ничего не делая для ее спасения.

— Вы не правы, — возразил молодой человек. — Генерал Миллер после исчезновения Кутепова возрождает «Общевоинский союз», и скоро…

— А! — Вера резко и жеманно махнула рукой. — Можно подумать, мне это интересно. Скажите лучше, кто это сегодня с Сергеем и Мариной?

— Кто? — Молодой человек прищурился, высматривая столик, за которым сидели напряженная, как сжатая пружина, Цветаева и расслабленный, радостный Эфрон. — Кого вы имеете в виду?

— Вон там, ну же!.. — Вера пожала обнаженными плечами, и они вдруг блеснули при свете ламп.

Молодой человек, князь Святополк-Мирский, невольно скосил глаза, следя за бликом, пробежавшим по чистой белой коже.

Вера не нравилась ему, но странно волновала чувства, причем все разом: воображение рисовало ее то обнаженной, то в одеждах разных эпох и сословий — он как будто пытался найти образ, в котором Вера не была бы хороша, но тщетно. Она задевала его любопытство, его самолюбие, ее близость не давала покоя. Капризный нрав позволял надеяться — и в то же время заставлял отрицать всякую надежду.

Сама же Вера не то что не знала о своем магнетизме — она попросту не придавала этому никакого значения. Святополк-Мирский, тридцатипятилетний молодой человек, был свеж, по-своему надежен, слегка остроумен. Он был князем. Он ни на что не претендовал. С ним было удобно.

— Я в первый раз вижу этого господина, — выговорил Святополк-Мирский, разглядев наконец того, о ком говорила Вера. — Странно, что я его не знаю. Но сейчас узнаю.

И он быстро пошел вслед за двинувшимися к выходу Эфроном и Мариной. Вера, оставленная в одиночестве, чуть помедлила и шагнула следом.

— Сережа! — окликнул Святополк-Мирский Эфрона.

Узкая спина в чуть смятом пиджаке застыла, затем Эфрон обернулся с заранее готовой улыбкой на губах. Красивые актерские губы — выразительные.

Вера стремительно приблизилась.

— Марина! Здравствуйте. Ну, как вам наш курский соловей?

Цветаева отозвалась сухо:

— Хороший голос. Был когда-то.

В магию голосов Марина верила безусловно. Потерять голос — предать магию: если внутри, в душе, зачах животворный источник, то с неизбежностью пересохнет и голос, в звучании появится трещина. «Моя работа — вслушиваться». Так она говорила. Алмазы на кокошнике и таксисты с генеральской выправкой — ни при чем.

— Марина, — протянул Святополк-Мирский абсолютно тем же тоном, каким совсем недавно взывал к Вере, — будьте же снисходительны к возрасту.

— Снисходительность унижает талант, — отрезала Марина. — В любом возрасте.

Втиснувшись между Святополк-Мирским и Мариной, Вера быстро улыбнулась:

— Марина, как всегда, права. Вы, князь, лучше и не спорьте: она поэт и знает небожителей в лицо…

Марина замкнулась, сжала губы. Отлично — пусть лучше молчит, пока безвозвратно не обидела такого безобидного, такого удобного Святополк-Мирского.

Вера блеснула глазами:

— Серж, представь нам наконец вашего спутника!

— Простите, — смешался Эфрон, подавленный было нагнетанием тайных страстей, словно электричество потрескивающих в воздухе. — Это мой фронтовой друг, Александр Болевич. Он только сегодня приехал в Париж.

— О! — сказала Вера. Приклеенный локон у виска изогнулся еще соблазнительнее, как если бы был живым. — Из России?

— Нет, из Берлина, — негромко произнес Болевич.

Уверенный, низкий голос. Неглубокий, с еле заметно звенящим металлом. Легкий дефект в произнесении «р»: как будто он не вполне уверен, где «р», а где «л» в слове «Берлин».

Эфрон повернулся к Болевичу:

— А это, Саша, — Вера Александровна Гучкова… Дочь Александра Гучкова.

— Того самого? — вырвалось у Болевича.

Вера давно отрепетировала насмешливо-снисходительное выражение лица, с каковым надлежало ей встречать это вечное «тот самый», прибавляемое к имени ее отца. Эту маску она нацепляла мгновенно, держала на лице несколько секунд — ровно столько, чтобы собеседник понял, насколько умна и язвительна Вера Александровна Та Самая, — после чего с очаровательной улыбкой подтверждала:

— Да. Того самого.

Того самого. Одного из основателей партии октябристов — «Союз Семнадцатого октября». Того самого. Председателя третьей Государственной Думы. Того самого. Того, кто в качестве председателя Временного комитета четвертой Государственной Думы принял отречение государя императора Николая Второго…

Главным недостатком отца Вера считала его устрашающее сходство с карикатурами, которые рисовали на него большевики… Ну и еще этот идиотский титул — «Тот Самый».

Болевич произнес, вполне оценив отношение Веры к этому обстоятельству:

— О!..

И улыбнулся ей, минуя всех присутствующих, — ей одной, заговорщически.

Вера опустила глаза. Болевич произвел на нее впечатление.

— А это, — звенел голос Эфрона, — Дмитрий Павлович Святополк-Мирский. Извольте любить и жаловать.

Вера добавила, слегка притянув Святополк-Мирского к себе и тотчас оттолкнув:

— И к тому же — князь, мечтающий обменять свой титул на советский паспорт!

— Прелестно! — грассируя на сей раз вполне откровенно, произнес Болевич. Он сияюще улыбнулся Святополк-Мирскому, но глаза у него остались серьезные. Даже как будто угрожающие.

Вера следила за ним с любопытством. Ей казалось, что от ее пристального взора не ускользает сейчас ничто: ни двусмысленные улыбки Болевича, ни сдержанная благовоспитанность Святополк-Мирского, ни напряженность Марины, ни суетливость Эфрона. Все это было и знакомо, и чуть-чуть ново, как всегда бывает, когда в компанию вливается еще одно лицо, отчасти известное, а отчасти — загадка.

Вера ощущала себя почти всемогущей: как будто именно она своей волей, своим хотением вызвала все эти лица из небытия и заставила их быть, двигаться, взаимодействовать; и стоит ей отвернуться, как они тотчас исчезнут. «Вот удивительно, — думала она лениво, и мысли вместе с пузырьками шампанского валяли дурака в ее хорошенькой головке, — вот ведь как удивительно: они даже не заискивают, чтобы я выбрала именно их — и именно им позволила существовать дальше в моей неповторимой жизни… Сейчас отвернусь от Святополк-Мирского — и он пропадет. Отвернусь от Сергея, от Марины — исчезнут и они. Снизойду, оставлю бытие одному Болевичу — и он не оценит этого, не будет мне благодарен… Поразительно хороший вечер».

Глава вторая

Париж медленно погружался в ночь: благовоспитанно опускались жалюзи и закрывались ставни, отправляя почивать колбасные лавки, аптеки, прачечные. Жидкие каштаны на бульварах, напротив, как будто просыпались, наполнялись таинственной жизнью: днем они выглядели укрощенными и до ужаса приличными, но ночью… ночью они вспоминали о своем диком прошлом. Их стволы угрожающе чернели, листья растопыривались, норовя ухватить кусок звездного неба и отправить в невидимую, заранее распахнутую пасть.

Марина — уж она-то прозревала эту сущность деревьев; оттого, не любя ни небес, ни земли, любила деревья — промежуток между тем, что внизу, и тем, что наверху. Деревья — преддверие рая: «Лес! — Элизиум мой!»

Кто-то едет — к смертной победе.

У деревьев — жесты трагедий.

Иудеи — жертвенный танец!

У деревьев — трепеты таинств.

Это — заговор против века:

Веса, счета, времени, дроби.

Се — разодранная завеса:

У деревьев — жесты надгробий…

Кто-то едет. Небо — как въезд.

У деревьев — жесты торжеств.

Стихи раздражали Веру многозначительностью, тем, что требовали истолкований, и в то же время тем, что она не могла не признать: Марина абсолютно точно знала, о чем пишет, и могла защитить, объяснить, дать определение любому сказанному слову. Каштаны неприятно напомнили о Марине. Та шла рядом, не глядя на спутников, чуть отвернув голову — подчеркивая собственную обособленность. Шла с краю, как всегда. Ближе всех к каштанам. Явно согреваясь от них тем боком, что был обращен к аллее. Другой ее бок, обращенный к мужу и прочим, источал лед.

«Ужасная женщина», — заклинающе думала Вера, обращая эту мысль к Болевичу и надеясь, что он разделит ее ощущение.

Они добрались до кафе, когда там уже было накурено и голоса вязли в дыму; отдельно расслышанное слово царапало слух почти болезненно, как бывает, когда засыпаешь в вагоне под общее бормотание и вдруг кто-то, увлекшись, выкрикнет пронзительно: «Валенки!», или «Упала!», или еще что-нибудь совершенно бессвязное… Царапнет по нервам, точно ножом по тарелке, — и снова проваливаешься в нездоровую дрему.

Приток свежих сил несколько взбодрил кафе, на минуту разговор поутих, затем группки перегруппировались; часть народу снова сомкнулась стаканами и лбами, часть — пересела за столик к Сергею с компанией. Мглистый дым плыл по ярко освещенному залу, отражаясь в чисто отмытых зеркалах, множась в них и затемняя помещение.

Болевич не то чтобы насторожился при виде новых персонажей, ворвавшихся в разговор и тотчас увлекших в свой вихрь Эфрона; но собрался, ушел в себя. Впрочем, тем немного было дела до незнакомцев. Было очевидно, что изо дня в день они сходятся здесь и повторяют одно и то же, словно вызывают джинна, могущего превратить желаемое в весьма сомнительную действительность.

— Россия — особый континент! — тонули в дыму жеваные-пережеваные слова. — Россия — не Европа, не Азия, но — Евразия… Ее пути…

— Для понимания картины в целом необходимо признать органичность русской революции, — сказал Эфрон. Он был еще не слишком пьян, разве что взвинчен происходящим, и язык у него слегка заплетался. — Признать сегодняшний день в СССР — русским днем. Русским! А не каким-то провалом между двумя историческими этапами…

— Э-э… — язвительно протянул юноша, до глаз заросший бородой; он был похож на герцога, переодетого кучером и играющего при том свою роль весьма неумело. — Стало быть, вы так изображаете, что и Ленин — не кровавый карлик, но целая русская эпоха? Так вас следует понимать?

— Ленин — такая же часть евразийской истории, как и Петр Великий, как и Чингисхан, если хотите… — На щеках Эфрона заплясали красные пятна, и Цветаева смотрела на него с тревогой: ее не столько волновал разговор, слышанный ею многократно, сколько эти пятна — у Сергея были плохие легкие.

Вера почувствовала, что ее раздражает эта Маринина озабоченность здоровьем Эфрона. Марина всегда была озабочена чьим-то здоровьем. Она тряслась за детей, она хлопотала над мужем, как над маленьким. Она водила его на веревочке. Она была литератором — ну и Сережа стал литератором. Она писала статейки о революции — ну и он написал одну-две.

А потом Сережа взбунтовался. Захотел своих путей. И разумеется, нашел себе новых вожатых — основателей Евразийского общества. Прелестно. Теперь он вовсю занимался политикой, а Марина отстраненно пожимала плечами, писала стихи о деревьях и беспокоилась о его здоровье.

Но больше всего Веру раздражало не то даже, что Марина не приняла Сережиного увлечения политикой и евразийским движением всерьез, а то, что Сергей как будто совершенно не обращал внимания на то, что Марина не принимает его всерьез. Кипятился при ней, высказывался. Давал ей повод безразлично стряхивать пепел на дешевый, взбитый ногами ковер, поводить глазами вслед за проплывающим сизым дымным облаком и тоном небожителя вставлять коротенькие реплики.

Вот и сейчас.

— О! Даже Ленин? — Белая колбасина пепла сама обваливается с Марининой папиросы.

— Да! И Сталин!

— А… — коротко уронила Марина и грустно посмотрела куда-то вбок, где смутно знакомые полупоэты-полутаксисты о чем-то жарко и согласно спорили, сталкиваясь лбами.

— Мы допустили ошибку, — продолжал Эфрон. — Добровольческое движение было насыщено в первую очередь не политической, а этической идеей. В этом заключалась слабость…

— Добровольчество — это добрая воля к смерти, — тихо произнесла Марина. Тихо и грустно.

Вере было скучно, она наблюдала за Болевичем и, когда замечала в его глазах проблеск интереса, испытывала странную, волнующую ревность. «Неужели ему это занимательно? — думала она, шевеля плечом под накидкой, скрывшей и бриллианты, и сверкание молодой кожи. — Это, а не я? Не Париж? Невозможно…»

Слово «смерть», неотразимое прежде, сейчас повисло в воздухе и растаяло, никем не узнанное, бесполезное. Деревья бы поняли, у деревьев — жесты надгробий…

— Отвергая большевиков, — говорил между тем Эфрон, по-детски, некрасиво увлекаясь, — мы, евразийцы, всегда должны быть признательны им за то, что они привели в движение русские массы, освободив Россию от европеизированной элиты.

— Я так понимаю — от нас с вами? — осведомился бородатый юноша. Он взял давно лежавший на тарелке с окурками засохший бутерброд и съел.

Выпивка здесь подавалась в изобилии, а закуска стоила дорого, поэтому все курили и дурели как-то очень странно, не по-московски (под жирные щи) и не по-парижски (элегантно), а по-интеллигентски, то есть — безобразно.

«Слова „Россия“, „свобода“, „смерть“ и еще некоторые, вероятно, не должны срываться с мокрых губ», — подумала Вера. Она встретилась глазами с Мариной, всего на миг, и прочитала там ту же мысль. Почему-то это смутило Веру, и она поскорее отвела взгляд. Хорошо, что Болевич явно думал о чем-то другом, и она преисполнилась благодарностью к нему за это.

— Вы уже бывали в Париже? — шепнула ему Вера, наклонившись к самому уху своего собеседника.

— Нет, я здесь впервые. — Опять этот спокойный, успокаивающий голос. Захватывающий в полную свою власть. И обманчиво-милая картавинка, как будто обещание полной безопасности.

Обман и опасность — вот что улавливала Вера, улавливала всеми фибрами своей хорошо натренированной души. Это пьянило ее.

— Давайте незаметно уйдем, — прошептала она, делая «страшные» глаза. — Я покажу вам ночной Париж.

— Незаметно? — Он чуть шевельнул плечом в сомнении. — Вряд ли получится…

— Получится, — Вера обретала уверенность с каждым мгновением. — Сейчас Эфрон сцепится с бородатым — как там его? забыла… никогда не знала… — Святополк-Мирский начнет их разнимать, а Марина будет сидеть с лицом сфинкса и даже пальцем не шевельнет, чтобы вмешаться.

При упоминании Марины Болевич вдруг глянул в ее сторону и как-то непонятно сжался; это длилось лишь миг, причем Цветаева никак не показала, что видит.

— …и вы не любите Россию, Эфрон! — раздался в этот момент громкий выкрик.

— Я? — Сергей вскочил. Светлые глаза его сияли лучисто, пятна поползли со щек на шею. — А вы ее не знаете! Не знали и знать не хотите!

— Да я, между прочим, у Перекопа!.. — начал бородатый и задохнулся.

Марина холодно смотрела на него. Она писала поэму о Перекопе и глубоко страдала, оттого что сам «перекопец» к этому охладел.

Евразийцы не довольствовались философствованием о мессианском предназначении России, как можно было надеяться поначалу. Часть из них не захотела оставаться на позициях чистой теории и искала теперь путей политического действия. В сферу их интересов входило не только историческое прошлое России, но — главным образом — ее настоящее. Сперва они находили живое и привлекательное в советской литературе, а после — и в отдельных явлениях советской жизни.

— Сережа, — тихо проговорила Марина, — ваше стремление к приятию России вместе со Сталиным означает переступить через Добровольчество, больше того — через могилу Добровольческой армии…

— Довольно! Могил! Довольно! — крикнул Сергей в запале, глядя, однако, не на Марину, а на своего оппонента. — Вы у Перекопа? Что же вы там и не остались? Нет, вы не знаете России!

— Я?!

— Господа!.. — вмешался Святополк-Мирский.

— Идем! — жарко шепнула Вера Болевичу.

Он взял ее за руку и быстро увлек к выходу. Табачный дым сомкнулся у них за спиной, точно театральный занавес, отделивший зрительный зал от сцены, и они очутились в прохладных, ярко освещенных кулисах — посреди ночного Парижа: самодостаточное великолепие любимчика растленной Европы.

* * *

Они бродили всю ночь, почти все время молча. Около часу ночи вдруг донеслась русская речь, из раскрытой двери вырвались широкие желтые лучи и вслед за ними, точно спасаясь от них бегством, вывалились какие-то люди, причем один из них страдальчески матерился и кричал:

— Ах, какой хам… хам…

Такого глубокого отчаяния ни Вера, ни Болевич давно не слышали в человеческом голосе — разве что в вое запертой на весь день в доме собаки.

Второй человек выбрался из помещения вслед за первым, и несколько минут они сосредоточенно и бесцельно боролись. Первый зачем-то рвал на нем ворот рубахи. Рубаха была хорошая, ворот не рвался, и человек все твердил:

— Ах, какой хам…

Внезапно, как по команде, из заведения высыпала толпа пьяного народа: какие-то разгоряченные женщины с покрасневшими спинами — желтые лучи придавали их коже странный оттенок, несколько хохочущих мужчин, на ходу дожевывающих и что-то договаривающих, а один размахивал руками, кричал: «Люблю русскую речь» — и лез ко всем без разбору целоваться…

Вера с Болевичем, скрытые тьмой, стояли на противоположной стороне улицы. Желтые лучи не достигали их, иссякая где-то на середине мостовой. Затем все вдруг исчезло, растворилось во тьме: дверь заведения закрыли, действующие лица замолчали и нехотя разбрелись.

— Что, все русские в Париже так спиваются? — тихо спросил Болевич.

Вера покачала головой, зная, что он уловит ее жест в темноте.

— Такие, как Бунин или Цветаева, — разумеется нет. Другие… — Она пожала плечами. — Непризнанные гении… Монпарнэ.

— Кто? — не понял он.

— Монпарнэ. Так французы называют завсегдатаев Монпарнаса. Они проводят в кафе дни и ночи напролет. Здесь за кофе-кремом за двадцать сантимов можно просидеть целые сутки, и никто не побеспокоит платежом. Так они и сидят, ожидая, пока не подвернется кто-нибудь, кто за них заплатит…

— Да, — уронил Болевич, — как интересно… Париж совсем не похож на Берлин.

— Вы долго пробудете в Париже? — Вера искоса глянула на него, почти не надеясь услышать внятный ответ.

Никто не знает, насколько он задержится в Париже. Приезжают на две недели, а остаются насовсем. Приезжают насовсем, но случается нечто — и Париж выталкивает нежелательного человека, точно пробку из горла взорвавшейся бутылки. Марина с Сережей, например, приехали на десять дней — устраивать поэтический вечер Марины. С тех пор прошло уже почти десять лет…

Болевич так и сказал:

— Многое зависит от того, смогу ли я здесь найти работу.

— И какую работу вы здесь ищете?

— Я журналист.

Вера вздохнула:

— В таком случае плохи ваши дела. Здесь все русские — литераторы. Все пишут, все журналисты, даже Марина.

Болевич чуть замялся, а затем сделал признание:

— Эфрон обещал поговорить обо мне с главным редактором их журнала. С Сувчинским.

— А! — вырвалось у Веры. — Считайте, что вы там уже работаете.

Болевич чуть замедлил шаг:

— Вы полагаете, Эфрон имеет такое влияние на Сувчинского?

— Не Эфрон, — фыркнула Вера. — Я. Он мой муж.

Мгновенный холодок отчуждения пробежал между нею и Болевичем, но она и ожидала этого. Он остановился, выпустил ее руку, а затем взял ее под руку заново, совершенно иначе — любезно.

— Возьму на себя смелость обратить ваше внимание на то, что уже поздно, — осторожно проговорил он.

Она быстро глянула на него, искоса, как птица. Он уже ловил на себе эти взгляды.

— Да, — сказала Вера. — Уже поздно. Идемте же. Я обычно шатаюсь по Парижу до утра. Моя жизнь начинается в полночь…

— И как относится к этому господин главный редактор? — Голос Болевича зазвучал менее сдержанно: он явно успокаивался после краткого шока, вызванного Вериным сообщением.

— Господин главный редактор — мудрый человек. Он понимает, что держать птицу взаперти — бессмысленное занятие. Лучше уж сразу предоставить ей свободу..

Каблучки Веры деликатно цокали по мостовой. Очаровательный ночной звук, от которого на миг просыпаются томящиеся за ставнями бюргеры, потомки славных парижан. Воображение рисует походку идущей сквозь ночь женщины. Узкие бедра, изящные лодыжки, дерзкое выражение на кукольном личике. Независима — и крайне зависима, сильна, как черт, — и слаба, как ангел. Прелестное, сотканное из противоречий создание в дорогом вечернем туалете. Кем должен быть ее спутник, если она такова? Какой опасности он подвергается рядом с подобной женщиной? Ах, как хорошо лежать в постели рядом с надежной, пахнущей домашними коржами Мадлен и, мимолетно возмечтав о прекрасной незнакомке, вновь погрузиться в дрему подушек и покрывал…

Легкий стук каблучков удаляется, приглушенные голоса затихают вдали. На фоне розовой парижской зари горят ядовитые желтые фонари. Наступает новое утро.

Глава третья

— Болевич? — Петр Сувчинский, холеный сорокалетний мужчина с вежливой бородкой, аккуратно поставил кофе на поднос.

Вера, сварив кофе, вновь утонула в постели. Полузакрыв глаза, она вся предалась знакомому уюту супружеской спальни. На полу валялась корректура:

«…Фашистские государства покупали свое могущество возвращением к доистории, то есть к этапу приказания и подчинения. Да, внешне эти государства гораздо симметричнее и архитектурно законченнее, и это не есть деспотия, а свободный отказ индивидуума от индивидуальности, радость войти в ряды и больше не быть одинокой личностью. Гибель их будет мгновенна, ибо они не состоят из личностей и, следственно, подвержены массовому паническому геройству и панической подлости.

В сущности, фашизм и коммунизм есть возвращение России и Германии к природе…»

Рядом с листками, исчерканными каббалистикой корректорских знаков, упала с постели женская рука: тонкие белые пальцы, полоска золотого ажурного кольца, розовые ногти. Шелковый рукав домашнего платья, непорочно сонная полураскрытая ладонь.

Петр поправил руку жены, уложил обратно на постель.

— Ты только вчера познакомилась с Болевичем?

— Да, на вечере у Плевицкой, и после, с Эфроном и Мариной… и Святополк-Мирским, разумеется… — подтвердила Вера. Покой был для нее сейчас наивысшим наслаждением, и особенно — прикосновение прохладного шелка к коже.

— Где-то я слышал это имя… Болевич… — Сувчинский выглядел чуть озабоченным. Самой озабоченной на его лице сделалась каштановая, тщательно подстриженная бородка: она собралась в кучку и задвигалась. — Нет, не вспоминаю… А ты уверена, дорогая, что он — способный журналист?

— Абсолютно, — выдохнула Вера.

— Так ведь ты с ним только-только познакомилась и уже так уверена… Кто-нибудь еще его знает?

— Эфрон. — Вера потянулась, деликатно зевнула. — Болевич — его фронтовой товарищ. Так он сказал. Сережа нас и познакомил.

Неожиданно Сувчинский просиял:

— Вспомнил!

Вера смотрела на мужа с легкой усмешкой. Самую большую радость Сувчинскому доставляла упорядоченность: фактов, слов, бумаг — всего. Он всегда сам просматривал корректуру, и не потому, что болел за дело, как он утверждал среди своих сотрудников, а просто потому, что обожал корректорские знаки. Они были хранителями самого великого в мире порядка — порядка букв. Ни одна вещь не существует в полной мере, если для нее не найден письменный эквивалент. Например, деревья начали существовать в полной мере только после того, как Марина облекла их в стихи.

И вот сейчас Сувчинский был счастлив просто потому, что нашел для Болевича соответствующую ячейку в памяти.

— Разумеется вспомнил. Как его зовут? Александр?

— Да, — безразличным тоном отозвалась Вера.

— В двадцать третьем вся русская Прага говорила о бурном романе Марины с близким другом ее мужа. С этим самым Болевичем. Ты не слышала?

Вера покачала головой и застыла, отвернувшись, но Сувчинский этого не заметил. Он продолжал говорить:

— Она ничего не скрывала. Встречалась с ним практически открыто. Эфрон, кажется, предлагал разъехаться: она то соглашалась, то вдруг бросалась Эфрону на грудь, всё прилюдно… Потом он ее бросил.

— Кто? — глухо спросила Вера.

— Болевич.

— Болевич бросил Марину?!

— Вера, я только что это сказал! — в тоне Сувчинского послышалось раздражение. — Да, Болевич бросил Марину. Потому что выносить Марину может только Эфрон. У Эфрона уже корка наросла на душу, Марине не продолбить. Она ведь ужасна!

— Она гений, — сказала Вера, повторяя «расхожее слово», которое ничего ровным счетом не значило.

Но Сувчинский заволновался: еще бы! Речь шла о слове, об определении, о ярлычке!

— Да, Марина — гений, но это и делает ее ужасной! Хорошо потомкам: они будут иметь Цветаеву в чистом виде… — На миг в опасной близости от холеной бородки выступила — и тотчас пропала — слюнка: Сувчинский представил себе аккуратное, без опечаток, собрание сочинений Марины — без самой Марины, без ее мучительных всхлипов и ярких, ненавидящих бликов в зеленых глазах (небось такими же зелеными эти глаза делаются у нее только в минуты любви — да вот еще в редакции, где ей дают добрые советы).

— А нам приходится иметь дело с Мариной в ее целокупности, — продолжал Сувчинский.

— И это неудобно, — заключила Вера, зевая. — Но что же Болевич?

— А… Но я ведь уже сказал тебе, Верочка: он ее бросил. Ничего удивительного. Удивительно другое: что она так страстно увлеклась им! Впрочем, и это можно понять. Он слыл соблазнителем, Казановой, авантюристом; она и клюнула…

Вера поморщилась:

— Как Марина могла «клюнуть» — да еще на такой пошлый наборчик?

Сувчинский пожал плечами:

— Какое это имеет значение, если он, как ты говоришь, даровитый журналист…

Вера молча смотрела в потолок. Соблазнитель, «пошлый наборчик»… Обаяние «амплуа»: первый любовник житейской сцены. Наверняка не обременен какими-либо психологическими (и иными) глубинами. Баловень женщин, баловень судьбы, всякие там бегства из плена, белые-красные-белые, все случайно, везде авантюра. Чем он берет женщин? Лукавой усмешкой, которая как будто предназначена одной тебе — минуя всех прочих, и не только тех, кто рядом, но совершенно не нужен, но и прочих, оставшихся во всей остальной вселенной?

Вера чуть покачала головой, отвечая собственным мыслям. Нет, «наборчик» вовсе не пошлый, а вполне даже подходящий. Другое дело, что Болевич — не для Марины.

…Она потому и повелась на него, что он был в ее жизни первым обыкновенным человеком!

Вера едва не подскочила на постели, сделав это простое открытие.

До сих пор Марина встречала только необыкновенных мужчин. Мужчин, которые позволяли ей фантазировать, мужчин-поэтов (пишущих ей письма издалека), мужчин-офицеров (рано погибших). Ну и еще Эфрон. В своем роде необыкновенная личность (впрочем, Веру Эфрон интересовал сейчас мало).

А Болевич — обыкновенный мужчина. Ласковый в постели — это наверняка. Но — без вывертов, без непременного мучительства, без отвратительной манеры до рассвета терзать истомленную плоть любовницы беседами о судьбах России…

Великая новость для Марины!

«Он не для тебя, он — для меня, — подумала Вера. — Я обыкновенная, как и он. Я, а не ты».

Сувчинский увлеченно продолжал:

— Разумеется, все закончилось ужасно — для Марины. Болевич куда-то уехал, а Эфрон остался при обезумевшей жене. Впрочем, она быстро написала две поэмы… Погоди-ка, вспомню…

Тропою овечьей —

Спуск. Города гам.

Три девки навстречу

Смеются. Слезам

Смеются, — всем полднем

Недр, гребнем морским!

Смеются!

— недолжным.

Позорным, мужским

Слезам твоим, видным

Сквозь дождь — в два рубца!

И в этот миг Вера влюбилась в Болевича. В этот самый миг. Потому что — она знала — Марина всегда предельно точна, в любой детали, в любой фантазии: если она сказала, что в миг расставания с нею у Болевича были слезы — значит, слезы действительно были. Он, соблазнитель, Казанова, — он плакал. Плакал, бросая ненужную любовницу. И она, встав с земли, в которую решила не уходить до срока, побрела домой, к мужу. И там, сварив обед, уселась за стол — писать. И записала — все. Даже эти слезы.

Послание — другой женщине. Болевич плакал.

Теплая волна стукнула в грудь Веры, оживляя ее. Она села в постели и сказала:

— Значит, Эфрон знал об их романе?

— Разумеется. Он очень страдал… Предлагал Марине разойтись.

— Ты это уже говорил.

— Да? Ну, в любом случае Марина осталась с Эфроном.

— Не понимаю… — сказала Вера (на самом деле понимая — все). — И после всего этого они снова дружны. Эфрон представил Болевича как своего друга. Не понимаю…

Счастье понимания разливалось в ее груди, заставляло сиять глаза.

— Ты удивительно хороша сегодня, Верочка, — сказал ей муж, целуя ее перед тем, как уйти одеваться для службы.

* * *

Вера назначила Болевичу встречу в Булонском лесу и, чтобы скоротать время, отправилась в кафе — завтракать со Святополк-Мирским. Этот милый, умный человек нравился ей: он и забавлял ее, и немного раздражал нервы. Вера была с ним «безжалостна», хотя никогда не пользовалась его бескорыстным обожанием в своих целях.

Да, Святополк-Мирский был именно то, что требовалось для сегодняшнего свидания с Болевичем. Он был способен привести Веру в правильное расположение духа перед встречей с «пражским Казановой». Она сидела в кафе, позволяя Парижу течь мимо себя, и трамваи, залихватски гремящие на поворотах, казались ей сегодня особенно трогательными, сродни голенастым парижским девицам на высоченном каблуке; говорят, француженки изящны от природы, но это неправда. Самые изящные француженки — русские, а из русских самая элегантная — полька Матильда Кшесинская. Таков парадокс, над которым стоит задуматься. Возможно, в нем-то и кроется одна из разгадок великой евразийской тайны.

Посмеиваясь, Вера пила кофе, заказанный для нее Святополк-Мирским. Она любила кофе в кафе; дома она готовила его лишь для мужа, но не для себя.

Святополк-Мирский что-то говорил. Вера почти не слушала, только время от времени кивала и вставляла ничего не значащие замечания. Ей нравились мужчины, которые не требовали от нее непременного и деятельного участия во всех их идеях. Со Святополк-Мирским можно было полдня просидеть в грезах о собственном, потаенном, погружаясь в уютное журчание его интеллигентного голоса (о чем он журчал? о России? о евразийской идее? о ценах на молоко?). И неизменно после такого вечера, целуя Вере руку, он говорил: «Ах, Вера, как с вами всегда интересно!» Ну не прелесть ли что за человек?

— …Если бы вы знали, — расслышала она, — как мне хочется задушить, уничтожить, вычеркнуть эти годы, прожитые в Париже!

Вера красиво изогнула темно-русую бровь. На ее собеседника это подействовало магнетически, он уставился на бровь и судорожно вздохнул.

— До чего меня изводят — эти проклятые годы… — продолжал он страстно. — Тянутся, тянутся… И конца им не видно.

Святополк-Мирский обладал еще одной привлекательной, с точки зрения Веры, чертой: он умел жаловаться, не становясь при этом жалким. И сочувствия не требовал. И не ждал никаких советов. Просто говорил и говорил — и такие простые, такие благородные интонации!

С чем бы его сравнить? (Вера задумалась, возвела глаза к ослепительному облаку, с которым солнце вступило в сложные, наподобие танго, отношения.) С ионической колонной? С кушеткой в стиле ампир — только белое и золотое? А если с цветком — то с каким? Возможно, подошел бы тюльпан…

— О, если бы только возможно оказаться в России одним мановением! — продолжал между тем Святополк-Мирский.

— Я тоже не самая страстная поклонница красот Парижа. — небрежно отозвалась Вера, больше из благодарности к князю за его изысканность и простоту, нежели из желания продолжать разговор. — Но я чувствую здесь бешеную жажду жизни, и эта жизнь проносится мимо меня… — Она махнула рукой, показывая на трамвай, на каштаны, на двух девочек в белых носочках и туфельках с пуговками, что бежали по круглым камушкам булыжной мостовой, в дождь разноцветной, а в сухие сезоны серой. — Кстати, — совсем некстати добавила Вера, — как вам показался этот Болевич?

Святополк-Мирский, вырванный из обычного течения разговора, поперхнулся коньяком:

— Кто?!

— Тот молодой человек, с которым нас вчера познакомил Эфрон.

— А, этот… — Святополк-Мирский увял: очевидно, тема Болевича была для него совершенно не занимательна. — Вы так быстро его от нас похитили, что я даже не успел разглядеть толком…

— Представляете, когда-то его любила Марина. Сильно любила, вся Прага знала. Русская Прага, разумеется.

— По-моему, вы в него влюбились! — сказал Святополк-Мирский, ожидая опровержения.

— Вы же знаете, — сказала Вера равнодушно, — я люблю только моего Сувчинского.

Она допила кофе, поставила чашку.

— Мне пора.

— Опять оставляете меня одного? — капризно спросил он.

— Я уже опаздываю… С вами ваш коньяк.

Она наклонилась, легонько прикоснулась губами к его мягким волосам, упорхнула. Свежий запах духов упорхнул вслед за нею. Теперь парижская жизнь текла мимо одного Святополк-Мирского: Вера доверчиво погрузилась в ее волны и уплыла по направлению к Булонскому лесу.

* * *

Гроза дразняще надвигалась, но никак не желала разразиться. Ожидание грозы всегда странно волновало Веру — оно было сродни ожиданию физической близости, когда делаешь вид, будто читаешь в спальне, а вместо того прислушиваешься к происходящему в квартире: чиркнула спичка — закурил… хлопнула рама — закрыл окно после того, как выбросил окурок… пошел в ванную… сейчас войдет?.. нет, еще пошуршал зачем-то газетой: убила бы за эту газету! И наконец, шаги томительно затихли перед дверью. Сейчас.

Сейчас. Тучи собирались не спеша, как будто их зазвали на торжественный бал. Вечереющий свет, пропущенный сквозь сытные темные облака, становился ярче электрического. Нестерпимо белые статуи на фоне очень темной листвы выглядели непристойно: разверстое тело, заранее подставленное любой ласке, поцелую любого рта.

Вера сидела на скамье перед клумбой с тюльпанами. Как на грех! Изысканные тюльпаны напоминали ей, после краткого свидания в кафе, о Святополк-Мирском. У них был печальный, чуть укоризненный вид. Она слышала, как они соприкасаются тугими лепестками. Чрезмерный предгрозовой свет даже их сделал нестерпимо-яркими, но они, в отличие от статуй, не утратили своего аристократического облика.

Вера сама себе казалась страшно маленькой. Перед грозой небо увеличивается, а все, что под небом, — уменьшается. Необъяснимый закон природы.

Который, впрочем, тотчас перестал ее занимать, едва лишь в аллее показался человек. Сразу и небо, и тюльпаны, и неприличные статуи стали неинтересны Вере: она поднялась и повернулась к идущему лицом. Он приближался не спеша, без суеты, и в то же время стремительно: легкая походка, разлетающийся плащ. Она залюбовалась, улыбка задрожала в углах ее рта… и вдруг разочарование кольнуло ее в самое сердце: не тот.

И сразу обидевшись на этого в общем милого человека за то, что он был «не тот», Вера уселась обратно и отвернулась.

Мужчина приблизился, огляделся по сторонам, затем, достав карманные часы, сел рядом с Верой.

— Позвольте? — проговорил он по-французски.

Она кивнула и тотчас отрывисто спросила:

— Который час?

Он с готовностью щелкнул крышкой часов.

— Десять минут шестого.

— Спасибо.

«Опаздывает! Опаздывает уже на десять минут!»

— Не за что.

Незнакомец спрятал часы в карман жилета и замер, повернув голову. Вера видела только край его впалой щеки и ухо — странной заостренной формы. Это ухо слегка шевелилось, отчего сильно заметен был тонкий розоватый хрящ. Все в целом раздражало Веру. Ей не нравилось, что незнакомец вперился взором в эту аллею. Оттуда должен был показаться Болевич. Вот-вот. Вот сейчас… Сию минуту…

А между тем Болевича все не было и не было. Это совместное ожидание рядом с незнакомцем приобретало оттенок глупого фарса. Вера злилась. Еще немного — и ей придется, чтобы это не выглядело совсем уж несуразным, — вступить в светскую беседу с неизвестным мужчиной. Он и сам, кажется, осознает эту неизбежность. Вера вдруг испытала к нему слабую благодарность: он оттягивал этот миг, как только умел. Но скоро воспоследует неотвратимое: «Одинокая барышня в Булонском лесу всегда таит в себе нечто загадочное». — «Ничего загадочного, мосье, просто я жду друга, а он недавно в Париже — должно быть, заблудился». — «О, перепутал аллеи! Это бывает:..» (Тягостная для обоих пауза.) «Не могу ли я пока составить вам компанию?» — «Увы, за неимением лучшего…» — И натянутый смех.

Налетел первый холодный порыв ветра. С тихим скрипом тюльпаны пригнулись, соприкоснулись тугими налитыми щечками. Трава тихо, тревожно прошумела, и приглушенным гулом отозвались голоса деревьев. Ветер вел шершавой ладонью против шерсти пышной листвы: в гуле веток Вере почудились недовольство и даже угроза.

И тут ветер наконец мазнул по головам людей. Оба — и незнакомец, и Вера — одинаково схватились за шляпы. Это сблизило их на несколько мгновений быстрее, чем следовало бы. Еще миг — и они переглянутся.

Ослепительная вспышка молнии предотвратила этот обмен взглядами. Вера зажмурилась, гром сотряс небеса, раскатившись и рассыпавшись по земле затихающими раскатами. Ветер пролетел торжествующе, и его холодная пощечина заставила Веру поднять ресницы.

Все. Пора знакомиться.

Она повернулась к незнакомцу, чтобы посетовать на «погоду», но он, кажется, решил начать первым. И начал не лучшим образом: он придвинулся ближе и попытался ее обнять. Так, во всяком случае, она это ощутила.

— Но, мосье… — начала Вера и осеклась.

Безмолвный, как тюфяк, мужчина валился на нее; глаза его были широко и бессмысленно распахнуты, в зрачках преувеличенно четко отражались тюльпаны, а во лбу, среди неряшливых морщин, виднелось аккуратное красное отверстие. Красная растрепанная нитка свешивалась из него.

Несколько секунд Вера смотрела на мужчину, не в силах стряхнуть оцепенение. Затем вскочила и бросилась бежать. В тот же миг, словно он только и ожидал, чтобы Вера поднялась со скамейки, хлынул дождь. Он настиг Веру в одно мгновение, и она промокла до нитки прежде, чем поняла, что происходит. Ослепнув от ужаса, от гнева, от несправедливости, она мчалась по аллее, и эти несколько мгновений не было на земле человека более одинокого и более страшно обманутого.

Затем все оборвалось — в единый миг. Ее подхватили крепкие теплые руки, низкий уверенный голос произнес:

— Извините за опоздание, Вера… Я заблудился, перепутал аллеи — так глупо…

Вера не отвечала. Ее била нервная дрожь. Она слышала, как постукивают ее зубы, и думала: «Надо бы это прекратить, а то он примет меня за истеричку», но никак не могла остановиться.

— Простите же меня, — повторил Болевич. — Вы совсем промокли — и все по моей вине. Вот, возьмите зонтик. Сейчас пойдем согреемся. Назовите только место, и я…

— Там… — выговорила Вера, кося глазами в попытке указать — где. — Там… Убили человека. Только что. У клумбы, на скамейке…

Она сделала несколько быстрых, лихорадочных взмахов, указывая себе за спину.

— Где тюльпаны — там…

Болевич спокойно отстранил ее, вынырнул из-под зонтика, всмотрелся в сплошную пелену дождя.

— Где?

Она дернулась, но он положил теплую руку на ее ледяное запястье.

— Подождите здесь. Я сейчас вернусь.

Дождь поглотил его фигуру. Все расплылось и размазалось. Капли лупили по зонту, и Вере вдруг почудилось, будто она сидит на чердаке и пытается разобрать старые письма с выцветшими тонкими буквами. Как когда-то, в детстве, когда она еще еле-еле умела читать. Ей все казалось тогда, что она сейчас все поймет. Письма были написаны по-французски, и некоторые буквы Вера действительно понимала: «а», «е»… но ни одного слова, естественно, так и не прочла.

Потом воспоминание злило, остался только назойливый дождь. Он перестал быть новостью, сделался докучливым, как гость, повторяющий одни и те же «забавные» истории по второму и третьему разу.

Вера очнулась.

— Болевич! — крикнула она, обращаясь к слепой пелене. — Подождите! Я с вами! Я боюсь одна!

Она побежала назад, к скамейке, которую недавно покинула. Вода расплескивалась под ее шагами, каблуки увязали, юбка липла к коленям.

— Болевич!

Она догнала его, против ожиданий, довольно скоро. Он стоял возле клумбы и смотрел на скамейку. Вера подбежала к нему, схватила его за локоть, тяжело дыша, привалилась к его боку.

— Вот там…

— Где?

Он повернулся к ней, глянул в ее бледное лицо, вновь обернулся к скамейке.

Там никого не было.

Глава четвертая

Болевич привел Веру домой, насквозь вымокшую, заплаканную. Дождался, чтобы она открыла дверь. Постоял немного и без торопливости зашагал прочь по улице. Она повозилась в прихожей, избавляясь от туфель, а затем, словно очнувшись, выскочила в одних чулках на порог.

— Болевич! — закричала Вера, обращаясь к говорливой тьме дождя. — Болевич, постойте! Вернитесь!

Он помедлил, но вернулся. Зонтик, безупречное выражение лица, чуть лукавый и потому неотразимый взгляд.

— Вера Александровна… — начал он и замолчал.

— Какая-то мистика! Вы верите в мистику? — Она переступила с ноги на ногу.

На ступени уже натекла лужа, чулки хлюпнули. Болевич опустил глаза и увидел, как под чулками обрисовались длинные пальцы ног. Они нервно шевелились, поджимались, вновь распрямлялись. У него вдруг закружилась голова, и он быстро перевел взгляд ей в лицо.

— Он же был, был! — лихорадочно твердила Вера. — Я видела! Он начал падать на меня, мертвый!.. А потом исчез.

— Может быть, его унесли ангелы? — предположил Болевич. Теперь его голос звучал сухо, почти равнодушно.

— Вы мне не верите… — Вера махнула рукой и снова напряглась. — Но я же все видела, собственными глазами.

— И кто же в него стрелял? — поинтересовался Болевич.

— Откуда мне знать! — Она отрывисто передернула плечами. — Да я и выстрела не слышала. Гром… Вы же там были. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, он был уже мертв…

— У вас дома есть выпить? — деловито осведомился Болевич.

— Не знаю. Наверное. Вы хотите выпить?

— Нет, я хочу, чтобы вы чего-нибудь выпили. Покрепче, — пояснил он.

— Ой нет!.. — Вера сморщилась. — Не надо.

Он сделал шаг ей навстречу, поставил ногу на ступеньку.

— Послушайте меня, Вера, — негромко, успокаивающе говорил он, — вам это сейчас абсолютно необходимо. Когда на фронте в первый раз на моих глазах убили человека, я пришел в себя только после стакана водки. И кстати, совершенно не опьянел. Идемте. Я все сделаю.

Он втолкнул ее в дом, сложил зонтик и затворил за ними дверь.

Она переоделась в сухое, разбросав сырую одежду по всему дому. Болевич стоял у окна, смотрел на дождь. Его мало интересовало происходящее в комнатах. Он думал о чем-то, думал сосредоточенно и без спешки. От этого Вере становилось спокойней.

— Сувчинского сейчас нет, — говорила она, проходя у него за спиной босая, — а я так боюсь одна… Не хочу одна. Останьтесь. Будете меня развлекать — и успокаивать, хорошо?

— Выпейте коньяку, — велел он, поворачиваясь.

Властный, мягкий. Как подступающий сон: и невозможно не подчиниться, не провалиться, не грезить.

— Я совсем не пью, знаете? — сказала Вера, доставая из буфета бутылку. — А это правда, что коньяк пахнет клопами? Мне никто не хочет ответить, хотя я всех спрашиваю.

— О, — без тени улыбки отозвался Болевич, — в любом случае это очень холеные клопы, из офицерского вагона. Они обитают в бархатной обивке диванов и жалят генеральские задницы, а это — говядина наилучшего разбора.

— Слушайте, вы циник, — удивилась Вера.

— Разве?

— Да, и еще — большевик.

— Почему это?

— Потому что, как общеизвестно, у королев нет ног, а у генералов — задниц, или вы не монархист.

Он засмеялся:

— Пейте.

Морщась, она проглотила коньяк, отставила стакан лихим движением, но тут же принялась чихать и кашлять, как недовольная кошка, нюхнувшая не того, что надо. У Болевича умиленно задергались губы. Он наблюдал за Верой так, точно был при этой самой кошке преданной старой девой — выражение, на мужском лице почти немыслимое.

«Я его обожаю», — подумала Вера и протянула:

— Какая мерзость! Я один раз только прежде пробовала — мне было так плохо, так плохо, вы даже представить себе не можете, как плохо!

— Зато сейчас вам будет хорошо, — обещал он.

— Сейчас? — Вера прислушалась к себе, подумала немного. Алкоголь благодарно бродил по крови, перед глазами немного плыло. — Да, — признала Вера, — сейчас мне хорошо. Очень странно, что очень хорошо! Ой, — она размашисто покачнулась, — да я совсем… пья-ная!

«Старая дева» пропала; улыбка немного изменилась, но осталась: Болевич смотрел, как Вера, покачиваясь, движется к дивану.

— Я лягу… Вы не обидитесь? — пробормотала она.

— Разумеется нет.

Она плюхнулась на диван, туфли полетели с ног, точно только и ждали дозволения вспорхнуть и сгинуть в углу за буфетом. «Интересно, чем они там занимаются, когда их не видят? И кто из них мальчик, правый или левый?» — подумала Вера, радуясь собственному остроумию и в следующий миг — устыдившись очевидной, на уровне среднего класса гимназии, глупости подобной мысли.

Она подняла глаза. Так и есть: Болевич подошел и внимательно ее рассматривает.

— Садитесь рядом, — приказала Вера. — Садитесь. Рассказывайте!

Он улыбнулся и аккуратно присел в ногах у Веры так, чтобы не касаться ее. Она чуть пошевелилась, отодвигаясь, в надежде, что он подвинется ближе и все-таки дотронется. Но он остался неподвижным. Послушно сложил руки на коленях. Неотразим.

— Что же вам рассказать, Вера?

— Ах, ну что хотите… Что-нибудь интересное о себе…

Он глянул на нее искоса:

— Боюсь, в моей жизни немного нашлось бы интересного. Как у всех. Гимназия, университет. Потом — война.

Она быстро-быстро кивала подбородком.

— Ну да, ну да, это-то и есть самое интересное… Говорите! — приказала Вера и закрыла глаза. — Чему вы учились?

— В университете? Собственно, в нескольких: я учился в Варшаве и в Киеве… Сперва на математическом, а после на юридическом. Курса так и не кончил: началась война, из патриотических побуждений я добровольно пошел на военную службу.

Вера чуть поморщилась:

— Рассказываете, точно анкету заполняете. Сразу видно, что на юридическом учились. А я рекомендовала вас моему Сувчинскому как способного журналиста!

— Я способный… Знаете, Вера, одно время я даже был комендантом Одесского порта. Причем при красных. А под конец Гражданской войны угодил в плен к белым… Повстречал там добровольческого генерала Слащева. Затем — эмиграция, Прага, опять университет… Послушайте, неужели вам интересно?

— Отчасти. Я слушаю голос, — ответила Вера, не открывая глаз. И задала главный вопрос, провокационный: — Чем вы занимались в Праге?

— Я же сказал: опять университет. Юридические дисциплины. У меня даже есть диплом…

Вера погрозила ему пальцем.

— Я кое-что любопытное знаю о вашей жизни в Праге… У вас там был бурный… — Она оборвала себя и пролепетала, уже окончательно проваливаясь в сон: — Ой, все плывет… Марина… А вы где-то далеко-далеко, так все кружится…

— Я, пожалуй, пойду. — Болевич встал.

— Никуда вы не пойдете, — сонным голосом, почти не разжимая губ, произнесла Вера. — Поцелуйте меня. Немедленно.

Несколько секунд он разглядывал ее лицо, на котором боролись решимость и пьяная расслабленность. Он знал, что эти секунды ему простятся. Впрочем, их отпущено совсем немного, пять, от силы семь. Потом нужно будет на что-то решиться.

Он быстро наклонился и поцеловал ее в губы. А затем прилег рядом, обнял и смотрел, как она спит на его плече.

* * *

Развод с Сувчинским не занял много времени и совершенно не отнял сил. Все произошло цивилизованно, без надрыва и сожалений. Разумеется, при этом все остались друзьями.

Заводя роман с Болевичем, Вера не хотела обманывать Сувчинского. И не столько потому, что считала ложь чем-то недопустимым, сколько потому, что находила ее обременительной. Сувчинский, кажется, сумел оценить и это.

Вера перебралась на квартиру отца, благо тот покамест отсутствовал в Париже, и свидания ее с Болевичем сделались ежедневными.

До поры.

— Завтра он возвращается, — сообщила она своему любовнику в одно сонное утро.

— Кто? — не открывая глаз, спросил Болевич.

Он ощущал полную расслабленность. Ни с кем ему не было так хорошо, как с Верой. Она постоянно немного скучала, и, возможно, оттого казалось, будто она наблюдает за всеми, и в том числе за собой, немного со стороны. Она умела бывать и страстной, но никогда не становилась обременительной.

После ужасно долгой паузы Вера ответила:

— Мой отец приезжает. Завтра. И нам негде будет встречаться…

— Что-нибудь найдется, — легкомысленно пробормотал он.

Она приподнялась на локте, золотистый локон, еще не приклеенный на свое обычное место, свесился, щекоча его губы.

— А почему мы не можем встречаться у тебя?

— У меня? — Он открыл глаза, улыбнулся, поймал губами локон Веры. — В мою пропахшую луком гостиницу можно приглашать только проституток. Если я приведу туда порядочную женщину, консьерж скажет, что я веду себя неприлично.

— Отлично! Завтра играю роль проститутки, — сказала Вера. Она провела кончиками пальцев по его сонной щеке. — Что сейчас в Париже носят проститутки?

— Откуда я знаю?..

— Знаешь… — Она вздохнула. — Какой ты ненаблюдательный! Сегодня же иди и понаблюдай, а вечером расскажешь.

Ему тягостно было продолжать этот разговор, и телефонный звонок, оглушительно раздавшийся в пустой квартире, обрадовал его, точно визит посыльного с заказом.

Вера схватила трубку, закричала, наполовину свесившись с кровати:

— Алло! Слушаю!

Удивительно, как ей удается подолгу оставаться в немыслимых позах! Другая на ее месте давно бы упала, а ей даже удобно. Под тонкой рубашкой обрисовалась грудь, девически нахальная. Болевич потянулся и тронул ее поцелуем. Вера с легкой досадой отмахнулась.

— Нет, — неприятным резким голосом говорила она в телефон, — нет, это не его дочь. С вами говорит его секретарь, мадам Капитонова! Нет, его еще нет в Париже. Простите, с кем имею честь разговаривать?

Она морщила брови и делала сердитые глаза, чтобы не сбиваться с тона. Затем брови вдруг разошлись, лоб разгладился, и Вера протянула:

— А, это вы, полковник! Извините, не узнала. Это Вера. А я полагала, что вы уже в Москве и бросаете бомбы в комиссаров. — Короткий смешок, грудь колыхнулась. — Да не пугайтесь вы так: пол-Парижа осведомлено о вашем с отцом заговоре. Который это по счету? Кстати, пока вы плели интриги против Советов, большевики пустили новую гидростанцию. Представьте себе!

Она уселась удобнее, поставила телефон себе на живот, запустила свободную руку в волосы Болевича. В другой она держала трубку. Тонкие пальцы Веры бегали по черному телу трубки так, как если бы она играла на флейте.

— Ничего себе новость! Разумеется, я знаю, что вы не читаете советскую пропаганду. И не читайте себе на здоровье. Про гидростанцию написано в вашей любимой «Фигаро», кстати, а вовсе не в советских газетах. Что?..

Розовые коготки на миг впились в трубку, точно хотели ее поцарапать. Затем на лице Веры показалась ехидная улыбка. Она поставила телефон на пол.

— Обозвал большевичкой, — сообщила она Болевичу, кивая на телефон. — И это полковник! Чего же ожидать, в таком случае, от поручиков? Куда катится армия? С кем они намерены делать контрреволюцию? С этими золотопогонными таксистами?.. Смешно-с!

Последнее слово явно пародировало отсутствующего Гучкова.

— Зачем ты их дразнишь, Вера? — укоризненно произнес Болевич. Он потянулся к ней, но она отмахнулась:

— Зачем? Да чтобы позлить! Ты бы видел их лица! Какой скандал! Дочь бывшего главы Государственной Думы — и вдруг большевичка! Ужас!

— А как относится к этому твой отец? — полюбопытствовал Болевич.

— Положим, он не такой идиот, как остальные… Он-то понимает, что я просто развлекаюсь. Нужно ведь чем-то заняться в этом Париже, чтобы не умереть с тоски.

— Я знаю одно неплохое занятие, — сказал Болевич, и на сей раз она не стала отталкивать его рук.

* * *

Днем они расстались: Вера, помахивая сумочкой, отправилась по каким-то своим таинственным женским делам, в которые не посвящала никого, а Болевич — в приятном светлом костюме, походкой бездельника, — к одному кафе, где его уже ждали.

По отношению ко всем этим людям Болевич не испытывал никаких эмоций. Он даже не мог бы сказать, нравится ему тот или иной человек или не нравится; все они одинаково были ему безразличны. В его памяти хранилась картотека лиц: глаза, носы, бородки, бородавки, предпочтения в одежде. Память Болевича была так же опрятна и упорядочена, как корректуры Сувчинского. В этом они обладали несомненным сходством.

Мужчина лет сорока, внешне похожий на преуспевающего коммерсанта, сосредоточенно выдавливал каплю лимона на устрицу. Это занятие, казалось, полностью поглощало его.

Болевич уселся напротив, с подчеркнутой небрежностью закинул ногу на ногу, закурил. День обещал быть хорошим.

— Удивительные нынче облака, — заговорил Болевич.

Сидевший напротив человек мимолетно глянул на него и, не снизойдя вниманием до неба и «удивительных» облаков, бросил:

— Вот уж чего не переношу, так вот этого: «Ах, какое фантастическое облако! Ах, если нарисовать — не поверят!»

— Ну так буду молчать, — благодушно согласился Болевич.

Капля лимона пала куда ей было положено. Устрица, явив всю свою первобытную, невинную непристойность, исчезла в аккуратном рту, обрамленном аккуратной — и в то же время какой-то непроходимо русской — бородкой.

— Еще хуже, когда молчат, — буркнул человек. — Стало быть, брюхом что-то там переживает.

— Рейсс, вы ужасны, — сказал Болевич, смеясь.

Его визави — Игнатий Рейсс — был резидентом советской нелегальной разведки во Франции, чекист с девятнадцатого года, то есть — с семнадцатилетнего возраста. Кое-что Болевич о нем знал, кое о чем — догадывался. Порой Игнатий вызывал у него жалость. Особенно — когда Болевич задумывался о его юности, проведенной совершенно неподобающим образом: без женщин, без студенческих лет, без попоек, дуэлей, драк, бесцельного шатания с друзьями по пивным и после — по ночным улицам… Впрочем, жалость эта была скорее умозрительной, нежели деятельной: до глубины сердца Болевич не допускал почти ни одного чувства. Ближе всех подобралась к заветной цели, сама того не зная и уж точно ничего для этого не предпринимая, Вера Гучкова.

Игнатий сказал:

— Центр категорически против вашего предложения — использовать дочь Гучкова в операции по изъятию документов его организации.

Болевич весело приподнял бровь. «Организация», возглавляемая прекраснодушным Гучковым, не представляла ровным счетом никакой реальной опасности. Во всяком случае, не для Советов. Еще одна черта Рейсса и ему подобных была убийственная серьезность во всем, что они делали. Иногда Болевичу начинало казаться, что они только представляются такими серьезными, что еще немного — и они рассмеются… Но чуда не происходило. Рейсс, очевидно, по личному многолетнему опыту знал: абсурд творят с предельно мрачными лицами.

— Более того, — продолжал Рейсс, — вы должны немедленно прекратить всяческие контакты с Верой Гучковой. Ее просоветские взгляды, которые она публично демонстрирует, могут привлечь к вам нежелательное внимание.

Повисла пауза. Рейсс хладнокровно распахнул еще одну устрицу.

Болевич вспомнил историю об одной степной помещице, которую любовник вывез за границу. Оба покинули родные края впервые и решили заказать устрицы. Когда блюдо принесли, помещица покраснела. а ее возлюбленный громко воскликнул: «Глянь, Марья Степановна, на что оно похоже!» Марья Степановна только и могла что пробормотать: «Ну для чего же вслух-то говорить!..»

М-да. В том-то и дело. Вслух говорить совершенно незачем.

— Разумеется, я подчинюсь приказу, — спокойным тоном произнес Болевич. (Рейсс поднял голову и посмотрел на него ледяными глазами, как бы ощупывая все нутро собеседника: печень, почки, кишечник, сердце, легкие… в поисках души, которой все не находил.) — И все же мне кажется, — продолжал Болевич осторожно, — неразумно не использовать такой шанс. Я без труда могу проникнуть в архив организации Гучкова. Все бумаги хранятся у него на квартире.

Рейсс произнес с нескрываемой скукой:

— Данной операцией займутся другие товарищи. — Он стиснул лимон в кулаке. — Вы меня хорошо поняли?

Болевич кивнул.

— Превосходно. Теперь обсудим ближайшую вашу задачу. В Центре заинтересовались вашей информацией касательно Эфрона.

— Конкретней, — попросил Болевич.

Рейсс наградил его еще одним ледяным взглядом.

— Тот факт, что Эфрон оказался здесь руководителем «Союза возвращения на Родину». Весьма перспективно.

Болевич кивнул.

Сережа. Он много думал о своем друге. О том, как использовать его — для его же пользы. Болевичу нравилось немного играть с людьми. Управлять их поступками. внушать им те или иные намерения. Нравилось смотреть, как они делают ровно то, что от них ожидается. Сами, по доброй воле.

Марина считала, что Эфрон — ее Сережа — слишком чист и нерасчетлив для сложных и опасных дел. Болевич попросту находил его слабым. Но одно слабое место делало Эфрона по-настоящему сильным: слова «возвращение на Родину» были для него магическими. Он стремился служить России. Прежде он служил ей, воюя в Белой армии, теперь — работая в «Союзе возвращенцев». Он даже не сразу согласился получать там зарплату, ибо не мог брать деньги за то, в чем видел свой высокий долг. И это — при вопиющей нищете, в которой жила его семья.

Слеп и слаб. Хороший человек — вполне подходящий.

— Молодые люди воспринимают идею возвращения в СССР как нечто модное и в определенной мере забавное, — сказал Болевич. — Пропаганда — отнюдь не пустое занятие. Требуется быть твердоголовым Гучковым, чтобы не поддаваться. Те, кому не застит очи трехсотлетие Дома Романовых, воспринимают фильмы и книги из СССР вполне адекватно. На родине начинается новая жизнь, открываются новые возможности. Идет строительство. А в эмиграции молодые русские никому не нужны. Тяжело в двадцать, в тридцать лет ощущать себя отщепенцем.

— Что супруга Эфрона? — спросил Рейсс.

Было очевидно, что рассуждения Болевича интересовали его мало: он задавал вопросы в строгой очередности.

— Цветаева занимает двусмысленную позицию, — сказал Болевич. — Впрочем, в эмигрантских кругах у нее репутация отъявленной большевички. Хотя лично я склонен считать ее белой вороной в собственном семействе. С другой стороны, это обычная ее манера: сидеть с таким видом, будто все происходящее совершенно ее не касается. На самом деле она попросту очень близорука.

— Поясните, — прищурился Рейсс.

— Близорука, в прямом смысле. Плохо видит. И при том не носит очки.

— Возможно, это отражение истинной ее позиции, — сказал Рейсс.

— Простите? — Болевич изогнул бровь, как будто позабыв о том, что перед ним — не красивая женщина, а советский резидент.

Советский резидент на бровь никак не отреагировал.

— Цветаева, возможно, и не желает видеть происходящего вокруг. Она существует в собственном внутреннем мире, — сказал Игнатий Рейсс. — И это нам чрезвычайно на руку. Я надеюсь, что она не вмешается и не испортит дела. Эфрон должен начать работать на нас. Как вы намерены привлечь его к сотрудничеству?

Болевич пожал плечом.

— Запугать и запутать. Я предоставлю подробный отчет.

— Руководимая Эфроном организация может быть использована для борьбы с нашим главным противником — «Русским общевоинским союзом» во главе с генералом Миллером. Я сообщаю вам об этом для того, чтобы вы отдавали себе отчет в важности вербовки Эфрона.

Он встал и, не прощаясь, вышел. Болевич проводил его глазами. Он всегда так делал, когда расставался с Рейссом. И всегда происходило одно и то же: Рейсс мгновенно растворялся в толпе. Уловить точный миг полного исчезновения Игнатия Рейсса Болевичу так и не удалось.

* * *

Вера была в приподнятом настроении. Врач подтвердил ее подозрение: будет ребенок. Жизнь сразу сделалась какой-то странной, хотя казалось бы: многое ли изменится в Париже оттого, что там появится на свет еще одно существо, крикливое и красное? Вера улыбнулась, нахмурилась, снова улыбнулась. Не изменится ничего. Изменится все.

Вообще это будет, наверное, забавно (Вера закурила на ходу) — стать матерью.

Она попробовала вспомнить себя в образе девочки. Не получалось. Свои детские фотографии Вера не любила. Какая-то чужая надутая девчонка, глаза чрезмерно большие — кажутся накрашенными, что в столь юном возрасте совершенно неестественно. Белые платьица, в которых девочка тонет. Или, наоборот: из которых никак не может выродиться, подобно Афродите в морской пене.

Когда-то, очевидно, эти платьица умиляли. Особенно — жуткие банты через всю грудь.

Хотелось поскорее вырасти — вылупиться из скорлупы. Хотелось скорее стать похожей на куклу в красивых взрослых одеждах, получить право на взрослую прическу, на стрижку, на длинную папиросу в углу рта.

Теперь все это у Веры есть. И она чрезвычайно довольна — собой, своей внешностью, своим возрастом. Забавно: что в ней изменится после рождения ребенка?

Почему-то при слове «мать» на ум сразу пришла Марина. Болевич никогда о ней не говорил, но Вера и от других хорошо знала: мать из Марины — такая же ужасная, как жена, любовница, стряпуха, хозяйка. Сережа однажды, сияя светлыми (пустыми, без мысли) глазами, поведал — на срыве восторга: «Секрет Марининой стряпни — она бросает в кастрюлю все плоды, и земные, и небесные, и варит». Кажется, приблизительно тот же рецепт используют бездомные бродяги: соберут объедков пожирнее — и…

Веру передернуло. А Сережа сиял. Он действительно необыкновенный. Любит эту женщину. По-настоящему любит, глубоко, преданно.

Что до детей, то Вера довольствовалась обычными эмигрантскими сплетнями. Марина превратила старшую дочь Ариадну в прислугу, в няньку для боготворимого сына. Сыном восторгается непрерывно и назойливо. Того же требует от остальных. Выдавливает похвалу любой дурацкой выходке «великолепного Мура» из любой подвернувшейся под стальные материнские пальцы глотки. Бедный парень. Вырастет в подонка непременно.

Вера остановилась, бросила папиросу. Пытливо уставилась на себя в витрину пестренькой кондитерской. А с чего это ей пришло на ум сравнивать себя с Мариной? При чем тут, спрашивается, Марина?

Улыбка молодой женщины, отраженной в витрине под полосатым ситцевым навесом, была откровенной почти до бесстыдства. И, самое любопытное, что ей это шло.

Марина тут при том, что Марина — монстр, Марина — кошмарная мать. И сегодня Вере особенно хотелось убедить себя в этом.

Вера вызывающе вскинула голову, увенчанную пикантной шляпкой, отвернулась от кондитерской, быстро зашагала по улице. Постепенно вокруг становилось все менее нарядно. Шныряли странные личности, проплыло несколько господ в полосатых брюках — липкие взгляды в сторону Веры и полное разочарование в ответ на ее невидящий взор. На мутных окнах — цветы в крашеных ящичках, похожих на младенческие гробики. Ввысь по голой стене, как по скале, карабкаются ставни.

Неба почти нет, стиснуто крышами. Оттого и не нарядно в квартале.

Вера остановилась перед убогой гостиницей. Иронически пожала плечами. Какую иногда обитель избирает себе великая любовь — с ума можно сойти! Она вошла внутрь и очутилась в холле, где вопиюще пахло случайными свиданиями. Запах этот пропитывал здесь все: пыльные занавески, потертые плюшевые кресла, даже фикус в кадке, разросшийся наперекор природе.

Вера смешливо склонила голову набок, прислушалась. Этажи негромко, смиренно гудели. Бедность здесь не вопияла, она тихонько попискивала из щелей. Если вопиять, выселят, изгонят, спустят на пару кругов ниже по лестнице этого чистилища.

— Мадам, прошу прощения, — ожил в углу пыльный портье, — вы не мадам Гучкова?

Вера остановилась, удивленно перевела взгляд на него. Бесстрастное, длинное, лошадиное лицо. Все повидал, ничему не удивляется.

— Да, мосье, именно так, — подтвердила Вера.

Лошадиное лицо произнес:

— В таком случае мосье Болевич оставил для вас письмо.

— Письмо? — Удивление Веры росло. — Разве его нет в номере?

— Нет, мадам. Он покинул отель сегодня утром.

— Странно.

— Вот ваше письмо, мадам.

Длинный конверт появился на стойке. Лошадиное лицо не сделал ни одного лишнего движения.

Ему заплатили только за то, чтобы он узнал даму и передал ей послание. Ему не заплатили за то, чтобы он вставал и приближался к ней.

Вера быстро пересекла холл, взяла конверт кончиками пальцев, чтобы не коснуться случайно стойки. Ей не хотелось оставлять здесь ни единого следа. Лошадиное лицо не смотрел на нее больше. Она ушла из его жизни, проведя в ней в общей сложности не более пяти минут.

Свет на улице показался ярким, воздух с ощутимым привкусом помойки — свежим. Вера быстро шагала прочь, на ходу вскрывая конверт длинными ногтями. Ей не нравилось происходящее и хотелось поскорее покончить с этим.

«Дорогая, — какое холодное обращение, и без имени: почти равнодушное. — Обстоятельства вынуждают меня срочно уехать из Парижа в Бретань. Это произошло так неожиданно, что у меня не случилось даже времени проститься с тобою. Не знаю, когда увидимся снова. Каждый день нашей разлуки я буду думать о тебе, буду ждать нашей встре…»

Не дочитав, Вера выронила письмо. Она не обернулась, не остановилась. Листок упал и остался лежать на мостовой, где его затопчут, разорвут, подвергнут всем возможным поруганиям. Жалкий клочок бумаги и несколько жалких букв.

Он уехал в Бретань. К ней.

Вера остановилась внезапно и так резко, что подвернула каблук. Опять та же кондитерская, та же витрина. Жаль, что в чисто вымытом стекле не задержалось отражение влюбленной и счастливой дурочки, бегущей на свидание к любовнику в третьеразрядный «отель». Жаль. Будь иначе, Вера взяла бы камень и разбила бы это чертово стекло. Карамельки осыпались бы из вазочек, как крохотные блескучие фонтанчики, шоколадки бы разломались и размазались — впору использовать их для грима, чтоб играть в любительской пьеске негров… Как это было бы хорошо!

Ничего этого не случилось, потому что Вериного отражения вообще не оказалось в витрине. То ли солнечные лучи сместились, то ли опять «мистика» — но витрина была холодна, карамельки глядели немигающими мертвыми глазками, шоколадки хранили целомудрие под наглухо завернутыми фантиками. Все омерзительно и благопристойно.

Гривенник — туша, пятак — кувшин

Сливок, полушка — твóрог,

В городе Гаммельне, знай, один

Только товар и дорог:

Грех…

А, черт! Опять Марина! И ведь никогда до конца не верила Вера в то, что их с Болевичем роман окончился безвозвратно. Не верила — и правильно делала. «Обстоятельства… Нет времени проститься…»

Он уехал в Бретань — к ней, к Марине. Старая страсть оказалась сильнее всего. Боже, как больно… Веру вдруг скрутило, пронзило: в эту самую минуту они, быть может, вместе. И снова будут стихи, и снова все будет выставлено на всеобщее обозрение. А Вера — маленькая авантюристка. Глупости по телефону, «мистика» в Булонском лесу, прогулки по ночному Парижу, барская постель в доме Гучкова… Дешево.

— Дешево, — сказала Вера себе и вдруг, вместе с вынырнувшим из-за крыши и из облака солнцем, появилась в витрине. Дерзкая шляпка, безупречный локон, потемневшие от страдания глаза.

— Ребенок, — сказала Вера. Губы ее отвратительно изогнулись: — Ребенок?

Она коснулась своего живота, ничего при этом не ощутив.

Бедное ничтожество, жалкое безмолвное ничто. Он никогда не появится на свет. Он никому не нужен. Не был — и теперь уже не будет.

Глава пятая

Марина вырвалась в Бретань из Парижа и на краткий миг обрела то, о чем несбыточно грезила: «четыре стены». Не в прямом смысле — потому что здесь-то, на морском побережье, стен, разумеется, почти не было, но в более общем и более насущном: четыре стены как отъединенность от всех остальных. От голосов других людей, от чувств других людей, от их кричащих душ, от их голодных желудков, от их ленивых рук. Ей хотелось услышать тишину, в которой сами собой, как сталактиты, зарождаются стихи.

Но теперь шумела и кричала и мешала ей слышать неназойливый голос поэзии ее собственная душа. Как будто кошки когтями драли-драли — и содрали остатки кожи. В душе все болело и саднило.

Приехал Болевич. В гости к Эфрону. Впрочем, как раз это обстоятельство почти не взволновало Марину. Все, что пылало в Праге, давно уже перегорело, ушло в прошлое, обрело надежную (не вырвется на волю!) оболочку двух поэм и нескольких стихотворений.

Болевич вполне искренне восхищался ее творчеством, но делал это отстраненно и до обидного справедливо. Он не видел в ней женщину. Он отказывался видеть горячее женское естество в этой изношенной оболочке, которая носила в себе великую, певучую душу.

Их взаимное равнодушие время от времени слегка обижало обоих. Обижало и удивляло. Но в общем и целом не мешало их общению на побережье Бретани.

Особенно если учесть, что большую часть времени Болевич проводил с Эфроном.

Сережа и был Марининой постоянной болью. Сережа и дочь Ариадна. Двое заговорщиков — против матери. Марина вынуждена была признать, что сама внушила Але безумную любовь к отцу. Ариадна знала Сергея таким, каким он представал в Марининых стихах начала века:

В его лице я рыцарству верна.

— Всем вам, кто жил и умирал без страху. —

Такие — в роковые времена —

Слагают стансы — и идут на плаху.

Этот образ был навечно отчеканен в сердце дочери материнскими творениями. А между тем Эфрон был неудачником, и притом классическим. За что он ни брался, все рушилось под его руками как-то само собой. Он то и дело лихорадочно начинал учиться. Время от времени находил работу. Там ему неизменно плохо платили, и в конце концов он терял все. Марина все это снисходительно переносила.

А вот Ариадна выросла совсем другой. Она обожала отца, боготворила его. Для Али Эфрон никогда не был неудачником в мешковатом костюме, с растерянной улыбкой на лице. Нелепым существом, которое, казалось, лишь по недоразумению задержалось на земле, не отправилось прямым ходом в театр теней. Для дочери Эфрон всегда оставался рыцарем без страха и упрека. Они с Алей сделались единомышленниками. Вместе мечтали о будущей жизни в грядущей России, для которой решились работать, не щадя себя, не жалея собственных сил и самой жизни.

Порой вечером, на кухне, Марина слышала их перешептывание и как-то раз ворвалась посреди фразы: «…и тогда, может быть, и с матерью наладится… Кстати, мать-то слушает!»

— Как ты смеешь так обо мне говорить? — выкрикнула Марина в любимое, ненавистное лицо дочери. — Так? Беря «мать» в кавычки?

Красавица Ариадна с огромными глазами, страшно похожая на отца, тонкая, гибкая, смотрела на мать с невыразимым презрением. Марина обожглась об этот взгляд. Аля, ее Аля… Дочь, которую принимали за сестру, неразлучная спутница всех этих долгих, бесчеловечных лет. Когда-то Марина назвала ребенка этим странным именем — «от высокомерия», как она объясняла. И позднее Аля — на вопрос «Кто ты, откуда?» — давала соответствующий ответ: «Звезда — и с небес». За что была сверстницами бита.

Может быть, тогда Ариадна и перестала болезненно зависеть от матери и начала так же болезненно рваться от нее на волю. В этом их стремления с отцом совпадали.

Не Марина ли научила Алю беспощадности, правоте красоты и молодости? Сейчас Маринин урок обернулся против самой Марины. Сильная, полная жизни, Ариадна смотрела на нее — ПРЕЗРИТЕЛЬНО, как ошеломленно билось в виске у Марины, — и молчала.

Соперница! Я не менее

Прекрасной тебя ждала…

Углы Марининых губ дрогнули: стихи оказались пророческими. Когда Аля едва только родилась, мать вещала над колыбелькой: «О, я тебя уже ревную…»

Все сбылось. Поэзия — роковой дар. Сбывается все, что стихами. Так и чары составлялись в старину: только в ритм, только в рифму, иначе не подействует.

— Могли бы и не шептаться, — сказала Марина, дрогнув. — Я все ваши тайны знаю.

— Мы, Марина, и не шептались, — сказала Ариадна. — Мы не хотели вас разбудить. Мы думали, вы спите.

— Я спрашиваю, как ты посмела так говорить: «мать», в кавычках!..

— Что вы, Марина, здесь лингвистику разводите: конечно мать, а не отец, — ответила Ариадна почти торжествуя.

Марина повернулась к Эфрону:

— Ну что, слышали? Слышали? Она так постоянно — теперь уж и при вас… Что вы чувствуете, когда такое слышите?

Эфрон тихо ответил:

— Ничего…

Марина замолчала и вышла.

Что она могла сказать этой самоуверенной, дерзкой девушке, которая странным стечением обстоятельств оказалась той же самой Алей? Что могла ответить мужу? Что она могла теперь дать им — обоим?

Она кусала губы, но не плакала. Несправедливость, Когда такое случалось с другими — сломя голову, не щадя ни себя, ни все, что встревало на пути, неслась защищать. Ради себя и руки поднять не посмела. Разумеется поэт. Дура в быту, душевно — тиран; при том все окружающие — жертвы.

Мгновенно пронеслось и смазалось видение из юношеского стихотворения:

В огромном липовом саду

Старинном и невинном

Я с мандолиною иду

В наряде очень длинном…

…Девического платья шум

О ветхие ступени…

А! А вечная, неизбывная лужа: то таз с грязным бельем, то грязная посуда? Не хотите? Вечно со щеткой, с совком, в вечной спешке, в углах и углях — «живая помойка». Этим закончилось. А это — никогда не закончится. Так и будет длиться.

Так что права Аля, когда рвется на волю. Только… очень несправедливо.

Приезд Болевича не всколыхнул ничего. Душа болела от другого. Аля рисовала — у нее, несомненно, был дар. Эфрон хвалил ее работы. Марина — тоже. Тема недоеденных и разбросанных по дому бутербродов, тема грязных чулок, тема треснувших чашек с прокисшим молоком на донышке отошла куда-то вдаль, уплыла в Париж и там завязла. В Бретани было тихо.

Марина слушала тишину, зализывала раны. Молчала по целым дням.

Шорох газеты, которую читала Аля, шум набегающих волн. Приглушенные голоса мужчин. Все это успокаивало.

Шестилетний Мур топтался возле сестры, с холодным, странным для такого малыша интересом тянул на себя ее газету.

Аля резко сказала брату:

— Мур, отойди: ты заслоняешь мне солнце.

Марина взвилась немедленно, как от удара хлыстом:

— Аля! Как можно говорить это такому солнечному созданию?

Болевич на мгновение прервал разговор с Эфроном, повернул голову в сторону Марины. Знакомые приметы: заострившиеся скулы, пристальный зеленый взгляд. «Зеленоглазое чудовище», как немного по другому поводу сказано у Шекспира. Марина в страстной ипостаси.

Она любила всегда тяжело и неумеренно. Жертвы ее любви страдали и терпели, пока могли, а затем уходили. Уйдет и этот мальчик. Но пока — обороняется как умеет. Потребляет Маринин любовный эгоизм собственным — детским — эгоцентризмом.

— Когда Мур учился ходить, Марина мне писала, что ходит он только по песку и только кругами, как солнце, — вспомнил Эфрон, проследив взгляд Болевича. Чуть пожал плечами. — Она всегда мечтала о сыне. Исступленно мечтала.

— Ну что ж, — сказал Болевич неопределенно, — материнство — вполне естественно. В конце концов, Марина — здоровая женщина и, что бы там о ней ни говорили, — хорошая мать.

Эфрон вздохнул и не стал поддерживать тему.

Ариадна выдернула газету из рук мальчика.

— Говорят тебе, светило, отойди!

— Аля! — снова повысила голос Марина.

— Марина, вы что, не видите, он делает назло?

Она встала и пересела, устроившись между матерью и отцом.

— Смотрите, «Вести с Родины», — спустя минуту опять прозвенел голос. — На текстильной фабрике имени Парижской Коммуны открыта новая столовая для рабочих.

Мур сказал:

— Марина, можно я пойду помочу ноги?

— Можно, только недолго.

— Аля, что там пишут про эту столовую? — спросил Эфрон.

Тихий шорох газеты, негромкое, уютное, как клацанье спиц, чтение:

— «Просторный зал. Столы накрыты белоснежными скатертями; на каждом столе — горшки с цветами. Сверкают приборы, новые фаянсовые тарелки…»

Тот же самый голос, что еще совсем недавно читал вслух Тургенева, пока сама Марина вязала — вязаньем пыталась что-то заработать (а закончила тем, что навязала шарфов всем знакомым, да так и бросила)…

Тот же самый голос. В голосах Марина не ошибалась, в голоса она верила. Это Аля, а не подменыш, как иной раз хотелось бы думать.

— С ума сойти! — сказал Эфрон, пока Аля складывала газету. — В обычной заводской столовой у рабочих фаянсовые тарелки!

— Да, — подхватила Марина медленно, — а в этих тарелках — что? И в головах — что?

Эфрон молча отвернулся. И увидел, как Мур, предоставленный самому себе, вбегает в море. Вырвался.

— Аля! — закричал Эфрон. — Мур зашел в воду!

Аля вскочила, бросила газету, побежала к брату.

Марина залюбовалась бегущей дочерью — отстраненно, как чужой. Длинные ноги, очаровательная посадка головы.

Мать с дочерью идем, две странницы,

Чернь черная навстречу чванится,

Быть может — вздох от нас останется,

А может — Бог на нас оглянется…

Аля, ее удивительная Аля. Еще совсем недавно писавшая — совершенно в духе юной Марины: «Океан на меня наводит страшную жуть от чувства безграничности… Раз ему кораблекрушение — все равно — что же для него я? Он со мной не считается, а я его боюсь, как каждая из легендарных жен Синюю Бороду…»

Как им хорошо было бы без нее, без Марины. И как больно думать об этом.

Нет, Марина обманывалась, когда полагала, будто приезд Болевича оставил ее равнодушной. Кое-что все же он в ней всколыхнул.

Ведь тогда, десять лет назад (нет, уже больше десяти!), Марина действительно хотела уйти от Сергея. Уйти к Болевичу, а если бы не получилось и с ним — то просто уйти, разорвать их с Эфроном давнюю, почти родственную «совместность» (уже даже и не брак). В те дни она на такое не решилась.

А может быть (глядя не столько на теперешнего Болевича, сколько на теперешних Эфрона с Алей) — дура была? Что ее удержало? Долг перед своими. Осознание, что ни муж, ни дочь не вынесут. Ну и что вышло? Может быть, без нее они были бы куда счастливее, чем с нею? А ведь была так уверена в своей незаменимости, в том, что без нее они попросту умрут. И сами же они ее в этом убедили.

А теперь Марина для них — обуза. Тяжкая ноша, долг. Особенно для Сергея. Ариадна — та уже стряхнула мать с собственных плеч, самовольно освободила себя от обязанности Марину любить, почитать.

Горько — так, что горло перехватывает. Верная примета. О, боль души — это была вещь, которую Марина изучила досконально. Каждое мельчайшее проявление боли знала в лицо. Когда отдается в животе — страх за близких: за мужа, за дочь, и не столько за их душевное состояние, сколько — примитивно — за физическое их здоровье. Когда болит в груди — это любовь:

Боль, знакомая, как глазам — ладонь,

Как губам —

Имя собственного ребенка.

А вот если сжало горло — значит, Марина Ивановна начала жалеть самое себя. Самый паскудный вид боли. Но — что поделаешь! Больше пожалеть ее некому.

Она сглотнула, пытаясь проглотить и горечь. Море шумело, дети кричали, заглушаемые прибоем: красивая загорелая светловолосая девушка строго выговаривала насупленному плотному мальчику, божественному, солнечному, провиденциально похожему на маленького Наполеона…

* * *

— С тех пор как Аля объявила о своем решении ехать в Советский Союз, Марина сама не своя, — чуть оправдываясь, сказал Эфрон Болевичу.

Тот спокойно смотрел на волны: картина, до глубины души волновавшая Марину, — девушка, мальчик, море — не разрушала его безразличия. Он думал о другом — о важном.

— Ариадна решила ехать? — переспросил он немного рассеянно (разговор сам собою, без внешних усилий, принимал правильное направление).

Эфрон оживился.

— Да. Подала прошение о советском паспорте. Она не сомневается ни в чем. Возвращается на родину с открытыми глазами, смотрит на вещи совершенно трезво. Знаешь, Болевич, она ведь удивительная девушка, моя дочь. Бежит от «хорошей жизни»! По-моему (да и она так считает), это ценнее, чем бежать от безделья и чувства собственной ненужности. И никакая работа, никакие человеческие отношения, никакая возможность будущего здесь, во Франции, не остановят ее. Поразительный характер. Вся в Марину.

Он вздохнул, мельком глянул в сторону жены.

Болевич проследил за ним взглядом и вдруг уловил живописность — нет, скорее скульптурность! — композиции: женщина с сильно вытянутой, напряженной шеей, совершенно одна, тянется, как ей, наверное, кажется, к своим детям, к комочкам собственной, взбунтовавшейся против нее плоти, а на самом деле, странными, окольными, кривыми путями, — к небу. К небу, единственной истинной родине поэта.

Болевич тихо вздохнул. Родина поэта — небо, родина таких, как он, Болевич, авантюристов (несмотря на все романтические титулы «Казановы» и «Арлекина»), — земля, земная юдоль. Как хорошо, когда Марина — там, а он, Болевич, — здесь!

Но до чего же выразительно сидит… Надо будет сделать скульптуру. Потом, в старости, когда появится много свободного времени. Писать Болевич не мастер, так что его мемуары о пережитом будут иметь гипсовый вид.

Как живется вам с трухою

Гипсовой?.. —

мелькнуло в мыслях, изумительно кстати. Он усмехнулся: когда-нибудь настанет время поразмыслить и над этим…

Болевич повернулся к Эфрону. Спросил негромко:

— Сережа, ты действительно веришь в то, что пишут в газетах о Советском Союзе? Об этих столовых, стройках, рекордах?

Эфрон чуть поморщился:

— Давай смотреть правде в глаза.

Болевич отвернулся, чтобы Эфрон не заметил мгновенного выражения иронии на лице собеседника: ни Эфрон, ни его дочь не способны были смотреть правде в глаза. Они видели мираж — искусный, почти неотличимый от реальности. Этот мираж им показывали профессионалы. Болевич, не зная всей реальности, по крайней мере знал, что смотрит на миражи: Эфрону же подобное и в голову не приходило.

— Наверное, во всех этих сообщениях есть некое преувеличение, — рассуждал Эфрон, — элемент пропаганды, несомненно, присутствует… Отбор фактов сам по себе уже есть пропаганда, согласен? Но ведь существует и факт, неоспоримый факт: большевики создают сейчас из России поистине мощную державу… Воюя с ними, мы считали, что они губят Россию. Покидая родину, мы считали, что она погибнет без нас. А она возрождается, и мы оказались ей не нужны. Но ведь мы и здесь никому не нужны. Наше «сегодня» — это какое-то постепенное самоубийство. Единственный выход — вернуться домой:

В Россию — вас, в Россию — масс,

В наш-час — страну! в сей-час — страну!

В на-Марс — страну! в без-нас — страну!

Он задохнулся, замолчал.

Болевич удивленно глянул на него, перевел взгляд на неподвижную, напряженно застывшую женскую фигуру, снова обратился взором к Эфрону:

— Это Марина так написала?

— Да… Это она обо мне, об Але, даже о Муре. Дети — оба меня поддерживают, — с простодушной отцовской гордостью добавил Эфрон.

— Даже Мур? — удивился Болевич. — Он ведь маленький.

— Марина его душит, а я…

— А ты рассказываешь про столовые и гидростанции, — заключил Болевич. Ему не хотелось выслушивать долгие монологи о характере Марины. Он знал, какой у нее характер. Извержением Везувия лучше любоваться с безопасного расстояния. А еще лучше — смотреть на это в кинохронике.

— Ну да, — легко согласился Эфрон.

— Так что же ты не едешь? — спросил Болевич. — Боишься Чека?

Эфрон покачал головой. Болевичу стало немного жаль его. Совсем немного. Эфрон был похож на ребенка, который старается дать как можно более правдивый, как можно более искренний и полный ответ.

— Нет, не Чека… Этого я боюсь меньше. Мы оказались виноваты перед народом России. Мы должны заслужить свое право вернуться, я так считаю. И не покаянным битьем себя в грудь, а чем-то конкретным.

— Этим и занимается твой «Союз возвращения на Родину»?

Эфрон молча кивнул, сжал губы. Для него все это было очень важно. По большому счету, это вообще служило оправданием его, Эфрона, бытия на земле.

Болевич понял, что настало время нанести удар. Медленно, с полной уверенностью он произнес:

— Неужели ты не понимаешь, что занимаешься ерундой?

Эфрон застыл. Удар попал точно в цель, в эпицентр естества, сгусток боли разросся. Светлые глаза Эфрона побелели.

— Ерундой? — переспросил он очень ровным голосом.

— Ну да, конечно, — ответил Болевич, пожимая плечами. Он говорил о чем-то само собой разумеющемся. — Уж если ты действительно решил искупить вину перед Родиной — так займись настоящим делом.

— Да?

Болевич провел пальцами по песку, оставив пять неровных линий. Растер их ладонью.

— Сережа, — заговорил он снова, не глядя на Эфрона, — я приехал сюда из Парижа не отдыхать, а для серьезного разговора с тобой… Наша организация предлагает тебе сотрудничать с нами в борьбе с врагами Советского Союза. Здесь, во Франции, таких окопалось немало…

— Какая организация? — прошептал Эфрон.

Болевич чуть-чуть улыбнулся:

— Советская организация. И я в ней работаю. Уже давно.

— Ты? Работаешь в советской организации? — Эфрон опять начал задыхаться.

— Да. И ты об этой организации много слышал.

— Да?

— Да. ОГПУ.

Эфрон сильно вздрогнул.

— Ты работаешь в ОГПУ?

— Да.

— Это шутка?

— Нет, Сережа, это правда.

Шумно набежала и отступила волна. Донесся голос Ариадны:

— …Мур, немедленно!.. Ты знаешь Марину! Простудишься… отдых насмарку…

Вторая волна как будто смыла голос девушки. Стало совсем тихо. Крикнула и исчезла, растворилась в солнечном свете чайка.

— Ты хочешь сказать, что служишь в Чека? — прошептал Эфрон.

— Называй это как угодно, — отозвался Болевич с ровной, сухой интонацией. — Я служу Родине. И тебе предлагаю то же.

— То есть… стать советским шпионом?

Болевич понял: пора. Взял Сергея за руку, дружески сжал. Мгновенно воскресло прошлое: фронтовое братство, позднейший университет… Эфрон смотрел доверчиво, как собака.

— Я предлагаю тебе стать патриотом, — тихо говорил Болевич. — Настоящим патриотом. Знаю, звучит громко, но это правда. Сейчас можешь не отвечать. Ты не связан никакими обязательствами. Я возвращаюсь в Париж завтра. У тебя будет время подумать.

Глава шестая

Вера уехала из Парижа сразу же после того, как выписалась из клиники. Ни отцу, ни уж тем более знакомым и поклонникам она не стала ничего объяснять. Гучков дал ей денег, а Лондон охотно распахнул туманные объятия, но ничего нового по сравнению с Парижем предъявить не смог. Кафе, разговоры, поклонники, кинематограф. Осенью Вера вернулась в Париж:

Мне совершенно всё равно —

Где совершенно одинокой

Быть…

Марина, как всегда, успела сказать за всех раньше.

* * *

«Странно, — думала Вера, — весной фонари горели здесь ярко, нахальным желтым светом, каждый выглядел на небе как яичный желток, который вот-вот растечется… Осенью у них тусклый, угрюмый вид. Должно быть, им холодно».

В противоположность этим раздумьям походка у молодой женщины была уверенная, упругая; со стороны казалось, что она превосходнейшим образом знает, куда направляется и зачем. А между тем Вера просто бродила по Парижу без всякой цели.

Иногда она встречала прохожих. Они выскакивали из сумерек и, как казалось, панически бросались бежать от ветра. Короткими перебежками, от фонаря к фонарю, от одного затишья к другому. Одна только Вера шла ровно, не останавливаясь. И даже витрины не заставляли ее замедлить шаги.

Париж после Лондона выглядел не то чтобы более нарядным — более обжитым. Может быть, все дело в лондонских туманах; хотя Вера полагала, что разгадка заключается в самой обыкновенной привычке. В Париже почти все улицы обросли какими-нибудь воспоминаниями. Не бог весть какое, но все же утешение.

Свернув за угол, она вдруг заметила странно знакомую фигуру. Высокий мешковатый человек быстро лепил афишу. Ведро в одной руке и малярная кисть в другой отнюдь не делали его похожим на маляра: в его движениях напрочь отсутствовала ремесленная ухватистость. Он был нелеп и трогателен, как Пьеро. Казалось, что вот-вот выскочит Арлекин и начнет дубасить его по голове с пронзительными воплями: «Что ты делаешь, а? Кто тебе позволил, а? Да как ты держишь кисть, дурак! Да как ты держишь ведро, дурак! Думаешь, Коломбина тебя за это полюбит? Дурак, дурак, дурак!»

В этот самый миг «Пьеро» обернулся, и Вера узнала Эфрона.

— Вера! — Он радостно бросился к ней, волоча ведро.

Вера чуть отстранилась, чтобы он случайно не мазнул ее кистью по костюму или волосам.

Эфрон поставил ведро, бросил кисть, обнял ее.

— Как я рад!

— Здравствуй, Эфрон.

Она чуть коснулась душистыми губами его плохо выбритой щеки.

— Ну как же я рад! — заговорил он, блестя в полумраке глазами и снова хватаясь за ведро. — Ты так внезапно исчезла из Парижа! Говорят, теперь ты в Лондоне.

— Да, жила какое-то время… — Вера неопределенно махнула рукой.

— Мирский по тебе тосковал, как Орфей по Эвридике, — сказал Эфрон. — И я скучал, — прибавил он, улыбаясь. — Ты придешь на вечер?

Он показал на афишу, которую только что прилепил. Вера прищурила глаза: «Вечер поэзии Марины Цветаевой».

— Марина будет читать… — добавил Эфрон зачем-то, хотя это было очевидно.

— Без бельканто? — немножко ехидно улыбнулась Вера.

Для привлечения посетителей на свой первый поэтический вечер в Париже — более десяти лет назад — Марине пришлось обратиться к музыкантам: чтение разбавлялось пианистом, скрипачом и сопрано, которые исполняли итальянские песни. Впрочем, тогда же выяснилось, что без «музыкальной подстраховки» Марина вполне могла обойтись: стихи Цветаевой имели бешеный успех. Она даже не ожидала.

Эфрон надулся:

— Разумеется без музыкантов.

Вера осторожно, чтобы не запачкаться о клей, обняла его.

— Сереженька, я пошутила. Конечно без музыкантов.

Он вздохнул, все еще обиженно:

— Ты ведь знаешь Марину. Она совершенно не умеет пресмыкаться, а нужно задобрить всех этих барынь, от которых в первую очередь зависит удача распространения дорогих билетов. Ну и зависть, конечно.

— Зависть? — Губы Веры тронула легкая улыбка.

Эфрон этого не заметил.

— Естественно, — подтвердил он. Говоря о Марине, о ее творчестве, Эфрон постепенно увлекся.

Вера с интересом наблюдала за ним. Марина могла увлекаться другими мужчинами, причинять Сергею боль, Марина могла ссориться с ним из-за бытовых дел, могла находиться в резкой оппозиции к нему по политическим вопросам, но в том, что касалось Марининого гения, — здесь они сохраняли полное единство. Вероятно, это и подразумевала Марина, когда говорила об их с Сергеем «совместности».

— Естественно зависть. К чужой силе, к чужому успеху. Но главное — к таланту! Марина ведь дьявольски талантлива, дьявольски! Не читала в «Возрождении»? — Он сморщился. — Какой-то старикан, в прошлом сотрудник киевских газет и петербургских журналов…

— Убийственная характеристика, — вставила Вера.

Сергей отмахнулся:

— …разродился фельетоном, да еще в стихах. Показывает, что бывает, когда «стих взбеленился и стал вверх дном». Ну, знаешь, довел все до абсурда. Объявляет, будто у Марины глагол вообще пропускается, всегда, в любом случае. К примеру, вместо «он ее целует» — «он — ее…»:

Он — ее! И только! Глубина, стремнина,

Он — ее… Поймите, что глагол — шаблон.

Он — ее. Так пишет яркая Марина!

Я в стихи Марины бешено влюблен!

Вера тайно хихикнула: пародия показалась ей забавной.

Эфрон, сияя (обида была забыта), разглядывал ее.

— Ты похудела, Вера… Наверное, плохо кушала?

— Не будь еврейской мамочкой, Эфрон.

— Мы без тебя скучали, правда. Не только Мирский. И я, и Марина. Да, и Болевич, конечно, тоже. Он, кстати, сейчас здесь.

(«Где Пьеро, там и Арлекин. Следовало догадаться сразу».)

Вера чуть напряглась, Эфрон этого, разумеется, не заметил. Позвал:

— Саша! Са-ша! — Громким шепотом: — Он меня от полиции прикрывает. Стоит на стреме, как настоящий разбойник. Я ведь афиши Марины без лицензии клею.

Болевич возник из-за угла, бесшумно, незаметно: только что не было — и вот уже стоит, спокойно курит. Поднял глаза — и вдруг, на мгновение, в них мелькнула растерянность.

— Здравствуй, Болевич, — своим самым легкомысленным тоном произнесла Вера.

— Здравствуй…

Он все еще смотрел на нее. Постепенно растерянность уходила, сменялась обычным спокойствием.

Очень хорошо.

Эфрон быстро перебегал глазами с одного на другого.

— Вы так встречаетесь, будто вчера расстались…

Оба повернулись к нему, как бы недоумевая. А как еще встречаться после разлуки, спрашивается? Как г.г. офицеры, подпоручики с генеральскими (по масштабам) задницами — с мокрыми от слез и водки бородками, впиваясь в собеседника неприличным, точно устрица, поцелуем?

Сразу сбросив Эфрона со счетов — как будто его здесь и не было, радостного, тревожного, мило-нелепого, — Болевич обратился к Вере:

— Давно ты в Париже?

Она ответила так же, минуя третьего в их разговоре:

— Четвертый день.

Эфрон тотчас влез, ввинтился между ними:

— И до сих пор не позвонила! Неужели тебе неинтересно, чем живут твои старые друзья?

— Ну разумеется интересно! — сказала Вера, переступив с ноги на ногу. — Как живете, старые друзья?

— Великолепно! — вскричал Эфрон. — Правда, журнал наш, «Евразия», закрылся, ну и черт с ним. Работы нет, я вытащил старый кинематографический диплом…

— У тебя есть диплом? — вежливо, но не глядя на Эфрона, спросила Вера.

Он заторопился отвечать:

— Да, режиссерский… Раз десять крутился в большой фильме о Жанне д’Арк. Там в главной роли — итальянка Фальконетти, знаменитая…

— А ты где?

— Ну, я — в массовых сценах. Мы с Мариной ходили, я ей показывал — где.

— Понятно, — сказала Вера, все еще глядя на Болевича.

Эфрон продолжал:

— Сейчас на Елисейских Полях идет наша последняя фильма — «Тревожная авантюра». Комедия. Посмотри — обязательно. Там есть одна сцена, когда два музыканта с инструментами падают в пруд. Это Болевич и я. Точнее, наши спины. Спина со скрипкой — Болевич, а с контрабасом — это я.

— Очень интересно. Обязательно посмотрю, — сказала Вера и отвернулась от Болевича. — Мне пора.

— Мы тебя подвезем. У нас авто, — Эфрон кивнул на потрепанный пикап.

— Спасибо, не надо. Мне недалеко.

Она повела плечами, как бы отряхиваясь от неожиданной встречи, и зашагала прочь прежней походкой. Вечерняя мгла начала уже смыкаться за ее спиной, когда Эфрон спохватился:

— Вера!

Она остановилась, обернулась. Уже далекая.

— Вера, приходи завтра на вечер Марины. В семь!

Она молча повернулась и исчезла в тумане.

— Фантастика. — возбужденно обратился Эфрон к Болевичу. — Париж — неминуемый город. Всегда встретишь кого-нибудь…

— Да, — уронил Болевич. — Кого-нибудь да встретишь. Ты закончил? Поехали…

* * *

Маленький зал, где Марина читала, был набит до отказа; электрический свет теснился среди людей так, словно был толстяком, приглашенным бесплатно, и теперь искал свободное местечко, где бы приткнуться. Дым витал повсюду, дым питал легкие, пропитывал волосы, одежду и тоже выглядел одушевленным; впрочем, физиономия его была неприятная, и тонкие, неопределенные его пальцы то и дело обвивались вокруг шей с явным намерением удушить.

Марина стояла — отдельная от всех и все же неуловимо принадлежащая толпе. Эфрон наблюдал за ней с восторженностью и тревогой. Он знал это ее давнее свойство: она не могла жить не на людях, но, оказавшись среди скопища народу, тотчас ощущала себя у позорного столба. Выставленной на позор, то есть на зрелище.

В ярком свете, ее заливающем, хорошо заметна была главная прелесть ее внешности: смуглый оттенок кожи при очень светлых крыжовенных глазах и светлых волосах.

Когда в юности кто-нибудь вздумывал восхититься ее наружностью, она оскорблялась: как? посмели заметить ТЕЛО? восторгаются КОНТЕЙНЕРОМ? ЯЩИКОМ? а как же душа?

Демонстративно радовалась седине, морщинкам.

И все равно оставалась красивой, думал Эфрон. Все равно.

Вперемешку, из-за тесноты, сидели те, кто восхищался ею, и те, кто пришел посвистеть, поиздеваться. Совсем рядом он услышал, как кто-то говорил кому-то:

— А вы, стало быть, знаетесь с Цветаевой?

— Да, знаюсь, ну и что с того? — огрызался второй.

Первый снисходительно хохотнул:

— Как она не устанет греметь и подымать на плечи эпоху!..

И совсем тихий голос:

— Нищая ведь, как мы, а с царскими замашками…

— Царь-дура…

Эфрон молчал, стараясь не вмешиваться. Он знал, что скандал еще сегодня будет, но не в самом же начале вечера!

В Париже было немало русских, которым больше всего на свете хотелось обрести покой, уют — особенно после пережитого. Они отвергали «игру внешними приемами, звуковыми и образными». Они называли себя «Парижской нотой» — эти молодые поэты, выражавшие в своем «негромком» творчестве изначальную усталость поколения, острую жалость к себе, к миру творческих людей вообще.

Что ж, они имели право на сострадание: многие из них действительно вели очень тяжелую жизнь. Марина им мешала отдыхать после рабочей смены. Марина просто не позволяла расслабиться — с ее необычными ритмами, со сложной метафорой, с ее выкриками.

Они сочиняли на нее фельетоны. Марина не отвечала. Ее старый, еще юношеский (девический) девиз: «Не снисхожу». Был бы щит — написала бы на щите…

Она помолчала, дожидаясь, пока внутри у нее установится необходимая тишина (снаружи тишина сама собой не установится — тишину снаружи установит сама Марина). Начала читать.

Читала она всегда хорошо, спокойно, без завываний и лишних акцентов. Когда-то, очень давно, — хором, с сестрой Асей. Брюсов, увидев их с Асей перед поэтическим вечером, брякнул: «Кажется, нас здесь больше, чем надо… поэтов». С тех пор Марина не любила Брюсова.

Ася — в Москве. Там же и Ариадна. Аля уехала как будто навстречу князю-жениху, радостно. В семье с ее отъездом стало спокойнее.

Марина — на своем привычном месте, у позорного столба, одна.

Эфрон слушал ее голос…

Стихотворение закончилось. Выкрик (дождались, дорвались):

— Что ж не о челюскинцах, товарищ Цветаева? Почитайте нам о челюскинцах!

Марина сильно сощурилась, но лица говорившего не увидела. Без паузы, без единого возражения начала:

Челюскинцы! Звук —

Как сжатые челюсти.

Мороз из них прет,

Медведь из них щерится…

Гул голосов нарастал; стихотворение не все слышали. Марина, не повышая тона, закончила — так же уверенно, как и начала:

…Сегодня — да здравствует

Советский Союз!

За вас каждым мускулом

Держусь — и горжусь:

Челюскинцы — русские!

Ожидаемый взрыв последовал. Эфрон, вскочив, аплодировал; рядом, улыбаясь, хлопал и Святополк-Мирский. Болевич тонул где-то в табачном дыму, его не было видно. Хлопали и другие, перемежаемые свистом и выкриками. Наконец Цветаева повелительно повела рукой; шум попритих.

Марина сказала:

— Часть моих коллег-поэтов постоянно выталкивает меня в Россию с таким рвением, словно я мешаю им наслаждаться жизнью здесь…

— А вы уже получили серпастый-молоткастый? — новый язвительный голос.

— Нет, — сказала Марина без тени улыбки. И без прищура, не снисходя даже до того, чтобы попытаться углядеть источник этого звука.

— И напрасно. Ехали бы к своему любимому Маяковскому.

— Маяковский… — Цветаева задумалась на миг. — Сильнейший лирический поэт. И закончил он сильнее, чем лирическим стихотворением, — лирическим выстрелом.

Она говорила с ними так, словно они были ее близкими друзьями, способными понять любую, самую сложную, самую парадоксальную ее мысль. И это их даже не раздражало, а бесило, а она скользила близоруким взглядом поверх голов: Квазимодо у позорного столба, и даже пить не просит!

— Двенадцать лет кряду человек-Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, а на тринадцатый год поэт встал и человека убил… Да даже Николай, державный цензор, — даже он так не расправился с Пушкиным, как Владимир Маяковский — с самим собой!

Внезапно Болевич появился. Не вынырнул, не пришел, а возник, бесшумно и непостижимо, рядом с Эфроном и Святополк-Мирским.

— Что, пора? — шепнул Эфрон.

— Да.

Оба поднялись.

Святополк-Мирский уставился на них удивленно:

— Вы уходите?

— У нас ночная киносъемка, — вполголоса объяснил Эфрон.

Быстрый виноватый взгляд в сторону Марины. Она его, разумеется, не видит. Пригнувшись, как под пулями, они — по узкому проходу, точно по окопу, — начали пробираться к выходу. Вслед им летели пулеметные очереди Марининых слов:

За этот ад,

За этот бред

Пошли мне сад

На старость лет,

На старость лет.

На старость бед:

Рабочих — лет.

Горбатых — лет…

На старость лет

Собачьих — клад:

Горячих лет —

Прохладный сад…

Ревнители «тихой» поэзии, «стихов отдохновения» злобились и порывались свистеть…

* * *

Вера проводила вечер в кругу семьи. Все очень «старорежимно»: чай в стаканах с серебряными подстаканниками, ухоженные лица не голодавших людей, «прикормленный» батюшка из близлежащей (одной из немногих русских) церкви. Богатенький и бездарненький литератор Крымов при всех аксессуарах российского «думающего» человека (бородка, животик, умное породистое лицо, чуть-чуть следы излишеств). Скатерть, хрусталь, грибочки в блюдце, печенье в вазочке, водочка в графинчике.

Батюшка степенно вкушает и время от времени роняет дивные, успокоительные фразы вроде: «Пути Господни неисповедимы», «Все в руце Божией», «Благослови Господь — как Вы правы!..»

«Гвоздем» этого приватного вечера служил некто Роман Гуль, неопределенной внешности мужчина, кажется — тоже литератор, но совершенно иной генерации, нежели Крымов. Единственный из всех собравшихся, в чьих чертах, особенно в острых скулах, застрял страх после пережитого. Вера уловила это мгновенно, наметанным глазом. Страх был еще довольно свежий. Для того чтобы он изгладился, требуется не менее десяти лет спокойной, сытой жизни. У Гуля же этих лет явно не было.

Уютно журчит кипяток, изливаясь из самовара. «Прошу сахару… У нас, знаете ли, настоящий — белый, а то тут все пьют с каким-то чернявым, прости Господи…» — «Да, пути Господни неисповедимы». — «Еще заварочки? У нас английская — Верочка привезла из Лондона… Вполне недурная». — «Да, во Франции не умеют пить чай — это общеизвестно»…

Вера, не выдержав, вставила:

— Чай пить умеют только в России, где каждое второе брюхо смело можно уподобить самовару!

— Вера! — Отец, укоризненно.

— Благослови Господи, Александр Иванович, она ведь еще дитя… Верочка, передайте мне грибочков…

После короткой интермедии с откочевыванием грибочков в сторону батюшки Гучков вернулся к главной теме — к Гулю.

— Ну так вот, Роман Борисович, какое у меня к вам неотложное дело, — загудел Гучков. — Недавно в Париж приехала дочь князя Орловского…

Вера опустила веки. Зачем-то пыталась вернуть прежнее: как проходили похожие чаепития во времена ее детства, в России. Отец, это она помнила точно, так же гудел, голос благодарно отзывался в самоварном брюхе. Порхали похожие на гимназисток горничные. Маменька с сосредоточенным видом разливала чай из чайничка, мелькали белые руки с кольцами.

Вера вдруг вспомнила: кольца, особенно одно, с камеей, она считала игрушками. Мамиными игрушками, более интересными, чем куклы, потому что они были маленькими. Камея, белый профиль, женская головка с развившимися кудрями, на фоне темно-красного, винного камня, называлась Береника. «Когда у меня будет дочка, я назову ее Береника!» Маменька с умиленным недоумением пересказывала фантазию дочери подругам. (Звяканье блюдец, грудной женский смех.)

Не будет никакой Береники, но об этом лучше не думать.

Гучков продолжал гудеть:

— Госпожу Орловскую каким-то чудом выпустили из советских лагерей и из России. Она рассказывает потрясающие факты, потрясающие! Так вот, Роман Борисович, голубчик, не взялись бы вы записать? И хорошо бы сопроводить сравнительным комментарием касательно вашего пребывания в немецком трудовом лагере…

— Разумеется, — согласился тотчас Гуль и погрузил в стакан острый нос. Как будто намеревается хоботком высосать сладкое со дна, где лежит и плавится кусок настоящего белого сахара.

Гучков между тем обернулся к батюшке:

— Вот, батюшка, как складывается судьба. Роман Борисович всего месяц как приехал из Германии. Несколько месяцев провел там в лагере. Немецкие власти заподозрили его в том, что он — советский шпион.

— Пути Господни неисповедимы… Верочка, голубушка, еще стаканчик нацедите…

Неожиданно заговорил литератор Крымов:

— Вот именно, неисповедимы. Требуется определенная прозорливость, я всегда это говорил. Вот воистину! Да если бы в феврале семнадцатого я не оказался единственным провидцем на всю Россию!.. Когда царило всенародное ликование, я сразу понял — всему конец. И перевел все свои капиталы сюда. А не сделал бы? На паперти бы стоял!

— Это мой батюшка способствовал вашему переводу капиталов из России сюда, господин Крымов, — спокойно произнесла Вера.

Крымов осекся, смешно выпучил глаза и воззрился на нее.

— Александр Иванович? — наконец выговорил Крымов. — Но это каким же боком, позвольте узнать?

«Единственный на всю Россию прозорливец» начал краснеть — гневаться.

— Ну как же? — Вера пожала плечами. — Ведь это он с Шульгиным привез государю в феврале семнадцатого манифест об отречении! Ленин, между прочим, находился тогда в Швейцарии. Пил перебродившее божоле и писал всякую ерунду. А тем временем мой отец свергал династию Романовых. Не без успеха, как видите. Вот по его-то милости и пришлось переводить капиталы из России… — Она повернулась к священнику и как ни в чем не бывало, тем же тоном, предложила: — Еще чаю?

Повисла неприятная тишина. Неловко ежился даже Гуль, хотя ему-то, после немецких лагерей, такие мелочи вроде бы не должны быть чувствительны! Вот уж воистину — «неисповедимы»…

Наконец Гучков, по давней привычке «возглавлять», взялся спасти положение. Откашлялся, начал:

— Трагедия России заключалась в том, что двор и вся эта придворная знать не знали толком ни собственный народ, ни свою интеллигенцию. Чем жили? Псовой охотой, балами, приемами… Вот кто вел Россию к неминуемой пропасти.

Гуль, явно благодарный за чай и гостеприимство, подхватил:

— По-моему, монархия живет только там, где существует потребность в ней. И не среди знати, а в народной толще, в массах. В России революция показала, что в народе не было никаких глубоких монархических традиций.

— Ну да, а празднование трехсотлетия Дома Романовых показало прямо противоположное, — вставила Вера.

Гуль возразил ей, как мужчине, как равному (за «старорежимным» столом — откровенное нарушение, ибо здесь Верочка лишь разливала чай да делала полудетские неловкости, вроде только что совершенной выходки против Крымова):

— Трехсотлетие прошло и минуло, а революция — длится и длится… Вот в Англии, напротив, такие традиции есть, и ей не грозят никакие революции!

— Вы уверены? — Вера посмотрела в его глаза. Гуль быстро опустил ресницы. — Вы уверены? — чуть громче повторила Вера. — Кстати, перед моим отъездом из Лондона один мой знакомый, шотландец, потомок древнего аристократического рода, вступил в коммунистическую партию. Как вы полагаете, английский аристократ стал коммунистом для того, чтобы бороться за сохранение английской монархии?

— Как хорошо было бы ни за что не бороться, — пробормотал вдруг священник, но его не расслышали.

Вера резко повернулась к отцу:

— Между прочим, перед самым моим отъездом он сделал мне предложение.

Гучков спросил:

— Кто?

А Гуль спросил:

— Записаться в коммунисты?

— Этот аристократ, — ответила Вера. — Выйти за него замуж.

Гуль встал, нехотя расстался с нагревшимся в ладони стаканом.

— Мне пора. Прошу меня извинить.

Гучков довольно грациозно полез из-за стола:

— Я провожу, Роман Борисович. Спасибо, что нашли время… — И уже в прихожей, подавая ему плащ, продолжил: — Так вы обещаете записать рассказ госпожи Орловской? А я постараюсь напечатать его.

— Давайте начистоту, Александр Иванович. — Гуль, затягивая пояс на плаще, повернулся к Гучкову. — Я почти уверен, что рассказ этот будет мало кому интересен здесь. По моим наблюдениям, русских в Париже куда больше занимают успехи коллективизации и ход сталинской «пятилетки». Они без содрогания выговаривают слово «колхозы». Все словно посходили с ума. Это коллективное помешательство. В Германии происходит нечто похожее, хотя, конечно, совершенно в другом ключе… Но характерно. Я слышал, Цветаева написала какую-то оду челюскинцам.

Гучков улыбнулся. Он был рад, что нашел хотя бы одно возражение:

— Цветаева — поэтесса. Поэты живут не миропониманием, а мироощущением…

Гуль покачал головой:

— Ваша дочь, насколько мне известно, — не поэт, но я не удивлюсь, если завтра она вслед за своим шотландским аристократом запишется в коммунисты или отправится в советское посольство.

— Поверьте, Роман Борисович, — Гучков убедительно взял его за плечо, — Верочкин якобы коммунизм — обычная игра! Если бы сейчас было «старое время», я бы вам сказал прямо: засиделась в девках! Замуж пора! Она нарочно пугает…

Гулю вдруг показалось, что Гучков сейчас поведет глазами и спросит доверительно, не слыхал ли он, Гуль, про какого-нибудь подходящего жениха на Москве для Веры Александровны?

Опережая возможный диалог в духе комедий Островского, Гуль сказал отрывисто:

— Стало быть, все здесь играют. Ничего не поделаешь. — Он вздохнул и добавил уже мягче: — Ничего не поделаешь, Александр Иванович… Спасибо за прекрасный вечер. Разумеется, я все для вас сделаю. Прощайте.

Глава седьмая

Было что-то странное в том, что, по совету Болевича, Эфрон назначил свидание этому человеку именно в кинематографе и именно на той картине, в которой краткую эпизодическую роль играла «спина с контрабасом».

«Тревожная авантюра» была фильмой смешной: зрители, во всяком случае, хохотали. В том числе и в тот момент, когда два музыканта, удирающие по переулку, не раздумывая прыгают с обрыва в воду, а глупые полицейские, подбежав, начинают палить в белый свет как в копеечку. Эфрон перед Верой бодрился: «вытащил свой кинематографический диплом». На самом деле работу в кинематографе он не любил. Находил ее унизительной, изматывался на съемках. Зато там действительно платили, и иногда неплохо. Это служило оправданием всему, ибо Марина по-прежнему, как и двадцать лет назад, оставалась главным кормильцем семьи.

Сергей сидел в седьмом ряду, Болевич — в десятом. А на шестом, прямо перед Сергеем, как и было договорено, находился тот самый человек.

В нужный момент он встал и осторожно двинутся к выходу. Эфрон последовал за ним. Болевич не шевельнулся, даже глаз от экрана не оторвал. Странно: он совершенно ничего не чувствовал.

Эфрон выбрался на улицу, остановился возле афишной тумбы. Поспешно закурил.

У ярко освещенного входа в кинематограф никого не было. Эфрон выпустил торопливое облачко дыма.

— Простите, — раздался негромкий, сдержанный голос.

Эфрон обернулся. Надвинутая на глаза шляпа, поднятый воротник пальто. Фигура человека показалась вдруг Эфрону карикатурной: он до смешного напоминал кинематографический образ беглеца, за которым охотится полиция.

Эфрон глубоко сунул руки в карманы, в одном нащупал дырку. Аля так и не зашила, хотя Марина (нудным голосом) просила ее об этом раз пятнадцать. Теперь Аля в Москве. Как хорошо!

— Вам не понравилась фильма? — спросил Эфрон.

— Не люблю комедий. — Человек огляделся по сторонам, еще глубже ушел в свое пальто. — Извините. Обставил встречу так по-дурацки. Все эти меры предосторожности!.. Но несколько дней назад я обнаружил за собой слежку.

— Понимаю, — безмятежно протянул Эфрон.

— Материалы процессов при вас? — глухо спросил мужчина.

Эфрон ответил так, как научил его Болевич:

— Разумеется нет. Из предосторожности я их с собой не взял. Они находятся в надежном месте. Это пять минут отсюда.

— Понимаю, — сказал мужчина.

Они быстро зашагали по переулку.

Эфрон был в приподнятом настроении. Все шло замечательно. Несколько дней назад Болевич сообщил ему о прибытии в Париж Рудольфа Клемента, секретаря Троцкого, одного из самых активных врагов Советской России. С Клементом удалось выйти на связь.

«У тебя маленькая, но чрезвычайно важная роль, — сказал Сергею Болевич. — Встретиться с ним в условленном месте А и доставить его в условленное место Б. Мы намекнули ему, что располагаем материалами последних сталинских процессов над так называемыми врагами народа. Ты, конечно, понимаешь?..»

Эфрон кивал. Болевич с легкой досадой смотрел на него.

«Никаких материалов нет, — сказал Эфрон. Он действительно понимал. — Это просто предлог. Чтобы поговорить по-настоящему».

«Именно, — подтвердил Болевич. — Клемент должен понять, что их с Троцким дело проиграно. Окончательно. Если они действительно патриоты России, как они утверждают, то они просто обязаны перейти на сторону нынешней России — то есть Советской. Поскольку никакой другой России больше не существует. Это ясно?»

«Мне это ясно уже довольно давно, — бодро сказал Эфрон. — Надеюсь, и Клементу тоже станет ясно».

«Вот и мы с товарищами надеемся». — Болевич выдохнул. Помолчал немного. Потом назвал место и обстоятельства будущей встречи. «Успеем вернуться к окончанию вечера Марины».

Теперь Эфрон с Клементом шел в сторону заранее указанного дома и думал об этом. Ветер проникал в дыру в подкладке кармана, холодил пальцы. Сергей то сжимал их в кулак, то разжимал.

Клемент бросил на него косой взгляд:

— Вы нервничаете?

Эфрон тихо рассмеялся:

— Нет, просто дырка в кармане…

Он потянул подкладку — «вот», — потом опять сунул руку в карман, смутившись. Клемент ни разу не улыбнулся. Сказал:

— Я откладывал встречу с вами, поскольку не исключал возможности, что все это — провокация со стороны ОГПУ. Но, наведя справки, я получил единодушные отзывы о вас как о честном и вполне порядочном человеке.

— Я очень надеюсь, что мы договоримся и сработаемся, — искренне отозвался Эфрон.

Они вошли в подъезд и поднялись на второй этаж. Из нагрудного кармана Эфрон вытащил ключ.

— Вы здесь живете? — удивился Клемент.

Ну да, конечно. Он же наводил справки. Стало быть, знает, что Эфрон с женой и сыном обитают в трущобах.

— Нет, это квартира моего товарища, разумеется, — ответил Эфрон. — Копии интересующих вас протоколов — здесь.

— Вы уверены, что это подлинные копии?

Эфрон чуть улыбнулся. Какое точное определение. Марина бы оценила. Наставительно подняла бы палец и процитировала саму себя: «Никогда не употребляй слово „подлинное“. Потому что похоже на подлое. Да оно и есть подлое. Подлинная правда — та правда, которая под линьками, а линьки — те ремни, которые палач вырезает из спины жертвы, добиваясь признания, лжепризнания. Подлинная правда — правда застенка».

— Да, — сказал Эфрон, — это подлинные копии. Человек, переправивший их из Москвы, работает в аппарате Генеральной прокуратуры.

— И он не боится, что на него может пасть подозрение? Ведь мы опубликуем эти протоколы в нашем «Вестнике», и тогда…

Эфрон положил руку на его запястье и убежденно произнес, наполовину веря в существование этого «сотрудника Генеральной прокуратуры» — и с абсолютной убежденностью в том, что подобные люди существуют на самом деле:

— Разумеется, он сознает, что идет на очень большой риск. Он делает это ради того, чтобы весь мир узнал правду.

Ключ повернулся в замке, дверь открылась. В темноте прихожей угадывалась старая, не одну зиму перевисевшая на гвозде шуба.

— Прошу, — молвил Эфрон.

Клемент вошел, ежась и озираясь в полном мраке. Эфрон скользнул за ним, притворил дверь. Он никогда еще не присутствовал при разговорах по-настоящему важных, когда решалась бы большая судьба. Судьба такого человека, к примеру, как Троцкий.

Впереди за стеклянной дверью показался тусклый свет.

— Туда, — сказал Эфрон.

Клемент шагнул и вдруг замер.

— Там кто-то есть. — Он обернулся к Эфрону; настороженность мгновенно вернулась — точно всплыла утопленная под воду глыба. — Там кто-то есть! Вы же сказали, что никого не…

Он не договорил. Совсем не из-за стеклянной двери, а откуда-то сзади появились трое скрывавшихся до сих пор в темноте. Оттеснив Эфрона к стене, навалились на Клемента. Тот рванулся к выходу, запутался в предательской шубе, упал. Эфрон, ослепнув и оцепенев, жался к стене. Его не замечали. Его сразу и беспощадно вытолкнули из действия: он наблюдал за происходящим так, словно сидел в кинозале и никак не мог набраться сил, чтобы встать и выйти, перестать смотреть отвратительно снятую и гнусно сыгранную картину.

На упавшего Клемента вскочил один из незнакомцев. Зажал ему рот, придавил локтем горло. Второй, бросившись на колени, как богомолец перед святыней, вдруг блеснул шприцем. В колбочке противно и желто перелилась жидкость. Третий держал дергающуюся руку Клемента. Шприц впился в вену, Клемент обмяк, и его выпустили.

Эфрон начал оседать, но почувствовал, что садится на что-то. Оказалось — на пустую стойку для обуви.

Трое подняли бесчувственного Клемента и потащили вниз по лестнице. Он болтался между ними, и со стороны действительно могло показаться, будто приятели тащат перебравшего товарища к машине.

Эфрон встал, безучастно подошел к окну, выглянул. Под фонарем, в круге света, как нарисованное, стояло авто. Туда заботливо усадили Клемента, уселись сами. Дверцы хлопнули, авто тихо зарычало и умчалось. Остался только круг света, рисунка не стало. Потом неизвестно откуда прилетел кленовый лист, покружился и улегся почти в самом центре круга.

Точка была поставлена.

Эфрон опять взял ключ, поднялся и, выйдя из квартиры, старательно ее запер.

* * *

Вера натягивала чулки, полностью поглощенная этим важным занятием. Будучи Прекрасной Дамой Святополк-Мирского, она не могла позволить себе прийти на встречу с ним в небезупречно сидящих чулках. Ибо, невзирая на все свои идеалы, Святополк-Мирский оставался мужчиной. И, следовательно, в первую очередь будет смотреть на ноги Прекрасной Дамы, а уж затем — в ее лучистые глаза. Это неоспоримо.

Кроме того, прикосновение к шелковому белью создавало правильное настроение…

Которое было разрушено бешеным стуком в дверь.

Нет чтобы позвонить — «оно» колотилось, как сердце в груди труса. Так может ломиться в дверь только отчаяние.

Вера набросила халат, в одном чулке приблизилась к двери. Ни о чем не спрашивая, отворила. Она почти ожидала увидеть Гуля: такие, как он, иногда впадают в бессознательные страхи и прячутся в том месте, где их когда-то хорошо, добротно и вполне безопасно поили чаем. Но то, что предстало ей, было воплощением безумия.

Сперва она увидела черные очки. Огромные, как у филина. Абсолютно ровные черные круги обводили огромные, вытаращенные, дрожащие глаза. Глаза были белые, и они по-настоящему тряслись. Как трясется желе на блюдце в руке у паралитика. Под глазами тряслись губы, под губами прыгал подбородок.

Второе мгновение принесло с собой узнавание; взгляд Веры опустился на мешковато сидящий, хотя и модный костюм с чуть завышенной талией, отчего пиджак имел такой вид, словно дружески и даже фамильярно стискивал своего обладателя под мышками. Костюм-то Вера и узнала.

— Эфрон! Входи немедленно — что у тебя за вид? — и учти: у тебя не больше пяти минут. Я опаздываю.

Эфрон ввалился, прижался к стене, подышал.

— Сядь. Рассказывай.

Отдав приказание, Вера исчезла за ширмой.

Эфрон рухнул на стул, боком, косо. Посидел. Потом сказал:

— Ты случайно не знаешь, где Болевич?

Ай молодец Эфрон! Нашел о чем спросить! Из-за ширмы Вера холодно отозвалась:

— Почему я должна знать?

Никак не реагируя на ее вполне справедливое возмущение — как-никак Эфрону-то следовало бы знать, что Болевич с Верой совершенно не любовники, что Болевич Веру избегает, да и она сама тоже не рвется его видеть, — Эфрон сказал:

— Ты понимаешь, Вера, мне надо его срочно найти.

Находясь за ширмой, Вера позволила себе череду сдержанных гримас: похмурилась, покусала губу, провела пальцем по брови.

Эфрон держался так обезоруживающе просто, что она почти готова была сдаться. Рассказать ему все про себя и Болевича. Даже, может быть, поплакать на Сережиной груда. Потому что с самим Сергеем случилось нечто такое, что отменяло все «приличия» и недоговоренности.

— Я ищу его целый день, Вера… Он пропал, исчез…

Эфрон скорчится на стуле, обхватил голову руками. С болью сказал, глядя в пол, на свои нечищеные ботинки:

— Вера, я попал в жуткую историю… Я схожу с ума, Вера…

Вера на миг высунулась из-за ширмы:

— Оно и заметно…

Снова скрылась.

— Что мне делать? — Эфрон обращался к тому месту, где мгновение назад было ее лицо. — Что мне делать? Они… Они…

И вдруг он зарыдал.

Вера, окончательно одетая, вышла к нему. Появление королевы осталось неоцененным: Эфрон безудержно плакал, слезы сразу промочили брюки на коленях, на пиджаке остались потеки.

Вера села перед ним на корточки, как перед маленьким, провела платком по его лицу.

— Перестань. Успокойся. Что случилось?

Он вдруг взял ее лицо в ладони, слегка стиснул. Сухие, горячие пальцы, немного шершавые. «Никто, даже мужчина, не должен заниматься физическим трудом, — неуместно подумала Вера. — Руки обязаны быть гладкими… как у Болевича».

— Ты понимаешь, что они мне сказали? — выговорил Эфрон, впиваясь взглядом в Верины глаза. Он отпустил ее, но она продолжала держать лицо в прежнем положении, запрокинутым. Его зрачки опять начали прыгать. — Ты понимаешь, ты веришь мне?

— Я тебе верю, Сережа.

— Они сказали, что они с ним просто поговорят… Они меня в этом убедили! Объяснили, как это важно. Чтобы он осознал… Да? Вера?

— Да, Сережа. Да.

Она не двигалась и отвечала ему совершенно спокойно. И он постепенно начал успокаиваться. Теперь он просто плакал: так легкий дождик слегка мочит землю после ужасной грозы, как бы напоследок, чтобы все поверили в благополучное окончание дела.

— Они обещали, что только скажут… А потом убили.

Вера сильно вздрогнула. Быстро опустила глаза.

— Ты понимаешь! — Он вдруг обрадовался.

Вера снова подняла на него взгляд. Да, она понимала. Тогда, в Булонском лесу, тоже кого-то убили. У нее на глазах. И это тоже осталось необъяснимым. О, разумеется, она его понимала! Но, в отличие от Эфрона, Вера не придавала этому слишком большого значения. Не сам же он, в конце концов, кого-то там убил!

Она так и сказала:

— Сережа, но ведь ты его не убивал, что же ты так расстраиваешься!

— Я его заманил! — закричал он. — Понимаешь? Я обманул его. Он мне доверился… Я сказал, что дам ему документы против Сталина. Какие-то там подлинные копии. Он еще проверял меня, выяснил, что я честный, порядочный человек. Ты представляешь?

— Ну да, — сказала Вера. — Разумеется, ты и честный, и порядочный. Что тебя тревожит?

— Он встретился со мной… он пошел со мной… и его убили…

Сергей выдохнул и замолчал.

Вера встала, сходила за водой. Он выпил, пролил почти половину. Вернул ей стакан, потом опять отобрал, попытался снова выпить воды, но стакан оказался предательски пуст. Одинокая капля долго ползла по стеклу.

— Зачем же ты его заманил? — спросила Вера.

— Вера… — Он поднял на нее глаза. — Я агент ОГПУ.

— Что?!

Она ахнула. Ай да кроткий Сережа! Ай да размазня Сережа!

— Да, это правда. — Эфрон вздохнул так тяжело, словно нес на своих плечах всю скорбь мира. — Правда, Вера. Мне обещали помочь с возвращением домой. Получить советский паспорт. Я должен заслужить… Понимаешь? Здесь я жить больше не могу, значит, остается одно — домой, в Россию…

— И ты молчал? — изумленно проговорила Вера. — Как ты мог?

Эфрон взялся ладонями за горло, умоляюще уставился на нее.

— Эфрон! Как ты мог! Зная, что я мечтаю заняться хоть чем-то, не сказать! Мне! Своему другу!

Он моргал так смешно, что Вера едва не рассмеялась.

— Значит, так, — деловитым тоном заговорила она. — Во-первых, возьми чистый платок!

Чистый платок был ею извлечен из ящика добропорядочного комода и вручен Эфрону. Зареванный и засморканный она, завернув в салфетку, кинула в камин.

— Во-вторых, — продолжала Вера, пока Эфрон комкал новый платок, оставляя на нем темные пятна пота, — сегодня же ты скажешь своим товарищам, что я тоже хочу работать с ними.

Он растерянно моргал. Ресницы как у пони. Почему у мужчин часто такие густые ресницы? Безобразие.

— Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь? — наседала Вера.

— Это ты серьезно? — пробормотал Эфрон.

— Абсолютно. Мне пора. Идем.

Она потащила его за собой за руку. Он шел за ней покорно, спотыкаясь на каждой ступеньке.

— Вера, — уже на последней ступеньке забормотал опять Эфрон, — я не должен был тебе рассказывать… Не имел права!..

— Да понимаю, понимаю! — отмахнулась она. — Но ведь ты знаешь — я умею хранить чужие тайны… Все, мне пора — вон такси! Поговори с ними обо мне, понял?

Она чмокнула его в щеку и убежала.

Эфрон долго стоял на улице и смотрел в пространство. Потом втянул голову в плечи и побрел прочь. Ему почему-то казалось, что, если он встретит Болевича, тот ему что-то объяснит и все в мире вернется на прежние места. Но Болевич, как назло, ни за что не находился.

* * *

У Веры было свидание с князем Святополк-Мирским. Мирский был подчеркнуто печален, мил, кроток. Вера сама не знала, зачем встречается с ним. Их свидания всегда проходили одинаково: опоздав минут на десять, Вера влетала в какое-нибудь из трех-четырех облюбованных Мирским кафе. Он заказывал ей кофе и, потягивая коньяк, говорил что-нибудь грустное. Вера и слушала, и не слушала. Глядела в окно — как течет мимо парижская жизнь. В такие минуты ей хотелось протянуть руку и схватить убегающее время, задержать его хоть ненамного. Прокричать: «Я — здесь!» Ощутить себя живой. Ей нестерпимо хотелось наконец проснуться от неприятной грезы, в которую она была погружена — с каких пор? с очень ранних, в этом она не сомневалась. Но сновидение все тянулось и тянулось, одна бессмысленная картина сменяла в нем другую, и все оставалось по-прежнему.

И только один человек, как казалось Вере, увяз в подобном же безжизненном сне еще глубже: Святополк-Мирский. Только с ним Вера ощущала себя хотя бы в малой степени живой.

Полуотвернув лицо от собеседницы и рассеянно глядя в окно, Святополк-Мирский негромко говорил:

— А я ведь так и не привык к свободе парижской жизни. Посмотрите, как они идут!.. Как будто готовы в любое мгновение что-то совершить. Важное, неважное — не имеет значения. Отдаться друг другу, убить друг друга, пойти и напиться… Они — живые. А я?.. В гомоне чужого языка, на чужих улицах, в движении чуждой мне стихии я чувствую себя инородным… Гляжу вот на этот беспрерывно движущийся вокруг меня Париж и все время думаю: какая это тягость — жить без своего неба, без своего дома… без единой ступенечки — своей!

Он вздохнул, осторожно, чтобы не разбередить какую-то потаенную, скрытую в глубинах души рану. Деликатно коснулся Вериной руки.

— Ах, Вера! Вы даже не представляете себе, как я рад вашему возвращению!

Вера смотрела на него. Он жмурился — согревался в холодных лучах ее равнодушных глаз. Очень ласково Вера сказала:

— Представьте себе, князь: буквально накануне моего отъезда из Лондона один джентльмен, наследник древнего шотландского рода, сделал мне предложение. Стать леди Трайл! Кто знает — быть может, если бы я согласилась, мы бы с вами не увиделись больше никогда.

Святополк-Мирский вздрогнул. Отвернулся. Долго молчал, забыв про коньяк. Потом заговорил снова, очень ровным тоном, выдававшим скрытую боль:

— Вера… Возможно, мы действительно видимся в последний раз.

— Да не пугайте меня! — Посмеиваясь, Вера глотнула кофе, поежилась: хороший кофе, крепкий. — Неужели вы все-таки уступили домогательствам этой вашей американской миллионерши? — Ее глаза игриво засияли. — Она увозит вас в Чикаго?

Святополк-Мирский стал исключительно серьезен.

— Вера, я возвращаюсь в Россию.

Вера застыла. Некоторые вещи, как ей представлялось, не должны были изменяться никогда. Даже при том, что сама она порой отчаянно мечтала стряхнуть с себя мертвенное оцепенение и начать наконец жить. Полновесно, в полную меру.

Париж — без меланхолического Святополк-Мирского? Немыслимо!

— Как — уезжаете?

— Да, — подтвердил он отрешенно. — Полгода назад я подал заявление в советское посольство. Месяц назад меня пригласили туда и объявили, что моя просьба о предоставлении советского гражданства удовлетворена. Вчера я получил советский паспорт. Все.

У него был обреченный вид.

Впервые за все общение с князем Святополк-Мирским Вера чувствовала себя растерянной. Впервые обстоятельства и сам Святополк-Мирский взяли над ней верх, и она совершенно не понимала, что ей теперь делать.

— Вы уезжаете?.. — пробормотала она. — Навсегда?

— Да, Вера, навсегда. — Голос Мирского стал тверже. — Помните, вы говорили мне, что хотели бы вернуться в Россию? Это же ваши слова, Вера! Вы сами признавались, что вам надоела никчемная жизнь здесь…

Вера промолчала. «Надоела никчемная жизнь здесь…» Такое же общее место в обычном эмигрантском разговоре, как и стихотворчество господина Крымова, который вот уже двадцать лет рифмует «вагоны — погоны» («Вчера мы носили погоны, сегодня мы грузим вагоны» — при том, что сам прозорливец господин Крымов никаких вагонов, естественно, не грузит…).

— Вера! — Мирский оживился, заговорил горячо, даже жарко. — Станьте моей женой. Если хотите — можно даже формально… Я предлагаю вам уехать в Россию вместе со мной. Вера! Там — жизнь! Только там. Настоящая, бурлящая, бьющая ключом. Пусть противоречивая, не всегда однозначная или простая, пусть… Но — настоящая!

Вера шевельнулась, хотела что-то сказать, но Мирский решительным жестом остановил ее:

— Подождите. Не спешите с ответом. Подумайте… Я уезжаю только через две недели, время еще есть. — Он помолчал и с каким-то унылым отчаянием прибавил: — Знайте одно: каков бы ни был ваш ответ, мое отношение к вам останется неизменным.

Против воли Вера почувствовала себя растроганной. Она опустила голову, передвигая чашку с остывшим кофе, и молчала. Святополк-Мирский, уважая ее безмолвие, тоже не проронил больше ни слова. Опять отвернулся, уставился на оживленную улицу.

Вера знала, что и через две недели ее ответ будет таким же, как сегодня. Она глубоко вздохнула, откинулась на спинку стула.

«Отчего я не люблю его? — думала она. Лицо ее оставалось спокойным, тонкие брови безмятежно почивали на гладком лбу. — Отчего я люблю не его? Не этого прекрасного, умного, благородного человека? Для чего я влюбилась в бесчувственного эгоиста? Какой смысл был в этой любви? Он принес мне столько боли. Я должна была бы его ненавидеть… В Лондоне мне на миг показалось, что я наконец-то освободилась от него. Глупая иллюзия. Стоило мне увидеть его, как все стало кристально ясно. Так ясно, что глаза заломило от ясности. Я — не могу — без него. Без него — не могу. Мне нужен только один человек. И ведь есть на свете женщины которые могут любить по заказу. Просто потому, что они с кем-то подходят друг другу. Положением, возрастом, обстоятельствами… У меня никогда так не получится. Мирский — мой самый верный друг, и я не поеду с ним в Россию… Будем дружить на расстоянии… Должно быть, я стану его кошмаром, как Болевич стал моим…»

Глава восьмая

— Болевич!

Эфрон отделился от стены, бросился к Болевичу, который вышел из такси и чрезвычайно ловко завернул за угол, сразу скрывшись из глаз.

Заслышав голос Эфрона, Болевич остановился за углом. Подождал. Эфрон возник перед ним, растрепанный и потный.

— Я тебя весь день ищу!.. Где ты был?

— Идем.

Они быстро зашагали по улице. Эфрон почти бежал.

— Куда мы идем?

— Просто в кафе. А что ты подумал?

Эфрон ничего не ответил. Он не в состоянии был о чем-либо думать.

В кафе Болевич заказал два кофе, пошарил по карманам, убедился в том, что деньги у него при себе. Эфрон свалился на него слишком уж неожиданно. Болевич не вполне был готов к этому разговору. С другой стороны, ему следовало ожидать чего-то подобного. Сережа — человек впечатлительный. Должно быть, весь день так и бегает по улицам. Хорошо, что в Париже никому ни до кого нет дела. Наверное, те немногие, кто обратил на него внимание, вообразили, что у него жена рожает.

— Мы же договорились, — нарушил молчание Болевич (Эфрон сидел неподвижно и дикими глазами смотрел на чашку с кофе). — Ты не должен приходить ко мне в отель.

— Я тебе с утра звоню… ты не отвечаешь, — бормотнул Эфрон. — Я был у Веры, искал тебя.

— У Веры? Почему ты искал меня у Веры?

— Не знаю… Мне показалось, вы одно время были близки, — простодушно сказал Эфрон. — Она такая хорошая. Если бы не Вера, я бы, наверное, вообще с ума сошел. Болевич, я ей все рассказал!

— Что рассказал?

— Обо всем… обо мне, о том, что случилось…

— А что, собственно, случилось? — равнодушно обеспокоился Болевич. — На тебе лица нет. Что-то с Мариной?

— Ты газеты видел? — спросил Эфрон.

— Какие газеты?.. — Болевич повел плечом. — Нет, не видел.

— И зря… Полиция нашла в Сене обезглавленное тело…

— Ну, полиция. Нашла тело. И что с того?

— По меткам из прачечной установили личность убитого, — сказал Эфрон. — Я не понимаю, как ты не видел заголовков. Это Клемент.

— Какой Клемент?

— Болевич, ты притворяешься? Это Рудольф Клемент. Его опознали. Ему отрезали голову и бросили в Сену. Я так больше не могу… Я искал тебя. Обошел пол-Парижа. Если бы не Вера, то, наверное, я… Вера знает. Все знает. Я ей рассказал. О работе, обо всем. Она, кажется, даже не испугалась, более того — просила познакомить ее с товарищами. Она не понимает, в чем хочет участвовать. Не понимает! Болевич, ее нужно отговорить…

Болевич молча смотрел на Эфрона. Потом поднес ко рту чашку, отхлебнул. Поставил на блюдце. Полез в карман, достал портсигар. Вкусно обхватывая папиросу губами, закурил.

«Этот идиот рассказал Вере… Я ненавижу его».

— Что? — отрывисто тявкнул Эфрон. — Что ты молчишь?

Болевич наконец заговорил:

— Полиция нашла в Сене тело Рудольфа Клемента. И что я должен изречь в связи с этим обстоятельством?

— Как?.. — Эфрон поперхнулся, побагровел, долго пытался не задохнуться насмерть. Слезы покатились из его глаз, он вытер их Вериным платком, но опрокинул при этом чашку и тем же платком вытер себе брюки. Затем скомкал платок и сунул в карман с дыркой. — Болевич, — прохрипел Эфрон, — ты ведь говорил мне… ты утверждал, что с ним только проведут беседу, чтобы он не обливал грязью Советский Союз. А его — убили! Он доверился мне, а я, выходит, его обманул!

Болевич выпустил облачко дыма. «Эти губы целовали Марину», — подумал Эфрон, глядя, как папироса подрагивает в углу рта его собеседника.

Наконец Болевич произнес — с подчеркнутым спокойствием:

— Я тебя не обманывал. Его действительно не собирались ликвидировать. Но ситуация начала складываться таким образом, что наши товарищи вынуждены были прибегнуть к крайней мере.

— И ты говоришь об этом так просто! — закричал Эфрон. Болевич остановил его взглядом, и Эфрон, уже тише, продолжил: — Человека ведь убили…

— Сережа, ты согласился на эту работу добровольно, — перебил Болевич. — Тебя никто к ней не принуждал.

— Да, но мне обещали… Я согласился не для того, чтобы убивать…

— Хорошо. — Болевич потушил папиросу. — Давай обсудим еще раз. Как ты представлял себе свою будущую деятельность? Как дискуссии? Как вежливые диспуты с людьми, которые в России, между прочим, идут на все! На диверсии, на политические убийства! С ними ты собирался мирно спорить о том, как лучше построить светлое будущее для всего человечества? Нет, Сережа, так не бывает. Кто-то должен делать грязную работу. Кто-то — должен. За нас никто ее не сделает, Сережа. Никто.

Он снова вытащил портсигар, опять закурил. Разговор, очевидно, давался Болевичу нелегко. Но он знал, что «дожмет» Эфрона, сломает его окончательно. Что ж, это будет только справедливо. Когда-то так же поступили с самим Болевичем, и он до сих пор благодарен этим людям. Как говорили в старину — и за науку, и за то, что приставили к делу.

Наклонившись вперед, к Эфрону, который сидел скособочась, с каплей кофе на подбородке, Болевич сказал:

— Пойми: дело, которому мы с тобой служим, — это борьба с врагами Родины. Борьба не на жизнь, а на смерть. Вспомни… Когда мы воевали, и в германскую, и в Гражданскую, — разве тогда мы не стреляли, не убивали?

— Тогда была война, — сказал Эфрон.

Он вытер лицо, выпрямился. Как будто обрел внутренний стержень. Болевич прищурился, скрывая одобрение.

— Наше дело, Сережа, — тоже война. Если ты чувствуешь себя не способным на такую работу ради своей Родины, — откажись. Откажись прямо сейчас.

Эфрон не ответил и глаз не отвел.

Болевич небрежным тоном продолжал:

— Я давно тебя знаю, Сережа. Если ты откажешься, я все объясню товарищам. Они поймут: Я найду такие слова, чтобы они все поняли… Хотя сам я кое-чего не понимаю.

— Чего? — глухо спросил Эфрон.

Болевич придавил папиросу, не докурив и до половины.

— Ты так страстно твердил, что жаждешь искупить вину перед Россией…

— Да.

— Но как ты намерен искупить вину? Битьем себя в грудь? Покаянной речью на Красной площади?

Эфрон молча схватил его за руку, стиснул, выпустит и вышел из кафе. Болевич проводил его долгим взглядом, затем повернулся к стойке и, подозвав официанта, попросил водки. Совсем чуть-чуть, для настроения.

* * *

Рейсс пришел в это же самое кафе спустя час. Заплатил за выпитую Болевичем водку, за выпитый Болевичем и разлитый Эфроном кофе, заказал еще. Безразличный ко всему официант принес еще и скрылся, звеня мелочью в кармане черного, обернутого вокруг тощих бедер дважды, фартука.

— Вы уверены, что дело настолько не терпит отлагательств? — холодно осведомился Рейсс.

Болевич ответил:

— Да.

Он был бледен, блюдце перед ним — истыкано окурками.

Рейсс раздраженно выпил сразу полчашки.

— Должен вам сказать, никакой экстренности в нашей встрече я не усматриваю. Эфрон впервые столкнулся с подобной акцией. Он реагирует естественно. Это была ваша задача — объяснить ему, что дело, которому он служит, — бескомпромиссная борьба с врагами Родины. Борьба не на жизнь, а на смерть. И жертвы неизбежны.

— Да, — молвил Болевич. — Именно это я ему и сказал.

Он щелкнул пустым портсигаром, убрал его в карман. Рейсс проследил взглядом, однако своих папирос не предложил.

— Каков ваш прогноз? — поинтересовался Рейсс.

— Полагаю, он будет продолжать сотрудничество.

— Разумеется. — Рейсс скучающе вздохнул. — У него нет выбора. В случае его отказа мы будем вынуждены пойти в отношении его на крайние меры. Надеюсь, это он понимает?

— Интуитивно — думаю, да.

— Интуитивно! — Рейсс фыркнул.

— Я предупреждал, — Болевич подался вперед, — когда встал вопрос о его вербовке, я предупреждал, что он человек крайне неуравновешенный, эмоциональный. Знаете, что он вытворил? Узнав об убийстве секретаря Троцкого, он в смятении заметался по городу. Говорите, не было экстренности в нашей встрече? Да он обо всем проболтался Вере Гучковой!

— Что?! — Рейсс, утратив все свое самообладание, подскочил на стуле. — Что он сделал?

— Рассказал о своем сотрудничестве с нами Вере Гучковой, — повторил Болевич.

Если бы ситуация опасно не затрагивала Веру, он получил бы удовольствие от этого разговора.

Рейсс поджал губы.

Болевич продолжал:

— Узнав обо всем, Гучкова настойчиво потребовала, чтобы он связал ее с нами. Она хочет сотрудничать.

— Исключено, — отрезал Рейсс. — Категорически исключено. — И с подозрением посмотрел на бесстрастного Болевича: — Надеюсь, вы больше с нею не встречаетесь?

Болевич выдержал его пристальный взгляд не дрогнув.

— Нет.

— Превосходно. — Рейсс посмотрел в потолок. — Эфрону необходимо устранить возможные последствия своей преступной безответственности. Он сегодня же должен внушить Гучковой, что его так называемое признание — просто неудачная шутка.

— Не сумеет, — сказал Болевич. — Искренность всегда была его слабым местом. Он просто не в состоянии соврать. А Гучкова проницательна, ей он соврать тем более не сумеет. Учитывая же неуправляемый характер Гучковой… Если мы не удовлетворим сейчас ее стремление работать с нами, последствия могут быть самые непредсказуемые.

Рейсс сделал неприятное, хищное движение.

— Какое решение вы предлагаете? — вкрадчиво осведомился он.

Болевич со старательной небрежностью пожал плечами:

— Не исключено, что стоит встретиться с ней лично. Я мог бы свести вас…

— В любом случае окончательное решение придется принимать уже не мне, — неожиданно сказал Рейсс и встал. Посмотрел в окно на парижскую улицу. Свет автомобильных фар вдруг пробежал по его лицу: наступал вечер. — Центр переводит меня на другую работу. На мое место приезжает новый товарищ, вот он и уладит вопрос с Гучковой.

* * *

Не подозревая о том, что ее легкомысленное заявление привело в действие мощные потайные механизмы одной из самых страшных организаций в Евразии, Вера Гучкова преспокойно пила чай на вилле у литератора Крымова. Настроение у Веры было приподнятое: Эфрон таинственно обещал ей встречу с «руководством». Когда Вера думала об этом, у нее начинало превесело щекотать в груди.

Вилла располагалась за городом. Не в отвратительном предместье, закопченном, с трубами и сырым бельем по дворам, где жила Цветаева, а в настоящем пригороде, с садами и благоуханными просторами. Плетеные кресла были вытащены в сад и заботливо расставлены вокруг стола. Самовар, еще более старорежимный, чем у Гучкова, возглавлял чаепитие.

Вера с удовольствием расположилась в кресле, вытянула ноги. Иногда ей действительно хотелось уехать из Парижа — от пустой, бессмысленной жизни, это правда. Но иногда ужасно хотелось остаться. Например, ради таких кресел. До чего в них покойно…

Лица, окружавшие Веру, тоже навевали на нее покой. Точно она перечитывала книгу, в которой все страницы помнила наизусть. И ни одна строка больше уже не взволнует ее, как, бывало, при первом прочтении. Все, над чем прежде плакалось, что когда-то вызывало улыбку, теперь отошло в область ностальгии. Эфрон обещал Вере новую книжку, нечитаную.

Отец, честнейший обломок ушедшей под воду Атлантиды. Генерал Скоблин со своей бриллиантово-кокошниковой дивой. Сам господин Крымов, разумеется, хозяин виллы. Писатель Гуль, немного отдохнувший в Париже после пережитых приключений, оттаявший и менее голодный с виду. И — новый «гвоздь программы»: госпожа Орловская.

Орловская была, по-видимому, тех же лет, что и Вера, но выглядела старше. Сильно старили ее натянутые на шее жилы и обмякшая кожа под подбородком. Глаза ее были темны и огромны, углы рта опущены, общее выражение лица — кислое. Гуль посматривал на нее с почти отцовской гордостью: она была его «темой», его «сенсацией». Он по-настоящему проникся ее рассказами, и Вера на миг полюбила Гуля за эту бескорыстную любовь к неинтересной, скисшей женщине.

Сияя бриллиантами, Плевицкая тянула:

— Но в то, что вы рассказываете, госпожа Орловская, — в это просто невозмо-о-ожно поверить!..

Вера безмолвно округлила губы: «невозмо-о-ожно…» Качнулась в плетеном кресле, оторвала на миг каблук от земли.

— Вы непременно должны свой рассказ записать и отнести в журнал или газету, — продолжала Плевицкая и для убедительности приложила руку к колышущейся груди.

Орловская молчала.

Гуль заговорил, как будто пытаясь защитить свою подопечную:

— По просьбе Александра Ивановича, — легкий поклон в сторону Гучкова, — я уже записал и литературно обработал рассказ госпожи Орловской.

Гучков ответил ему легким же поклоном. Вера на миг залюбовалась отцом. Все-таки он красив: породистое лицо, благородные манеры. Далее кушает так, что смотреть приятно. Современные люди едят отвратительно, пихают в рот куски, глотают, давятся. Одни слишком долго голодали, другие просто торопятся. Вся жизнь на ходу. А отец так двигает челюстями, когда ест, словно намеренно замедляет бешеный ход времени.

Наконец подала голос и Орловская. Голос, как и ожидала Вера, оказался высокий, надтреснутый.

— Господин Гучков обещал напечатать в бюллетене своего кружка.

— Ага, — сказала Вера и снова качнулась в кресле, — в своем бюллетене. Который читают только избранные. То есть — члены того же кружка. Вы почти всех их здесь видите.

И она любезно улыбнулась.

Плевицкая вспыхнула, однако Скоблин опередил ее.

— Скажите, — обратился генерал к госпоже Орловской, — неужто вы не преувеличиваете? Когда все эти заключенные стояли в строю перед чекистом, бившим их товарища, — неужели никого не нашлось, кто бросился бы на мерзавца?

— Увы! — Орловская развела руками.

«Графиня, а жест как у галантерейщицы, — подумала Вера брезгливо. — Увы, мосье, тесьма этого оттенка как раз сейчас в нашей лавке отсутствует!»

Плевицкая с жаром схватила Скоблина за руку:

— Ты бы непременно бросился! — И с вызовом добавила, обращаясь к остальным: — Николя — человек безрассудной храбрости! Как-то раз он в одиночку вступил в неравный бой с целым взводом красных, прорвавшихся к его штабу!

— Это когда он вас отбил у комиссара? — невинно осведомилась Вера. И повернула хорошенькую змеиную головку к Орловской, которая медленно хлопала ресницами и явно не понимала подводных течений разговора. — Представьте себе, сударыня, эти комиссары под угрозой расстрела принуждали Надежду Васильевну услаждать их слух пением. А она, разумеется, пела им «Боже, Царя храни»…

— О! — вымолвила Орловская наивно.

Гуль сделал короткое движение, как будто намереваясь прикрыть Орловскую своим телом.

Плевицкая некрасиво покраснела и поджала губы.

Вера взяла печенье, с хрустом разгрызла.

— И вообразите, госпожа Орловская, однажды Надежде Васильевне довелось даже петь самому комиссару Луначарскому и его супруге… Представляете, те ничем ее не наградили. В отличие от государя, одарившего нашу Надежду Васильевну брошью. Да-да, этой самой. Можете видеть ее на груди Надежды Васильевны!

Орловская послушно перевела взгляд на пышный бюст Надежды Васильевны. Плевицкая шевельнула рукой, словно бы намереваясь прикрыть драгоценную брошь ладонью.

Вера высунулась из кресла и заговорщически сказала:

— Не бойтесь, госпожа Орловская. Вы вполне можете дотронуться до броши. Надежда Васильевна дозволяет это лицам монархических убеждений.

Гуль не выдержал:

— У меня складывается такое ощущение, Вера Александровна, что вы сомневаетесь в правдивости рассказа госпожи Орловской!

Орловская раскрыла глаза еще шире. С детской обидой уставилась на Веру.

Плевицкая наконец взорвалась:

— Разумеется, она сомневается! Она, несомненно, разделяет убеждения своего бывшего мужа Сувчинского и своего приятеля Эфрона, которые не устают твердить на всех углах, что большевики-де спасают Россию!

«Она» фыркнула:

— У них, по крайней мере, есть убеждения… В отличие от некоторых. Которые во дворцах исполняют «Боже, Царя храни», а в хижинах резко меняют репертуар до «Интернационала».

Плевицкая вспыхнула, но ее праведный гнев потонул в благодушном рокотании Крымова. Хозяин виллы очнулся от приятного оцепенения, в которое погрузили его чаепитие на свежем воздухе и гул знакомых голосов, и не без удивления обнаружил, что разговор, кажется, начинает принимать неприятный характер. Поэтому Крымов возгласил:

— А знаете, господа, кому раньше принадлежала моя вилла?

«Господа» не знали, но хотели бы узнать. Плевицкая еще немного пошипела вполголоса, но Вера ее не слышала, вместе со всеми, подмигивая Орловской («Давайте, сударыня! Коли уж вы в Париже, так давайте!»), подхватила:

— Не знаем! Не знаем! Расскажите!

— Расскажите! — скрипнула робко Орловская.

— Ну так вот, — хлебосольным тоном объявил «единственный на всю Россию прозорливец», — вилла эта принадлежала Мата Хари.

— Знаменитой шпионке, расстрелянной французами? — изумилась Вера.

— Танцовщице? — одновременно с нею изумился Гуль.

Они переглянулись, и Вера прыснула, а Гуль отчего-то покраснел.

Вера хлопнула ладонями по подлокотникам.

— И что же получается, господин Крымов, — выходит, я сижу в том самом кресле, где когда-то сидела Мата Хари?

— Вполне возможно, вполне возможно, — с довольным видом прожурчал Крымов. — Приобретя по приезде в Париж эту виллу, я не поменял мебель.

— Интересно, — задумчиво произнесла Вера, — почему она стала шпионкой?

Гуль глянул на нее. Ответ «от скуки и по глупости» вертелся у него на языке — будучи журналистом, он читал в старых газетах отчеты по делу Маты Хари и поражался очевидной их нелепости. Однако вслух Гуль произнес нечто совсем другое:

— А это, Вера Александровна, вообще весьма любопытная тема. Почему люди становятся шпионами? Требуется ведь какое-то особое призвание, как в любом ремесле, не находите? Все дело даже не в качестве, а в количестве призвания: скажем, для того, чтобы стать сапожником, призвания требуется совсем немного, для таксиста его не нужно вовсе, а вот быть поэтом или шпионом — тут без целого воза призвания просто не обойтись. Нельзя быть немножко поэтом или слегка шпионом. Это дело забирает человека полностью.

— Ну да, — лениво согласилась Вера, рассматривая свои ногти.

Орловская испуганно уставилась в рот Гулю. Тот на время позабыл о своей подопечной и о необходимости оберегать ее от всего грубого и резкого. Продолжал все так же вдумчиво и серьезно:

— Так из-за чего же?.. Из-за денег? Вряд ли. Неудовлетворенное честолюбие? Хорошенькое честолюбие, если о твоих закулисных подвигах никто никогда не узнает. Желание поворочать судьбами других людей и целых государств? Еще одна нелепица. Быть винтиком в огромном механизме — и даже не знать о конечных целях общего движения всего механизма… Может быть, это занятие попросту соответствует авантюрному складу характера, вот и все…

— Ну, — сказала Вера, — может быть…

— А наша эмиграция, — продолжал Гуль, — весьма питательная среда для произрастания всяческих шпионов.

— Почему? — испуганно каркнула Орловская.

Гуль окончательно забыл о ней, увлеченный темой разговора:

— Прежде всего потому, что у людей, оказавшихся на чужбине, неизбежно возникает проблема выбора. Либо продолжать прозябание в качестве граждан второго сорта, либо попытаться вернуться на Родину и быть ей полезными. За право обрести советский паспорт и преображенное отечество товарищи из ГПУ могут потребовать все что угодно.

Повисла пауза, неловкая даже для русского разговора о политике.

Затем Плевицкая, великолепно сверкая украшениями, развернулась к Вере, точно линкор для пушечного залпа, и произнесла:

— Между прочим, в последнем номере «Возрождения» автор одной статьи утверждает, что и в евразийское движение, и в «Союз возвращения на Родину» давно уже проникли агенты Кремля. И у меня лично нет оснований не верить этому…

— Я, кстати, тоже почитываю «Возрождение», — сказала Вера, солнечно улыбаясь. — Там в другой статье, не знаю уж, читали ли вы, Надежда Васильевна, говорится, что среди генералов, ближайших сподвижников генерала Миллера, давно орудует рука Москвы… Не попадалось на глаза?

Скоблин взорвался:

— Эта статейка, несомненно, накарябана кем-то по заданию советской разведки. Таким образом комиссары пытаются посеять…

Не дослушав, Вера вскочила.

— Боже! Я опаздываю!

Увязая каблуками в посыпанной гравием дорожке, она устремилась к калитке. Крымов, безуспешно мечтающий вернуть чаепитие в благопристойное русло, обратился жилеточным брюхом в сторону убегающей Веры:

— На любовное свидание, разумеется?

Вера на миг остановилась.

— Ну что вы! — донесся ее свежий, веселый голос. — На встречу с чекистом!

И исчезла.

Крымов провел по животику ладонью, затем той же ладонью пригладил волосы, вкусно усмехнулся:

— Какая она у вас, право, язва, Александр Иванович! «На встречу с чекистом!» Но в остроумии не откажешь…

Орловская с ужасом смотрела на калитку, за которой исчезла Вера. Затем вздохнула, взяла себя в руки и довольно уверенно откушала третий стакан чаю.

* * *

Вера выскочила из такси возле Люксембургского сада, на ходу отсчитала шоферу деньги, побежала по дорожке, мимо статуй и подстриженных деревьев. Затем остановилась, отдышалась, поправила волосы. Достала пудреницу, помаду, подвела губы. Осталась собой довольна.

Пошла дальше, уже медленнее. Поймала несколько одобрительных взглядов: во-первых, от старика аккордеониста, во-вторых, от паренька в кепке, который шагал куда-то упругой спортивной походкой, в-третьих (совсем уж неожиданно), от маленькой девочки, прогуливающейся в саду с няней. Старику Вера преподнесла воздушный поцелуй, отчего он заиграл с удвоенной мощью. Пареньку не ответила. Девочке подмигнула, как равной, и та, споткнувшись, несколько раз еще с удивленным видом оборачивалась на странную даму.

Наконец Вера остановилась. Вот оно, условленное место, условленная аллея. Чудесно. Она еще раз припудрила нос. У Маты Хари была, по крайней мере, экзотическая внешность. Что, если наружность Веры сочтут чересчур банальной и не поручат ей ничего интересного? Никогда не знаешь, как угадать. Вера вспомнила подругу в гимназии, носатую Нину, которая глубоко страдала от сросшихся на переносице черных бровей и своего удивительного носа. А Вера вздыхала: «Да ты — счастливица…» Мужчины всегда делают выводы касательно женщины исключительно по ее наружности. Дураки. Как обычно.

Она защелкнула пудреницу.

Мужчина стоял на другой стороне аллеи и смотрел на нее.

Вера устремилась к нему, на ходу раскрывая объятия:

— Жорж, как я рада вас видеть!..

— Я скучал без вас, Франсуаза, — сухо ответил он и посмотрел на нее с отвращением. — Вы опоздали.

— Ой… — Вера выдохнула, приложила руку к груди. — А я уж испугалась, что это не вы. Ну, вдруг обозналась?

— Вы неправильно назвали пароль, только и всего, — отозвался он с недовольным видом.

— Как это — «неправильно»? — возмутилась Вера. — «Жорж, как я рада вас видеть!» Это разве неправильно?

— Нет. Вы должны были сказать: «Как я рада видеть вас, Жорж!»

Вера закивала.

— Да, да, точно. «Жорж» должен быть в конце. Но ведь смысл от этого не меняется. Как от перестановки слагаемых, помните?

— Запомните, — желчным тоном произнес мужчина, — вы обязаны произносить слова пароля исключительно в той последовательности, которая вам указана. Никак иначе. Если пароль начинается со слова «как» — вы должны начинать со слова «как». Если пароль начинается со слова «задница», вы должны начинать со слова «задница».

— Большинство задницей заканчивает, — сказала Вера, обижаясь.

Он пропустил ее слова мимо ушей.

— Далее. Если вам назначена встреча на три часа, значит, вы должны явиться именно в три. А не опаздывать на двенадцать минут.

Вера вытянула губы трубочкой.

Он не обратил на эту гримасу ровным счетом никакого внимания.

— И наконец, какого цвета должен быть ваш берет?

— Синего, кажется… — Вера вздохнула, улыбнулась. — Но синий цвет решительно не идет к этому костюму.

— Вы шли не на свидание к человеку, которому хотели понравиться. Вы шли на встречу с сотрудником, который должен опознать вас по заранее оговоренной детали туалета, — не унимался мужчина. — В нашем случае это берет.

— В следующий раз, — задушевно сказала Вера, — непременно приду в синем берете.

— В следующий раз вы придете в том, в чем вам скажут…

— Скажите, Жорж, — Вера продела руку ему под локоть, и они пошли по аллее, — как вы считаете, я гожусь для этой работы? Можете говорить абсолютно откровенно.

— Для начала, я не Жорж.

— А кто вы, если не Жорж? — изумилась Вера и прижалась к нему потеснее.

Он отстранился.

— Для вас я Дуглас. Решение о возможности вашей работы с нами и о вашей пригодности решат другие товарищи. Я должен представить им выводы касательно вас из своих наблюдений.

Вера взглянула на него удивленно. Дуглас поджал губы и отвернулся.

Мысленно он проклинал все на свете. Хорошо «кремлевским мечтателям» — направили его на эту чертову встречу. Им не приходится общаться с этой взбалмошной буржуазной дамочкой, которая совершенно явно вся извелась от скуки и теперь жаждет остреньких ощущений.

«Судя по всему, что известно о Гучковой, — отчаянно рапортовал Дуглас еще до встречи с Верой, — она совершенно непригодна для работы. У нее взрывной, непредсказуемый характер, она анархична и не подчиняется никакой дисциплине. Ее так называемые пробольшевистские высказывания продиктованы по большей части личной неприязнью к певице Плевицкой и ее манере держать себя в обществе, нежели какими-либо убеждениями…»

«У этой буржуазной дамочки имеется один неоспоримый плюс, — пришел ответ из Москвы, — ее близость к отцу. Гучков полностью доверяет своей дочери. Это дает нам реальную возможность проникнуть в его организацию. А учитывая его контакты с немцами — возможно, и в германский Генеральный штаб. В свете предстоящей войны с Германией это приобретает первостепенное значение…»

Глава девятая

За несколько дней Вера успела возненавидеть Антиб, кажется, до конца своей жизни. Ни в чем не повинный курорт на берегу Лазурного моря старался, как умел. Он облачался в синее и туманно-лиловое, украшался обильным солнечным золотом, он умело чередовал зовущий аромат моря, прилетавший вместе с ветром, и печальный запах пыльной листвы, таящийся в неподвижном полуденном воздухе.

Ни все эти ухищрения, ни прелестная белая набережная, полная гуляющей публики, ни дансинги с тягучими танго и рассыпчатыми фокстротами — ничто не могло смягчить сердца Веры.

Она занималась ерундой, и при том в компании скучнейшего спутника на свете.

Спутника звали Кондратьев. Его навязали ей «шпионы». Внешне он как будто соответствовал эталонам «прекрасного молодого человека»: был высок и хорошо сложен, спортивно упруг, не без изящества носил белый чесучовый костюм, умел танцевать и, прогуливаясь с дамой, держался вполне элегантно. На пляже он блистал бронзовыми мышцами, в отеле являл надлежащую сдержанную скуку. Выглядел отчасти как англоман средней руки. Словом, ничем не выделялся из множества себе подобных.

Вера практически мгновенно перестала воспринимать его как мужчину. В номере при нем поправляла чулки. Не поглядывала на него искоса, не прижималась к нему во время прогулок, как делала, инстинктивно, практически со всеми.

«Нет, дело совершенно не в том, что он — не мужчина», — думала она, лежа на горячем песке и подставляя тело благодатным солнечным лучам. Кондратьев находился где-то рядом и, надвинув на глаза козырек, с деланно-безразличным видом стоял — руки на поясе, голова чуть откинута назад — лицом к одной веселой компании молодых людей.

Их заданием как раз и было — следить за этой компанией. Не выпускать их из виду ни на мгновение. Разумеется, не все интересовали Центр, а главным образом один: Лев Седов. Это был старшин сын Троцкого от второго брака. Сейчас ему было тридцать лет. Седов входил в центральное руководство Российского коммунистического союза молодежи, а затем, выехав вместе с отцом из Советского Союза за рубеж, стал одним из активных создателей и участников Четвертого (троцкистского) Интернационала. Сейчас Седов руководил французской секцией Четвертого Интернационала.

Веру совершенно не интересовала личность Седова. Она вообще не понимала, как такое возможно: взять и по приказу кем-то заинтересоваться. Собирать малейшие сведения о перемещениях «объекта», радоваться крупице знаний о нем.

Кондратьев это умел. Он как будто изголодался по информации, самой ничтожной, самой, казалось бы, несущественной. «Вечер провел в дансинге. Гулял один по набережной, выпил бутылку белого вина. Утром недолго читал на пляже газету „Фигаро“. Купил в киоске сигары…» Вере казалось, что Кондратьев испытывает какое-то противоестественное наслаждение, занося эти «данные» в блокнот.

«Он какое-то насекомое, — думала Вера, с отвращением поглядывая в сторону безупречного Кондратьева. — Вроде жука».

Им приходилось изображать влюбленную парочку, каких на Антибе было много. Кондратьев сопровождал Веру повсюду и демонстрировал красоты своей фигуры во всех ракурсах любому желающему. Вере приходилось труднее: по роли, отведенной ей Кондратьевым, она должна была льнуть к «безупречному» кавалеру. Клониться к нему, как стебелек к столбу.

В гостинице, слава богу, можно было расслабиться и побыть немного собой. От бесконечных хождений в туфлях на каблуке у Веры болели ноги. В номере она скидывала обувь и поднимала ноги в чулках на спинку кровати. Следует ли упоминать о том, что на Кондратьева сие зрелище не производило ни малейшего впечатления! Бедный Святополк-Мирский, наверное, умер бы при одном только взгляде на такую картину.

Вера и Кондратьев жили в одном номере, как настоящие боевые товарищи. Их узкие койки стояли рядом. Портье, двусмысленно улыбаясь, намекнул на то, что кровати можно сдвинуть. Кондратьев и бровью не повел, а Вера, которой полагалось бы хихикнуть и слегка покраснеть, надула губы и отвернулась. Кондратьев ей потом сказал: «Вы неправильно себя вели. Вам следовало показать этому портье, что вы рады перспективе спать со мной в одной постели». Вера ехидно сказала: «Я бы предпочла спать в одной постели с клопами. Мне говорили, что они пахнут генеральской задницей». Следует отдать Кондратьеву должное: на его красивом лице не дрогнул ни один мускул.

Он по-настоящему был равнодушен к Вере. Вообще — к женскому присутствию. Если бы на ее месте был горбатый карлик, он держался бы точно так же.

Она валялась на кровати, физически страдая от того, что мнет красивое вечернее платье, в котором таскалась по дансингам, кафе и променадам вслед за седовской компанией. «Ну и пусть», — мстительно думала Вера. Она смотрела на свои ноги в чулках, шевелила пальцами. Никогда не думала, что быть шпионкой так неинтересно.

Кондратьев стоял у щели между шторами с биноклем. Неподвижный, как статуя спортсмена, наблюдал за окном отеля, расположенного напротив их прибежища. Отель был шикарный, жизнь там велась сдержанная. Седов находился у себя в номере. Должно быть, спокойно читал или неспешно скучал с бокалом хорошего вина.

Не опуская бинокля, Кондратьев проговорил:

— Теперь ваш черед. Возьмите бинокль и встаньте так, как я вас учил — чтобы шторы не шевелились.

Вера не двинулась с места.

— У меня глаза устали… Надоел он мне! Целый день на него пялюсь, точно дура.

— Мне надо в туалет, — бесстрастно поведал Кондратьев. — Берите бинокль и занимайте пост.

— Ну и идите себе в туалет, — продолжая лежать, сказала Вера. — Никуда он не денется за эти пять минут. Кто там у него? Те двое? Они сейчас отправятся спать, а он засядет до утра писать свой «Бюллетень оппозиции»… — Она сняла ноги со спинки кровати, села, провела ладонями по телу, ощущая его неподатливую гибкость, изогнулась соблазнительно. — Я с ума сойду! Десять дней одно и то же: набережная, пляж, дансинг, ресторан… «Бюллетень оппозиции» до рассвета… И мы, как пара ослов, с биноклями у шторы… Вот зачем мы следим за ним, спрашивается?

Кондратьев произнес ровным голосом:

— Это приказ Дугласа.

— Боже, Дуглас! Давайте бинокль, черт с вами…

Вера слезла с кровати, взяла бинокль, замерла в неестественной позе у шторы. Кондратьев тихо вышел из комнаты, и скоро до Веры донесся шум воды. Она вздохнула. Жизнь упрощается так стремительно, что иногда даже Вера не поспевает за этим процессом.

Она вспомнила историю, которую рассказывали как-то раз в дружеской компании немолодые супруги, сбежавшие от революции явно по недоразумению: оба были из мещан, а буря большевизма прихватила их в Финляндии. Они оглянуться не успели, как очутились за границей. Потом, правда, опомнились и уехали в Париж.

«Мы с Марьей Михайловной, помню, когда познакомились, гуляли почти полдня… Все наговориться не могли, — рассказывал, посмеиваясь, муж. — Но ближе к обеденному часу гляжу, стала моя Марья Михайловна угрюмой, сердитой даже, на меня не смотрит и явно таит какую-то мысль. Ну, думаю, не угодил! А у самого в животе колики: мало что нервничаю, так еще и, простите за подробность, в туалет хочется. Мы ведь водами угощались, мороженое ели, сами понимаете… Я тоже стал отрывист. И все пытаюсь понять, чем же я ее обидел!»

«А я иду и думаю: только бы не описаться, — со смехом подхватила Марья Михайловна. — Сказать-то ему не могу: дескать, желаю отойти в кусты…»

«Надо было в ресторацию зайти, чтобы повод отлучиться нашелся, — продолжал муж, — а ресторации кончились: мы из Озерков дальше забрели, там уж рестораций не было… Ужас, в общем! Теперь-то все гораздо проще…»

Да, теперь проще, думала Вера не без досады. Ей почему-то остро захотелось вернуться в те годы, когда жизнь обставлялась большим количеством условностей.

Седов, как обычно, спустился вниз проводить своих приятелей. Те жили в другом отеле, попроще. Они распрощались. Седов на время задержался внизу. Подставил лицо ветру. Вера почти въяве ощущала этот ветер, теплый, сильный, таящий в себе обещание прекрасной жизни. Затем он повернулся и вошел в отель.

Вера опустила бинокль.

Вошел Кондратьев, пахнущий дешевым мылом.

— Почему вы не ведете наблюдение?

— Не знаю… Мне как-то страшно. Я боюсь его, Кондратьев.

Кондратьев выхватил у Веры бинокль.

— Это он должен нас бояться. Ложитесь спать! Завтра вы должны выглядеть свежей. У вас, кажется, действительно глаза воспалились.

* * *

Пока Седов с друзьями плескался в море, Вера с Кондратьевым находились на наблюдательном посту — в шезлонгах. Вера всегда любила отдыхать на пляже.

Еще в детстве, в Крыму, когда родители возили девочку в Коктебель. Там были чудесные разноцветные камушки. Вера собирала каждый день новую коллекцию и укладывала их в коробочки, а наутро полностью разоряла старую коллекцию и создавала новую.

Вся беда была в том, что мокрые камушки были яркие, красивые. Особенно пестренькие, которые почему-то назывались «черепахами». А высохшие — становились тусклыми и скучными. Поэтому каждое утро, открыв коробку, Вера испытывала глубочайшее разочарование. И, желая отомстить камушкам за это, выбрасывала их вон, в мусорную кучу, и скорей уходила с гувернанткой на пляж — за новыми…

Однажды она рассказала о своей беде. И притом не гувернантке и не маменьке, а совершенно незнакомым людям. Случилось это так. Вера в шляпке и прехорошеньком купальном костюмчике подбирала камушки и разговаривала с ними. Она хотела знать: точно ли они не обманут, не потускнеют? И вдруг заметила, что на нее смотрят юноша и девушка, такие молодые, что совсем недавно они были детьми. «Наверное, они знают», — подумала Вера и подняла к ним лицо.

И точно, девушка подошла и спросила:

— Ты, наверное, жалеешь, что камни, высохнув, становятся некрасивыми?

Вера кивнула, пораженная. Эта девушка, коротко стриженная, в балахонистом белом платье, босая, показалась ей похожей на фею. Вера даже спросила:

— Вы — фея?

— Разумеется, — серьезно ответила девушка. — Я морская фея. Я открою тебе важную тайну. Если ты захочешь, чтобы камушки снова стали яркими, намочи их. Можешь полизать — и все вернется. Ты можешь носить море за щекой, имей это в виду!

После чего морская фея отвернулась, взяла юношу за руку (несомненно, своего смертного возлюбленного!) и увлекла за собой. Они скрылись мгновенно, а Вера осталась на морском берегу, вооруженная новым знанием.

Странно: столько лет не вспоминала об этой встрече, а теперь вдруг вспомнила, да так ясно, словно все произошло вчера.

Она встала, с отвращением посмотрела на Кондратьева. Тот читал газету и поверх листа внимательно следил за Седовым. Находиться вблизи этого человека, да еще после того, как вспомнились Крым, маменька, юноша и девушка на пляже — было немыслимо. Вера произнесла:

— А знаете, Кондратьев, вы ведь вчера ночью опять разговаривали во сне…

Кондратьев смешно встрепенулся:

— На каком языке?

В его глазах появилась паника.

Вера сказала:

— По-моему, на китайском…

Кондратьев успокоенно нырнул обратно в газету:

— Какие еще китайцы… отродясь не было.

Она шагнула к воде.

— Вы куда? — полетело ей в спину.

— Топиться… — не оборачиваясь, отозвалась Вера.

На Кондратьева эта выходка, как всегда, не произвела ни малейшего впечатления.

— Долго не купайтесь, — предупредил он из-за газеты. — Они скоро должны идти обедать.

«Иди к черту», — думала Вера. Миг — и Кондратьев, и Седов, и вообще все лишнее исчезло, сменившись серебристой русалочьей игрой на поверхности необъятного моря. Поднимая брызги, Вера вбежала в воду и поплыла.

Наконец она устала плыть. Легла на воду, повернув голову, посмотрела в сторону берега. Желтая полоска с рассыпанной по ней житейской суетой осталась далеко-далеко. Полосатые шезлонги, кабинки для переодевания, легкие, смятые ветром ситцевые кафе, мгновенно нагревающиеся «прохладительные» напитки… Люди, шагающие по пляжу птичьей походкой, вытаскивая ноги из песка, и где-то среди них — надоевший Седов с компанией и скучный Кондратьев…

Далеко-далеко… Над Верой — безмятежное небо, кругом — только вода и тишина. Море, источник вечного беспокойства и шума, сделалось нынче, в силу какого-то собственного лазурного каприза, источником вечной тишины. Вера чувствовала себя погребенной между морем и небом, спящей царевной в хрустальном гробу — и тотчас поняла: никогда царевна не чувствовала себя такой умопомрачительно живой, как тогда, в хрустальном гробу, в ожидании поцелуя. Это ожидание могло длиться и годы, и века. Для спящей время не имело значения. Она была погружена в средоточие жизни, у нее впереди имелась целая вечность. Точнее даже, две вечности: одна — ожидания, другая — любви.

Когда вдали послышался треск мотора, Вера поначалу не обратила на это внимания. Звук был далекий, деликатный. Но затем он начал проявлять настойчивость, а после — и назойливость; он усиливался, приближаясь.

Тело Веры, с раскинутыми руками и ногами, качнулось: ее задело волной. Она открыла глаза. Вовремя! Прямо на нее летела прогулочная моторная лодка. Сидевший в лодке явно не замечал купальщицу. Еще мгновение, и он налетит на нее, и тогда катастрофа станет неизбежной. Вера взмахнула руками, ударила по воде, чтобы отплыть. Она понимала, что уже поздно: лодка в любом случае заденет ее.

И вдруг мотор стих. В одно мгновение, как по волшебству. Вера не сразу осознала тишину, в ушах у нее продолжало греметь, сердце стучало в самом горле. Развернувшись и остановившись, лодка качалась на волнах.

Вера наконец пришла в себя.

— Вы что, с ума сошли? — закричала она.

Лодка накренилась, и над бортом показалось лицо лодочника.

— Дайте руку.

Вера машинально протянула ему руку. Она узнала не голос, не лицо даже, а прикосновение — то самое.

Болевич смотрел на нее из лодки, озабоченно нахмурясь.

— Давайте же руку, скорей.

Рывком он втащил ее в лодку. Под ногами зашаталось, волны мелко, остро застучали о дно. Болевич обхватил Веру за талию одной рукой, другой дернул мотор; взревев, лодка ожила и умчалась прочь, поднимая широкий веер воды с догоняющим беглецов маленьким, ярким обрывком радуги.

Вера наконец устроилась удобнее. Болевич все еще обнимал ее; она ощущала тепло его пальцев сквозь купальный костюм и льнула к нему всем своим изголодавшимся естеством. Ветер овевал ее лицо, шарил в светлых, быстро высыхающих волосах. Вера сделала негодующее лицо:

— Что это значит, Болевич?

Он не отрываясь смотрел на бескрайнее, залитое сиянием вечного полудня море.

— Это значит, что я люблю тебя. Я люблю тебя, Вера!

Она тихо вздохнула и тоже стала смотреть на море.

Глава десятая

Только один день. После сверкания моря — благородная тусклость мореного дуба; и везде едва уловимый соленый запах, запах свежести.

Вера, как и Болевич, умела полностью подчиняться мгновению; это было у них общее. Они не продлевали в мыслях свою жизнь от «сейчас, сию минуту» до какого-то неопределенного «будущего», как делало большинство. Оба они были людьми без будущего, людьми настоящего. Отчасти — из этого свойства вырастало их бесстрашие.

Болевич остановился в маленьком пансионе, в комнатке, которая напоминала мансарду, пристанище гофмановского студента, собеседника саламандр. Вере все нравилось здесь: и скошенный потолок, и странные картины на стенах: сытые, пухлые натюрморты; голодные, будто обглоданные пейзажи; загадочные портреты наполовину выцветших мужчин и женщин — точно художнику позировали не живые люди, а призраки, которые спешили вернуться туда, откуда их вызвали…

Болевич, как и Вера, предпочитал джаз; приемник, подмигивая зеленым, тянул саксофоновую нитку откуда-то из Нью-Йорка или Чикаго.

— Эти негры слышат, как в космосе переговариваются планеты, — говорил Болевич вполголоса.

Вера лежала рядом с ним на кровати, поверх одеяла. Ее обнаженная кожа мерцала в полумраке. В окно проникал свет от фонаря, горевшего поблизости. Иногда в окне напротив тоже зажигался свет, и тогда два разных луча смешивались: один, пропущенный сквозь штору, — красноватый, другой, изливающийся сквозь изрытое оспинами дохлых мух стекло фонаря, — желтый. Потом красноватый свет гас, и снова оставался один только желтый, и Вера мерцала вместе с окнами.

— Джаз — космическая музыка, — повторил Болевич. — Поэтому она бессмертна. Танго и прочее — сдохнут, но это — нет. Бах и Моцарт предчувствовали их появление…

Низкий женский голос сплетался с протяжным саксофоном; в соприкосновении их было нечто эротическое и вместе с тем вселенское: соитие бога и богини, от которых должно произойти все живое.

— Бесси Смит, — сказал Болевич.

— Никогда не слышала.

— Послушай…

Бесси сверкала голубоватыми белками, прижимала к огромным грудям в ситцевых цветочках огромные черные руки. «Беги, Бесси, сюда едут куклуксклановцы, беги, Бесси!» — «Еще не хватало!» И, выскочив погромщикам навстречу, огромная негритянка с голосом, как у полковой трубы, заорала: «А ну, сволочи, прочь отсюда, прочь! Не то я свистну, набегут мои поклонники — от вас одна рванина останется!» И куклуксклановцы, рыцари белой расы, бежали от черномазой толстухи…

Божественная Бесси Смит.

Целый космос, услышанный неграми, — для Веры, для одной только Веры.

— Зачем ты приехал? — тихо спросила она, повернув к нему голову.

Он осторожно поцеловал ее.

— Любимая…

Вера отстранилась.

— После нашего разрыва я почти успокоилась. Начала новую жизнь. И снова ты врываешься… Зачем?

— Я люблю тебя. Изменить это не в моей власти…

Бесси Смит была на его стороне. Бесси Смит была на стороне любви. Желтый свет фонаря, тихий звук любимого голоса, саксофон, выплясывающий вокруг космической черной толстухи, — это было уж слишком. Вера закрыла глаза, и течение подхватило ее.

— Вера, я люблю тебя, — шептал Болевич. — Я знаю, что никогда не смогу сделать тебя счастливой, но я… не в силах жить без тебя. Хотя бы изредка. Мы такие разные. Ты — ураган. Ты всегда своевольна, с детства. А я — я всегда, с самого детства, делал только то, что должен был делать.

Вот оно, оправдание. Вера снова открыла глаза. В темноте они, всегда светлые, полные лучистой синевы, казались черными.

— Поэтому ты сбежал от меня?

Помолчав, Болевич сказал:

— Да.

— Тебе приказали?

— Просто появились другие дела.

— Что с нами будет? — Вера приподнялась на локте, витой локон упал на бровь — причудливая виньетка на гладком лбу. — Что будет со мной? Ведь ты опять оставишь меня!

— Да, — подтвердил он с тихой, уверенной болью. — Вечером я обязан быть в Париже. Я приехал только на один день. Увидеть тебя. Я уезжаю в Испанию.

— В Испанию? — Она все еще не понимала.

— Я записался в Интербригаду.

— Зачем?

— Вера, — он обнял ее, уложил, устроился рядом, касаясь щекой ее плеча. — Я должен бороться с фашизмом. Все гораздо серьезней, гораздо страшнее, чем принято считать. Просто поверь мне — я знаю.

— Но ведь ты можешь бороться с фашизмом и здесь, — странная надежда на миг охватила Веру. Глаза ее загорелись. — Послушай, Болевич, я ведь тоже, я тоже с ним борюсь… Только тайно. Я не могу тебе об этом рассказать. Но если ты согласишься, то я поговорю с моими… ну, с моими товарищами, и мы будем бороться вместе…

Он отвернулся, кусая губы. Наивность Веры пронзила его, тронула до глубины души. Он и не подозревал, что в состоянии чувствовать так глубоко, так сильно. Марина упрекала его в бесчувственности — кажется. Он уже не помнил в точности. Эти тяжелые сцены он постарался выбросить из памяти, чтобы от Марины остались только стихи и ощущение прикосновения к запретному чуду, к кладу, спрятанному в седьмой комнате. Марина была чужая, Вера — своя, абсолютно родная. Никто не был ему ближе.

— Не надо… — проговорил Болевич, глядя на тусклый портрет забытой незнакомки — бледная акварель, настойчиво глядящие расширенные глаза, винная роза в ломких пальчиках. — Не надо никому ничего говорить, Вера.

— Почему?

Он повернулся к ней.

— Потому что у каждого в жизни свой путь. Я люблю тебя. Я первый раз так люблю — первый и последний. Ты — единственный для меня человек в этой жизни.

По ее лицу катились слезы. Он поцеловал ее и поразился тому что на вкус эти слезы оказались сладкими. Не солеными и не горькими. Сладкими, чуть пьянящими, как капелька нектара, которую в детстве он высасывал из крохотных беловатых цветочков, мириадами их покрывались весной кусты в саду, где он играл с сестрами…

* * *

Только один день. Он начался с середины и закончился около трех часов дня, после того как прошло утро, миновал завтрак, и еще они успели прогуляться по набережной. Вере было странно смотреть по сторонам: Антиб преобразился. Теперь бедному курортному городку больше не требовалось прилагать старания для того, чтобы понравиться Вере. Это был просто совершенно другой городок, уютный, обжитой. Каждый куст, покрытый чрезмерными южными цветами, каждое кафе, каждая обцелованная ветрами каменная ваза на парапете приобрели смысл и историю. Минуты растягивались, получали значение часов; часы тянулись чередой бесконечностей — и вдруг все оборвалось: круглые часы, вокзал, в торжественном дыму прибыл, точно похоронный кортеж, поезд, и Болевич оторвался от Веры, встал на подножку. Она молча стояла на перроне, обратив к нему лицо. Слезы текли неостановимо, не искажая красивых правильных черт. Потом раздался свисток, и поезд — ладья Харона — медленно отчалил от перрона. Вера постояла еще немного на пустом перроне, потом натянула кружевные перчатки, промокнула лицо тонким платком, подкрасилась, выпила на вокзале воды и отправилась к Кондратьеву.

Того не было в отеле. Он возвратился минут через двадцать после появления Веры. Увидел ее — лежащую в привычной позе, одетую, но без туфель, с ногами на спинке кровати. Вместе с Кондратьевым вошел запах одеколона. Одеколон был хороший, но — вот незадача! — прямо по запаху можно было определить цену за флакон. Вера считала это глобальным недостатком. Запах должен витать и слабо угадываться, что до цены этого запаха — то даже мысль о ней не должна приходить на ум. Поэтому одеколон Кондратьева был, по большому счету, плохой.

Увидев Веру, он на мгновение оцепенел. Затем взорвался:

— Где вы были?

Вера молча смотрела на свои ноги.

Он бушевал холодно, с расчетливой ненавистью:

— Вы отсутствовали почти сутки! Где вы были? Отвечайте!

Но ей лень было даже шевельнуть губами. Все пережитое за эти бесконечные сутки — встреча, прогулки, ночь в мансарде с картинами, расставание на перроне — забрало у Веры, кажется, все эмоции на месяц вперед. Она просто не в состоянии была ничего больше почувствовать.

— Вы понимаете, что наделали? — ярился он, бессильный. — Вы понимаете?

Она не понимала, не знала, не хотела…

— Из-за вас я потерял его из виду. Целых четыре часа он был неизвестно где! Неизвестно чем занимался, неизвестно с кем встречался! Четыре часа! Вы понимаете, что натворили?

…Да, еще этот бессмысленный Седов с его бессмысленным Интернационалом…

Вера вдруг вскочила, схватила из-под кровати чемодан, бросила туда несколько первых попавшихся под руку предметов: мелькнул кружевной бюстгальтер, махнул резинками пояс, полетели свитые в змеиный клубок чулки, плавно махнуло подолом купленное в Антибе платье…

— Что вы делаете? — Кондратьев опешил.

— Что делаю? — Она смахнула прядь с лица, бросила на него взгляд, значение которого он не понял. — Собираю вещи.

— Зачем?

— Уезжаю, вот зачем.

— Куда?

По его тону она вдруг поняла: он воображает, будто она получила новое задание. Последняя надежда на то, что мироздание не рухнет. Ничего, товарищ Кондратьев, сейчас оно рухнет.

— В Париж, вот куда. Поняли?

Она застегнула ремни чемодана.

Он понял.

— Вы с ума сошли! — прошипел он. — Не смейте!

— Да? — Она выпрямилась, держа чемодан. — Что вы сделаете, чтобы меня остановить? Убьете?

Она тихо засмеялась, наслаждаясь его беспомощностью. Рослый, мускулистый, тренированный, он ничего не мог с ней поделать.

— Я сойду с ума в том случае только, если останусь здесь хотя бы на день, — дружески сказала ему Вера. — Постарайтесь понять.

По его лицу она видела: не станет он стараться. Она нажила себе врага на остаток дней своих. Ей было наплевать.

— Пустите.

Она отстранила его чемоданом, брезгливо поежилась, протиснулась к двери.

— Да вы понимаете, что с вами будет, когда Дугласу доложат о самовольном прекращении выполнения задания? — в спину ей сказал Кондратьев.

Она сморщилась, не оборачиваясь.

«Прекращение выполнения задания». Изумительно. А она-то думала, что они только пишут так; оказывается — нет, этим же слогом они и разговаривают. Интересно, как они объясняются в любви — такие, как Кондратьев? Должно быть, никак…

Вера обернулась. Как она и ожидала, на его лице некрасиво застыло удивление. Такие лица не должны выражать эмоций. Никаких. Любая мимика непоправимо их портит.

Вера сказала с тихой яростью:

— Я сама ему доложу, что мне надоело бездельничать, изображая влюбленную в вас идиотку. Гуд бай, дарлинг!

Она толкнула дверь коленом и выскочила из номера.

* * *

Дуглас встречал ее. Ему уже обо всем доложили Чудесно. Длинное породистое лицо Дугласа было непроницаемо, роскошный букет белых роз на длинных стеблях плыл в его руке, точно выведенный на прогулку куст.

Вера заметила его еще из окна поезда. Приладила на гладкой прическе беретик, подвела губы пожирнее, чтобы блестели, огладила юбку. Безупречно.

Поезд начал умирать. Несколько раз дернулся в агонии, выпустил последние пары. Из дверей повалили пассажиры навстречу пыльной суете Парижа. Дуглас стоял, отстраненный, толпа текла вокруг него, не задевая и даже, кажется, не замечая его.

Вера вылетела из вагона последней, как чертик из коробки. Ни на мгновение не останавливаясь, подскочила к Дугласу и повисла у него на шее с воплем:

— Как я рада вас видеть, Жорж!

Легкий чемодан полетел на перрон, Вера стиснула Дугласа в объятиях, впилась поцелуем в его длинную холодную щеку.

— Пустите… — отбивался он, оторопев и поневоле прикрыв ее спину розами. — Прекратите!

Он расцепил ее руки, отстранил от себя, брезгливо потер щеку, еще больше размазывая след от помады.

— Что вы себе позволяете?

— А что? — Вера пожала плечами, поправила беретик. — Кажется, сегодня я все сказала правильно. «Жорж» в конце. И берет синий.

— Прекратите фиглярничать! — Дуглас сунул ей розы.

Вера опустила лицо, понюхала цветы. Они были лишены запаха. Огладили щеки прохладой без ласки, словно бездетная красавица чужого ребенка: «миленький…» — и поскорей к кавалеру, возобновить сложную игру в двусмысленности за коктейлем.

— Разве я фиглярничаю? — мирно спросила Вера, беря Дугласа под руку.

— Вы прекрасно понимаете, что пароль и опознавательный знак необходимы лишь при встрече с незнакомым агентом, — отозвался он угрюмо, поднимая ее чемодан.

Она пожала плечами.

— А что означает букет? Разве это не опознавательный знак?

Дуглас молчал. Не хотел отвечать, чтобы не говорить глупости.

— О-о, — протянула Вера. — понимаю! Это не конспиративная встреча, это — свидание! Вы влюбились в меня!

— Прекратите! — не выдержал Дуглас.

Несколько человек, тащивших багаж по перрону, нашли время оглянуться на ссорившихся «влюбленных» и даже улыбнуться им. Дуглас поджал губы.

— Уйдем отсюда. Перестаньте валять дурака, хорошо? Хотя бы на время. На вокзале есть буфет, поговорим там.

— Учтите, на Антибе я привыкла пить кофе со сливками, — сообщила Вера, вертя узкими бедрами и победоносно озираясь по сторонам.

Загар очень шел ей. Ее золотистым волосам, ярко-голубым глазам. Не без удовлетворения Вера заметила на щеке Дугласа, у длинной глубокой морщины, рассекавшей лицо вдоль, от носа до рта, ядовито-розовое пятнышко помады. Какая прелесть.

Она позволила проводить себя в кафе, дождалась кофе с молоком, потом захотела еще лимонаду. Дуглас уселся напротив, сложил руки на столе: преподавательский жест. Неужели он был учителем в гимназии? Небось бил учеников линейкой по головам за тупость.

Вера улыбнулась.

— Почему вы прекратили выполнение задания? — тихо спросил Дуглас. Тон его звучал задушевно, лицо было расслабленным, ненависть затаилась лишь в глубине глаз.

— Потому что я не гожусь для таких заданий, — очаровательно наклоняя головку, ответила Вера. — Потому что следить за сынком Троцкого в паре с этим вашим идиотом может любая дура. Могли бы найти кого-нибудь поглупей меня.

Источая желчь, Дуглас произнес:

— Решать, для каких заданий вы годитесь, а для каких нет, — не вам. Если хотите работать — будьте любезны выполнять то, что вам поручено.

— Я считаю, что целесообразно поручать мне не всякие глупости, а что-то более серьезное, — вылетали из милого розового ротика странные слова. — Лучше бы задание соответствовало моим возможностям. Благодаря связям моего отца я в состоянии войти в высшие французские политические круги. Это вас не интересует? Мой отец знаком с депутатами, сенаторами, министрами… Не интересно?

— Нет, — сказал Дуглас. — Нас не интересуют французские политические круги. Сейчас наши главные враги в Париже — белоэмигрантские и троцкистские организации. Но проникнуть туда вы, с вашей репутацией «отъявленной большевички», не сможете. Кстати, немедленно прекратите вести себя вызывающе. Знаете, что произошло после того, как вы ушли с чаепития у Крымова?

— О? — Вера неопределенно хмыкнула.

— Гуль заявил, что не удивится, если вы действительно работаете на нас.

— Послушайте, Жорж, откуда вы знаете, что происходило на чаепитии у Крымова? Неужто наш прозорливец тоже работает на вас?

Дуглас вдруг осекся, и Вера с торжеством поняла, что он, кажется, сболтнул при ней лишнего. Дуглас уставился на нее испепеляющим взглядом:

— Не смейте совать свой очаровательный носик в то, что не касается непосредственно вашей работы! Запомнили? Не смейте! И никогда ни с кем не обсуждайте ее. Как это сделал ваш друг Эфрон.

— Между прочим, — развязно протянула Вера, — если бы Эфрон мне тогда всего не рассказал, мы бы с вами сейчас не беседовали…

— Вы меня хорошо слышали? — Дуглас всем своим видом давал ей понять, что никоим образом не поддерживает ее легкомысленного тона.

— Да слышала, слышала… — Вера досадливо вздохнула. — Какие вы все зануды…

— Соблюдение конспирации — главное условие успешной работы. Это, надеюсь, вам ясно? — сухо говорил Дуглас.

— Слушайте, откуда мне знать все эти ваши правила? Прежде чем кричать на меня, лучше бы научили… — Она пожала плечами, допила лимонад, взялась за остывший кофе. Дуглас с отвращением смотрел на розовые полукружья помады, оставленные ею на стакане. — А знаете, вы могли бы дать мне чудное задание, связанное с деятельностью моего отца. У него на квартире регулярно собирается кружок монархистов. И документы тоже там хранятся. Кстати, я собственными глазами видела на его столе папку с надписью «ЗАГОВОР».

— Я же вам только что сказал: не суйте нос туда, куда вас не просят!

— Но ведь я живу с отцом. Прибираю в квартире, готовлю. Чищу картошку, ношу уголь… — Она пошевелила пальчиками в кружевных перчатках, вздохнула от всей души. — Выгребаю золу из камина… Ну и иногда стираю пыль с папок у него на столе. А что, нельзя?

— Черт! — раздраженно проговорил Дуглас. — Да будь моя воля, я бы немедленно прекратил всякую работу с вами… и уж ни в коем случае не отправлял бы вас в Москву.

— В Москву? — ахнула Вера. Лицо ее засияло неподдельным восторгом. — Вы хотите отправить меня в Москву?

— Да, — сухо сказал Дуглас. — Собственно, ради этой новости я и пришел встретить вас на вокзале. Чтобы вы не наделали глупостей и не сбежали. Я получил такое указание Центра. И, в отличие от вас, я указания руководства не обсуждаю. И даже если они мне не нравятся, я в точности выполняю их.

— В Москву! — повторила Вера.

Она вскочила, опрокинув стул и кофе, метнулась к Дугласу, наградила его страстным поцелуем.

— Жорж, миленький! Я вас обожаю! В Москву! В Москву! Обожа-аю…

Пожилой вокзальный буфетчик, лежа грудью на многострадальной стойке, смотрел на Веру с усталой умиленностью. Потом встал, вынул тряпку из кармана, пошел вытирать кофейную лужицу. Вера схватила букет, кофе закапал с лепестков.

— Что вы думаете о Москве? — весело спросила Вера у буфетчика.

Тот ответил равнодушно:

— Там большевики.

Вера звонко расхохоталась и, подхватив букет и чемодан, вышла из кафе. Дуглас встретил взгляд буфетчика и заказал коньяка. Двойную порцию.

— Понимаю, — сказал буфетчик, шаркая обратно к стойке.

Глава одиннадцатая

После Парижа Москва ошеломляла. Большую часть дня по приезде Вера просто ходила по улицам, купаясь в изобилии белого света и русской речи. Ее не оставляло стойкое ощущение того, что она очутилась посреди мечты. Мечта была воплощенной и оттого немного пугала. Ирреальными выглядели высокие дома и нечеловечески широкие проспекты: они как будто прибыли сюда из будущего на машине времени.

И еще Москва была полна музыки. Она изливалась из репродукторов, установленных на перекрестках, доносилась из раскрытых окон домов. Иногда Вера просто останавливалась и слушала. Это никого не удивляло. Многие, проходя мимо, приветливо улыбались ей. «Это коммунизм, — думала она смятенно, пытаясь поверить счастью. — Это то, ради чего мы с Болевичем решили пожертвовать не просто собой, но нашей любовью… Если только это правда…»

Это было правдой. Оно оставалось и никуда не исчезало. Музыка была разной. Не только маршевой и не только «Интернационал», которым Вера дразнила бедную Плевицкую. Иногда вдруг из репродукторов доносился джаз. Советский джаз!

Вера остановила молодого человека в футболке и белых брюках: судя по выражению его лица, он никуда не спешил. «Иностранка» заговорила с ним по-русски, спросила, показывая на репродуктор:

— Стало быть, в Советской России тоже существует джаз?

Он заговорщически подмигнул:

— Это одесский джаз… Вы интересуетесь?

— Я знаю Бесси Смит, — сказала Вера. — Она борец за права черных. Разогнала однажды целую шайку куклуксклановцев, представляете?

Молодой человек присвистнул.

— Здорово!

Он предложил ей руку:

— Идемте в парк. Скоро вечер, а там аттракционы. Вы видели наши аттракционы?

Вера охотно приняла приглашение. По дороге молодой человек разглагольствовал:

— Я тут думал, отчего советский джаз имеет, как правило, одесское происхождение, а в Америке он процветает в Чикаго, где полно бандитов… Знаете, что я думаю? Я думаю, это неспроста. Когда деньги есть только у бандитов, музыканты прилепляются к бандитам. Им все равно, им просто нужно что-то поесть и снова делать музыку.

— И они не думают о том, что услаждать слух преступников — само по себе есть преступление? — спросила Вера немного провокационно.

Молодой человек на это ответил:

— Я думаю, что предать свою музыку, с их точки зрения, — еще более преступно.

Он заметил в толпе компанию похоже одетых ребят и девушек, те замахали ему руками, и молодой человек потащил было к ним Веру, но та отказалась.

— С меня довольно и Москвы, — сказала Вера. — Я просто переполнена впечатлениями.

Парень засмеялся:

— Что ж, оставляю вас наедине с нашей красавицей. Покатайтесь на аттракционах. Возьмите «петлю Нестерова», не пожалеете.

Он пожал ей руку и ушел быстрым шагом.

«Какой уверенный в себе, красивый юноша, — думала Вера, провожая его глазами. — Разбирается в музыке, свободно и смело высказывает суждения… Ничто из рассказа Орловской не подтверждается. Никто не запуган, никто не притворяется счастливым, — они действительно счастливы…»

На миг ей вдруг почудилось, что мир странно раздвоился. Орловская, несомненно, ЧТО-ТО ВИДЕЛА. Что-то, испугавшее эту женщину на очень долгие годы. Нечто темное и страшное, которое, возможно, притаилось за сверкающим верхним слоем. Вторая действительность.

Вера тряхнула головой, наваждение исчезло. Мир был реален и полон красок. Неожиданно Вера ощутила едва ли не физическое страдание оттого, что никак не может сделать последний шаг и войти в эту сверхжизнь, перейти грань и вырваться из кокона собственной отчужденности. Она не могла больше оставаться здесь чужой. Она в России, она в Москве — дома.

Вера побежала к аттракционам и встала в очередь. Очередь оказалась длинная, но это Веру не смутило: она напитывалась впечатлениями, и каждое новое приближало ее к желаемой цели — стать одной из этих счастливых людей наступившего будущего.

Воздух был пронизан сексуальностью. Вера ощутила это в одно мгновение — вероятно, грань была перейдена, — и у нее начало покалывать кожу. Считается, что Париж — столица любви. Какое заблуждение! Темный старинный город с редкими прорывами площадей, обсиженный горгульями — стражами неба (чтобы никто не взлетел незамеченным!), обсиженный стариками по углам и паркам — стражами земли (чтобы никто не прошел незамеченным!). Консьержи, нищие, портье, буфетчики, аккордеонисты. Музыка вползает по улицам наверх, стекает вниз. Печальная донельзя, даже когда это немудрящий вальсок.

Здесь все обстояло иначе. В хрустальном море света все выглядели страшно молодыми. Юноши и девушки здоровались за руку, никто не целовался. Одежда подчеркивала пол; девушки с широкой талией, в широченных юбках являли собой полную противоположность модному стилю, к которому принадлежала и Вера (узкие бедра, отрицающие всякую возможность материнства). Юноши и напоминали печальной памяти «товарища» Кондратьева, и в то же время были совершенно иными: их физическое совершенство выглядело одухотворенным. Эти спортсмены, несомненно, читали книги. Классику. Пушкина.

Вера ощутила укол зависти. Она очень давно не читала Пушкина.

Они разговаривали о новейших достижениях науки и техники, обращались друг к другу «товарищ» — но воздух вокруг них потрескивал от здорового сексуального чувства. Улавливали они это? Вера не могла сказать в точности. Глаза у них сияли, это выглядело потрясающе.

Неожиданно Вера открыла для себя еще одну вещь. Немодность наружности и здоровая эротичность этих молодых людей проистекала из одного корня: они были крестьянскими детьми. Вся аристократия благополучно загнивала в Париже. Как и острили в советских фельетонах.

Неизвестно, до чего бы еще додумалась Вера, но тут подошла ее очередь, она взяла билет на «петлю Нестерова» и в гордом одиночестве проследовала на самолет. Ей выдали настоящий летный шлем, пристегнули ремнями. Вера устроила ноги под сиденьем, вцепилась руками в штурвал. Аттракцион включился…

Парк пришел в движение. Деревья, воздушные шары, мигающие разноцветные лампочки, компании в лодках на пруду… Волосы, не прихваченные шлемом, развевались, щекоча шею. Никогда, наверное, Вера не чувствовала себя такой живой.

Неожиданно в толпе она заметила знакомое лицо и закричала, не успев даже подумать о том, хочет ли она видеть этого человека (да разумеется хочет! Москва ведь!):

— Роберт! Ро-берт!

Человек остановился. Несомненно, в этой толпе Роберт был один. Да, это он. Рыжие волосы, цвета свежеоструганной моркови, детские веснушки, которые не сочли нужным повзрослеть вместе со своим носителем, оттопыренные уши. Шотландский аристократ-коммунист.

Аттракцион закончился. Роберт ждал, вертя головой и заранее улыбаясь: кажется, он узнал окликнувший его голос.

Вера подбежала к нему.

— Роберт! До чего же я рада вас видеть!

Он схватил ее за руки и расцеловал в обе щеки.

— Фантастика! Встретить вас здесь, в Москве! Как вы тут оказались?

Он сиял. Вера никогда не видела его таким счастливым.

— Я приехала учиться в школе Профсоюзного интернационала, — сказала Вера. — А вы?

— Я в Москве уже полгода. Работаю в английской редакции газеты «Московское время». Куда вас поселили? В общежитие?

— Нет, пока я в гостинице…

Теперь они шли рука об руку, как все молодые люди в этом парке. У Веры было такое ощущение, словно она наконец-то приехала домой. Перешагнула порог. Стала одной из счастливцев. Это случилось. Милый, милый Роберт! Тихо вздохнув, она прижалась к нему.

— Знаете, Роберт, одна моя хорошая знакомая работает в вашей газете.

— Да? — Он остановился, радостно поглядел на нее. Его приводили в восторг самые мельчайшие вещи, любое сказанное Верой слово, любой ее взгляд. Сбылась, пусть даже на несколько часов, его самая заветная, самая несбыточная мечта: он в Москве — и с Верой. Лишнее доказательство того, что Москва имеет самое прямое отношение к лучшему будущему для человечества, к воплощенной фантастике. И творцами этой фантастики были самые обыкновенные люди. За это они боролись, умирали и в конце концов победили. Фанатизм? Отдать жизнь за мечту — не фанатизм, это обыкновенный твердый расчет, высшее проявление рассудочности.

— Ариадна Эфрон, — Вера назвала имя и вспомнила, как Ариадна уезжала из Парижа. Марина была мрачна, ни с кем не разговаривала. Она казалась совершенно чужой в собственной семье и выглядела нелепым, неприятным контрастом к Сереже и Але. Отец и дочь сияли от радости. Ариадне натолкали полный чемодан подарков для друзей в Москве. Выглядело так, будто она и впрямь уезжает к какому-то волшебному жениху, к принцу, который уже ожидает ее в чудесном дворце. Это настроение разделяли почти все знакомые Ариадны по эмиграции. Кроме Бунина. Когда Ариадна зашла проститься перед отъездом, Бунин брезгливо-жалостливо сказал: «Ну куда ты едешь? Что там тебя ждет? Будешь работать на макаронной фабрике, и у тебя будут шершавые пятки!» Эти «пятки» до слез насмешили Ариадну, она все хохотала и хохотала, и потом смеялась, пересказывая…

Перед самым расставанием, за минуту до отправления поезда, Марина протолкалась к улыбающейся, вертящейся дочери, перекрестила ее, поцеловала криво в лоб. Поезд тронулся, увозя счастливую Ариадну..

— Я знаю Эфрон, — сказал Роберт. — Она работает во французской редакции. Способный товарищ. Она и пишет, и рисует.

— Мне нужно повидаться с ней, — пояснила Вера. — Ее родители передали для нее посылку.

— Это можно устроить, — обещал Роберт. — Мы довольно часто встречаемся.

— Сережа читал мне ее письма из Москвы, — задумчиво проговорила Вера. — Ее отец, — пояснила она, видя, как недоуменно поднялись рыжие брови Трайла. — Я дружу и с отцом, и с дочерью… Он буквально живет этими письмами. Мне, честно говоря, писания Ариадны казались преувеличением. «Неужели эта удивительная страна — моя? Неужели эти необыкновенные люди — моя семья? Я иду по улицам — и мне кажется, что все вокруг — близкие мне люди, что все меня страшно любят…» Что-то в таком роде. Эфрон вообще человек восторженный, и мне казалось… — Вера махнула рукой. — Но вот я в Москве и собственными глазами вижу, что Ариадна писала чистую правду. Более того, создается впечатление, что она преуменьшила. Ее мать, разумеется, настроена весьма скептически…

— Вы ей расскажете, и она, возможно, поверит вам, если не хочет поверить собственной дочери.

— Нет, — Вера покачала головой, — уж мне-то Марина точно не поверит.

— Почему? — поразился Трайл.

— Потому что меня она не любит.

Трайл искоса глянул на Веру, но промолчал, не стал вдаваться в подробности. Он слишком любил ее и слишком уважал, чтобы расспрашивать.

Вера махнула рукой и рассмеялась.

— Все это не важно. В конце концов, какая разница, верят нам с вами или не верят, если Москва действительно существует!

Роберт обнял ее за плечи, и Вера не стала противиться. Сейчас ей казалось, что Роберт — ее брат, ее самый близкий друг, самый дорогой для нее человек на свете. Болевич был где-то очень далеко, волшебство Москвы без труда растворило его в дальних, невозможных пространствах.

* * *

Утром Веру ждали на Лубянке. Товарищ Каминский лично провожал ее по коридорам, по безупречно гладким красным коврам, мимо запертых дверей. Вера уверенно шла с Каминским, чуть поотстав — на полшага. Стук ее каблуков был заглушен ковровой дорожкой, но все же не полностью убит, и знакомый звук придавал ей уверенности в себе.

Коридоров было много, они складывались в лабиринт: поворот, поворот, поворот, и повсюду — двери, двери, двери. Одни с табличками, другие — без всяких опознавательных знаков. На некоторых были номера.

Наконец Каминский остановился.

— Здесь. Прошу.

Вера вошла и очутилась в кабинете. Портреты Маркса и Ленина на гладкой крашеной стене. Маркс напоминал думского деятеля, Ленину для этого не хватало солидности. Впрочем, он искупал это проницательным взглядом прямо в душу: художнику удалось придать глазам на портрете устрашающую живость.

Вера спокойно выдержала взгляд Ленина. В конце концов, он всего лишь мужчина. Как и товарищ Слуцкий, восседавший за столом и казавшийся ухудшенной копией товарища Ленина. Возможно, дело было в масштабе. Ленин был крупный, приблизительно в два раза больше нормального человека. На его фоне Слуцкий выглядел мелковато.

Возникла секретарша. Немолодая, строгая, в костюме, в блузе с рюшами. На среднем пальце правой руки — ярко-желтое пятно: она много курила. Строгая, хмурая. Вера с любопытством наблюдала за ней. Новый тип секретарш. Хорошеньких, с холеными ножками, очевидно, здесь не держат. Вошедшая дама была похожа на отставного комиссара. Вера попыталась представить себе ее на тачанке, за пулеметом, в красноармейском шлеме. Как ни странно — получилось.

— Чаю, Надежда Петровна.

Чай был подан. Подстаканники точно такие же, как в вагонах. Сахар в хрустальной сахарнице.

Курить не предложили. Вероятно, Слуцкий не курит.

Каминский молчал. Наблюдал, потягивал чай. Вера непринужденно улыбалась.

Слуцкий спросил:

— Вы довольны приездом в Москву, Вера Александровна?

— Вполне… Чувствую себя здесь полной буржуйкой, — добавила Вера. — Гуляю по парку, пользуюсь всеми благами, а сама ничего еще не сделала полезного.

— Полагаю, вы хорошо отдохнули.

— Я приехала сюда не отдыхать! — вскинулась Вера.

— Занятия в школе Профинтерна начинаются через неделю. Желаю вам успехов в учебе, — сказал Слуцкий.

Вера встала. Она не вполне понимала, для чего ее вызвали в этот кабинет. Может быть, чтобы предъявить товарищу Слуцкому? Она вызывающе глянула в глаза нарисованного Ленина. Ну так что же, вот она — я. Любуйтесь.

— Спасибо, товарищ Слуцкий, — сказала Вера.

— В приемной вам отметят пропуск, — сказал Слуцкий.

Каминский не пошевелился. Очевидно, он намеревался задержаться в кабинете.

Вера направилась к выходу. Она знала, что оба сидящих за столом смотрят ей в спину, и постаралась придать своей походке выразительность.

— Кстати, — проговорил Слуцкий, — кто был тот мужчина, с которым вы провели вчерашний вечер?

Вера замерла. Потом обернулась с пленительной улыбкой на губах.

— Следовательно, за мной следят?

— Ну что вы! — развел руками Слуцкий. — Вас охраняют, Вера Александровна. Так кто он такой?

— Мой старый знакомый, Роберт Трайл. Английский подданный. Коммунист. Из древнего аристократического рода, с которым порвал ради своих убеждений. Работает в газете «Московское время»… Боже мой, зачем я вам все это рассказываю — вы ведь наверняка это знаете!

Слуцкий двусмысленно улыбнулся, лицо Каминского осталось неподвижным — он как будто не слышал разговора.

— Как давно вы знакомы с Трайлом? — спросил Слуцкий, постукивая карандашом по столу.

Досадливо переступив каблуками, Вера сказала:

— Я все это написала в автобиографии…

— Рассказывайте! — чуть повысил голос Слуцкий.

Вере не нравилось отвечать стоя. Она решительно вернулась к столу, уселась и обратилась к хозяину кабинета:

— Нельзя ли попросить еще чаю? Кажется, разговор не закончен, а у меня пересохло в горле…

— Нет, — сказал Слуцкий.

Вера пожала плечами.

— Ладно. Я познакомилась с Трайлом в Лондоне. Год назад. Кстати, он предлагал мне выйти за него замуж…

— Об этом в автобиографии не было, — заметил Слуцкий.

Вера опять пожала плечами.

— Я не сочла это важным.

— В нашем деле важно абсолютно все… Видите, как полезно бывает задавать вопросы! — назидательно произнес Слуцкий. — Вы не должны обижаться. Наши сотрудники по возможности избегают лишних контактов со своими знакомыми из прошлой жизни. Таково требование конспирации. А если контакты все-таки происходят, по случайности, — необходимо сразу же ставить в известность руководство.

— Ясно, — сказала Вера. — В таком случае предупреждаю, что мне предстоит невольный контакт с Ариадной Эфрон, которую я знала в Париже.

— Хорошо, — кивнул Слуцкий.

Вера шевельнулась, намереваясь снова встать.

— Так я могу идти?

— Да, конечно.

Она поднялась и вышла за дверь. В душе у нее все кипело.

* * *

Узнавая у Ариадны адрес Святополк-Мирского, Вера испытывала странное злорадство. Вот еще один «нежелательный контакт». И чтоб ей провалиться, если она откажется от своей затеи! Мало ли что ей было приказано. Избегать верного Мирского она в любом случае не намерена.

А мир тесен, даже в Москве. Он наверняка уже узнал, что Вера приехала. С ее стороны будет просто свинством не позвонить ему.

И она позвонила.

Святополк-Мирский обрадовался, заслышав голос Веры, чрезвычайно. Его радость, однако, не шла ни в какое сравнение с чувствами Трайла. Роберт ощутил, как в самой полной мере воплотилась его мечта; до завершения счастья ему не доставало последнего кирпичика, и встреча с Верой этот кирпичик заложила; здание приобрело законченную форму. Мирский же был похож на голодного, которому выдали тарелку супа и тем самым отсрочили неминуемую смерть на несколько дней.

Когда они встретились в роскошном Верином номере, Вера поразилась произошедшей с ним перемене. Он похудел и осунулся. В Париже он был печален, в Москве он приобрел затравленный вид. У него появилась странная привычка втягивать голову в плечи. И еще возникло неуловимое, но тем не менее явственное сходство с Орловской, что было совсем уж непонятно: эта жалкая, рано постаревшая, никому не интересная Орловская — и Святополк-Мирский. убежденный «возвращенец», журналист, человек образованный, начитанный и очень неглупый… Что между ними может быть общего? Вера недоумевала, но решила оставить расспросы на потом. Захочет — сам расскажет. Даже в коммунистическом мире человек может быть несчастлив в любви. Или неудачлив в работе. Такое ведь тоже случается.

Номер у Веры был роскошный — щедротами организации, которая платила за все, включая билеты в Большой театр. Вера над такими вещами не задумывалась. Она привыкла к тому, что за нее платят мужчины. Те или другие — не важно. Большинство просто выкладывало деньги, ничего не требуя от самой Веры. Ну разве что счастья заплатить за нее. Это делали и ее отец, и многочисленные ее поклонники, а теперь вот — товарищи по борьбе. Она принимала это как должное.

Святополк-Мирский вошел в номер, робея. Он далеко не сразу стал самим собой, немного отрешенным и грустным. Столик был уже сервирован закусками и шампанским.

Святополк-Мирский вдруг схватил бутерброд с икрой и быстро отправил в рот. Веру поразила хищность этого движения.

— Налейте мне шампанского, — попросила она.

С бокалом в руке посмотрела на него, улыбаясь.

— Ну, Дмитрий, здравствуйте… Скажите и вы мне: добро пожаловать в Москву!

— Добро пожаловать, Вера… — Он вздохнул, выпил немного, усмехнулся. Лицо его порозовело. — С тех пор как я вернулся в Россию, впервые сижу за таким столом… Говорят: к хорошему быстро привыкаешь. Знаете, Вера Александровна, к плохому тоже привыкаешь ужасно быстро.

— К какому плохому? — удивилась Вера.

Святополк-Мирский покачал головой:

— Я ничего не говорил о плохом…

Вера заговорила сама:

— Все мои вечера в Советском Союзе похожи на сказку. Я даже не представляла, что здесь такая необыкновенная, такая радостная жизнь. Это нужно увидеть собственными глазами, иначе можно счесть за пропаганду. Как и происходит в Париже. Вы были правы, когда стремились сюда… Теперь я это признаю.

— Да, — сказал Святополк-Мирский. — Точно. Вот и товарищ Сталин сказал, что жить стало лучше, жить стало веселей.

Вера пристально посмотрела на него. Круги под глазами, обвисшие щеки… Казалось, Святополк-Мирский недоедает и очень плохо спит. Может быть, он болен?

— Глядя на вас, этого никак не скажешь, — призналась Вера. — Мне даже начинает казаться, что вы совершенно не рады нашей встрече.

— Ну что вы! — вяло возразил он. — Я очень рад. Хоть вы приехали не ко мне, а к Профинтерну.

— Да ладно вам! — Она махнула рукой. — Разве мы теперь не единомышленники?

— Знаете, Верочка, отчего, я думаю, наиболее здоровая часть эмиграции так рвется на родину? Отчего вся наша замечательная аристократия так замечательно разлагается в Париже? И ведь это, заметьте, те же самые люди, что воевали, издавали законы, вообще что-то делали для России… Почему они превратились в такое гнилье? Знаете?

— Откуда мне знать? — Вера ослепительно улыбнулась. Было очевидно, что проблема загнивания эмиграции больше никоим образом ее не затрагивает. Но Святополк-Мирский все равно сказал:

— Я думаю, дело вот в чем. Каждый человек, покидая родину, уносит с собой тот миг, в который он ее оставил. И продолжает жить в этом мгновении. К примеру, взять Американские Соединенные Штаты. Эту страну основали пуритане-эмигранты, гонимые у себя на родине. Они увезли в Америку дух пуританской независимости. И до сих пор целая страна живет этим духом. Что же произошло у нас? Какой миг увезли с собой в Париж наши эмигранты? Увезли они Россию процветающую? Родину Пушкина, Толстого, Шаляпина, наконец? Увезли они Россию воюющую, отважную? О нет! Они увезли с собой революционный бардак, сумасшествие последних пароходов в Константинополь, голод, барахолки, вши и банды на железных дорогах. В этом — вся беда. Большинство нашей эмиграции застряло в бардаке последних революционных дней, в кошмаре поражения и бегства. Человек должен жить на своей родине, терпеть и мучиться вместе с нею. Только тогда он может расти и развиваться нормально, без этих мучительных искажений.

— Но ведь вы вернулись, — напомнила Вера. — Теперь все хорошо!

— Да, — уронил Святополк-Мирский, — теперь все хорошо. Благодарю вас за прекрасный вечер, Вера Александровна. Мне пора идти.

Вера так поразилась этому, что едва не расплескала шампанское.

— Куда это вы намерены сбежать от меня? Никуда вы не пойдете. Идемте спустимся в ресторан! Я хочу танцевать с вами, слышите?

Он криво улыбнулся.

— Видите ли, Вера Александровна, я жительствую весьма далеко от центра. Мне еще ехать с двумя пересадками, а здешний транспорт заканчивает работу в полночь.

— Ну и что? Переночуете у меня. Кабинет в вашем распоряжении… Номер у меня буржуйский, так что…

Он мягко взял ее за руку.

— Вера, в советских гостиницах посторонние лица имеют право находиться только до одиннадцати вечера.

— Черт! — разозлилась Вера.

— Здесь не Париж…

— Да уж, — фыркнула она.

— Еще раз спасибо за прекрасный вечер.

Она поцеловала его в висок, огорченная.

— Мы ведь увидимся снова? — спросила она.

— Надеюсь. — Его ответ прозвучал весьма неопределенно.

Он тихо подошел к двери, быстро распахнул ее. Высунулся, оглядел коридор. Закрыл дверь и, прижавшись к ней спиной, обернулся к Вере.

Еле слышным шепотом Святополк-Мирский произнес:

— Вера, уезжайте отсюда… Уезжайте как можно скорей!

— Что?! — поразилась Вера.

— Вы меня слышали.

Он криво улыбнулся и вышел. Вера долго смотрела в пустое пространство, потом налила себе еще шампанского и подошла к окну. Волшебная Москва мерцала, разлитая по всему необъятному пространству ночи. Черная тень, мелькнувшая за спиной Мирского, растаяла, но ее присутствие успело смутить Веру. Она выпила второй бокал и отправилась спать.

* * *

Второй визит к Слуцкому дался Вере проще: она уже знала, чего ожидать, и держалась настороже. Им больше не удастся захватить ее врасплох.

Она уверенно сворачивала в коридорах, высматривая нужную дверь. Кабинет Слуцкого стоял открытый, в окно влетал ветерок, бумаги на столе шевелились, придавленные бюстиком Горького. Вера прошла по дорожке, несколько раз цокнула по обнаженному паркету и с удовольствием отметила, как Слуцкий чуть поежился на этот звук.

Слуцкий выглядел усталым, но это совершенно не пробуждало в Вере сострадания. В этом человеке она ощущала полное отсутствие человечности и время от времени ловила себя на том, что воспринимает его почти как Кондратьева — как существо совершенно другого биологического вида.

Да, в этом все дело. Поэтому она и не видит в нем мужчину, возможного партнера, вероятного отца своих детей: он для нее не самец, а она для него — не самка. Нет секса — нет взаимопонимания.

— Садитесь, — хмуро кивнул Вере Слуцкий.

Она уселась. Сегодня никакого чая не предвиделось, чему Вера была рада: чай в кабинете Слуцкого подавали скверный.

— С кем вы встречались в номере вашей гостиницы?

— Вам все известно, если вы об этом спрашиваете. — ответила Вера.

— Я задал вопрос. — напомнил Слуцкий и потер пальцами веки.

— Хорошо, с Дмитрием Святополк-Мирским.

— Вас ведь предупреждали: никаких контактов. — тускло произнес Слуцкий.

— Послушайте! — Вера привстала. — Я что, вообще ни с кем не имею теперь права встречаться, так, что ли? Мне и на улицу нельзя выходить, чтобы, не дай бог, на кого-нибудь из знакомых не наткнуться?

— Святополк-Мирского вы встретили не на улице. Вы узнали его телефон у Ариадны Эфрон и позвонили ему сами.

Вера сказала:

— Какое это имеет значение! Святополк-Мирский — мой старый друг! В Париже мы с ним были…

Нетерпеливым жестом Слуцкий оборвал ее:

— Довольно! Я пригласил вас не для выяснения ваших отношений с Мирским, а совершенно по другому поводу.

Он выдержал многозначительную паузу. Вера молчала, ни о чем не спрашивая. Нервно пробежала пальцами по гладко одернутой юбке. Все эти игры начинали вызывать у нее досаду. На мгновение она заподозрила, что Святополк-Мирский тоже каким-то образом участвует… в чем? В проверке ее на прочность? В попытках испытать — нельзя ли поколебать ее решимость работать на ОГПУ? Все эти его шепоты. «Немедленно уезжайте отсюда…» Хороша она будет, если последует этому безумному совету! Куда ей ехать? В Париж, обратно? В Америку, где ее никто не ждет? Смешно! Она посмотрела на Слуцкого пристально, не мигая. Ему не удастся сбить ее.

И тут Слуцкий сказал:

— Вы официально разведены с Сувчинским или просто с ним разошлись?

Вера не задумываясь ответила:

— Официально. Да.

Слуцкий подался вперед:

— А как вы отнесетесь к новому замужеству?

Вера дала слабину, мигнула.

— Вы делаете мне предложение?

Слуцкий не поддержал ее тона, отозвался деловито:

— Да. Было бы неплохо, если бы вы вышли замуж за Роберта Трайла.

Вера молча смотрела на Слуцкого, пытаясь понять, не шутит ли он. Но тот сохранял спокойный, уверенный вид. Несомненно, он не шутил. И не испытывал ее. Он просто высказал некое пожелание, сформированное в таинственных недрах ОГПУ. Абсурдность идеи придавала ей поистине устрашающее звучание. Почему советской разведке нужно, чтобы некая Вера Гучкова вышла замуж за некоего Роберта Трайла? Даже у Аракчеева, который подбирал своим крестьянам жен по росту, — и у того имелся рациональный резон. Здесь рациональность отсутствовала изначально. Вера погружалась в чужой иррациональный бред и ощущала это как неизбежность.

— Послушайте, — сделала она последнюю попытку, — зачем вам это? Чтобы я была женой Боба?

— Мы считаем этот брак целесообразным для вашей будущей работы. Вы приобретете английское гражданство…

Вера перестала слушать. Все это было частью бреда. И вдруг ей так остро захотелось оборвать происходящее, что она, перебивая объяснения Слуцкого, быстро и громко сказала:

— Да.

Он замолчал. Посмотрел на нее испытующе.

— Да, да, я согласна, — повторила Вера. — Я выйду за Трайла. Теперь я могу идти?

— Ступайте, — отрывисто произнес он.

Она встала и стремительным шагом вышла за дверь. В коридоре остановилась, отдышалась. Слуцкий слушал ее шаги, чуть улыбался. Он не хуже Веры понимал, что вся эта затея с Трайлом — полная бессмыслица, что английское гражданство можно получить любым другим способом, как легальным, так и нелегальным. Но у Веры оставалось слишком много «своего», такого, куда она не допускала ни руководство, ни своих мужчин, ни родственников. В идеале же каждый уголок человеческой души должен быть подконтролен Центру. Агент не имеет права сохранять эмоциональную самостоятельность. Слуцкий надеялся, что брак, заключенный по приказу Центра, уничтожит хотя бы часть Вериной независимости.

Но он не учел двух обстоятельств. Во-первых, Трайл намеревался уехать в Испанию, и его отправкой в интербригады ведали совсем иные люди, нежели Слуцкий. Несогласованность разных частей одного монстра увеличивала общий абсурд. Чаще всего это шло на пользу делу, но в случае с Верой и Трайлом несколько подтачивало общий замысел.

Второй фактор был еще более неприятен, нежели первый. И хуже всего было то, что Слуцкий о его существовании даже не подозревал. Любовь Веры к Болевичу оказалась сильнее любого абсурда, сильнее войн, шпионских игр, беготни за врагами по всей Европе. Более того, это чувство сделалось залогом ее внутренней независимости. Тем паче, что на него не покушались, ибо оно сохранялось в строжайшей тайне.

Вера сообщила Трайлу о своем согласии вечером того же дня. Шотландец пришел в восторг. Впрочем, сперва он даже не поверил. Долго хлопал густыми желтыми ресницами, рассматривал спокойное, чуть грустное лицо Веры. Она не выглядела счастливой и совершенно не казалась влюбленной. Но, зная Веру никогда нельзя сказать наверняка, для чего она скрывает чувства или, напротив, выставляет их напоказ.

Трайл недоверчиво спросил:

— Ты не шутишь?

— Какие уж тут шутки, Роберт, такими вещами не шутят… — Она вздохнула. — Жена не рукавица, с белой ручки не стряхнешь… Да и муж, честно говоря, тоже.

Она взяла его под руку. Они гуляли в парке, там, где встретились сразу после приезда Веры в Москву. Вокруг кипело все то же юное веселье, но почему-то сегодня оно воспринималось Верой как странная объемная кинокартина, которая обступала их со всех сторон, что не мешало происходящему быть плоским и нереальным.

— Нет, Роберт, я не шучу, — повторила Вера. — Я совершенно серьезна. Я все обдумала и поняла, что наш с тобой брак был бы идеален. Мы разделяем одни и те же убеждения, мы знаем друг о друге, наверное, все. Не будет никаких неприятных сюрпризов. И… ты хороший. — Она глубоко вздохнула, приподнялась на цыпочки, поцеловала веснушчатую, немного шершавую щеку. — Ты мне очень-очень нравишься…

Он повернулся к ней, сияя. На мгновение Веру уколола совесть. Она никогда не видела такого абсолютно счастливого человека. Ей было больно, потому что его счастье покоилось на лжи. И не в том заключалась ложь, что Трайл не нравился Вере и что Вера не намеревалась быть ему хорошей женой, а в том, что все это происходило с подачи Слуцкого. Темная тень постороннего человека все портила, она изначально убивала всякую возможность настоящего счастья. И, думая об этом, Вера как-то невпопад сказала:

— Только знаешь что, Боб… Давай у нас в спальне не будет портретов Ленина и Сталина, хорошо?

Он захохотал, прижал ее к себе медвежьей хваткой, потащил к аттракционам и, невзирая на протесты, прокатил на американских горках.

— Это специальные такие аттракционы, — пояснял он, когда Вера, визжа, обхватывала его руками на сумасшедших поворотах. — Чтобы слабые, испуганные девушки прижимались к сильным, уверенным в себе парням. Понимаешь? В этом смысл. И еще в экзотике. В Америке это — русские горки, в России — американские.

— А в Шотландии? — спросила Вера.

— В Шотландии есть другие способы заставить слабую девушку прижаться к сильному мужчине, — сообщил Трайл. — И я покажу тебе все эти способы, не сомневайся.

Они зарегистрировали свои отношения в Москве, соблюдая все необходимые формальности. Роберт особенно следил за этим, поясняя:

— Есть тысячи способов сделать брак недействительным. Например, одно время — и только в Ирландии — недействительным считался брак, который регистрировал католический священник, если один из новобрачных не был католиком или исповедовал католичество менее года. Причем если при тех же равных брак заключался при англиканском священнике, то он считался действительным…

— Типично английское крючкотворство, — засмеялась Вера.

— Ирландское, — поправил Роберт.

— Ну, в Москве с этим проще. Здесь даже дозволяются браки между коммунистами и беспартийными.

Они вели себя как настоящие влюбленные в тот день. И Вера, глядя на сияющего рыжего Трайла, понимала, что вполне могла бы быть счастлива с этим человеком. Где-нибудь в Шотландии. И при условии, что она никогда бы не встретила Болевича…

Немолодая дама в ЗАГСе показала, где расписаться. Сквозь пыльные окна пробивался солнечный свет, желтые пятна лежали на столе и раскрытой книге регистраций. Когда молодые вышли на улицу, их ждала машина, Трайл удивленно посмотрел на Веру. Та пожала плечами. Входя в ЗАГС, она тоже никакой машины у входа не заметила.

Дверца автомобиля приоткрылась, негромкий мужской голос властно окликнул:

— Гучкова, подойдите.

Вера вместе с Трайлом приблизилась.

— Садитесь.

— Вы с ума сошли! — возмутилась она. — Мы только что поженились. Я никуда не поеду.

— Садитесь, — ровным тоном повторил голос. — Мы знаем, что вы поженились. Очень хорошо. Теперь, когда вопрос о вашем браке улажен, вы можете приступать к занятиям в разведшколе ОГПУ.

Вера повернулась к Трайлу. Она выглядела растерянной, Роберт покраснел, уши его запылали, глаза сделались несчастными.

— Боб, — сказала Вера, — я все улажу. Ты — милый. Самый милый на свете.

Он глубоко вздохнул.

— Мы с тобой служим одному делу, Вера. — сказал он обреченно. — Я понимаю. Я тебя очень люблю.

Она пожала его руку и повернулась к автомобилю.

— Едем, — сказала Вера, усаживаясь.

Роберт долго еще стоял на пустой улице и смотрел вдаль. Москва превратилась в картонную декорацию, хрустальные человечки бежали по ней в неведомые дали, движимые непонятными целями. Некоторые заходили в магазины с надписями «Булочная-кондитерская», «Галантерея», «Часы». Эти надписи тоже имели нечто от декорации. Широкий простор вдруг начал давить на Трайла, ему показалось, что Москва слишком широка, и он, единственный живой человек посреди ее площадей, слишком заметен — и абсолютно беззащитен.

Он сильно потер лицо ладонью. Наваждение рассеялось. Вера скоро позвонит. Она ведь действительно приехала в Москву для работы и учебы, а не просто для развлечений. У них еще будет время. У них впереди долгая жизнь.

* * *

Веру завезли, однако, не в гостиницу, а за город, в Подмосковье, в один из безликих, огороженных глухим забором пансионатов. Считалось, что это пансионат для отдыха партийного руководства. Среди зданий барачного типа резко выделялась хорошенькая загородная усадьба — бывшее имение князя Юсупова. От имения остался только барский особняк, центральная его часть. Там размещалась разведшкола ОГПУ.

Все вещи Веры уже находились в отведенной для нее комнате. Кто-то потрудился собрать их в гостинице, уложить в чемодан. Она брезгливо поморщилась, вытряхивая содержимое чемодана на кровать.

Комната резко отличалась от номера в отеле. Обстановка самая спартанская: кровать, письменный стол, дощатый шкафчик для одежды. Вера сунула платья в шкаф и там на вешалке обнаружила форму: гимнастерку, узкую юбку, ремень. Внизу стояли сапоги, голенища высокие — будут впиваться под колени.

Вера покачала головой. Поставила туфельки рядом с сапогами, босиком вернулась к кровати. Улеглась. От тишины ломило в ушах. Неожиданно ее охватил порыв бурного веселья. Она несколько раз подпрыгнула на кровати, сбросила остатки вещей на пол. Глухо стукнула об пол книга — альбом с репродукциями Боттичелли. Святополк-Мирский время от времени уверял, что Вера напоминает ему излюбленный у этого художника женский образ.

Потолок был высоким, что указывало на благородное происхождение здания, где находилась Вера. Потолки у домов — все равно что форма рук у людей: всегда расскажет о происхождении. Особенно в России, где можно встретить в комнате вознесенную над полом четвертушку роскошного плафона или фрагмент колонны, вмурованный в стену Она видела даже квартиру, где колонна стояла посреди комнаты, занимая большую часть жилого пространства.

Самое невероятное заключалось в том, что Вере вдруг перестали что-либо объяснять. Она имела весьма смутное представление о своей дальнейшей участи. Чем ей предстоит заниматься? Какие науки она будет изучать? Куда ее в конце концов направят? Ее замужество превратилось в фантастический фарс, не успев начаться: должно быть, это входило в программу «воспитания» будущей шпионки. Но какие задания ее ждут? Неужели для того, чтобы стянуть с отцовского стола папку с надписью «ЗАГОВОР» и передать документы тому же Болевичу, необходимо было выйти замуж за честнейшего Трайла, получить английское гражданство, очутиться в подмосковном особняке, в комнате за перегородкой?..

Вера раскинула крестом руки, еще немного покачалась на кровати. По крайней мере, матрас хороший, а остальное как-нибудь уладится.

* * *

На то, чтобы узнать здешний телефонный номер, у Веры ушло несколько дней. Номер не то чтобы сильно скрывали, но все же, чтобы выяснить его, требовалось некоторое умение. Возможно, это был тест. А может — просто традиция. Во всяком случае, Вера его разузнала и тотчас позвонила Трайлу.

Роберт все понимал, но был подавлен сложившимися обстоятельствами. Вера, как могла, утешила его. Напомнила о совместной борьбе. Она почти въяве могла видеть, как он грустно кивает рыжей головой — там, на другом конце провода.

— Я люблю тебя, — сказал он напоследок.

Вера поцеловала трубку, оставив жирный красный след помады.

Ее занятия в школе почти не давали времени для отдыха. Чтение трудов классиков марксизма, изучение книг товарища Сталина, работа шифровальщика, работа радиста… Курсанты валились с ног от усталости. Иногда тренировки тянулись по двенадцать часов кряду. Преподаватели менялись, курсантам же не разрешалось вставать с места.

Изредка звонил Роберт. Обычно его звонки приходились на глубокий вечер, но как-то раз он позвонил прямо посреди занятия. Явился дежурный, доложил, что Гучкову зовут к телефону. Как ни странно, ей разрешили отлучиться. Должно быть, хотели выяснить: с какой целью звонил Трайл. Как будто непременно нужно выяснять, почему молодожен, лишенный не только медового месяца, но даже и законной первой брачной ночи, нуждается в поводе, чтобы позвонить супруге!

— Боб, — сказала Вера в телефон, очень мягко, старательно скрывая досаду, — я ведь очень просила тебя звонить по этому номеру только в экстренных случаях…

— Но ведь ты моя жена, — отчаянно сказал Роберт. — Вот мой экстренный случай! Когда мы увидимся, Вера?

— Не знаю…

— Боже, я так скучаю! Я весь извелся…

— Я тоже скучаю, Боб… — Вера вздохнула, оглянулась на дежурного: вот кто воистину скучал!

— Вера, когда ты сможешь приехать? Что они говорят?

— Они ничего не говорят. Вероятно, так надо. Роберт, у нас занятия каждый день, так что приехать сейчас я точно не смогу.

— А в воскресенье?

Наивный английский аристократ. Впрочем, этого следовало ожидать. Воспитание — такая штука, от которой так запросто не отделаешься. Роберт Трайл привык к тому, что святость воскресений соблюдается даже капиталистическими эксплуататорами.

— Роберт, в воскресенье у нас тоже занятия, — сказала Вера. — Прости, милый, больше говорить сейчас не могу. Нас везут на конференцию Профинтерна. Очень важная конференция. Люблю и целую.

Не позволив ему вставить больше ни слова, она положила трубку.

Оглянулась. Все то же. Коридор, телефон причудливой бородавкой на крашеной стене, в отдалении дежурный. Как только Вера отошла от телефона, он приблизился. Внимательно посмотрел на трубку. Как будто Вера могла что-то не то с аппаратом сделать или утащить из него какую-нибудь деталь.

Вера прошла по направлению к учебным классам несколько шагов, когда увидела, что навстречу ей движется комендант.

— Вот вы где! — раздраженно произнес он. — Почему вы всегда опаздываете, Гучкова? Все уже в автобусе, одной вас нет. Как всегда!

Не отвечая, Вера быстро начала спускаться по лестнице.

Конференция Профинтерна должна была проходить в большом зале клуба НКВД — так теперь называлось преображенное ОГПУ. Курсантов доставили туда на автобусе с наглухо зашторенными окнами.

Зал был заполнен до отказа — ни одного свободного места. Странно, но, несмотря на обилие людей в форме, здесь не пахло ни ремнями, ни сапогами. Было душновато, это правда. Основными составляющими аромата Вера сочла пыль и одеколон.

Курсантов разместили в самых задних рядах, и Вера тотчас принялась рассматривать затылки: тощие и жирные, со складками и без, бритые, прикрытые сальными волосами, курчавые, почти детские — словом, весь ассортимент. Женщин в зале насчитывалось приблизительно в три раза меньше, чем мужчин. Странно, но большинству женщин форма НКВД очень шла, в то время как на многих мужчинах она сидела мешковато. Сделав это наблюдение, Вера успокоенно откинулась на спинку и приготовилась слушать. Жаль, что Роберта здесь нет. Но высматривать его среди сидящих бессмысленно. Если бы он собирался на эту конференцию, он бы с этого начал телефонный разговор и попробовал бы условиться о встрече.

На сцене сидели люди; их лица и плечи виднелись между графинами, папками и стаканами, расставленными на длинном столе (кумачовые скатерти давно ушли в прошлое — на столе лежало добротное сукно темно-красного цвета). К трибуне вышел невысокий человечек, худенький, похожий на подростка-недокормыша, который слишком рано начал курить и оттого не вырос. Веру поразило его миниатюрное личико. Как у куколки. Как-то раз она видела у одной дамы (Боже мой! Тысячу лет назад, еще в той России, в потерянной!) фарфоровую куклу-мальчика. Странная игрушка. Она изображала старообразного мальчонку с не по годам умненькой мордочкой. Фарфоровый этот мальчик напугал девочку Веру, и она весь вечер не отходила от маменькиных юбок, а на предложение «пойти поиграть» отвечала обиженным взглядом. Уж маменька-то могла бы догадаться!

Вот таким умненьким фарфоровым мальчиком выглядел на трибуне нарком внутренних дел СССР Николай Ежов. Он совершенно точно знал, что должен сказать, для чего он должен это сказать и какие последствия вызовет то, что он должен сказать.

Он говорил о преобразованиях в комиссариате внутренних дел. О причинах, которые вызвали эти глобальные преобразования. В конце концов, эта речь должна была оправдывать само существование товарища Ежова — как на посту наркома, так и вообще, в качестве живого человека.

— Я могу доказать, — говорил Ежов, — что все руководство бывшего ОГПУ. преобразованного решением ЦК партии в НКВД, все без исключения, во главе с Ягодой, были шпионами! Да, шпионами, завербованными различными разведками капиталистических стран. Все бывшие руководители отделов, все!..

В зале затихли. Было очень тихо. Так тихо, что слышно было, как Ежов осторожно переводит дыхание. Вера вдруг поняла, что многие из собравшихся испытывают сейчас острое чувство благодарности. Благодарности к Ежову — за доверие! За то, что их-то он не счел шпионами. Их он по-прежнему считает своими верными товарищами и в знак этого доверия излагает сейчас перед ними свои самые сокровенные мысли, развертывает перед их взором картины ужасающего заговора. Заговора, который едва было не погубил и их самих, и всю страну!

Интересно, был ли Болевич связан по работе с кем-то, кто сейчас изобличен как двойной агент, как шпион, перекупленный одной из капиталистических стран? Вера почему-то не сомневалась: Болевич в любом случае успел подстраховаться. Что бы ни случилось, кто бы ни оказался впоследствии двойным агентом, — у Болевича наверняка припрятана спасительная информация, которая вызволит его из любой беды.

Хотелось бы еще знать: имеется ли у Болевича какая-нибудь информация на случай, если в беде окажется сама Вера? Впрочем, что об этом думать!

То, что говорил Ежов, звучало до крайности увлекательно, просто потрясающе.

— Многие годы, — негромко, но достаточно выразительно продолжал Ежов, — Ягода и его преступная шайка обманывали партию и свою страну. Да, разумеется, они строили каналы и плотины, они прокладывали автомобильные и железные дороги. Да! Но зачем, товарищи, эти мерзавцы занимались созидательным строительством? Об этом кто-нибудь задумывался? Я отвечу вам — зачем. — Он медленно обвел взглядом зал, голос его зазвучал громче, увереннее, и теперь слышно было, что он очень много курит. — Они хотели завоевать популярность и заработать награды! Зачем им нужна была эта популярность? Чтобы вернее ввести в заблуждение партию и народ! Чтобы замаскировать свое предательство! А награды? Для чего им, товарищи, требовались правительственные награды? Чтобы подороже продать свои услуги капиталистам. На протяжении всей жизни Советского государства Ягода работал на германскую разведку… а до революции — на царскую охранку… Еще во время первой русской революции, начиная с 1907 года, Ягода числился агентом охранки…

Ягоде в 1907 году было десять лет. Наверняка кое-кто из сидящих в зале это знал. Но молчали — все. Вере, захваченной вихрем разоблачений, было абсолютно безразлично, когда родился Ягода и на какую охранку он работал или не работал. Она оказалась погружена в мир, где все было не тем, чем выглядело, где любая, даже самая обыденная или знакомая вещь, могла обернуться своей противоположностью. Комиссар — агент германской разведки, строитель — герой только для виду. Истина укрывалась под семью покрывалами, как Иродиада; но танец, сопровождаемый срыванием одного покрывала за другим, не обнажит тела; ибо то, что будет выглядеть как нагое тело, после окажется влажными, прилипшими к коже одеждами, имитацией наготы.

— Вы должны знать, товарищи, — неслось с трибуны, — что шпионы проникли не только в ОГПУ! Но и в нашу военную разведку, которая решением ЦК теперь передана НКВД! Многие из этих подонков-предателей, маскируя свое звериное лицо, возможно, сидят в этом зале… — Он выдержал паузу. Спустился вниз, на сцену, и сердце у Веры екнуло: неужели сейчас начнет показывать пальцем? Но Ежов только налил себе воды из графина и выпил, громко глотая в полной тишине. Затем он вернулся на трибуну. — Пусть знают предатели, — продолжал он, — что им не удастся спрятаться от беспощадного меча революции. Пусть они знают, что я не ведаю ни колебаний, ни слабости! Я не буду считаться даже с репутацией старейших чекистов! Пощады не будет. Товарищ Сталин выдвинул лозунг: «Усилить чистку». И я выполню его указание. Все шпионы и диверсанты будут разоблачены!

Он аккуратно сложил листки, в которые ни разу не заглянул во время своей речи, и мальчишески легко сбежал с трибуны.

Мгновение в зале стояла гробовая тишина. Затем раздались оглушительные аплодисменты. Вера испытывала чувство невероятного подъема — как будто после гнетущего предгрозового безмолвия наконец-то разразилась гроза.

* * *

Направляясь среди остальных курсантов к автобусу, Вера вдруг остановилась и еле заметно вздрогнула. Ей показалось, что она разглядела в толпе знакомое лицо. Нет, этого не может быть… Хотя — почему не может?

Человек, которого она встретила, сам разыскивал ее. Пробившись к ней сквозь толпу, он улыбнулся.

— Здравствуйте, Вера.

— Дуглас! — сказала Вера, досадуя. — Здравствуйте.

Дуглас, в отличие от того, каким Вера видела его в последний раз в Париже, выглядел помолодевшим. Держался бодро и даже как будто испытывал приятные чувства, видя Веру в Москве.

— Я думал, вы обрадуетесь нашей неожиданной встрече. Как-никак я все же был вашим руководителем.

— Больше всего меня радует то обстоятельство, что вы — мой бывший руководитель, — парировала Вера.

Дуглас улыбнулся еще шире.

— Ошибаетесь, Гучкова. Со вчерашнего дня вы снова в моем подчинении. Удивлены?

Вера неопределенно пожала плечами.

— Да, — продолжал Дуглас, — приказом наркома я назначен заместителем начальника отдела. Среди прочих обязанностей я курирую школу, в которой вы сейчас обучаетесь.

— Поздравляю с повышением, — сухо процедила Вера. Она оглядывалась по сторонам: не ищут ли ее, чтобы позвать в автобус. Сейчас она с удовольствием выдержала бы даже обвинения в «вечных опозданиях», лишь бы поскорее избавиться от нежелательного собеседника.

— Спасибо за поздравление, — молвил Дуглас. — Ответил бы вам тем же, да только вот поздравлять вас не с чем. Кроме вашего замужества, разумеется.

Лицо Веры осталось бесстрастным.

— Я наблюдал за вами, Гучкова. Даже после того, как перестал формально считаться вашим руководителем.

— Почему? — Она посмотрела прямо ему в глаза, но ничего в них не увидела: двойная, тройная завеса по-прежнему скрывала от нее истинного Дугласа. — Зачем вам было наблюдать за мной?

— Я предвидел, что рано или поздно нам опять придется работать вместе… Вы совершенно не пересмотрели своего отношения к работе. По-прежнему взбалмошны и недисциплинированны. Как и в Париже. А ведь я вас, кажется, предупреждал, что все эти игры могут скверно закончиться!

— Простите, не вполне понимаю, куда вы клоните.

— Куда? — Дуглас наклонился, навис над ней, точно намереваясь клюнуть ее в макушку носом. — Вы совсем недавно в Москве — и уже ухитрились влипнуть в историю. Зачем вы встречались с Мирским?

— Я уже пыталась дать объяснения на сей счет, — вздохнула Вера. — Попробую еще раз. На тот случай, если вы не знаете. Святополк-Мирский — мой давний друг, мой самый преданный поклонник. К тому же он разделял мое стремление вернуться на Родину. По-вашему, встретиться со старым другом, единомышленником — преступление?

— Следует осмотрительнее выбирать себе старых друзей, — уронил Дуглас тяжко. — И опять же, вас предупреждали: никаких лишних встреч! Святополк-Мирский — английский шпион. В свете последних решений партии, в свете указания товарища Сталина…

— Мирский? — перебила Вера. — Английский шпион? Это же полная чушь!

— Нет, не чушь. Это — доказанный факт, — твердо произнес Дуглас. — И не просто доказанный, но подтвержденный личным признанием гражданина Мирского.

Со двора донесся нетерпеливый гудок автобуса. Вера криво усмехнулась:

— Кажется, меня опять все ждут.

— Ну так ступайте, — сказал Дуглас. — Что вы заставляете себя ждать? Лишнее подтверждение вашей недисциплинированности!

Глава двенадцатая

С конференции Вера вернулась потрясенная. Громовые речи о чистке, всеобщий ужас, сменившийся всеобщей же эйфорией — все это заняло Веру лишь ненадолго и быстро выветрилось. Должно быть, всему виной стало известие о поразительном признании Святополк-Мирского. Ничего более нелепого и жуткого Вера не могла себе и представить. Мирский никогда не стал бы работать на разведку другой страны. Он, как это ни «смешно» звучит, — патриот своей родины. Он русский. Он считал, что истинный патриот (и истинный человек) должен все свои силы отдавать на благо собственной страны. Невзирая даже на то, какое правительство сейчас стоит у власти.

И вдруг — английская разведка? Полная чушь, что бы там ни утверждал Дуглас.

Вера рывком распахнула дверь своей комнаты в разведшколе… и замерла на пороге. На ее кровати, забравшись с сапогами на покрывало, устроился комендант. Он держал на животе альбом с репродукциями Боттичелли и, мусоля палец, перелистывал страницы.

— Что вы здесь делаете? — негромко осведомилась Вера. Тон ее стал холодным и высокомерным: инстинктивно она подражала маменьке, когда та отчитывала прислугу.

— Я? — развязно отозвался комендант, однако ноги с покрывала убрал и принял, по крайней мере, сидячее положение. — Да вот, проверяю порядок в вашей комнате. Кажется, вас предупреждали: личные вещи курсантов должны находиться в положенных местах!

Он поддел носком сапога чулок, брошенный Верой на полу.

— А это что такое?

— Вон отсюда! — сказала Вера, наступая на него. — Убирайтесь.

Комендант встал, двинулся к выходу. Вера посторонилась, выпуская его, и уже в спину ему добавила:

— Только посмейте еще раз сюда сунуться и дотронуться до моих вещей!

Комендант остановился в коридоре, развернулся к Вере лицом и растянул губы в неприятной ухмылке:

— Я сегодня же напишу руководству рапорт о постоянном беспорядке в вашей комнате! И кстати, о том, что вы постоянно ведете личные разговоры по служебному телефону!

— Вон! — гаркнула Вера.

Комендант неспешно удалился.

— Сволочь! — сказала Вера, захлопнув дверь. Она сорвала с ног сапоги, запустила ими в стену. — Какие вы сволочи!..

Вслед за сапогами полетел ремень. Обеими руками Вера взъерошила волосы и босиком пошла умываться. Размотавшиеся портянки тянулись за ней, как бинты, потом упали и остались валяться. Возвращаясь к столу, Вера наступила на них.

Уселась, взяла лист из стопки бумаги. Начала писать, с нажимами и росчерками:

Народному комиссару внутренних дел СССР товарищу Ежову Н. И.

* * *

Когда Веру вызвали к Слуцкому, она испытала торжество. Долго причесывалась, тщательно красилась. Осталась довольна своим отражением в большом зеркале.

За ней прислали машину. Слуцкий ждал на прежнем месте, сидя за столом; казалось, он никуда оттуда не уходил. Вера вдруг подумала: «Интересно, узнала бы я его, встретив просто на улице? В кафе? Некоторые люди совершенно неотделимы от своих кабинетов. Столы и стулья составляют часть их физиономии…»

— Мне сообщили, что вы желаете срочно поговорить со мной, — начал Слуцкий, приветливо указывая Вере на стул.

Она почти пробежала через кабинет. Уселась, заложила ногу на ногу.

— Слушаю вас, — Слуцкий достал из кармана леденцы в жестяной коробочке с видом Кремля. Сунул за щеку. — Внимательно слушаю.

— Я хотела сказать только одно, — произнесла Вера. — Арест Мирского — какая-то нелепая, ужасная ошибка! Я много лет знаю этого человека. Он попросту не может быть шпионом.

Слуцкий развел руками.

— Вы обращаетесь не по адресу. Наш отдел не занимается борьбой с иностранными шпионами. Этим занимается совершенно другой отдел.

— Вы что, не слышите меня? — Вера встала, нервно прошлась по кабинету. — Мирским вообще не надо заниматься. Он не шпион, говорят вам.

— Гучкова, вы не будете указывать отделам НКВД, чем им следует заниматься, а чем не следует. Наша Родина окружена врагами. Если мы потеряем бдительность хотя бы на мгновение, мы погибнем. В Европе назревает война, хотя об этом еще не говорят открыто… Вы слушаете меня?

— Вообще-то, — сказала Вера, — мне нужны совершенно не вы, товарищ Слуцкий. Я просила о встрече с товарищем Ежовым.

— А вы упрямы, и вам это идет даже больше, чем цвет помады, — сказал Слуцкий. — По-вашему, нарком должен принять вас по поводу ареста какого-то Мирского?

— Да, я так считаю, — Вера чуть наклонила голову, глянула исподлобья. — Впрочем, я просила о встрече с ним не только из-за Мирского. Я хочу передать ему письмо. Лично.

Слуцкий насторожился, улыбка сбежала с его лица.

— Какое еще письмо?

Вера сказала небрежным тоном:

— Да так, одно письмо. В котором я изложила мои соображения по поводу недостатков в организации работы нашей агентуры в Париже.

Слуцкий долго молчал. Взял из стаканчика карандаш, покрутил в пальцах, рассматривая, как узор на карандаше сливается в спираль. Поставил на место.

— Это письмо при вас?

— Да, — не задумываясь ответила Вера.

— Позвольте взглянуть.

— Оно адресовано не вам, — напомнила Вера.

— Это письмо касается работы руководимого мной отдела, — голос Слуцкого окреп, в нем появился металл. — Прежде чем оно попадет к наркому, я обязан ознакомиться с содержанием.

Вера отступила на шаг от стола. Слуцкий буквально пригвоздил ее к месту взглядом — она и не подозревала, что этот человек умеет так смотреть.

— Гучкова, — произнес Слуцкий жестко, — не будем терять время.

Вера молча вынула письмо и бросила его на стол. Листки разлетелись по поверхности стола. Слуцкий аккуратно сложил их стопкой, накрыл ладонью.

— Я ознакомлюсь с ним сегодня же. — Он нажал на кнопку, в дверях появился безликий скучный дежурный. — Проводите, — велел ему Слуцкий.

Вскинув голову, Вера вышла. Сегодня на ней были не сапоги, а туфли, но выразительного стука каблучков, как всегда, в этом кабинете никто не слышал — все приглушали ковры.

* * *

Трайл позвонил сегодня раньше обычного, и по его тону Вера сразу поняла, что произошло нечто особенное.

— Вера, — не здороваясь, заговорил он, — мы должны срочно встретиться.

— Что случилось? — спросила она, интимно дыша в трубку.

Дежурный, как обычно, стоял поблизости и делал вид, будто не слушает. Вздохи в телефон производили на дежурного странное действие: он начинал ежиться, как будто между лопаток у него нестерпимо чесалось.

— Вера, это серьезно, — сказал Роберт. — Я не могу говорить об этом по телефону. Приезжай ко мне в гостиницу.

— Не могу. У меня сейчас важный экзамен.

— Приезжай после экзамена! — Голос Роберта готов был сорваться.

Вера с сожалением ответила:

— Вечером от нас в Москву нет транспорта, ты же знаешь…

«Может быть, взять служебную машину? — лихорадочно соображала она. — Что там у него случилось? После ареста Мирского можно ожидать чего угодно…»

Помолчав, Трайл безнадежно сказал:

— Просто это очень важно. Вера… Ты меня слышишь?

Вера решилась:

— Я приеду завтра утром.

— Буду ждать, — он сразу повеселел и с облегчением попрощался.

Вера положила трубку и, обернувшись, встретилась глазами с комендантом. Тот, разумеется, ничего не забыл и не простил — только ждал своего часа, чтобы наброситься:

— Опять звоните по служебному телефону?

Дежурный решил вмешаться. Приблизившись, он щелкнул каблуками:

— Она не звонила, товарищ комендант. Это ей позвонили.

Комендант, побагровев от гнева и вместе с тем тайно возликовав, развернулся к Вере:

— Вы что же, дали засекреченный номер постороннему лицу?

— Это не постороннее лицо, — с презрением ответила Вера, — это мой муж.

— Запомните, — отрезал комендант, — для курсантов нашей школы все: мужья, жены, тещи, дети — все являются посторонними лицами. Все, без исключения! Родная мама! Я сейчас же телефонирую руководству о грубейшем нарушении вами режима!

Вера пожала плечами.

— Ваше право, как я полагаю. Позвольте…

Она обошла его, как неодушевленный предмет, по кривой и неспешно удалилась.

* * *

Вере на удивление просто оказалось договориться об утренней отлучке из школы. Руководство даже выделило ей автомобиль. День начинался теплый, на душе, как ни странно, у нее было спокойно и радостно. Она чувствовала себя защищенной. Все эти разговоры о «превращении человека в винтик» казались Вере глупыми. Тот, кто так говорит, просто не понимает, о чем взялся судить.

Неожиданно ее посетила невероятная мысль. Отец бы ее сейчас понял. Отец был некогда частью великого целого и кое-что значил для этого великого целого. Ощущение незабываемое.

Разумеется, Вера никогда не расскажет отцу о своей деятельности в Советской России. И все же…

Тут мирный ход ее мыслей оборвался: автомобиль явно направлялся не туда, куда просила Вера.

— Стойте! — обратилась она к водителю. — Я выйду.

Водитель никак не отреагировал. Автомобиль продолжал плавно катить по величественным улицам Москвы. Навстречу плыл роскошным сверкающим кораблем поливальщик улиц; широкие «усы» воды изливались из него на мостовую. Москва сверкала окнами, свежей влагой, облицовочным камнем. Красивые люди спешили по улицам. Светлая одежда, лазоревое небо.

Вера откинулась на сиденье.

— Куда меня везут?

— Ведите себя спокойно, — приказал водитель, не оборачиваясь. — Руководство знает.

Вера особенно и не беспокоилась. Ей только досадно было, что Трайл будет ждать и волноваться.

Слуцкий сидел на своем обычном месте. Вера окончательно уверилась в том, что он не существует никак иначе, кроме как в этом кабинете, за одним и тем же столом, под портретами вождей.

С порога Вера начала говорить — и говорила все то время, пока приближалась к нему по ковровой дорожке, нарочно пытаясь смять ее (тщетно — дорожку приколотили гвоздями):

— Это издевательство! Я обещала утром приехать к мужу. К мужу, которого мне навязали, между прочим, вы!

— Вы недовольны своим мужем? — тихо спросил Слуцкий.

— Моя семейная жизнь вас не касается! — отрезала она, чувствуя себя исключительно глупо. — У моего мужа срочное дело, о котором он не мог говорить по телефону. Полагаю, это-то вам должно быть понятно?

— Что?

— Что существуют дела, о которых нельзя говорить по телефону.

Выражение лица Слуцкого сделалось настолько неопределенным, что Вера на миг насторожилась. Но только на миг. Образ страдающего рыжего Трайла затмил все.

— Почему меня силой, чуть ли не под конвоем, доставляют сюда?

В этот момент штора у высокого, выходящего на Лубянскую площадь окна зашевелилась и из ее складок на свет вышел Дуглас. Вера задохнулась и замолчала. Дуглас равнодушно прошел мимо нее, уселся, переплел пальцы, уставился на них.

— Сядьте, — приказал Слуцкий Вере.

Она осталась стоять. Вскинула голову Всем своим видом продемонстрировала намерение покинуть кабинет в следующие же несколько секунд.

— Сядьте, — повторил Слуцкий тем же тоном. — Мы вас долго не задержим. — И вдруг прикрикнул: — Да садитесь же! Вы ведь, кажется, торопитесь! Непременно нужно поломать комедию…

Вера уселась, заложила ногу на ногу. Она устроилась в некотором отдалении от стола: во-первых, чтобы показать свою готовность встать и выйти в любое подходящее мгновение, а во-вторых — чтобы обоим мужчинам хорошо были видны ее колени и стройные лодыжки. Особенно — плавная линия, очерчивающая подъем: неотразимое место, носящее на себе воспоминания о множестве мужских поцелуев.

— Я ознакомился с вашим письмом наркому, — суконно начал Слуцкий. — Я считаю, что передавать его товарищу Ежову в таком виде нельзя.

Вера покачала своей замечательной ножкой. По чулку побежали блики: солнечный лучик пробрался сквозь шторы. Дуглас мельком глянул в сторону чулка, но Вера этой микроскопической победы не заметила. Ее внимание поглотили слова Слуцкого.

— Почему это нельзя, товарищ Слуцкий? — осведомилась Вера.

— Потому что ваше письмо необъективно. — Слуцкий коснулся ладонью листков, лежавших перед ним на столе, они послушно расползлись, открывая взору все свои тайны. — Вот вы пишете, что заграничными резидентами мы направляем людей, которые «не интересуются политической жизнью страны пребывания и не используют возможности агентов». В качестве примера вы приводите собственную работу под руководством товарища Дугласа…

Вера молча слушала, смотрела не на Слуцкого, а в пустое пространство над его головой. Этой манере уводить глаза от взгляда собеседника она научилась у самого товарища Дугласа. Но Слуцкий, похоже, ее навыков не оценил.

— А между тем товарищ Дуглас, — продолжал Слуцкий, — всего за год работы в Париже резко повысил эффективность деятельности нашей резидентуры там. Это так, к вашему сведению. И в политической жизни Франции он разбирается не хуже нашего посла…

Дуглас вставил (Вера уловила в его голосе искреннюю, глубокую обиду и страшно удивилась этому):

— Кстати, и сам посол это признавал…

Слуцкий ухитрился поймать взгляд Веры, причем не приложил к этому никаких усилий:

— Так что перед тем, как передать письмо наркому, вы должны его переписать.

— То есть? — Вера пожала плечами.

— Заметьте, я не предлагаю вам совершенно отказаться от идеи написать письмо. Идея вполне здравая. Так давайте сделаем ее здравой вполне, чтобы она действительно принесла пользу. Вы должны изменить некоторые формулировки. Я подчеркнул — какие. И вы просто обязаны, ради нашего общего дела, придать характеристике товарища Дугласа больше объективности. Если вы готовы сделать это, я передам письмо наркому сегодня же. Возьмите бумагу, пишите…

И добавил сердечным тоном:

— О том, что вы немного задерживаетесь, вашего мужа уже предупредили…

* * *

В гостиницу к Роберту Вера приехала совершенно опустошенная. Ей казалось, что кошмар переписывания никогда не закончится. Слуцкий брал листок, прочитывал, снова черкал там карандашом. У него был толстый карандаш, с одного конца темно-синий, с другого — красный. Красный конец был обломан, Слуцкий черкал синим. Кривые, жирные синие змеи ползли по буквам.

На третий раз Вера сказала:

— Знаете что, товарищ Слуцкий? Если вы недовольны всем, что я шипу, — так продиктуйте. У вас ведь есть в голове представление о том, как это все должно выглядеть… Продиктуйте! Клянусь, запишу без ошибок и искажений.

— Как вы можете такое говорить, Вера Александровна! — возмутился Слуцкий. — Это ведь ваше письмо! Ваши мысли! Какое право я имею вам что-то диктовать? И чего будет стоить ваше мнение, если вы запишете его с моих слов? Мне странно слышать такое от сознательного сотрудника.

Вера скрипнула зубами и начала четвертый вариант. Ей предстояло угадывать мысли сидящего напротив человека и излагать их теми словами, какие выбрал бы он сам. Дуглас сидел рядом, как обиженный школьник, который ждал, пока его наказуемый товарищ под угрозой розог и педагогическим напором воспитателей наконец-то принесет должные извинения.

Шестой вариант приняли. В окне отчетливо утвердился полдень; луч солнца стал шире и уверенней. Трайл, должно быть, весь извелся в ожидании. Она ведь обещала приехать рано утром…

Она бежала к его номеру почти в панике. Никогда, пожалуй, Вера не была так взвинчена. У нее в душе как будто кошки скребли.

Роберт ждал, заслышав ее торопливые шаги, распахнул дверь.

— Наконец-то!

Он схватил ее за руку втащил в номер, обнял прямо на пороге. Она уткнулась лицом в его плечо.

— Прости, Боб! Меня прямо с утра…

— Знаю, знаю! — перебил он поспешно. — Мне звонили. Просили передать, что ты задержишься. Важный семинар.

— Да, — уронила Вера. — Важный семинар.

Она сбросила туфли, в одних чулках прошла в комнату, бросилась на кровать. Роскошь номера вдруг поразила ее, и она вспомнила Святополк-Мирского: быстро привыкаешь не только к хорошему, но и к плохому…

Трайл устроился рядом.

— Ну так что случилось, Боб? — спросила она опять, видя, что он не решается заговорить.

Он улегся, обнял ее.

— Вера, я уезжаю в Испанию…

— В Испанию? — вскинулась она.

— Да. Три месяца назад я подал заявление с просьбой зачислить меня в Интербригаду. И вот вчера мне сообщили, что мне следует срочно выезжать в Париж. Оттуда французские товарищи организуют мою нелегальную переброску.

Вера молчала. Думала о Болевиче. Он где-то там, среди сражающихся. Жив ли он? Качнула головой. Жаль, что у нее нет шестого чувства. Она слышала о таких влюбленных, которые всегда знали, что происходит с их «второй половиной». Чувствуют, когда тем плохо. Точно знают, жив ли любовник или же его больше нет на земле. Вера не принадлежала к числу таких ясновидящих. Она любила Болевича слепо, не прозревая завтрашнего дня.

Роберт вдруг сделался ей чужд и не нужен, а спустя миг маятник ее чувств качнулся — и не стало на свете человека, который был бы для нее дороже Трайла.

— Когда ты уезжаешь? — спросила она, повернув к нему голову.

Он смотрел в потолок. Веснушки померкли в мягкой полутьме номера, волосы упрямо продолжали светиться.

— Сегодня вечером.

— Я помогу тебе собрать вещи…

— Все уже собрано. — Он тоже повернул голову, посмотрел ей в лицо. Она поразилась этому взгляду: твердому, умному. Человек, достойный великой любви. Она потянулась к нему и замерла, остановленная новыми его словами:

— Вера, я знаю, что ты не любишь меня. И никогда не любила… Я давно уже понял, что только какая-то очень серьезная причина побудила тебя выйти за меня. Поэтому я никогда, в общем, и не добивался, чтобы мы стали мужем и женой. По-настоящему.

— Что ты говоришь! — взорвалась она. — Глупости! Конечно я люблю тебя! Нашему браку все время мешали обстоятельства, наша борьба, но я…

Он властно закрыл ей рот ладонью.

— Я все равно тебя люблю, невзирая на обстоятельства. Это наша последняя встреча, Вера.

Он убрал руку. Все было, по его мнению, сказа но. Теперь Роберт улыбался, отрешенно, как святой, уже вполне готовый к страданию и смерти.

— Почему последняя встреча? — растерянно спросила Вера.

— Я не вернусь из Испании, — просто ответил Роберт. — Меня там убьют. Но я хочу чтобы ты знала: я всегда любил тебя. И буду любить. Пока я жив — каждую минуту, каждое мгновение я буду любить тебя.

Она запустила пальцы в его волосы, ощутила их пружинистость. Пригладила. Коснулась пальцем лба, бровей. Роберт зажмурился.

— Когда твой поезд? — прошептала Вера.

— Через три часа…

— У нас еще куча времени…

Она села, начала расстегивать блузку. Трайл смотрел на нее так, словно пришел на представление в цирк и сейчас ожидал увидеть какой-то особенно сложный трюк. Вера обернулась к нему улыбнулась, снимая бюстгальтер вслед за блузой. Только тогда он поверил. Схватил ее мгновенно и жадно, и целая жизнь, которая у них могла бы быть, пронеслась за эти три отпущенных им часа. Потом они поехали на вокзал.

Вера провожала его. Держалась за его руку. Они были похожи на старшеклассников. Он нес чемодан, как нес бы портфель с учебниками. Вера семенила рядом. Ее переполняла нежность, такая острая, что в груди от нее застряла постоянная боль. Теперь Вера понимала, как от любви получается чахотка. Вот так и получается.

Они молчали. У них оставалось еще минут десять. Поезд стоял, нетерпеливо попыхивая. Трайл поднялся в вагон, остановился на подножке. Вера все так же безмолвно стояла на перроне, не столько смотрела на него, сколько позволяла смотреть на себя. На себя всю: лицо, фигура, опущенные руки. Потом вагон бесшумно оторвался от перрона и медленно двинулся. Вера осталась стоять, почти физически ощущая, как Роберт Трайл уходит из ее жизни. Уходит навсегда.

Наконец поезд, вильнув, скрылся. Вера повернулась, зашагала к зданию вокзала. У входа ее ждали двое: мужчины в длинных серых плащах и шляпах. Вера остановилась.

— Вы ко мне, товарищи?

— Вера Александровна, — совершенно спокойно заговорил один из них тоном близкого, фамильярного знакомца, — нам приказано доставить вас к руководству.

— Прямо сейчас? — устало спросила Вера.

Второй решительно взял ее под руку.

— Да, прямо сейчас. Соблаговолите пройти к автомобилю.

Был уже вечер. Жизнь опять резко поменялась. Расплескивая море вечерних огней, автомобиль ехал через Москву. Вера думала о Роберте, о том, как вагон увозит его к границам Советского Союза, как он сидит сейчас у окна, высматривая в темноте «дрожащие огни печальных деревень», и тоже думает о ней.

Ее привезли обратно на Лубянку. Помогли выйти из автомобиля, ввели в здание. На входе их ни о чем не спросили. Вера сделала движение, собираясь шагнуть в знакомый коридор и проделать многократно пройденный путь к товарищу Слуцкому, но ее вежливо направили в другую сторону.

Те двое, что встретили Веру на вокзале, не отходили от нее ни на шаг. И молчали. Только изредка произносили фразы вроде: «прошу», «входите», «сюда».

В лифте за узорной ажурной дверью на панели имелось всего две кнопки. Устрашающая людоедская простота. Как «можно» и «нельзя», «вверх» и «вниз», «съедобно» и «ядовито». В сущности, все сводилось к антитезе «да» и «нет», и, глядя на эти две кнопки, Вера вдруг ощутила свою полную причастность к этой антитезе. «Люблю» и «не люблю», «предам» и «не предам», «человек» и «не-человек»…

Лифт остановился. Холл, где оказалась Вера со своими сопровождающими, напоминал о дорогой гостинице. Аскетической простоты — голые крашеные стены, красная ковровая дорожка, голые двери, яркий свет — ничего этого не было здесь и в помине. Полутьма, большой дубовый стол, горящая лампа под зеленым абажуром. Стройный молодой человек в военной форме что-то аккуратно писал, когда вошла Вера. Завидев посетителей, встал, показал на кресло:

— Присядьте, Вера Александровна.

И скрылся за массивной дубовой дверью — родной сестрой дубового стола.

Вера уселась, завертела головой. Знакомый, видимо типовой, Ленин на стене, а рядом, с усиками, — очевидно, Дзержинский. Интересно, не прячется ли за какой-нибудь из штор товарищ Дуглас? В окончательном варианте письма Вера подчеркивала его значительные заслуги перед советской разведкой в Париже.

Молодой человек прервал ее размышления.

— Товарищ Ежов ждет вас.

Вера встала. Меньше всего она ожидала, что ее привезут прямо к Ежову. И выпалила первое, что пришло ей на ум:

— Здесь есть зеркало?

Молодой человек покачал головой, однако вынул из кармана портсигар и поднес к лицу Веры.

— Чуть левее, — распорядилась она. — И постарайтесь не шевелиться.

Она быстро поправила прическу. Портсигар исчез в кармане молодого человека. Как ни занята была Вера своей наружностью, она успела приметить и то, что портсигар был золотой, и дарственную гравировку с ятями и «превосходительством». Молодой человек вдруг начал вызывать у нее брезгливость.

— Прошу, — безукоризненно произнес он, открывая перед ней дверь.

Вера еще раз дотронулась до своих волос и ступила в кабинет.

Комната оказалась огромной, как площадь. Вдали, у противоположной стены, за гигантским столом Вера увидела миниатюрную статуэтку. Точеная фигурка изображала мужчину. Казалось, это нечто вроде «столбика в треуголке» — непременного бронзового Наполеона, что украшал «рабочие столы» всех петербургских денди… когда-то. Так давно, что даже Александр Иванович Гучков был тогда дитятею.

Завидев Веру, миниатюрная статуэтка ожила, вышла из-за стола, улыбнулась так приветливо и мило, что Вера невольно заулыбалась в ответ.

— Здравствуйте, Вера Александровна!

Голос высокий, трогательно ломкий, юношески чистые интонации.

Пересилив себя, Вера обратилась к «его превосходительству» как положено (и даже не поперхнулась на непривычном титуле):

— Здравствуйте, товарищ нарком.

Ежов приблизился, протягивая ей руку. Вера ответила рукопожатием. Рука наркома была сухой, крепкой, теплой, рукопожатие — твердым.

— Садитесь, прошу.

Они уселись в кресла.

Ежов просто сиял.

— Хотите чаю, фруктов?

— Если можно — горячего чаю, — попросила Вера. Ее начинал колотить озноб, и она подозревала, что это нервное.

Ежов протянул руку, надавил с силой на кнопку. Молодой человек, на мгновение возникший возле двери, получил соответствующие указания и скрылся. Вера опять осталась наедине с Ежовым.

— Я ознакомился с вашим письмом, — сказал нарком светски. — Я считаю, Вера Александровна, что ваше письмо приобретает значение документа чрезвычайной важности в связи с предстоящей реорганизацией нашей зарубежной работы и вытекающими из этого неизбежными кадровыми перестановками…

В первые мину ты Вера старалась слушать и вникать в содержание произносимых слов, но затем вдруг как-то разом осознала: слова не имеют никакого значения. Она могла передать Ежову любой из вариантов своего письма. И для Дугласа со Слуцким это тоже не имело никакого значения. Все сколько-нибудь существенное происходило между строк, и сейчас нет ничего важнее, чем умение попадать между строк. Как в джазе — в синкопу. Ударение падает между ударными долями. Негры с их космическим разумом поняли это раньше остального земного люда.

Ежов ласкал Веру взглядом, особенно задерживаясь на ее лодыжках, и журчал:

— Я дал указание ознакомить с вашим письмом новый руководящий состав соответствующих служб наркомата. Я велел учесть ваши соображения в организации нашей зарубежной работы…

Принесли фрукты и чай. На отдельном блюдечке громоздились сухарики. Лакомства, подаваемые в кабинете наркома, напоминали Вере дешевые пансионаты, где доживали век старушки-горничные, помещенные туда щедротами бывших господ. В Париже, разумеется, не в России.

Ежов сунул в крошечный ротик сушку, разгрыз ее, не разжимая губ, запил чаем. Продолжил:

— Я чрезвычайно рад познакомиться с сотрудником, которого готовят для особо важной работы за границей. — Он протянул руку и коснулся Вериного колена. Вера ощутила это прикосновение как совершенно невинное: точно до нее дотронулся ребенок. Затем нарком улыбнулся. — Для нас особенно ценно то обстоятельство, что дочь ярого врага советской власти сознательно стала в наши ряды.

Вера взяла стакан с чаем, отпила глоток. Ей стало спокойнее. Может быть, от горячего, а может — оттого, что поезд увез Трайла уже далеко-далеко…

— Я хочу, чтобы вы знали, Вера Александровна, — продолжал Ежов, расправившись со второй сушкой, — что мы, начав беспощадную чистку наших рядов от замаскированных предателей, высоко ценим истинно преданных сотрудников. Мы всегда готовы помочь. Может быть, у вас есть личные просьбы? Пожелания? Я с удовольствием, по мере моих возможностей, готов решить…

Горячая волна захлестнула Веру. Она действительно разволновалась. Сейчас!

Отставив стакан, она подалась вперед, стиснула руки.

— Товарищ Ежов, у меня действительно… есть одна личная просьба. Очень важная. Одного моего хорошего друга… мы знакомы по Парижу… князя… то есть бывшего князя Святополк-Мирского арестовали. — Она попыталась улыбнуться. — Ему предъявили смехотворное обвинение! Якобы он сотрудничал с английской разведкой!

Однако Ежов не разделил ее попытку веселья. Молча, серьезно смотрел он на Веру и грыз сушки.

Вера встала, прижала стакан к груди.

— Это чудовищное недоразумение, поверьте. Я знаю Мирского много лет! Он честнейший, глубоко порядочный человек. Патриот!.. В Париже он только о том и говорил, что единственная его мечта — вернуться в Россию, на родину, быть со своим народом!.. Участвовать в строительстве новой жизни!..

Ежов неожиданно сказал:

— Вы очень красивая, Вера Александровна.

Вера осеклась:

— Что?

— Вы очень красивая женщина. Особенно сейчас. Когда так взволнованно говорите об этом князе… Вы его любите?

— Я?!.

— Он ваш любовник?

Во взгляде Ежова появилось жадное любопытство, и Вера вдруг поняла, что мысленно он пытается представить ее себе в объятиях Святополк-Мирского.

— Нет, не любовник, но…

— Почему же вы так горячо защищаете его? — Еще одна сушка.

— Просто потому, что он не может быть английским шпионом. — Вера подошла к Ежову, села перед ним на корточки, заглянула в его развеселые, шальные глаза. — Он честный, порядочный человек, понимаете?

Ежов наклонился. Глаза его приблизились к глазам Веры, зрачки задергались.

— Вы уверены? Что он честный и порядочный?

— Абсолютно!

Вера встала, отошла, уселась в кресло. Ежов тоже встал. Сунул языком сушку за щеку, отправился в дальний путь к своему рабочему столу, возвратился оттуда уже без сушки, с папкой в руке. Плюхнул палку Вере на обтянутые юбкой колени.

Вера подняла голову.

— Что это?

— Я вам почитаю, а вы подержите папку…

Он взял машинописный листок и начал медленно зачитывать:

— «Вопрос: Вы заявили, что, будучи озлоблены против Советской власти, пошли на связь с английской разведкой. Подтверждаете ли вы это заявление?

Ответ: Да, подтверждаю.

Вопрос: С какой целью вы добивались вашего возвращения на родину?

Ответ: Я делал это по заданию английской разведки, поставившей передо мной задачу осуществления террористических актов на территории Советского Союза против руководителей партии и Советского правительства, а также по организации банд и диверсионных групп».

Ежов хлопнул бумагой о папку, посмотрел на Веру с грустным торжеством.

— Что это? — спросила она, ужасаясь.

— Протокол допроса. Протокол допроса вашего друга, бывшего князя Святополк-Мирского…

Вера, придерживая бумаги, встала, прошлась по кабинету. Ежов жадно следил за ней.

— Этого не может быть! — вырвалось у нее наконец. — Мирский не мог такого сказать!

Ежов протянул к Вере руку.

— Прошу.

Она отдала ему документы. Он, по-школярски сдвинув худые колени, положил на них папку, пошарил, вытащил еще один лист.

— «Вопрос: Каким образом вы были завербованы для работы на английскую разведку?

Ответ: Мне сделали предложение, и я дал согласие.

Вопрос: Кто предложил вам работать на английскую разведку?

Ответ: Такое предложение мне сделала моя знакомая по Парижу Вера Александровна Гучкова».

Вера застыла. Весь этот бесконечный день, начавшийся с бессмысленного переписывания никому не нужного письма, продолжившийся проводами Роберта Трайла, теперь заканчивался. Абсурд, нараставший с самой первой минуты, с того мгновения, когда она открыла глаза, достиг апогея. Если бы Вере снился кошмар, она бы закричала и проснулась. Но она была персонажем чужого кошмара, и, если она сейчас закричит, ничего не случится. Тот, кто видит ее во сне, не проснется от ее крика.

— Сядьте, — сказал ей Ежов ласково. — Такие вещи лучше обдумывать сидя.

Вера подчинилась. Наконец дар речи вернулся к ней, и она пробормотала:

— Но это ложь! Мирский не мог такого говорить. Его вынудили! — Она с болью посмотрела Ежову в лицо и увидела, что он таращится на нее во все глаза, с нетерпением, с наслаждением. О, она сейчас дарила ему огромное наслаждение!

И все же Вера не могла отступиться.

— Я уверена, что его вынудили сказать такое…

От усталости у нее заплетался язык, как у пьяной.

Ежов протянул руку к кнопке селектора:

— Где сейчас находится подследственный Святополк-Мирский?

— Он на допросе, товарищ нарком.

— Машину к подъезду через пять минут, — распорядился Ежов. И улыбнулся Вере: — Едем!

* * *

В автомобиле Вера заснула. Ее разбудили словами:

— На месте!

Она вышла из автомобиля. Холодный ночной воздух, взбодрил ее, неожиданно она почувствовала себя отдохнувшей.

Ежов уже исчезал за дверью. Вера процокала каблуками и поспешила вслед за ним. Опять лестницы, переходы, ковровые дорожки. Вера не понимала, где она находится. Временами ей казалось, что в том же здании, временами — что в совершенно другом. Неужели ее возили по городу, прежде чем доставить к другому подъезду того же дома? Теперь все это представлялось ей совершенно естественным.

Она почти бежала вслед за Ежовым. Он шел быстро, уверенно, не останавливаясь. Это здание было для него родным, точно муравейник для опытного муравья.

Возле одной из безликих дверей Ежов остановился, приветливо поманил Веру. Вместе они вошли, остановились сразу у двери.

В помещении было темно, и оттого оно казалось большим. Горела одна-единственная лампа, ее свет был направлен в лицо обвисшего на табурете человека. Все прочие тонули в темноте. Вера узнала в сидящем Святополк-Мирского и прикусила губу. Со времени их последней встречи он изменился еще больше. Круги под глазами сделались черными, губы безвольно обвисли, веки покраснели и распухли. Он сильно постарел.

Следователь, подтянутый мужчина, чьи твердые плечи обрисовывались в полутьме, вкусно тянул сквозь зубы чай. Вид Святополк-Мирского причинял Вере боль, и она принялась рассматривать следователя, поразившись вдруг его странному внутреннему сходству с арестованным. Они оба как будто угодили в один и тот же смертоносный механизм. Точно такие же покрасневшие веки, те же черные круги под глазами. Только губы сжимаются решительно, но углы их постоянно шевелятся в явном намерении опуститься, обвиснуть.

«Молодец, еще держится, — невольно подумала Вера. — А Дмитрий совсем раскис… Что происходит?»

Ежов наблюдал за ней, глядя на ее лицо сбоку.

Следователь откинулся на спинку кожаного кресла. Кончиками пальцев, как картежник карту с колоды, аккуратно снял верхний листок со стопки других машинописных листков. Четким движением поднес к глазам.

— На прошлом допросе вы показали, что вернулись на родину по заданию английской разведки. Выполнение каких конкретно заданий было вам поручено английской разведкой?

Святополк-Мирский шевельнул губами, но заговорить не успел. Следователь встретился взглядом с Ежовым. Тот показал пальцем на Веру.

Следователь отложил лист, взял другой. «Сейчас скажет: „Ваша дама убита! — подумала Вера. — Тройка, семерка, туз!“»

— Освежим в памяти показания с последнего допроса, — сказал следователь. — Итак:

«Вопрос: Какие задания вы получили от Гучковой перед вашим приездом в Советский Союз?

Ответ: При нашей последней встрече в Париже перед моим отъездом в Советский Союз она поручила мне присматриваться в Советском Союзе к антисоветски настроенным элементам и подготавливать их вербовку для шпионской деятельности, а также узнавать расположение воинских частей и фотографировать их».

Вера впилась взглядом в Святополк-Мирского. Он вдруг заерзал, оглянулся, застыл… Ему показалось, что он узнает ее… но этого не может быть… впрочем, Дмитрий находился, как и Вера, в чужом кошмаре, и оттого признавал: здесь может произойти все что угодно. Вера чуть выступила вперед, чтобы он увидел ее. И он увидел. Смертельно побледнел, отчего его лицо превратилось в жуткую смертную маску: так выглядит Чума в старинных мистериях, когда она только-только приходит попугать, когда она еще не принимает обличье избавительницы от страданий…

Следователь монотонно читал:

— «Вопрос: Нам известно, что вы встречались с Гучковой в Москве. Не передавали ли вы ей какие-либо добытые вами материалы?

Ответ: Да, передавал. При нашей встрече в гостинице я передал ей пленки с отснятыми мною военными объектами в Туле, куда я ездил якобы с целью навестить моих родственников».

— Довольно, — оборвал Ежов. — У нас мало времени. Прочтите последнюю страницу протокола.

Следователь тщательно переложил бумаги. Взял последний лист.

— «Вопрос: Не оговариваете ли вы названных вами при допросе лиц? Если да, то признайте это сейчас.

Ответ: Нет, не оговариваю, все сообщенные мною факты верны.

Вопрос: Даете ли вы ваши показания добровольно, без принуждения и применения мер физического насилия?

Ответ: Да, я делаю это добровольно, без применения мер физического насилия».

Далее: «С моих слов записано верно, подпись…» Прошу.

Следователь махнул листом. Ежов не стал брать листа, Вера тоже не шелохнулась. Ежов оторвался от стены, прошел к табурету, наклонился над Дмитрием.

— Святополк-Мирский, — тихо заговорил нарком, — протокол допроса записан с ваших слов? Вы можете подтвердить это сейчас и лично?

Святополк-Мирский молчал. Вера не сводила с него горящих глаз.

Ежов продолжал стоять наклонившись. Поза была неудобная, но нарком даже не шелохнулся. И опять он напомнил Вере фарфоровую куколку, которой она испугалась когда-то, в детстве.

— Вы можете подтвердить это? — опять спросил Ежов, еще тише.

Святополк-Мирский дернулся на табурете так, словно его потянули за нитку, и глухо ответил:

— Да.

Он кашлянул и повторил еще раз:

— Да.

Ежов наклонился ниже. Теперь он дышал Дмитрию прямо в макушку. Вера с ужасом смотрела, как у Святополк-Мирского под дыханием Ежова шевелятся волосы.

— И к вам применялись пытки и другие меры физического насилия?

Святополк-Мирский вдруг встретился с Верой глазами. Наверное, это был самый смелый поступок из всех, что он совершил за последние несколько месяцев.

— Повторяю свой вопрос, — прошелестел Ежов, — гражданин Святополк-Мирский, к вам применялись пытки?

Вера вдруг ощутила свое сознание совершенно пустым. В ее голове гулко гудело эхо, и голос Ежова, многократно усиленный, размноженный, разлетался во все стороны, заполняя все пространство памяти, и только одно слово гудело теперь в голове у Веры: пытки… пытки… ПЫТКИ…

Ежов выпрямился. Прошел к столу. Непринужденно оперся о край стола, смяв лежащую там бумагу.

— Святополк-Мирский, вам задал вопрос нарком внутренних дел СССР. Извольте отвечать. К вам применялись пытки или другие меры физического воздействия?

В огромном кабинете крохотное световое пятнышко шевельнулось и произнесло:

— Нет.

Вера поняла, что вот-вот потеряет сознание, и выскользнула за дверь.

Ежов появился через мгновение. Глянул на Веру, стоявшую у стены. Прошел мимо, зашагал по коридору. Она поплелась за ним.

Они точно находились в том же здании. Ежов миновал несколько коридоров, дважды спускался и поднимался, а затем вдруг очутился возле ажурной двери знакомого Вере лифта. Ночь длилась бесконечно. Вера вошла в лифт. Ежов сам потянулся, чтобы нажать кнопку. Одну из двух — «вверх». И вдруг замер. Обернулся к ней. В тесном пространстве холеного лифта его губы едва коснулись ее уха.

— Вера Александровна, вам надо уехать, — интимно шепнул Ежов.

— Куда? — спросила Вера, покачнувшись.

Он подхватил ее за талию. Его прикосновение было бесполым и тем самым — приятным. Вера вздохнула, и Ежов по-детски обрадовался, ощутив движение ее тела под своей ладонью.

— Во Францию… — ответил он на ее вопрос.

— Я ведь не закончила учебу.

— Неважно. Вам нужно уехать во Францию как можно скорее… Я дам соответствующие указания…

Он нажал на другую кнопку и вывел Веру из лифта. Автомобиль, чтобы везти ее обратно в бывший Юсуповский особняк, уже ждал. Вероятно, он стоял у подъезда целую вечность — такой у него был вид.

Вера, почти теряя сознание, висела на локте у Ежова. Он с муравьиным усердием тащил ее к автомобилю и улыбался.

Глава тринадцатая

Слуцкий, сопровождаемый агентом Дугласом, стремительно шагал по коридорам. Сказать, что решение наркома срочно вернуть Веру Гучкову в Париж раздражило его, — значит не сказать, по большому счету, ничего. Недисциплинированная, нахальная, готовая ради своего мимолетного каприза поставить под угрозу целую операцию, Гучкова с самого начала держалась так, словно представляла собой нечто особенное. Неожиданное покровительство Ежова еще более утвердило ее в этом ошибочном мнении.

Что ж, скоро очарованный нарком убедится в том, что его намерение отправить драгоценную Веру обратно в Париж — ошибка. Несколько часов назад из Парижа пришло экстренное радиосообщение. Расшифровка привела Дугласа в состояние сдержанного восторга. Слуцкий отнесся к известию более спокойно, но в конечном итоге и он испытывал удовлетворение.

Прослушивание квартиры Александра Ивановича Гучкова зафиксировало его разговор с неким неустановленным лицом. Во время этого разговора Гучков сообщил, что его абсолютно надежный источник в германском Генеральном штабе раздобыл копии секретных документов, которые содержат неопровержимое доказательство подготовки нового заговора. Маршал Тухачевский и еще несколько высших военачальников Красной армии намереваются отстранить от власти и, более того, физически уничтожить товарища Сталина.

Информация эта была получена в отсутствие Веры и могла быть, помимо прочего, использована против самой Веры: как доказательство неполного доверия к ней отца. Поскольку в ее присутствии подобных разговоров на квартире Гучкова никогда не велось.

Прочитав шифровку, Ежов взорвался. Слуцкий с интересом наблюдал за наркомом. Ни один из сотрудников никогда не мог в точности определить, когда Ежов гневается по-настоящему, а когда притворяется. Иногда складывалось впечатление, будто этот человек намертво сросся со своей маской бескомпромиссного борца против внешних и, главное, внутренних врагов партии. Иногда же казалось, что Ежов — дешевый фигляр и притворство его неискусно, так сильно он переигрывает.

Но сейчас, глядя, как маленький щупленький нарком с дергающимся личиком носится по кабинету, изрыгая проклятия, Слуцкий вдруг испытал приступ настоящего ужаса. Он понял, что тот не притворяется и явленная гримаса ненависти — подлинная.

Левое веко у Ежова в минуты сильного волнения дрожало, так что создавалось странное впечатление, будто нарком игриво подмигивает собеседникам. При этом он кричал:

— Ублюдки!.. Сволочи!.. А ведь я докладывал товарищу Сталину, что, по моим сведениям, Тухачевский возомнил себя Наполеоном! Докладывал! Мерзавцы!..

Дуглас и Слуцкий, замерев, следили за ним глазами. Взад-вперед. Взад-вперед.

Ежов метнулся к столу, резко согнулся над ним, надавил на кнопку и бешено заорал в коммутатор:

— Где Кривицкий?!!

В коммутаторе раздался бесстрастный голос дежурного:

— За ним послана машина, товарищ нарком.

— Если его не будет через… — начал Ежов.

Дверь отворилась, в кабинете возник ожидаемый Кривицкий. Ровесник века, агент с очень давним стажем — еще в восемнадцатом году он начинал нелегальную деятельность в Австрии, потом в Польше. Уже несколько лет Кривицкий руководил нелегальной агентурой советской разведки в Голландии и Германии.

Ежов мгновенно напустился на него:

— Сколько можно вас ждать?

И подмигнул так, словно г.г. офицеры уже все собрались, бутыли откупорены, кокотки ждут. Нервная гримаса наркома ни для кого не была неожиданностью и все же явилась таким контрастом к нагнетаемому кошмару происходящего, что Кривицкий на миг растерялся.

Затем ответил, по возможности спокойно:

— Я выехал сразу, как только прибыла машина.

Ежов гаркнул в коммутатор (причем никто не заметил, была ли при этом нажата кнопка):

— Разобраться с шофером!

Кривицкий шевельнулся, подошел к столу, взял графин с застоявшейся водой, налил в стакан.

Ежов отобрал у него стакан и, глядя прямо ему в лицо, снизу вверх, с трясущимся подбородком, прокричал:

— Срочно! Срочно выезжайте в Париж! Оттуда получено сообщение о готовящемся заговоре против товарища Сталина!

Кривицкий слабо щелкнул каблуками и сказал:

— Слушаюсь, товарищ нарком. Срочно в Париж.

Ежов вернул ему стакан, резко развернулся в сторону Слуцкого.

— Прекрасная работа! Подготовьте представление к правительственной награде.

— На кого, товарищ нарком? — не без осторожности вопросил Слуцкий.

Пылая восторгом, Ежов ответил:

— На агента Петьку!

Слуцкий сделался еще осторожней. Вкрадчивым тоном переспросил:

— На какого агента Петьку?

— На вашего сотрудника, — Ежов раздраженно затряс кистью руки, — на сотрудника, с помощью которого удалось получить информацию!

Слуцкий негромко откашлялся, всем своим видом показывая, что готов слушать разъяснения и дальше.

Ежов раскрыл папку с донесением. Выразительно прочитал:

— «…посредством „Петьки“ получена запись разговора Гучкова…» — И вскинулся на Слуцкого: — Что вы так на меня смотрите? Надеялись, что это вас я представлю к награде?

Слуцкий замялся, пошевелил пальцами сложенных за спиной рук. Решился:

— Понимаете, товарищ нарком, «Петька» — это не сотрудник…

Он замолчал.

— А кто же? Кто? — нетерпеливо наседал Ежов.

— Микрофон, — решился Слуцкий.

— Какой еще… Что? — выпалил Ежов.

— На нашем профессиональном языке, — вмешался Кривицкий, — «Петькой» мы называем подслушивающие устройства. Насколько я успел понять, на квартире Гучкова было установлено такое устройство.

Ежов впился в него взглядом. Лицо Кривицкого не дрогнуло, он даже не моргнул. Взгляд наркома передвинулся на Слуцкого. То же идеальное отсутствие какой-либо реакции. Дуглас дал слабину — моргнул. Ежов это запомнил. И напустился:

— Понапридумывали всяких словечек, чтобы другим вас не понять! Неудивительно, что среди вас каждый второй — предатель и шпион… Под самый корень вырву эту заразу! Не поможет ваша конспирация, не надейтесь!

Дуглас больше не моргал. Но он знал, что Ежов успел заметить.

Кривицкий непринужденно заговорил, пытаясь немного разрядить обстановку:

— Товарищ нарком, какова цель моей срочной командировки в Париж?

Ответил Слуцкий (Ежов в это время жадно глотал воду прямо из графина):

— Вы должны организовать операцию по изъятию из квартиры Гучкова документов. Тех самых, о которых идет речь в сообщении.

Ежов отставил графин. Вода капала с его подбородка.

— Эти документы, — резко произнес нарком, — должны быть на столе у товарища Сталина в самые кратчайшие сроки! Вы меня поняли, Кривицкий? В кратчайшие!

— Полагаю, — деликатно кашлянув, вступил в разговор Дуглас, — в связи с возникшей ситуацией необходимо отложить возвращение Гучковой…

— Почему? — Ежов развернулся, воззрился на него в ярости.

— Появление Гучковой на квартире отца может помешать получению новых сведений о заговоре, — объяснил Дуглас, по возможности держась спокойно. Однако в душе он ликовал.

— Чем это она помешает? — скривился Ежов. — Известно, что отец вполне ей доверяет. В ее присутствии он принимает даже самого Керенского!

— Отец ей, несомненно, доверяет, — согласился Дуглас. — Однако нельзя сказать того же самого о посетителях Гучкова. Пока дочь жила на его квартире, с помощью Петь… кх-х!.. с помощью подслушивающего устройства там были зафиксированы разговоры только самого общего характера. О конкретных делах люди, связанные с Гучковым подготовкой заговора, очевидно, предпочитали говорить в других местах, наедине… И если бы сейчас Гучкова жила в Париже вместе с отцом, я уверен, мы ничего не узнали бы об этом чудовищном заговоре против товарища Сталина! Человек Гучкова ничего не рассказал бы в присутствии посторонних лиц. Даже дочери Гучкова.

Ежов молчал, сознавая неприятную правоту Дугласа. Кривицкий решил немного ускорить решение и добавил:

— Товарищ нарком, я полностью согласен с Дугласом.

Слуцкий, встретив пристальный взгляд Ежова, молча кивнул.

Ежов вспыхнул:

— У вас тут, я погляжу круговая порука… заединщина, как у деревенских хулиганов… — Он повернулся к Кривицкому. подбежал к нему на пару шагов и, изогнувшись, заглянул прямо ему в лицо: — Вот вы убеждали меня, что ваш друг Рейсс — преданный нашему делу человек. Что он — пламенный революционер!

Кривицкий не стал отпираться:

— Это действительно так. Я знаю Рейсса с самого детства. Мы вместе пришли в революцию, вместе воевали в Красной армии…

Ежов растянул тонкие губы в издевательской усмешке, уголок рта у него запрыгал:

— Да? Да? А вот новое руководство Второго отдела установило, что брат дорогого товарища Рейсса — родной брат! — воевал против нас. В польской армии! Между тем ваш друг Рейсс никогда не указывал этого обстоятельства в анкетах. Что скажете? Вы что-нибудь слышали о его брате?

Кривицкий сказал:

— Да, я знал о нем.

— И молчали?

Ежов позволил нервному тику захватить всю левую половину лица.

На Кривицкого эта демонстрация не произвела впечатления. Он спокойно возразил:

— В наших анкетах нет пункта, где необходимо указывать родственников друзей.

Ежов замолчал, отвернулся. Одернул мундир. Вынул из-за голенища тряпочку, обтер сапоги. Сунул тряпочку в карман.

Слуцкий решился нарушить молчание:

— Я предлагаю, товарищ нарком, поручить товарищу Кривицкому после выполнения поставленной перед ним задачи встретиться с Рейссом и убедить его приехать в Москву. По просьбе руководства Второго отдела мы уже вызывали Рейсса в Москву. Для консультаций. Однако он ответил, что приехать не может. Лично меня это обстоятельство настораживает…

Ежов вспыхнул мгновенно:

— Что значит — «не может»?

Слуцкий с каменным лицом разъяснил:

— Он ответил, что приедет только после того, как закончит выполнение порученного ему ответственного задания.

— Да? — Ежов чуть смягчился, но подозрительная складка между его коротеньких бровей не исчезла. — А какое у него задание?

— Организация поставок через Францию оружия для республиканской армии Испании.

Ежов досадливо замахал рукой.

— Да они там в Испании еще, может, десять лет воевать будут! Так что же, ваш Рейсс десять лет будет отказываться приехать в Москву? — Он покачал головой. — Прав, прав товарищ Сталин: только чистка, чистка и еще раз чистка поможет нам избавиться от черт знает что возомнившей о себе так называемой старой гвардии! — Он немилостиво уставился на Кривицкого: — При встрече передайте вашему другу Рейссу: он должен немедленно выехать в Москву. Немедленно! Это мой личный приказ. Всё, все свободны!..

Он побежал к своему столу, точно намеревался там найти пристанище и место для отдохновения.

— Товарищ нарком, — в спину ему произнес Дуглас, — Гучковой я, следовательно, сообщаю, что ее отъезд из Москвы откладывается.

Ежов остановился, обернулся. Дернул плечами.

— Я сам сообщу ей. Кстати, Слуцкий…

— Слушаю, товарищ нарком. — Слуцкий замер у самого выхода.

— Вы занялись Мирским?

— Сегодня займусь, товарищ нарком.

— Не сегодня, — Ежов прищурился, — а немедленно! Сейчас же! Сию минуту! Займитесь этим мерзавцем! Добейтесь от него признания об истинных задачах, поставленных перед ним английской разведкой. Ведь даже дураку ясно: его заслали к нам, чтобы он опорочил наших самых ценных зарубежных агентов…

И закричал, с трудом сдерживаясь, чтобы не затопать ногами:

— Всё, свободны, свободны! Все свободны!..

* * *

Вера складывала вещи. В комнате царил хаос, не подлежащий упорядочиванию: Вера брала первый попавшийся предмет и бросала в разверстый чемодан, затем брала другой, без всякой мысли и выбора, и тоже бросала. Платья взмахивали подолами, чулки обиженно свивались в клубок. Книги, фарфоровые фигурки колхозниц и призовых поросят и быков, купленные на Выставке достижений народного хозяйства (шокировать саксонских кринолиновых пастушек, рядом с коими Вера намеревалась их водрузить), бутыль «Абрау-Дюрсо» — специально для отца, символ неизменности России и неистребимости любимой марки Александра Ивановича, — все валилось в одну нарядную кучу.

В дверь постучали. Не оборачиваясь, Вера крикнула:

— Антре!

И вошли двое, в одинаковых плащах, одинаковых шляпах. Вера на миг как будто перенеслась в тот вечер, когда рассталась с Робертом Трайлом. Тогда к ней подошли такие же. Роберт точно предчувствовал их появление. За час до разлуки рассказывал об организации отправки добровольцев в Испанию. Старался говорить забавное. Рассказал, например, что для всех добровольцев подготовили одежду, в которой они якобы не будут бросаться в глаза. Великолепно пошитые костюмы — по новейшим парижским лекалам, великолепные шляпы из чудесного фетра, совершенно новые, модные плащи. Единственный недостаток — вся эта одежда совершенно одинакова. «Мы будем похожи на армию денди, — посмеиваясь, сказал Роберт. — Ничего более абсурдного и представить себе нельзя! Каждый денди — самодельное произведение искусства, индивидуальность, возведенная в абсолют».

Вера, однако, не спешила улыбаться. «Погоди, — остановила она Роберта, — но ведь это бросится в глаза… вы вызовете подозрение!»

Он засмеялся: «А вот и нет! Любая диктатура тем и хороша, что не склонна обращать внимание на одинаково одетых людей. Их глазу привычны одинаковые люди, понимаешь? Вероятно, здесь и кроется мудрый расчет…»

Вера поцеловала его. Дитя и воин. Ее собственный шотландский лорд.

Двое мужчин на пороге смотрели на Веру неподвижными глазами. Один чуть подался вперед и произнес:

— Не могли бы вы поехать с нами, Вера Александровна?

Вера сжалась, глаза ее сузились.

— Куда? Кто вы?

— Расскажем по дороге, хорошо?

Вера бросила последнее платье, перешагнула через чемодан и подошла к ним. У второго в руках неведомо как уже очутился Верин плащ.

— Прошу. Сейчас прохладно.

Вера позволила ему облачить себя. Сунула ноги в туфли. Сопровождаемая справа и слева, спустилась по лестнице.

Машина ждала, мотор не был заглушен, фары испускали адские лучи. Вера чуть замешкалась. Ночь приобретала странные, пугающие очертания.

— Что происходит?

Вера попробовала было заговорить опять, но ее мягко подтолкнули к автомобилю.

— Вы все узнаете по дороге.

Она подчинилась. Едва захлопнулась дверца, как автомобиль рванулся с места. Вера хотела было выглянуть в окно, но обнаружила, что все окна зашторены. Она чувствовала себя погребенной. Автомобиль мчался сквозь ночь на огромной скорости. Какие таинственные миры пролетали за окнами на сей раз? Вере стало досадно, что она никогда их не увидит.

Она шевельнулась.

— Можете вы наконец сказать, куда мы едем?

Не оборачиваясь, человек в плаще и шляпе отозвался:

— Не волнуйтесь, Вера Александровна. Вас хочет видеть руководство.

Прошло еще несколько минут. Пять, десять. Ничто не менялось: темнота, тихое шуршание шин, гудение мотора. Вера передвинулась на заднем сиденье ближе к дверце.

— Какое руководство? — опять заговорила она.

— Вам сообщили все, что необходимо.

Вера с ненавистью взглянула в затылок говорившего.

— Или вы мне сейчас же скажете, куда мы едем, или немедленно остановите машину!

Он резко обернулся. Вера не увидела под шляпой ничего, кроме темноты. Негромкий голос приказал:

— Прекратите истерику!

Вера прикусила губу. В этот миг автомобиль тряхнуло, и Вера почувствовала во рту привкус крови. Она забилась в угол салона и застыла. Человек, сидевший впереди, уже опять отвернулся. Темнота, окружавшая Веру, таила странные, неоформленные угрозы.

Внезапно автомобиль остановился. Веру окутал поток свежего воздуха — дверца отворилась. Погруженная в оцепенение, она не сразу поняла, что к ней обращаются с приказанием выходить.

С трудом стряхнув дрему, она выбралась и остановилась. Свежий воздух был напоен ароматами сосен и травы: они находились где-то за городом. Деревья, невидимые в темноте, шумели дружески. Впереди, сгустком мрака, различался дом.

— Где мы? — прошептала Вера.

Ей не ответили. Взяли под руку, бережно повели к зданию, помогли подняться по ступенькам. Не горел ни один фонарь. Лучи невероятно далеких звезд почти не достигали земли.

Вера шла наугад, стараясь не подворачивать каблуки. Перед ней распахнулась черная бездна — открылась дверь. Кто открыл ее, осталось непонятным. Веру ввели внутрь.

Там угадывался коридор, узкий и душный: пахло недавно отлакированной древесиной, недавно купленными коврами. Впереди, обведенная тонкой полоской света, виднелась дверь.

И неожиданно Веру с головой окунули в ярчайший свет! Она зажмурилась, не в силах вынести этого перехода. Оба сопровождавших куда-то сразу исчезли; она стояла одна в большом зале. Гигантская хрустальная люстра нависала над роскошно сервированным столом; везде в прозрачных гранях играли маленькие радуги. Крахмальные скатерти и салфетки топорщились, серебряные кольца сияли, в бокалах светилось янтарное вино. Стол был сервирован на две персоны.

В массивных рамах на стенах висели картины: какие-то полузабытые голландцы семнадцатого века с непременной невинноубиенной куропаткой на переднем плане и плутоватой охотничьей псиной, положившей морду на ружье: портрет полуобнаженной красавицы, напоминающий «картон» для вышивания, что продавали когда-то на нижегородских ярмарках, и портрет товарища Сталина с весело растопыренными усами.

— Добрый вечер, Вера Александровна.

Из двери, незамеченной Верой, в зал вошел Ежов. В костюме, при галстуке. Денди. Странно, но эта одежда ему шла. Он носил ее с поразительной, немного печальной элегантностью, и это произвело на Веру определенно благоприятное впечатление. Особенно если учесть, что в форме Ежов напоминал подобранного красноармейцами беспризорника.

— Здравствуйте, — повторил он, подходя к ней.

— Добрый вечер, Николай Иванович, — машинально отозвалась Вера. И вдруг, всхлипнув, начала плакать. Слезы хлынули из ее глаз потоками, из горла вырывалось сдавленное рыдание. Она пыталась улыбнуться, но ничего не выходило: губы прыгали, а всхлипы шли один за другим, все громче и жалобней.

— Что с вами, Вера Александровна? — Ежов откровенно растерялся.

Она молча продолжала плакать. Напряжение последних дней вырвалось наконец наружу, Вера не в силах была остановиться. Косметика потекла по ее лицу. «Катастрофа», — сообразила она.

Ежов взял со стола салфетку, бережно царапнул Веру по лицу жестким крахмальным уголком. На салфетке остались черные разводы.

Вера благодарно улыбнулась трясущимися тубами, приняла салфетку, промокнула лицо.

— Вас кто-то обидел? — грозовым тоном осведомился Ежов.

— Я подумала… — Она глубоко вздохнула и замолчала, глядя на него сияющими голубыми глазами.

— Что вы подумали? — Он вдруг растерялся. Это вышло трогательно.

Вера глубоко вздохнула, приходя наконец в себя.

— Я решила, что меня арестовали.

— Вас? Арестовали? — Ежов медленно покраснел. — Кто может арестовать вас? — в его тоне прозвучала угроза. — Исключено, Вера Александровна. Вас никто арестовать не может.

Вера еще раз вздохнула, и слезы опять потекли из ее глаз. «Теперь уж все равно», — подумала она и высморкалась в салфетку, бросив ее после этого на пол.

Ежов аккуратно положил ей на плечо свою маленькую сухую ручку.

— Успокойтесь же. Успокойтесь… Сегодня Мирский на допросе наконец-то признался, что оклеветал вас.

— Значит, он все-таки не английский шпион? — Вера покосилась на руку Ежова, не решаясь высвободиться.

Он сам убрал руку, жестом пригласил ее к столу.

— Увы. Разумеется, он — английский шпион! Сегодня на допросе он признался, что оклеветал вас по заданию английской разведки…

— Боже, — вздохнула Вера. — Но для чего английской разведке моя испорченная репутация?

— Давайте обсудим это во время ужина, — предложил Ежов. — Что будете пить? Хотите коньяк? Здесь армянский — очень хороший. Или вы предпочитаете шампанское? У меня французское.

— Я не пью, — сказала Вера.

Признание, поставившее в тупик не одного мужчину. Но только не Ежова.

— Может быть, сегодня сделаете исключение? — невозмутимо произнес он. — Ради меня. А? Вера Александровна?

Она молча подчинилась.

Он встал, завел патефон. Вернулся за стол, лично налил ей шампанского.

— Вы поразительно красивая женщина, Вера Александровна.

Густой, тягучий голос певицы лился из патефона. Цыганский романс. Он странным образом гармонировал с портретом полуобнаженной красавицы и обликом самого наркома — с его голодной внешностью нервного подростка. Очевидно, таким он и представлял себе «светлое будущее». Лично для себя, во всяком случае.

Вера против воли ощутила прилив симпатии. Пока она смотрела на улыбающегося Ежова сквозь бокал с шампанским, пока радужные грани рассекали статуэточное личико наркома, ей все яснее становилось одно: он спас ей жизнь. Единственным возможным в данной ситуации способом. Мирский погиб в тот миг, когда признал себя английским шпионом. Теперь его вынудили признаться в клевете на Веру. Разумеется, без применения мер физического воздействия. Боже, Дмитрий!..

Вера отхлебнула шампанского.

— За вас, Николай Иванович.

— Вы поразительно хороши, Вера Александровна, — медленно проговорил он.

— Я вам так благодарна, — молвила она, отставляя бокал. — За все.

Ей хотелось в этот миг, чтобы он понимал: она обо всем догадалась. Догадалась и признательна.

Ежов махнул рукой с вилкой и насаженным на нее куском красной рыбы:

— Ну что вы, что вы!.. Товарищ Сталин постоянно требует от нас, своих соратников, быть особенно внимательными к товарищам, которые сохранили преданность делу!.. Кстати, — прибавил он, — Вера Александровна, ваш отъезд в Париж откладывается.

— Почему? — удивилась она.

— Вам лучше завершить курс в школе… Да я и сам увидел, как вы огорчились, узнав, что вам предстоит срочно расстаться с Москвой. Вот я и принял решение — отложить ваше возвращение в Париж. Согласны?

Вера не успела ответить: в глубине зала, скрытый за горами хрусталя, фарфора, вздыбленного полотна, зазвонил телефон. Ежов сорвался с места и метнулся на зов, точно пес, заслышавший призывный свист хозяина. Сорвал трубку, приложил ее к уху.

— Слушаю, товарищ Сталин!

Затем обернулся к Вере и быстрым жестом показал ей, чтобы она вышла. Вера украла со стола маслинку, подмигнула Ежову и направилась к двери.

Кося на нее глазами, Ежов говорил:

— Выезжаю, товарищ Сталин! Через полчаса буду!..

Вера закрыла дверь. Перевела дыхание Она чувствовала себя больной, разбитой. Как будто прорыдала целый день и теперь готова слечь в температуре. Ежов исчез — вероятно, вышел в ту же дверь, в которую входил. Стоя в коридоре в растерянности, Вера слышала, как от особняка отъехал автомобиль. Больше ничего не произошло. Было тихо и темно.

Вера осторожно вернулась в пустой зал. Села опять за стол. Касательно намерений Ежова у нее не возникало ни малейших сомнений. Что ж, она не была против. Он, по крайней мере, умеет ухаживать. Делает это, быть может, не слишком умело, зато с размахом и блеском! Бриллиантов пока не подарил, зато подарил жизнь. Тоже недурное украшение, хоть на грудь и не повесишь, как это делает Плевицкая.

Вера положила себе в тарелку закусок и с аппетитом поужинала.

За ней пришли через полчаса. Очевидно, вернулась машина, отвозившая Ежова к товарищу Сталину. Вера весело сказала одинаковым мужчинам в плащах:

— А, вот и вы… Что, едем?

И сама бойко выбежала к ним навстречу.

Глава четырнадцатая

«В Париже — нитки моей не останется». Марина, как всегда, была точна и категорична. И смотрела в корень: в Париже действительно от Цветаевой не осталось ничего. Самый поэтический город старой Европы ничего не дал поэту; Марина отплатила той же монетой — ни одна горгулья не была ею воспета. Тот образ Города, что вырисовывался в ее поэзии, не имел имени. Только мурло.

Легко рассуждать о Париже Бодлера или о Париже Вийона, о Париже Модильяни и так далее — ибо этот Париж имеет прекрасно оформленный облик и располагается в историческом центре, тщательно реставрируемом, ухоженном, явленном. Даже бродяга Вийон — странно теперь об этом думать — ошивался там, где теперь с благоговением на лице шествуют туристы.

Парижа Цветаевой попросту не существовало.

Марина снимала крохотные квартирки по окраинам, в домах, не представляющих никакой ценности — ни исторической, ни эстетической. Из ее окон виднелись в самом лучшем случае заводские трубы, в худшем — глухая стена соседнего дома. Эти окна не было смысла отмывать: копоть налетала на стекло в считанные дни. Да и вид не располагал.

В этих квартирах не было ничего. Марина жила на единственном крохотном островке, который еще оставался у нее для полноценного бытия — в своих тетрадях. Она не могла не писать.

И нельзя сказать, что ее не печатали! Принимали в сборники и альманахи — стихотворения, поэмы, с еще большей охотой — прозаические воспоминания о современниках, о давно минувшем времени.

Платили. Мало, несвоевременно, но уж как получалось.

Она знала, что медленно убивает себя, допустив до своей души отвратительное чувство: обиду. Но обида — была, и самое ужасное — она была справедливой. Марину, как начинающую поэтессу, как ученицу, мурыжили в редакциях, с ней разговаривали едва ли не свысока, ей предлагали «сократить текст» (либо сокращали этот текст сами, без ее ведома и участия, дабы избежать преждевременного скандала).

При том она знала себе цену. И они — они тоже знали. Революционная смута, а затем и эмиграция научили их закрывать глаза на очевидность, и делали они это виртуозно. Все играли в одну и ту же игру под названием «всё идет как надо».

Не как надо. В том-то и ужас. Марина, которая не умела играть по правилам и, более того, демонстративно отказывалась играть, вызывала неловкие чувства. Она и у самой себя вызывала неловкие чувства.

«Живая помойка» — так она себя называла. Теперь, когда Аля уехала, в доме сделалось совсем тихо. Мертво. Исчезли заплесневелые бутерброды и недоштопанные чулки — молчаливые свидетели протеста юной души против дряхлого быта. Лучше не становилось в любом случае.

Она стирала белье в тазу, в кухне. Таз стоял на заплеванной белыми пятнышками крашеной табуретке, кухня нависала над Марининой макушкой — облупленным, закопченным потолком. В кастрюлях, кажется, что-то прокисло, завтра надо будет вылить. Сегодня на это уже не останется после стирки сил.

Готовить Марина не умела. Но готовила, большую часть своей жизни. Она ненавидела это занятие. В лучшие годы Эфрон с радостным удивлением говорил: «Секрет твоей кулинарии, Марина, — бросить в один котел все плоды, земные и небесные, и варить!» Теперь он все чаще обедает не дома.

Она услышала знакомое копошение у двери, привычно повернула голову, и в кухню привычно всунулся Эфрон. Рассеянно водя глазами, спросил:

— Марина, где мой галстук?

— В шкафу. — ровным тоном ответила она. Бросила отжатое белье на табурет, рядом с тазом, сняла таз.

Эфрон посторонился. Марина, проходя мимо, спросила:

— Ты куда-то собрался?

— Да, у нас с Болевичем ночная съемка…

— Опять? — Она остановилась, грязная вода в тазу качнулась. Марина прищурила глаза.

— Представляешь, — Эфрон для чего-то стал шарить по карманам, затем одернул пиджак, взъерошил и пригладил волосы, — для сцены эпизода в казино срочно понадобились два русских аристократа.

— Ночью?

— Обещали хорошо заплатить, — добавил Эфрон.

Последний аргумент он считал несокрушимым.

Марина постоянно жаловалась на нехватку денег. Вечно писала письма каким-то приятельницам, выпрашивая у них — не подаяния, нет! — «десятины», положенной поэту. Но все-таки — выпрашивая… Она добывала средства, как могла; этого не хватало. Несколько раз у Эфрона получалось хорошо заработать. Он помнил, как расцветала Марина в таких случаях. И пытался повторить успех.

Но теперь этого не получалось.

— И много тебе платят за ночные съемки в роли аристократа? — спросила Марина равнодушно.

— Кстати, на днях я должен получить триста франков в нашем «Союзе возвращения», — добавил Эфрон.

Но и это не сделало Марину более милостивой.

— Странно, — сказала она.

— Что странно, Мариночка?

— Что тебе начали там платить такие деньги.

— К нам поступил перевод на крупную сумму от неизвестного лица, — сказал Эфрон. Такое объяснение для членов семьи рекомендовал ему Болевич. — Видимо, от какого-то миллионщика вроде Крымова, тоскующего по Родине… Все, родная, я побежал.

Он чмокнул ее в щеку и выскочил из квартиры. Марина тяжелой походкой, с тазом, отправилась в ванную. Вылила воду, бросила таз там же.

Вернулась в кухню. Села на подоконник, открыла окно. Зажгла папиросу. Долго-долго курила, глядя на клочок неба, истыканный заводскими трубами.

Нищеты вековечная сухомять!

Снова лето, как корку, всухую мять!

Обернулось нам море — мелью:

Наше лето — другие съели!

Нами — лакомящиеся: франк — за вход,

О урод, как водой туалетной — рот

Сполоснувший — бессмертной песней!

Будьте прокляты вы — за весь мой

Стыд: вам руку жать, когда зуд в горсти, —

Пятью пальцами — да от всех пяти

Чувств — на память о чувствах добрых —

Через все вам лицо — автограф!

* * *

— Вы уверены, что в квартире никого нет?

Сумерки уже сгустились; где-то очень далеко Марина курит, сидя на подоконнике, ни о чем не думает, лелеет в груди старую боль. Под окнами дома, где квартировал Александр Иванович Гучков, стоял автомобиль. Странно заканчивался этот день: тихой возней, хождениями по пустеющим улицам, мимо зазывных горящих окон, где начиналась обычная вечерняя жизнь.

Болевич привез из Испании приятный оливковый загар и один из тех чудно пошитых, одинаковых костюмов, коими снабжал Советский Союз свою «армию денди». Кривицкий, сидя в автомобиле, сразу узнал его: сперва костюм, потом лицо идущего по улице человека. Впрочем, недавнее участие в военных действиях совершенно Болевича не изменило. Он был из тех, кто всегда и неизменно хранит верность единственному самодержавному монарху на свете: самому себе.

Наклонившись к автомобилю, Болевич негромко проговорил:

— Он ушел.

— Вы уверены, что в квартире пусто? — повторил Кривицкий.

— Эфрон на всякий случай пару раз звонил в дверь, — ответил Болевич. — Никто не отзывался.

Эфрон, страшно взволнованный, расхаживал по тротуару на противоположной стороне улицы. Болевич быстро глянул на него. Нет, кое-что изменилось в Болевиче после Испании: милый, легковерный, преданный Сережа почему-то начал его раздражать. Болевич не давал себе большого труда задумываться над причиной столь неприязненного отношения к старинному приятелю: возможно, дело заключалось в пресловутой Сережиной искренности. Нельзя же, в конце концов, быть таким честным шпионом! Это все равно что носить пальто без подкладки. Быстро истреплется, да и вид какой-то неряшливый.

Однако предупредить Сережу, дать ему пару дельных советов Болевич не хотел. Едва только представлял себе широко раскрытые Сережины глаза, немой укор в них и обрывки вопросов, срывающихся с губ: «А как же ты говорил?.. А как же наши идеалы? И борьба с фашизмом? Ты что, не веришь собственному руководству?»

В конце концов, Сергей — не мальчик, он воевал на фронтах Гражданской, заканчивал университет, у него двое детей…

Да. Двое детей. О которых он тоже не позаботился.

Болевич еще раз с неудовольствием посмотрел в сторону возбужденного Эфрона (в некоторых кругах он считался «весьма опасным» — это Сережа-то!) и снова наклонился к автомобилю:

— Полагаю, пора приступать.

Кривицкий кивнул и закрыл окно машины.

Болевич перешел улицу. Огляделся — везде было пусто. Очень хорошо. Район респектабельный, жильцы либо уже сидят по домам, либо разъехались по дорогим ресторанам.

— Если заметишь что-нибудь подозрительное, — обратился Болевич к Эфрону, — кричишь: «Мадлен, сколько можно вас ждать?»

Это они уже обсуждали. Раза три. Но никогда не мешает напомнить, особенно Эфрону. Он всегда ужасно нервничает. Звук знакомого голоса действует на него успокаивающе.

— Сережа, ты меня хорошо понял?

— Конечно. — Глаза светлые и сияют; на миг задержались на лице Болевича и снова начали бегать. — Я все помню. «Мадлен» и прочее.

— Перейди на ту сторону улицы.

Эфрон кивнул и побежал. Болевич, глянув ему вслед, покачал головой и вошел в подъезд. Холеный и респектабельный подъезд, несколько напоминающий самого Александра Ивановича Гучкова. В полумраке поблескивают отполированные металлические элементы декора. На лестничном пролете — кадка с каким-то высоким растением: мясистые листья протерты влажной тряпкой и тоже поблескивают.

«Чем хороши квартиры в таких домах, — думал Болевич, не спеша поднимаясь по ступенькам, — так это тем, что шторы в них, как правило, очень плотные».

Он вспомнил, как некоторое время приходил сюда каждый день, к Вере, но даже не приостановился. Шаги его звучали все так же спокойно, легко и уверенно.

Знакомая дверь, знакомый замок. Болевич вынул ключ, привычно отпер.

В квартире был полумрак; пахло дорогими сигарами, дорогим одеколоном — налаженным бытом состоятельного мужчины, живущего без женщин, в одиночестве, и не слишком от того страдающего.

Болевич прошел в комнаты. Задернул шторы. Новые. Те, которые он помнил, куда-то подевались. Должно быть, Гучков решил повесить более темные, когда уехала Вера. Чтобы вернее отгораживаться от внешнего мира. Что ж, это только на руку.

Болевич зажег свет. Еще раз осмотрелся. Мебель стояла на прежних местах. Бумаги в идеальном порядке на столе, часть заперта в секретере, часть — в нижнем ящике стола. Осмотр займет совсем немного времени. Спасибо Александру Ивановичу — такой, право, аккуратист.

Эта часть квартиры не вызывала у Болевича никаких ненужных воспоминаний. В былые времена он сюда попросту не заглядывал, разве что пару раз, когда Вера закапывалась в какие-то дела и подолгу отсутствовала. Однажды он застал ее спящей в огромном кресле в кабинете отца. Тогда у него уже был ключ от этой квартиры. При расставании Вера не потребовала ключ обратно. Не то забыла о такой мелочи, не то решила не снисходить до «мещанской драмы»: «И извольте вернуть все вещи, которые я вам дарила, и ключ от моей комнаты!»

Болевич быстро пересмотрел бумаги на столе. Ничего. Открыл отмычкой и выдвинул один из ящиков стола. Счета из прачечной, письма от знакомых, в основном — с жалобами и просьбами прислать денег, в самом низу, задвинутая под пачку газет с какими-то важными для Гучкова статьями, — стопка порнографических фотокарточек, выполненных с отменным искусством и даже слегка раскрашенных.

В другом ящике — корректуры вышедших выпусков бюллетеня, редактируемого лично Александром Ивановичем. Среди прочих — рассказ госпожи Орловской, записанный и литературно обработанный писателем Гулем. Болевич прочитал: «…Но главное, что происходит с арестованным большевиками человеком, — он перестает сознавать реальность. Вопросы, ему задаваемые, сбивают с толку, поскольку не имеют под собой рационального смысла…»

Болевич кривовато усмехнулся, положил корректуру обратно. Выдвинул третий ящик и увидел папку с надписью «ЗАГОВОР». Кажется, Вера болтала о чем-то подобном. Ах, Александр Иванович! Что за детская шалость — затеять заговор и завести папку с подобным названием?

Он открыл, пробежал глазами листки. Заговор — это точно: какие-то списки эмигрантских деятелей, наброски выступлений, планы будущих статей, какие-то проекты реставрации монархии… Ни слова о Тухачевском и его связях с германским штабом.

Болевич положил папку на стол, выровнял в ней все бумаги, аккуратно завязал тесемки. Прикрыл глаза. Как там выразилась Орловская — устами Гуля? «Человек перестает сознавать реальность»?

Откуда вообще взялась информация о том, что у Гучкова имеются подобные сведения? Какой-то подслушанный разговор у него на квартире? Черт, надо поискать еще… Болевич закончил осматривать стол, повернулся к секретеру.

Секретер оказался не заперт, но едва только Болевич взял оттуда первую стопку бумаг, как ключ в замке входной двери повернулся, и в квартиру кто-то вошел.

Болевич замер. Опустил руку в карман, ощутив под пальцами успокоительную прохладу рукоятки пистолета. Досада вскипела в нем. Разумеется, кто бы ни вошел сейчас, Болевич найдет способ достойно ответить — да и фактор неожиданности на его стороне; но что же, в конце концов, Эфрон? Для чего он поставлен внизу присматривать за улицей? Почему не дал сигнал о том, что в дом кто-то входит?

* * *

Сложив руки за спиной, Эфрон неторопливо расхаживал по тротуару напротив гучковского дома. У него был вид влюбленного, ожидающего, пока предмет обожания доведет свой внешний облик до надлежащего градуса совершенства и наконец спустится вниз, к верному спутнику. Которого, быть может, в конце вечера чем-нибудь наградит.

Улица была пуста, но возбуждение, бурлившее в груди Эфрона, не давало ему скучать. Он был взвинчен и, как ему мнилось, полон энергии.

Неожиданно он замер. В конце улицы показался какой-то мужчина. Пальто, шляпа, фигура солидных очертаний. Это мог быть кто угодно. И скорее всего, это и был кто угодно: какой-нибудь парижский буржуа, отправляющийся в странствие по городу, дабы за собственные деньги приятно провести вечер. Он шагал уверенно, помахивая тростью.

Эфрон прищурился, пытаясь разглядеть его получше. Фонари горели тускло, различить лицо мужчины наблюдателю никак не удавалось. Да еще полы шляпы отбрасывали переменчивую тень.

И тут за плечом у Эфрона, совсем близко, послышался ласковый женский голос:

— Мосье, не могли бы вы оказать мне любезность?

Эфрон повернулся на голос как ужаленный. Все это время он ощущал себя эдаким стооким Аргусом, человеком, от чьего бдительного взора не уйдет ничто. Он был полон решимости не упускать ни малейшей детали происходящего. И вот — какая-то мадам преспокойно подобралась к нему сзади и вопрошает как ни в чем не бывало:

— Мосье, не могли бы вы оказать мне любезность?

Это была довольно хорошенькая молодая женщина с детской коляской. Немного усталая, слегка привядшая, но это, очевидно, потому, что день закончился. Утром, после отдыха и водных процедур, она будет являть собой свежайший розовый бутончик. Искусство, которое Марина презирала. Эфрон иногда — в глубочайшей тайне — сожалел об этом.

— Простите? — сказал Эфрон растерянно и сразу сделался трогательно нелеп.

Молодая женщина обаятельно улыбнулась. Она быстро оценила все замечательные душевные свойства случайного встречного и не преминула ими воспользоваться.

— Не могли бы вы помочь мне поднять коляску?

— Я… — Эфрон быстро огляделся по сторонам. — Мадам, я сожалею… Понимаете, я жду здесь… одного господина, поэтому…

Он пожал плечами и развел руками. У него был такой вид, словно городовой поймал его на краже леденца из вазочки в витрине кондитерского магазина.

Женщина ласково коснулась его руки.

— Всего на второй этаж, это не займет у вас много времени.

— Извините, мадам, — пробормотал Эфрон, опуская глаза. — Я не могу… Извините…

Ее миловидное личико вдруг подобралось, сделалось злым, глазки сверкнули, губки прошептали нехорошее французское словечко. Эфрон не видел и не слышал. Господин, лица которого он не успел разглядеть, уже исчез. Не то скрылся за углом, не то вошел в подъезд. Кричать ни с того ни с сего «Долго ли ждать еще вас, Мадлен?» показалось Эфрону глупо. Скорее всего, тот буржуа просто прошествовал мимо, пока Эфрон препирался с мадам.

Женщина прошла к двери соседнего дома и отворила ее. Не глядя на Эфрона, втиснулась вместе с коляской. Дверь лязгнула, и дама исчезла. Эфрон остался на улице один. И в этот миг на него накатила дикая паника, пространство набросилось на него, пустота обступила со всех сторон, грозя проглотить и уничтожить в своих обширных недрах. Это чувство было сродни первобытному страху быть съеденным. К счастью, длилось оно недолго.

Эфрон прислонился к стене, перевел дыхание. Он весь покрылся противной липкой испариной.

…Два русских аристократа в казино?..

Что же Болевич там так долго копается?

* * *

«Эфрон! — с досадой думал Болевич, слушая тяжелые уверенные шаги в прихожей. — Растяпа! И ведь непременно приведет потом вполне разумную причину — почему упустил… С ним всегда что-нибудь случается. Просто человек такой. Притягивает к себе глупые ситуации, как магнит железную стружку..»

Самому Болевичу его замечательная «удачливость» давалась не без труда. В детстве он постановил для себя — непременно найти способ пройти по жизни, как можно меньше ранясь об острые углы. Он не помнил, каким образом родилась в его голове эта идея, но проводил ее в жизнь неуклонно. Он действительно довольно мало падал и ушибался там, где его сверстники постоянно набивали себе шишки. И ведь не то чтобы он уклонялся от опасных приключений или игр, чреватых последствиями, — нет. Но он приучил себя постоянно просчитывать варианты развития событий и всегда иметь запасной способ действий. Не один и не два — не меньше трех.

Сказать, что это искусство далось Болевичу легко, значит солгать. Он выстраивал свою жизнь как некое произведение. Он очень много над нею трудился.

И разумеется, завидовал тем, у кого подобное умение было с рождения. Получено в дар от крестной феи вместе с шелковым башмачком, серебряной ложечкой и еще какой-нибудь вещицей вроде говорящего зеркальца.

В Париже, например, жила восхищавшая Болевича пара уже не слишком молодых эмигрантов из России. Это были гомосексуалисты, князь Н. и бывший подпоручик М. Оба — со славным боевым прошлым. Эх, стоило послушать, как князь Н., лениво помахивая рукой, тянул: «И ведь какой озорни-ик — он еще под Каховкой строил мне глазки!..»

Вот это называется — идти по жизни легко.

Эфрон же, не обладая подобным даром и не сочтя нужным воспитать в себе умение хотя бы не набивать шишек, спотыкался на каждом шагу. Болевич понял вдруг, отчего Сергей начал его раздражать. В Сереже отчетливо проступила обреченность. Болевич и раньше распознавал людей, которым недолго осталось жить. На фронте такому учатся быстро и никто не считает это «второе зрение» чудом, но Болевич видел печать близкой смерти и без всякого фронта.

И еще он видел, как большинство таких обреченных сами старательно приближают миг своей гибели. И сторонился их. Они переставали ему нравиться, он переставал видеть в них друзей.

Болевич не стал ликвидировать последствия обыска. Напротив, демонстративно выложил все бумаги, которые не успел просмотреть, на стол. Сам уселся в кресло, развернул газету.

В комнату вошел, как и ожидалось, Александр Иванович Гучков. Остановился, озираясь по сторонам в недоумении. В первые минуты его государственный ум никак не мог вместить столь неожиданного вторжения. Затем Гучков заметил в кресле человека.

— Добрый вечер, Александр Иванович, — приветливо поздоровался Болевич, складывая газету и поднимаясь с кресла.

Он проделал это точно в то самое мгновение, когда требовалось: Гучков уже осознал наличие в квартире посторонних, но не окончательно еще пришел в себя.

— Что… Что все это значит? — осведомился Гучков, демонстративно не замечая протянутой ему руки. — Каким образом вы здесь очутились, милостивый государь?

Болевич развязно улыбнулся, вытер ладонь о полу пиджака, как если бы Гучков все же пожал ему руку и теперь Болевич желает избавиться от потных последствий такового рукопожатия. (Александр Иванович зачарованно следил за его манипуляциями.)

Болевич полез в карман и вынул оттуда ключ. Покачал ключик перед своим носом, водя вслед за ним глазами.

— Самым обыкновенным способом, Александр Иванович! С помощью вот этого ключа.

Гучков попытался выхватить у него ключ, но Болевич оказался проворней и опять спрятал свою добычу в кармане.

Гучков сел в оставленное им кресло, заложил ногу на ногу. Хмуро поинтересовался:

— У вас есть ключ от моей квартиры?

— Именно.

— И как он у вас оказался?

— Мне дала его ваша дочь, — мягко улыбнулся Болевич. Сейчас он думал о Вере как об агенте, как о человеке совершенно постороннем. Он даже лица ее себе не представлял.

— Вера? — выговорил Гучков и задышал. — Не может быть!.. Ее вообще сейчас нет в Париже!

— Разумеется нет. — Болевич пожал плечами. — Она дала его мне еще до своего отъезда. Чтобы я не ждал ее под дверью, когда она опаздывала. У нас был роман, она не рассказывала? Мы встречались здесь иногда… в ваше отсутствие. Впрочем, о чем я говорю! Вы лучше меня знаете, что ваша дочь отнюдь не отличается пунктуальностью!

Гучков продолжал шумно дышать. Выпученные глаза его натужно шевелились в орбитах. Наконец Александр Иванович не без труда породил следующий вопрос:

— В таком случае, что вам надо в моей квартире?

— А! — Болевич махнул рукой с небрежностью, как бы подчеркивая, что речь идет о совершенно обыденном деле. — В вашей квартире я искал документы, которые свидетельствуют о сотрудничестве советского маршала Тухачевского с германским Генеральным штабом… Если я их сейчас же от вас получу, то мгновенно избавлю ваше превосходительство от своего присутствия.

— Вон!.. — просипел Гучков.

Болевич присел на край стола, изящно покачал ногой. Свет отразился в его лакированном ботинке. «На машине приехал, — подумал Гучков, вспоминая автомобиль, стоявший на улице. — На той самой».

— Александр Иванович, мы же с вами взрослые люди, — молвил Болевич, глядя на Гучкова едва ли не игриво.

«Строил глазки под Каховкой». Вот еще одно воспоминание некстати…

Гучков собрался с силами, приподнялся на кресле:

— Вы покинете мою квартиру в эту же секунду! Иначе я вызову полицию. А завтра о вашем бесцеремонном вторжении будет написано во всех газетах!

— Не горячитесь, Александр Иванович, — сказал Болевич и, наклонившись, поднял с пола телефон, составленный со стола во время обыска. — Можете и позвонить… Как вам угодно. Впрочем, я оставляю за собой право также воспользоваться свободой прессы. Так что завтра во всех газетах появится сообщение о том, что Вера Александровна Гучкова, дочь видного монархиста, председателя Государственной Думы всея Великая, Малая и Белая Руси третьего созыва и прочая, и прочая… словом, Верочка является сотрудником зарубежной разведки НКВД.

— Л… ложь, — выдавил Гучков. — Клевета!

— С подтверждающими мою правоту фотокопиями документов, — добил Болевич.

— Наглая ложь! — Гучков опять набрался сил.

Болевич наблюдал за этим борением и внутренне не мог не отдать должное сидящему перед ним человеку. Придавленный обстоятельствами, явно накануне приступа — он призывал на подмогу всю свою человеческую мощь. Силы Гучкова приходили и уходили, как прилив и отлив; он все еще сражался. Удивительное поколение.

Все дело, должно быть, в свежем воздухе и хорошем питании. У всех эмигрантов поколения Гучкова поразительно хороши все внутренние органы, и даже гомерическое пьянство не в силах победить их печень и почки. То, что валит с ног лошадь или более молодую эмигрантскую поросль, для великих стариков — простая шалость. Кхэ-кхэ… Секрет несокрушимости их плоти и духа — в благополучнейшем детстве. Даже у Веры детство было перебито разными ненужными ребенку обстоятельствами. А у таких, как Эфрон и Марина (да и сам Болевич), отобрали юность. Тоже ничего хорошего.

— То, что вы сказали, — наглая ложь! — загремел во всю мощь голос бывшего председателя Государственной думы.

— Увы, это правда, — с сочувствием отозвался Болевич. — Может быть, горькая для вас, не исключаю, но правда. И вы прекрасно понимаете сейчас, что я не лгу, Александр Иванович. Ведь так? — Он встал, потянулся, с удовольствием хрустнул суставами. — Вы мудрый человек, вашему жизненному, житейскому и даже житийному опыту я откровенно завидую. Давайте обсудим все спокойно, хорошо?

Он поставил телефон обратно на стол.

Гучков не отвечал. Болевич повернулся к нему и увидел, что лицо Александра Ивановича побагровело. Видимо, ресурсы, выделенные этому сильному организму благополучнейшим детством, были исчерпаны.

— Вам дурно? — быстро приближаясь к Гучкову, спросил Болевич. Он наклонился над человеком, криво сидящим в кресле, взял его за облаченные в добротный пиджак плечи. — Александр Иванович, вы слышите меня?

Гучков безмолвствовал.

Болевич оттолкнул его от себя, отошел в сторону, прикусил руку. Выругался. Высунулся в окно.

Эфрон с потерянным видом терся спиной о фонарный столб.

— Сережа, — негромко окликнул его Болевич.

Эфрон поднял голову.

— Поднимайся, — сказал Болевич. — Поможешь.

Эфрон сорвался с места и кривыми прыжками пересек улицу. Болевич вернулся к обыску.

Гучков безмолвной тушей громоздился в кресле.

Вызывать к нему врача не стали. Эфрон в ужасе глянул на неподвижного человека, узнав в нем того самого «буржуа», что прошел мимо, пока он препирался с мадам. Болевич даже не стал задавать вопросов. Сам знал — лишнее. Услышит еще одну идиотскую историю. Плавт, конечно, античный автор и классик, но смотреть в театре один и тот же коротенький фарсик — такое под силу только древним римлянам, которые не ведали кинематографа.

— Это Гучков, — сказал Болевич кратко. И посмотрел в глаза Эфрона: — Он мертв, Сережа.

— Да? — Эфрон задышал, часто и мелко, как перед ним Гучков.

— Да, и не я его убил, если ты хотел спросить об этом.

— Я не хотел… То есть, разумеется, не ты.

— Он умер от удара. Завтра об этом напишут в газетах.

Болевич сжал влажную руку друга.

— Правда, от удара.

— Я знаю, — сказал Эфрон, ежась. — Но все-таки…

— У нас мало времени, — сказал Болевич жестко. — Помоги мне с бумагами, Сережа. Нужно закончить работу, все прибрать и уйти. Александру Ивановичу уже не помочь.

— Саша, ответь только на один вопрос.

— Спрашивай, только быстро.

— Если бы он был еще жив — мы позвали бы сейчас врача?

— Естественно, — не задумываясь ответил Болевич.

Эфрон знал, что это неправда, но как-то успокоился.

* * *

Вера прочитала о смерти отца в газете. Ее отпустили из школы Профинтерна только через неделю, так что на похороны она опоздала. Париж без отца казался ей пустым, ненужным. Она сама не понимала, для чего возвращается туда.

Разумеется, внешняя причина имелась: Веру направило в Париж руководство для продолжения работы. А вот внутренняя, самая главная побудительная причина отсутствовала. Вере сделалось все безразлично.

Мне совершенно всё равно —

Где совершенно одинокой

Быть…

Она вышла на перрон, огляделась, вдохнула в себя знакомый парижский воздух, слегка разбавленный обычной вокзальной гарью. Улыбнулась кривоватой улыбкой. Во всяком случае, этот город ее ждал, если никто больше!

И тут она вздрогнула. По перрону к ней навстречу стремительно шел Болевич. В его руке, обернутые внизу носовым платком, чтобы не кололи руку, торчали розы. Белые, пышные, неприятно напомнившие о Дугласе. Вероятно, все шпионы покупают одинаковые цветы. Опознавательный знак. И даже на свидание с женщиной приходят с такими же розами, просто по привычке.

— Я случайно узнал, что ты приезжаешь, — заговорил он, подходя и вручая ей розы вместе с платком. — Это тебе.

— Спасибо, — безразличным тоном отозвалась она.

Они пошли рядом. Носильщик сзади катил тележку с чемоданами.

— Как твои дела — хорошо? — спросил он.

— Великолепно. И розы просто прелестны! Ты привез их из Испании? Они такие же чудесные и красноречивые, как твои письма, дорогой.

— Вера, прости, — проговорил он, опуская голову. — Я не мог писать…

— Ну конечно, разве я не понимаю? Это ведь почти невозможно — писать письма в окопах! По колено в грязи! Когда вокруг рвутся снаряды, падают бомбы! Ужас!

И тем же тоном прибавила:

— Кстати, можешь меня поздравить: теперь я миссис Трайл. И уже овдовела. Третьего дня пришло известие. Ты мог встречаться с моим мужем в Испании — он погиб там неделю назад. Его звали Роберт Трайл. Шотландец.

Болевич покачал головой:

— Не встречал, а жаль.

— Почему? — поинтересовалась она вызывающе.

— Потому что мужчина, которого ты почтила своим вниманием, почти наверняка прекрасный человек.

— Ну так и Ежов прекрасный человек, — сказала Вера.

— Какой Ежов? — не понял Болевич.

— Нарком Ежов, — пояснила Вера. — Его я тоже почтила. Точнее, едва не почтила. В самый решающий момент позвонил товарищ Сталин и все испортил. Мой куртуазный нарком испарился, а меня отвезли обратно в общежитие. Интересно?

Болевич молча смотрел на нее. Он видел, что Вера в истерике, и боялся сказать лишнее слово, чтобы не вызвать взрыва.

— Ну, что же ты молчишь? — поинтересовалась Вера.

— Вера, ты всегда можешь рассчитывать на меня, — проговорил он с осторожной интонацией — неопределенной и в то же время как будто искренней.

— Как это благородно с твоей стороны! — воскликнула Вера. — Спасибо, милый! Что бы я без тебя делала?

И с размаху, барски швырнула розы прямо на рельсы.

— Ненавижу тебя! Не смей больше ходить за мной! Ненавижу! Понял?

Вера побежала, торопясь скрыться в толпе. Полы ее светлого легкого пальто развевались, каблуки уверенно стучали.

Смешно подпрыгивая и вопя по-французски, носильщик, похожий на обезьянку, гнался за Верой, и тележка с чемоданами бежала впереди него, расталкивая людей.

Болевич остановился. Толпа текла мимо, скоро Вера и носильщик скрылись из виду, а он все стоял и смотрел на рельсы. Розы рассыпались по шпалам, пачкая белые лепестки в мазуте. В это мгновение они были как-то особенно, ослепительно хороши. Почти болезненно.

Глава пятнадцатая

Марина собралась наконец посетить Парижскую всемирную выставку. Советский павильон был сооружен на холме Шайо; он был устрашающе монументален и украшен устремленной с востока на запад огромной статуей «Рабочий и Колхозница». В их поднятых руках скрещивались серп и молот, образуя эмблему советского государства.

Напротив разместился второй, чрезвычайно похожий павильон — немецкий. Он был той же высоты, то есть сто шестьдесят метров. Венчал его орел со свастикой в когтях.

Марина долго собиралась зайти в «Советский Союз». Долго перебирала в памяти письма Ариадны. Москва, совершенно неузнаваемая — после голодных революционных лет, когда маленькая Аля и юная Марина бедствовали вместе:

…в страшный год, возвышены Бедою,

Ты — маленькой была, я — молодою…

Чудесный фильм «Цирк», писала Ариадна, и талый снег, и спешащая толпа, и розовые, палевые — цвета пастилы — домики в районе Арбата, и совершенно необыкновенные дети, магазины, отели, библиотеки, дома, центр города — что-то невероятное; вообще тут, конечно, грандиозно… На улицах — ни одного бранного слова, ни одного гнусного предложения — какой контраст с Парижем!.. Работа вроде бы есть — всяческие перспективы по иллюстрации…

Марина долго стояла и смотрела на павильон, не входя. Рассудком она понимала, что «разрыв» с дочерью — не навеки, что молодости свойственно бунтовать, в том числе и против того непреложного факта, что родители стареют, становятся скучными, начинают повторяться. И еще — тяжелый, беспросветный быт. Юность этого не должна терпеть. И мать, а не дочь, обязана сейчас сделать шаг навстречу. Шаг к пониманию, шаг к будущему их единству.

Точнее — к их вечному единству «обратно». Потому что единства матери и дочери, которых одно время принимали за сестер, никто не отменял. Ни Советский Союз, ни убогий быт, ни разделенность границами государств, ни явленная вдруг дистанция возраста («маленькая» и «молодая» — сходились, «молодая» и «стареющая» — разошлись; сойдутся — «зрелая» и «старая»…).

Рабочий и Колхозница тянулись своими орудиями к небу. Марина смотрела на них, совершая важную внутреннюю работу: она изменяла свое отношение к ним. Она пыталась увидеть в них Россию:

Русской ржи от меня поклон,

Ниве, где баба застится…

Она пыталась создать для себя спасительный миф о возможности такой России. Потому что отсутствие этого мифа, потому что присущий Марине ясный взгляд на реальное положение вещей означал только одно: смерть. Без мифа жить в новой России было бы невозможно.

И, проведя два часа в советском павильоне, Марина унесла оттуда нечто большее, чем воспоминания о выставочных экспонатах, — она унесла оттуда собственный, кое-как состряпанный, но худо-бедно жизнеспособный миф, эдакого чахоточного ребенка, который кашляет кровью, плюется желчью, горит в лихорадке, но все-таки живет…

Умрет ребенок-миф — умрет и сама Марина.

Бунин говорил: «Некоторые спасаются недуманьем…»

Марина «не думала» вполне сознательно. Она хорошо понимала, что делает. Она хорошо понимала, что рано или поздно ей придется вернуться в Россию. Много-много лет назад, в двадцатом году, не имея от Сережи известий, зная только, что он в самой военной гуще, она писала, лихорадочно писала, фиксируя все, что видела: бесконечный дневник, череда страшных, сюрреалистических впечатлений от революционной сумятицы. Назывался этот дневник-поток — «В вагоне».

Недавно он попал к ней в руки, и, перелистывая, она увидела выведенные ею самой много, много лет назад строки:

Если Бог сделает это чудо — оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака…

Подчеркнула, ровно-ровно, недрогнувшей рукой, и четким прямоугольным почерком приписала:

Вот и пойду — как собака.

* * *

Игнатий Рейсс встретился с Кривицким в кафе. Кривицкий должен был передать Рейссу личный приказ товарища Ежова: все оставить и немедленно возвращаться в Москву. Прекратить неповиновение. Оружие для Испании — это, конечно, дело чрезвычайной важности, но им могут заняться и другие товарищи. Нельзя, прикрываясь оружием для Испании, пренебрегать приказами Москвы. Испания еще лет десять может воевать — что же, Рейсс все эти десять лет не будет возвращаться в Москву?

Рейсс сильно изменился. Постарел и осунулся. Видно было, что плохо спит. Руки у него подрагивали, чашка кофе постоянно звенела о блюдце. Этот тихий дребезжащий звук нервировал Кривицкого. Как будто слышно было не звяканье фарфора, а дребезг души собеседника.

— Вернуться? — Рейсс тихо, быстро говорил, водя по сторонам глазами, как будто везде подозревая слежку. — Они считают меня идиотом? Какое новое задание они намерены со мной обсуждать? «Ответственное»! Что они пишут? Я много лет в разведке, я умею читать между строк… Они думают, я не понимаю: если я вернусь, меня оттуда уже не выпустят. Я знаю, что меня ждет — там…

Кривицкий молча смотрел, как Рейсс пьет кофе. Интересно, все революционеры пьют кофе, как водку, — залпом. А чай, напротив, смакуют подолгу… Он потер лицо ладонями. Они разговаривали с Рейссом минут пять, но Кривицкий успел устать от присутствия этого человека. От Рейсса исходила сильная, удушающая волна страха. Это было тягостно — и непривычно. Таким его Кривицкий еще никогда не видел.

Наконец, желая хоть немного успокоить Игнатия, Кривицкий произнес:

— Меня же они выпустили…

Рейсс резко опустил чашку на блюдце. Еще один раздражающий нервы звук.

— Тебя выпустили специально. — сказал Рейсс. — Чтобы показать всем, кого вызывают из-за границы в Москву: ничего, дескать, страшного с ними там не произойдет. Или ты веришь, что имелась действительная надобность командировать тебя сюда из-за Гучкова? По-твоему, никто, кроме тебя, не смог бы организовать похищение из архива Гучкова документов о предательстве Тухачевского? Ты ведь даже не входил в эту квартиру, все сделал один Болевич. Если вдуматься, это была обычная квартирная кража…

Кривицкий молча смотрел мимо собеседника. Сплетал и расплетал пальцы. Все оказалось куда серьезней и гораздо хуже, чем он предполагал, получая эту командировку.

Рейсс вдруг расслабился. Откинулся на спинку плетеного кресла, вяло улыбнулся.

— Кстати, тебе не приходило в голову, — произнес он медленно, — что все это — игры немцев? Что немцы решили воспользоваться мнительностью Сталина и паранойей Ежова, чтобы уничтожить лучших командиров Красной армии?

На мгновение Кривицкому показалось, что Рейсс безумен, но спустя секунду тот улыбался такой знакомой и грустной улыбкой, что предположение было отметено. Он не безумен, он просто устал. От мыслей, от откровений, от разоблачений.

Поразмыслив немного над этим, Кривицкий вернулся к изначальной теме разговора:

— Значит, ты решил ответить Москве, что не приедешь?

— Да, — сказал Рейсс. — Я отвечу им, что считаю нецелесообразным передавать новому сотруднику руководство этой операцией. Смена руководства приведет к тому, что бесперебойная поставка оружия в Испанию окажется под угрозой.

Кривицкий наклонился к нему.

— Игнатий, ты ведь понимаешь, что бесконечно так продолжаться не может. Нельзя придумывать все новые и новые предлоги для своего отказа вернуться. Рано или поздно все закончится.

Рейсс ответил не сразу, но по его тону Кривицкий понял, что тот обдумал все не по одному разу и больше своего мнения не изменит. Потому что выводы, к которым пришел Рейсс, дались ему слишком дорогой ценой.

— С тех пор как я узнал, что происходит в Москве, я почти не сплю, — тихо сказал Рейсс. — Я работал для мировой революции. Я посвятил жизнь мировой революции, и это не пустые слова. Я не соглашался посвящать жизнь режиму тирана. Ты меня слышишь, не вздумай отрицать и говорить, будто не слышал… Рано или поздно они доберутся и до меня, и до тебя. Будем откровенны: мы с тобой принадлежим к поколению, которому суждено погибнуть. Сталин ведь сказал, что все дореволюционные и революционные поколения должны быть сброшены, как камень, висящий на шее партии. Как балласт, который мешает ей идти по намеченному им пути.

Кривицкий молчал. На душе у него было пусто и глухо, ничто не отзывалось на слова Рейсса. Сплошная чернота, затемнение. Немного красного света, чтобы ориентироваться в самых простых вещах, — как в комнате, где печатают фотографии, не более того. Отчаяние Рейсса, его боль, его усталость — все это терялось в красноватом полумраке.

— Зачем ты вызвал меня на эту встречу? — спросил Рейсс. — Хотел уговорить меня вернуться в Москву?

— Да, — сказал Кривицкий, вставая. — Еще увидимся.

Он вышел. Рейсс долго смотрел ему вслед, потом потянулся к чашке, которую оставил Кривицкий, и залпом допил невыпитый ушедшим кофе.

* * *

Эфрон не знал, что Марина стоит перед входом на советскую выставку, пытаясь внутренне примириться со статуей «Рабочий и Колхозница». Он находился внутри, в помещении дирекции, вместе с другими товарищами. Их вызвал Дуглас.

Дуглас совсем недавно приехал из Москвы, и Эфрон, не отрывавший от него глаз, вдруг понял: все то время, что Дуглас говорил, сам Эфрон почти его не слушал. Он пытался углядеть в облике Дугласа — Москву, пытался высмотреть в его глазах отблеск кремлевских звезд, мерцание в ярких, вечно праздничных огнях советской столицы тех самых «палевых особнячков в центре», где жила сестра Эфрона, Лиля, и где обитала сейчас любимая дочь Ариадна…

Неуловимое в облике Дугласа было новым, и Эфрон, чутьем актера, привыкшего собирать внешние детальки и строить из них внутренний облик персонажа (хоть этому-то его научили! хоть это-то он умел, хоть и работал всегда статистом!), — Эфрон всем естеством воспринимал увиденное: от Дугласа «пахло» Советским Союзом.

Вошел опоздавший Болевич. Эфрон глянул в его сторону только мимоходом, Болевич его занимал сейчас мало.

Дуглас говорил:

— …Нарком Ежов поручил мне произвести реорганизацию нашей агентурной работы здесь, в Париже. С тем я прибыл сейчас из Москвы, товарищи… Но сперва — о другом. Час назад произошло чрезвычайное происшествие. Наш сотрудник Игнатий Рейсс передал сотруднице нашего посольства письмо, адресованное лично товарищу Сталину. Вскрыв письмо, мы обнаружили, что Рейсс, этот подонок, — Дуглас говорил совершенно ровным, сухим тоном, никак не выделяя слова, точно утверждая равенство везде и во всем, в том числе и среди слов, — эта двурушническая мразь бросает в адрес товарища Сталина чудовищные клеветнические обвинения в предательстве дела коммунизма и интересов рабочего класса. Более того, Рейсс объявляет, что он порвал с советской властью.

Дуглас выдержал паузу, обвел всех глазами. Все молчали. Эфрону вдруг почудилось, что он сидит в кинематографе и смотрит немую фильму: длинное породистое лицо высокомерно изумленного аристократа, затем — белые буквы титров: «Я ВЫЗЫВАЮ ВАСЪ, МИЛОСТИВЫЙ ГОСУДАРЬ».

Ибо письмо Игнатия Рейсса — если оно действительно существовало и было таковым, как цитировал Дуглас, — представляло собой не что иное, как вызов. Вызов на поединок, где у Рейсса преимущество в хитрости, изворотливости и времени, а у оскорбленных — в силе и многочисленности.

Дуглас заговорил другим тоном, не отрешенным, что соответствовало дерзкой торжественности момента, а деловитым, даже бытовым:

— Необходимо предпринять меры по розыску предателя. Группе Эфрона поручается определить его местонахождение, прочесать все гостиницы, проверить всех его знакомых. Список этих лиц вы получите. Вы, Кондратьев… — Безупречный Кондратьев чуть напрягся. — Берете под наблюдение вокзалы. Фотографии Рейсса уже размножаются. Болевич, — тот отозвался спокойным, чуть печальным взглядом. — срочно найдите Кривицкого. Он куда-то скрылся. Кривицкий проживал в гостинице «Наполеон» под фамилией Бартон. Поезжайте туда и ждите. Как только Кривицкий появится, везите его сюда. О предательстве Рейсса ему ни слова. Ни слова — вы меня поняли?

Болевич молча кивнул.

Картина продолжалась.

Титры сменились действием, беззвучные фигурки преувеличенно быстро разошлись, и в шумном городе, где они очутились, все на время как-то странно оглохло, лишилось звучности. Стаей жирных дельфинов, бесшумно, как во сне, проплывали автомобили. Эфрон шел по Парижу, сохранившему лишь внешние, плоские очертания черно-белого немого кино; немногие по-настоящему живые люди высвечивались на улицах слабым признаком цвета. И если бы он оглянулся, то увидел бы пылание нестерпимого красного, как бузинный куст: как раз в это самое время с выставки выходила Марина.

* * *

Болевич доставил Кривицкого на выставку, как ему и было поручено. Уселся на стул, закурил с доброжелательным видом. Он все еще думал о Вере. Не мог забыть ее лица при встрече на вокзале. И эти белые, оскверненные розы. Сплошной декаданс, если взглянуть на вещи трезво. Но как раз это у Болевича сейчас не получалось. Он жаждал общества Веры, особенно сейчас, когда она находилась совсем близко, в Париже, в одном городе с ним. Протяни руку и возьми. Так же обманчиво близка бывает сразу после восхода луна, низко висящая над горизонтом. Пальцы охотно берут ее, но это лишь видимость; серебристый свет проходит сквозь руку, проникает в самое сердце, но и там не задерживается. Человек может купаться в лунном свете, но не может в нем утонуть.

Болевич затушил папиросу. Все, довольно. Вера — потом. Наблюдать, смотреть, слушать.

Кривицкий держался чуть настороженно, но в общем спокойно. Не ел Дугласа глазами, вообще как будто знал больше, чем показывал.

Дуглас начал с главного:

— Почитайте сперва, что пишет товарищу Сталину ваш друг Игнатий Рейсс!

Кривицкий взял листок, развернул, пробежал глазами несколько строк.

…Близок день суда международного социализма над всеми вашими преступлениями последних десяти лет. Процесс этот состоится публично, со свидетелями, многими свидетелями, живыми и мертвыми. Они явятся все — оклеветанные и невинно убитые — и скажут правду, всю правду…

Кривицкий опустил листки. Игнатий обезумел. Непоправимый романтик, как и все революционеры его поколения. Уголок рта у Кривицкого дернулся в полуулыбке. А Сталин был прав. Все это поколение должно быть уничтожено. Семинарист-недоучка знал, для чего Моисей сорок лет морочил голову евреям, водя их взад-вперед по маленькой пустыньке: Моисей попросту ждал, пока вымрут все, кто помнил египетское рабство. Очень умно. Сталин решил не ждать, пока таковые вымрут сами собой, и несколько ускорил процесс. Еще умнее.

Дуглас впился взглядом в лицо Кривицкого. Не выдержал, отобрал листки.

— И это он осмелился написать товарищу Сталину! Подонок! Предатель! Дайте, давайте сюда письмо… — И аккуратнейшим образом сложил «отвратительное» послание в папку с надписью «ДЕЛО». Заговорил спокойно: — Имейте в виду, Кривицкий: ответственность за измену Рейсса отчасти лежит и на вас. Ведь это вы рекомендовали его в партию. Вы предложили взять его на работу.

Кривицкий молчал. Слушал — что еще выскажет Дуглас. Сейчас, когда собеседник находился в крайне взвинченном состоянии, он мог проговориться. Впрочем, Дуглас тоже знал за собой это свойство. Однажды, желая поразить Веру своим всеведением, он сболтнул ей лишнее и едва не открыл ей имя своего человека в доме Крымова. Никогда нельзя недооценивать собеседника. Вера — не просто хорошенькая блондинка, она — весьма наблюдательная особа. Отделаться от ее вопросов ему удалось лишь посредством грубости.

С Кривицким такой номер не пройдет. Поэтому Дуглас несколько раз вздохнул, закурил и, немного придя в себя, сказал:

— Реабилитировать себя вам возможно лишь одним способом. Вы должны принять личное участие в решении дела вашего друга. Надеюсь — бывшего друга… — Он прошелся по комнате. Резко обернулся. Кривицкий молча следил за ним глазами. — Сейчас самое главное — установить местонахождение Рейсса. Этим уже занимаются…

Болевич пошевелился на стуле и подал голос:

— Может быть, Рейсса уже нет в Париже?

— Я видел его два часа назад, — сказал Кривицкий.

Дуглас подскочил как ужаленный. Кривицкий с удовольствием отметил, что вновь вывел его из равновесия.

— Вы видели Рейсса? Где?

— Я встречался с ним в кафе «Вебер», — пояснил Кривицкий.

Старшее поколение времен «египетского рабства» имело свои преимущества: кое в чем оно было покрепче младших современников.

Дуглас засверкал глазами:

— И вы молчали? Молчали об этом?

— Ничего я не молчал, — Кривицкий пожал плечами. — Как раз напротив. Я вам об этом сообщаю.

— Зачем вы встречались? — впился Дуглас. — О чем беседовали?

— Я выполнял поручение товарища Ежова, — спокойнейше объяснил Кривицкий. — Уговаривал Рейсса вернуться в Москву.

— И что он ответил?

— Обещал подумать… Он мне позвонит.

— Когда?

Дуглас едва сдерживался, чтобы не кричать. Кривицкий наблюдал за этим с наслаждением. Не то чтобы Дуглас вызывал у него такую уж неприязнь, но переиграть, пусть ненадолго, того, кто мнит себя опытным манипулятором людьми и вершителем судеб, всегда бывает приятно. Особенно когда обнажены все механизмы этих манипуляций, видны все натянутые покрасневшие нервы и можно дотронуться до любого, чтобы вызвать ожидаемую реакцию.

Кривицкий достал портсигар, попросил у Болевича спички. Дуглас медленно краснел.

Кривицкий обернулся к нему.

— Он позвонит мне завтра утром. С девяти до десяти.

— А о своем письме товарищу Сталину он вам говорил?

— Нет, — сказал Кривицкий, пуская мощное облако дыма.

Лицо его совершенно потерялось в этом дыму.

Дуглас сказал, явно успокоенный:

— Когда позвонит, назначьте ему экстренную встречу… Все, можете идти!

Кривицкий опустил голову в легком поклоне и покинул комнату. Дуглас проводил его взглядом. Спина Кривицкого в хорошо пошитом пиджаке с легкостью вынесла на себе тяжесть этого взора и ни разу не дрогнула. Оставалась прямой, самоуверенной и исполненной глубочайшего достоинства.

Дуглас развернулся к Болевичу:

— Не спускать с него глаз!

Болевич кивнул и бесшумно вышел следом.

* * *

Весь вечер Кривицкий ходил по Парижу. Он засматривался на вывески и стоял перед витринами, погружался в раздумья перед афишными тумбами, время от времени заходил в кафе. Иногда просто останавливался на углу какой-нибудь особенно симпатичной старенькой улицы и со вкусом делал глоток из маленькой плоской фляжки. Вечерний город по-другому искрился перед человеком, слегка выпившим; алкоголь приоткрывал перед таким зевакой крохотную дверцу, наглухо закрытую перед трезвенником, являл ему маленький дополнительный оттеночек, прилагаемый к основным цветам. Кривицкий откровенно лакомился Парижем, и те, кто сейчас наблюдал за ним, понимали это.

Болевич следовал за Кривицким в автомобиле. Сам Болевич за руль не садился — чтобы ничто не отвлекало. Руководство ценило в Болевиче его умение подмечать детали; отчасти этим даром поделился с ним его друг Эфрон: они ведь действительно, помимо всего прочего, оба снимались в кино. Хотя роль человека, падающего в пруд с контрабасом в обнимку, мало требовала актерского искусства, она, во всяком случае, давала повод к некоторой работе над собой.

За рулем сидел Кондратьев. Машина слушалась его, как податливая, чуткая к партнеру женщина: легко поворачивала, тихо шуршала по мостовой, беззвучно останавливалась и как призрак трогалась с места. Слежку за объектом поручили не Кондратьеву, его задача — только водить автомобиль, поэтому Кондратьев не слишком задумывался над увиденным. Он следовал по путям Кривицкого по вечерним улицам, не выделяясь среди прочих водителей. Кривицкий слежки не замечал — точнее, он не замечал именно этой машины. Однако в том, что за ним сейчас установлено наблюдение, он, разумеется, не сомневался.

И все же один раз зашел в телефонную будку. Быстро набрал номер, закрывая спиной автомат.

Услышал гудки, потом голос Рейсса — встревоженный:

— Алло! Кто это?..

Кривицкий молчал.

— Кто? — повторил Рейсс.

Кривицкий положил трубку и вышел.

Болевич прикусил губу. Он видел, что некий звонок состоялся; видел также, что Кривицкий, кажется, не произнес ни слова. Это могло иметь определенный смысл, но могло вообще не иметь смысла. В любом случае в номере у Кривицкого установлено прослушивающее устройство.

Кривицкий побродил еще немного, а когда стало совсем свежо, отправился в гостиницу. Теперь следить за ним станет и проще, и сложней: одинокий автомобиль, припаркованный под окнами гостиницы, определенно привлечет внимание. Зато и Кривицкий никуда не денется.

Кондратьев зевнул, не скрываясь. Он никогда не роптал, был весьма исполнителен, но великолепная физиология этого человека требовала к себе некоторого уважения. В частности, если Кондратьев хотел спать, удержать его в бодрствующем состоянии не могли ни крепкий кофе, ни коньяк, ни угроза расстрела.

Болевич сказал ему:

— Спите, Кондратьев. Я понаблюдаю.

— Если что — разбудите, — зевая во весь рот и являя чудесные ровные зубы, сказал Кондратьев. И тут же отключился.

Болевич не сводил глаз с желтого прямоугольника — окна. Он видел, как Кривицкий ходит по номеру. Вот подошел к окну, выглянул. Явно заметил автомобиль. Ничего, ничего. Пусть понервничает, может быть, оно к лучшему — наделает каких-нибудь ошибок.

Но Кривицкий ошибок не наделал. Автомобиль подтвердил все остальное. Кривицкий посмотрел на телефонный аппарат, стоявший в номере, как на личного врага. Прошелся несколько раз взад-вперед. Принял решение.

Он выглянул в коридор. Никого. Значит, до того, чтобы красться за ним по пятам, они еще не дошли. Ограничились наружным наблюдением. Хорошо.

В конце коридора имелся служебный выход. Правда, он был заперт, но только не для революционера: у него всегда имелась связка легких удобных отмычек. Кривицкий быстро спустился по лестнице. Долго стоял у двери, подглядывая: нет ли и там кого-нибудь чрезмерно бдительного. Нет, никого. Только один автомобиль, возле главного входа. И прослушивающее устройство — это несомненно. Сейчас все ужасно увлечены этими устройствами. В этом кроется некоторая уязвимость. Человек всегда в конце концов оказывается хитрее и гибче машины. Даже такого механизма, как сталинский режим.

Кривицкий выбрался в переулок. Там, в самом конце переулка, на углу, имелся еще один телефон-автомат. Еще один звонок Рейссу. Опять безмолвный.

Рейсс, уже не на шутку встревоженный, повторял:

— Кто это? Кто звонит?

Кривицкий повесил трубку и вернулся в номер. Теперь можно спокойно заснуть.

Что он и сделал.

* * *

Утром его разбудил вторжением Болевич. Кривицкий и бровью не повел. Болевич держался молодцом, был свеж и даже попахивал одеколоном, но опытный глаз Кривицкого сразу различил приметы бессонной ночи, проведенной в автомобиле. Лицо чуть смято, равно как и одежда, во взгляде — темнота, как будто ночь все еще имеет над ним какие-то права.

Не произнеся ни слова, Болевич закрыл за собой дверь. Встал у двери, прислонившись к ней спиной.

Кривицкий сказал лениво:

— Простите, я вынужден одеться…

Никак не реагируя, Болевич отозвался:

— Вас хочет срочно видеть Дуглас.

— Я не могу уйти из номера, — вяло возразил Кривицкий. — Вы же знаете, мне должен позвонить Рейсс.

— Он уже не позвонит, — сказал Болевич.

На миг в груди у Кривицкого все сжалось: неужели они опередили Рейсса, и Игнатий уже мертв? Чтобы скрыть свое состояние, Кривицкий зевнул, прикладывая ладонь ко рту, испустил натужный смешок:

— Вы так уверены? Он обещал.

— Он сбежал из Парижа, — сказал Болевич.

Еще один зевок, чтобы скрыть облегчение. Кривицкий рассмеялся снова:

— Простите меня. Право, мне следует подняться и привести себя в порядок. Сейчас же выезжаю вместе с вами.

Болевич уселся в кресло, взял вчерашнюю газету, уже прочитанную и смятую. Развернул.

— Я подожду вас.

— Я не сбегу, — сказал Кривицкий.

Болевич встретился с ним глазами:

— А кто говорит, что вы сбежите? Я вообще не намерен за вами наблюдать. Просто устал. Простите, я не спросил дозволения передохнуть у вас в номере.

И, поскольку Кривицкий молчал, спросил в упор:

— Так можно я посижу здесь, пока вы собираетесь?

Глава шестнадцатая

Кривицкий знал, что намерен сказать ему Дуглас. Его возвращают в Москву. Болевич это подтвердил. Знал Кривицкий также и то, что означает данный приказ. Игнатий был прав. Поэтому по дороге на выставку, где у Дугласа была штаб-квартира, Кривицкий вдруг попросил остановить автомобиль.

— Я позвоню жене, — пояснил он. — Я быстро. Сообщу ей, чтобы собирала вещи.

Болевич поджал губы. Звонок из автомата прослушать невозможно. И отказать Кривицкому в столь невинной просьбе Болевич не решился. Отказать — значит продемонстрировать недоверие. А демонстрировать свое недоверие Кривицкому сейчас было бы ошибочным: он должен хотя бы надеяться на то, что его по-прежнему считают своим.

— Только быстрей, — сказал Болевич.

Кривицкий выскочил из машины и подлетел к автомату.

Вчера он тоже звонил из автомата. Примерно с таким же лицом: озабоченным, немного нежным. Кому он звонил? Портье гостиницы, где находился Рейсс, говорил, что в течение вечера Рейссу кто-то звонил. Якобы набирал номер и молчал. Он запомнил, потому что Рейсс обращался к нему с вопросом: в порядке ли телефонная связь. «Я еще удивился, потому что связь у нас в полном порядке, клиенты до сих пор не жаловались. Все звонили, всем звонили и разговаривали, сколько хотели. А он говорит: меня с кем-то соединяют, а потом голоса не слыхать».

Дуглас подозревал, что Рейссу звонил Кривицкий. Болевич знал об этом подозрении и отчасти разделял его. Но сейчас Кривицкий определенно звонил жене. Интересно, что он ей говорит? Чтобы собирала вещи?

— Немедленно уезжай в Голландию, — сказал ей Кривицкий. — Ни о чем не спрашивай. Забирай сына и уезжай. Меня вызывают в Москву.

— Но я поеду с тобой! — взмолилась жена.

— Делай, как я прошу, — мягко произнес он. — Если мы поедем вместе, убьют и тебя вместе со мной, а Алека заставят отречься от нас как от предателей Родины. Если я поеду один, убьют меня одного.

— Боже! — сказала жена и заплакала. — Беги! Беги от них!

— Не поможет, меня убьют в любом случае… Сделай, как я говорю, — и прощай.

Он положил трубку. Невыносимая нежность переполняла его. В этом состоянии он казался себе всемогущим.

* * *

Дуглас взволнованно расхаживал по комнате. Завидев Кривицкого, он подскочил к нему, схватил за руку.

— Хорошо, что пришли. — Быстрый кивок Болевичу: — Молодец! — Опять к Кривицкому: — У вас появился шанс доказать свою преданность нам!

— Так я еду в Москву? — осведомился Кривицкий.

Дуглас махнул рукой:

— Отъезд пока отменяется. Рейсса обнаружили в Швейцарии, в Лозанне. Наши люди уже выехали. Но для того, чтобы успешно провести операцию, необходим человек, которому Рейсс доверяет. По-настоящему доверяет. Человек, к которому он придет на встречу. Вы понимаете? Вы — наилучшая кандидатура. Согласны?

— Вы уверены, что он сейчас вообще в состоянии довериться кому-либо? — осторожно спросил Кривицкий.

Дуглас потер виски. Сел. Налил себе воды из мутного полупустого графина.

«Этот тоже всю ночь не спал, — подумал Кривицкий. — Но в отличие от Болевича держится хуже. Слишком близко к сердцу принимает происходящее. Видимо, ему обещали повышение, если он успешно ликвидирует Рейсса…»

Дуглас поднял голову.

— Кривицкий, — проговорил он медленно, — когда Рейсс исчез, мы заподозрили вас в том, что именно вы его предупредили. Что все эти звонки с многозначительным молчанием — ваших рук дело… Но когда вы подчинились приказу вернуться в Москву, мы поняли, что ошиблись. Отвечайте: вы согласны принять участие в операции? Да или нет?

Кривицкий встретил сверлящий взгляд Дугласа совершенно бесстрастно. Он знал, что сильнее Дугласа. И на протяжении последних суток имел много случаев убедиться в этом.

— У нас мало времени, Кривицкий! — сказал Дуглас. Он отлил воды из стакана себе на пальцы, смочил виски.

— Когда ехать? — спросил Кривицкий очень спокойно.

— Немедленно. Вы отправляетесь в Швейцарию вместе с Болевичем. Он будет руководить операцией.

Болевич еле заметно вздохнул.

* * *

Марина когда-то написала — про мосты:

Мост, ты как страсть:

Условность: сплошное между.

Поезда в представлении Болевича были таким же промежуточным состоянием, что и мосты: они протягивались между «вчера» и «завтра», исключая «сегодня». Садясь в поезд, человек как будто переставал жить полноценной жизнью. Прежде, когда путешествовали в каретах, состояние странствия было иным. В нем было много остановок, много встреч, впечатлений. Это был некий иной способ проводить жизнь, связанный с постоянной возможностью приключений.

Поезда отменили эту возможность. Нечто хватало человека, поглощало его и тащило из точки А в точку Б. Человек просто сидел и ждал. За окном проносились неразличимые пейзажи; глаз ни на чем не успевал остановиться Не-бытие.

Пространство, превратившись из средства в цель, нашло способ отомстить изобретательному человеку. Оно попросту исчезло, утратило лик. Такова была одна из глобальных потерь двадцатого века.

Болевич флегматично читал газету. Он ненавидел газеты, ненавидел благоглупости, в них написанные, но глаза требовали букв, разум требовал информации. Читать в поезде книгу означало слишком глубоко погрузиться в чтение, а этого Болевич позволить себе не мог. Он приглядывал за Кривицким. Ни Болевич, ни тем более Дуглас Кривицкому не верили. Внешне поведение Кривицкого выглядело безупречным. Он действительно звонил жене. И тот звонок из автомата, вероятно, тоже адресовался жене. Она, видимо, вышла и не взяла трубку, поэтому разговор и не состоялся.

Но там, глубоко внутри, Кривицкий презирал и Дугласа, и Болевича. И оба они это ощущали. Однако построить обвинение на одном лишь ощущении, на предположении, что Кривицкий — возможно — кого-то презирает, они не могли. Им требовалось нечто большее.

В любом случае Дуглас выигрывал. Кривицкому предстояло либо разоблачить себя, либо повязать себя кровью.

Поезд приближался к Дижону. Еще один скучный провинциальный городишко. Франция изобилует таковыми. Пыль, замшелая «архитектура» в небольшом историческом центре, одинаковые частные домики, скучнейшие новостройки. Кривицкий без всякого интереса смотрел на перрон. Какие-то люди входили и выходили. На удивление много есть на свете абсолютно ненужных людей. Иногда даже удивительно делается, для чего они все существуют, ходят куда-то, едят, пьют, примеряют одежду. Зачем? Сейчас поезд тронется, и все они исчезнут навсегда.

Поезд тронулся.

— Выйду покурю в тамбуре, — сказал Кривицкий.

Болевич лениво кивнул.

Кривицкий встал и вышел из купе.

Спустя несколько минут Болевич вдруг встрепенулся. Поезд набирал ход. Болевич бросил газету и побежал по длинному коридору. В тамбуре никого не было, дверца стояла открытой и хлопала, качаясь в такт движению поезда. Высунувшись из вагона, Болевич увидел далеко позади крошечную человеческую фигурку: кто-то катился по железнодорожной насыпи. Перед глазами мелькали столбы, деревья, а дальше, ближе к горизонту, какие-то строения и заводы проплывали медленно и величаво, точно корабли с задранными трубами.

* * *

— Как это — исчез? — Дуглас, белея, уставился на Эфрона.

Эфрон повторил:

— Болевич только что звонил с юга. Сказал, что Кривицкий выпрыгнул из поезда на ходу.

— Сволочь! — заорал Дуглас, теряя самообладание. — Подонок! А что Болевич?

Эфрон молчал. Он и сам не знал — что Болевич? Дуглас знал об этом больше: Болевич не спал больше суток, ничего удивительного, что он на миг впал в оцепенение. Следовало предусмотреть такую возможность. А вот Кривицкий — он-то, кстати, неплохо выспался! — ее предусмотрел. Подонок.

— Вот что, — сказал Дуглас. — Делаем вот что. Кривицкого следует найти и ликвидировать. Он — такой же предатель, как и Рейсс, теперь это очевидно. Болевичу срочно передайте, чтобы он связался в Лозанне с Гертрудой Шильдбах.

— Кто это? — спросил Эфрон чуть растерянно.

Обстоятельства были таковы, что сейчас они с Дугласом говорили совершенно по-дружески. И Дуглас ответил так же просто:

— Когда-то Шильдбах работала в Берлине вместе с Рейссом. Дружила с ним. Ей он точно доверяет. Следовательно, она и заменит в предстоящей операции Кривицкого.

* * *

Игнатий Рейсс отправился на встречу с Гертрудой без особенных раздумий. Они были знакомы давно; он помнил ее детей маленькими; вместе им доводилось проводить довольно серьезные операции. И всегда она прикрывала его. Всегда он мог на нее рассчитывать.

Она назначила ресторан «Этьен» в окрестностях Лозанны. Он согласился и на это. Ему не хотелось встречаться в городе: всегда существовал риск натолкнуться на знакомых. Лозанна издавна служила приютом для беглых влюбленных и солидных революционеров.

К тому же он очень давно не обедал с женщиной в пригородном ресторане. Этого ему тоже вдруг остро захотелось: сидеть на террасе, смотреть, как милое существо ковыряет вилочкой какую-то закуску, потом требует фруктовый торт — а торты здесь изумительные, хотя на вкус дамочек вроде Веры Гучковой — слишком жирные (потому как масло натуральное)… И наконец, допив пахнущий карамельками кофе, выйти на ухоженный цветущий холм, вдохнуть свежий воздух, услышать тишину… Эту тишину и свежесть не нарушит даже автомобиль, который они рано или поздно заведут, чтобы уехать отсюда — навстречу своим повседневным делам.

Да, ему захотелось снова пережить все это. Простую и бескорыстную радость — поужинать со старой приятельницей, с чьим мужем ты знаком, — без всяких посягательств и без единого обязательства.

Разумеется, он знал, что она, как и многие, могла перемениться за минувшие годы. Он помнил ее юной, романтически влюбленной в Революцию, в идею всеобщего блага для всех людей. Она была смешлива, изобретательна, она не просто служила Революции — она по-настоящему любила ее. И оттого была так талантлива — и удачлива.

Но с тех пор прошло немало лет. Дело, которым они занимались, отменяло всякое представление о личной морали. Существовала одна лишь польза дела. И если ради пользы дела требовалось отказаться от личной морали — отказались же все они от личного счастья! — то агент без колебаний делал это. Или он не годился для работы.

Игнатий знал, однако, и другое. Он знал, что не выживет, если будет всю жизнь скрываться, убегать и прятаться. Это попросту невозможно. И не в его характере. Он бросил вызов тирану и его системе. Он сознательно написал это письмо: тиран должен трепетать. От лица всех, кого предал тиран, Рейсс бросил ему вызов.

Нет, он не станет убегать вечно. Даже если ему придется заплатить за это жизнью. Потому что любой из его старых друзей может оказаться предателем. Кривицкий, Гертруда… любой. В конечном итоге это уже неважно. Если он убьет в себе способность доверять людям, которых он знает и любит, — он погиб окончательно.

И Игнатий Рейсс пришел на встречу.

С тех пор как они виделись в последний раз, Гертруда Шильдбах странно постарела. Хотя, прикинул Рейсс, она должна быть сейчас не старше тридцати пяти. Он помнил ее в сиянии молодости, а сейчас она выглядела помятой, потасканной; от нее ощутимо тянуло женским неблагополучием, как будто она только что сделала аборт или обнаружила у себя какое-то заболевание.

Рейсс не стал выспрашивать ни о чем. В конце концов, они с Гертрудой были друзьями. Они обнялись, рука об руку отправились в ресторан и заняли столик на террасе. Предупредительный официант счел их за немолодых любовников, причем обремененных семьями: давняя связь, почти дружба, которая никогда не оборвется. Весьма почтенно. Свое отношение официант демонстрировал в каждом новом подаваемом блюде. Вполголоса, вкрадчиво рекомендовал то или иное; принял участие в выборе вина; заговорщически подсунул Гертруде десерт.

Она согласилась на фруктовый торт и была вознаграждена за покладистость гигантским куском, который к тому же венчался целым букетом из разноцветного желе и кусочков засахаренного лимона.

Гертруда сказала Рейссу между прочим:

— Ты знаешь, я давно мечтаю побывать в Москве. Рассказывают самые разные вещи. Просто невероятные!

— Да, рассказывают много, — согласился он, потягивая вино и чуть улыбаясь. Посреди обеда Гертруда наконец стала опять собой. И опять, как встарь, ухитрилась обляпать очки кремом. Его всегда смешила ее неряшливость: как она ни старалась, какое-нибудь пятнышко непременно да посадит на одежду.

«Это очень плохо для агента, Гертруда, — серьезно выговаривал он ей когда-то (она моргала под очками и пыталась вникнуть). — По твоей одежде любой шпик всегда определит, где ты встречалась с коллегой и в какой именно момент передавала ему донесение: за десертом или еще во время супа…»

Она поняла, что он шутит, только на третий или четвертый раз, ужасно обиделась и несколько дней разговаривала с ним с подчеркнутой вежливостью. Даже называла, кажется, «мосье Рейсс». Или «ребе Рейсс»? Он вдруг сообразил, что не помнит. Помнит только, что выглядело все это трогательно и потешно.

— Мне и хочется попросить руководство о возможности съездить туда, — говорила Гертруда, — и как-то страшновато… По слухам, там началась чистка…

— Да, — сказал Рейсс.

Она подняла на него глаза.

— Правда? Идут аресты?

— Да, — повторил он. — Аресты. Много. Много невинных.

Она покачала головой, в сердцах бросила ложечкой в торт.

Он коснулся ее руки.

— Послушай меня, Гертруда. Я написал Сталину. Обо всем, что думаю. Я знаю, что написал правду, понимаешь? Я уверен! Та кровь, которая сейчас льется в России… она затопит страну, погубит ее.

— Я… слышала об этом, — тихо выговорила она. Всхлипнула. Он с жалостью смотрел на нее. — Игнатий, но ведь мы не ради этого…

— Конечно нет, — сказал он.

Она вздохнула, вытерла лицо салфеткой.

— Прости. Спасибо, что был откровенен. Если бы я могла, то поступила бы так же, как ты. Послала бы их всех к чертовой матери! Но я боюсь их… А ты? Не боишься?

Он молча улыбался. Он давно уже решил для себя этот вопрос. Конечно, он боится — человеку свойственно бояться за свою жизнь. Но нельзя бояться всегда, каждую минуту. Организм просто не приспособлен для жизни в состоянии постоянного, непреходящего страха.

Гертруда снова взялась за торт.

— Тебе нужно как можно быстрее уехать из Европы, — заговорила она спокойнее. — В Швейцарии тебя могут найти. Здесь все как на ладони. Знаешь что, у меня есть знакомый американец в консульстве. Я попрошу, чтобы он сделал тебе визу…

Официант приблизился к столику со всей возможной деликатностью: он выждал, пока то, что он счел «ссорой немолодых любовников», подошло к концу.

— Что-нибудь еще желаете? — осведомился он.

Рейсс весело глянул на него. «Желаю, — думал он. — Милая фея, сделай так, чтобы исчез тиран, чтобы мои враги переломали себе шеи или перестали быть моими врагами, верни Гертруде ее сияющие двадцать лет… И еще, пожалуйста, достань мне американскую визу, другие документы, другое лицо… и чуть-чуть денег в дорогу, чтобы можно было коньяка попить во время качки…»

Но вместо этого он произнес:

— Счет, пожалуйста.

Они вышли из ресторана, начали спускаться к шоссе. Воздух был чист и прозрачен, как бывает только осенью; листья деревьев уже тронуло желтизной. Рейсса всегда завораживали деревья южной Европы: по сравнению с северной, листья у них были совершенно другими. Более тонкими, более вычурными и узорными. Когда они становились желтыми и красными, их красота делалась неотразимой: прелесть скорого увядания только подчеркивала изысканную работу природы.

— Красивое место, — сказал Рейсс, не выразив и малой толики всего, что чувствовал сейчас. — Спасибо тебе, что привела меня сюда.

Гертруда вздрогнула, но он этого не заметил.

— Смотри, здесь растут грибы! — Он присел на корточки, развел руками траву, и Гертруда увидела две маленькие красные шляпки. Рейсс поднял голову. — Когда мы с братом были маленькими, мы…

Он замолчал. На шоссе послышался шум приближающегося автомобиля.

Рейсс встал. Вместе с Гертрудой он отошел подальше на обочину. Двигатель рычал на подъеме. Скоро из-за деревьев показалась машина. Гертруда побледнела, отодвинулась от Рейсса. Он остался стоять на месте. И даже не обернулся к ней. Не понял? Или ему все равно?

Он смотрел на красный кленовый лист, похожий на обезьянью лапку, на его длинные коготки, на зеленоватые прожилки среди уверенного багрянца. Хрустальный воздух был ломким и чистым. Приближающийся автомобиль не имел к этому никакого отношения.

Гертруда зажмурилась.

Автомобиль остановился, и мгновенно вся картина вокруг переменилась: на обочине возникли трое мужчин, воздух наполнился пороховой вонью и треском выстрелов. Они стреляли в Рейсса в упор, деловито, споро. Рейсс упал сразу. На его смявшемся светлом пиджаке появлялись один за другим темнокрасные пятна. Он стал похож на кусок фруктового торта: сливки, украшенные «пьяными вишнями», подумала Гертруда в ужасе. Она открыла рот, чтобы закричать, но в тот же миг пальба стихла, хлопнула дверца, двигатель взревел. И снова наступила тишина. Грибы остались расти там, где нашел их Рейсс. Гертруда вспомнила примету: если человек увидит гриб, тот больше не будет расти, так что, увидевши, нужно непременно сорвать.

Гертруда еще раз посмотрела на тело Рейсса. Его больше не было здесь. Она поняла вдруг, что абсолютно ничего не испытывает. Его и так, в сущности, не было здесь. С тем же успехом она могла просто пообедать одна, вспоминая старого приятеля. Его голос все еще звучал у нее в ушах, но и это могло быть просто следствием сентиментальных воспоминаний.

Потом она подумала об их совместном обеде, о фруктовом торте, и ее вырвало.

* * *

Кривицкого выслеживали в окрестностях Дижона, но на самом деле он находился совершенно в другом месте. Там, где никому и в голову бы не пришло его разыскивать: в Париже. Старые знакомства открыли ему дверь в Министерство внутренних дел Франции. Жена и сын Кривицкого — это он выяснил достоверно — благополучно добрались до Голландии. У него было несколько дней в запасе, когда он мог действовать совершенно свободно. Руки ему развязали.

Кривицкий вернулся в Париж в тот самый день, когда газеты вышли с аршинными заголовками: «Зверское убийство в Лозанне! Из тела чешского коммерсанта извлечено пять пуль!»

Кривицкий знал, кто этот «чешский коммерсант». Прочитав о смерти Игнатия Рейсса, он, как и Гертруда Шильдбах, в первые минуты не почувствовал ровным счетом ничего. Просто привычно уложил на нужную полочку еще одно информационное «место», как опытный грузовой помощник капитана размещает в трюме еще один контейнер.

Они добрались до Рейсса и убили его. Но до него, до Кривицкого, им еще долго добираться. У него есть преимущество во времени. И будь он проклят, если этим не воспользуется!

В этот момент Кривицкому казалось, что они с Игнатием вдвоем выполняют некое чрезвычайно важное задание. Рейсс действует в одном пункте, Кривицкий — в другом, но, когда они соединятся, результат будет ошеломляющим.

И Кривицкий добился аудиенции у чиновника Министерства внутренних дел Франции, после чего сел и прямо у него перед носом написал заявление.

Я, нижеподписавшийся советский гражданин Вальтер Кривицкий, проживающий во Франции под именем Мартина Бартона, настоящим заявляю, что являюсь сотрудником НКВД, резидентом советской разведки в Западной Европе.

Событие, случившееся вчера в Швейцарии, заставляет меня сделать выбор.

Я заявляю, что найденный убитым вчера, третьего сентября, под Лозанной, Игнатий Рейсс являлся советским разведчиком. Я располагаю доказательствами того, что он убит советскими агентами по приказу Москвы после того, как он открыто заявил о своем разрыве с советским режимом.

Я знаю, что убийцы из НКВД разыскивают и меня. В связи с этим прошу у французского правительства убежища для меня и моей семьи, а также разрешения оставаться во Франции до тех пор, пока не смогу выехать в США.

Письмо отправилось к министру. Был получен положительный ответ. К Кривицкому приставили инспектора полиции Мопэна. Это было гораздо лучше, чем ничего, — и гораздо меньше, чем необходимо. Тем не менее Кривицкий отнесся к Мопэну с огромным уважением. Рослый, красномордый, пузатый, с ежиком стальных волос, Мопэн понятия не имел, во что его впутало родное руководство. На инспекторе топорщился пистолет. Мопэн был исполнен решимости защищать порученного его заботам человека.

* * *

Получив приглашение явиться в полицейский комиссариат, Эфрон не испугался и даже не огорчился: события развивались закономерно, и он заранее собрался, зная, как будет отвечать.

В витринах, когда Эфрон шел к указанному времени в комиссариат, отражался уверенный в себе, нагловатый тип: немного размазанное лицо под немного измятой шляпой, высокая, сутулая фигура. Этот мимолетный образ соседствовал с манекенами в шляпках и костюмах, с многоэтажными тортами среди бумажных кружев, с горами игриво расставленных туфель — точно улики по делу о неведомо куда исчезнувшем кордебалете.

Осень принесла в Париж шляпки нового фасона; женские лодыжки облачились в более темные чулки и в изумительные, на шнуровке, ботики. Цветы в деревянных ящиках на окнах начали увядать, сдаваясь один за другим.

Убийство Рудольфа Клемента потрясло Эфрона, как он сейчас думал, по двум причинам: во-первых, Клемент доверился Эфрону, и Сергей Яковлевич ощущал некоторую ответственность за его судьбу; а во-вторых, все произошло фактически у Эфрона на глазах… Смерть Рейсса была обставлена совершенно иначе.

Для начала, Рейсс Эфрону не нравился. Игнатий был холоден, высокомерен, он откровенно презирал нервного новичка, который испугался грязи, едва только столкнулся с нею; а ведь должен был знать, что их работа предполагает грязь! Ну что ж, вот вам новый Эфрон, который никакой грязи не боится. Понравился?

Но главное — убийство Рейсса осталось для Эфрона абстракцией. Заметкой в газете. Еще одной информацией, принятой к сведению руководством. Все произошло где-то очень далеко. Французская полиция вряд ли сумеет доказать причастность парижских товарищей к лозаннскому делу.

Он вошел в казенное здание, поднялся на второй этаж. Кабинет комиссара Роша совершенно не напоминал строгие аскетические кабинеты советских руководителей; более того — являл полную противоположность им. Рядом с уродливым сейфом находился книжный шкаф со стеклянными дверцами, набитый истрепанными папками, желтыми газетами, какими-то предметами невнятных очертаний. Все это горбилось и таращилось из-за мутных, засиженных мухами стекол. От шкафа как будто тянуло летним теплом, солнцем, пыльными жаркими вечерами, когда инспектор торопливо вытаскивал из нижнего ящика стола початую бутыль, пропускал стаканчик и, захлопнув папку с очередным делом, спускался и выходил на улицу, в предвкушении неторопливой прогулки по набережной.

Стол комиссара был захламлен, кресло, в котором он сидел — продавлено. Здесь попахивало мышами и душистым табачным дымом (хотя никто не курил).

Эфрон уселся на табурет, сложил руки на коленях. С легкой насмешкой глянул на комиссара. Тот задал несколько формальных вопросов, затем навалился грудью на край своего массивного стола и в упор произнес:

— Рената Штайнер.

Эфрон вскинул брови:

— Рената Штайнер? Кто это?

— Вы утверждаете, что не знаете женщину с таким именем?

— Да, я такой женщины не знаю, — легко произнес Эфрон. Перед этим Рошем Эфрон ощущал себя совершенно неуязвимым. Тот привык к карманникам и бытовым убийцам на почве ревности. Свалить страшную разветвленную организацию, раскинувшую своих агентов по всей Европе, не под силу комиссару французской полиции.

— На месте преступления, — сказал Рош, — нашли автомобиль, брошенный убийцами. Нашими коллегами из Швейцарии было установлено, что этот самый автомобиль брала накануне напрокат некая Рената Штайнер.

— А, — сказал Эфрон, — дело проясняется. Кажется, что-то такое я читал в газетах… Но при чем тут я? Мы же с вами не в Лозанне, комиссар!

Тем же ровным тоном Рош продолжил:

— На допросе Рената Штайнер заявила, что взять напрокат автомобиль ее просил некий Сергей Эфрон, позвонив из Парижа. Автомобиль потребовался его другу господину Кондратьеву, который путешествует сейчас по Европе.

Помолчав, Эфрон произнес:

— Да. Я знаю Кондратьева.

— Откуда? — осведомился Рош.

— Я знаю его по деятельности в нашем «Союзе возвращения на Родину».

— Подробнее о «Союзе», пожалуйста.

— Пожалуйста. — Эфрон пожал плечами. — Это организация русских эмигрантов, которая помогает вернуться на Родину тем, кто этого желает.

— Господин Эфрон, — вкрадчиво произнес Рош, — вы читали подробности об убийстве в Лозанне? Вы читали, как в упор был расстрелян чешский коммерсант?

— Да, ужасно, — пробормотал Эфрон, опуская глаза. Ему не хотелось представлять себе никаких картин. Только факты, только информация: Рейсс, ставший предателем, ликвидирован; он был успешно выслежен и, несмотря на предательство Кривицкого, заведен в засаду. Все прошло очень успешно.

Комиссар разложил на столе сложный узор из карандашных огрызков.

— Так вот, — сказал наконец Рош, — ваш сотрудник из «Союза», господин Кондратьев, подозревается в лозаннском убийстве.

Эфрон помолчал, дважды качнулся на табурете, зажал коленями ладони. Проговорил:

— Господин комиссар, я все-таки никак не возьму в толк: какое я имею отношение к данному делу? Положим, я знаю Кондратьева. Да. Но я знаком с сотнями самых разных людей! И если кто-нибудь из них, не дай бог, совершит преступление, я что же, буду подозреваться полицией в соучастии? Всегда?

Рош угрюмо молчал. Эфрон подался вперед и уверенно продолжил:

— Так в чем моя вина? В том, что некая неизвестная мне госпожа Штайнер где-то в Швейцарии заявила, будто бы она мне звонила?

— Она заявила, что это вы ей позвонили, — поправил Рош.

Эфрон дернул плечом.

— Все равно! Я ее не знаю.

— Вы уверены? — спросил комиссар, пристально глядя на него.

Эфрон спокойно выдержал этот взгляд.

— Разумеется, уверен.

— Кстати, вам известно, что французское правительство запретило вербовку добровольцев для отправки в Испанию, в Интербригаду? — неожиданно сменил тему Рош.

Эфрон не двинул и бровью.

— Разумеется, мне это известно.

— Вы утверждаете, что не занимаетесь этой деятельностью?

— Нет, — сказал Эфрон.

— Что — «нет»? — комиссар показал, что начинает терять терпение. — «Нет» — не утверждаете этого?

— «Нет» — не занимаюсь вербовкой, — сказал Эфрон.

Рош вздохнул. Могучий ток воздуха изошел из его комиссарского брюха с грустным шумом.

— Подпишите протокол допроса, — сказал комиссар, как будто смертно заскучав от всего услышанного.

Эфрон взял листок, просмотрел его. Быстро поставил подпись.

— И здесь. — Новый листок. — Пожалуйста.

Эфрон, чуть недоумевая, взял второй документ.

Обязательство не покидать Париж без разрешения и ведома парижской полиции.

— Мы уверены в том, что вы еще понадобитесь следствию, — вкрадчивым тоном пояснил Рош. — Извольте, господин Эфрон!

Сергей поставил и вторую подпись.

— Я могу идти? — спросил он с недовольным видом.

— Да, — сказал комиссар. — Идите.

Он произнес это так, словно намеревался прибавить «идите к черту», но удержался исключительно вследствие лени и флегматического темперамента.

Эфрон покраснел.

— Покорнейше благодарю.

И хлопнул дверью.

Рош откинулся в кресле, шумно выдохнул. Каков гусь! Держится так, словно действительно ни в чем не виновен. Комиссар вообще недолюбливал русских: эмигранты вели странное бытие, где имелось множество подводных течений, незримых чуждому оку. Любой явленный в этой среде факт мог во всякий миг обернуться своей противоположностью. Химия этих процессов была абсолютно прозрачной для русских — и оставалась, естественно, непостижимой для наблюдателя со стороны.

Французская полиция не считала возможным вмешиваться во все это. Если происходили вопиющие преступления, русских арестовывали, как и всяких других преступников. Но чаще всего дело ограничивалось междусобойными мордобоями и пьяными скандалами, иногда публичными. Здесь полиция была, как говорится, бессильна.

Эфрон ухитрился вывести Роша из себя. Этот смирненький интеллигентик держался с предельной наглостью. Как крупный вор, уверенный в том, что продажные адвокаты его отмажут. Несоответствие манер и внутреннего содержания было вопиющим и раздражило комиссара до последней степени. К тому же и коллеги из Лозанны просили проявить повышенное внимание к делу.

Рош вызвал людей, выписал им ордер и велел произвести обыск в пресловутом «Союзе возвращения на Родину». Затем устроился в кресле поудобнее, обложился газетными вырезками, касающимися лозаннского дела, телеграммами, донесениями и протоколами — и начал ждать.

* * *

Выйдя из комиссариата, Эфрон просвистел несколько тактов из маловразумительной французской песенки и сунул руки в карманы. Он предполагал, что комиссар смотрит на него из окна, и хотел выглядеть бодрячком. (На самом деле комиссар неподвижно сидел в своем кресле и смотрел в стену, но Эфрон предпочитал считать иначе.)

Свернув за угол, Эфрон начал сутулиться. Он не думал сейчас об Игнатии Рейссе, о человеке, у которого отняли жизнь. Внезапно накатил страх: докажут вину, арестуют, запрут в камере! Вряд ли казнят — ведь он лично не участвовал в преступлении, — но лишат свободы… это было бы ужасно.

Холодная испарина облепила все тело. Он прислонился к стене и несколько минут просто дышал, приходя в себя. Потом медленно побрел дальше. Сейчас ему казалось, что стоит получше всматриваться в дома и деревья — это последние, прощальные дни. И оттого окружающая осень сделалась пронзительно-прекрасной в его глазах.

Он шел к советскому павильону на выставке.

Советский павильон отменял все: и осень, и последние дни, и прощание. Он излучал обаяние упругой, бетонной жизни. Колхозница и Рабочий своими мирными орудиями труда бросали вызов Небу: казалось, это они выковали звезды и прибили их гвоздями к небосклону — и могут, между прочим, выдернуть в любой момент, и тогда мироздание осыплется, как снятая после спектакля декорация.

Эфрон вошел в павильон, отдаваясь под защиту этих космических сверхсуществ. После полутемного, забитого всяким ветхим хламом кабинета Роша помещение дирекции советского павильона выглядело роскошным, едва ли не дворцом. Много света, мало мебели, голые стены, пара портретов основоположников.

Дуглас благосклонно взирал на вошедшего из-за стола.

Эфрон повалился на стул, мешковато и кривовато.

— Выпейте воды, Эфрон, — велел Дуглас. — Придите в себя. Все складывается наилучшим образом. Встряхнитесь! Что с вами?

— Устал, — улыбнулся через силу Эфрон.

Дуглас налил воды в стакан, протянул ему.

— Выпейте и успокойтесь. Ничего страшного не произошло.

Эфрон медленно покачал головой.

— Вы полагаете?

— Пейте! — прикрикнул Дуглас.

Эфрон повиновался. Вода в стакане отдавала тухлятиной. «Странно, — подумал он, — стакан сверкает чистотой, графин — тоже, а вода тухлая. А у Роша все наоборот. Стакан грязный, но, если налить в него воду, будет вкусно, я уверен… Может быть, дело в том, что они — аборигены, а мы — пришлые… У нас даже вода портится, потому что вода — ихняя, на их стороне…»

— О чем вас допрашивали? — спросил Дуглас, бесстрастно наблюдая за тем, как Эфрон с отвращением глотает воду.

— Им известно, что я звонил Штайнер. Что она взяла автомобиль по моей команде! Она призналась в этом.

— Ну и что? — Дуглас пожал плечами. — Это обстоятельно повергло вас в такое волнение? Глупости! Глупости, Эфрон! — Он повысил голос. — Они никогда не смогут доказать этот звонок. А Кондратьев уже вне их досягаемости.

— В первую очередь следует срочно уничтожить все наши документы в «Союзе возвращения», — сказал Эфрон. — Там могут произвести обыск.

— Это будет сделано, — величаво обещал Дуглас. И улыбнулся почти дружески, насколько у него это получилось: — Чтобы вы были совершенно спокойны, скажу вам: никакого обыска в «Союзе» не будет. Я уже позвонил нашему человеку в прокуратуре. Так что идите и не впадайте в истерику.

Эфрон ощутил такой прилив благодарности к Дугласу, что безропотно допил из стакана воду и только после этого направился к выходу. Он понял в этот миг, что сейчас больше всего на свете ему хотелось бы увидеть Алю. Но дочка — в Москве, ужасно далеко. Внезапно она представилась ему заложницей, пленницей с пистолетом у виска. И если ее отец не сделает того-то и того-то, то некто неизвестный нажмет на спусковой крючок.

В следующий миг Эфрон услышал собственный тихий, горловой смех. Так. Истерика, о которой его предупреждали, начинается. Он быстро свернул за угол нарядной улочки и остановился перед небольшим баром. Там уже было битком набито: наступал вечер, и люди стекались в знакомое место, чтобы расслабиться.

Первый же стакан развеял странные туманы, клубившиеся в голове. Все лица, мелькавшие перед глазами и в памяти за минувшее утро, смазались, только одно осталось четким, одно, которое не вспоминалось за все эти часы: лицо Марины. Она выглядела далекой и неправдоподобно молодой, с круглым подбородком, мягким золотистым завитком на пухлой щеке. Да, и в очках. В те годы она носила очки — изредка.

Она всегда была сильнее. Она всегда решала: как быть, как поступать. Если она допускала ошибки, то делала это так властно, что у него не доставало сил пресечь их. Приходилось просто ждать, пока ситуация исчерпает себя.

Избрав собственный путь, он рассчитывал вызвать ее уважение. Тщетно. Она по-прежнему считала его бессильным. Ее властная тень по-прежнему стояла рядом, протяни только руку — и коснешься. Наверное, она презирала его. Но никто и никогда не был так сильно, так исступленно ему предан.

— Марина, — проговорил он вслух.

Какой-то господин покосился на него, но промолчал. Эфрон знал, что тот видит: пьяный человек смотрит в стакан и называет его женским именем. Привычная картина.

Когда Марина едва не ушла от него к Болевичу, Сергей думал, что умрет. Он знал, что ничего не мог дать ей, он знал, что она в своем праве — страстной женщины и гениального поэта — увлечься красивым мужчиной, найти в нем источник вдохновения, источник самой жизни. Сам он давно не был для нее таковым. Просто муж, неудачник, которого она таскала на плечах.

Эфрон с детства боялся бедствий и катастроф. Болезней, смерти. Он ощущал близость какого-то страшного конца. Никогда не мог заснуть, пока все домашние не собирались дома, и оттого мать перестала ходить в театр, всякий раз заставая сына в слезах, вспотевшим от ужаса.

Чувство ожидания чего-то ужасного не покидало его никогда, даже в самые счастливые времена. Собственно, в счастливые времена — особенно. И когда первая катастрофа разразилась — она не была неожиданностью. Так ему во всяком случае, казалось. Марина едва было не оставила его…

Марина! Что говорить о Марине? Даже на войне он не участвовал ни в одном победном наступлении. Зато ни одна катастрофа без Эфрона не обходилась. Чему тут следует удивляться?

Глава семнадцатая

То невидимое копошение в русской среде, которое так раздражало и нервировало комиссара Роша, продолжалось весь сентябрь. О наличии некоего «своего человека» у русских в прокуратуре Рош, разумеется, догадывался, и потому обыск в «Союзе» был произведен прежде, нежели противная сторона успела принять надлежащие меры. Захваченные документы ошеломляли.

Тем временем, пока велась обработка полученного материала, советские агенты нанесли второй удар, с совершенно неожиданной стороны: Рошу оставалось только крякнуть и приняться за сложную работу увязывания двух дел в одно. Из Лозанны торопили с уликами, а управление Сюртэ Насиональ наседало с поисками врагов общественного порядка в Париже…

Это событие буквально сотрясло эмигрантскую Русь. И заключалось оно в том, что бесследно исчез генерал Миллер, глава Русского общевоинского союза. Это было уже второе таинственное исчезновение главы РОВСа; первым был генерал Кутепов — и он тоже пропал. Прямо какое-то колдовство!

Скорбное известие принес в особнячок на окраине Парижа генералу Скоблину полковник Мацылов. Типический полковник, округлых очертаний, с бритым черепом, в очках. Он прибыл к дому Скоблина среди ночи, на автомобиле, и решительно постучал в дверь, послужив тем самым причиной неурочного вставания с постели Надежды Васильевны Плевицкой, пленительной супруги Скоблина. Облаченная в халат, Надежда Васильевна долго препиралась с Мацыловым у запертой двери:

— Кто пришёл?

— Полковник Мацылов! — топотал подкованными сапогами полковник. — Мне необходимо переговорить с Николаем Владимировичем! Срочно!

— В столь поздний час? — сладко зевала Надежда Васильевна.

— Дело неотложное! — голосом, который, должно быть, так любили полковые лошади, ответил Мацылов.

Надежда Васильевна, шурша подолом, отошла от двери. В глубине дома слышен был ее голос: «Нико-ля-а… К вам пришли!» Мацылов в нетерпении принялся расхаживать по крыльцу. Мерный звук собственных шагов усыплял его, как будто он стоял в карауле, но затем он вспоминал о деле, которое его привело, и снова встряхивался.

Наконец у двери послышалась возня, затем защелка отодвинулась, и на крыльцо упало желтое пятно света. Посреди этого пятна стоял сам генерал Скоблин, с заспанным лицом, в полосатом халате.

Мацылов развернулся к нему фронтом.

— Адмирал Кедров просит вас срочно прибыть в управление!

Скоблин подавился широченным зевком:

— Что случилось? Почему такая срочность?

— Николя! — трагически зашептала Надежда Васильевна. — В чем дело?

Николя взял ее за руку, больно стиснул. Надежда Васильевна девически пискнула и замолчала.

Мацылов рыкнул:

— Исчез генерал Миллер!

Вот так и у знали…

* * *

В управлении РОВСа собрались, невзирая на ночь, все шишки этой организации: генерал Кусонский. рослый, костлявый, устрашающе похожий на оживший скелет, адмирал Кедров — седовласый и загорелый, что придавало ему сходство с негативной пластинкой для дагерротипа; полковник Мацылов ввел Скоблина.

Неизвестно, откуда повелись эти ночные посиделки. Прежде любое дело, кажется, могло подождать утра. Ну разве что дворцовые перевороты вроде убийства государя Павла Петровича. А так: рапорт, затем — ужин, спокойный сон до рассвета и уж после восхода солнца — разбирательство.

Может быть, все началось с войны. С последней войны, с германской. Нельзя безнаказанно нарушать правила. В 1812 году Россия нарушила принятое в Европе обыкновение не воевать зимой. И победила Наполеона. Германская война принесла отмену еще одного запрета — не воевать по ночам. Теперь воевали круглые сутки. И заседали круглые сутки.

Да, в этом все дело. Двадцатый век все окончательно испортил. Невозможно стало жить.

— Итак, господа, — провозгласил адмирал Кедров, — теперь все в курсе случившегося. Генерал Миллер бесследно исчез. Нам надлежит обсудить и… принять меры.

Скоблин решительно уселся и тут же выдвинул предположение:

— Может быть, он у дочери?

— Его там нет, — сухо ответствовал Кедров. — Говорят же вам, он исчез бесследно. Но прежде чем заявить об этом факте в полицию, мы хотели бы знать: когда вы сегодня виделись с генералом?

— Я? — Скоблин искренне удивился. — Но сегодня я Евгения Карловича вовсе не видел. Последний раз мы встречались в воскресенье, когда он обедал у нас дома.

Кусонский повернул к Скоблину свою лысую, обтянутую сероватой кожей голову.

— Нам достоверно известно, что вы должны были встретиться с ним сегодня.

— Да? — иронически поднял плечи Скоблин.

— По его словам, вы сами завели этот разговор во время упомянутого вами воскресного обеда. Вы заявили, что РОВСу пора прекратить надеяться на помощь западных демократий. По вашим словам, только немцы способны быть нашими истинными союзниками.

— А вы с этим не согласны? — осведомился Скоблин.

Однако сбить Кусонского ему не удалось. Ни один мускул не дрогнул на лице, похожем на маску смерти.

— Это не имеет отношения к делу. Вы назначили место и время сегодняшней встречи. Нам они известны, — сказал Кусонский.

Скоблин обезоруживающе улыбнулся.

— В таком случае, господа, вам известно обо всем этом больше, чем мне самому!

— Вы напрасно иронизируете, генерал, — заметил Кедров очень спокойно. — Уходя из управления на эту встречу, генерал Миллер оставил генералу Кусонскому записку, запечатанную в конверт. Он просил не вскрывать конверт до его возвращения. И поскольку генерал не вернулся ни через два часа, ни через четыре и его не оказалось ни дома, ни у дочери, мы решили вскрыть конверт.

Он вынул длинный листок бумаги и неторопливо развернул его. Расправил на столе ладонью.

Сегодня в 12.30 у меня назначена встреча с генералом Скоблиным. Мы должны встретиться за завтраком с немецкими офицерами, состоящими здесь при германском посольстве. Встреча устроена по инициативе Скоблина. Возможно, это ловушка. Поэтому на всякий случай оставляю эту записку.

Генерал Миллер

Кедров читал старательно, как школьник, с тщанием выговаривая каждый слог. Очевидно, эта манера осталась у него со времен флотской службы, когда он считал нужным доводить до сведения каждого матроса, даже самого малограмотного, свои приказы и правительственные распоряжения.

Закончив чтение, адмирал поднял голову и внимательно посмотрел на Скоблина.

Скоблин был искренне растерян и огорчен.

— Ничего не понимаю, господа… В половине первого мы с женой завтракали в ресторане…

— Генерал! — сурово произнес Кедров. — Я рекомендую вам сообщить нам правду.

— Но это и есть правда…

Кусонский повернулся к Кедрову.

— Довольно! Нам следует немедленно заявить в полицию об исчезновении Евгения Карловича.

Кедров отозвался:

— Совершенно с вами согласен. Господин Скоблин, вы идете с нами.

— Извольте. — Скоблин пожал плечами. — Прошу меня извинить, — добавил он вдруг. — Я собирался в спешке… Я могу посетить ватерклозет?

— Разумеется, — ледяным тоном произнес Кусонский, прежде чем Кедров успел ответить «нет».

Произошло это потому, что Кусонский испытывал к Скоблину невыразимое презрение. И сверх того, Кусонский считал свое презрение гораздо более ценным чувством, нежели необходимость бдительности по отношению к возможному врагу. И Кедров волей-неволей вынужден был отнестись к чувствам Кусонского с уважением. Вот отчего все это и случилось.

Скоблин сонно вошел в туалет и там мгновенно преобразился. Стал деловит и предприимчив. И для начала высадил окно.

* * *

Юношеские годы остались позади, но кое-какая сноровка у бесстрашного Николя еще имелась: хватаясь за антенны и провода, Скоблин поднялся на крышу. Скользя по черепице, пробежал несколько шагов. Он не видел, как из разбитого окна ватерклозета высунулся Кусонский, как внизу собрались деятели РОВСа, услышал только пару хлопков — бессильно пальнули из пистолетов. Перебравшись на другую сторону улицы, Скоблин спустился на тротуар и побежал. Ему нужно было во что бы то ни стало очутиться на центральных улицах: там даже среди ночи можно поймать такси.

Он бежал, темная одинокая тень на пустой улице. Впереди мелькал свет, и вдруг он превратился в круглые огоньки фар. Скоблин выскочил перед машиной на дорогу, поднял руки. Такси резко затормозило, окатив генерала потоком разогретого воздуха. Водитель высунулся в окошко, намереваясь обругать пешехода, но, увидев его бледное лицо, смолчал.

— Елисейские Поля! — закричал Скоблин, подбегая и лихорадочно копаясь в кармане — есть ли деньги.

Дверца хлопнула, машина помчалась сквозь ночь. Скоблин слышал затихающий вдалеке шум: крики, выстрелы. Он вздохнул и обмяк на сиденье.

* * *

Квартира, куда примчался, спасаясь от возмущенных соратников по РОВСу, Скоблин, была та самая, где схватили Рудольфа Клемента. Сегодня она, по счастью, была обитаема, о чем свидетельствовал желтый прямоугольник освещенного окна. Скоблин рассчитался с шофером еще в автомобиле и, выскочив из такси, нырнул в подъезд. Водитель уехал, не вдаваясь в подробности. Ночная смена всегда несла в себе возможность неожиданного приключения. Здесь главное — вовремя уехать, иначе можно повредить автомобиль.

Скоблин взлетел по ступеням. В темноте нашел кнопку звонка, надавил. Он слышал, как в квартире раздается звон, раз, другой. Более безнадежным был бы, наверное, телефонный звонок. Когда звонит покинутая любовница, никому не нужная, звонит и знает, что никто не снимет телефонную трубку…

Черт! Это все бессонная ночь и досада на Миллера: зачем только он оставил эту проклятую записку Кусонскому! Отсюда и сентиментальные мысли… А может быть, все из-за Нади. О, лучше не думать о том, что может случиться с Надей! Она избалована, привыкла к роскоши, привыкла ко всеобщему восхищению… И голос. Необходимо беречь волшебный Надин голос.

Да подойдет ли кто-нибудь к двери? Сколько можно? Скоблин надавил в третий раз и долго держал не отпуская. Наконец шорох возле двери заставил его снять палец с кнопки.

— Кто там? — послышался глухой, но совершенно спокойный голос.

У Скоблина отлегло от души. На квартире находился Болевич.

— Я, Скоблин, — шепнул генерал. — Откройте. Да скорей же!

Дверь приоткрылась, и Скоблин юркнул в спасительный мрак квартиры. Только одна стеклянная дверь была освещена: там, видимо, была гостиная. Болевич, в халате, заспанный, выбрался из спальни.

— Что случилось? — спросил Болевич, запирая дверь и поворачиваясь лицом к ночному гостю. Он на удивление быстро пробудился и был теперь совершенно готов к действию.

Скоблин несколько мгновений смотрел на него и молчал.

Болевич начал испытывать странную досаду. Все эти боевые генералы, герои всяких походов, орденоносцы, полководцы, вершители чужих судеб, здесь, в Париже, вдруг обрели совсем иное обличье. Теперь они смотрели на бывших подпоручиков снизу вверх, умоляюще, и ожидали от них решения собственной судьбы.

Кем был, собственно, Саша Болевич в эпоху Ледового похода? Да никем. Пушечное мясцо, довольно хилое, что, в общем, и позволило ему избежать пушек. Побрезговали. Таскался по пояс в грязи, сам копал окопы вместе с надорвавшимися солдатами, куда-то бежал, с трудом волоча тяжелые ноги с налипшими комьями глины, что-то натужно орал…

А кем был о ту же пору генерал Скоблин? Героем он был, в вычищенных сапогах, в красивом вагоне, с картами боевых действий, с карандашом в твердой руке, которая рисовала уверенную стрелку и приказывала: «Направление удара — туда! Направление удара — сюда!»

И вот стоит превосходительство в передней, дышит воспаленным ртом, глаза как у пса.

— Что теперь делать, Болевич? — вырвалось из горла бывшего генерала. Горло жилистое, в пупырышках, как у ощипанного гуся. Недавно брился, в одном месте слабенько поранился.

— В каком смысле? — осведомился Болевич. — Проходите в гостиную. Выпьете?

Генерал тяжко ввалился в гостиную, упал в кресло. Болевич налил ему водки в стакан. Молодец подпоручик, помнит, чем успокоить трепещущую генеральскую душу.

— Благодарю вас. Так что теперь делать?

— А что делать?

— Я разоблачен! — выкрикнул Скоблин. — Они все знают! О похищении Миллера!

— Давайте выпьем еще, — предложил Болевич. — Расскажете все по порядку… Вы бежали?

— Быстрее лани, — криво усмехнулся Скоблин. — Как Гарун у Лермонтова.

Болевич покосился на него. «Надо же, Лермонтова вспомнил… Наверное, в гимназии хорошо учился. Мне тоже книжку подарили в гимназии — поэмы Лермонтова, там изумительные иллюстрации были… И к „Беглецу“ тоже были, одна или две… Как он бежит, быстрее лани…»

Похищение Миллера было запланировано агентами НКВД уже давно. По плану место главы Общевоинского союза должен был занять Скоблин. Генерал с безупречной репутацией — и в то же время давний сотрудник ГПУ. Он и его певица-супруга были завербованы еще в начале тридцатых и успешно работали все это время на Советский Союз. Болевич всего не знал ни о генерале, ни о его супруге, что не мешало ему курировать двух этих перспективных агентов и давать им поручения. К сожалению, проведение операции по похищению Миллера пришлось ускорить. Убийство Рейсса подняло слишком много шума. Многие агенты оказались из-за этого на грани провала, а рисковать и оставлять Миллера во главе РОВСа было сочтено нецелесообразным.

Скоблин назначил Миллеру встречу, сел вместе с ним в автомобиль. Остальное заняло считанные минуты: платок, пропитанный хлороформом… и, собственно, все. Скоблин вышел из машины возле ресторана, где его ожидала, сияя бриллиантами, Надежда Васильевна. Скоблин взял ее под руку, и они отправились обедать.

— Вы меня спрячете? — спросил Скоблин, расправившись со вторым стаканом водки.

— Несомненно, — ответил Болевич весело. — Прямо сейчас и спрячу. Вы передохнули? Едем.

Скоблин послушно нацепил темные очки и шляпу, поднял воротник пальто.

— Боже, — пробормотал он, — что теперь будет с Надей?

* * *

Надю арестовали. Комиссар Рош не был склонен церемониться с постаревшей русской дивой. Возможно, потому, что он не любил фольклора. Даже французского, так что говорить о русском. Русские народные песни ассоциировались у него с неизбежным скандалом, а «Боже, Царя храни» он вообще на дух не переносил: «Ни разу ведь не допели без того, чтобы какое-нибудь зеркало в ресторане не разбить!» — говаривал он, если ему случалось поспорить с коллегами касательно русского пения. Некоторые все-таки жаловали надрывные песни о березках и поручичьих погонах, равно как и о верных конях и не менее верных денщиках. Приведенный аргумент Рош считал несокрушимым — и впрямь, на многих коллег действовало.

Плевицкая провела бессонную ночь. Ее лицо расплылось и распухло от слез. Время от времени она сморкалась в платочек, что не шло на пользу ее точеному носику. Периодически она судорожно переводила дыхание и взывала к «Николя». Эти элегические вздохи не производили на Роша ни малейшего впечатления.

— Итак, госпожа Плевицкая, я ожидаю, что вы расскажете мне обо всем, что знаете! — провозгласил комиссар. — Я вас слушаю.

Плевицкая поерзала на табурете. С ненавистью глянула на развалившегося в кресле грузного комиссара. И кабинет этот, пыльный, захламленный, и сам комиссар с неприятным выражением лица, и чужие скучающие его глазки — все вызывало у нее стойкое отторжение. «Мог бы хотя бы кресло даме предложить», — думала она.

И от обиды снова горько расплакалась.

— Рассказывайте правду, хорошо? — почти дружески обратился к ней комиссар. (Не такой уж он был и зверь, как ей воображалось.)

Она всхлипнула:

— Но я ни в чем не повинна…

На большевиков это когда-то подействовало. На отважного Николя, который вырвал ее у комиссаров, — тоже. Но спустя двадцать лет на обрюзгшего лягушатника, прослужившего в полиции чуть меньше, чем сама Плевицкая прожила на свете, — нет, не подействовали ее всхлипывания. Его взор становился все более и более тусклым.

— Мадам, я настаиваю… — шлепали губы Роша. — Ваш муж заманил генерала Миллера в ловушку. Об этом недвусмысленно свидетельствует записка, собственноручно написанная означенным генералом Миллером и оставленная им генералу… О господи! — Он вздохнул, утомленный бесконечным перечнем русских генеральских фамилий. — А также бегство вашего мужа, — заключил комиссар и уткнулся взглядом в бумаги.

Плевицкая разрыдалась. О Николя, как он мог! Он сбежал, бросил ее в одиночестве! О Николя!

— Я ничего не знаю… — Она тонула в слезах. — Я не знаю, куда исчез Николя… Возможно, другая женщина?

Тут слезы, готовые было пролиться, застряли в ее глазах и задрожали, засверкали гневным огнем.

Но на Роша и это не возымело эффекта.

— Мадам Плевицкая, — суконно процедил он, — у нас имеются сведения о том, что вы и ваш муж жили не по средствам. Вы приобрели дом и автомобиль. Откуда у вас были деньги на подобные покупки?

— О, я зарабатывала концертами, — несколько оживилась Плевицкая.

Рошу на миг показалось, что она готова запеть. Он поежился, заранее предвкушая ожидающий его кошмар (с битьем зеркал). И торопливо сказал:

— Ваши концерты были далеко не регулярными. А вот деньги на свой счет в банке вы клали регулярно.

— О, вы следили, какая низость! — начала было Плевицкая, но осеклась.

Рош выждал паузу, как бы позволяя ей высказаться до конца. Удостоверился, что она больше говорить не намерена. Заключил:

— В течение последних шести лет, начиная с тридцатого года, вы ежемесячно клали на свой счет три тысячи пятьсот франков. Вы не отрицаете?

— Нет, какой смысл отрицать, — затараторила она, — разумеется, я клала деньги на счет… Мне присылали их действительно весьма регулярно.

— Кто? — Рош уставился ей в глаза не мигая.

Она чуть смутилась.

— Один… поклонник… моего таланта… — Последнее слово она многозначительно прошептала, так что Рош — француз! — мог трактовать его как угодно.

Но Рош, хоть и был французом, явил себя сущим лягушатником. Он не купился на «поклонника». Он захотел знать имена и фамилии.

— Как его зовут, вашего благодетеля?

— Говорю вам, он большой почитатель моего таланта… Вам известно, кстати, что я — первая исполнительница таких замечательных и популярных теперь песен, как «Ехал на ярмарку ухарь купец» и «Замело тебя снегом, Россия»? — надменно осведомилась Плевицкая. Слезы ее временно высохли.

Рошу сие не было известно. Более того, он, как показалось Плевицкой, даже не был потрясен открытием.

— Меня интересует имя вашего поклонника.

— Ну… господин Эйтингтон.

— Адрес?

— Он живет в Берлине, — кокетливо потупилась Плевицкая. — Так что между нами, сами понимаете, ничего не могло быть, кроме искусства… моего искусства…

Рош неожиданно спросил:

— А какой талант этот господин ценил у вашего мужа?

— Что? — опешила Плевицкая. И опустила ресницы: — Я вас не понимаю.

— Ежемесячно в течение тех же шести лет ту же самую сумму клал на свой счет в банке и ваш супруг, господин Скоблин. Вот я и спрашиваю, какие поклонники и каких талантов…

Плевицкая разрыдалась.

— Я ничего не знаю! — выкрикивала она сквозь слезы. — Мой муж сам вел свои денежные дела! Я ничего не… А-ах! У вас есть нюхательная соль? Потому что, предупреждаю, я…

— А его записную книжку вы вели вдвоем? — оборвал Рош, бросая на стол маленькую записную книжечку. — Узнаете? Она была найдена при обыске в вашем доме… Кому она принадлежит? Отвечайте!

Он кричал, багровый, жутко чужой, равнодушный ко всему, кроме своей работы и своего города, в котором ему приходилось терпеть это русское безобразие, — он кричал, откровенно довольный тем, что может позволить себе разинуть пасть пошире, показать железные зубы справа и слева, слева — верхний, справа — нижний, и орать на знаменитую Плевицкую…

— Я… ах… — Плевицкая захлебнулась слезами, снова высморкалась в микроскопический, насквозь мокрый платочек и совершенно спокойным трезвым голосом сказала: — Это книжка моего мужа.

— А, — сказал Рош, сразу перестав орать. — Так бы и говорили. А вот тут вашей рукой написано, видите? «Донесения Центру направлять через Женеву, шифр — Евангелие от Иоанна, глава 11. При химическом способе: двухпроцентный раствор серной кислоты, проявлять утюгом». Это что, рецепт пасхального кулича по русскому обычаю?

— Вы издеваетесь над святым… над религией… это низко! — прошептала Плевицкая, рыдая.

Рош смотрел на нее в упор, прикрыв книжку ладонью.

— Какому Центру предназначались «донесения»? И что это были за донесения? Отвечать! Отвечать! — Он ударил кулаком по столу. Плевицкая дважды подпрыгнула на табурете.

— Вы мне не верите! — плаксиво закричала она. — Я не так низко пала, как вы думаете!.. Пусть Бог меня накажет, если я лгу!

Сквозь засиженное летними мухами стекло книжного шкафа на Плевицкую ехидно смотрела Марлен Дитрих в приподнятой юбке, являющей миру подвязки ее чулок. Мосластые ноги молодой киноактрисы назойливо притягивали взор. Мятая вырезка из журнала распласталась по стеклу, прилепленная медицинским пластырем.

— Насчет Бога — не знаю, — сказал Рош, — а вот суду этих улик будет вполне достаточно. — Он повысил голос, вызывая сержанта: — Уведите ее!

Плевицкая отпрянула, забилась в угол.

— Я не хочу! Не трогайте меня! — рыдала она, отбиваясь. — Я не хочу сидеть в тюрьме!..

Исполнительный сержант поднял ее и утащил. Крики Надежды Васильевны затихли. Рош обреченно посмотрел на закрывшуюся за нею дверь.

Глава восемнадцатая

Первое время после возвращения из Москвы Вера тихо жила на квартире своего отца. Ничем не занималась, ни с кем не встречалась. Ей было невыносимо горько. Она пыталась представить себе, как он умирал здесь, один, всеми преданный и брошенный. Гучков, «тот самый». Похожий на те карикатуры, что рисовали на него в газетах. Каждый раз, когда она вспоминала, как посмеивалась над ним за это, на глаза у нее наворачивались слезы.

Никто не видел, как она плачет. Оно и к лучшему. В минуты настоящего горя Вера предпочитала замыкаться в себе, ни с кем не встречаться. Она не верила в разделенное горе. Напротив, ей казалось, что, рассказав кому-то о своей беде, она только умножала несчастья.

Отец. И еще — Роберт Трайл. Такие разные. Они никогда бы не понравились друг другу, человек лучшего прошлого и человек лучшего будущего. Никогда бы не сошлись. Настоящее отнеслось к ним с одинаковой мерой жестокости и расправилось с обоими.

Она так много плакала в эти дни, что слезы стали как будто естественным ее состоянием. И когда в конце месяца неожиданно позвонил Дуглас, Вера восприняла это как избавление.

Он назначил ей встречу в кафе. В том самом, где иногда она встречалась со Святополк-Мирским. Еще одна изощренная форма жестокости. А может быть, Дуглас просто не знал об этом.

Вера старалась не думать о Дмитрии. Она не умела молиться. То есть когда-то в детстве наверняка умела, дети всегда умеют разговаривать с ангелами и Богом, но потом это умение забывается. В русскую церковь ходить было невыносимо. Там все время служили панихиды по разным убиенным белогвардейцам, едва ли не с перечислением всех их орденов и воинских заслуг, долго и нудно возглашали многолетие различным кандидатам на русский престол. И Вера чувствовала себя беспризорником. Ей не к кому было пойти со своей печалью.

В конце концов она нашла свой способ: по-детски, перед сном, бормотала: «И еще, добрый Боженька, помоги Мите, если у тебя получится». Но в душе, особенно проснувшись поутру и вспоминая, как засыпала накануне, Вера всегда знала, что молитва эта лишена смысла: Вера ни во что не верила.

Дуглас возник из пустоты. Просто вдруг взял и уселся за тот же столик, где ожидала Вера. Она не заметила, откуда он появился.

Дуглас небрежно произнес:

— Вам привет от Этьена.

— «Этьен» в конце, — пробормотала Вера. — Все правильно, Жорж. Благодарю вас. То есть передайте ему, что я всегда рада его видеть, Жорж.

Он поморщился.

— Когда вы перестанете кривляться?

— Никогда.

— Прошу вас внимательно отнестись к новому заданию.

— Я само внимание, — сказала Вера.

Каким тусклым сделался мир! Париж поблек, выцвел, как фотография, все лето пролежавшая на подоконнике. Город, где не стало ни Дмитрия Святополк-Мирского, ни отца. По слухам, и Эфрон куда-то подевался. Марина больше не проводит поэтических вечеров. В газетах пишут что-то мутное об исчезновении генерала Миллера, об участии в этом скандальном деле певицы Плевицкой… (Ну мыслимое ли дело? Ай да Надежда Васильевна!) Но все это было тускло, ненужно.

Вера опустила глаза и увидела, что на столике перед ней лежит длинный конверт.

— Что это? — спросила она.

— Деньги, — равнодушно ответил Дуглас. — Десять тысяч франков.

— Это мне? — деланно обрадовалась она. — Что купить? Может, сережки? Я вчера видела прехорошенькие…

— Нет, эти деньги вы должны отправить почтовым чеком. Вот по этому адресу.

Дуглас аккуратно положил бумажку с четко написанным адресом.

Вера взяла листок, поднесла к глазам. Лицо у нее вытянулось.

— Но ведь это же… мать некоего Ролана Аббиата!

Дуглас с удовольствием следил за ней. Итак, несмотря на все свое «затворничество» и «мрачное настроение» (как она сама сообщила по телефону), Вера Гучкова продолжает следить за новостями. Имя Ролана Аббиата было во всех газетах. Его подозревали в убийстве Рейсса.

— Да, — спокойно подтвердил Дуглас. — Именно так. Мать Ролана Аббиата.

— Безумие! — сказала Вера. — Для чего посылать ей деньги? Полиция наверняка следит за нею.

— Да о чем вы говорите! — отмахнулся Дуглас с деланной небрежностью. — Об этом убийстве давно уже забыли. Парижская полиция занята Миллером. Отправляйте деньги и ни о чем не заботьтесь.

Гучкову необходимо было услать из Парижа. Сама она ни за что бы не уехала, ее упрямство общеизвестно. Давать ей какое-то новое поручение было признано делом бессмысленным: наверняка испортит. А в свете последних событий, когда в «Союзе возвращения» был произведен обыск и десятки агентов находились на грани провала, Вера Гучкова вполне могла быть задержана по серьезному подозрению. Кто знает, какая новая идея взбредет ей на ум? Она ведь может начать откровенничать в полиции. Особенно если сочтет, что подобные откровения по-новому щекочут ее нервы.

— Какое ужасное задание! — сказала Вера, проведя кончиками холеных пальцев по конверту. — Ну что за глупость, в конце концов!

— Вы критикуете решение Центра? — холодно осведомился Дуглас.

— Нет, не критикую… хотя решение Центра совершенно идиотское. Почему это должна делать именно я? Отправку денег, я имею в виду… У меня кошмарно заметная внешность. Если что-то случится — любой почтовый служащий меня сразу вспомнит.

— Ничего не случится, — сказал Дуглас, глядя на нее с отвращением. «Действительно, внешность запоминающаяся, — подумал он. — И вот вопрос: почему эта красивая женщина так меня бесит? Мне ничего, кажется, так не хотелось бы, как взять связку розог, задрать на ней юбочку и всыпать по первое число… Возможно, это желание — форма сексуального влечения. Возможно. Но услышать, как она визжит и хнычет, было бы приятно…»

Вера смотрела на него кисло, нимало не подозревая об этих мыслях. Лицо Дугласа по-прежнему оставалось скучным, взгляд — за семью печатями. Что называется, не сработались.

— Ничего с вами не случится, — раздраженно повторил Дуглас. — На всякий случай укажите в почтовом переводе чужой обратный адрес.

— Вот объясните, — Вера подалась к нему, — зачем весь этот риск? Между прочим, я должна скоро приступить к выполнению ответственного задания. Вам известно, что в Москве перед отъездом я получила весьма ответственное задание? Или вас не поставили в известность? Не удивлюсь!

Последнюю колкость Дуглас пропустил мимо ушей.

Вера сказала:

— Поручите почтовый перевод кому-нибудь другому.

Дуглас ответил ледяным тоном:

— Из-за убийства Рейсса и бегства Кривицкого у нас сейчас здесь практически не осталось людей. — Он посмотрел на Веру в упор и прошептал: — Подонки. Везде подонки. Вам ясно?

Она кивнула, чуть растерянно.

Дуглас вздохнул:

— И перестаньте наконец обсуждать приказы. Подобное обыкновение ничем добрым для вас не закончится. Вы меня поняли, правда?

— С нетерпением буду ждать нашей следующей встречи, Жорж, — произнесла Вера, вставая. — Жорж в конце. Как всегда. Правда?

* * *

Болевич знал о происходящем гораздо больше, чем Вера. Во всяком случае, достаточно, чтобы понимать: скоро агентурная работа в Париже будет свернута, и агентам — кому легально, а кому и нелегально — придется перебираться в другие города. У него не было сомнений в том, что теперь они с Верой увидятся очень нескоро. Если вообще когда-либо увидятся.

Поэтому он отбросил колебания и попросту явился к ней на квартиру. Так, словно ничего между ними не стояло: ни его отъезд в Бретань, к Цветаевой (на самом деле — к Эфрону, но Вера об этом не знала), ни потерянный ребенок, ни работа в паре с Кондратьевым, ни даже сам нарком Ежов.

Все с начала, с чистого листа.

Из таких крохотных, оборванных листков и состоял весь их роман. Крошечная стопочка дней — не наберется даже на повесть, по большому счету.

Увидев Болевича у себя на пороге, Вера поначалу обомлела.

— Ты?! Как тебя угораздило прийти, Болевич?

— Не закрывай дверь, Вера, — попросил он. — Я войду. Поговорим немного, потом, если ты захочешь, я сразу оставлю тебя.

— Нет уж! — заявила она, хватая его за руку и втаскивая в квартиру. — Ты уже оставлял меня. И раз, и другой. Сколько можно? Болевич, я больше так не могу!

— Я тоже, — пробормотал он, жмурясь.

Когда он открыл глаза, то увидел, что Вера быстро, деловито срывает с себя блузку.

— Ты что? — удивился он.

Она приостановилась.

— А ты что? Сколько у нас времени? Час? Полтора? Когда ты отправишься на очередное задание, а меня втравят в очередную глупость?

— Я не знаю, сколько у нас времени, — пробормотал он.

Она прищурилась.

— Да? Всегда знаешь, а сегодня — нет?

— Сегодня — нет, Вера. Все может измениться в любое мгновение…

Он схватил ее, наполовину обнаженную, за талию, привлек к себе, прижался лицом к душистой коже.

Когда его ладонь скользнула по ее спине, она поняла, насколько изголодалась по его прикосновениям.

— Ни секундочки не уступим, — прошептала она.

Им было отпущено более двух часов.

Ближе к вечеру в дверь позвонили. Болевич, блаженно дремавший у ее локтя, приподнялся, насторожился.

— Кто это может быть?

— Понятия не имею…

Ее лицо белело в полумраке. Вера встала, набросила халат, босиком прошла к двери. Болевич, одеваясь, слышал, как она разговаривает с пришедшими. Это была полиция. Ее вызывали для допроса в комиссариат.

* * *

Рош смотрел на молодую женщину, которая сидела перед ним на табурете и курила с независимым видом. Она не нравилась ему. Она не была аристократкой, как некоторые из русских. Больше всего она походила на содержанку. Содержанки бывают на удивление надменны, даже жуть берет. И в то же время сквозь эту надменность сквозит доступность — за определенную сумму, разумеется. Некоторых подобное сочетание волнует, у Роша же оно вызывало раздражение.

— Посмотрите на этот листок, мадам, — он положил на стол белый квадратик бумаги, развернул надписью к женщине.

Вера мельком глянула, пожала плечами.

— Что это?

— Бланк почтового перевода.

— А, да. Очень увлекательно.

— Это ваш почерк?

Вера прищурилась, наклонилась пониже. Попутно поискала пепельницу и положила в нее окурок.

— Да, это мой почерк, — сказала она наконец. — Ради подобного сногсшибательного признания нужно было вытаскивать меня из постели? Вы разрушили мою личную жизнь!

— Итак, вы признаете, что почерк на бланке — ваш, — заключил Рош и сделал запись у себя.

— Да, признаю. Почерк мой.

— Может быть, вы заодно объясните нам, почему, отправляя этот перевод, вы указали не свой обратный адрес и чужую фамилию?

Рош хмуро смотрел на женщину. Ее самоуверенность начинала выводить его из себя. И дело было не в том даже, что она наверняка как-то замешана в убийстве Рейсса; ему доводилось наблюдать и таких преступников, которые вызывали уважение и даже сочувствие. Но только не эта красотка. Она выйдет сухой из воды и уверена в этом. Самый неприятный тип преступника. Хуже всего, что прищучить ее, по всей видимости, так и не удастся. Ну что ж, по крайней мере, он выжмет из нее все, что получится.

— Мадам, объясните, почему вы указали чужую фамилию, — устало повторил Рош.

Она вызывающе пожала плечами.

— А что, во Франции запрещено указывать чужой обратный адрес на почтовых переводах?

— Нет, не запрещено.

— Тогда в чем дело? Я нарушила закон?

— Мадам, этот перевод отправлен вами матери человека, подозреваемого в убийстве, — терпеливо объяснил Рош. — Поэтому он вызвал наше пристальное внимание. Нам важно уточнить все подробности, понимаете?

— А, — сказала Вера. — Конечно понимаю. Но, простите, я не вполне… какое убийство? И при чем тут мать?

— Убийство в Швейцарии некоего господина Рейсса, — сообщил Рош. Ей не удастся сбить его. Он даже голоса не повысит. Будет терпелив, как могильщик.

— В Швейцарии? — Вера недоумевала все больше и больше.

Рош наклонился к ней через стол.

— Вы хотите сказать, что впервые услышали о событии, о котором уже второй месяц пишут все газеты?

— Ну, я редко читаю газеты, и… — Она отмахнулась. — Скажите вкратце, тогда я, может быть, вспомню.

— В Швейцарии агенты НКВД убили своего бывшего товарища, Игнатия Рейсса. Он жил под именем чешского коммерсанта…

— А, да. Припоминаю. — Вера заложила ногу на ногу. — Я действительно листала в парикмахерской какую-то газету, и там говорилось…

— В таком случае, — перебил Рош, — вы должны были читать и о том, что среди подозреваемых — некий Ролан Аббиат. Его матери вы и послали перевод на десять тысяч франков.

— Вот оно что! — Вера в восторге хлопнула ладонью по столу едва не попав по руке комиссара. — Ах, вот оно что! Теперь-то я понимаю, почему мне показалась знакомой фамилия этой мадам Аббиат! Значит, мне она попадалась в газетах? Ну надо же!

— Вы утверждаете, — медленно произнес Рош, — что отправили десять тысяч франков совершенно незнакомому человеку?

— Именно! — подтвердила Вера охотно и даже весело.

— А вам это не кажется странным? — осведомился Рош. — Нет, я вас не подозреваю в убийстве, мадам, я просто хочу разобраться в некоторых деталях… Понимаете? Вы посылаете крупную сумму денег неизвестно кому. Так?

Вера кивнула, как усердная школьница.

— Так.

— А этот неизвестно кто — вы следите за моей мыслью? — оказывается матерью убийцы, которого второй месяц разыскивает полиция.

— Случайность? — предположила Вера.

— И при этом вы указываете чужой обратный адрес и не свою фамилию! Согласитесь, все в совокупности наводит на некую мысль.

— Да? — произнесла Вера, снова закуривая. — А на какую?

Рош сделал грозное лицо. Его вполне устраивала предложенная Верой игра в «учителя» и «школьницу». Пожалуйста! Так даже проще. Кривляться эта мадам может сколько угодно, лишь бы отвечала на вопросы.

— Вот на какую, — сказал Рош. — А не имеете ли вы отношения к данному убийству?

Вера вдруг сделалась исключительно деловитой.

— Значит, так, записывайте, — сказала она. — Даю показания. Этот перевод меня попросил отправить некий Шварценберг. Он представился как однополчанин моего погибшего в Испании мужа. Моего мужа звали Роберт Трайл, и он погиб в Испании, можете проверить… Уже проверили? — Она хмыкнула. — Находясь во Франции проездом и плохо зная французский, господин Шварценберг попросил меня послать деньги, собранные бойцами-интербригадовцами, матери их погибшего товарища. Адрес и фамилию своей портнихи я указала на тот случай, если бы перевод вернулся, не дойдя до адресата, а меня уже не было бы в Париже. На днях я обследовалась в клинике. Можете проверить… Мне рекомендовано провести зимние месяцы на юге.

Она встала, продемонстрировав элегантный костюм и изящную фигуру. Рош смотрел на нее без всякого восхищения.

— У вас имеются еще какие-либо вопросы? — осведомилась Вера.

— Подождите в приемной, — неприятным голосом ответил Рош.

Вера пожала плечами, процокала в приемную, там уселась и вызывающе положила ногу на ногу. Секретарша никак не оценила этого демарша. Она продолжала что-то исступленно печатать на дребезжащей машинке. Рош куда-то звонил, Вера слышала его бубнящий голос. Она не слишком беспокоилась. У нее было железное алиби и к тому же — английское подданство.

Она не вполне еще понимала, чем закончатся ее игры с французской полицией. Рош, в бешенстве оттого, что рыбке предстоит выйти сухой из воды, позаботился хотя бы о том, чтобы она больше не мозолила ему глаза здесь, в Париже. Пусть ею отныне занимаются английские коллеги.

Вера ушла из комиссариата с постановлением о высылке из Франции в течение двадцати четырех часов.

Времени, как и предрекал Болевич, у них почти не было.

Прямо из комиссариата Вера отправилась в знакомую ей гостиницу, где, как она знала, у Болевича всегда был номер. Портье узнал женщину, спросившую мосье Болевича. Она приходила уже как-то раз. Портье никогда не забывал подобных женщин, это могло ему очень пригодиться: иногда — при общении с полицией, но чаще — при установлении добрых (и взаимовыгодных) отношений с клиентами.

Вера же его, разумеется, не узнала. Еще одна сторона работы портье: быть незаметным.

Она вошла, и вместе с ней ворвался холодный осенний воздух. «Э, — подумал портье, узнав женщину и оценив ее настроение, — вот и беда пожаловала… Пожалуй, эта красавица заплатит, и немало. Что-то не заладилась у нее жизнь».

Он углубился в книгу записей клиентов и принялся изучать какие-то каракули.

Вера несколько раз нетерпеливо прошлась по холлу. Ей было неуютно здесь, зябко, и к тому же она чувствовала, что на нее смотрят. Вера решила поскорей оборвать это неприятное состояние. Она быстро подошла к портье и тронула звонок ладонью.

Он поднял лицо, весьма удивленный неожиданным появлением дамы.

— Слушаю вас.

— У вас снимает комнату мосье Болевич, — сказала Вера тоном, не позволяющим сделать недоуменное лицо и начать в задумчивости жевать губами: «Болевич? Болевич? Не припоминаю…» — Вот вам десять франков, пожалуйста, позовите его сюда… или позвольте пройти к нему. Какой у него номер?

— Мосье Болевича сейчас нет на месте, — сказал портье, взяв деньги.

— Как вы смеете лгать! — вспыхнула Вера.

— Я не лгу, к несчастью. — Он развел руками. — Вот запись, его номер — двадцать семь. Можете подняться и проверить. Он ушел полчаса назад.

— Я проверю, — угрожающе произнесла Вера, проходя к лестнице.

Она вернулась минут пятнадцать спустя, такая обескураженная, что портье едва не пожалел ее.

— Присядьте и подождите, — предложил он. — Иногда мосье Болевич быстро возвращается.

Вера уселась в кресло, обхватила пальцами острое колено, обтянутое чулком. Часы над стойкой тикали почти невыносимо. Время уходило. С тех пор как Вера занялась агентурной работой, она постоянно видела циферблат. Круглое мурло времени маячило у нее перед глазами, и стрелки ползли с цифры на цифру. Время уходило, по большей части впустую. Прежде она тоже транжирила время, но делала это как-то легко, с удовольствием, без всяких сожалений. А теперь она готова была вцепиться зубами в каждую утекающую минуту.

Наконец она встала, снова приблизилась к стойке. Портье поднял голову.

— Да, мадам?

— Я больше не могу ждать. Передайте ему, что я приходила…

— Мадам, я не могу вмешиваться в личную жизнь клиентов, — сказал портье. — Вот вам перо, бумага. Сообщите ему сами все, что сочтете нужным. Я передам.

Вера написала несколько строк, сложила листок вчетверо. Добавила еще десять франков. И, не сказав больше ни слова, вышла из гостиницы.

Ее окружала пустота.

* * *

«Любимый, — читал Болевич на ходу, по дороге из гостиницы к дому, где жила Вера, — я приходила проститься. Я уезжаю из Франции. Теперь уже навсегда. Прощай».

Он скомкал письмо и бросил его — сам не зная, почти на том же самом месте, где когда-то швырнула его записку Вера, убегая из той же самой гостиницы. Город подхватил бумажку, потащил по мостовой. Еще один клочок привычного городского мусора, еще один обрывок несостоявшейся встречи. Париж был полон ими. Здесь каждый осенний лист мог превратиться в подобное письмо…

Когда Болевич выскочил из такси и очутился на перроне, поезд уже тронулся. Десятки, сотни мелькающих лиц. Болевич бежал за поездом, пытаясь заглядывать в окна вагонов, но везде видел одно и то же: туповатые и радостные лица, улыбки, любопытствующие глаза, кто-то жевал, кто-то уже уткнулся в газету… Десятки и сотни бесполезных лиц.

Поезд набирал ход. Болевич остановился на краю перрона. Последний вагон, раскачиваясь и грохоча, проскочил стрелку. Паровоз торжествующе взвыл, выпустил облако дыма. Сердце Болевича сильно колотилось — от волнения, от бега. Горло перехватило. Знала ли она, что он здесь? Видела ли его на перроне? О чем она думала, когда уходила из гостиницы, оставив ему коротенькую записку?

Вера, Вера.

Сколько лет пройдет, прежде чем они увидятся снова? Сколько кошкиных жизней им придется разменять для того, чтобы их пути опять пересеклись в этом странном мире? Он смотрел на рельсы, уходящие во все стороны, рельсы, иссекающие уставшую плоть земли, и пытался угадать: где та единственная стрелка, что позволит им соединиться.

Минуло почти полвека, прежде чем это случилось.

Глава девятнадцатая

Инспекторы Сюртэ Насиональ произвели тщательный обыск в помещении «Союза друзей Советской Родины» (бывшего «Союза возвращения…»). Предъявив ордер, инспекторы опросили всех находившихся в помещении, пересмотрели все книги и печатные издания и произвели выемку всех бумаг и документов. Как нам сообщили в осведомленных кругах, обыск в «Союзе друзей Советской Родины» связан с дознанием по делу об убийстве Игнатия Рейсса.

Означенное громкое убийство, как и похищение генерала Миллера, в чем нет сомнений, совершено агентами ГПУ по указке Москвы. Отправка добровольцев в Испанию, этих обездоленных, которым агенты ГПУ обещают лучшую участь после их деятельности в интербригадах, также свидетельствует о том, что «Союз друзей Советской Родины» занимается не только культурной поддержкой своих членов.

Где С. Я. Эфрон? Дабы проверить слух о том, что он якобы покинул Францию, притом не один, а с женой, известной писательницей М. И. Цветаевой, корреспондент «Последних новостей» посетил г-жу Цветаеву-Эфрон. Она сообщила следующее:

«Дней двенадцать тому назад мой муж, экстренно собравшись, покинул нашу квартиру, сказав мне, что уезжает в Испанию. С тех пор никаких известий о нем я не имею. Его советские симпатии известны мне, конечно, так же хорошо, как и всем, кто с мужем встречался. Его близкое участие во всем, что касалось испанских дел, мне также было известно. Занимался ли он еще какой-либо политической деятельностью и какой именно — я не знаю.

Двадцать второго октября, около семи часов утра, ко мне явились четыре инспектора полиции и произвели продолжительный обыск, захватив в комнате мужа его бумаги и личную переписку.

Начиная с двенадцатого августа муж находился со мной на отдыхе в Верхней Савойе, откуда ни разу не отлучался. Двенадцатого сентября он вернулся в Париж. Вообще же мой муж, — добавила писательница, — время от времени уезжал на несколько дней, но никогда мне не говорил, куда и зачем он едет. Со своей стороны, я не требовала у него объяснений. Вернее, когда я спрашивала, он просто отвечал, что едет по делам. Поэтому я не могу сказать вам, где он бывал».

Похищение генерала Миллера и обыск в «Союзе друзей Советской Родины» не оставляет сомнений: данный «Союз», руководимый бывшим евразийцем С. Я. Эфроном, совершенно причастен к последним скандальным событиям. Нет никаких сомнений в том, что Сергей Эфрон по поручению ГПУ принимал участие в мерах по ликвидации нежелательных элементов в эмиграции.

Его жена, известная поэтесса М. И. Цветаева, в прошлом правых убеждений, ныне совершенно очевидно изменила им, поскольку об откровенном большевизме своего мужа знала прекрасно. После отъезда их старшей дочери в СССР Эфрон уже ни от кого не скрывал, что до конца будет служить большевикам.

Всю свою жизнь Эфрон отличался врожденным отсутствием чувства морали. Он — отвратительное, темное насекомое, темный делец, способный на все, исходивший уже в заключение из величия и непобедимости Сталина. Злобный заморыш, Эфрон, как и все левое крыло евразийцев, перешел на советские рельсы в результате обостренного фактопоклонства.

* * *

Марина смотрела, как Сергей бросает вещи в чемодан. Маленький чемодан из клеенного картона. Сергей часто брал его с собой. Пара рубашек, мелочи мужского обихода, зубная щетка, какая-то истрепанная книжка без обложки.

Марина молча курила. Не произносила ни слова. Раз или два пыталась увидеть происходящее со стороны, так, как оно есть. Маленькая грязноватая комнатка, из которой, как ни убивайся, не вывести грязь просто в силу изначальной обветшалости всех находящихся здесь предметов. Маленький чемоданчик, убогий скарб. Мужчина и женщина. Мальчик, выставленный из комнаты, чтобы не мешал, обиженно топочет под дверью, подслушивает разговор мамы и папы. Дверь, выкрашенная коричневой краской. Отвратительный вид за окном — еще один соглядатай.

Марина погасила папиросу. Нет, не получается увидеть со стороны. Не получается превратить все в мелочь, в обыденность. Голос Судьбы звучал все громче, заглушая любой довод рассудка.

Может быть, это началось тогда, в Праге, когда у Марины был сумасшедший роман с Болевичем. От той страсти остались не только стихи. Стихи — детям, внукам, наслаждение ценителям, утешение расстающимся любовникам и, наверное, кое-какие деньги наследникам… А Марине с Сергеем в наследство — незаживающая рана.

Да, наверное, тогда все и началось. Он захотел оторваться от нее, побыть без нее, понять, что без нее не погибнет. Что кое-что собой представляет — без нее. Что он — не просто «муж госпожи Цветаевой».

Тогда? Или раньше? Или это было всегда?

Она знала и другое: что бы ни случилось, как бы все ни складывалось, их связь уже неразрывна. Неважно, что сам Сергей думает о своем отъезде. Они почти не разговаривали в последние годы. Марина знала, что он едет на смерть. Знала также, что поедет за ним на смерть и сама. Иначе просто невозможно.

Посторонним людям она говорила, что вынуждена будет последовать за Сережей в Россию просто потому, что одна с ребенком в Париже пропадет. Чушь! Не пропадет, не пропала бы… Просто ее судьба, ее обязанность — пропасть в России, рядом с Эфроном.

Да, это он зависел от нее, от ее заработков, от перепадов ее настроений, от американских горок ее страстей. Но именно она таскалась за ним по всей Европе, из страны в страну, «как собака».

Ей оставался последний путь. Она смотрела, как он складывает вещи, и физически, въяве ощущала, как ступила на последнюю, смертную дорогу.

Он вдруг оторвался от своего занятия, нарушил сосредоточенное молчание:

— Мариночка, я должен ехать, голубчик.

Слезы ручьем потекли по ее лицу.

Сухим, спокойным тоном, в контраст слезам, она произнесла:

— Тебя арестуют?

— Меня выдадут швейцарской полиции, поэтому я обязан вернуться в Россию…

— А о том, что ждет тебя в России, ты не думал?

— Марина. — Он выпрямился. — В России — Аля. Что бы там меня ни ждало, я обязан вернуться.

Они молча смотрели друг на друга, разделенные крошечным чемоданчиком.

— Я приеду к тебе, — сказала она.

Он улыбнулся.

— Конечно приедешь!

— Как ты поедешь?

— Меня ждет машина. Меня довезут до Гавра, а там я сяду на советский пароход «Мария Ульянова».

Марина сказала:

— Мы тебя проводим до Гавра.

— Марина, путь неблизкий… и ты уверена?

— Да, — сказала она, наклонившись и поцеловав его глаза, — я совершенно уверена, Сережа. Абсолютно уверена. До Гавра я буду с тобой. Мы с Муром оба будем с тобой.

Он обхватил ее обеими руками, прижал к себе, зарылся лицом в ее волосы и поразился тому, как она постарела. К ее лицу он привык. Он видел это лицо, искаженное гримасой усталости и недовольства, каждый день. Он видел сквозь эти гримасы — ту юную круглолицую девушку, которая бродила с ним по коктебельскому пляжу, собирала камушки. А сейчас он совсем близко рассмотрел ее волосы. Старость таилась в них. Волосы были старенькие, изношенные. Не волосы, а ветошка. Марина гордилась ими:

Золото моих волос

Тихо переходит в седость…

Да. Это произошло совсем тихо, без громов и молний.

Случилось то, о чем они так беспечно мечтали в те далекие годы: юноша и девушка прожили свой век и состарились вместе.

* * *

— Госпожа Цветаева, я пригласил вас для беседы, так как нам стало известно о вашем намерении покинуть Францию.

Марина смотрела на комиссара Роша. Курила. Отчаянно много, не обращая внимания на количество. Эта женщина нравилась Рошу больше, чем Вера. Странно, потому что Марина была женой откровенного врага. Она не притворялась, ничего не скрывала — а если и скрывала, то как-то исключительно интеллигентно, мягко, без вызывающей наглости.

— Да, я намерена покинуть Францию, — подтвердила Марина.

— Перед тем как разрешить вам выезд, — сказал Рош, — я хочу просить вас о любезности. Расскажите о вашем муже.

— Что именно в моем муже вызвало ваш интерес?

— Убийство Игнатия Рейсса, — сказал Рош прямо.

Дама, сидевшая перед ним, конечно, сильный человек, но вот такие-то и склонны вдруг падать в обморок или, того хуже, с синими губами задыхаться в сердечном приступе. Только что все нормально, курит и говорит, а потом — хлоп… и разбирайтесь сами.

С Цветаевой следовало говорить прямо и поменьше ее мучить.

Цветаева, кажется, совершенно не оценила такого подхода. Ее светлые глаза наполнились мучением.

— Я уже говорила какому-то корреспонденту и повторяю снова: к убийству Рейсса мой муж никакого отношения иметь не может. Я в этом уверена. Кроме того, в эти дни он находился в Париже.

— Но вы допускаете возможность непрямого участия в преступлении? — спросил Рош. — Он ведь мог, находясь в Париже, руководить операцией…

— Мой муж — глубоко порядочный человек, — оборвала Марина. — Самый благородный, самый человечный из людей… Если он, возможно, и оказался причастен к чему-то, то лишь из-за своей исключительной доверчивости. Я допускаю, что его доверие могло быть обмануто.

— Допускаете… хорошо, — бормотнул Рош. И глянул на нее испытующе. Нет, держится пока неплохо. — Теперь о вас, госпожа Цветаева. Очертите, пожалуйста, круг ваших политических симпатий. Насколько я знаю, они различаются с симпатиями вашего мужа.

— Я? — Марина выпрямилась. Сухие прямые плечи, как у мальчика. Совершенно не привлекательна. Глаза тусклые, цвета бутылочного стекла. — Я никаких «дел», как вы выражаетесь, никогда не делала. И не только по полнейшей неспособности, но и из глубочайшего отвращения к политике, которую всю, за редчайшими исключениями, считаю грязью.

Выпалив это, она замолчала. Рош помог ей прикурить. Папироса привычно лежала на желтом сгибе пальца.

— Вам известно об активной работе вашего мужа в «Союзе возвращения на Родину»?

— Разве деятельность, связанная с оказанием помощи соотечественникам, пожелавшим вернуться на родину, является предосудительной? — парировала Цветаева. — Впрочем, я в этом «Союзе» не состояла и о масштабах его работы судить не берусь.

— В результате обыска, — сказал Рош, заранее жалея Марину, — было установлено, что под видом культурной организации действовала разветвленная сеть агентов НКВД, участвовавших в убийстве Рейсса и похищении генерала Миллера.

У Роша было такое ощущение, словно в мозгу, в том участке сознания, который отвечает за проведение всех этих допросов, натерта огромная кровоточащая мозоль. Прикосновение к этой мозоли доставляло ему страдание. Ему осточертело задавать одни и те же вопросы, повторять одни и те же имена: Игнатий Рейсс, генерал Миллер. Слышать в ответ одну и ту же ложь. Он посмотрел на Марину и вдруг понял, что она испытывает то же самое.

— Я повторяю, — медленно произнесла Марина, — мой муж, Сергей Эфрон, мог действительно оказаться причастным к чему-либо. Но — исключительно вследствие своей доверчивости. Вы записали это, комиссар?

Рош помолчал, затем произнес:

— Давайте вернемся к внезапному отъезду вашего мужа, госпожа Цветаева. Вы утверждаете, что видели его в последний раз в тот день, когда он заехал домой забрать вещи?

— Да.

— Он сказал вам, чем вызван его столь внезапный отъезд?

— Делами. Я никогда не выспрашиваю подробностей.

— Почему?

Марина потушила окурок, сразу взяла новую папиросу из мятой пачки. Рош опять поднес для нее спичку.

— Потому, — медленно произнесла она, — что мы с мужем живем совершенно разными жизнями. Когда-то я дала ему понять, что это так. Он все выдержал и ни в чем меня не упрекнул. Одному Богу известно, чего ему это стоило. Теперь мой черед. Я не задаю ему вопросов. Вам понятно то, что я сказала, или вы потребуете более подробных объяснений?

— Нет, — сказал Рош. — Все предельно ясно. — Он видел, что она совершенно измучена, но отпустить ее не хотел. Стоит чуть-чуть надавить, дожать, и она проговорится. Если, конечно, что-то знает. А ведь может так статься, что и ничего не знает.

— Он сказал, что едет в Испанию, — заговорила Марина.

— По каким делам?

— Господи, по делам! В Испании идет война! — вырвалось у Марины. — Неужели вам этого недостаточно? Он уехал сражаться с фашистами! Слушайте…

И вдруг, к величайшему изумлению Роша, она начала читать стихи. Она читала по-русски, а потом в собственном переводе — по-французски. Он слушал, потрясенный. Он никогда не слышал ничего подобного.

Переводы Цветаевой на французский звучали совершенно чуждо французскому уху, поскольку она сохранила русскую метрику. Стихотворение казалось экзотическим, несмотря на то что все слова были в нем знакомые и произношение у Марины было чистое, парижское. Ритм, мелодия стиха производили впечатление какой-то инопланетной музыки.

Я с вызовом ношу его кольцо.

— Да, в Вечности — жена, не на бумаге! —

Его чрезмерно узкое лицо

Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,

Мучительно-великолепны брови.

В его лице трагически слились

Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей.

Его глаза — прекрасно-бесполезны! —

Под крыльями раскинутых бровей —

Две бездны.

В его лице я Рыцарству верна.

— Всем вам, кто жил и умирал без страху. —

Такие — в роковые времена —

Слагают стансы — и идут на плаху.

Когда ее тихий глуховатый голос смолк, Рош выдержал паузу и сказал:

— Ступайте, госпожа Цветаева. Вас проводят.

* * *

Чтобы приближающийся отъезд из Франции стал для Марины явью, ей потребовалось некое материальное, плотское воплощение замысла. И она стала хлопотать о пошиве для себя теплого пальто. Во Франции обычно не шьют теплых пальто из требуемого материала. А Марина хотела именно из плотной замши. Длинное, расширяющееся книзу с сильным запахом, с широким поясом, отворотами, карманами, непременно на подкладке. И категорически — не из драпа.

— Я протираю материю на боку кошелками. Которые ношу и буду носить — всегда.

Поэт, приговоренный жить в мире вещей. Марина примеряла на себя фартук с большими карманами как смертную робу. И в сорок первом в таком вот фартуке, знаке рабской принадлежности вещному ненавистному прокопченному миру тряпок и тазов с водой, Марина отыщет глазами подходящую потолочную балку и перекинет через нее веревку. Мир вещей победил. Собираясь в Россию и предчувствуя грядущие карманы и кошелки, Марина сознательно шла навстречу своему неизбежному поражению.

Глава двадцатая

Он пишет мне письма. А? Как вам такое понравится? Он исчез из моей жизни на десятки лет, и все это время я не имела о нем никаких известий. Жила в Англии и даже немного поучаствовала в войне с фашизмом. Самую малость. Гораздо меньше, чем Марлен Дитрих — та, с подвязками на мосластых ногах, что была прилеплена к стеклу у инспектора в кабинете.

Коммунизм моего мужа не помешал мне унаследовать его собственность. Разумеется, я не превратилась в ярую поборницу капитализма, вовсе нет.

Но мне совершенно не хотелось работать на заводе для того, чтобы иметь возможность покупать себе новые чулки.

Я потеряла из виду всех. И Дугласа, и Кривицкого, о котором одно время столько говорили, и Эфрона, и, разумеется, Болевича. Болевич интересовал меня больше всего, но он исчез. Он всегда умел исчезать бесследно. Даже при расставании, едва только отойдя от тебя, он мгновенно растворялся в толпе.

Говорят, самые завзятые пьяницы получаются из бывших трезвенников. Потому что трезвенники попросту не имеют навыка обращения с алкоголем — ну и сразу попадаются во все ловушки. В моем случае так оно и произошло. Я очень много пью. Иногда мне кажется, что мое вино таскает некто невидимый. Здесь, в Англии, их много живет, всяких призраков и разной нелюди. Крохотные человечки, с топотком бегающие по дому и ворующие всякие полезные вещицы.

И вот однажды они, против своего обыкновения, не украли нужную вещь, а напротив — подсунули мне совершенно бесполезную: письмо. Подозреваю, что это письмо было написано давным-давно и провалялось где-то. Должно быть, сперва украли, а после решили вернуть и посмотреть — что будет.

Письмо от него. Я сразу узнала почерк. И эта его старомодная манера обращаться: «Дорогая Вера!..»

«Дорогая Вера!..»

Он жив. Единственный из всех, кто жил тогда и действовал. Обитает в доме для престарелых под Парижем, живет под чужой фамилией. Под той, которую носил в Испании. И, судя по карточке, до сих пор красив. Ему девяносто лет. Мне поменьше, но тоже очень много. Теперь разница в возрасте между нами потеряла всякое значение. Она и раньше не слишком была важна, а теперь и вовсе стерлась. Окончательно. По-настоящему она имела какой-то смысл только в очень далекие годы, когда мне было пять, а ему — пятнадцать: но мы в те годы с ним определенно не встречались.

Я прочитала его письмо раз, наверное, сто. Мне хотелось вычитать между строк то, что не поддавалось ни проявке утюгом, ни химической обработке. Что он любил меня, что он сожалеет о том, как прошла наша жизнь — в разлуке, в одиночестве. Несколько убийственных свиданий, долгая тоска воспоминаний, а после — тоска по этой тоске, а под конец — просто ничего.

Нам была отпущена такая долгая жизнь! Мы могли провести ее вместе. Вот о чем я думала десятки лет в своем чудесном доме в Кембридже.

Я могла бы провести ее с Робертом, и вышло бы совсем неплохо.

Я могла провести ее с Болевичем, и это была бы сбывшаяся сказка. Я не верила словам Марины о невозможности любви: либо умереть, как Тристан и Изольда, либо перестать быть людьми вообще, как одряхлевшие Филемон и Бавкида — не мужчина с женщиной, а два неопределенного пола существа. Я и сейчас этим словам не верю. Существа, лишенные пола, существа, одряхлевшие до потери человеческого облика, — они все равно могут любить и быть счастливыми. Просто Марина знала, что уйдет из этой жизни раньше… Такие, как она, умеют предчувствовать смерть и несчастье. Только большинство — «предчувствует» и все, а она превратила это в поэзию.

Я выучила письмо наизусть. Повторяла его в трезвом состоянии, и в не очень трезвом, и совсем в нетрезвом. Может быть, смысл заключался в звуках. Марина говорила о смысле, который из словарного значения слова переводится в звуки.

…Я, как и прежде, убежден: идея Маркса и Ленина — это самая великая идея, рожденная человеческим разумом. Никакие изменения в России не могут поколебать мою веру в это. Я пронес ее через всю жизнь и умру коммунистом…

В конце концов я поняла, что между строк ничего нет. Зияющая пустота. Он сказал именно то, что думал. Если только, конечно, не выжил из ума.

Я решила написать ему, старому ослу. О человечках, укравших его письмо, а потом положивших мне на стол, — ни звука. Иначе он тоже начнет искать между строк, и мы потеряем драгоценное время. Поэтому я была лаконична, внятна и ласкова.

Мой дорогой, самый любимый! — так я ему написала. — Только что почтальон, — это чтобы он понимал, что я в своем уме, в отличие от него, — почтальон доставил мне твое политическое послание. Очевидно, это старческое. Ничто иное не объясняет твоего запоздалого коммунизма. Как иначе в конце двадцатого века оставаться коммунистом? Как ты, с твоим знанием жизни, можешь верить в чушь пятидесятилетней давности?

Это я, пожалуй, резко написала. Нужно было бы подробней объяснить, что именно я имею в виду. Мужчины склонны воспринимать все буквально, если только письмо не является шифровкой. А Болевич при всем своем коммунизме не будет прикладывать к листку бумаги горячий утюг, чтобы прочитать то, что я хотела ему сказать. И я сказала это прямым текстом:

То, чему мы отдали молодость, то, чему мы пожертвовали любовью, — химера. Все было ложью. Ни ты, ни я не сумели сделать того, что сделала Марина: она, по крайней мере, умерла за свою любовь, как и обещала. А мы, которым была отпущена долгая жизнь, не сумели даже прожить ее ради любви… Это и было преступлением.

Я приезжала в Москву в конце шестидесятых. Этакая английская леди, с сумочкой, руки в перчаточках. Вдова борца за свободу Испании.

Москва была другой. Не такой, как запомнилась по тридцатым. Не сверкающей, не чрезмерной, не белой и мощной. Она как будто сделалась меньше, уютней — и приятней. Я не хочу сказать, что Москва, подобно мне самой, постарела. Нет, она по-прежнему оставалась юной. Просто это была другая юность. Так дочь бывает похожа на мать — и в то же время разительно от нее отличается. Внучка — то же самое.

Вдруг Москва явила множество чудесных закоулков. Двориков, пощаженных войной. Садиков, улочек, забавных старинных домов. Где все это пряталось в тридцатые? Тогда проспекты громыхали, как полковые оркестры, а теперь те же самые проспекты приобретали камерное звучание. Едва ли не моцартовское. Скрипочки, чуть-чуть гобоя, иногда флейточка, но деликатно.

Юноши и девушки, потомки крестьян, непостижимым образом обрели аристократичность. Это, наверное, поразило больше всего. Стоило истребить дворянство как класс, чтобы уже во втором поколении вырастить новое дворянство. Советские офицеры, солдатские сыновья, держались ничуть не хуже поручиков и штабс-капитанов моей юности. Даже лучше, потому что те штабс-капитаны, которых я помню, бессильно пьянствовали в Париже и пели романсы с рифмой «погоны — вагоны». А эти воевали в армии победителей.

И девушки появились изысканные. С узкой талией, с тонкими руками, с наивной вытянутой шеей. Больше похожие на тургеневских барышень, чем сами тургеневские барышни в романах…

Они-то и заполняли улицы Москвы. Новое поколение. Они и сделали великого советского монстра уютным, любовно-приветливым, обжитым и нестрашным.

Просто прелесть что такое…

Я приехала, чтобы встретиться с Ариадной Эфрон. Аля осталась из всей семьи одна. После семнадцати лет лагерей и ссылок. Она была изумительно хороша: огромные светлые Сережины глаза, аккуратность облика. Подтянутая, с улыбкой. Это исходило от внутренней собранности. И элегантность — тоже, хотя внешне ничего особенного: ситцевое платье в невнятный цветочек, белые сандалии, девические носочки.

Со мной она была холодна. Я была ей неприятна. Может быть, из-за Болевича. Странно устроен человек. Але было неприятно помнить, что ее мать Болевич не любил, а меня — любил всю жизнь.

Мы ходили по какой-то аллее, бесконечно, взад-вперед. Во время рассказа Аля была лаконична и точна. Ее арестовали первой. Она ушла, не попрощавшись, бодрая и бравая. Только отмахнулась через плечо на оклик матери. Потом взяли Эфрона. Деликатный, в быту пугливый Эфрон на удивление хорошо держался. Во всяком случае, так я поняла из ее рассказа. Был несгибаем, никого не оговорил и сообщал только то, что было в действительности. У Али — к себе она была беспощадна — так же хорошо не получилось. «Может быть, отцу помогало психическое расстройство», — сказала Ариадна жестко и вместе с тем как-то отрешенно. Меня поразили эти слова.

Мы расстались очень холодно. Ариадна дала понять, что навсегда. Я долго ходила по Москве, высматривала в лицах отблеск сходной с Эфроном судьбы — и иногда, как мне чудилось, находила. В Москве они встречались, и чаще, чем я могла предположить.

А Болевич живет в Париже, под присмотром славных медсестричек, и пишет старой боевой подруге письма о своей верности коммунизму! Разумеется, это выглядело глупо. Как выразился бы его любимый Ленин, «архиглупо».

О чем я ему и написала.

* * *

Спустя месяц я нашла у себя еще одно письмо, потом — еще. На некоторые я отвечала. Они потом исчезали с моего стола. Не знаю, кто их отправлял — и отправлял ли вообще.

Это было уже не так важно.

* * *

Получив первую записку от Веры, Болевич не поверил своим глазам: она все-таки собралась написать ему! И называла его «старым ослом». Он поцеловал эти слова. Сдержанно и осторожно. Всю жизнь он ненавидел в людях эмоциональную распущенность. Он считал, что прожил так долго именно благодаря тому, что внутренне всегда держался очень опрятно. Никаких грязных, пылающих чувств. Все эмоции почти стерильны.

Это было особенное искусство — чувствовать вполсилы. Марина для любой, самой разнузданной эмоции, находила точное определение. У Болевича попросту не было разнузданных эмоций. Все чувства вели себя пристойно — или к ним подходил хорошо вышколенный лакей и любезно просил выйти вон.

Только вот Вера и все, что с нею связано…

Может быть, останься Болевич с Верой, они оба давно бы уже погибли. Ворон, склевавший всех остальных, летел на запах живой крови, на красный цвет, который улавливал еще издалека по горячему току воздуха. Болевича с Верой ворон просто не заметил, потому что они жили врозь и были холодны.

Может быть…

Он переводил Рильке. Марина когда-то любила Рильке. Исступленно, как любила всех, кто хотя бы на миг представлялся ей достойным.

А Рильке был достоин. Болевичу хотелось прикоснуться к дару Марины — так, как когда-то он прикасался к ее телу. Осторожно, опасливо. Как ребенок погладил бы ручного льва.

Поэзия Рильке оказалась другой, не такой, как у Марины. Марина всегда обжигала. Рильке был по-немецки рассудителен и трезво-романтичен. Рильке сказал Болевичу то, о чем не мог сказать ему больше ни один человек на земле.

И Болевич записал по-русски немецкие строки человека, некогда любимого Мариной:

Кто кинул кров, тому весь век блуждать.

Кто одинок, тому лишь с горем знаться,

Грустить, мечтать, над книгой забываться.

Не ведать сна, шальные письма слать

И по путям заброшенным скитаться…

Рильке перечислил все признаки. И письма Болевича к Вере были воистину «шальными». Перестать любить? Нет, перестать быть людьми! Он помнил страшные слова Марины и считал их ложью.

Не было большого значения, что именно его убьет: инсульт, сердечный приступ, случайное падение с лестницы; в любом случае это произойдет вовремя. Ему девяносто лет. Довольно.

Он вспоминал людей, которых знал когда-то. Нынешние имели не больше значения, чем грядущая причина его смерти, которую запишут в свидетельстве.

Дуглас был расстрелян вскоре после падения Ежова. Этого следовало ожидать: Дуглас начал копировать маниакальность своего шефа, точно так же срывался, точно так же подозревал всех и вся. И даже «подонки!» выкрикивал таким же нутряным, истерическим голосом.

Одним из последних дел Дугласа была ликвидация Кривицкого. Непосредственно занимался операцией Болевич. В отличие от Рейсса, которого попросту застрелили, Кривицкий был враг достойный, вызывающий уважение. За ним пришлось основательно побегать.

Это неправда, что Кривицкий, дескать, был один против целой могущественной организации. У Кривицкого тоже были друзья и помощники. И точно так же как Кривицкого могли предать в любое мгновение (как предали в конце концов и Рейсса), мог быть предан и Болевич. В этом деле требовалось иметь глаза на затылке.

Возвращение в Париж было сильным ходом со стороны Кривицкого. Его явка в полицию — еще более сильный ход. Фактически этот «подонок» сдал всех. И обзаведясь охраной в лице непрошибаемого полицейского Мопэна, он отправился в Голландию — к семье. Оттуда Кривицкий намеревался лететь в Соединенные Штаты. Как будто океан мог положить преграду между ним и его убийцами, которым он посмел бросить вызов.

Мопэн поражал Кривицкого своей способностью целыми часами сидеть неподвижно и смотреть в одну точку. Вид у инспектора был туповатый, но недооценивать его не стоило: этот человек отличался способностью мгновенно схватывать ситуацию и реагировать соответственно. От его сонного ока мало что ускользало.

У Кривицкого было достаточно опыта, чтобы оценить замечательные свойства своего спутника. Он не то чтобы чувствовал себя спокойно… но, во всяком случае, считал возможным время от времени отвлекаться и даже пару часов поспал.

И только на маленькой станции, недалеко от границы, Кривицкий насторожился по-настоящему. Краем глаза он зацепил какую-то знакомую фигуру на перроне. Он никогда не позволял себе пренебрегать подобными «случайными озарениями». Если нечто показалось подсознанию знакомым — значит, это, скорее всего, действительно так. А в данной ситуации все знакомое несло в себе опасность.

Кривицкий встал, подошел к окну, высунулся. И на миг встретился взглядом с Болевичем.

Лицо Болевича озарилось радостью. Кривицкий отпрянул от окна, сел на сиденье, перевел дыхание.

Мопэн с любопытством наблюдал за ним.

— Что с вами, мосье Кривицкий?

— Они там! — выдохнул Кривицкий.

— Кто?

— Они собираются сесть на наш поезд!

— Да кого вы там увидели? — нетерпеливо спросил Мопэн. Однако и Кривицкий оценил это, вытащил пистолет.

— Я увидел только одного, но он наверняка с напарником… Русские… убийцы! — сказал Кривицкий. Он вынул платок, обмакнул вспотевший лоб. Черт! Не то чтобы он испугался, нет. Запугать Кривицкого было сложно. Но он слишком много лет был преследователем и никогда — добычей. По крайней мере, так позорно удирающей, такой перепуганной добычей.

Нужно успокоиться. В конце концов, он старше. Опытней. И хитрее, чем Болевич.

— Отойдите от окна подальше, — велел Мопэн. — Успокойтесь.

— Русские в таких случаях одеты одинаково, — сказал Кривицкий. — Вы должны будете выделить их в толпе. Это несложно, нужно только видеть эту одинаковость.

Мопэн уставился на него как на сумасшедшего. Ничего себе примета: найти в толпе двух или трех «одинаковых» человек!

— Ведь вы офицер, вы должны понимать, что офицер, даже переодетый, держится как… — начал Кривицкий.

Инспектор кивнул, махнул ему рукой.

— От окна, пожалуйста! И не путайтесь под ногами, не то вас и впрямь подстрелят!

«И лишат тебя премии, — почти с нежностью подумал Кривицкий, глядя на плотное брюхо своего охранника. — Ах ты лапушка. Лягушатник чертов. Давай, спаси меня, и я первый приду поздравить тебя с повышением. Точнее, дам тебе телеграмму из Нью-Йорка. Большую телеграмму, дорогущую…»

Мопэн захлопнул дверь купе, выскочил на перрон. Быстро огляделся по сторонам.

Кривицкий не послушался и от окна не отошел. Вертящий стриженой головой на тугой шее инспектор мало кого мог усмотреть в толпе. Зато Кривицкий ясно видел, как Болевич и с ним еще один или двое сели в первый вагон.

Кривицкий постучал по стеклу.

Мопэн резко обернулся.

Кривицкий сделал ему знак возвращаться.

— Что? — спросил, отдуваясь, Мопэн.

— Они сели в первый вагон!

Инспектор надулся.

— Я сам приму решение. Не мешайтесь!

Кривицкий не стал спорить. Откинулся к стене, прикрыл глаза. Он чувствовал себя усталым.

Болевич быстро шел по коридору, бесцеремонно открывал двери купе, заглядывал, уходил, оставляя двери открытыми. Кто-то возмущался, кто-то молча вставал и закрывал дверь, одна девица завизжала и запустила в него стаканом, из которого пила что-то вроде успокоительных капель.

Неожиданно Болевич увидел, что дорогу ему преграждает туша французского полицейского. Маленькие злые глазки, темные и блестящие, как у кабана, сверлили его. Пальцы правой руки беспокойно шарили по кобуре.

За спиной полицейского мелькнуло бледное лицо Кривицкого.

Кривицкий выкрикнул тонким голосом:

— Это он!

Мопэн зарычал, не оборачиваясь:

— Я вам велел не покидать купе!

Пятясь обратно в купе, Кривицкий продолжал кричать со странной, завывающей интонацией:

— Это он! Он! Убийца!

Мопэн невнятно прорычал еще несколько слов и вынул пистолет.

Болевич попятился. Мопэн не стал совершать ошибки и гнаться за ним. Как сторожевой барбос, массивный инспектор французской полиции топтался возле охраняемой двери купе, держа пистолет наготове. Болевич не сомневался в том, что Мопэн в случае необходимости не станет колебаться и выстрелит. Такие люди, получив приказ, становятся на диво бесстрашны и инициативны.

— Ваш билетик, мосье! — обратился Мопэн к Болевичу. — Предъявите ваш билет! А? Что вы делаете в вагоне? У вас есть билет?

Болевич молча повернулся спиной и побежал из вагона. Мопэн еще несколько раз рыкнул, потом подошел к окошку коридора и посмотрел, как Болевич выпрыгивает на перрон. Поезд тронулся. Из вагона в последний миг высыпались еще двое. Действительно — в одинаковых серых плащах. Мопэн хмыкнул и убрал пистолет.

Кривицкий, страшно бледный, встретил его в купе. «Плох, — отметил про себя Мопэн, мельком оглядев белую физиономию порученного его заботам человека. — Эдак в обморок грохнется или, того хуже, сердце прихватит». И напустился на Кривицкого:

— Кто вам позволил выходить? Я вам что приказал, а? Сидеть в купе! Си-деть в ку-пе, ясно?

Кривицкий не мигая смотрел в багровое лицо с бульдожьей челюстью.

Челюсть подвигалась немного и проорала:

— А мне что приказано, а? Доставить вас живым к семье! Жи-вым! А не сражаться с убийцами! Сражаться мне не приказано, ясно, ясно вам?

И неожиданно успокоившись, уселся, вынул из заднего кармана фляжку с коньяком и приложился. Поймав боковой взгляд Кривицкого, весело подмигнул.

— Хотите? Отменный коньяк. У меня зять работает на коньячном заводе, так это оттуда…

* * *

Вера может называть его старым ослом. Да, конечно, никто в конце двадцатого века всерьез не может верить в идеи Маркса и Ленина! Хорошо ей писать такое, пьянствуя в Кембридже, — если только она действительно пьянствует, а не дразнит его по своему обыкновению…

Если он перестанет верить, ему придется напоследок впустить все эти призраки в свою жизнь. Призраки людей, которых он выследил и убил. И они придут требовать своего: Рейсс, Кривицкий… и еще некто поручик Кабанец. Но некий поручик Кабанец — это воспоминание он приберег на потом. Пусть сохраняется в неприкосновенности для самого последнего письма.

Итак, Кривицкий. Не стоит отвлекаться. Да, не стоит отвлекаться.

Кривицкий.

Он улетел в Америку. Он и его семья: жена и сын. Болевич не сумел снять его с поезда. Глупо вышло. Хотя, в общем, не так и обидно. Болевич впоследствии наводил справки: этот Мопэн, черт бы его побрал с его бульдожьей рожей и неповоротливыми ухватками, возглавлял один из самых успешных отрядов Сопротивления. Рекордно малое число погибших. В шестидесятые был еще жив, держал в Монфоре, недалеко от Парижа, лавочку скобяных товаров и избирался в муниципалитет своего микроскопического городка.

В Америке Кривицкий написал мемуары. Вообще считается, что сочинение мемуаров — занятие для стариков. Когда тем в преклонные годы нечем заняться. Нанимают секретаршу с крепкой попкой и шустрыми пальчиками и диктуют ей разные откровения касательно политики и секса, а она стрекочет на машинке, называет тебя «мосье» и время от времени звонит, чтобы принесли чаю или какао. Кхэ-кхэ.

Однако революционеры имеют обыкновение писать мемуары когда придется, в любой момент, как выпадет передышка. Манон Ролан, например, написала изрядный том в тюрьме, ожидая гильотины. Кстати, живенько получилось.

У Кривицкого вышло куда менее «живенько». Кое-что вызвало у Болевича сильный протест. Например, Кривицкий утверждал, что Рейсс был идеалистом, настоящим коммунистом. Возможно, когда-то так оно и было, но потом он стал самым настоящим предателем. Оправдывая его, Кривицкий оправдывал себя. Не более того.

Мотивация предательства не важна. Они оба перешли на сторону врага и стали представлять опасность. Они оба слишком много знали. Советская Родина не могла позволить себе иметь в тылу таких людей.

Кривицкого Болевич выслеживал по всему миру почти пять лет. И выследил — в Вашингтоне. Когда Кривицкий вдруг уловил чей-то пристальный взгляд — случайно, на улице, — он вздрогнул и побледнел. В этот миг Болевичу стало почти жаль его. Он сунул сигарету в угол рта и усмехнулся. Жалость соединилась в его душе с ликованием: погоня закончена! Чувство, не сопоставимое ни с чем.

Болевич жил в Америке уже несколько месяцев. Наводил справки, а вечерами сидел в клубах и слушал джаз. Ему не было одиноко. Он давно существовал внутри некоего кокона: его внутренний мир был скуп, строг и недоступен для посторонних. Вера давно ушла из его жизни. Жила в Англии, была задействована в некоторых операциях, весьма далеких от тех, что поручали Болевичу. Он почти не вспоминал ее.

Бесси Смит не выступала. Выступала другая черная певица — Билли Холлидей. Билли была невероятно женственна и вместе с тем держалась по-мужски: пила из бутылки, курила, громко и грубо хохотала. Она носила белое. И в волосах — белые цикламены. Ее голос проникал в такие глубины человеческой чувственности, что становилось страшно. Она держалась свободно, отрешенно, по десять раз начинала и бросала одну и ту же песню, смеялась хрипловато. Когда Билли пела, хотелось любви. Хотелось не ее, не саму певицу, но какую-то неведомую женщину. Несбывшуюся. Может быть, Веру. Несколько раз Болевич позволял себе представить Веру — поблизости, в табачном дыму. Они вдвоем слушали бы Билли и молчали. Иногда для любви довольно и этого.

А иногда — и мало…

Нью-Йорк нравился Болевичу еще больше, чем Москва. Сходство имелось, но Нью-Йорк был уютнее, теплее. Более обжитой, словно засиженный мухами, что ли. Иногда некоторая неряшливость не мешает. Даже странно. Болевич прежде так никогда не считал, а вот в Нью-Йорке это осознал.

Квартира Кривицкого в Нью-Йорке была, впрочем, исключительно чиста. Там хозяйничала не жена, а приходящая горничная. Все вымыто и блестит. Скучно. Никаких русских книг или икон, ничего, что напоминало бы об эмиграции. И все равно скучно.

Да, и никакого джаза…

В Европе уже шла война, когда Болевич наконец получил соответствующие приказы касательно своего «подопечного». В тот же день Болевич показался Кривицкому. Старые боевые товарищи, они почти сразу поняли друг друга. Кривицкий не поехал к жене и сыну в Нью-Йорк, остался в Вашингтоне. Болевичу не составило труда отыскать его в гостинице.

Они встретились.

— Не надоело бегать? — спросил Болевич, вламываясь в номер и бесцеремонно усаживаясь в кресло.

Кривицкий не ответил. Подошел к бару, вынул бутылку виски.

— Хотите?

— А вы любите виски, Кривицкий? — удивился Болевич.

Кривицкий покачал головой:

— Вообще-то нет. Жуткая гадость. Хуже только шнапс. Нужно быть немцем, чтобы без содрогания пить шнапс.

— Да-с, — сказал Болевич, — доводилось. Ладно, черт с вами, давайте виски. Больно уж бутылка красивая.

— А вы, конечно, предпочитаете коньяк? — прищурился Кривицкий.

— Предпочитаю, — не стал отпираться Болевич.

— Армянский?

— Французский…

Они сидели в креслах, два не слишком юных, два весьма цивилизованных человека, и у одного из них был револьвер, а второй все время думал об этом.

Забавно. Болевич вообще не думал о том, что ему предстояло сделать. Вполне искренне наслаждался хорошим номером, мягкой мебелью, приличным виски.

— Не трогайте жену и сына, — сказал вдруг Кривицкий.

— Собственно, это я и пришел вам предложить, — сказал Болевич.

Кривицкий глянул ему в глаза.

— Вы ведь можете обмануть? — выговорил он.

— Могу… Но обещаю вам: я приложу все силы к тому, чтобы они сдержали слово. Они не тронут ни ее, ни мальчика.

— Хорошо, — кивнул Кривицкий медленно и отставил стакан. — Что я должен делать?

— Две записки. Семье и адвокату. Придумайте причину, которая не позволяет вам больше оставаться в живых.

— Хорошо, — сказал Кривицкий. И вдруг мучительно улыбнулся: — Не подглядывайте.

— Хорошо.

Болевич встал. Кривицкий услышал, как он щелкнул револьвером. Покосился через плечо:

— Я же сказал, что напишу. Что вы лязгаете железом?

— Видите ли, — любезным тоном отозвался Болевич, — вы очень опасны. Не думайте, я глубоко уважаю вас! Вы отняли у меня пять лет жизни своей беготней. Ни один человек не ухитрялся обманывать меня так долго и так регулярно. Вы сильный противник, понимаете? Поэтому я до последнего буду ждать подвоха.

— А, — сказал Кривицкий, небрежно отворачиваясь, — в таком случае хорошо. Только не подглядывайте. С детства ненавидел, когда смотрели, как я пишу.

Болевич отошел к окну. Внизу ходили люди, росли деревья, проезжали автомобили. В ушах при виде этого движения, неровного и постоянного, как бы отрешенного от душевных бурь, происходивших в уединенном гостиничном номере, начинал звучать голос Билли. Белое Платье, белый цикламен в волосах, белый порошок — каждый вечер… Как многие женщины, обожаемые мужчинами, она была страшно несчастлива в любви. Что-то было в ней от Марины.

Он качнул головой. В любой одаренной женщине он начинал видеть сходство с Мариной. Несовместимость поэта и жизни. Несовместимость великой женской души и обычной мужской любви.

Больше всего на свете ему хотелось бы быть рядом с Верой. Сидеть со своей женщиной, с женщиной, которая полностью ему подходит — своей обычностью, своей невеликостью, если угодно простотой, — и слушать Билли. Билли и Марина — по одну сторону, Болевич и Вера — по другую.

Так было бы хорошо. Так было бы правильно.

— Готово, — донесся тихий голос Кривицкого. — Давайте револьвер.

Болевич вынул из кармана маленький пистолетик.

— Извольте.

Кривицкий посмотрел на маленький револьверчик, как бы свыкаясь с ним. Потом поднес к виску и мгновенно выстрелил.

Звук получился очень тихий. Болевич перешагнул через тело и осторожно вышел из номера. Никто ничего не заметил.

* * *

В самоубийстве Кривицкого никто не усомнился. Болевич сдержал слово — не заглянул в предсмертные записки. А советские товарищи сдержали другое слово и не тронули ни жену, ни сына Кривицкого.

Болевич сражался с человеком, который был сильнее и умнее, — и победил. Он выполнил все обещания, данные побежденному врагу. Назовем это причиной иметь чистую совесть, сказал он себе.

* * *

Дорогая Вера!

Это мое последнее письмо к тебе. Я скоро умру. Вчера у меня был удар. Сестры в один голос утверждают, что мне повезло. Еще бы! Они так меня любят, что раздачу среди стариков утренней пайки начинают с меня. Если бы я был у них в конце списка, меня нашли бы уже мертвым. А так пришел врач — прибежал, прискакал! еще бы, ведь я у них живая легенда, — и наделал мне каких-то уколов.

Но до ста лет я не доживу, что бы они все ни утверждали.

Я знаю, что ты получаешь мои письма.

Все эти годы я мысленно общался с тобой, и голос мой уходил в пустоту. Но только не это письмо. Я просто чувствую, что ты его прочитаешь. Ты уже читаешь его. Ты думаешь обо мне. Любимая.

Прежде чем уйти из этого мира навсегда, я хотел бы попрощаться с тобой, Вера, с тобой, с единственным близким мне человеком. К несчастью, я действительно марксист. Закоренелый материалист. Поэтому я не могу пригласить священника. Но — вот глупо устроен человек! — мне хочется рассказать тебе о себе все без утайки. Наверное, потребность в предсмертной исповеди — это какой-то атавизм, вроде аппендикса или лишнего позвонка. Напоминание о хвосте и жабрах.

Между нами осталась одна смерть. И ты имеешь право знать, как оказалась, сама того не подозревая, причастна к ней…

Этого юношу звали Кабанец. Я не помню его имени. Только фамилию и звание — поручик…

Когда мы с тобой познакомились, я уже был сотрудником ОГПУ. Я решил посвятить свою жизнь борьбе за идеи социализма. Работа в ОГПУ позволяла мне находиться на самом переднем крае этой борьбы.

Помнишь, как мы встретились в Париже? Я никогда не мог забыть этого вечера… В Париж я приехал по заданию Центра. Один из наших агентов подозревался в измене. У нас не было прямых доказательств и все же оставить его в живых мы не имели права. Слишком многое было поставлено тогда на карту. Невозможно рисковать всей нашей работой, жизнями десятков людей. Даже если он и не был виновен. В таком случае он отдал бы жизнь за то, чтобы сохранить жизнь своим товарищам. Позволить им продолжать борьбу.

Я и сейчас в это верю. Не осуждай меня…

Руководил этой операцией Рейсс. Собственно, те аргументы, которые я сейчас тебе привел, я услышал впервые от него. Впоследствии он предал проклятию каждое свое слово, а я — нет. В этом наше отличие друг от друга. И поэтому я до сих пор жив, а он — нет. Не потому, что он «нашел в себе силы признать ошибки» и «отдал жизнь за убеждения», нет, а потому, что человек не должен скакать по убеждениям как лягушка.

Ты пишешь, что мы служили химере. Но мы — служили ей! И даже если это была химера (с чем я никогда не соглашусь), мы-mo были — НАСТОЯЩИЕ. Настоящие, Вера! Нельзя отречься от себя настоящего. Это-то и убивает верней всякой пули.

Вернусь, однако, к Кабанцу. Рейсс велел мне предусмотреть для себя алиби. И я выбрал тебя.

Моим алиби стало свидание с тобой. Я назначил встречу тебе и Кабанцу в одном и том же месте. Вы неизбежно должны были сойтись на одной лавочке. Я стрелял из засады… Мои напарники забрали труп, пока ты бежала под дождем и искала у меня защиты. Ты была такая трогательная, такая нежная… Вера. Я люблю тебя. Я любил тебя всю жизнь. Вот — единственная истина…

* * *

…Помнишь, Марина? Помнишь, Вера?.. Они приходят и спрашивают меня. Что-то я должна вспомнить, что-то очень важное, прежде чем меня отпустят.

Болевич шлет письма и фотографии. Снимки своих работ. Лепит из глины: вздыбленных лошадей, бегущих собак, портреты людей. Не портреты — впечатления, воспоминания. Прислал фото гипсового бюстика Марины. Как в насмешку. Что, не помнит:

Как живется вам с

Гипсовой?..

Превратить Марину — в труху..

Это надо додуматься! Идейка почище коммунизма.

Бедный поручик Кабанец!.. Откровение о его смерти опоздало на полвека. Как, впрочем, и многое другое. Странно, но на самом деле я почти не вспоминала того человека, которого застрелили у меня на глазах, а потом так ловко выкрали. С какого-то момента я поняла, чьих рук это дело. И ни о чем не спрашивала. И вовсе не потому, что не смела задавать вопросы. И вовсе не потому, что знала: он не имеет права отвечать на них. Просто я любила Болевича. Мне было все равно, чем он занимался и сколько человек он убил. Одного, двоих, троих… Почему для него так важно уточнить: в Кабанца он стрелял, к Рейссу привел убийц, а Кривицкого заставил покончить с собой? Какая разница? Для следствия, наверное, есть смысл во всех этих нюансах и оттенках, но для Высшего Судии, в которого мой бедный Болевич продолжает не верить, различие стерто. Все трое были убиты. И наверное, не трое, а больше, просто об этих я не знаю…

Нет, какая-то другая вещь, более важная. Что-то более существенное — то, что я должна вспомнить прежде, чем меня отпустят.

Что-то самое главное в моей жизни.

Не смерти, не война.

Даже не Болевич…

* * *

Престарелая леди сидела в кресле и улыбалась. Полутемный дом окружал ее, как черепаший панцирь. Невидимые человечки расставляли в этом доме все по своим местам. Они очень торопились: леди была плоха. Но она продолжала улыбаться. Она наблюдала за их работой. Впервые за долгие годы она отчетливо видела их.

Маленькие прозрачные ручки раздвигали стены, торопливо покрывали их побелкой. В один, в два слоя, так что стены делались синеватыми. Потом они вышибли темный потолок, напустили в небо фиолетовую синеву, а вместо садика раскинули море.

Некоторое время море безмолвствовало, но человечки скоро исправили ошибку, и оно зашумело, как настоящее. Улыбка на лице старой леди стала блаженной. Она опустила веки, продолжая видеть все, что сделали для нее человечки.

Милые. Столько лет воровали у нее спички, вино, мелкие вещички, но в конце концов отработали все.

Наконец-то она увидела главное. По берегу моря медленно шла девочка лет пяти, в шляпке, в забавном купальном костюмчике. От света ломило глаза, но девочка смотрела под ноги. Она искала самые красивые камушки на берегу. Гувернантка с зонтиком бежала где-то вдали, ее фигура расплывалась в жарком мареве, и прыгал над головой кружевной зонтик.

— Мадемуазель Гучкова! Маман будет сердиться, если вы не поспите днем!

Девочка не вела и плечом. Маман не будет сердиться. Маман милая, никогда не сердится. Целует ее прохладными душистыми губами. От рук маменьки пахнет, как от коробки с шоколадными конфетами, — таинственно.

Новая волна, прошумев, принесла с собой двух юных незнакомцев. Впереди шла девушка, круглолицая, в белом, прямого кроя, платье. Босая, с золотистыми завитками волос. Волосы вились у нее от природы, растрепанные, полные солнца. А глаза, — Вера только сейчас разглядела их, — ярко-зеленые, с желтыми колдовскими искрами. Шальные.

Эта девочка в шляпке, Вера, почему-то обладала сверхзнанием. Наверное, она и тогда, в том невозможном году, обладала этим знанием, но тогда она не облекала в слова свои мысли, не берегла их, вообще не придавала им большого значения. Когда тебе пять лет, ты знаешь о мире и людях все, и это так естественно, что никак не произносится вслух. А когда тебе исполняется семь, ты начинаешь забывать и к десяти годам не помнишь ничего. Взрослые называют подростковый возраст «временем открытий». На самом деле подростки просто подбирают ошметки былого цельного знания, которое было дано им в младенческие годы. Отсюда — и знаменитая подростковая досадливость.

Теперь леди Трайл все это знала. А тогда Вера Гучкова была премудрой и прекрасной и даже не обращала на это особого внимания.

Девушка с зелеными глазами шла босиком по воде. И Вера знала, что эта девушка любит купаться обнаженной. Плыть навстречу луне по серебристой дорожке.

За нею следом, тоже босой, в подвернутых белых брюках, шел юноша, и Вера знала, что он младше, что он подобрал камушек, аметист, и подарил девушке, а она тотчас забрала и камушек, и душу юноши. Навсегда в себя.

— Марина, — сказал юноша. — Смотри, ундина…

Марина сверкнула зелеными глазами, и Вера тотчас поняла, что она считает: в подлунном мире только одна ундина, она сама. Марина, морская.

— Эти камушки становятся дома серыми, — сказала Вера.

Юноша присел перед ней на корточки, взял горсть пестрой гальки.

— Это потому, что они высыхают…

Они выискивали разноцветные камушки долго-долго, полдень тянулся бесконечно. А потом юноша и девушка как-то незаметно исчезли, растворились в солнечном мареве. Вера видела, как идет к ней гувернантка. Она сунула камушек за щеку. «Ты можешь носить за щекой целое море».

Леди Трайл засмеялась, не разжимая губ.

Всю жизнь она была благодарна тем молодым людям, что научили ее, как сохранить гальку красивой. И теперь она знает, кем они были.

Вот что она должна была выяснить.

И теперь, когда она точно это знала, море начало отступать. Волны затихли, вылизывая песок, солнце стало ласковым, а потом погасло. Замолчали смеющиеся люди в полосатых купальных костюмах, затих влекущий, как у голубки, женский смех. Взорвавшейся звездой пронесся перед глазами самоварный блик. Запах маменькиных рук, потом — надежная фигура отца, такого благородного, такого по-мужски красивого. Они не исчезали, нет, — они заполняли собой мир; они становились — этим миром.

И девочка в шляпке побежала вслед за ними по берегу, а вода и яркое дневное марево плескались вокруг ее крохотной фигурки.

— Вера, — сказала леди Трайл, не разжимая губ. И снова засмеялась.

Content

Елена Толстая
Очарование Зла

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая