Энрико Франческини

Любовница президента, или Дама с Красной площади

ТЕБЕ

«…Друг мой, я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я никогда не говорил для истины, а только для себя… Я, может, лгу и теперь; наверно, лгу и теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу».

Ф. М. Достоевский («Бесы»)

1. Октябрь

На Красной площади, на углу, между большим магазином и церковью стоит трехэтажный старинный дом. Ворота ведут во двор. В глубине двора — подъезд с лифтом в проволочной клетке. Обычно лифт сломан, и поэтому приходится подниматься на третий этаж пешком, потом надо свернуть направо в слабо освещенный коридор и идти в самый конец до последней двери, открыть ее и ты попадешь в редакцию газеты. Редакция занимает всего три комнаты: в самой большой, когда началась эта история, за письменным столом сидел я. Из окна мне был виден Кремль и купола храма Василия Блаженного, запорошенные первым выпавшим в этом году снегом. Но в ту минуту я не обращал абсолютно никакого внимания на панораму за окном: взгляд мой был прикован к газетной странице, и я пытался расшифровать текст объявления, отчеркнутого фломастером моим переводчиком: «Русская благородных кровей, образованная, чувствительная, обаятельная, любящая прогулки, французские фильмы, романы о любви, разочаровавшаяся в политике, ищет друга-иностранца, желательно писателя или журналиста, чтобы продиктовать ему свою биографию и спасти себе жизнь».

Все началось именно с этих нескольких строк, словно вышедших из-под пера какой-то лунатички из Гринвич-Вилледж. Я мог посмеяться над ними и навсегда о них забыть. Или спрятать это объявление в архив, чтобы при подходящем случае использовать для рубрики «Общество и нравы». Но ничего подобного! Я не устоял перед искушением раскрыть, что же скрывается за этим абсурдным посланием, хотя более опытные коллеги неоднократно предостерегали меня, чтобы я не ввязывался для собственного же блага в безумные авантюры, избегал нелепицы московской жизни.

Но разве тут это от тебя зависит: в России безумие само тебя ищет и находит. Его достойные представители выкладывают перед тобой на стол свои идиотские проекты, магические формулы, бредовые изобретения, просьбы о помощи, надеясь найти понимание. Тебе следовало бы оставить их без внимания или сразу же отвергнуть. Но это не так-то просто. Потому что они не сдаются при первом отказе и даже при повторном.

Они звонят тебе, требуя назначить встречу, обещают сенсационные разоблачения и открытия. Отвечаешь им, что занят, уезжаешь в командировку, в отпуск, но не тут-то было — они не отстают. «Тогда я позвоню вам завтра», — утешают себя эти беспощадные люди. Они шлют по почте памятные записки и меморандумы с мольбами или угрозами. Или же приходят, не условившись предварительно о встрече, звонят в дверь и застывают на пороге с шапкой в руке, покорным выражением на лице и еле слышно произносят дрожащим голосом: «Я к вам всего на минутку, на одну секунду», и если ты дрогнешь, дашь себя растрогать, они уйдут не раньше, чем через час, в течение которого доверят тебе уйму разных секретов, сведения о международных заговорах, об изобретениях, способных изменить ход истории человечества. Все эти сенсации они позволяют сделать достоянием мирового общественного мнения через твою газету. Разумеется, в обмен за скромное вознаграждение.

Вот пример. Один тип пишет мне уже много месяцев подряд. Ему удается засунуть в конверт фантастическое количество бумаги. Целые страницы русских газет, а также немецких и американских, картинки, вырезанные из книг или проспектов, наклеенные на листки из тетради, использованные трамвайные билеты, старые квитанции, странички из школьного дневника. Он уверяет, что все это — доказательства мирового заговора против него, заговора, в котором объединились ЦРУ, КГБ, Моссад, папа римский, Политбюро и все жильцы его дома. Я ни разу ему не ответил. Несмотря на это, его письма становятся все тяжелее, толще, тон их — все более мессианским, а я так и не могу взять в толк, чего же именно ему от меня надо.

Или же такое. Раздается звонок. Входит тип, который заявляет, что он — специалист по паранормальным явлениям. Церемонно садится и с серьезным видом достает из портфеля пачку документов. «Здесь, — начинает он, — ключ к находке сокровища, позабытого несколько веков назад». И после короткой паузы продолжает: «Вы знаете Леонардо да Винчи?» «Лично я с ним не знаком, — отвечаю я, — но продолжайте». Короче говоря, он сообщает, что Леонардо терпеть не мог двух флорентийских братьев-близнецов, принадлежавших к семейству Медичи. В один прекрасный день этот гений Возрождения отправился к близнецам, они его приняли, а он их ловко загипнотизировал, после чего приказал им спрятать все фамильные драгоценности в тайник. Потом убил близнецов, быстро забальзамировал и тоже запрятал этих несчастных в тот же тайник. Затем он придумал специальный код, чтобы потомки смогли отыскать тайное хранилище, и воспроизвел его в одной из деталей портрета Джоконды. В этом-то и кроется объяснение загадочной улыбки Монны Лизы: дама словно подмигивает, намекает на злую судьбу несчастных близнецов. И единственный, кто может расшифровать код Леонардо, это, разумеется, мой посетитель, претендующий на то, чтобы его открытие предали гласности и оплатили поездку в Париж, где он расскажет о своем открытии на пресс-конференции в Лувре у портрета Джоконды… Я советую ему обратиться к московскому корреспонденту газеты «Монд», который будет мне, наверно, очень благодарен. И про себя желаю всяческих успехов. Им обоим.

Хотите еще? Раздается звонок по телефону и какой-то мрачный голос пытается сообщить нечто, перемежая каждое третье слово отборным ругательством. Я посылаю его ко всем чертям. «Видите ли, я не собираюсь отправляться к чертям в ад, — спокойно возражает он, — потому что я пришел именно оттуда». И рассказывает, что он — Великий Магистр Ордена одержимых дьяволом, состоящего из тринадцати самых могущественных магов Востока. «Я даже лечил Брежнева», — уверяет он, словно это может служить убедительным подтверждением его магических способностей. Теперь он хочет поместить объявление в рубрике «Лечение психических заболеваний» какой-нибудь иностранной газеты, чтобы за хорошее вознаграждение предложить свои таланты целителя. Тогда я отказываюсь грубо. Он произносит магическое заклинание, густо пересыпанное проклятиями, и вешает трубку. Но, увы, я, к сожалению, знаю, что он позвонит опять.

Еще до отъезда в Москву меня предупреждали, что Россия — заколдованная страна. И подтверждение этому я получил тотчас едва успел ступить на ее землю. Корреспондентский офис моей газеты только что переехал в престижное здание, любезно предоставленное советским правительством иностранной печати. Несомненная примета гласности! Ибо этот шафранового цвета особнячок, до Революции входивший в комплекс городского рынка, а теперь до отказа набитый телетайпами, компьютерами, проводами и пишущими машинками, Власть может видеть невооруженным глазом — вот он, тут, в двухстах метрах. Рядом с тобой бьется политическое и духовное сердце Советского Союза — Кремль с его красными кирпичными стенами и золочеными луковками церквей, храм Василия Блаженного с куполами всех цветов радуги, необъятная Красная площадь, напоминающая огромную сцену, с мавзолеем Ленина в центре. Действительно красиво. Волнующе. И очень удобно для журналиста.

Но позади тебя, за новым центром иностранной печати, находится мрачный и разрушающийся квартал. Это первый городок, возникший у стен кремлевской крепости пять столетий тому назад — Китай-город с рестораном, где Толстой и Тургенев сидели до утра, и который теперь закрывается в десять вечера, и куда ходят только туристы, с двумя церквушками, превращенными в склады в эпоху великого похода Сталина против религии, с бывшим царским Монетным двором, с бывшей Биржей, бывшим главным рынком, с бывшими постоялыми дворами для торговцев, с бывшим зверинцем. В общем, со всем бывшим, словно жизнь в Китай-городе остановилась в 1917 году: его некогда великолепные дома ныне готовы рухнуть, многие из них заколочены, десятки лет стоят необитаемыми или же хранят государственные тайны, секретные архивы, в них помещаются какие-то учреждения, сокращенные названия которых не поддаются расшифровке. Такое впечатление, что находишься в городе, покинутом жителями. Очень неприятное впечатление, вселяющее беспокойство и тревогу. Здесь легко представить себе привидения, ведьм и всякую чертовщину, поджидающую тебя на каждом углу.

Говорят, что этот квартал всегда был полон всяких тайн. По-русски «Китай-город» означает «китайский город», то есть он был «Чайнатауном» древней Москвы[1], базаром с лотками, трактирами, распивочными, публичными домами, армянскими и персидскими купцами, цыганами и цыганками, дрессированными медведями, бродячими торговцами, наемными убийцами, шпионами, сводницами, сутенерами, проститутками, танцовщицами — исполнительницами танца живота, великанами и великаншами, нищими, проповедниками, монахами, грабителями, ворами, святыми, крестьянами, солдатами, знатными всадниками, акробатами, пьяными, бродячими собаками, босыми уличными мальчишками и брадобреями, занимающимися своим делом посреди улицы с ножницами и бритвой в руках. Сегодня от этого мирка осталось одно название: Китай-город, и все же, когда мне сказали, что мой офис находится в «Чайнатауне», я подумал: что за экзотический адрес, наверно, это место принесет мне интриги и приключения.

Но еще рано говорить, что мой офис находится в Китай-городе. В действительности я получу его только тогда, когда Центр печати будет готов, а пока дощечка с надписью на доме предупреждает, что дом находится на реставрации, и эти работы, как я понимаю, могут здорово затянуться. Утром двор представляет собой такое зрелище: повисшие над головой балки, брошенные лестницы, рабочие, которые пьют чай, горы извести, грузовики, увозящие строительный мусор, вздымая тучи пыли, громкие приказы, тонущие во всеобщем безразличии, тягачи, стоящие почему-то с включенными моторами, огромные подъемные краны, выезжающие задом из-под арки для въезда автомобилей и останавливающие уличное движение, оживленно беседующие между собой каменщики, милиционеры, со скептическим видом взирающие на происходящее… Ощущение чего-то временного, каких-то происходящих работ, которое является общим, повсеместным для всей Москвы. Город показался мне гигантской стройплощадкой: груды строительного мусора и всяких отбросов, улицы без дорожного покрытия, деревянные и металлические леса, закрывающие фасады старинных зданий, развороченные дома, почерневшие от пожаров стены, окна с выбитыми стеклами, группки мужчин и женщин, которые не то что-то ломают, не то что-то чинят, ямы глубиной полтора метра на улицах, где, если не будешь осторожен, разобьешь вдребезги машину, древние грузовики, занимающие всю проезжую часть дороги, которые везут проволоку, уличные фонари, кирпичи, песок, бревна… Можно подумать, что Вторая мировая война кончилась только позавчера и вот, наконец, приступают к восстановлению.

Сотрудники редакции, с которыми я познакомился, — это своеобразная команда, на первый взгляд тоже нуждающаяся в небольшой реставрации. Сергей Мурашов — шофер, чернорабочий, прислуга на все руки: длинноволосый, со щетиной трехдневной небритости на щеках, комплекцией бывшего чемпиона по вольной борьбе. Одет в майку без рубашки, даже когда термометр показывает пять градусов ниже нуля, способен разобрать и собрать автомобильный мотор с закрытыми глазами — во всяком случае, он так говорит. Он служил в Красной Армии, участвовал во вторжении в Афганистан — был танкистом. В память об этом опыте у него осталась кожаная куртка и глубокое разочарование в существующем режиме, которое он выражает, встречая смачным плевком каждое решение правительства. Остались также частые боли в спине, препятствующие ему выходить на работу по меньшей мере два дня в неделю.

Переводчик Николай Лаптев — здоровенный мужчина ростом метр девяносто с животом, вздутым от пива, водки, коньяка, чая и любой пищи, которая попадет ему под руку. Особые приметы: он всегда что-то жует или пьет, не выпуская при этом сигареты изо рта. При малейшей возможности он растягивается на старом диване в углу редакции и больше уже не поднимается. Но он обладает одним редким ныне хобби: он читает, главным образом, газеты. Это пожиратель новостей. Он всегда первым их раскапывает. Если в четырехстраничной статье о проблемах аэрации в работе различных станков он найдет хоть маленькую сенсацию, будьте спокойны, он ее не пропустит. Он читает все подряд, от первой до последней строчки, независимо от того, интересно это или скучно. Читать он любит даже больше, чем выпивать, есть или курить. Для него чтение — своеобразный наркотик. В отсутствие газет и журналов он читал бы список телефонных абонентов, если бы тут существовала телефонная книга. Однако в СССР даже телефонный номер гражданина является государственной тайной.

Секретаршу зовут Ориетта: она родилась в Москве, но итальянского происхождения. Ее отец был коммунистом, бежавшим в Россию после прихода фашизма, муж умер в сталинском лагере, она носит на шее тонкую золотую цепочку с маленькой подвеской в виде серпа и молота, хотя уже и не строит особых иллюзий насчет коммунизма. Во время Второй мировой войны она была парашютисткой, потом работала переводчицей, но некоторые говорят, что она была секретным агентом в Восточной Германии; на вид ей можно дать лет шестьдесят, но ей по крайней мере на десяток годков больше. На работу она приезжает на машине, которую ведет со страшной скоростью — автомобилю ее примерно столько же лет, сколько ей. В редакции она печется о нас, как заботливая мать, но больше всех обо мне — так в армии носятся с ротным щенком.

Советское государство предоставило мне квартиру, ту же, в которой жил мой предшественник, и прислугу. Такова существующая практика. И ты не можешь отказаться. Я слышал, что все русские домработницы — агенты КГБ, поэтому представлял себе, что увижу этакую Мату Хари в черном передничке и широкой белой юбке, достаточно хорошенькую для того, чтобы обольстить молодого корреспондента, только что прибывшего в Москву, к тому же холостого. Ужасное разочарование: моя прислуга — приземистая толстуха среднего возраста, с золотыми зубами и характером, как у старшего сержанта. Что мне думать? Среди корреспондентов существуют две категории: одни слишком принимают себя всерьез и им повсюду видятся следящие за ними агенты, доносчики, микрофоны; другие же воспринимают себя недостаточно всерьез и говорят, что слежка существует только в детективных романах. Истина, наверно, посредине: за нами наблюдают, но умеренно. Мы живем в роскошных гетто для иностранцев, вход в которые для русских граждан запрещен, чтобы ограничить наши контакты с населением. Возле дома стоит милицейская будка, и перед редакцией дежурит милиционер, теоретически, чтобы охранять нас, но на самом деле — чтобы контролировать, кто к нам приходит; во время телефонных разговоров в трубке звучит какое-то странное эхо, наводящее на мысль, что разговор кто-то подслушивает. Я решил, что поддаваться страхам и становиться параноиком не стоит, и, как и большинство моих коллег, не ощущаю ни особого возбуждения, ни депрессии.

Мы представляем собой забавную компанию. Есть американцы, как, например, Билл, корреспондент «Нью-Йорк Таймс», вечно держащийся, как первый ученик в классе, хотя следует признать, что имеются и получше него, более подготовленные. Есть французы, как Бернар, корреспондент «Монда»: более раскованные, обладающие спокойствием тех, у кого за плечами Великая Французская революция и кто ее уже давно переварил. Англичане, как Квентин, корреспондент «Финенчел Таймс», самые веселые, настоящие провокаторы, готовые выдать соленый комментарий даже на самых пышных церемониях. Японцы же, как Ясуши из агентства «Киодо», самые технологически передовые, всегда с сотовым телефончиком в руках: ты никогда не можешь избавиться от неприятного ощущения, что что бы ни произошло, они раньше всех сообщат об этом миру.

Потом есть мы, народы южной Европы — итальянцы, греки, испанцы; мы разговариваем всегда громко, нагло смотрим на девушек, шумим, даже когда и не следовало бы. Я — самый новенький, приехавший сюда одним из последних вместе с Родольфо, по прозвищу Руди, молодым сицилийцем, который работает в ежедневной газете, являющейся прямым конкурентом моей. Но мы не ощущаем соперничества, напротив, живем в полном ладу и согласии, также и потому, что Руди вечно окружают девицы, а те из них, кого он забраковывает, ищут утешения в объятиях его друзей. Он способный журналист, неотразимый плейбой, однако создан Руди для третьей роли: автомобильного гонщика Формулы номер один. В ожидании, что его возьмет Феррари, он развлекается тем, что на глазах у милиции выкидывает всякие фокусы за рулем своей машины.

Все любят давать советы. Влады Юрчев, югослав из Истрии, работающий в России уже двадцать лет, старшина корреспондентского корпуса, преподал мне первый и самый важный урок: бесполезно пытаться понять перестройку. «Раньше, во времена Брежнева, — сказал он, — не было новостей, интервью были запрещены, свирепствовала цензура. Чтобы написать что-нибудь новенькое, мы изучали, в каком порядке сидят члены Политбюро на официальных фотографиях: кто сидит ближе к Генеральному Секретарю, кто сидит дальше от него по сравнению с прошлым годом. Мы ничего не знали, и все же нам казалось, что мы все понимаем. Теперь, благодаря гласности и перестройке, нет запретных тем, все охотно дают интервью, не существует цензуры. В результате нам кажется, что мы все знаем, но мы ничего не понимаем».

Мне следовало вспомнить его слова в тот день, когда я прочитал то объявление.

2. Ноябрь

В конце рабочего дня, еще не насытившись, пожиратель газет утаскивает домой то, что не успел прочесть на работе. Таким образом, поужинав, Николай, уже лежа в постели, читает, читает, читает до двух, до трех часов ночи. Никто его не беспокоит, и он счастлив в тишине своей маленькой квартирки — в этот час соседи уже выключили радио, не слышен шум воды, льющейся из кранов на кухнях и в ванных, дети в квартире над ним наконец уснули, их родители устали друг с другом ругаться, а девица, живущая в квартире под ним, закончила делиться по телефону с закадычной подругой своими несбыточными мечтами.

Каждый получает удовольствие по-своему. Мой переводчик возбуждает себя посредством чтения, а чтобы дать выход этой страсти, нет ничего лучше, чем спуститься в подземный переход на площади Пушкина. Когда-то эта площадь служила своего рода клубом для молодежи, которая читала стихи у памятника самому любимому поэту России. Сегодня это место встреч молодежи, которые давятся в очереди за гамбургерами в самом любимом ресторане русских — первом «Макдональдсе», открытом в Москве. Запах кетчупа и жареной картошки не поглотил еще полностью культуру лишь потому, что на Пушкинскую площадь выходят также фасады зданий, в которых находятся редакции двух важных советских газет — «Правды» и «Известий», шепотом острили, что в «Правде» нет Известий, а «Известия» не говорят Правды. Теперь печать полна всяких новостей, иной раз даже правдивых, и на Пушкинской площади перед вывешенными на стенах периодическими изданиями всегда толпятся кучки внимательных читателей.

Но самые внимательные и самые многочисленные читатели не задерживаются на площади: они спускаются в подземные переходы, где в начале перестройки люди собирались, чтобы поспорить на политические темы. Там возбужденная и любопытная толпа кружит у лотков бродячих торговцев, выставивших свой единственный товар: газеты. Новые газеты. Старые газеты. Русские газеты. Иностранные газеты. Газеты, которые невозможно нигде достать, потому что в газетных ларьках они уже распроданы за несколько часов. Полуподпольные листки, представляющие лишь группку сумасшедших, которые их написали. Листки политических экстремистов, религиозных проповедников, бредящих пророков. Эротические и порнографические газеты. Газеты с частными объявлениями желающих обменять трехкомнатную квартиру на окраине города на двухкомнатную в центре, продать бывший в употреблении автомобиль, сменять новый умывальник на старую стиральную машину, найти пропавшего сына или родственную душу, а чаще всего — предложить за плату час любви. Объявления такого рода помещены в рубриках, которые сулят особого рода дружбу, интимные знакомства, а также предлагают профессиональные услуги якобы фотомоделей, переводчиц, туристических гидов, хиромантов, «девушек для сопровождения», массажисток. Не совсем ясно, чему больше обязаны подземные переходы своим успехом: возможностью там свободно говорить о политике или обилию голых женщин на страницах раскрытых журналов, переполняющих дотки. Так или иначе, переходы всегда забиты людьми.

Любимая газета Николая называется «Интерконтакт». Каждую неделю он идет специально на Пушкинскую площадь, чтобы ее купить. Читает ее, как завороженный, подчеркивает самые забавные объявления, а потом отдает мне, чтобы отвлечь меня от чтения политических изданий. В газетке восемь страниц частных объявлений, прерываемых там и тут черно-белыми фотографиями соблазнительных улыбающихся девиц.

Некоторые объявления, вероятно, являются плодом фантазии самого редактора, пытающегося таким образом освободиться от угнетающих его комплексов.

Врач-итальянец, тридцати пяти лет, с приятной внешностью, собственным домом, легким физическим дефектом, симпатичный и жизнелюбивый, ищет девушку не старше двадцати двух лет с целью женитьбы.

Американский фермер, владеющий собственной землей, с факториями на Аляске, пятидесяти двух лет, но моложавый, ищет девушку, желательно нежную блондинку с идеальными размерами 90x60x90, для того чтобы создать семью. Серьезность гарантируется.

Греческий судовладелец, любит путешествия, отдых в экзотических местах, солнце, море, женщин, еще нестарый. Ищет молодых девушек-компаньонок для морских путешествий вдвоем.

Испанец, бывший тореадор, владелец ресторана — ночного бара-дискотеки на одном из средиземноморских островов, ищет официанток, балерин, барменш, девушек-компаньонок на летний период. Зарплата и прочие условия соответствующие.

Но большинство объявлений, помещенных русскими женщинами, кажутся невыдуманными.

Оксана, двадцать три года, блондинка, голубые глаза, рост 1,75, мягкая, женственная, романтичная, хотела бы познакомиться с иностранцем, возраст безразличен.

Ольга, двадцать пять лет, зеленые глаза, черноволосая, заинтересована в зарубежных контактах, согласна на путешествия и поездки, также и продолжительные, за границу.

Надя, двадцать семь лет, желает усовершенствовать знание одного из иностранных языков. Свободна ежедневно во второй половине дня с 15 до 20.

Имеются и коллективные предложения.

Одинокие сердца. Более десяти тысяч имен, данных и фото. Первое брачное агентство в СССР. Предлагаем каталог. Разумное время на размышление.

Именно в одном из номеров «Интерконтакта», в то время, как первый снежок порошил Красную площадь, я и прочел объявление дамы благородных кровей. Женщины, готовой доверить свои тайны иностранцу, чтобы «спасти жизнь». Оно выглядело, как розыгрыш. Николай, сидящий у меня за спиной с бутербродом в левой руке и с неизменной сигаретой между указательным и средним пальцем правой, того же мнения. Только мы с ним не можем догадаться о мотивах такого розыгрыша или шутки. Мошенничество? Или одна из обычных попыток выудить деньги у иностранца? Я предпочитаю считать, что это одна из выходок закомплексованного редактора «Интерконтакта». В молодости он, видимо, мечтал стать писателем или поэтом, а, может, киносценаристом. Был полон амбиций, надежд. Жизнь вынудила его существовать на мизерную зарплату, высасывая из пальца выдуманные объявления, которые он печатает вперемешку с объявлениями богачей-иностранцев или русских шлюх. В конторе его грязно, холодно, пусто. Он подыхает со скуки, вечно в депрессии. И вот пытается вообразить необычный персонаж: даму, которая желает доверить невероятную тайну иностранному журналисту…

— Ты помнишь, — спрашивает Николай, прерывая ход моих мыслей, — дело с девственницами? Вполне возможно, что и это кончится подобным образом.

Я помню. Однажды мы прочли объявление, заслуживавшее того, чтобы о нем дать заметку на три колонки с крупным заголовком в отделе хроники. Американский миллиардер хочет жениться на девственнице, но поскольку на Западе их больше не осталось, он приехал искать ее в Россию. Кандидаток просят прийти в дом номер 77 по Страстному бульвару, с девяти утра до пяти часов дня, чтобы подвергнуться осмотру на предмет подтверждения девственности. Мы не без удовольствия представляли себе эту сцену: добрая сотня невинных девушек, подлинных или поддельных девственниц, стоит в очереди у подъезда; в доме престарелый американец, медсестра, врач. Мы отправились по адресу. Однако у дома номер семьдесят семь на Страстном бульваре не было ни души. Дом подлежал сносу, окна заколочены, мы побродили по пустым комнатам с ободранными стенами. На третьем этаже, на одном из окон, обнаружили объявление: «Конкурс девственниц». Мы ушли с неприятным чувством, что нас разыграли. И с надеждой, что об этом не узнают конкурирующие с нами органы печати.

Однако объявление знатной дамы слишком нас заинтересовало, чтобы оставить его без внимания.

— Ну, как хочешь, — говорит мне Николай, и мы принимаемся за работу — садимся писать ответное письмецо.

Его надо отправить «До востребования — 17690-Б» в редакцию «Интерконтакта» — так указано в объявлении.

Мы пишем:

«Иностранный журналист, серьезность гарантируется, готов выслушать исповедь обаятельной дамы и сделать все возможное, чтобы спасти ее жизнь».

И прилагаю к письму номер телефона моего офиса.

Через три дня слышу по внутреннему телефону обиженный голос Николая.

— Тут звонит какая-то женщина, — сообщает он, — но она хочет говорить только с самим господином корреспондентом.

Нажимаю кнопку, включаю городской телефон.

— Вы написали ответ на номер 17690-Б?

Отвечаю, что я.

— Хорошо, я смогу принять вас завтра утром в одиннадцать часов по этому адресу: Малая Бронная, дом 17, квартира 666. Вы записали? — И добавляет: — Приходите один, без переводчика.

Пытаюсь возразить, говорю, что недостаточно хорошо знаю русский язык и что…

— Или один, или не приходите, — отвечает женщина и вешает трубку.

Наша редакция, как я уже говорил, состоит из трех комнат: в одной сижу я, во второй сидят Ориетта, Николай и стоят телетайпы, третья — это кухня. Когда я приехал, я сразу же хотел убрать холодильник и снять плиту, чтобы превратить кухню в архив. «Ты с ума сошел!» — завопил Николай. Это был один из редких случаев, когда я потерял терпение, но он оказался прав. В Москве нет на углу бара, в котором можешь заказать пиво и бутерброды, как в Риме, Вашингтоне или Париже. Ресторанов мало, расписание их работы самое странное, и обеды длятся целую вечность из-за лености официантов. В обеденное время я даже не могу съездить домой, потому что из-за разницы во времени «обеденное время» в России совпадает с тем часом, когда мне звонят из Рима, чтобы согласовать ежедневные репортажи. В общем, если не хочешь умереть от голода, ты должен обедать в редакции. И наша кухня, загроможденная тарелками, видавшими виды кастрюлями, банками с чаем, мешками с картофелем, корзинами с огурцами, капустой и свеклой, бидонами со сметаной, гирляндами сосисок и остатками батонов колбасы, не говоря уже о целой армии потерявших стыд и совесть тараканов, превратилась в комнату, в которой мы проводили наши заседания. Между холодильником и плитой, к вящему удовольствию Николая. Также и на этот раз я нашел его там — он был занят тем, что взбивал яйца для омлета.

— Судя по голосу, — говорю я, — возраст неопределенный. Разговаривала очень сухо, как человек, привыкший вести дела по телефону.

— Может, проститутка, которая ищет клиентов. Или мужа. А вдруг это кто-то, кто хочет поймать тебя в ловушку? Ты заходишь в комнату, а там находишь несовершеннолетнюю девчонку в постели, из шкафа выскакивает кагебешник, тебя фотографируют, обвиняют в принуждении к проституции с целью получения выгоды или же в развратных действиях, а то и в изнасиловании, и выдворяют из страны.

— Но я же своими статьями никого не задеваю. Зачем КГБ ставить мне ловушки? А если это проститутка, ну что же — возьму у нее интервью.

— Плохой признак, что она не хочет, чтобы был переводчик, — ворчит Николай, явно огорченный мыслью, что он теряет возможность участвовать в этой авантюре, нарушающей рутину нашей жизни. Его не утешает даже жарящийся омлет.

Через силу пишу свою каждодневную корреспонденцию — статью с анализом поворота вправо советского президента. В начале лета он выступал как союзник радикалов, но вот уже несколько недель, как примкнул к непримиримому крылу КПСС и стал тормозить демократизацию. Выдвигаю гипотезы, предположения, сочиняю различные сценарии развития ситуации — мне кажется, что статья эта абсолютно никому не нужна. Закончив ее, испытываю смешанное чувство освобождения, словно сбросил груз с плеч, и некоторого неудобства и неудовлетворения.

По дороге домой еду через Малую Бронную: это длинная и узкая улица внутри Садового кольца. Она идет мимо пруда, который мальчишки используют зимой как каток. Притормаживаю у дома номер 17, большого здания этажей в десять, с грязным, облупившимся подъездом.

Вновь пошел снег. Веду машину по полупустым улицам. Город погружен во тьму, словно из-за затемнения военного времени, но, наверно, это одна из обычных аварий на электростанции этого района. Редкие автомобили замечаю лишь в самый последний момент: по вечерам в Москве разрешается включать только подфарники. Из-за снегопада и кромешной тьмы их бледные светящиеся точки кажутся мне глазами призраков.

Утро следующего дня. Без пяти одиннадцать. Два раза стучу в дверь квартиры номер 666. Легкий скрип двери. На пороге появляется человечек с длинными седыми волосами, прилизанными при помощи бриллиантина. На ногах у него домашние туфли. Он вопросительно смотрит на Меня.

— Я пришел по объявлению, — говорю я.

Он продолжает молча пристально разглядывать меня.

— По объявлению, мне звонила одна дама.

— Вы иностранный корреспондент?

— Да, вот именно.

У двери появляется мальчик.

— Идите за ним, — произносит мужчина приказным тоном.

Я не успеваю ничего сказать ему в ответ, как дверь захлопывается у меня перед носом. Мальчик тянет меня за куртку. Мы спускаемся по лестнице, выходим в переулок, подходим к автобусной остановке.

— Садитесь, — говорит мальчик, влезая первым в переполненный автобус. На первой же остановке он дергает меня за куртку, мы выходим, я следую за ним в какой-то двор, затем в подъезд во дворе. На самом верхнем этаже мальчик указывает на дверь и говорит:

— Позвоните.

— В этот звонок? — спрашиваю я, желая получить подтверждение, но он уже исчез, словно растворился в воздухе, я не слышу даже его шагов на лестнице. Ну ладно, звоню в дверь. Она немедленно распахивается. Вижу перед собой красивое лицо женщины лет пятидесяти, сильно накрашенное.

— Вы — журналист по объявлению, не так ли? — произносит она прежде, чем я успеваю открыть рот.

— Да, но…

— Очень приятно, Ирина Хлебникова, — и проводит меня в маленькую гостиную. На столе стоит самовар, две чашки, тарелочка с печеньем и конфетами. — Присаживайтесь, — говорит она, — сейчас я вам все объясню.

Она наливает мне чай, делая это нарочито не спеша.

— С чего это вы решили дать объявление в газету, чтобы доверить свои секреты журналисту? — спрашиваю я. — Неужели у вас нет никого другого, к кому вы могли бы обратиться?

— У меня-то, конечно, есть. Но я — работник редакции «Интерконтакта». А объявление дала одна моя подруга. Которая желает познакомиться с иностранцем, заслуживающим доверия. И просила меня помочь. Я хочу сэкономить ей время и избавить от неприятных встреч. Вы понимаете меня или я говорю слишком быстро?

— Понимаю не все слова, но общий смысл до меня доходит.

— Пейте чай, не то остынет.

— Можно закурить? — спрашиваю я. — Или же это противопоказано для встречи с вашей подругой?

— Курите, пожалуйста. Вы остроумны, это очко в вашу пользу.

Ирина Хлебникова не слишком мучает меня расспросами. Она спрашивает, давно ли я в Москве, сколько времени еще предполагаю здесь оставаться, сколько мне лет. Обычные формальности, банальность. Затем объясняет, что принимает меня дома, а не в редакции, потому что всегда лучше побеседовать без свидетелей.

— Ах, так вот почему все эти предосторожности, как в детективном фильме — старик в тапочках, мальчик, автобус…

— Иногда за вами, журналистами, следят: спокойнее было не заставлять вас приходить прямо сюда. «Интерконтакт» — газета, на издание которой имеются все необходимые разрешения, но в такое время, как сейчас, ни в чем нельзя быть уверенным. Раньше мы твердо знали, что разрешено, а что — нет. Теперь же все, что не запрещено точно и ясно, разрешено. Но все равно существует множество исключений из общих правил…

— Я не совсем понимаю…

— Неважно. Если моя подруга выберет вас в качестве своего доверенного, вам позвонят. Пока же прошу вас никому не рассказывать о нашем разговоре. Придумайте какую-нибудь историю. Вам, журналистам, это не трудно: вы ведь привыкли сочинять всякие небылицы! Ну не обижайтесь, я же шучу.

Ирина трещит, как пулемет. Лицо у нее круглое, свежее и энергичное. Она провожает меня к двери.

— И много вы продаете? — спрашиваю я.

— Много — чего?

— Жен для иностранцев по вашим объявлениям.

— Меньше, чем хотелось бы. — И подмигивает мне.

С ее помощью я мог бы написать репортаж о частных объявлениях сексуального характера. По крайней мере не потеряю зря времени, если это дело окажется надувательством. Но пока что подчиняюсь Ирине: что мне стоит выполнить ее приказ хранить наш разговор в тайне? «Они хотели продать русских женщин в жены иностранным журналистам», — рассказываю я Николаю. «Ну что ж, мог бы и купить парочку», — смеется он, макая печенье в стакан с чаем.

На следующий день, почти сразу же после моего прихода в редакцию, Ориетта сообщает, что меня спрашивают по телефону, предупреждая: «Он не хочет назвать себя». Беру трубку городского телефона. Мужской голос с трудом произносит мою фамилию.

— Да, это я. Кто говорит?

Мужчина не отвечает. Вместо него в трубке звучит женский голос.

— Ирина мне о вас говорила. Встретимся в баре на втором этаже отеля «Ленинградский», в субботу вечером, ровно в десять. Буду вас ждать.

— Это гостиница с казино?

— Нет, то гостиница «Ленинградская» в Москве. А я вас жду в отеле «Ленинградский» в Ленинграде. Прошу вас, приезжайте. И приходите один. Не разочаровывайте меня.

В Ленинграде я никогда не был. Знакомство абсолютно вслепую в гостиничном баре… Однако отступать теперь было бы уже трусостью. Если человек избегает приключений в России, что он за мужчина? И когда я говорю «приключения», то подразумеваю прежде всего приключения, связанные с женщинами. За четыре месяца, что я в Москве, я познакомился, пожалуй, куда с большим их числом, чем за четыре года в Вашингтоне. У каждой из них туманное прошлое, тягостное настоящее и неопределенное будущее независимо от того, кем бы она ни была — проституткой, переводчицей или экономистом. Каждая видит в иностранце из Западной Европы средство избавиться от всех своих бед — политических, социальных, финансовых, любовных. Ты замечаешь их не сразу, завернутых в их серые, длинные до пят тяжелые пальто, но немножко разглядев, понимаешь, что попал в город женщин. Ты там здорово развлечешься, говорили мне с завистью те, кто поработал корреспондентом в Москве, для холостяка это земной рай. «Но послушай меня хорошенько, — предупреждал один из них, — только не вздумай через несколько месяцев звонить мне и говорить, захлебываясь от восторга, что твоя не такая, как все другие, что она тебя действительно любит и так далее и тому подобное. Русские женщины все одинаковы. Ты себя неожиданно начинаешь чувствовать Робертом Рэдфордом, но они видят в тебе лишь набитый доверху холодильник, который надо взять штурмом».

Признаюсь: женщина по объявлению уже кажется мне «не такой, как другие». Предлагаю своей газете сделать репортаж из Ленинграда, проваливающийся в свои бесчисленные каналы подобно Венеции. Город на воде, спасти Ленинград — этот шедевр, воздвигнутый Петром Великим на ледяных болотах благодаря гениальному таланту нескольких итальянских архитекторов и руками ста тысяч русских рабочих. Дома пастельных тонов, разрушающиеся из-за того, что за ними никто не следит, Невский проспект, по которому гуляет ветер, цитатка из Гоголя, другая — из Достоевского, отрывок из стихов Бродского, страшный голод во время девятисотдневной осады города немцами. Что-то в таком духе. Главное — чтобы было эффектно, всем известно, что мы, журналисты, страдаем общим пороком — преувеличивать. Корреспонденция мне кажется уже готовой еще до того, как я отправился в путь. Меня не будет в редакции всего пару дней. Отправление поездом в пятницу ночью. Вернусь самолетом в понедельник утром. У меня в распоряжении будет целый субботний день, чтобы подготовить материал для репортажа: прогуляться по улицам, зайти в какой-нибудь ресторан, проникнуться царящей в городе атмосферой. В субботу вечером отправлюсь на свидание, а все воскресенье — для возможных его последствий. Это если все будет развиваться в желательном направлении.

Пятница. «Красная стрела» отправляется из Москвы в полночь и прибывает в Ленинград рано утром. Это самый комфортабельный поезд в Советском Союзе, в нем осталось что-то от роскоши старой царской России. Купе спального вагона облицовано темным деревом, на столике — лампа с абажуром, льющая мягкий свет, на двери медные ручки, на окне белоснежные занавески, простыни тщательно выглажены, на мягком диване заботливо сложены шерстяное одеяло и полотенце.

Как только поезд трогается, проводник предлагает пассажирам чай в больших стаканах в металлических подстаканниках. Мой сосед по купе в молчании раздевается, минут десять читает книгу, название которой мне не удается разобрать, и начинает с наслаждением громко храпеть. Нервы у меня слишком напряжены, чтобы тоже лечь спать, и я остаюсь курить в коридоре. Бросаю взгляд на соседние купе, пассажиры там вытащили колбасу, сыр, копченую красную рыбу, черный хлеб, бутылки с водкой. Они пьют и едят с нескрываемым удовольствием, хотя время ужина уже давно прошло. Около половины второго появляется молодой парень: он стучится в каждое купе, заходит, остается там несколько минут, потом переходит в следующее. Когда он доходит до двери моего, я говорю, что мой сосед уже спит, лучше его не беспокоить. Судя по его виду, он меня вряд ли понимает. Достает из кармана маленький календарик в виде книжечки: на каждом месяце — изображение голой женщины. Затем вынимает карточную колоду: на каждой карте — голая женщина. Потом кольца для ключей с брелоками, значки, шариковые ручки — все это украшают женские груди и зады. Спрашиваю, сколько стоит его товар. Он растопыривает пальцы — пять. Позади меня начальник поезда принимается хохотать. «Да он глухонемой, — говорит он. — Ходят по вагонам, продают порнографические фото. Славные ребята, всякий раз дарят мне открыточку. Хотите купить?» В ответ я прошу принести мне еще один стакан чая и отправляюсь спать.

Теперь глухонемых является пятеро. Они обрушивают на мое ложе целую гору картинок с голыми девицами, а также пакетики с презервативами, куколок из пластика, надувные груди. Пытаюсь их выставить из купе, но тщетно, они не уходят и что-то жалобно мычат. Мне хочется закричать, но у меня вдруг пропадает голос и из горла не вырывается ни звука: я тоже стал глухонемым. В этот момент поезд с резким скрипом тормозов останавливается и я просыпаюсь. Мой сосед уже поднялся, он полностью одет и глядит на меня с осуждением. За окном поезда еще совсем темно: в Ленинграде с конца осени до весны в течение дня светло всего пять-шесть часов. Надо будет обязательно еще раз сюда приехать, чтобы как следует узнать город, когда наступят белые ночи.

Но я меняю мнение, едва выйдя из здания вокзала. Падает легкий снежок, небо начинает постепенно светлеть, прохожие идут быстрым шагом, наклонив голову, чтобы защититься от ветра, уличные фонари еще не погашены, автомобили едут с зажженными фарами, отбрасывая пляшущие тени на фасады домов, вокруг царит какая-то призрачная, бредовая атмосфера, словно я еще не проснулся и продолжаю спать, и я вдруг понимаю, что это-то и есть настоящий Ленинград, прорубленное Петром Великим окно на Запад, темное, ветренное, заснеженное, в котором носятся призраки из Достоевского…

Погода отвратительная, но настроение прекрасное. Провожу весь день с таксистом, который служит мне и гидом, останавливаю прохожих для извечных интервью с «человеком с улицы»: сколько часов в день вы проводите в очередях в магазины? Есть ли в продаже хлеб? А молоко? Вы жили лучше, когда было хуже? Вы еще возлагаете надежды на перестройку? Ленинград возродится? Иду в Эрмитаж, брожу по одетым в камень берегам каналов, меж старых чугунных оград и неоклассических колоннад. Мне надо написать совсем простенькую статью, я не хочу обращаться к этим занудливым политикам, которых всегда стремятся проинтервьюировать газеты. Любуюсь на Зимний дворец, на площадь, где разразилась Октябрьская Революция, и чувствую себя взволнованным, как ребенок в Диснейленде.

В семь часов вечера возвращаюсь в гостиницу. Принимаю душ, переодеваюсь. Горничная по этажу приносит чашку обжигающе горячего чая. Пью, смотрю из окна на уже замерзшую Неву, напротив у причала стоит на якоре «Аврора», эта икона Революции, корабль, с которого стреляла пушка, никого не убив, в решающий момент Красного Октября, благодаря чему он вошел в Историю. Теперь он в ледовом плену, неподвижный, сверкает, освещенный гирляндой лампочек, разукрашенный, как рождественская елка, и в отблесках света вырисовываются силуэты его знаменитых орудий. Какая чушь, а мне еще платят деньги за то, чтобы я ехал на это любоваться!

У меня просто мания приходить раньше положенного времени. Ужин в гостиничном ресторане был настоящей пыткой, как всегда и повсюду в Советском Союзе, где официанты смотрят на тебя, как на надоедливого, мешающего им просителя и исчезают по полчаса на кухне, блюда, когда они наконец появляются, уже остыли, а счет тщательно, но непонятно составлен. Но, отказавшись от сладкого и от кофе, без четверти десять я уже в баре на втором этаже. Народа не много. Три японца, парочка, целующаяся в темноте, у стойки пьяный американец. Заказываю рюмку водки. Жду. Ровно десять. Десять с четвертью. Половина одиннадцатого. Одиннадцать. Никого. Я уже выпил три рюмки и выкурил десяток сигарет. Голова у меня тяжелая и от хорошего настроения не осталось и следа. Женщина, назначившая мне свидание, опаздывает на целый час. Сколько еще я должен здесь торчать и ждать ее, как последний идиот?

Это типичный «валютный бар» советских гостиниц, где, заплатив долларами или немецкими марками, ты находишь приличный выбор алкогольных напитков, где двери остаются открытыми до поздней ночи, где встречаются иностранцы, главным образом находящиеся в деловых поездках, с местными путанами, также делающими свой бизнес. Пока что здесь, похоже, всего одна проститутка, которая позволяет своему спутнику щупать себя в темноте. Мне видны только ее ноги, открытые миниюбочкой до самых бедер. В половине двенадцатого я решаю, что ждал достаточно долго и прошу счет. В то время, как я расплачиваюсь, парочка в темном углу начинает ссориться. Он роняет бутылку и уходит, бранясь на каком-то непонятном мне языке — может быть, финском. Официант пререкается с девицей: понимаю, что речь идет о деньгах. Их голоса становятся все громче, я подхожу к ним. Официант тотчас успокаивается и говорит: «Девушка не хочет платить за шампанское».

— Неправда! — возмущенно возражает она. — Это тот мерзавец…

— С нее двадцать семь долларов, — обращаясь ко мне и становясь все более любезным, уточняет официант.

Я плачу, она благодарит, я говорю, что не за что. Мне следовало бы идти к себе в номер, но выпитая водка и досада из-за сорвавшейся встречи делают меня апатичным и нерешительным. И девушка это замечает.

— Не хотите минутку посидеть со мной? Вы, наверно, итальянец? Угадала? Мне нравятся итальянцы, а финны все пьяницы, и от них воняет, у американцев уйма болезней, немцы предпочитают женщинам пиво, вы же, итальянцы, действительно лучше всех, как и японцы, которые такие чистенькие и не заставляют тебя зря терять время…

Она заказывает джин с тоником для себя и еще одну водку для меня, берет сигарету из моей пачки и болтает, болтает без конца, совсем меня оглушив. Ее зовут Таня. Она брюнетка, высокая, худенькая, с маленькой грудью, губы у нее пухлые, что еще больше подчеркивает яркая помада. То и дело она подмазывает их, глядясь в зеркальце своей косметички, не прекращая разговора. Часа через полтора бар уже полон девиц в мини, как она, и мужчин слегка под градусом, как я, ищущих компанию. Уже пора уходить, говорит Таня, но у меня кружится голова, я потерял счет выпитым рюмкам водки, она провожает меня в лифте, шепчет что-то дежурной по этажу, берет меня под руку и ведет в номер. Я валюсь на постель. Мне удается произнести: «Сколько ты хочешь?» — и это последнее, что я помню.

Сейчас комната залита солнцем, часы показывают десять, голову мучительно сжимает железный обруч, рот пересох, все кости болят, ибо я замечаю, что спал на краешке узкой кровати. Это неизбежно: в отелях Советского Союза нет двуспальных постелей. На другой половине кровати, прислонившись к стене, сидит Таня. Если я не ошибаюсь, ее зовут именно так. Она в лифчике, трусиках, подвязках для чулок. Она поглощена тем, что тщательно мажет губы. В пепельнице на тумбочке рядом с кроватью лежит ее зажженная сигарета.

— Наверно, бедняжка, у тебя голова болит? — спрашивает она громко.

Перелезает через меня и приносит стакан с водой, в который опускает две таблетки.

— Это аспирин, не бойся. Хороший душ, крепкий кофе — и будешь, как новенький.

Я подчиняюсь, пошатываясь, бреду в ванную, по дороге ощупываю пиджак, чтобы проверить, цел ли еще во внутреннем кармане бумажник.

— На месте, на месте, не волнуйся, я у тебя не взяла ни копейки, — говорит Таня, нисколько не обидевшись.

Поспешно принимаю душ, пытаясь вспомнить, что со мной было, чем мы тут занимались, что мне нужно было в Ленинграде. Об этом мне напоминает Таня, когда я выхожу из ванной.

— Я знала, что это ты. Невозможно было ошибиться после того, как мне тебя описала Ирина. Единственно, чего я боялась, так это того, что ты набросишься на одну из моих подружек, но в десять вечера в баре всегда пусто, девушки и клиенты приходят к полуночи. Финна я подцепила в ресторане и держала при себе, наблюдая за тобой. Когда я увидела, что ты уже расплачиваешься, мне нетрудно было от него избавиться: я заявила, что меньше, чем за триста долларов я с ним не пойду — он от меня ничего не получит, я его даже близко к себе не подпущу. Как он взбеленился! Ну, в общем-то, с его точки зрения, он прав: всем известно, что тариф гораздо ниже. Однако какой хам! Я тебе уже говорила, с финнами лучше не иметь дела… У тебя все еще болит голова? Знаю, это я виновата. Но я вынуждена была так сделать, понимаешь? Зато я смогла хорошенько тебя изучить. Ты даже приехал в Ленинград — доказательство, что готов пойти на маленькие жертвы, чтобы встретиться с дамой по объявлению. И ты вел себя так любезно. Даже заплатил по счету за эту свинью.

Я все еще не в состоянии осознать, пал ли я жертвой какого-то жульничества и не могу побороть искушения проверить содержимое бумажника. Впрочем, если Таня намеревалась обокрасть меня, у нее было предостаточно времени.

Однако кое в чем она меня все же надула: уж наверняка она не выглядит дамой благородных кровей, чувствительной и обаятельной, как расписывала себя в объявлении.

— Так значит, это ты, — говорю я, — поместила это объявление в «Интерконтакте». Чего же именно ты от меня хочешь?

Она делает гримаску.

— Да нет. Объявление дала одна моя приятельница. Она хотела, чтобы я тоже на тебя взглянула, мы подвергли тебя еще одному маленькому экзамену. Ты скоро встретишься с дамой, поместившей объявление. Вот увидишь.

Надо мной явно насмехаются. Устраивают какой-то балаган. Но я не в состоянии что-нибудь возразить. Я слишком плохо себя чувствую. Единственное, чего я хочу, это поскорее уйти.

— С меня хватит этих игр, — говорю я. — Короче, как мне встретиться с твоей подругой? Ты можешь дать мне номер ее телефона?

— Нет, дорогой. Ты встретишься с ней в четверг в ресторане гостиницы «Украина» в Москве. Не беспокойся, она сама тебя узнает, я опишу тебя ей очень очень подробно, у меня ночью было достаточно времени тебя хорошенько разглядеть. Она подойдет к твоему столику после представления.

Разговаривая со мной, Таня уже успела одеться. Теперь она стоит передо мной. Выражение лица у нее озорное и веселое, и все мое раздражение разом проходит. Я пытаюсь ей улыбнуться в ответ, но больно режет глаза яркий свет из окон.

— Ты уходишь?

— Хочешь, чтобы я осталась?

— Ты — красивая девушка, — отвечаю ей, хотя и думаю про себя, что сейчас мне больше нужна была бы медсестра, чем любовница.

— Нет, нет, не могу, это было бы некрасиво по отношению к подруге. Ты зарезервирован для нее.

— Но ты же провела со мной ночь. Потеряла время. Потеряла финна и кто знает, скольких еще клиентов. Позволь мне…

— Неважно. Тебе это может показаться странным, но деньги меня не так уж и интересуют. Предпочитаю любовь.

Таня чмокает меня в щечку, поворачивается на своих «шпильках» и оставляет меня одного в номере.

Гостиница «Украина» — один из семи неоготических небоскребов, которые Сталин велел построить в пятидесятых годах, чтобы придать Москве такой вид, какой, по его мнению, должен иметь современный большой город: шпили, башенки, островерхие купола, огромные звезды, изображения серпа и молота. Когда глядишь на эти здания издалека, они напоминают сказочные замки, однако не замки, в которых живут голубые принцы, а замки ведьм и чудовищ. Но внутри «Украина» похожа на железнодорожный вокзал. Очередь, чтобы миновать у входа суровых швейцаров, которые пропускают внутрь только иностранцев с ключом от номера в руке или русских, сующих им в ладонь щедрые чаевые. Очередь, чтобы получить номер, чтобы заплатить за него, чтобы повесить пальто в гардеробе, чтобы купить газету, чтобы войти в ресторан. Постояльцы, которые, надрываясь, тащат свои чемоданы, носильщики, которые безмятежно курят в углу в вестибюле; толстяки с кавказскими чертами лица, снующие в баре, продавая какие-то загадочные пакетики из серебряной бумаги; оглушительно трезвонящие телефоны; громкие объявления, звучащие из репродукторов, в которых не понять ни слова.

Ресторанов здесь четыре. Когда я нахожу тот, что мне нужен, спектакль уже начался. С места, где стоит мой столик, видна только часть сцены, другую часть заслоняет колонна, но нетрудно догадаться, что шоу, которое показывают, отличается от обычных представлений такого рода в Москве, традиционно всегда состоящих из фольклорных танцев, номеров фокусников, жонглеров, пары акробатов и девицы, крутящей хула-хуп. В сегодняшнем же спектакле никакого фольклора. Представление напоминает то, что я видел в сентябре в одном из отелей в Прибалтике. Единственном советском регионе, где в брежневские времена ощущалась близость раскованной Скандинавии и отдаленность пуританской столицы мирового коммунизма.

Сейчас, здесь, в гостинице «Украина», царит такая же атмосфера. Девушка в крохотном бикини объявляет программу вечера. Танцовщицы повторяют номер из шоу, которое несколько лет назад с успехом шло на сценах Бродвея. Они одеты кошечками. Танцуя, они кокетливо сбрасывают с себя шкурки, затем теряют хвосты, потом почти все остальное, пока на них не остаются лишь едва заметные трусики. Однако одна из девушек-танцовщиц прежде, чем скрыться за занавесом, скидывает и эту последнюю деталь, поворачивается спиной к зрителям, демонстрируя в течение нескольких секунд свой розовый задик, освещенный ярким светом прожекторов.

Единственное, что девушки не снимают во время всего представления, это маски с глаз. Но через пять минут после того, как шоу заканчивается под вопли восторга, аплодисменты и одобрительный свист, мне начинает казаться, что я узнаю девушку, которая приближается к моему столику и говорит:

— У вас свободно? Вы не против, если я к вам присяду?

Да, несомненно, готов поклясться, что это та самая, что только что показывала свою попку.

Фигура, как у танцовщицы классического балета, светлые волосы, большие серые глаза. Я ожидал встретить русскую аристократического происхождения, как говорилось в объявлении «Интерконтакта», а передо мной исполнительница стриптиза, хотя никто не доказал, что одно противоречит другому. Я отнюдь не разочарован. Совсем наоборот. Не верю своим глазам. И правильно делаю.

— Успокойся, я тоже не та женщина, что дала объявление, — заявляет балерина сразу, как только садится за мой столик. — Пожалуйста, не сердись. Моя подруга еще не совсем доверяет. Ведь имеет она право сомневаться, не так ли?

Я не совсем уверен, что правильно понял ее слова. Громко играет оркестр, ссорятся пьяные, вокруг стоит оглушительный шум.

— Закажи бутылку шампанского, иначе я не могу оставаться за твоим столиком.

Заказываю. Мы чокаемся.

— А можно узнать, — говорю я, — кто же эта женщина, которая не доверяет?

— Это человек, который должен соблюдать много предосторожностей. Теперь я задам тебе парочку вопросов. От того, как ты на них ответишь, зависит увидишь ли ты мою подругу или нет. Пока что ты вел себя молодцом. Но таковы условия. Согласен или отказываешься?

Вся эта история надоела мне до черта, однако возражать сидящей передо мной девушке у меня нет сил — уж больно она хороша.

— Хорошо, согласен.

— Ну вот, ты уже дал правильный ответ на первый вопрос. Уверена, что ты выдержишь испытание.

Тогда я поднимаю вновь бокал и мы опять чокаемся. Русское шампанское сладковатое, я выпиваю содержимое бокала одним глотком, словно лекарство.

— Ты рассказывал кому-нибудь об этих своих встречах?

— Это второй вопрос?

— Да.

— Я говорил кое-что своим сотрудникам в редакции, но только плел им всякую чушь.

— Хорошо. Продолжим. Каковы твои политические взгляды?

— В отношении Советского Союза?

— Нет, не только. Вообще.

— В Италии, в юности, я считал себя левым. Не думаю, чтобы я очень изменился, но теперь я уже не знаю, что значит «левый». У вас, например, левыми называют тех, кто хочет капитализма и демократии, а правыми тех, кто поддерживает коммунистов. Существует опасность окончательно запутаться. И я, признаюсь, нахожусь в некотором замешательстве.

— Из этих двух групп какую ты предпочитаешь?

— Ту, что вы называете левыми, хотя они в известном смысле движутся вправо.

— А в какую сторону, по-твоему, движется президент СССР?

— Вот это мне самому очень хотелось бы знать. Если ты мне это толком объяснишь, я сразу здорово вырасту в глазах главного редактора моей газеты. Возможно, ты это понимаешь: для исполнительницы стриптиза ты совсем неплохо разбираешься в политике.

— Ты когда-нибудь состоял членом какой-нибудь партии?

— Нет, только членом клуба футбольных болельщиков, когда учился в средней школе.

— Но если бы тебе пришлось заявить о своей политической позиции, как бы ты себя назвал? Коммунистом, социалистом, прогрессистом…

— Журналистом. Мне платят за то, чтобы я был вне идеологий.

— Разве это возможно?

— Не всегда, но я стараюсь.

Мои барабанные перепонки готовы лопнуть от невероятного грохота оркестра, и кто знает, верно ли я понял вопросы девушки-стриптизерки, разговаривающей, как политический функционер.

— На мой взгляд, — произносит она, — ты выдержал экзамен. Но отметку тебе поставит другая женщина. В случае положительного результата моя подруга тебе скоро позвонит.

— А ты чем занималась до стриптиза? Брала интервью для телевидения?

— Я была секретарем факультетской организации комсомола в университете. Но не придавай этому значения. Со всем этим я рассталась, причем окончательно, как только в первый раз сделала стриптиз.

Она отпила шампанского, встала и ушла, не попрощавшись. Она мне даже не сказала, как ее зовут.

Ночью мне никак не удавалось уснуть. Я думал о том, что познакомился с тремя женщинами, одна страннее другой. Им удалось заставить меня подчиниться их приказам, и я выполнял все, как марионетка. Наверно, мне надо было пресечь эти глупости. Дело кончится тем, что я запущу работу. Но не могу же я выйти из игры именно сейчас. После этих трех я хочу встретить четвертую, настоящую, ту, что дала объявление в газету. Главное для меня — не попасть в компрометирующую ситуацию, и тогда все будет в порядке.

Во вторник раздается телефонный звонок и я слышу женский голос: «С вами говорит Катя Петрова, капитан КГБ», и у меня мелькнула мысль — вот тебе, черта с два — все будет в порядке.

Однако она мне звонит, чтобы предложить взять у нее интервью: объясняет, что была выбрана «Мисс КГБ» на конкурсе женщин, служащих в органах советской секретной службы.

— Мы стараемся изменить тот имидж, который КГБ имело раньше, как полиция, занимающаяся только репрессиями и заговорами, — информирует меня Катя. — Но мы теперь уже больше не такие.

— А с чего это, — меня вдруг охватывают подозрения, — вы выбрали именно мою газету для распространения этого более приятного имиджа?

— Мы выбрали также и другие газеты. Но из итальянских вашу. Если вас эта информация не интересует, я могу позвонить в…

Я не даю ей закончить фразу. Конечно, меня это интересует. Наше правило — хватать любые, какие только возможно новости с правом эксклюзивной публикации, не давать им попасть в руки конкурентов. Если же информация оказывается неинтересной, ее потом можно и не публиковать.

Катя приходит в редакцию на следующий день после обеда. На дворе настоящая зима, улица покрыта снегом, термометр показывает семь градусов ниже нуля, сильный ветер и прозрачное чистое небо над головами прохожих в меховых шапках и теплых платках. Она — работник КГБ, но выглядит, как фотомодель. Двадцать четыре года, маленькая, но с прекрасной фигурой, голубоглазая, черноволосая.

«Мисс КГБ» она стала без труда, победив конкуренток на всех этапах конкурса. На соревнованиях по стрельбе в цель из служебного пистолета Макарова. «Мой инструктор говорит, что если бы все агенты стреляли бы, как я, КГБ могло бы больше не бояться соперничающих секретных служб». На соревнованиях по карате и дзю-до. «Женщина должна уметь защитить себя сама, а иногда должна уметь сама и нападать». На соревнованиях по машинописи. «Я девушка, которая быстрее всех стреляет и быстрее всех печатает». На соревнованиях по кулинарному искусству. «Я испекла торт с мышьяком на случай, если придется отравить какого-нибудь врага, — говорит она и с улыбкой добавляет: — Но его, конечно, никто даже не попробовал». Было еще представление в костюмах. Премия присуждалась за лучшее переодевание. Она оделась мужчиной: «Меня бы родная мать не узнала». Катя получила грамоту о провозглашении «Мисс КГБ» и повышение в чине — ее произвели в капитаны.

Она рассказывает мне о своей жизни. Живет на окраине Москвы в однокомнатной квартире: комната в пятнадцать метров, кухня и санузел. На работу ездит на метро: час двадцать, чтобы добраться до Лубянки, и столько же, чтобы вечером вернуться домой. Единственная льгота: бесплатный проезд по железной дороге раз в год. Она использует его, чтобы в мае месяце ездить в Крым, когда там не так много народа и гостиница стоит дешевле.

— Вы ездите на море с женихом?

Она краснеет.

— Нет, с мамой. Это единственное время в году, когда мы можем спокойно побыть вместе.

Ваша мать довольна, что вы работаете в КГБ?

— Она этим гордится. Маме пришлось принести много жертв, чтобы устроить меня в Комитет. Она работает совсем в другой структуре.

В то время, как Катя говорит, за ее спиной по стене ползет большой таракан. Не прерывая ее, я поднимаюсь из-за стола, беру толстый журнал и убиваю его сильным ударом.

— Этому я научился в итальянских секретных органах.

Катя смеется.

Когда она вошла в редакцию, то, к моему удивлению, сделала легкий книксен. Когда я у нее спросил, есть ли у нее жених, она вновь залилась краской и ответила, что еще выбирает его из числа многочисленных претендентов. Она производит впечатление славной девушки, отнюдь не шпионки. Мы выходим на улицу, на Красную площадь, это неподалеку от Лубянки, с нами идет фотограф: мне нужно несколько снимков, чтобы иллюстрировать интервью, которое мы опубликуем на нашем цветном вкладыше. Фотографируем со вспышкой: в четыре часа уже темно, я дрожу от холода, а она, по-видимому, нисколько не мерзнет в своей коротенькой кроликовой шубке.

Мы провели вместе всю вторую половину дня.

— Теперь нам пора попрощаться, — произносит Катя и вновь делает маленький книксен.

Я спрашиваю, не нужно ли ее подвезти. Она отвечает, что живет далеко, потом добавляет:

— Это было бы в самом деле весьма любезно с вашей стороны, — и в третий раз чуть приседает.

Какая воспитанная девочка! Мама действительно хорошо ее воспитала. Если только ее этому — делать книксен и краснеть — не научили в КГБ, чтобы лучше обманывать свои жертвы. Может быть, ради этого она и одержала победу на конкурсе?

В машине я спрашиваю, как совмещается ее преданность КГБ с преданностью делу перестройки: ведь секретная служба — цитадель реакционеров, препятствие на пути демократических реформ. Она отвечает, что КГБ совсем не такой, каким его представляют на Западе. Это уже более не единообразная структура, в которой все, от главы до посыльного, мыслят одинаково. Также и внутри КГБ существуют прогрессисты и консерваторы, коммунисты и «демократы», свои группки, течения, политическая борьба. Она себя ощущает коммунисткой, но болеет за перестроечные реформы, верит в Бога и осуждает тех, кто применяет насилие, чтобы навязать другим собственные идеи.

— Все это вы так же свободно могли бы высказать и на Лубянке?

— Если я была бы вынуждена отказаться от своих принципов, я бы оттуда ушла.

Задаю вопрос, оставляют ли ей ее принципы хоть немножко свободного времени.

— Сейчас я вам это докажу, — отвечает она и предлагает остановить машину у кафе.

В зале темно, накурено, по стоящему на стойке телевизору показывают концерт какого-то русского рок-певца. Выпиваем по чашке чая. Съедаем по пирожному. Катя как-то странно глядит на меня. Я на нее. Мне начинают лезть в голову мысли насчет любовного приключения с агентом КГБ. Затем я представил, как расскажу об этом друзьям в Италии и они офонареют.

— Вам пришлось преодолеть целый ряд ступенек, прежде чем познакомиться с женщиной, которая дала объявление в газете. Я предпоследняя из вереницы женщин, проверяющих вас. Однако вы не пожалеете о том, что пришлось проявить терпение. Она тебе объяснит, чем это было вызвано. — Внезапно тон ее меняется. Она обращается ко мне на «ты», как капитан к солдату. Это уже больше не наивная и кокетливая куколка. Тон ее решителен и категоричен. — Но ты должен обещать сохранить в тайне эту историю. Должен обещать, что выслушаешь все и никому ничего не расскажешь. Или сделаешь это в том случае, если она сама от тебя этого потребует. Ты согласен на это? — Ожидая, что я отвечу, она вертит в руке чайную ложечку.

— Обещаю, даже больше того — клянусь, — поспешно говорю я, чтобы скрыть свое разочарование в связи с несостоявшимся галантным приключением.

— Я в этом не сомневалась. Но, как я тебе уже говорила, я умею стрелять, разбиваю кирпич ударом руки, могу даже приготовить отравленное пирожное…

Застывшим от ужаса взглядом смотрю на тарелочку с недоеденным мною безе.

— …в общем, советую не нарушать данной тобой клятвы.

У меня промелькнула мысль, что дело начинает принимать серьезный оборот, но Катя продолжает:

— Поверь, что человек, который хочет с тобой встретиться, стоит того, чтобы стерпеть в тысячу раз большей предосторожностей, чем те, которым подвергают тебя.

У меня пересохло в горле. Я хотел бы взять еще чашку чая, но у стойки, конечно, образовалась длинная очередь.

Катя делает паузу. Дает мне время подумать. Потом продолжает:

— Если я тебя испугала, позабудь обо всем. Если же согласен идти до конца, вот билет в первый ряд на утреннее представление в старом цирке. Вдень в петличку пиджака красный цветок. И жди. Ты получишь сообщение. Это будет последняя ступенька. Все ясно?

Потребовалось еще полчаса, чтобы добраться до Катиного дома — белого панельного куба среди множества других кубов, напоминающих кубики в Детском «строительном конструкторе», в который я любил играть в детстве. Останавливаемся у ее подъезда.

— Однако мне хотелось бы вновь с тобой увидеться… — говорю я.

— Это уж как захочет судьба.

Она озирается вокруг, но нет ни души.

— Ты уверен, что найдешь дорогу к центру? — спрашивает Катя.

— Никаких проблем.

— Ну, тогда я пошла, — она жмет мне руку, задерживая в своей чуть дольше обычного. Я смотрю ей в глаза, пытаюсь вновь взять ее руку, но она отрицательно качает головой и исчезает.

Однако дороги в центр я не нахожу. Блуждаю по окраине, где нет ни указателей, ни светофоров, ни фонарей. Восемь часов вечера, и на улице уже нет ни одной машины. В какую сторону я бы ни ехал, везде передо мной одно и то же: двадцатиэтажные высотные дома, все одинаковые, дорожная развязка, маленькая площадь, путепровод, еще одна развязка и опять куча унылых домов-кубиков. Неожиданно из-под моста на дороге появляется группка прохожих, мужчин и женщин. Они идут по обочине, в затылок друг другу, дисциплинированно и молча. У каждого большая или маленькая хозяйственная сумка, пластиковый пакет, сумочка или «дипломат». Такое впечатление, что они бредут без цели, сами не зная куда. Но куда же они все-таки направляются? Здесь нет ничего, ни бара, ни магазина, ни закусочной, ни универсама, ни кинотеатра. Ничего. Только изредка остановка автобусная и сотни, тысячи больших жилых домов, разбросанных тут и там, как Бог послал. Притормаживаю, следую за ними, не зная, стоит ли просить помощи у этих бредущих в темноте призрачных фигур. Теперь они пересекают маленькую пустынную площадь. Я оказался среди зомби. Или, возможно, лишь среди осужденных на вечные муки жить на окраине города. На какое-то мгновение я оказываюсь совсем близко к ним, они бросают на меня удивленные взгляды. Или же — враждебные? Жму на акселератор и удираю. Чтобы выбраться оттуда, я потратил два часа и не сумел бы вновь найти туда дорогу.

Старый цирк на Цветном бульваре, рядом с Центральным рынком. На площадке и ступеньках перед цирком толпится народ. Два клоуна ведут по улице верблюда, лошадь, пони, чтобы привлечь зрителей. Это цирк без шатра, без больших автофургонов, клеток. Это постоянный цирк, здесь каждый вечер дают одно и то же представление для зрителей одного и того же города. Зал постепенно заполняется мамами, детьми, целыми маленькими семействами, но также и парочками, солдатами, группами иностранных туристов. Зрители непрерывно снуют туда-сюда по лестницам, ведущим в буфет, где за несколько рублей покупают бутерброды с соленой рыбой и красной икрой: в московских магазинах уже много лет не найти ни того, ни другого.

Никаких хищников, только конные номера, белые лошади с красными султанами, играющие в футбол собачки, медвежонок, который умеет считать и писать на грифельной доске. Я озираюсь: от кого мне придет послание на этот раз?

Справа от меня сидит мальчик-американец со своей гувернанткой, слева — парочка прыщавых русских подростков — паренек и девица, которые не следят за представлением, а все время целуются. Позади — бабушка с внуками: может, это она нагнется ко мне и что-то прошепчет? На арене сейчас очередь фокусника-иллюзиониста. Его партнерша входит в сундучок и исчезает. Затем появляется позади меня, сбегает вниз по ступенькам, делает кульбит через голову и вновь оказывается на арене. Может, она вручит мне записку? Но иллюзионисты убегают под аплодисменты с арены, уступая место двум дюжинам девиц в страусовых перьях, которые пляшут канкан. Они подходят совсем близко к первому ряду: возможно, это будет одна из них? Появляются клоуны с приклеенными носами в ярких разноцветных комбинезонах, в огромных ботинках. Один из них вдруг ломается пополам, превращаясь в двух клоунов — карлика и карлицу, они приводят маленькую собачку — может, она тоже карлик или лилипут? — и гуляют с ней на поводке по барьеру, чтобы дети могли ее погладить. Вот они передо мной, американский мальчишка кидается к собачонке, парочка тинейджеров продолжает, ни на что не обращая внимания, лизаться, карлица вытаскивает у меня из петлички цветок, нюхает его, низко мне кланяется, вдевает цветок себе в волосы, вынимает из кармашка передника ромашку и протягивает мне. Это и есть послание? Она жестом показывает мне, чтобы я понюхал ромашку, яркий луч прожектора, направленный прямо на нас, меня ослепляет, из оркестра над ареной несется оглушительная барабанная дробь, я подношу к носу цветок и из него на меня брызжет фонтанчик воды. Все вокруг хохочут, кто-то аплодирует, вновь гремит оркестр, карлица забирает у меня ромашку обратно. Но в руке у меня что-то остается: сложенная в несколько раз записка, не больше почтовой марки. Я ее не разворачиваю, держу крепко зажав в руке. Клоуны уже раскланиваются в центре арены, мне кажется, что карлица глядит на меня и улыбается.

В машине читаю:

«Воскресенье, 12 часов, церковь Рождества Богородицы. Отец Серафим.»

И больше ни слова. Я даже не знаю, где находится эта церковь.

В редакции Николай мне объясняет, что эта церковь находится в Переделкино — дачном поселке советских писателей, почти на окраине Москвы. Он проглатывает кусок хлеба и пол-огурца и добавляет, что эта церковь знаменита тем, что в ней находится икона работы Андрея Рублева, и тем, что на кладбище рядом с церковью похоронен Пастернак.

— С чего это ты вдруг заинтересовался?

— Мне про эту церковь говорил один приятель, хочу съездить посмотреть.

— И правильно сделаешь, — отзывается Николай, — это прекрасное место для прогулки.

У этого места было еще одно важное преимущество — Переделкино находится в пятидесятикилометровом радиусе от Москвы. Это то пространство, по которому иностранцы могут передвигаться свободно, не спрашивая разрешения. А если бы пришлось уехать за пятьдесят километров и, например, четыреста метров, то пришлось бы просить разрешения в КГБ, да еще следили бы до самого алтаря.

3. Декабрь

Выехав за город, сразу замечаешь огромное количество одинаковых машин, которые едва тащатся по шоссе и готовы рассыпаться в любую минуту. В Советском Союзе эту модель создали благодаря модели «фиат-124» шестидесятых годов. Но с тех пор Италия такие машины не производит, а Советский Союз выпускает и по сей день, правда, переименовав их в «Жигули». Я ехал в Переделкино на встречу с ней. На таком пустынном шоссе было бы невозможно не заметить, если бы кто-то висел у меня на хвосте, но синдром слежки поражает почти каждого иностранного журналиста, и теперь мне кажется, что им заразился и я. Не могу удержаться, чтобы вновь и вновь не взглянуть в зеркало заднего вида, проверяя, не следует ли случаем за мной неотвязно какая-нибудь машина.

Да глупости, никто за мной не следит. Съезжаю с шоссе, сворачиваю на узкий проселок, тонущий в снегу и грязи. Морозно, воздух чист и прозрачен.

Проезжаю замерзшее озеро. Вот и Переделкино. Сначала настоящая деревня с жалкими избами, сложенными из толстых бревен, перед домом — с маленьким огородиком, на дворе поленницами дров, с лающей вслед моей машине собакой. Чуть подальше — дачи писателей, десятилетиями ищущих здесь покоя и вдохновения и подкармливаемых государством. Вокруг каждой дачи — большой неухоженный сад, в саду — деревянный домик бани, гараж.

Купола церкви появляются за поворотом, позади рощи голых берез. Среди деревьев стоят «жигули», ставлю рядом с ними свою машину и продолжаю путь пешком. Тропинка приводит меня ко входу в церковь. Солнечные лучи ярко освещают заснеженную площадку перед папертью. Внутри церковь маленькая, в ней сыро, темно, освещают ее лишь гроздья свечей, горящих перед иконами православных святых. Скамей здесь нет, все молящиеся стоят, прижавшись друг к другу, словно желая согреться.

Среди нескольких женщин ищу даму по объявлению, но ни одна из них, пожалуй, не соответствует облику таинственного и чарующего персонажа, рожденного моим воображением. В записке лилипутки нет никаких указаний и подробностей. Написано только: «Отец Серафим». Из этого следует, насколько я понимаю, что я должен обратиться к нему. Вероятно, отец Серафим это и есть тот седобородый поп, который читает литургию в притворе позади алтаря. Жду, пока кончится церковная служба. Когда он входит в какую-то дверку, иду следом за ним.

— Святой отец, — окликаю его.

Не знаю, как мне представиться. Но в этом нет нужды. Отец Серафим оборачивается, какую-то долю секунды изучающе глядит на меня и подает знак следовать за ним. Выходим в садик. Фонтан с замерзшей водой. Скамейка. А на скамейке она. На ней светлая цигейковая шубка до колен и высокие черные сапоги. На голове — черный беретик, глаза закрывают темные очки.

— Вот и он, — говорит ей священник. И обращается ко мне: — Тут вам никто не помешает спокойно поговорить.

И уходит, оставив нас одних.

Разговор начинает она:

— Спасибо, что пришли. Садитесь, пожалуйста. Сегодня ведь не слишком холодно?

Однако меня пробирает мороз до костей, но я подчиняюсь и сажусь рядом с ней. Женщина говорит, что ее зовут Наташа, снимая темные очки. Рассказывает, что живет в Москве, по профессии скульптор, но давно не работает. Уже много лет, как разведена. Родилась она в Краснодарской области, на Юге России. «Вы никогда там не были?» Говорит, что это очень красивые места с мягким климатом, там самые плодородные земли во всем Советском Союзе. А люди открытые, веселые, гостеприимные. «Мне рассказывали, что и вы — итальянцы такие».

В объявлении она не описала свою внешность. Но я терпеливо вынес все экзамены и допросы со стороны ее подруг в надежде на то, что она красива. И я не был разочарован. Высокие славянские скулы, вздернутый почти французский носик, синие глаза, как сапфиры. Во время разговора ей то и дело падает на лоб прядь темных волос. Возраст неопределенный, по-моему, где-то около сорока. И у меня такое чувство, что я уже знал ее раньше. Словно я знал, что встречу такую женщину в России, или будто видел ее во сне. Поэтому мне было все равно, что она мне говорит, говорит ли вообще или молчит. Это не имело никакого значения. Наташа прекрасна! И мне этого вполне достаточно, ни до чего другого не было дела.

— Потом я вам все расскажу. Пока же мне хотелось с вами только чуточку познакомиться. Я уже кое-что слышала о вас от своих подруг, женщин, с которыми вы встречались, проявив такое долготерпение. Это было очень любезно с вашей стороны. Так вы действительно готовы мне помочь?

Улыбаясь, я говорю, что да — готов.

— Даже хотя и не знаю, каким образом, — добавляю. — Об этом вы мне скажете сами, когда сочтете необходимым.

Наташа задает несколько вопросов, касающихся моей жизни. Я рисую ей в общих чертах свой краткий, но всесторонний портретик в духе газетной информации. Тридцать пять лет. Родился в маленьком городке на Севере Италии. Без всякого рвения закончил юридический факультет университета и получил диплом. С ранней юности сотрудничал в разных газетках и журналах. Потом впервые направлен в другой город, в Рим, в редакцию еженедельного журнала. Корреспондент в Нью-Йорке одного из агентств печати. Корреспондент в Вашингтоне одной ежедневной газеты. А теперь — всего несколько месяцев — корреспондент в Москве. Слышу приближающиеся шаги. Это возвращается отец Серафим.

— Нельзя так долго оставаться на улице, вы простудитесь, — говорит он. — Я приготовил чай. Идемте.

Следуем за ним и поднимаемся на второй этаж ризницы. Пьем чай. Священник и Наташа разговаривают между собой так быстро, что мне удается понять меньше половины. Я проявляю некоторое нетерпение: мне хотелось бы вновь остаться с ней наедине. Отец Серафим сразу понимает:

— Я кое-что забыл в церкви, — объявляет он нам и уходит.

Наташа смотрит на часы.

— Я чувствую себя усталой. Я с таким нетерпением и волнением ожидала этой встречи; Так сильно нервничала. А вы?

— А я еще больше.

— Мне хотелось бы с вами вновь увидеться в следующее воскресенье, тут же, в это же время. Если не сможете, предупредите отца Серафима. Хорошо?

— Хорошо.

Я встаю, мы обмениваемся рукопожатием, я выхожу из комнаты до того, как возвращается священник. Мог хотя бы поцеловать ей руку, спохватываюсь я, усевшись в машину.

Вот так начинается наше знакомство — с этих воскресных встреч в церковном садике. Даже в мороз. Даже, если идет снег. Несколько минут мы остаемся на улице, прогуливаемся, иногда молча. Потом заходим в дом, в ту комнатку, где пили чай у отца Серафима. Там всегда находим кипящий самовар и рядом с ним — тарелочку с печеньем. И тогда мы начинаем разговор. Беседуем на самые разные темы, не спеша, до тех пор, пока Наташа не произносит: «Я устала».

Говорит главным образом она. Словно на исповеди. Я сосредоточиваюсь, напрягаюсь, чтобы лучше понять ее русскую речь, но если кое-что от меня и ускользает, это не так важно, я не придаю этому большого значения. Звук ее голоса — приятная колыбельная, которая меня укачивает: настолько, что иной раз я и впрямь не знаю, действительно ли я ее слушаю или мне это снится.

Но вечером, возвратившись домой, я сажусь за стол и делаю заметки, записываю страницу за страницей все, что мне рассказывала Наташа. Я пишу в клетчатой школьной тетради, на обложке у нее по-русски написано «Москва», и ее украшают рисунки, изображающие архитектурные памятники столицы: сталинские высотные здания, какая-то православная церковь, арка на Кутузовском проспекте, площадь трех вокзалов. Эти записи мне даются с трудом, но она требует, чтобы я их вел как можно подробнее. Хочет, чтобы я все запомнил, все взял на заметку. «Таким образом вы не забудете, если вдруг что-то случится», — объясняет Наташа.

Но до сих пор в ее рассказах нет ничего ужасного или секретного. Это история семьи, попавшей под колесо Истории. Дед с отцовской стороны был графом. Он владел большими поместьями в районе Краснодара, которые большевики у него отобрали после Октябрьской революции. Тогда же дед вступил в белую армию генерала Врангеля и погиб в боях за Севастополь. Его жене, графине, удалось бежать в Европу, и она поселилась в Париже. Некоторое время она существовала, продавая драгоценности, которые сумела вывезти, а потом, когда пришлось расстаться с последним кольцом, стала любовницей одного знатного француза. Он ее бросил, и она вновь осталась без гроша. По рассказам некоторых эмигрантов, вернувшихся в Москву, она будто бы стала танцовщицей в цыганском ансамбле, выступавшем в ночных заведениях Парижа, но кто знает, правда ли это. Говорили еще, что она работала также официанткой в ресторане, потом исчезла и о ней ничего больше не слышали.

Граф и графиня оставили после себя троих детей. Двое из них умерли в годы гражданской войны, но младшему удалось выжить. Его звали Петр. Он остался в Краснодаре, где его воспитывал дядюшка, промотавший в молодости фамильное состояние. Он считался в семье «черной овцой». Дядюшка восторженно встретил революцию 1917 года. Активно в гражданской войне не участвовал, но симпатизировал красным. Племяннику и собственным детям он дал воспитание в марксистском духе.

В 1923 году семейство пополнилось новым членом: трехлетней девочкой, которую звали Елена — она осталась сиротой, потеряв родителей, убитых в результате покушения в Петрограде — и мать, и отец были членами большевистского Совета. Елена попала в Краснодар, так как состояла с ними в дальнем родстве. Петр был на несколько лет старше, но между детьми сразу же родилась большая дружба. В детстве они любили друг друга, как брат и сестра. Когда же подросли, то поняли, что это иная любовь — они поженились во время Великой Отечественной войны в Севастополе, куда бежали от гитлеровской оккупации. Но город, вновь, как и во время Гражданской войны, подвергся осаде. Однако им удалось уцелеть, и после окончания войны у них родилась Наташа. В 1947 году, в тот же год, когда они вступили в Коммунистическую партию.

Елена и Петр представляли собой странную пару: дочь большевиков, посмертно награжденных как герои Революции, и сын графа, сражавшегося в рядах белой армии. У нее в крови было стремление к социальной справедливости, классовой борьбе, чистоте революционных идеалов, а у него — любовь к родине, многовековые традиции дворянства, хорошие манеры.

В Советском Союзе родители Наташи принадлежали к привилегированным кругам. В Краснодаре отец занял ответственный пост в руководстве железной дороги, мать стала директором детской больницы. По партийной линии они получили хорошую квартиру и дачу. Они наполнили их мебелью, книгами, серебром, всем тем, что Петр получил от своей семьи в наследство. Таким образом маленькая Наташа жила в довольстве, и ее жизнь не слишком отличалась от той, которую она вела бы в царской России, если бы не свергли Николая Второго.

В школе она была первой ученицей в классе. Домашняя учительница учила ее французскому языку. Уже с детских лет она ездила за границу: в Польшу, Чехословакию, Австрию, а однажды, восемнадцати лет, поехала даже на несколько дней в Париж. У нее обнаружились художественные склонности. Ручки у нее были маленькие, но сильные: она лепила статуи в соответствии с незыблемыми принципами социалистического реализма.

Некоторые считали, что она как скульптор далеко пойдет. В двадцать один год на одной художественной выставке в Москве она познакомилась с молодым художником. Через три месяца они поженились. В следующем году они уже развелись. Наташе казалось, что она любит мужа, но в действительности она любила лишь романтическую идею о браке между двумя людьми искусства. Так она вернулась в Краснодар, на свой юг.

Она посещала дома местной номенклатуры. В этих кругах она познакомилась с одним политическим лидером и влюбилась в него. Он был старше на двадцать лет и женат, но для Наташи все это не имело значения. Она стала его любовницей. Он сделал карьеру и уехал в Москву. Играя роль верной любовницы, она отправилась за ним.

— Так продолжалось до самого недавнего времени, — говорит Наташа. — До тех пор, пока он не оставил меня несколько месяцев назад.

— Вы очень страдали?

— Нет. В самом деле, нет. Я его разлюбила. Он думал, что освободился от меня, а в действительности это я от него освободилась.

Наверно, это и есть тот секрет, что она хотела поведать журналисту. Но при чем тут эти слова в ее объявлении о «спасении жизни»? Я чувствую, что лучше не спешить с вопросами — не надо торопить события. Применяю методы трудных интервью: начинать издалека, ходить вокруг да около главной темы, вокруг наиболее интересующего вопроса, словно мимоходом коснуться его и вновь уйти от него подальше, пока интервьюируемый полностью не расслабится и не начнет настолько доверять интервьюеру, что вообще позабудет, что у того за профессия. И уже начнет думать, что беседует с другом… Вот какие сукины дети, мы, журналисты.

Наташа молчит, смущенная своим признанием. Я меняю тему разговора. Прошу рассказать, кто такие эти женщины, которым она поручила «изучать» меня.

— Лилипутка из цирка — подруга моего детства. Мы вместе росли: она жила в Краснодаре, в соседнем доме. Она до сих пор остается моей лучшей подругой. Она работала в цирках всего Советского Союза как клоунесса; потом, благодаря успеху, которым пользовалась у зрителей, была приглашена выступать и в Москве. Затем вышла замуж, но не за лилипута, как это обычно случается. Ее муж — человек-змея; худой, весь из мускулов, с лысым черепом, он умеет складываться и извиваться, словно у него нет костей. Вы знаете, что лилипутки могут рожать абсолютно нормальных детей? Ее дочери двадцать четыре года, это очень красивая девушка. По крайней мере, я так считаю. А вы со мной согласны? Я вас об этом спрашиваю, потому что вы с ней знакомы. Ее зовут Катя. Она — «Мисс КГБ».

— Да, конечно, но разве было необходимо прибегать к помощи КГБ, чтоб подвергнуть меня экзамену?

— Я прибегла не к помощи КГБ, а к помощи преданной подруги, работающей в КГБ. Это большая разница. Конечно, я могла просто снять телефонную трубку и позвонить первому попавшемуся иностранному корреспонденту: но разве я могла быть уверена, что нападу на подходящего человека? Мне нужен был кто-то достаточно смелый, в достаточной мере любопытный и вместе с тем несомненно честный. Одна прежняя школьная подруга Кати выступает со стриптизом. А у этой стриптизерки есть подруга в Ленинграде, которая дает объявления в газеты о знакомствах с мужчинами, потому что занимается проституцией. Выстраивать такую цепочку не было моей целью, но это мне показалось надежной системой. Проститутка согласилась участвовать в поисках, даже более того, сама идея ее очень позабавила. Это она выбрала «Интерконтакт», так как знает там одну из сотрудниц редакции. Ее-то она и попросила лично произвести первый отбор. Каждая из звеньев этой цепочки знала лишь следующее колечко. После каждой встречи, после каждого испытания я получала донесение через эту цепочку женщин. И давала указания, что делать дальше.

— А отец Серафим?

— Родители крестили меня совсем в юном возрасте, но религиозного воспитания не дали. К церкви я обратилась уже взрослой, когда переехала в Москву. Знаете, бывают такие состояния — осмысления своей жизни. Мне необходимо было с кем-то поговорить о моем выборе и о такой трудной любви. От кого-то я услышала о священнике из Переделкино. Я поехала, встретилась с ним, и с тех пор он стал моим духовником. В первое время мой любовник не хотел, чтобы я к нему ездила. Говорил, что это знакомство в политическом смысле опасное. Но потом уступил. Я ездила к отцу Серафиму почти каждое воскресенье. Некоторое время за мной следовал «хвост» до самой церкви. Потом они перестали следить. Это была бессмысленная, бесплодная слежка. Поэтому я подумала, что самое безопасное место для наших с вами свиданий будет ризница отца Серафима. Никого не удивит мое присутствие здесь, я ведь уже много лет езжу сюда. И никого не удивит присутствие иностранца: в Церкви в Переделкино хранится рублевская икона, неподалеку на кладбище — могила Пастернака, на писательских дачах принимают гостей из всех стран мира. А отец Серафим, со своей стороны, тоже не возражал.

Я роняю замечание насчет того, что отец Серафим — единственный мужчина в этой организованной с целью моей проверки цепи.

— Нашу страну, а, может, и все страны в мире движут вперед женщины. Но особенно заметно это здесь, у нас. Не случайно говорится «святая матушка Россия». Россия — женщина. И этого не смогла изменить даже Революция.

— Кто подсказал вам, Наташа, идею насчет того, что каждое звено цепочки должна знать только следующую?

— Да никто. Она родилась сама собой, случайно.

— Это типичная техника секретных служб передавать и получать сообщения.

— Помимо Кати, КГБ, слава Богу, тут совершенно ни при чем.

Но я все же полагаю, что оно имеет к этому отношение, да еще самое что ни на есть прямое. Думаю, что ее бывший любовник был именно агентом КГБ. Может, даже одним из высших его руководителей. Человеком, привыкшим жить окруженным атмосферой таинственности, который с течением времени заразил этим вирусом также и ее.

Подлинная история, кажущаяся детективом, а именно статьи такого жанра и нравятся газетам. Но мне не следует проявлять нетерпения. Наташа выбрала меня потому, что я выдержал экзамены, которым подвергали меня ее подруги. Но экзамен еще продолжается. Поэтому я даю ей выговориться, делаю вид, что нити наших воскресных бесед держит в руках она, замечаю, что она сама, без всякого нажима с моей стороны, пускается все в большие откровенности, и дожидаюсь того момента, когда она начинает смотреть на меня как на заместителя отца Серафима, исповедника, служащего богу, куда менее строгому и более хитрому богу средств массовой информации.

В действительности же в этом нашем театрике за ниточки дергаю я. Например, я задаю какой-нибудь самый невинный вопрос о ее жизни, вроде такого: куда она обычно ходит делать покупки? И в то время, как она начинает говорить об апельсинах и помидорах, вдруг перебиваю ее, словно громко размышляя вслух: — Я всегда спрашивал себя, ходят ли за покупками руководящие работники партии и КГБ, как все обычные граждане? Случается ли им останавливать машину у магазина, чтобы купить бутылку водки, духи или коробку шоколадных конфет? Стоят ли они в очереди, как все остальные?

Она попадается в ловушку. Или мне, во всяком случае, так кажется. Обнаруживается, что Наташа в курсе частной жизни номенклатуры, знает о ней очень много. Объясняет мне, что в домах в Китай-городе, как раз по соседству с моей редакцией, находятся закрытые распределители Коммунистической партии. За дверями их подъездов, лишенных вывесок и звонков, помещаются магазины, торгующие продовольственными товарами, электроникой, одеждой, авторемонтные мастерские, книжные лавки, рестораны: тайное «гетто», предназначенное исключительно для обслуживания партийного начальства, оно находится в распоряжении четырехсот членов Центрального Комитета. «Эти люди не знают, что значит часами стоять в очереди у магазина, а потом, ничего в нем не найдя, уйти с пустыми руками», — говорит она.

Ходила ли и она в эти магазины в Китай-городе? Или их посещал ее бывший друг? Если он входит в число этих четырехсот членов Центрального Комитета, значит, я познакомился с женщиной, владеющей тайнами Советского государства, самыми важными, хранящимися за семью замками. Женщиной, которая, наверно, имела случай слышать жалобы, наблюдать вспышки гнева, а то, может, и разоблачения насчет всяких заговоров: нередко случается, что любовнице поверяют абсолютно все. Оставляю всякую осторожность и начинаю расспрашивать. Сколько часов в день работают члены Центрального Комитета? Сколько они получают? Что едят? Что пьют? Правда ли, что такой-то — пьяница, как пишут в зарубежных газетах? Правда ли, что такой-то, выступая с правых позиций, строит козни против Президента? Верно ли, что Иванов гомосексуалист? А Петров действительно столь могуществен? А Сидоров связан с грузинской мафией?

Она отвечает: «немного», «много», «хорошо», «слишком много», «я думаю», «может быть», «не знаю», «не уверена», «так все говорят». То есть примерно так же, как мог бы ответить и я. По выражению моего лица Наташа видит, что я разочарован. Она оправдывается, говоря, что не читает газет. Ограничивается тем, что слушает «Время» — выпуск последних известий, который передают по телевидению в девять вечера, — это оракул для двухсот пятидесяти миллионов советских граждан, часто не располагающих другими источниками информации.

Возможно, я ошибся. Или, может, по телевизору сообщали о том, что в Китай-городе есть закрытые распределители для членов ЦК КПСС?

На следующий день я делаю покупки на Центральном рынке. Руки у меня полны пакетов с фруктами, зеленью, сырами, приправами. За всю эту снедь я заплатил примерно тысячу рублей — сущую безделицу для иностранца, меняющего доллары на черном рынке, и целое состояние по сравнению со средней зарплатой русских. Вокруг раскосые глаза, бородатые, загорелые лица, гомон, запахи, смешение рас самого большого московского рынка. «Купите мои яблочки!» — обращается ко мне старуха с пышными седыми волосами. Я уже купил яблок на другом лотке, но она хватает меня за руку, держит, не дает уйти. «Сладкие! Купите, они лучше, чем у других, купите мои краснодарские яблочки, купите…»

Неожиданно я сдаюсь. Яблоки, привезенные из Краснодара. Оттуда, где родилась Наташа. Где она познакомилась со своим любовником. Оттуда, где родился и он, или где вырос, или где прошел важный этап своей карьеры, приведшей его в Москву. Кем бы он ни был, одним из руководителей КГБ, членом Центрального Комитета, или и тем и другим вместе, Краснодар — вот отправная точка поисков, достаточная для того, чтобы узнать его имя и фамилию, не расспрашивая Наташу, не заставляя ее говорить мне то, что она еще не готова мне сказать.

С краснодарским яблоком в руке, я уже не замечаю ничего вокруг себя на рынке: перед глазами у меня лишь огненно-красная обложка справочника с биографиями самых крупных советских руководителей, расположенными в алфавитном порядке. Справочник стоит на полке в редакции, в одном из книжных шкафов в моем кабинете. Прекращаю делать покупки и сломя голову мчусь в редакцию.

Начинаю с буквы А. Сотня фамилий, ничего подходящего. Смотрю с конца справочника, еще полсотни имен, никакого результата. Продолжаю открывать книгу наугад на разных буквах. Неужели нет ни одного человека, родившегося или жившего в Краснодаре? Возможно, Наташа рассказывала мне сказки. И как это могло мне прийти в голову верить ее словам, как я мог принимать всерьез такую дурацкую историю, когда нет и следа того, что она действительно могла познакомиться в Краснодаре с такой важной персоной?

От неожиданности чуть не подпрыгиваю. Одного я нашел!

«Родился в Краснодаре в 1932 году. Окончил строительный институт в 1949 г. Заместитель директора на стройке в Калинине, 1951 г. Директор, 1953 г. Секретарь Краснодарского обкома КПСС по промышленному строительству, 1960 г. Заведующий отделом Центрального Комитета КПСС в Москве, 1968 г. Член ЦК с 1976 г. Женат, двое детей. Награжден орденом Ленина. Публикации в печати (список). Консультант Академии Наук СССР по промышленным связям».

И сразу же выскакивает другой: этот родился в Москве, после учебы десять лет провел в Краснодаре, возглавляя местное КГБ. В настоящее время генерал в Комитете ГБ. А я что говорил! Ее любовник был важной шишкой в КГБ! Поэтому-то у нее такие привычки…

Но есть еще и третий. Родился в Краснодаре, посол в Польше, Греции, Канаде, а теперь заместитель министра иностранных дел.

Нет, нет, этот не годится. На той же странице нахожу четвертую фамилию человека, который родился в Краснодаре. Мысль о нем даже не приходила мне в голову. Я знал, где он родился, это известно каждому в Советском Союзе, все должны это знать. Но я никак не думал, даже не мог подумать… Неужели возможно, что это он — любовник Наташи? Нет, этого нельзя себе даже представить, я никак не мог предполагать, даже допустить такую мысль. Водя дрожащим пальцем по строчкам, пробегаю глазами биографию, которую знает наизусть каждый советский школьник и которая, по крайней мере, теоретически, должна быть известна слово в слово каждому иностранному журналисту. Родился в крестьянской семье. Получил звание Героя социалистического труда за заслуги по уборке урожая в 1946 году. Окончил юридический факультет Московского университета. Вернулся в Краснодар, заместитель секретаря, затем секретарь крайкома партии, призван в Москву, член Центрального Комитета, член Политбюро. И наконец — Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, наследник трона Ленина, Сталина, Брежнева, Президент СССР. Человек реформ! Человек перестройки!

Воскресенье. «Ну, как дела?» — спрашивает меня, как обычно, Наташа в церкви у отца Серафима. Поспешно отвечаю, что у меня все в порядке и добавляю, что вспомнил одну вещь. Ведь Президент СССР родился в Краснодаре. Не приходилось ли ей с ним там встречаться, когда он еще не был так знаменит? «Может быть, вы знаете какой-нибудь забавный случай, чтобы добавить к биографии Президента, — говорю я. — Вы меня простите за любопытство, но журналист всегда остается журналистом…»

— Да, — прерывает она меня, — мы с ним встречались.

Я не в силах больше сдерживаться:

— Так это он?

— Да, он, — отвечает Наташа с глубоким вздохом.

— Вас огорчил мой вопрос?

— Да нет, я как раз собиралась сама вам об этом сказать. Надо было открыться сразу, но я все откладывала эту минуту. Потому что потом уже отступить будет невозможно… Я дала объявление в газете, чтобы открыть кому-то вроде вас фамилию моего любовника. Теперь я скажу вам все. Все, что только знаю.

Она помрачнела. Отставила от себя чашку с чаем, зажгла сигарету. «Их отношения, — начала рассказывать она, — должны были оставаться в тайне. В Краснодаре было легко сохранять инкогнито. В Москве же это стало гораздо труднее, но они продолжали регулярно встречаться, даже когда он вошел в состав Политбюро. Они не прекратили видеться даже тогда, когда он вознесся на самую вершину власти в Советском Союзе после третьей, последовавшей одна за другой, смерти очередного престарелого, больного и уже выжившего из ума вождя. Она поделилась своей тайной только с лилипуткой из цирка, с Катей и с отцом Серафимом. Президент — с одним из своих охранников и с двумя-тремя личными помощниками. Наташа настолько привыкла жить, скрывая, как подпольщица, их тайную любовь, что такое существование казалось ей единственно возможным. Она была уверена, что никто и никогда не осмелится нарушить эту их тайную близость.

Но она заблуждалась. За ними постоянно следили десятки глаз. В личном сейфе главы КГБ лежала докладная со всеми доказательствами их долгой любовной связи».

Она закуривает новую сигарету, но тотчас ее гасит. Говорит, что Президент уже не слишком любим своим народом. Больше свободы в газетах, но меньше хлеба в магазинах и сильнее уличная преступность. Люди обвиняют его в том, что он лишь давал пустые обещания. Враждебность, разочарование по отношению к нему усилилось бы, если бы стало известно, что у него есть любовница. Лежащий в основе коммунистической идеологии морализм привел бы к тому, что его осудила бы партия. Даже на Западе это могло бы отозваться на его репутации. Поэтому глава КГБ начал его шантажировать. Сначала лишь легкими намеками, затем все более явным образом.

— Поворот вправо, — перебиваю ее.

— Да, поворот вправо. Вы спрашивали себя, почему произошло такое резкое изменение его политики в эти последние месяцы. Отказ от экономических реформ, поддержка реакционных сил внутри партии, призывы к порядку, защите социализма, разрыв с министром иностранных дел и его самым близким советником, военные репрессии в мятежных районах, требующих независимости от СССР. Теперь ты знаешь почему.

Я вспоминаю о статьях, что писал, о гипотезах советологов. Президент — человек, вечно пребывающий в нерешительности. Нет, дело, мол, в том, что он остается коммунистом, поэтому и не решается сделать последний решающий шаг. Да какой там, его просто заставляют так действовать, он замедлил реформы, чтобы избежать правого переворота, а потом долгий путь к демократии будет продолжен…

Думаю также о том, что Наташа впервые назвала меня на «ты». Но она уже вновь продолжает:

— Вы все спрашивали себя, что заставило Президента изменить образ мыслей. Теперь вы знаете: за поворотом вправо скрывается шантаж. Ему пришлось отступить перед угрозами главы КГБ. «Мы не можем больше встречаться, — сказал он и добавил еще одну фразу, которую я никогда не забуду: — Даже я не могу делать все, что хочу». И бросил меня. Мы любили друг друга двадцать лет, когда начался наш роман, мне было двадцать три года, сегодня мне сорок три. Самые важные годы жизни. Но это к лучшему. Я его разлюбила, я уже давно его больше не любила. И теперь я свободна.

Она плачет. Склонив низко голову. Плачет смиренно, тихонько всхлипывая. Я хочу погладить ее по волосам, но она резко поднимает голову и говорит:

— Я боялась, что меня убьют. Сделают так, чтобы я бесследно исчезла. Боялась, что он велит уничтожить меня, чтобы стереть малейшее упоминание обо мне, могущее бросить тень на его образцово-показательную карьеру. Боялась, что меня похитят его противники, чтоб держать заложницей. Даже и теперь мне не избавиться от страха. Поэтому-то я и хотела поговорить с иностранным журналистом. Я вам все рассказала ради собственного спасения. Если в этой комнате, в этой церкви есть тайно установленные микрофоны, тем лучше: это значит, что они уже предупреждены. И если мне не удастся спастись, я хотя бы могу надеяться, что кто-то потребует возмездия, попробует отомстить. Вы — моя защита, вы страхуете мою жизнь, залог моей безопасности. Теперь вам все известно. Но вы не должны ничего обнародовать, если хотите, чтобы я осталась жива. Как видите, я в ваших руках.

Я заверяю ее, что она может быть спокойна, благодарю за доверие. Несмотря на то, что она вновь стала называть меня на «вы». Наша встреча подошла к концу, и мы вновь увидимся лишь в следующее воскресенье. Ну, ладно, теперь у Наташи есть защитник, которого она искала. Но если рассказанная ею история — правда, если ставка в игре столь велика, нас обоих могут отправить на тот свет. Или будет достаточно ликвидировать одного меня. Особенно если они думают, что я собираюсь запустить в свою газету мировую сенсацию.

Закрываю глаза и представляю заголовок на первой полосе газеты. Затем появляется образ Наташи. Да, конечно, она красива, мила, беззащитна. Но благодаря ей я могу стать знаменитым. Да и есть ли на свете журналист, который отказался бы от возможности прославиться в один миг? Этой сенсацией я докажу главному редактору своей газеты, что он не зря меня сюда послал. А уж какие рожи скорчат пожилые корреспонденты, представляю изумление американских советологов. Однако об этом рановато мечтать, пока же я должен сохранять спокойствие. И собирать доказательства. Я еще так мало знаю, что меня в лучшем случае назовут фантазером. Надо заставить ее выложить все до конца, дать полностью выговориться. Следует перечитать все заметки, что я делаю после наших воскресных свиданий, привести их в порядок, найти логическую связь, сформулировать полезные вопросы, прояснить все темные места. Если я действительно хочу все понять, то должен знать все. Только тогда я смогу решить, продолжать молчать или же нет. Решить, что сильнее — чувство солидарности с Наташей или же непреодолимое желание опубликовать сенсацию.

У меня есть свой метод для преодоления моментов нервного напряжения: думать о чем-то менее важном. Сосредоточиться на чем-то, что меня интересует, но не тревожит. Это как бы клапан, отдушина, чтобы выпустить пар. Клапан этот теперь уже открывается сам собой, мозг даже не должен посылать приказа, это процесс автоматической самозащиты. Стоящая передо мною менее важная проблема пока что заключается в следующем: Наташа начала называть меня на «ты», но потом снова перешла на «вы». Надо сделать так, чтобы наша беседа продолжалась на «ты». Если разговор пойдет в доверительном тоне, то тем легче она разговорится. Если я буду думать о том, как мне ее покорить, как немножко влюбить в себя, я отвлекусь от мыслей о грозящей мне опасности. Давай, Наташа, перейдем на «ты». Я ей так и скажу. В одно из ближайших воскресений.

Я снова в Москве, в центре города. Опоясывающее центр внутреннее кольцо — Садовое — кажется еще шире, чем обычно: шесть рядов движения в одну сторону, шесть в другую, и все они почти свободны от машин. Темно, воскресенье, зима, в мозгу проносится — политический поворот вправо, Президента явно шантажируют, Наташа плачет, хотя больше его и не любит, я ее страховой полис, залог безопасности, самой жизни, она меня назвала на «ты», — с черного неба яростно сыплется мелкий твердый снег. Переезжаю мост через Москву-реку, местами уже замерзшую, миную покрытый снегом Парк имени Горького. Как и каждый вечер, вижу издалека на улице, ведущей к дому, силуэт статуи Ленина: подсвеченная снизу лучами рефлекторов, она отбрасывает четкую тень на белую стену дома для иностранцев, в котором я живу. Фигура Ленина из темного камня, на подножье барельеф, изображающий группу вооруженных мужчин и женщин. Но по сравнению с Лениным они кажутся пигмеями. У него, у Владимира Ильича, одна рука в кармане, в другой он держит кепку, раздуваемое воображаемым ветром пальто необъятно. Статуя высотой, наверно, метров в пять, но подсвеченная прожекторами, она отбрасывает тень, благодаря которой Ленин выглядит ростом с целый дом, высящийся у него за спиной. Сегодня мне кажется, что тень отца Революции угрожающе вздымается против меня.

4. Январь

Я не могу определить точно, в какой именно момент понял, что влюблен в нее. Наташа вошла в мое сердце незаметно, постепенно, как алкоголь, который пьянит тебя глоток за глотком, но только вдруг наступает момент, когда ты замечаешь, что не держишься на ногах. Она ни разу не сделала ласкового жеста, не выразила своей ко мне благосклонности, не смотрела на меня так, как смотрят женщины, когда хотят дать что-то понять, никогда не кокетничала со мной — в общем, проявляет ко мне интерес только как к исповеднику, который хранит ее секреты и тем может спасти ей жизнь, о чем открыто заявила. И все же, когда она умолкает, мне кажется, что у нее в глазах я читаю, что она меня любит. О чем бы она ни говорила, мне слышится, что в действительности она говорит совершенно другое. Например, спрашивает: «Вы хотите еще чаю?», а я про себя записываю: «Вы хотите меня?». Она говорит: «Мне не хотелось бы пугать вас», а я перевожу: «Мне хотелось бы вас поцеловать».

Или случается так, что, силясь уследить за ее певучей речью, понять все русские слова, я устаю. И тогда перестаю ловить смысл фраз, а сосредоточиваю все внимание на ее дыхании. Наташа делает вдох, потом выдох. Вдыхает, выдыхает, вдыхает, выдыхает. И я чувствую, что тоже становлюсь воздухом, наполняю ей рот, растекаюсь по всем разветвлениям легких, проникаю в кровь, дохожу до сердца…

Прихожу в себя после мгновения такой сладостной полудремоты, пропустив добрую половину того, о чем она говорила.

— …всегда такой вежливый, любезный. Терпеть не может сквернословие. Не выносит, когда кто-нибудь теряет над собой контроль. И кроме того, он ведь родом из деревни, происходит из крестьянской семьи и с детства впитал некоторые хорошие качества. Например, чувство ответственности. Когда ему плохо, когда он чем-то встревожен, огорчен, он не должен показывать вида, не хочет, чтобы это отражалось на окружающих, на близких ему людях…

— Это относится даже к жене? Они кажутся такой дружной парой.

— Только кажутся. Он познакомился с ней в Москве, когда поступил в университет. Это был первый шаг в его карьере. Попал в самое престижное учебное заведение в Советском Союзе. Но все же он оставался провинциалом, бедным деревенским парнем, студентом, принадлежащим к меньшинству — к тем примерным, образцовым мальчикам, которые, не входя в круг элитарных семей, без влиятельной поддержки, без блата, все равно сумели поступить в столичный университет, потому что они умные, серьезные, дисциплинированные, настойчивые, действительно хотели учиться. А он к тому же обещал еще стать образцовым коммунистом. Он рассказывал мне, что приехал в Москву восемнадцатилетним юношей, имея лишь одну пару брюк — ту, что была на нем. У него родители были крестьянами. А ее родители — образованными людьми, принадлежащими к высшему социальному слою. До замужества она уже бывала в Москве, для нее столичная жизнь, поступление в университет не были, как для него, шоком.

— Вы подразумеваете, что он на ней женился ради выгоды?

— Нет. Это была настоящая любовь, я в этом уверена. Но для него эта девушка — уверенная в себе, волевая, педантичная, с налетом интеллектуальности, а к тому же очень хорошенькая — представляла нечто совершенно новое, не похожее на мирок, в котором он вырос. По сравнению с ней девушки его края, Юга России, казались женщинами прошлой эпохи. Ясное дело, в московском университете были и другие студентки в таком же духе. Но у нее была особая черта: она была моралисткой. Большой моралисткой. Она не делала различия между товарищами по учебе, между детьми из номенклатурных семей и меньшинством, поступившим в университет благодаря собственным заслугам. Между богатыми и бедными, как сказали бы вы на Западе. Таким образом, он привлекал ее по прямо противоположным мотивам. Для него эта молодая женщина была также возможностью подняться выше по социальной лестнице: он, вернувшись в родное селение, мог бы хвастать ею, как полученной при защите диплома высокой отметкой, как орденом Ленина или другой наградой. Это был человек, вместе с которым он мог делать карьеру. Для нее же любить его было способом верить в социализм: в социальное равенство общества и классов, в пролетарскую справедливость. Он любил ее, потому что ощущал некоторым образом ее превосходство. Она любила его, потому что ощущала, что он ниже нее в социальном отношении. Он, сельский житель, верил в здравый смысл, честность, конкретную работу. Она верила в идею, в социализм, в марксизм-ленинизм. Он — человек практичный, ее женская голова набита теориями. Поэтому, познакомившись с ним в университете, она почувствовала в нем природную, спонтанную силу, которой не было у других более культурных и интеллигентных сокурсников: силу честолюбия, но чистую, ничем не замутненную, бескорыстную и неподкупную.

— Это могла быть идеальная комбинация для брака. У нас есть пословица, которая гласит: противоположности сходятся, — заметил я.

— У нас тоже так говорят. В самом деле, вначале это была удачная комбинация. После окончания университета, поженившись, они перебрались в Краснодар, где и началась его политическая карьера. Постепенно, не спеша, не прошло и десяти лет, как он оказался на вершине местной власти, стал человеком номер один в крайкоме партии. У него было все: красивая жена, двое прекрасных детей, удобная квартира, комфортабельная дача, автомобили с водителями, довольно много денег, не считая всех подарков, подношений и привилегий, о которых он не просил, но которые получал в силу своего положения. В том провинциальном городе, в том отдаленном южном крае его чтили, побаивались и уважали как маленького царька. Деревенский паренек, выходец из крестьянской семьи, своего добился. Если бы он этим удовлетворился, мог бы оставаться в Краснодаре до конца своих дней.

— Но он не удовлетворился…

— Он стремился к большему. И она тоже хотела большего. Но погоня за все более высоким положением изменила отношения между ними. Дома, с глазу на глаз, она говорила о его должности Первого секретаря Краснодарского крайкома как о чем-то весьма жалком и незначительном. Ты, уверяла она, стоишь куда больше, чем любой руководитель области или края. Но трудности в восхождении к власти были огромны: зависть, интриги, подсиживание, недоверие, идеологические судилища, необходимость неизменно представлять официальную точку зрения в бурный и сложный переходный период между Сталиным и Хрущевым. Безжалостная, жестокая борьба, настолько безжалостная, какой только может быть борьба между коммунистами в нашей стране. И чем больше возрастали трудности, тем острее ощущал он необходимость излить кому-нибудь душу. Но с кем он мог поговорить, с кем? В университете у него был друг, приехавший на учебу в Москву из Чехословакии, естественно тоже коммунист, но несколько иного толка, особенно по сравнению с большинством тогдашних членов партии. Они с этим чехом были схожи. Вели друг с другом доверительные беседы насчет всего того загнивания системы, которое происходило у них на глазах. Но впоследствии, когда он сделал карьеру в КПСС, он прервал с чехословацким приятелем всякие отношения. Вот так, разом, без всяких объяснений. Иначе он рисковал скомпрометировать себя симпатиями к «пражской весне», к Дубчеку. Понимаете?

— Мне кажется вполне нормальным, что у советских руководителей, если они пекутся о своей карьере, могут быть опасения такого рода.

— Да, конечно, но разве можно так жить? А кроме этого студента-чеха, у него никого не было, это был его единственный друг. Вы никогда не задавали себе вопроса, почему за все эти годы гласности и перестройки не появился ни один его старый знакомый, который рассказал бы о нем какие-нибудь подробности? О том, каким он был раньше? Советские и иностранные журналисты рыскали повсюду, приезжали даже в его родную деревню под Краснодаром, расспрашивали его бывших школьных соучеников, бывших учителей, коллег по партийной работе, и все впустую — не обнаружилось совершенно ничего интересного… Цензура тут ни при чем. Единственная причина — его одиночество. Свое восхождение к власти он совершал в одиночестве. И даже когда это восхождение завершилось, когда он достиг самой вершины, он остался одинок, не хотел иметь рядом «соратников», «учеников», «продолжателей», не откровенничал даже с ближайшими сотрудниками, с которыми проработал много лет. Он никому не доверял.

— Даже жене?

— Совершенно ясно, что она бы никогда его не предала. Но если бы он стал делиться с ней своими страхами, обнаружил слабости, то мог бы ее разочаровать. Она считала его железным человеком, твердым, как кремень, живым воплощением социалистических принципов. Поэтому даже дома ему приходилось играть свою роль до конца. Он с детства мечтал стать актером. Лицедейство у него в крови. И судьба заставила его актерствовать всю жизнь.

— Может, он не актерствовал. Может, он на самом деле такой. Есть великие люди, сильные личности, которые…

— Да вы не можете себе даже представить, какому давлению он подвергался. Он испытывал ужасающие стрессы, невероятное внутреннее напряжение. Нет, он нуждался в помощи, испытывал эту необходимость все сильнее, впадал в отчаяние, не зная, к кому обратиться…

— И что же?

— Тут он встретил меня. И с того дня на протяжении двадцати лет мы с ним больше не расставались. Со мной он мог выговориться, мог излить душу. Может быть, потому, что я младше его, может быть, потому, что была его землячкой или просто потому, что у меня другой характер, чем у его жены. Как бы то ни было, я оказалась подходящим человеком и появилась в подходящий момент. Думаю, что без меня он бы не справился. Разумеется, ему никогда и в голову не приходило оставить жену. Она была матерью его детей, и он еще ее любил. Кроме того, развод с ней явился бы громким скандалом. На это он не мог пойти.

— Но разве у вас, Наташа, не было желания не делить его ни с кем? Неужели не ревновали?

— Я любила его. Мне было достаточно хотя бы изредка его видеть. Знать, что он беседует по душам только со мной. Мне никогда не хотелось иметь детей, иметь собственную семью, может быть, поэтому мой брак так скоро распался. Муж мой был так же молод, как я, витал в облаках. В Президенте же я видела уверенного в себе мужчину, практичного, по-отцовски заботливого, также и из-за разницы в возрасте. Я чувствовала себя защищенной. А ему нравилось меня опекать. Его жена не нуждается в защите, в опеке, она такая сильная женщина…

— Что он рассказывал о своей жене?

— Она всегда была образцовой женой и матерью. Иногда ей в голову приходили настолько удачные мысли, что он их использовал в своих политических баталиях. Но ему действовали на нервы ее тон, манера держаться, как у немки-гувернантки, как у учительницы или профессорши на кафедре. Она вечно готова поучать. Разъяснять тоном человека, который знает все на свете лучше других. Он ей не мешал, не протестовал. За сорок лет семейной жизни они ни разу не поссорились. Но если не спорить, не ругаться, то разве друг друга узнаешь? Мы же с ним, наоборот, ссорились. Иногда случалось, что он мне говорил: хватит, не хочу тебя больше видеть. Но каждый раз возвращался.

— Но как вам удавалось так долго хранить в тайне ваши отношения? Жизнь политических лидеров проходит на глазах у всех…

— Да, верно. Видите ли, именно поэтому мораль Коммунистической партии допускает существование случайных любовниц. У человека могут быть определенные запросы, но они должны оставаться чисто сексуальными. Так у Брежнева, уже на старости лет, была добрая сотня любовниц, потом он потерял голову из-за своей медсестры, и ему никто не мешал. В КГБ существует специальный отдел, занимающийся поиском девушек для партийного руководства: красивых, здоровых девушек, которых премируют, оплачивают или шантажируют (это решается в каждом случае отдельно), тем самым добиваясь их молчания. Вы, наверно, этого не знали, не так ли? Президент мне рассказывал, что этот секретный отдел КГБ начал работать после смерти Берии. В числе хрущевских реформ было также запрещение похищать девушек — похищать, чтоб уложить к себе в постель на один час, на целый день или на неделю, а потом прогнать, угрожая, что если они скажут кому-нибудь хоть словечко о том, что с ними произошло, то им не сносить головы. Или же отправлять их на тот свет сразу же, чтобы не рисковать, как, говорят, и поступал Берия. Такое не должно больше дозволяться никому, заявил Хрущев, даже главе служб государственной безопасности. Но всегда существовало табу, нарушать которое Партия не позволяла: заводить постоянную любовницу. Любовницу, которая практически становится как бы второй женой. Заниматься сексом коммунисту позволялось, при условии, что об этом никто не узнает. Но любовь — назовем ее незаконной, тайной — это смертный грех. Можно любить Ленина, Партию, Родину, работу, семью, в том числе и жену. Но любить другую женщину — нет, никогда. Это строжайше запрещалось. Это могло подать дурной пример. Заставить думать, что существуют какие-то сложные чувства, страсти, что в жизни не только два цвета — белый или черный. Если кто-то хочет сменить жену, для этого есть развод. Но Партия не позволила бы даже собственному руководителю иметь жену и одновременно другую женщину. Разве у человека могут быть две жены? Что это еще за гарем, как у арабского султана? Это не для коммунистов. Понимаете? Президент пошел на самый большой, какой только возможно, риск — завести и в течение двадцати лет скрывать эту связь.

— И как же это вам удавалось?

Наташа отвечает, что об этом расскажет в следующий раз. Теперь уже пора уходить. Церковку отца Серафима первым всегда покидаю я. Она выходит через четверть часа после меня и уезжает на «жигулях», которые я заметил стоящими в рощице, еще когда в первый раз приехал в Переделкино. Теперь я буду ждать свидания в следующее воскресенье.

С понедельника до субботы работаю, пишу статьи, подшучиваю над моим переводчиком насчет его тщетных попыток начать наконец диету, болтаю по телефону с итальянскими коллегами о спорте и политике, но живу лишь ожиданиями очередной встречи.

Я вдруг осознаю, что самое главное для меня, куда важнее тех признаний, что делает Наташа, тех политических тайн, что я узнаю, это вновь увидеть ее. Пытаюсь сам убедить себя в том, что действую по чисто профессиональным мотивам: остановиться сейчас было бы все равно, что бросить наполовину подготовленный сенсационный репортаж. А помимо того, меня все еще не покидает сомнение, что вдруг она все это просто придумывает.

Если я ей и верю, хотя бы отчасти, то только потому, что рассказанная ею история не более невероятна, чем те факты и события, за хроникой которых я слежу в своей газетной работе. Заговоры, интриги, сложные махинации — вот мой каждодневный хлеб. Внешне политическая жизнь Советского Союза происходит на глазах у мирового общественного мнения, в действительности же борьба за власть идет за кулисами, и до нас доносятся только отзвуки встреч, схваток, тайных сговоров, разрывов, тяжких усилий восстановить пошатнувшееся равновесие. И мы вынуждены строить догадки, предположения, давать волю воображению, прибегать к методу дедукции, решать, сколько будет дважды два — четыре или же пять. Следовало бы исходить из фактов, но это невозможно. Даже с помощью переводчика мне не удается разграничить в советских журналах факты и высказываемые мнения, отличить мнения от намеков, намеки от зашифрованных посланий, зашифрованные послания от фактов…

Благодаря гласности печать теперь больше не единый монополизированный источник информации: каждая газета поддерживает какого-либо лидера, течение внутри партии, какую-то политическую цель. Которую, однако, никогда прямо не называют, а формулируют посредством запутанных объяснений, неясных намеков. И чем дольше я тут работаю, тем больше мне кажется, что моя работа состоит не в том, чтобы следить за событиями реальной жизни, а в попытках расшифровать эти потоки слов. Перестройка, рынок, консерваторы, радикалы, диктатура, демократия, левые, правые… Такое впечатление, что слова порождают события, и жизнь приобретает привкус романа, в котором также и ты сам ощущаешь себя одним из персонажей.

Поэтому я ограничиваюсь констатацией одной-единственной неоспоримой истины: я хочу проводить как можно больше времени с Наташей.

— Неужели мы должны видеться только здесь, в церкви, и лишь раз в неделю? — решаюсь спросить ее. — При таких темпах ваша исповедь никогда не кончится.

— А вы хотели бы, чтобы она скорее кончилась? Вам надоело меня слушать?

Отвечаю, что нет, не надоело, как вы могли так подумать. Но если это не угрожает ее безопасности, мне хотелось бы встречаться с ней также и в городе, в Москве, чуть в более нормальной обстановке.

— Надеюсь, вы, наконец, поймете, что мне можно доверять, — добавляю я.

В обычный час наших встреч я не нахожу Наташу в садике у церкви в Переделкино. Отец Серафим вручает мне записку с адресом. «Тверской бульвар, 7».

На стене одного из домов на Тверском бульваре термометр показывает десять градусов ниже нуля, но морозный воздух так сух, что я не чувствую холода.

— Вы хотели видеться со мной чаще и в Москве? — спрашивает Наташа, здороваясь со мной. — Сегодня мы побеседуем у меня дома. Но сначала давайте немножко пройдемся. При перестройке и зимы, кажется, стали другими. В течение недели держится мороз ниже двадцати градусов, а потом вдруг температура повышается до пяти — десяти. Когда-то мороз месяцами достигал тридцати градусов и на улицах лежали метровые сугробы промерзшего снега.

Отвечаю, что в данном случае перестройка ни при чем, за последние годы климат изменился также и в Европе. Везде потеплело. Нет постепенных переходов от одного времени года к другому. Ученые объясняют это явление так называемым парниковым эффектом. Но Наташа качает головой.

— Мы, русские, остаемся суеверными. Мы не очень доверяем науке, больше верим в чудеса. Погода изменилась после перестройки. Это не может быть случайностью.

Мы гуляем по бульвару. Навстречу попадаются мужчины с собаками на поводке, мальчишки на лыжах, оживленно болтающие друг с другом женщины, дети, забавляющиеся тем, что катаются на ледяных дорожках. Все спешат воспользоваться коротким в Москве солнечным зимним днем. На бульваре царит праздничная атмосфера. Я смотрю как завороженный: мне кажется, что передо мной открывается некий первозданный мир, более простой, чем наш, западный, менее богатый, но более естественный, непосредственный.

Наташа спрашивает про мою работу, как я провожу день, с кем встречаюсь, что делаю в свободное время. Отвечаю, что мое любимое времяпрепровождение на сегодняшний день состоит в ожидании ближайшего воскресенья, когда смогу вновь с ней увидеться. Впервые она берет меня под руку. Так мы и шествуем дальше и, наверно, производим впечатление супружеской пары, мужа и жены, вышедших погулять по бульвару в зимнее воскресенье. У меня никогда не было романа, даже дружбы с женщиной старше меня. Но сейчас, с нею, мне кажется, что, возможно, мне всегда этого хотелось. Наташа сказала, что ей сорок три года. Мне тридцать пять. Восемь лет разницы. Это не так уж много. Она выглядит моложе своих лет, даже, пожалуй, словно совсем без возраста. Один день она кажется мне зрелой женщиной, матерью, и чарует меня именно этим, заставляя чувствовать себя ребенком, участвующим в какой-то невероятно сложной для него, загадочной игре; другой же день — молодой девушкой, легкомысленной и озорной, по сравнению с которой я ощущаю себя куда более серьезным и уравновешенным. И неизменно во всем, что бы она ни делала и ни говорила, сквозит удивительная мягкость, удивительная деликатность. Если плачет, то еле слышно. Смех ее так тих и нежен, что если не прислушаешься, то и не заметишь. Слова ее звучат мягко, будто приглушенно. Я понимаю, почему Президенту удавалось расслабиться в обществе такой женщины. Понимаю, почему он в нее влюбился.

Уходим с бульвара и попадаем на маленькую площадку, в центре которой замерзший пруд, а вокруг садик со смешными деревянными фигурами чудищ и волшебниц. Я его узнаю. Когда я ездил на встречу с редакторшей из «Интерконтакта», я тут парковал машину. Словно все повернулось вспять и пришло к исходной точке.

На льду пруда сражаются в хоккей две команды мальчишек. Со всех четырех сторон площадь окружают дома, окрашенные в пастельные тона — розового, голубого, желтого, светло-зеленого. Видимо, в этих домах когда-то, до Революции, жили представители аристократии или высшей буржуазии. Дом, который кажется самым старинным, украшает неоклассическая колоннада, по бокам подъезда вход сторожат два каменных льва.

— Нет, это самый новый дом, — возражает Наташа. — Его построили в 1945 году, в самом конце войны, для маршала Жукова. Мне больше нравятся другие особняки, даже если они и в худшем состоянии. Вон там, — указывает она, — одно время жил Берия. Там два этажа предназначены для членов Центрального Комитета. А я живу вот тут, наверху. Видите окна на последнем этаже, там, где нет балкона?

Следую за ней под арку, в глубь двора, где стоят несколько машин, играют в снежки дети. Какая-то старушка вытряхивает в бак мусор и смотрит на нас. Лифт поднимается на самый верхний этаж. Подходим к металлической двери, обитой черной кожей. Наташа отпирает замок, пропускает меня в переднюю. Квартира просторная, во всяком случае, по московским меркам. В открытые двери вижу спальню, кухню, кабинет и иду сажусь на диван в гостиную. Квартира обставлена просто, но со вкусом. На полу и на стенах ковры. В углу большой книжный шкаф. На столике возле дивана западные журналы по искусству. Японский телевизор. Никаких безделушек, которых обычно полным-полно в домах у русских: чайных сервизов, изделий из керамики, вышитых салфеточек, разрисованных от руки деревянных шкатулок. Все весьма просто, скромно, но очень комфортабельно. Квартира, в которой чувствуешь себя удобно и свободно, как в старом свитере.

Но есть кое-что, что бросается в глаза: коллекция матрешек — деревянных куколок в стиле русского народного творчества. Их здесь десятки самых разных типов. Пока Наташа приготавливает чай, я их одну за другой открываю, словно ища какой-то секрет. Одна из матрешек — женщина, внутри — мальчик, в мальчике — девочка, внутри девочки запеленутый младенец, а внутри младенца — опять крошечная женщина. Другая матрешка изображает царя, внутри у царя — патриарх, у того — царевич, а дальше — боярин, поп, купец, гусар, солдат, последняя же куколка — босой мужик. Одна из матрешек содержит десять персонажей русских сказок. Другая — крестьянка с курицей в руках, а в ней тоже крестьянки, мал-мала меньше и все с домашними животными. Есть и совсем простые, в которых все куколки одинаковые, но только разные по размеру. Есть же особенно тщательно разукрашенные, на которых подробно выписана каждая деталь. Есть состоящие из пяти фигурок, а есть и из двадцати. Имеется также и матрешка, которую иностранные туристы особенно охотно покупают в качестве сувенира на Арбате: самая большая фигура изображает нынешнего Президента СССР, внутри него — Брежнев, грудь которого сплошь в медалях и орденах, внутри Брежнева — Хрущев с початком кукурузы в руке, а в нем — маленький Сталин, курящий трубку, а внутри Сталина — малюсенький Владимир Ильич. У Ленина руки заложены за спину, и он в кепке. Интересно, известно ли Президенту, что у Наташи есть такая матрешка?..

— Вам они нравятся? — спрашивает Наташа, принеся чай.

— Конечно. Но я думал, что их коллекционируют только иностранные туристы.

— Матрешка, — возражает Наташа, — это символ нашей матушки-России. Само слово происходит от «матери», а идея игрушки идет от древней богини угров Юрмалы — божества Уральских гор: верили, что ее тело содержит в себе все, что только существует на свете. Матрешка это игрушка, но также и загадка. Поэтому они всегда мне нравились. Они чем-то сродни скульптуре. Также и в каменной статуе можно многое прочесть. Также и она представляет собой обработанный материал, и ты в каком-то смысле можешь себе представить, что она содержит в себе все сущее.

Пока мы с ней еще не говорили о ее работе скульптора. Наташа только раз упомянула, что оставила ее после переезда в Москву. Президент нашел ей место в Союзе художников. «Думаю, это один из редких случаев, когда он согласился кого-то рекомендовать», — сказала тогда Наташа. Иногда она ходила в студию одного художника. Там она работала над своей скульптурой «Мать-Земля». Она хотела выразить в ней все то, чем является Россия, но ей так и не удавалось ее закончить.

— Тут нужна была бы матрешка из камня, нечто такое, что могло бы содержать в себе другие матрешки, все вместе, причем она не должна была бы терять свое внешнее единство, величие и гармоничность, — говорит она. — Нечто щедрое и ненасытное, как земля и как сама Россия. Но мне никак не удается это выразить, это слишком трудно.

На стене висит какой-то музыкальный инструмент. Он похож на маленькую гитару. Спрашиваю, не балалайка ли это.

— Вроде того. Это старинный инструмент, он принадлежал моему деду, графу, а ему достался в детстве от его деда. Представляете, какая старина! Этот инструмент называется «гусли». На нем играли бродячие певцы-гусляры. На Западе таких певцов называли менестрелями. Гусли придавали песням русских менестрелей волшебную силу.

Беру гусли в руки. У них девять струн. Инструмент очень маленький, в форме крыла, вроде гитары без грифа.

— Только не трогайте струны, они очень тонкие. Если гусли вам нравятся, я вам их дарю. Они придадут вам силу рассказать мою историю, если это станет необходимым.

— Однако чтобы играть на них, я должен быть уверен, что моя песнь правдива. Только тогда она покажется правдивой и тем, кто слушает меня. Вы согласны со мной, Наташа? Ведь иначе могут счесть, что я все выдумал…

Она не отвечает. Пьем чай в молчании. Потом Наташа поднимается, идет и надевает пальто.

— Пойдемте на улицу, — говорит она. — Я провожу вас до машины.

Вид у нее обиженный. Теперь у заснеженного пруда мы одни — вокруг ни души.

— Значит, вы требуете доказательства того, что мои слова — правда, — говорит Наташа. — Да будет так! Слушайте внимательно. В Краснодаре была тысяча способов тайно встречаться. В Москве же он стал слишком заметной фигурой. Но несмотря на это хотел встречаться со мной все чаще. «Я не могу без тебя», — повторял он. Но где мне с ним видеться? Как? Со сталинских времен руководители Советского Союза в Кремле больше не живут. Он не пользуется даже городской квартирой, ночует на президентской даче, за городом. В Москву он приезжает в восемь утра, а уезжает на дачу около девяти вечера. Я не могла приходить в Кремль, он не мог незамеченным выйти из Кремля. Но в конце концов мы все же нашли выход из положения.

Она на секунду умолкает, наблюдает за мной, проверяя, достигло ли мое любопытство предела.

— И что же вы придумали?

— Подземный ход. Его кабинет находится на четвертом этаже президентского дворца, внутри Кремля. В помещении позади кабинета есть личный лифт. Если вставить в щиток управления специальный ключик, лифт опускается в глубокий подвал, в подземелье, к горловине туннеля. Туннель проходит под внутренней площадью Кремля до внешних стен и ведет к Тайницкой башне. Знаете, почему она так называется? Она обязана своим названием тайному подземному ходу, вырытому по приказанию царя Ивана III. Пять веков назад он велел построить эту башню знаменитому итальянскому архитектору Аристотелю Фиораванти, тому самому, по проекту которого воздвигнут замок Сфорца в Милане. Тайный ход подводит ко входу в другую подземную галерею, еще более темную и узкую, чем первая, которая пересекает Красную площадь, выходит к Китай-городу и оканчивается перед стальной дверью. За дверью — лифт с одной-единственной кнопкой. Двери лифта раскрываются прямо внутри квартиры. А в квартире нахожусь я. Поняли? Из-за поездок, совещаний, заседаний, Верховного Совета, Центрального Комитета, семьи нам не удавалось бы никогда повидаться. А благодаря этому ходу мы могли бывать вместе почти ежедневно. Он меня даже заранее не предупреждал, приходил неожиданно, иногда всего на несколько минут. Но случалось, что и задерживался надолго: бывало, мы проводили там взаперти и целый день, и целую ночь. Никто нас не беспокоил. Квартира находилась в самой глубине пустующего дома, там, кроме нас, никого не было. Достаточно было снять белую трубку аппарата внутренней связи, чтобы соединиться с личным телефонистом Президента. Однажды из этого нашего тайного убежища он говорил по телефону с Рейганом: мы лежали в постели. Но большую часть времени я проводила в одиночестве. Читала, спала, размышляла. Я была его гейшей, его фавориткой.

Она пристально смотрит на меня и улыбается.

— Вы мне не верите, не так ли? И все же вы, наверно, тоже слыхали про подземный город. В Москве все о нем говорят, но никто не знает, где он находится и насколько велик. Кремль — это средневековый замок и, как каждый замок тех времен, имеет тайные ходы, переходы, подземелья, «волчьи ямы», раздвижные стены. Президент мне рассказывал, что сооружение подземных ходов началось при князе Дмитрии Донском, который правил в Москве больше тридцати лет и разбил татар в эпоху великих нашествий. Князь строил подземные ходы для своих шпионов и лазутчиков. Другие ходы сооружались по распоряжению патриарха на случай бегства из кремлевских соборов, на случай нападения татар. С веками подземный город разрастался. Иван Грозный приказал устроить подземный арсенал. Сталин велел сосредоточить там запасы продовольствия и лекарств на тысячи человек. Брежнев распорядился об оборудовании противоатомного убежища и секретной линии метрополитена, которая доходит до военного аэродрома во Внуково, предназначенного для видных государственных деятелей. Если с территории Соединенных Штатов будут выпущены межконтинентальные ракеты, прежде чем они достигнут наземных целей, пройдет тридцать минут. КГБ подсчитал, что по секретной ветке метро до Внуково из Кремля можно добраться за двадцать семь минут, а там всегда дежурит готовый к взлету самолет.

— Линия метро… — лепечу я. — Не может быть…

Но Наташа, не обращая на меня внимания, продолжает:

— Андропов же велел построить различные подземные помещения под Мавзолеем Ленина, как раз под залом, где покоится тело Владимира Ильича: там имеется буфет с горячим кофе, чаем и бутербродами с икрой и соленой рыбой для охраны, спортивный зал, где тренируются агенты КГБ и электронный центр, контролирующий температуру в помещении, а также самого тела отца Революции. В то время, как верные ленинцы и туристы поклоняются Владимиру Ильичу, за стеной накаченные ребята выжимают штангу, едят бутерброды и пьют чай… Это такой большой город, что в нем, если его не знаешь, можно заблудиться. Это настоящий лабиринт. Сеть туннелей очень разветвлена и далеко тянется, а карты ее давно утеряны. Во времена Сталина двое пьяных рабочих одной из бригад, занятых сносом Храма Христа Спасителя неподалеку от Красной площади, обнаружили тайный вход и провели ночь в лазе; они вернулись назад, только когда натолкнулись там на скелеты. Их арестовали за шпионаж и расстреляли. Теперь газеты пишут, что вновь активизировалась какая-то секта фанатиков, которые живут в подземельях, разветвленных, как катакомбы. Но никто их своими глазами не видел. Все считают, что в центре Москвы полно тайных входов, ведущих в подземный город, но это все равно, что искать двери ада: если проводником тебе не служит дьявол, ты их никогда не отыщешь.

— Вот именно поэтому и трудно доказать, что подземный город действительно существует. Если только не верить в чертей и ад.

— Да, доказать нелегко, но не невозможно. Еще тридцать лет назад Кремль был закрыт для публики. Хрущев велел его открыть, чтобы он служил музеем, чтобы и советские граждане, и иностранцы могли посещать его соборы, сады, некоторые исторические залы. Теперь вы, одевшись, как обычный турист, можете сами пойти туда и раскрыть этот секрет.

Если я хочу докопаться до правды в отношении этой женщины, то должен до конца принять правила ее игры.

— Согласен! — с вызовом говорю я. — Но объясните, как.

Мы садимся в машину. Наташа раскрывает сумочку, достает ручку. В «бардачке» у меня лежит план Кремля. Наташа уверенно наносит на него несколько пунктирных линий.

— Вот, если будете следовать моим указаниям, это ничуть не труднее, чем сесть в поезд метро.

Мы долго не выходим из машины, припаркованной у тротуара на бульваре, — до тех пор, пока я не убеждаюсь, что твердо запомнил все инструкции Наташи.

Позже, уже дома, я вновь внимательно изучаю план. Добавляю своей рукой, крупными буквами, к пунктирным линиям, проведенным Наташей, названия некоторых мест. Сады. Тайницкая башня (она со стороны Москвы-реки), тайная квартира в Китай-городе (около Новой площади). Похоже на маршрут в детской игре, по которому продвигаешься шаг за шагом, бросая кости.

Кремль имеет форму неправильного четырехугольника. Его окружает стена длиной свыше двух тысяч метров, высотой двадцать и толщиной семь метров, с двадцатью башнями. Половина древней крепости еще закрыта для посетителей: там находятся канцелярии и кабинеты Президента, его советников, резиденция правительства, Верховный Совет. Другая половина открыта для туристов: пять древних православных церквей, музей — Оружейная палата, Арсенал, царский дворец, сады.

Четыре часа дня. Вхожу с последней до закрытия группой посетителей. Снаружи соборы с их белокаменными стенами и золотыми куполами кажутся сахарными головами, намазанными сверху медом. Но внутри у святых на иконах суровое, угрожающее выражение лиц, словно они собрались на Страшный Суд. Я не практикующий христианин, даже не уверен, что вообще верующий, но трижды, на русский манер, осеняю себя крестом прежде чем выйти из Архангельского собора. Если Бог все же есть, то пусть мне поможет.

Про себя твержу: «Я же в последнюю минуту могу от этой затеи отказаться», — но ноги уже сами несут меня к садам, отделяющим соборы от здания Верховного Совета. Прохожу рядом с Царь-пушкой, самой большой в мире, сорок тонн бронзы и пять метров длины. Ее велел отлить сын Ивана Грозного, чтобы продемонстрировать превосходство России, но из ствола Царь-пушки так ни разу и не вылетело ядро — она была слишком тяжела, чтобы возить на войну. Миную Царь-колокол, самый большой колокол в мире, его вес — двести десять тонн, высота — шесть метров. Этот колокол никогда не звонил, так как, когда в первый раз его попытались поднять, он упал и от него откололся кусок. Если весь Кремль защищен таким образом, есть надежда, что, может, все-таки удастся вырвать у него некоторые его секреты.

Дохожу до памятника Ленину. Вождь задумчиво сидит перед кремлевскими садами. Лужайки запорошены белым снегом, густо выпавшим ночью. Небо серо-черное, обещает новый снегопад. Вокруг никого, я остался один. Туристы из моей группы толпятся еще на тесной площади между двумя соборами. За садами земля круто спускается к крепостной стене. Вижу метрах в двухстах впереди, в конце спуска, Тайницкую башню.

Четыре часа четырнадцать минут. Не слишком поздно, не слишком рано. Внимательно слежу за секундной стрелкой, 22, 23, 24, 25 — считаю я тоже, 39, 40, 41, 42, 43, считаю до шестидесяти, прошла еще одна минута, часы показывают четверть пятого. Вот двери Тайницкой башни отворяются, и из них выходят пять женщин с метлами и лопатами, они отправляются в последний раз сегодня счищать снег у Спасской башни, главного въезда в Кремль на Красной площади. Женщины садятся на грузовичок, который тут же уезжает по идущей вдоль стены полосе асфальта. Наташа мне сказала, что они возвращаются всегда в пять, оставляют метла в подсобке внутри Тайницкой башни, переодеваются и уходят.

Пора! Двое часовых, укутанных в тяжелые шинели, проходят дозором в сотне метров от меня, за садом. Деревья стоят голые, но ветви, густо усыпанные снегом, и спустившиеся на город сумерки укрывают меня от их глаз. Под железной оградой, опоясывающей сад, на высоте нескольких сантиметров над землей, натянута тонкая проволока: достаточно лишь задеть ее, как сработает ультразвуковое устройство и раздастся сигнал тревоги. Об этом меня предупредила Наташа. Перелезаю через ограду, не задевая проволоки, спускаюсь по заснеженному откосу до окружающей Кремль стены, иду вдоль нее до Тайницкой башни. Вокруг полная тишина.

До сих пор все шло очень легко и гладко. Я должен успеть вернуться назад до того, как женщины возвратятся в башню, до того, как Кремль закроют для посетителей и туристов ровно в пять часов. Иначе я останусь в подземном городе, как в ловушке.

Тяжелая дубовая дверь башни не заперта на ключ. Поворачиваю металлическую ручку, толкаю дверь. Передо мной просторный зал, в котором стоит ледяной холод. Это и есть подсобное помещение для уборщиц снега: электричество не погашено, зал пуст. Справа — винтовая лестница, ведущая на дозорную площадку наверху башни. В глубине зала в сводчатом проеме двустворчатые двери — достаточно толкнуть их и они тоже отворяются. Вхожу в узкий коридор, идущий вдоль внешней стены башни. Вижу на земле бронзовую крышку люка. Поднимаю ее, там внизу вход в подземную галерею — туннель, ведущий к президентскому дворцу. Президент выходил отсюда, закрывал за собой люк, оставлял его сторожить самого доверенного человека из своей личной охраны и продолжал дальше путь в одиночестве. Как теперь делаю это я.

Узкая лестница неотесанного камня ведет вниз — в полуподвал башни. Это тесная комната, посередине которой высится странное сооружение: массивный деревянный куб, на нем расставлены, как перед началом партии, шахматные фигуры — белые и черные. Однако фигуры не все — не хватает пешек. Король, ферзь, слоны, кони и ладьи свинцовые, раз в пять больше обычных шахматных фигур. В комнате нет никакой мебели, только на потолке запыленная люстра, тускло освещающая помещение. Подхожу ближе.

Темные и светлые клетки шахматного стола соединены между собой паутиной тоненьких металлических рельсов, утопленных в дереве этой необычной доски. Главное не ошибиться, не перепутать ходы, которым меня научила Наташа.

Кладу руку на белого короля и чувствую, как, под давлением моей ладони, он мягко скользит по рельсикам. Жду, что будет дальше, сердце от волнения бьется у меня в горле. С противоположной стороны доски, словно подчиняясь движению чьей-то невидимой руки, черный ферзь делает шаг вперед, сопровождаемый еле слышным шорохом механического устройства. Делаю новый ход своим белым королем, продвигаюсь еще на клетку вперед, прямо в сторону черных. Вновь короткая пауза, и вот в ответ слон черных рывками продвигается по диагонали на три клетки. Я не слишком опытный игрок, но партия, которую я должен разыграть, предельно проста: мне нужно привести своего короля прямо в пасть противника. Нужно покончить самоубийством в течение четырех ходов. Двигаю короля еще на одну клетку. Второй слон черных приходит в движение: опять мне шах. Вновь хожу королем и попадаю в опасную близость от черного ферзя. Черная ладья медленно делает три шага вперед. Шах и мат. Партия окончена.

Вдруг ощущаю какое-то движение воздуха за спиной, словно порыв ледяного ветра: бесшумно, как черные фигуры на доске, подчиняясь все той же невидимой силе, стена позади меня чуть поворачивается, приоткрывая узкий, как щель, проход, достаточный, чтобы в него мог пройти человек. Несколько секунд, будто парализованный, гляжу на него, будто передо мной свершается чудо. Белый король принесен в жертву башне, в подвалы которой я проник, ее тайна разгадана. Но вдруг это ловушка? В старых замках в конце каждого тайного хода тебе уготован неприятный сюрприз. Если я войду, то сумею ли вернуться обратно?

Смотрю на часы: нельзя терять времени. В проходе темно. Пролезаю в щель, спускаюсь по трем крутым ступеням и попадаю в темное подземелье. Но я явственно ощущаю движение холодного воздуха, он дует мне в лицо из горловины туннеля. Делаю несколько шагов наощупь, шаря рукой по стене. Потом зажигаю карманный фонарик, который захватил с собой. Да, это подземный ход, высотой он меньше двух метров, такой же ширины. Если я чувствую ток холодного воздуха, значит в конце туннеля есть выход.

Тут я оставляю все сомнения. Это именно тот подземный ход. Секретный ход царя… Туннель любви Президента и его возлюбленной… Наташа сказала, что ход идет вдоль стен Кремля, проходит под Красной площадью и кончается в подвале дома, где она его ожидала. Она могла представить себе каждый шаг Президента. Она в совершенстве изучила этот маршрут, хотя сама никогда здесь не была. Ей казалось, что она его видела так же ясно, как сейчас вижу его я. А теперь и я тоже могу войти в этот таинственный туннель. Но уже поздно, пора возвращаться назад. Да мне и ни к чему идти до конца подземного хода, я уже получил доказательство, что Наташа мне не лгала.

Поднимаюсь обратно по ступеням тайного хода. Ставлю белого короля на место, делая ход за ходом, и черные фигуры также постепенно автоматически занимают полагающиеся им клетки — ладья, слон, второй слон. В тот самый момент, когда возвращается на место ферзь, приходит в движение стена — проход исчезает. Поднимаюсь по каменной лестнице, притворяю за собой двустворчатую дверь под сводчатой аркой. В зале при входе в башню все так же морозно и пустынно. Закрываю дубовую дверь и снова оказываюсь на улице.

В темноте вижу зажженные фары грузовичка, возвращающегося с уборщицами снега. Карабкаюсь вверх по откосу, скольжу, падаю, поднимаюсь, преодолеваю проволоку электронной сигнализации, перелезаю через ограду. И вот я снова в саду. Четыре пятьдесят шесть. Меня здесь не было сорок одну минуту. Я сумел выполнить задуманное. Оборачиваюсь в сторону Соборной площади, ищу глазами свою группу. Слышу резкий, как выстрел, свисток. Засовываю руки в карманы и направляюсь к выходу, будто ничего не слыхал. Но свист повторяется, теперь более продолжительный, свистят один, два, три раза.

Навстречу идут двое патрульных. Отчаянно пытаюсь хоть что-нибудь придумать, шарю, будто что-то ищу в карманах куртки, но и там, увы! не могу найти никакого подходящего объяснения. Напускаю на себя самый невинный вид и жду, когда они подойдут.

Потом поворачиваюсь к ним с сигаретой во рту.

— Запрещено, — резко произносит один из них. — Внутри Кремля нельзя курить.

— Прошу извинить. Я не знал. Бросить сигарету?

— Давайте сюда, — говорит он и берет окурок.

— Ваши документы, — требует второй.

Протягиваю документы.

Другой извлекает электрический фонарик и направляет луч света туда, откуда я только что поднялся по откосу. Я в ужасе тоже следую взглядом за лучом света, пляшущим на снегу: ничего не видно, следов нет! Что-то мокрое падает мне на кончик носа. Идет снег! Снежок запорошил мои следы. Я спасен.

— Вы, наверно, упали, — говорит патрульный и гасит фонарик. — У вас куртка мокрая. — И показывает на темные пятна.

— Да, — отвечаю я. — Поскользнулся.

— Хорошо, проходите. Но не забывайте: в Кремле не курят. Поторапливайтесь, уже пять часов.

В это мгновенье часы Спасской башни бьют пять раз: для меня бой часов звучит как радостная музыка, несущая освобождение.

— Да, действительно, товарищ офицер, сейчас ровно пять, — говорю я, — но вы были очень любезны.

Когда я на них оглядываюсь, они уже не обращают на меня никакого внимания и по очереди затягиваются моей американской сигаретой. Курят с явным удовольствием, делая глубокие затяжки.

Выхожу из Кремля, спускаюсь на набережную, позволяю снежинкам порошить мне глаза, нос, губы. По Москве-реке быстро, как плоты, несутся плоские льдины. Меня могли арестовать, обвинить в шпионаже. А мне удалось раскрыть тайну Кремля. Я знаю про царский туннель. Туннель царя Ивана и Сталина! Надо будет вернуться туда с фотоаппаратом. Но неважно. Достаточно будет и того, что я опишу все, что видел.

Возвращаюсь в редакцию. Одним махом записываю на четырех страницах свое приключение. Запираю листки на ключ в ящике шкафа-архива. Теперь сенсация у меня в кармане. Я потрясен, я без сил, но счастлив, кружу в танце вокруг письменного стола, распахиваю окно, не обращая внимания на мороз. Мне хочется от радости кричать, петь во все горло. Внизу Красная площадь пустынна, снег приглушает всякий шум, слышно только завывание ветра.

Но когда я закрываю окно, радостное возбуждение при мысли о статье, которую я напишу для своей газеты, постепенно меня покидает. Даже более того: чем дольше я о ней думаю, тем меньше мне хочется ее писать, эту статью.

Единственное, чего мне хочется, — это как можно скорее увидеть Наташу. Мне необходимо тотчас с ней встретиться. Все ей рассказать. Теперь сказать ей, в свою очередь, правду о себе. Признаться, что хотел ее использовать. Что был готов предать ее. Что для меня она была лишь заголовком на первой полосе.

Она назначает мне свидание возле своего дома. Но правды я ей не выкладываю.

— Я не пошел по подземному ходу. Мне больше до всего этого нет никакого дела. Меня теперь не интересует ни Тайницкая башня, ни Президент, ни доказательства.

Я прижимаю ее к себе. Чувствую исходящий от нее аромат, наконец, вдыхаю ее дыхание.

— Я спасу тебя, — шепчу ей. — Избавлю от всего, что тебя страшит. Сделаю все, что ты хочешь. Обещаю тебе!

Но произнося это, думаю: да ведь мои слова из дамского романа! Выполню ли я свое обещание? Объятый сомнением, наконец-то целую Наташу.

5. Февраль

Мы лежим на диване у нее в гостиной, пьем водку, Наташа намазывает красной икрой тоненькие ломтики черного хлеба. На проигрыватель она поставила пластинку с цыганским романсом. Когда пластинка кончается, мы занимаемся любовью. За окном снежная метель. Снежные хлопья, подхваченные ветром, взлетают снизу вверх: можно подумать, что снег сыплется не с неба, а вздымается с земли. Когда долго смотришь на это зрелище, кажется, что находишься в перевернутом мире, где все вверх тормашками.

Иногда Наташа ставит будильник на семь утра. Мы бодро встаем, спускаемся вниз, садимся в машину. Пересекаем еще спящий город и подъезжаем к полуразвалившемуся дому позади Киевского вокзала. Там находится баня, русская сауна, с парильней. За двести рублей берем «номер» для нас двоих: герметически закрытую комнатку, раскаленную, как печь, с бассейном на двоих, наполненным ледяной водой, раздевалкой и каморкой, где отдыхают после купанья, закутавшись в белую простыню. Служитель подает нам полотенца, приносит самовар с двумя чашками, сто граммов армянского коньяка. Наташа утверждает, что когда пьешь, сильнее потеешь, лучше циркулирует кровь. Мне кажется, что чередование алкоголя, горячего пара и ледяной воды оказывает действие, подобное наркотику. Начинает кружиться голова. Затуманивается зрение. Обостряется малейшее физическое ощущение. Комнатку, где мы поджариваемся заживо, освещает слабенькая лампочка, закрытая стеклянным колпачком. В три этажа идут полки, на которых можно сидеть или лежать. Наташа большим черпаком зачерпывает воду из ведра и выплескивает на жаровню с горячими углями, чтобы пар и жар были еще сильнее. Первые разы я не выдерживал больше трех-четырех минут. Потом понемножку привык. Мы сидим на полке с головой, обмотанной полотенцем, четверть часа — пока можем терпеть. Колотим друг дружку по спине и ногам березовым веником, затем бросаемся в маленький ледяной бассейн. Первое погружение было убийственно — мне казалось, что сердце останавливается, хотелось кричать. Потом это стало терпимым, наконец — даже почти приятным. Пьем чай, делаем по глоточку коньяка, закрываем глаза, растягиваемся рядом на полке. Десять минут проводим так и возвращаемся назад в парильню. Все это занимает часа два, потом принимаем душ, выходим и идем прогуляться по набережной. Москва еще только пробуждается, большинство москвичей еще нежится в постели, наслаждаясь воскресным отдыхом.

Часто обедаем в маленьком кооперативном грузинском ресторанчике напротив Новодевичьего монастыря. Это заведение со стенами, облицованными светлым деревом, в зале всего десять столиков, уже сервированных острыми закусками — разноцветные соусы и приправы, копченая колбаса, огурцы, головки свежего сыра, бутылка красного вина. Наташа всегда старается сесть у окна: оттуда видны белые стены, красные зубцы, золоченые купола монастыря, в котором Борис Годунов был коронован на царство и куда Петр Великий заточил свою сестру Софью, обвиненную в предательстве. После обеда она ведет меня посетить кладбище за монастырем, где покоятся под величественными и нелепыми памятниками генералы, министры, ученые-академики, герои социалистического труда и герои Советского Союза. Хрущев под странным надгробием — огромной головой, а также Булгаков и Чехов — двое последних под простыми, скромными надгробиями.

Когда я провожу ночь у Наташи, я прихожу к ней часам к одиннадцати прямо из редакции, не заезжая домой. Настоящего ужина мы не устраиваем, мне уже не хочется больше есть, я хочу только ее. После любовных ласк мы смотрим старые черно-белые фильмы, которые поздно вечером показывают по телевидению. Русские комедийки шестидесятых годов, с музыкой в ритме джаза, полные шуток и острот и, по-моему, начисто свободных от советской пропаганды. Это меня удивляет, я думал, что до перестройки телевидение в СССР представляло собой некую казарму мысли, но эти ленты легкомысленны, развлекательны, ироничны. В конечном счете, они показывают общество беззаботное, где если и плачут, то потом смеются, где изменяют женам, но потом также и любовницам, едут в отпуск все вместе почти без денег, устраиваясь кто как может, и творят Бог знает что, где прогуливают школу или работу, ссорятся, мирятся. Неужели коммунизм на самом деле был таким? Или это тоже еще одна ложь пропаганды? Или все было так, а потом что-то испортилось?

Иногда вечером мы идем на набережную в парке Горького. Покрытая снегом дорога продолжается за задними воротами парка и идет вдоль густого леса у подножия Ленинских гор, на берегу Москвы-реки. Проходим мимо искусственного пруда, немногим больше бассейна. Наташа говорит, что некоторые смельчаки делают проруби, чтобы окунуться в ледяную воду. Порой она тоже там купается. Она любит холод, она чувствует себя обновленной, он дает ей ощущение слияния с землей. Далее дорога проходит мимо каких-то стройплощадок, где единственные живые существа — стаи бродячих собак, рыщущих среди куч строительных отходов и ржавеющих каркасов автомобилей. Вверху, на холме, чудовищно огромные опоры линии электропередачи, а еще выше — маленький монастырь, где ведутся реставрационные работы. Время посещения давно прошло, но Наташа объясняет сторожу, что я — иностранный турист, а в Советском Союзе нет ничего невозможного, если дать маленькие чаевые. И в самом деле — сторож нас впускает. В темноте, на втором этаже, в пустой келье, где сто лет назад спал какой-нибудь монах, мы долго целуемся, пока, ругаясь, не приходит нас искать встревоженный нашим исчезновением сторож с электрическим фонарем.

Нам нравятся также прогулки в парке в Коломенском, ранним утром, еще до того, как я отправляюсь на работу. Это была царская усадьба у самых ворот Москвы. Луковки церквей тут синие с маленькими золочеными крестами. Деревянная хижина, в которой останавливался царь, простая, почти без окон, чтобы держать тепло, она сложена из гигантских бревен, как дома пионеров на Дальнем Западе, с изразцовыми печами в каждой комнате. Позади церкви высится отдельно стоящая колокольня, а за ней открывается широкий вид на равнину и московские окраины.

Или же мы отправляемся на вершину Ленинских гор, напротив Московского университета, туда, где только совсем недавно вновь открыли для верующих маленькую церковь. Наташа верит в Бога, но мне кажется, что ее религиозность носит более земной, чем божественный характер, это смесь суеверия и фатализма. После того как она помолится и зажжет пару свечек, мы выходим из церкви, смешиваясь с компаниями новобрачных, сопровождающими празднующих на площади свою женитьбу. Это юноши и девушки восемнадцати — двадцати лет, он взял напрокат черный костюм, она — белое платье. Они пьют водку с друзьями, провозглашают тосты — без пальто на лютом морозе. Они выпивают на площади, не зная куда податься, не имея ни малейшего представления об ожидающем их будущем. «И я была такая, когда выходила замуж», — говорит Наташа.

В воскресенье мы кружим по улочкам Китай-города, неподалеку от моей редакции. Это похоже на возвращение на место преступления: здесь она встречалась с ним. Наташа показывает мне на дом, где ждала Президента. Это красивый особняк в стиле барокко, с выходящими на улицу балкончиками, окрашенный в лазоревый цвет, совершенно невероятная лазурь игрушечного городка, марципана — дома старой Москвы нередко красят в такие дикие цвета. Подъезд заперт. Снаружи нет никаких надписей. Это было именно здесь? Ты уверена? Она растерянно глядит на меня, обиженная тем, что я не верю. Пытаюсь протестовать: даже если я и видел собственными глазами подземелья, разве я могу всему этому верить? Но она прижимается ко мне, целует и говорит:

— Если бы я тебя не встретила, меня бы уже не было на свете. — А потом добавляет: — Я бы также могла покончить с собой. Ты — моя последняя надежда. — Пристально глядит на меня и вздыхает: — Я люблю тебя, люблю, ты понимаешь?

И тут ее слова заставляют меня почувствовать себя Мужчиной. Сильным. Героическим. Спасителем. И я уверяю себя, что тоже ее до смерти люблю. И отбрасываю все сомнения.

Покидаем Китай-город, выходим на Красную площадь, направляемся к мавзолею Ленина, останавливаемся напротив него и наблюдаем за сменой караула. Двое солдат выходят из Кремля, маршируют гусиным шагом, внимательно следя за тем, чтобы не сойти с намеченной по снегу солью и песком дорожке, приготовленной для них, чтоб они не поскользнулись на замерзшем асфальте в своих тяжелых кожаных сапогах. Смотрим на купол Кремлевского дворца с развевающимся на нем красным флагом с серпом и молотом, флаг развевается всегда, независимо от того, дует ветер или нет, благодаря работающему днем и ночью вентилятору. А ниже — под флагом — ряд больших освещенных окон, задернутых легкими белыми занавесками: с первого по четвертое — окна президентского кабинета. Сегодня воскресенье, говорит она, его, скорей всего, нет.

От мавзолея, словно по прекрасно знакомому ей маршруту, Наташа ведет меня над тайными ходами. Я вновь со скептическим видом задаю вопрос:

— А ты уверена?

Она с улыбкой отвечает:

— Если не веришь, отнесись к этому, как к игре.

Идем дальше. Мелкими шажками, внимательно глядя, куда ставим ногу. Люди, пришедшие посмотреть на смену караула, с улыбкой наблюдают за нами: должно быть, мы смешно выглядим, словно мимы, идущие по перекинутому над пропастью мостику, который видят только они.

— Вот, — сообщает Наташа, — сейчас мы проходим над спортзалом, в котором занимаются гимнастикой агенты КГБ.

Делаем три шага влево.

— А здесь под нами находится их буфет.

Пять шагов прямо, три шага вновь влево, пять прямо.

— Здесь пост охраны.

Теперь пятнадцать шагов вправо.

— Тут начинается коридор, ведущий к личному туннелю Президента. Он шагах в двадцати отсюда, надо идти все время прямо по направлению к собору Василия Блаженного.

Мы делаем еще три шага влево.

— Здесь должна быть дверка. Там внутри — остановка секретной линии метро, идущей в аэропорт Внуково.

— Но мы же не собираемся никуда лететь, — говорю я. Она смеется. Эта игра ее забавляет. Теперь мы стоим на «зебре» — пешеходной дорожке напротив входа в Спасские ворота, рядом с Лобным местом — круглой трибуной белого камня, с которой в старину в Москве зачитывали царские указы и на которой совершались казни.

— Это было также святое место, — рассказывает Наташа, — тут клали иконы и хоругви, которые паломники, приходящие в Москву из далеких земель, приносили на Пасху. Отсюда патриарх благословлял верующих, отсюда Иван Грозный каялся в своих грехах и просил прощения у народа. Здесь Лжедмитрий провозгласил себя царем — законным наследником престола, а потом здесь же его труп был выставлен нагишом, со страшной маской на лице и вставленной в рот дудкой. И это также единственное место подземной сети, где можно выйти прямо на Красную площадь. Оно должно было использоваться только в самом крайнем случае — наводнения, взрыва. Цари расположили его так, чтобы им можно было воспользоваться также в противоположном направлении — сверху вниз. Таким образом оно служило еще одним путем для бегства. Ход этот функционирует еще и теперь, но я не знаю как. Этот секрет Президент мне не открыл. Поэтому Лобное место закрыто для посетителей и там всегда дежурит милиционер. Ему приказано никому не позволять забираться на этот исторический памятник.

— Ты смеешься надо мной?

Наташа клянется, что это действительно так. Она трижды крестится.

— Изучать все, что под землей, подземные ходы, тайные переходы, туннели и коридоры было моим единственным времяпрепровождением.

Но теперь, мне кажется, ей хочется жить на солнечном свету. И чувствовать себя свободной. Она больше не назначает мне тайных свиданий. Мы больше не встречаемся в ризнице у отца Серафима. Естественно, некоторые предосторожности мы все же соблюдаем. Не ходим ко мне домой, где дежурный милиционер у подъезда проверяет, кто входит и выходит, и докладывает в КГБ. Избегаем слишком людных мест. А когда мы у нее, то не говорим о Президенте, о политике, об ее страхах. Мы говорим о нас, о том, что мы любим, что нам нравится, спрашивая друг друга, что ты любишь больше — кино или театр? Море или горы? День или ночь? Толстого или Достоевского?

О Наташе я никому не рассказывал. У меня было искушение кое-чем поделиться со своим коллегой Руди, не пускаясь в подробности — сказать лишь, что я влюбился, но разве можно доверять подобные секреты такому неисправимому плейбою? Два-три раза хотел заговорить об этом со своим другом детства, с которым встретился после многих лет, парнем с громко звучащим именем — Стефано Бранкалеоне, владельцем транспортной фирмы, делающей большие дела с иностранцами, работающими в Москве, главным образом с итальянской колонией. Но едва открыв рот, испугался и переменил разговор. Говорить об этом с друзьями в Италии по телефону я также не рисковал. И тем более с коллегами по газете. Заведующий редакцией меня слишком хорошо знает, он чует, что меня что-то отвлекает, но не может понять, что именно. Каждый раз спрашивает, как я себя чувствую, как настроение, что поделываю, как живу, завел ли себе девушку? А я отвечаю, что девушек тут навалом, даже слишком много, все красивые и все на все согласны, так что заводить одну просто не в человеческих силах, это совершенно невозможно: если у тебя их меньше десятка, значит, ты не мужчина. Однако в конце концов я все же немножко откровенничаю. С одной русской — старушкой, живущей в запущенной квартирке, в которой царит беспорядок, полной пыли, каких-то бумажек, ненужных предметов и всевозможных продовольственных запасов, кроме тех, что ей действительно нужны.

Я познакомился с ней благодаря моей матери. За год до моего приезда в Москву мать совершила короткую поездку в Советский Союз. Она была уже серьезно больна и знала, что долго не протянет. Когда я ей сообщил о том, что меня, возможно, направят в Москву, она радовалась, как ребенок. Америка, где я проработал много лет, ей не нравилась, ее пугала мысль о том, что я всегда буду жить по ту сторону Атлантики. Россия же ее восхищала. Она очень хотела, чтобы меня перевели в Москву, надеясь, что, работая в Москве, я буду ближе к ней, нас не будет разделять океан, а всего лишь три часа лету. Однако перевод мой задерживался. Тогда она решила, что, пока у нее осталось немного сил, она поедет посмотреть на город, где будет работать ее сын, чтобы хотя бы представлять себе, как я там буду жить.

Она поехала с туристической группой «Итал-туриста». Готовилась к поездке тщательно, учила русский язык на курсах при обществе «Италия — СССР» в течение трех месяцев по два часа в неделю. В Москве их поселили в гостинице «Космос» — огромной, подавляющей своей величиной, далеко от центра. Выходы в город были строго регламентированы, только с гидом и со всей группой.

Но однажды мать ушла одна и взяла такси. Велела отвезти ее по адресу, где прежде помещалась редакция моей газеты, — на Кутузовский проспект. Вышла из машины, подошла к подъезду и остановилась перед ним. Внимательно оглядела здание — безобразное, абсолютно безликое, посмотрела на окна, на двор, милицейскую будку, видневшийся между крыш лоскут голубого неба. Она все хорошенько запечатлела в памяти и когда с блестящими от волнения глазами вновь села в такси, то рассказала водителю на своем корявом русском о причине этого странного визита. Тот ее понял. И предложил познакомить со своей матерью. Моя мать с радостью согласилась, и водитель повез ее в гости.

Обе женщины были примерно одного возраста. Обе пенсионерки. И та, и другая — бывшие учительницы. Они сели пить чай. И понравились друг другу. С тех пор русская старушка стала посылать по открытке каждый месяц. Мать умерла вскоре после моего назначения в Москву, я еле успел вернуться в Италию, в больницу, где она лежала, чтобы в последние часы жизни подержать ее руку в своей. Дома, в почтовом ящике, я нашел последнюю открытку, отправленную ее русской знакомой. Записал адрес отправительницы. И, вернувшись в Москву, поехал ее навестить.

Ее зовут Ольга Васильевна, фамилия — Григорьева. Она преподавала литературу в старших классах школы. Но, говорит, что если бы родилась снова, то стала бы астрологом или гадалкой на картах. Теперь карты и звезды увлекают ее куда больше, чем все книги, которые она читала в жизни и заставляла читать своих учеников.

Теперь у меня вошло в привычку пару раз в месяц проведывать ее. Я приношу ей коробку итальянского печенья, купленный на Центральном рынке мед, свежие фрукты. Сижу у нее полчасика — ровно столько, сколько продолжается чаепитие. Сказать по правде, мы не очень-то много с ней разговариваем, но мне кажется, что таким образом я отдаю дань памяти матери, и я полюбил эти визиты.

Я ей не говорю, кто такая Наташа. Рассказываю только, что повстречал женщину, в которую влюбился.

— Она русская? — спрашивает Ольга.

— Да, русская, — отвечаю.

— А она хорошая, любит тебя тоже?

— Думаю, что да.

— Ну что ж, — изрекает Ольга, — тогда все в порядке.

Мне кажется, она не в восторге. Но потом каждый раз, как я к ней прихожу, старушка спрашивает что-нибудь о Наташе, ее интересуют самые разные подробности. Задает какой-нибудь простой, невинный вопрос, наверно, что-нибудь в таком роде спрашивала бы и моя мать, если бы дожила: «Какого цвета у нее глаза? Она высокая? Или небольшого роста? У нее хорошая улыбка? Сколько ей лет?»

Ольга не удивляется, слыша, что Наташа на несколько лет старше меня. «Когда двое любят друг друга, — говорит она, — возраст не имеет никакого значения».

Да, так обычно говорят. Но действительно ли это так? Я-то знаю, что ощущаю: для меня возраст Наташи — один из элементов ее очарования. Но не знаю, что испытывает она, любя мужчину младше себя. А главное — что испытывала, когда любила человека, много старше, чем она. Неужели разница в двадцать лет в возрасте между нею и Президентом никогда не давала себя почувствовать?

Когда я спрашиваю ее об этом, Наташа отвечает даже со слишком большой готовностью. Возраст для нее не играл абсолютно никакой роли. Может быть, она пыталась найти в нем второго отца, так как от своего была далека. Во всяком случае, говорит она, Президент всегда был обаятельным мужчиной и в него легко было влюбиться. В молодости он был очень красив, не высокий, но с лицом, как у американского киноактера. Остроумный, любезный, непьющий, никогда не сквернословил, не насмехался ни над религией, ни над партийной моралью, как это все делают в домашней обстановке. Такого человека нелегко сыскать в Советском Союзе.

— Человека, столь сильно отличающегося от традиционного русского мужчины?

— Но не во всем, — продолжает Наташа. — Относительно женщин, например, его точка зрения точно совпадает со взглядами Солженицына. Он читал, что писатель не выносит русских женщин, строящих дороги или мосты, которые работают каменщиками, трудятся зимой, на морозе, как мужчины. Это возмущает и его. Он считает это ошибкой, заблуждением социалистического строя. Одно дело равенство полов, говорил он, другое — не видеть различия между полами.

— Не думаю, чтобы его жена тоже придерживалась такого мнения. На Западе ее считают феминисткой…

— Могу себе это представить, она вам кажется прямой противоположностью традиционной русской женщине. Даже внешне: такая утонченная, хрупкая. Русская женщина молчит и работает. А она вечно разглагольствует, всех поучает, наверно, это у нее вошло в привычку с того времени, когда она преподавала. Да, я понимаю, что человеку с Запада она может показаться совсем не похожей на других жен наших руководителей, которые почему-то всегда некрасивые, старые, толстые, а главное — безмолвные, никто ни разу не слышал от них ни одного слова, их просто не замечали. Когда умер Черненко, помню, как на похоронах многие говорили: «Ах, значит, у него была жена…» Ее увидели первый раз в жизни.

— Значит, ты признаешь, что Раиса Максимовна сделала шаг вперед по сравнению с женщинами ее ранга и положения.

— Но мне кажется неверным отождествлять ее с самым антиконформистским типом русской женщины… Это не соответствует истине. Новые женщины не такие. Мы не хотим быть такими, как она. Вечно следовать за Президентом, словно царица. Она пустила слух, что занимается аэробикой по видеокассете Джейн Фонды. И вместе с тем рассказывает, что по вечерам, у камина, вместе с мужем читает Достоевского. Она большая притворщица, неискренняя, лживая. Той женщины, какой она хочет казаться, в действительности не существует. А кроме того, Достоевский всегда ему не нравился, с этим его религиозным исступлением. Он предпочитал Тургенева и Чехова. И у него никогда не было достаточно времени для чтения. То, что он читал, относится к тем временам, когда он был студентом, когда читал со сцены Лермонтова и мечтал стать кинозвездой. Он мне рассказывал, что держит у себя на письменном столе статуэтку Дон-Кихота. Незадолго перед смертью ему подарил ее его покровитель, в то время возглавлявший КГБ, человек, вызвавший его в Москву и вырастивший до человека «номер один». Вот тот действительно был интеллектуалом и по-настоящему любил Сервантеса. Он хотел изменить Советский Союз, но сознавал, насколько трудно это было бы осуществить. Он видел сбои и поломки, которых другие не замечали, предвидел возникновение сложных проблем. Поэтому он чувствовал себя своего рода Дон-Кихотом. Президент хвастал этой полученной в подарок статуэткой. Говорил: вот видишь, теперь Дон-Кихотом стал я. Я смеялась и говорила: да ты ведь даже не знаешь, кто такой Дон-Кихот, ты же можешь спутать его с Зорро!

— И как он на это реагировал?

— Мне он позволял над собой подшучивать. Да, это правда, соглашался он, я не очень-то много о нем знаю, книгу я никогда не читал. Но статуэтка эта красивая. Мне очень нравится всадник. Он пользовался славой героя, смелого и простого, и я готов себя с ним отождествлять. Бедняжка, ну разве мог он читать Сервантеса? Ему никогда не хватало времени. Литература, театр, искусство, музыка, как мало он знал обо всем этом. Он часто цитировал изречение Гегеля: истина всегда конкретна. Уверена, что его он услышал от своей жены. Я тоже, — говорил он мне, — конкретный человек.

— И это действительно так?

— Видишь ли, никто не может с уверенностью сказать, что за человек Президент. Даже я, которая была с ним рядом целых двадцать лет. Он обладает редким даром убеждать других, гибкость сочетается в нем с жесткостью, но в то же время он склонен к нарциссизму, любит безвкусную роскошь, что типично для тех, кто вырос в бедности. Он это отчасти сознавал сам и стыдился этого, обвиняя жену. На новой даче, которую они построили для себя в Крыму в Сотосе[2], на Черном море, керамическая плитка в их личной ванной уложена мозаикой: три надутые от важности павлина с распущенными хвостами. Эффект невольно получился комический. Он уверял, что это выдумала жена. И смирился с этим. Но что было, когда Президент узнал, что плитки с изображением одного из павлинов исчезли — возможно, их украл кто-то из мастеров — и что КГБ по приказу его супруги начало облавы по всему Крыму, чтобы найти похищенного павлина, и что все рассказывают эту историю как анекдот… Вот тут он готов был ее задушить. Однако это не помешало ему без звука согласиться с предложением построить эскалатор от дачи до самого моря. «Мне это обошлось в 50 тысяч долларов», — рассказывал он с видом человека, который хотя и жалуется на такой большой расход, но не очень-то скрывает, что вполне может себе это позволить. Он даже бывал трогателен в своем желании удивить, в стремлении не отстать от американских руководителей и миллиардеров — или, во всяком случае, какими он их себе представлял. Для него этот эскалатор, эта ненужная роскошь, дешевое подражание Голливуду было способом доказать, в первую очередь, самому себе, что Советский Союз действительно сверхдержава. Что же касается удобства эскалатора, по которому можно будет спускаться на пляж и подниматься после купания домой, то об этом он даже и не думал.

— Однако в то время, как он пользовался эскалатором, экономика зашла в тупик, люди перестали верить в начатые им реформы, левые стали обвинять его в том, что он продался, а правые — шантажировать…

— Да при чем это… Было ужасно видеть, как болезненно переживал он критику. Когда радикалы обвиняли его в том, что он слишком медленно проводит реформы, он выходил из себя. Начинал ругаться, употреблять грубые выражения, что ему не свойственно. Он орал: «Когда-то все они лизали задницу Брежневу, не я один, все! Так же и те, кто сегодня меня критикует!» Забегал ко мне на десять минут, даже не поцеловав, начинал громко жаловаться: «Все мне вставляют палки в колеса, пытаются помешать, саботируют, устраивают бойкот!» Весь кипел от ярости. Или же молчал, не говорил ни слова, хотел лишь поскорее заняться любовью, наспех, грубо, а потом оставался лежать в моих объятиях, желая, чтобы я его приласкала. Он напоминал ребенка…

От подобных ее рассказов меня охватывала ревность. Но я продолжал свои расспросы. Чего на самом деле хочет добиться Президент?

— Может, он и сам толком не знает, чего хочет. Иногда он давал выход наболевшему в разговорах со мной: называл своих врагов, но всегда лишь по имени-отчеству, никогда по фамилии. «Этот Анатолий Александрович не может пережить, что теперь народ думает своей головой, свободно голосует, выбирает. А Леонид Петрович не может примириться с тем, что теперь партия не сует повсюду свой нос. Это обреченные люди, — говорил он, — на них надо поставить крест, их невозможно исправить, мне следовало бы избавиться от всех них, окружить себя новыми людьми, но как мне это сделать?» Или же изливал досаду на то, как ведет себя Запад. «Они меня не понимают, — говорил он, — не понимают моих трудностей, борьбы, которую я вынужден вести, всей тяжести нечеловеческого груза, который я взвалил на свои плечи». Жаловался он и на свой народ. «Даже мой собственный народ меня не понимает, — с горечью признавал он. — От меня требуют всего и притом немедленно, после того, как десятилетиями терпеливо жили, ничего не имея, лишенные даже надежд. Ну как это может быть? Ну как это может быть, чтобы меня не понимали? Ведь я мог бы преспокойно царствовать себе над ними до самой смерти, хоть еще двадцать лет ни о чем не заботясь, ни о чем не думая — а что там будет после меня, все равно, хоть трава не расти! Я мог обобрать Россию до нитки, заставить ее подыхать с голоду, а сам каждый день обжираться икрой и семгой… Мы должны стать правовым государством, — повторял он, — нас должны уважать во всем мире, мы должны жить, следуя законам. Но достичь всего этого можно только постепенно, шаг за шагом, а не одним махом, не сразу. Необходимо преобразовать партию, но нельзя стирать ее с лица земли. Нужны терпение, осторожность. Имеются миллионы честных коммунистов, — говорил он, — которые верят в партию, в идею…»

— И первый, кто верил, был он сам.

— Да. Когда он начинал говорить о коммунизме, то не мог остановиться. Эти его речи я выучила наизусть, запомнила слово в слово. «Как можно заявлять, что семьдесят лет нашей истории надо полностью перечеркнуть, похоронить и забыть? Это было бы все равно, что утверждать, что мы больше не существуем. Неужели мы хотим окончательно осудить Ленина, Революцию, индустриализацию, победу над фашизмом? Лучше постараемся понять Ленина, большевиков. В своем подавляющем большинстве все они хотели лишь одного: изменить мир к лучшему и притом немедленно. Боролись за создание общества без рабов и без хозяев. Наша страна была страной темных, неграмотных, нищих крестьян, страной без дорог, удобных жилищ, больниц, школ, практически без законов. И за несколько десятков лет превратилась в одну из двух сверхдержав на нашей планете. Она дала всем, сотням миллионов, крышу над головой, работу, образование. Я первый осуждаю Сталина, но благодаря Сталину в столь короткий срок мы сумели пройти путь от плуга до атомной бомбы. И он одержал победу в такой ужасной войне. Америка во Второй мировой войне потеряла всего несколько сот тысяч человек. У нас погибло двадцать миллионов. Каждая семья кого-то потеряла, в каждый дом кто-то не вернулся. Им хотелось бы, чтобы мы были все на одно лицо: или все коммунисты, или все демократы в западном духе; чтобы были либо европейцами, либо замкнулись в своем полумонгольском русском своеобразии… Но мы же не татары и не немцы, как им это объяснить?»

Когда я дома один, то часто любуюсь из окна виднеющимся вдали Кремлем с подсвеченными прожекторами куполами его церквей. Напрягая зрение, иногда удается разглядеть также красный флаг, развевающийся на крыше дворца. А под флагом находится кабинет Президента. Я спрашиваю себя, там ли он сейчас и о чем думает. Сидит ли за письменным столом или встал, подошел к окну и смотрит вдаль, на город, так, как смотрю туда я.

Раскрываю наугад тетрадь, в которую записываю признания Наташи. Читаю несколько фраз.

«Кто знает, может, он оплакивает то время, когда мы с ним познакомились, когда он уже обладал властью, но только в одной небольшой провинции огромной империи, и мы могли с ним гулять в парках, где нас никто не узнавал, никто нам не мешал… Особенно хорошо было зимой, когда все вокруг было белым-бело, словно все куда-то исчезало. Он спрашивал: «Видишь? Чувствуешь? Это вечность, это Россия». И в нас не было сомнений, и мы не ощущали необходимости менять все вокруг…»

Теперь Наташа с большим интересом следит за тем, как идет перестройка. Покупает газеты, за всем следит, просит рассказать, что пишу я в своих корреспонденциях, как на происходящее реагирует мировая печать. При каждом новом затруднении Президента, при каждой атаке его противников у нее с новой силой возникает страх за свою жизнь. Боится, что кто-то, из одного или другого лагеря решит, что настал момент ее уничтожить или же похитить и заставить говорить. Поэтому-то она и искала прикрытия, защиты. Таким щитом должен был явиться журналист, который мог бы поведать всему миру кремлевскую тайну. И этот журналист я.

Однажды я уговорил ее прийти ко мне. Мы встречаемся в Китай-городе, в десять часов вечера, после того, как я заканчиваю работу в редакции. Она едет следом за мной на своих «жигулях». Паркует машину подальше от моего двора — этого гетто для иностранцев, пересаживается в мою машину и мы входим в подъезд, как муж и жена. Дежурящий у дома милиционер нас видит, но наверняка не может ее узнать, а кроме того, мне теперь уже на все наплевать. Приготавливаю простой ужин на итальянский манер — спагетти с помидорами и базиликом, легкое красное вино. Проводим приятнейший вечер, без разговоров о Президенте, без политических споров, не опасаясь шантажа.

Однако часа в два ночи Наташа настаивает на том, что ей необходимо вернуться домой. Говорит, что вне дома ей не заснуть. Просит извинить, заверяя, что со временем привыкнет. Я провожаю ее на улицу и она идет туда, где поставила машину. Пусть милиция думает, что я приводил проститутку. Ничего не поделаешь. Решаю прогуляться, сон все равно прошел. Свернув за угол, успеваю заметить отъезжающую машину Наташи. Через десять секунд в том же направлении, как стрела, проносится длинный черный лимузин. «Чайка» или «ЗИЛ»? Такие автомобили только у членов Политбюро. Я не успел хорошенько разглядеть машину. Если это «ЗИЛ», что он делал в такое время возле моего дома?

Звоню Наташе по телефону. Хочу узнать, вернулась ли она домой. Она снимает трубку после второго звонка. Успокаивает меня, говорит, что все в порядке, вновь просит извинить за неожиданный уход, желает спокойной ночи.

Но наутро в редакции меня вновь охватывает беспокойство. Николай держит в руках письмо. Он его вскрыл, как всегда делает с русской корреспонденцией, обычно ненужной, которую мы бросаем в мусорную корзину. Но тут дело, наверно, серьезное, потому что он откладывает начатый бутерброд.

Письмо адресовано мне. На конверте внизу имеется также адрес отправителя: Гоголевский бульвар, 12/11. Группа ПД.

Текст написан от руки, внутри конверта свернутый пополам листок, на нем печатными буквами, по-русски:

«Господин корреспондент! Мы тебя предупреждали, что ты должен немедленно возвратиться в свою Италию. Ты этого не сделал. И более того — продолжаешь поступать по-своему. Поэтому наша группа ПД приняла решение отрезать тебе яйца и засунуть их тебе в рот. После чего мы отрежем также и твою глупую башку и пошлем ее редактору твоей газеты. Теперь ты получил последнее предупреждение.

Группа ПД».

Наверно, я побледнел, потому что Николай хлопает меня по плечу и говорит:

— Наверно, какой-нибудь сумасшедший, у нас их полно, это единственный товар, имеющийся в нашей стране в изобилии.

Однако иногда случается, что сумасшедшие вовсе не шутят. Я ему не говорю, что это анонимное письмо — совершенно явная и конкретная угроза: если я не перестану видеться с Наташей, то рискую и в самом деле кончить с яйцами во рту в виде почтовой посылки, отправленной моему главному. Едем с моим шофером проверить адрес отправителя. На Гоголевском бульваре 12/11, как и можно было предполагать, ничего не находим: только пустырь, на котором стоял недавно снесенный дом.

Звоню в Министерство иностранных дел чиновнику, занимающемуся итальянскими журналистами. Он приглашает приехать к нему. К сожалению, говорит он, сейчас что только не происходит. Обещает предупредить милицию, которая начнет расследование и, если будут результаты, сообщит о них в КГБ. Я передаю ему анонимное письмо. Заполняю анкетку: имя, фамилия, профессия, сколько времени нахожусь в Москве, от какой газеты. Причина обращения в милицию. Излагаю, что произошло. Добавляю, что в русской печати переводятся и публикуются мои статьи, так же, как и многих других иностранных корреспондентов: возможно, я задел какую-то экстремистскую группку, которая теперь хочет отомстить и посылает анонимные письма с угрозами.

— Здесь, — говорит чиновник, размахивая у меня перед носом анонимкой, — написано, что вы уже получали анонимные письма с угрозами.

Отвечаю, что слышу об этом в первый раз.

— Наверно, они это выдумывают. Или же угрозы содержались в одном из множества писем, которые мы рвем даже не распечатывая, чтобы не терять времени на всех тех, кто попусту морочит нам голову.

Потом звоню пресс-атташе итальянского посольства Сандро Карати. Рассказываю ему о происшедшем: кажется, он единственный, кто искренне огорчен. Посылаю ему копию анонимки. «Я позабочусь о том, чтобы оно попало к кому надо», — обещает он. Значит, агент итальянских спецслужб будет в курсе дела.

Предупреждаю также свою газету. Но в Иерусалиме взорвалась бомба, в Италии разразился очередной политический скандал, профсоюзы объявили политическую забастовку, завтра — важный футбольный матч, играет национальная сборная Италии, так что никто не обращает на мое сообщение особого внимания.

Да, конечно, это может быть просто шутка или выходка какого-нибудь сумасшедшего, как полагает Николай. Но разве можно верить в такие случайные совпадения в России?

6. Март

Я не хочу пугать Наташу, поэтому не говорю ей об анонимном письме. Два дня старательно изображаю спокойствие. И длится это до тех пор, пока не раздается, все изменивший, звонок Наташи с просьбой о срочной встрече. Когда мы увиделись, первое, что она произносит: «Убили отца Серафима». Тогда я рассказываю ей все, ничего не скрывая.

Отец Серафим был убит у себя дома, в квартирке при церкви в Переделкино, где он жил. Рано утром его нашла бездыханным женщина, которая приходила к нему делать уборку и готовить. Руки и ноги у него были связаны толстой веревкой. Умер он в результате сильного удара по голове, раскроившего ему череп. Мотивом преступления, по первым предположениям милиции, явилось ограбление, совершенное кем-то, кого жертва хорошо знала и кому доверяла. В самом деле, не было обнаружено никаких следов борьбы, замок входной двери не был взломан.

Газеты сообщают другие детали. «Правда» высказывает сомнение в отношении убийства с целью ограбления, так как ничего не было взято: даже две старинные иконы в серебряном окладе остались на своих местах. «Известия» отмечают, что отец Серафим — уже третий за год священник, убитый в Москве, и не исключают, что эти преступления связаны между собой. Одна вечерняя газета утверждает, что убийца, возможно, принадлежит к какой-то сатанинской секте: с недавнего времени близ переделкинской церкви по утрам находят зарезанных животных, какие-то непонятные рисунки на земле, следы происходивших там церемоний. Расследование продолжается.

Но мы с Наташей уверены, что оно ни к чему не приведет и закончится безрезультатно. Нам кажется маловероятным, что отца Серафима убил грабитель или какой-то поклонник дьявола. Его смерть это явный сигнал. Второе предупреждение, следующее после полученного мною в редакции письма. Подтверждение того, что они, кто бы это ни был, все знают о нас. Того, что за нами следили, тщательно наблюдали, контролировали каждый наш шаг. И что если мы не хотим кончить, как этот священник, то должны прекратить встречаться.

Может, и впрямь пора мне отсюда сматываться, как приказано в анонимном письме? Я мог бы попросить Главного немедленно перевести меня в другое место — по личным мотивам, по состоянию здоровья, не давая других объяснений. Или же мог бы уволиться из газеты, переменить профессию, например попросить кого-нибудь из прежних соучеников по университету о местечке в его адвокатской конторе в провинции. Там мне бы ничего не угрожало. Но что, в таком случае, будет с Наташей?

Мы с ней никогда не строили планов на будущее. Мы всегда жили сегодняшним днем, радуясь каждой минуте, которую могли быть вместе. А теперь нам приходится задуматься о завтрашнем дне и мы обнаруживаем, что от судьбы нам нужно не так уж много. Мы только хотим быть вместе. Вот и все. Если в Москве это больше невозможно, поедем в другое место. Я ей говорю об этом, она повторяет за мной то же самое, я снова произношу… И это нас хотя бы чуточку успокаивает. «Это действительно так, — размышляю я. — Я не хочу с ней расставаться. Не могу. Не могу взять и уехать. Уж если на то пошло, то должна бежать Наташа. Куда-нибудь далеко. За границу. А когда она будет в безопасности, в надежном месте, я к ней приеду. Вот именно так и надо сделать, это ясно. Но от кого мы должны бежать? От чего? Кто написал анонимку и убил отца Серафима? Президент или шантажирующие его враги?»

1) Это сделал он. Потому что опасается, что я нарушу данное Наташе обещание. Напишу статью и осрамлю его на весь мир. Но неужели он мог дойти до того, чтобы убить несчастного безвинного священника только для того, чтобы нагнать на нас страху? Может и так, если он считает, что на карту поставлена его власть.

2) Это сделал глава КГБ. Его шантаж утратит силу, если секрет станет всеобщим достоянием, если я раскрою его всем в своей газете.

3) Нет, это все-таки дело рук Президента. Но не для того, чтобы не лишиться власти. Из-за ревности. Он хочет заставить меня навсегда порвать связь с женщиной, от которой был вынужден отказаться, но которую еще любит. Однако эту гипотезу я вслух не высказываю. Наташа и так достаточно тяжело переживает смерть своего старого духовника. Теперь у нее остался лишь я один.

Значит, решено. Бежать вместе с ней. Это означает навсегда отказаться от моих сенсационных разоблачений. Теперь я понимаю, что никогда не напишу эту статью, ни сейчас, ни потом. Дело в том, что Наташа выбила меня из колеи. Я переживаю кризис. Меня не только больше не интересует, как и чем кончится перестройка. Но главное — и это самое серьезное — в тот момент, когда я сажусь писать, у меня в голове словно срабатывает какое-то блокирующее устройство. Точно мотор, обычно сразу включавшийся после поворота ключа, вдруг начинает барахлить, кашлять, чихать, зажигание то на мгновенье включается, то опять выключается. После настойчивых попыток «машина» все же заводится, мотор начинает тарахтеть, статья написана. Но какого труда это стоит! Как только я сажусь за включенный компьютер, я испытываю чувство тошноты. В редакции я то и дело перечитываю заголовки корреспонденций и статей, отправленных мною с тех пор, как работаю в Москве. Я боюсь повториться — это уже начинает походить на паранойю.

«Читая роман перестройки»; «Три души перестройки»; «Опасность для перестройки»; «Смерть перестройки»; «Ленин в России умер во второй раз»; «В России воскрес Бог»; «Адская жизнь в Москве»; «У Президента нелегкая жизнь»; «Президент невиновен»; «Президент виновен»; «Кто стоит за Президентом»; «Вся президентская рать»; «Одиночество Президента»; «Политическое самоубийство Президента»; «Опасность переворота для Президента»; «Угроза переворота»; «Навязчивый кошмар переворота»; «Пахнет переворотом»; «Назревает буря»; «Тяжелая атмосфера»; «Напряженное положение»; «Давление усиливается»; «Бродит призрак»; «Призрак диктатуры»; «Вырисовывается опасность диктатуры»; «Красная Армия на марше»; «Тень КГБ»; «Тиски партии»; «Кризис в Кремле»; «Кризис в Москве»; «Тысяча кризисов в СССР»; «Кризис преодолен»; «Новый кризис в Кремле». И так далее и тому подобное.

И я спрашиваю себя, неужели это возможно, чтобы журналист каждый день, пожалуй, за исключением праздников, на протяжении тридцати лет работы, необходимых для выхода на пенсию, начинал свою статью каждый раз по-другому? Неужели в самом деле существует неисчислимое множество комбинаций подлежащее-сказуемое-дополнение? Один мой коллега, подпитывающий себя дозой цинизма, которая помогала ему жить, утверждал, что для написания хорошей статьи нужно не так уж много: красивое начало, красивый конец и чего-нибудь там посерединке. Все равно, мол, читатели читают редко и невнимательно; если «зачин» — lead, как мы говорим на нашем журналистском жаргоне, — привлекает читателя, он читает дальше, с пятого на десятое, если ему нравится и конец статьи, то он думает: молодец автор. Но между зачином и концовкой, полагал мой приятель, ты можешь вставить что угодно, хоть несколько рекламных объявлений, все равно никто этого не заметит. Может, и так. Но пока что где мне взять приличный зачин? Новое, неизбитое начало, которое не повторяло бы мои зачины вчерашний, неделю назад, прошлогодний?

В моменты просветления спрашиваю себя, может, это lead моего помешательства? Но неожиданные затруднения, возникающие в работе, имеют и свою положительную сторону: они усиливают мое желание резко изменить жизнь. Я всегда был не в состоянии принять самостоятельное решение. Судьбе всегда было угодно решать за меня. На сей раз моя судьба — это Наташа. В сущности, это та возможность, которую я ожидал. Это способ осуществить те немного ребяческие мечты, сны наяву: поселиться на каком-нибудь островке в тропиках, или в деревушке высоко в горах, или в маленьком средневековом итальянском селении и возделывать землю, или же запереться ото всех в белом домике на берегу моря…

Да, Наташа убежит. Через неделю или через месяц я приеду к ней. И мы начнем вместе новую жизнь. Я и она. Итак, решение принято. Остается, однако, нерешенным один вопрос и, к сожалению, главный: а как ей удастся бежать из СССР незаметно для глаз врага, которого мы к тому же даже не знаем?

Для советского гражданина выехать из СССР так же трудно, как убежать из тюрьмы. Получить заграничный паспорт — долгий, унизительный и сложный процесс, состоящий из допросов и анкет, в которых ты должен излагать историю своей семьи в течение по меньшей мере трех поколений. Какая-нибудь глупость, которую сболтнул дед, слишком темпераментная тетушка или вечно неработающий двоюродный брат — и прощай паспорт! А если его и удастся получить, то он действителен только на одну поездку и по возвращении вся волынка начинается снова.

У нее загранпаспорт есть, но это только лишь одна сторона проблемы: остается еще уйма других, связанных со «специальным наблюдением», под которым она находится как бывшая любовница Президента! Поэтому я не думаю, что нам это удастся. Пока что я ей этого не говорю, и мы продолжаем обсуждать разные способы бегства. Думаем о тайной посадке на самолет или на судно, стоящее в речном порту Москвы. Однако отказываемся от этих вариантов: уж слишком много людей были бы причастны к операциям «море» и «небо». Нам остаются три способа бегства: поезд, автомобиль, пешком. Вспоминается история, услышанная от старых итальянских коммунистов, бежавших с Запада в Москву в начале холодной войны: в те годы один итальянский ученый нелегально пробрался в Россию с женой и детьми из Финляндии, перейдя границу на лыжах в районе девственных лесов. Но он-то перешел границу из-за рубежа в Советский Союз, а не из Советского Союза! Кроме того, тогда были другие времена и вообще неизвестно, правда ли это.

Посмотрим. Дни становятся длиннее. Если подождем до весны, Наташа сможет сесть на поезд до Ленинграда, утром взять такси и доехать прямо до какой-нибудь приграничной деревни, а оттуда продолжать путь пешком или на лыжах через поля и леса, тайно перейти границу и попасть в Финляндию…

А что потом? Что она будет делать в Финляндии, одна, без документов? Я мог бы послать кого-нибудь из преданных друзей ее встретить. Мог бы поехать сам, думаю, мне не могли бы помешать. Но как покинуть Финляндию, если не просить по всем правилам политического убежища? Потребовались бы сообщники, подкуп чиновников. Да и кто же нам подскажет, в каком именно месте лучше всего переходить границу между СССР и Финляндией? В результате Наташа может замерзнуть в лесу. Или ее сожрут волки.

Нет, только в Италии я мог бы организовать все так, чтобы прятать ее столько времени, сколько будет нужно. Только в Италии я знал бы, к кому обратиться, чтобы добыть фальшивые документы. Я дал бы ей ключи от своей римской квартиры, попросил бы сестру помогать ей до моего приезда, нашел бы кого-то, чтобы защищать ее. А потом мы могли бы снять домик на берегу моря в межсезонье, когда вокруг ни души…

Пустые мечты. Тут потребовалась бы целая система, чтобы незаметно вывезти ее из СССР и привезти в Италию, миновав все пограничные проверки. Как это сделать? Начинаем с рассмотрения варианта с покупкой железнодорожного билета. Наташе пришлось бы ехать с фальшивым паспортом и фальшивой итальянской въездной визой. Поездка от Москвы до Милана длится три дня, надо пересечь уйму всяких границ. Также и в этом случае понадобилось бы много сообщников. Нет, поезд — это слишком трудный вариант.

Значит, ехать на четырех колесах? Но бегство в автомобиле не избавляет от проблем документов и виз. Если только не… Надо спрятать Наташу так, чтобы никто не спрашивал у нее документов и виз… Но как сделать ее невидимкой? Посадить в багажник? Но она там задохнется. И кроме того, ее легко найдут. На заднем сиденье под горой одежды и одеял? Да нет, это уж совсем глупо. Автомобиль — убежище слишком тесное, в нем можно спрятать наркотики, пистолет или деньги, но не человека. Ну так как же?

— Нам нужен был бы очень большой автомобиль, — говорит Наташа. — Вроде джипа, микроавтобуса или…

— Или грузовика! — заканчиваю я, и впервые мне кажется, что меня осенила идея, похожая на решение задачи. Да нет, сказать по правде, это пришло в голову не мне, а ей.

Идея пока еще весьма расплывчатая, но, по сравнению с другими вариантами, заслуживающая того, чтобы над ней подумать. Эта идея заставляет меня вспомнить о встреченном мною в Москве старом приятеле, друге детства — Стефано Бранкалеоне и его компании наземных международных перевозок — от Советского Союза до Италии через всю Европу. Это грузовики с прицепом — вот где легко можно спрятать Наташу! Затем пройдут какие-нибудь десять часов и она уже вне пределов Советского Союза. Путешествие почти комфортно, и немаловажно еще и то, что рядом с ней будет верный человек. Основные трудности ожидали бы их только при пересечении границ. И что-то мне подсказывает, что у старины Бранки надежные знакомства среди таможенников.

Когда я впервые услышал его имя «Нано» — «Гном» — Бранкалеоне, я подумал, что оно выдуманное. Однако его зовут именно так. Нано — это уменьшительное от Стефано, его так назвала мать, потому что он был ее седьмым — и она хотела, чтобы последним — сыном: семеро сыновей, совсем как семь гномов в «Белоснежке». Нано, Гном так прочно и приклеилось к нему с тех пор, как мы учились в школе. Так его называли потом все друзья и жена, все — несмотря на то, что «Гном», как и его братья, был настоящим гигантом: ростом метр восемьдесят пять, весом почти центнер, с плечами широкими, как шкаф, мускулами, накаченными работой и занятиями культуризмом в спортзале. Здоровенный мужик с умным лицом, весь густо заросший волосами; его буйная растительность, когда он сердится, придает ему весьма грозный вид. Но он добряк, каких не сыщешь. В детстве из-за своей физической силы он вечно участвовал в драках, защищая младших товарищей, таких, как я. Уверен, что это благородное чувство проистекает из его фамилии Бранкалеоне. Он полагает, что является потомком рыцаря Бранкалеоне, который участвовал в Крестовых походах, точно неизвестно, легендарного или подлинного персонажа. В качестве доказательства Нано называет городок Бранкалеоне с 4148 жителями в провинции Реджо-Калабрия. Кажется, это действительно древняя и достаточно распространенная на юге Италии фамилия. Но если в далекие времена в жилах рода Бранкалеоне, может, и была капля благородной крови, то в менее давние от нее не осталось и следа.

В 1945 году, спустя несколько месяцев после окончания Второй мировой войны, отец Нано должен был выдумать себе какую-то профессию. Это был молодой партизан, неграмотный и безработный. Так как он был такой же сильный, как сегодня его сыновья, он на последние оставшиеся у него деньги купил себе тележку и принялся ходить по домам, предлагая услуги по перевозке груза и переезде с квартиры на квартиру. В то время, когда было полно беженцев и бездомных, это оказалось нужно многим. Поначалу он зарабатывал мало, но тратил лишь собственный пот от тяжкого труда, хозяев у него не было, он мог работать хоть по пятнадцать часов в сутки, и по субботам, и по воскресеньям, и на Рождество. Вскоре он приобрел мотороллер «Ламбретту», к которому приделал более солидный прицеп. Потом купил машину «фиат-600», семейную модель, с багажной рамой на крыше. Потом грузовичок. Потом уже работал не один, а с двумя помощниками. А в один прекрасный день владелец ручной тележки стал хозяином маленькой империи, с гаражом и складом на окраине города, конторы с секретаршами, телексами и телефаксами.

Но для семейства Бранкалеоне умеренность — главная добродетель. Они продолжают жить в многоквартирном дешевом доме. Отец ездит на старом «фиате», купленном подержанным. Мать ходит сама за покупками на районный рынок. Сыновья с четырнадцати лет начали работать в отцовской фирме, за исключением Нано — единственного из сыновей, которому дали учиться до восемнадцати лет с тем, чтобы он окончил полную среднюю школу и получил диплом бухгалтера, который ныне украшает стену кабинета отца, словно родовой герб легендарного Бранкалеоне, сражавшегося в Крестовых походах. Нано учился, но после занятий он тоже должен был грузить и разгружать грузовик, чтобы научиться ремеслу.

В младших классах мы с ним даже сидели за одной партой, но потом постепенно потеряли друг друга из вида. Иногда мы ходили вместе погонять мяч или посмотреть какой-нибудь футбольный матч на стадионе. Позднее, когда я возвращался из Америки или из какой-нибудь другой зарубежной командировки, мы иногда созванивались, всякий раз собираясь вместе куда-нибудь пойти, но ни разу этого так и не сделали. У меня завелись новые приятели по университету, коллеги по работе. Журналисты всегда держатся своим кружком, говорят между собой о газетах — это единственная тема, которая их по-настоящему волнует.

Вновь мы с ним встретились случайно. Отец несколько лет назад поручил ему вести работу по перевозкам в Восточную Европу и Советский Союз. Теперь у фирмы «Бранкалеоне и сыновья» квартира в Москве, где отдыхают приезжающие водители-«дальнобойщики», маленький офис и многочисленная клиентура в городе. Помимо регулярных перевозок мебели, он каждый месяц возит итальянцам в Россию тонны спагетти, томатного соуса, сыра «грана» для натирки, оливкового масла, минеральной воды, красного и белого вина, кофе — основных продуктов, необходимых для того, чтобы не отказываться от привычной итальянской кухни. Думаю, дела у него идут хорошо, даже отлично. С тех пор, как я приехал, мы несколько раз виделись — вместе обедали и пару раз ходили в сауну. До тех пор, пока я не встретил Наташу. «Ты что, нашел себе русскую, которая ни на шаг не отпускает тебя от своей юбки?» — начал он меня упрекать. Я не отвечал на его шуточки.

— У меня есть такое местечко для сауны, которое тебе даже не снилось, — говорю ему по телефону.

— А твоя зазноба тебя одного отпустит? Или ты уже немножко подрос?

— Русские женщины уже начинают мне немножко надоедать.

— Уж не переменил ли ты случаем вкусы? Может, теперь тебя интересуют русские мальчики?

Мы смеемся и назначаем встречу.

— Я хочу свести тебя в бассейн, — говорю ему таким тоном, словно собираюсь сделать сюрприз.

Самый большой бассейн в Москве — затопленная огромная церковь. Это гигантская облупившаяся «ванна» под открытым небом с подогреваемой водой, в которой в среднем в день купается десяток тысяч человек. Там, где теперь бассейн, некогда стоял Храм Христа Спасителя, построенный в память о победе русских над Наполеоном и по приказу Сталина взорванный динамитом. Чтобы довести до конца строительство храма, понадобилось сорок лет, русские называли его восьмым чудом света, а рухнул он в несколько секунд по воле объявившего антирелигиозную кампанию диктатора. На месте собора Сталин хотел воздвигнуть Дворец Советов, но во время строительных работ фундамент постоянно затопляло водой. Вызвали экспертов-геологов. Они обнаружили, что место для строительства здесь неподходящее. Вот так в конце концов Сталин решил, что вместо Дворца Советов будет сооружен новый бассейн для народа, в шесть раз превосходящий по величине олимпийские бассейны. С вышки для прыжков видны кремлевские башни.

Для встречи с Нано я выбираю бассейн, потому что он огромен и полон людей. Кроме того, зимой он утопает в клубах пара, возникающего при соприкосновении теплой воды с ледяным воздухом. Купающихся почти не разглядеть — практически они невидимы для прохожих: во время холодной войны это было идеальное место для встреч западных шпионов с их советскими информаторами. Теперь наступила моя очередь стать невидимым.

Толстая и неприветливая женщина, какими в России обычно бывают гардеробщицы и сторожихи, вручает нам по веревочному браслету, на котором болтается ключик от шкафа, где мы должны оставить одежду. В раздевалке грязно, дурно пахнет, но тепло. Та же тетка, когда мы выходим в купальных трусах, дает нам за отдельную плату полотенца и яркие резиновые купальные шапочки, чтобы надеть их в бассейне.

Но до того мы, как и было условлено, идем в сауну. Потеем в ней примерно час с перерывами по десять минут. Сауна помогает мне расслабиться. Когда я вхожу в воду в дымящийся, как кастрюля с кипятком, освещенный бассейн, я чувствую, что готов изложить Нано свой проект. Плывем, удаляясь от остальных. Пар клубами вздымается в вечернюю полутьму, и я начинаю свой рассказ. Впервые я полностью рассказываю по порядку эту историю, и чем дальше рассказываю, тем легче становится на душе.

Прежде чем решиться к нему обратиться, я долго над всем этим раздумывал. Ведь, прося у него помощь, я подвергаю его серьезной опасности. Необходимо, чтобы он знал все или почти все, чтобы судить самому, насколько это серьезно. Чтобы решить, стоит мне помогать или нет.

Он слушает меня молча. Время от времени мы делаем два-три взмаха, чтобы поменять положение. Местные спецслужбы так вышколены, что способны читать по губам, поэтому, как только замечаю — на нас кто-то смотрит — перемещаюсь. Рассказываю ему историю нашей любви, об анонимном письме, о решении организовать бегство Наташи. Умалчиваю только об убийстве отца Серафима. «Конечно, с моей стороны, это подло, но, по существу дела, говорю я себе, ища оправдание, даже и сам я не на все сто процентов уверен, что священника убили из-за нее. Перечисляю все возможные варианты бегства — вплоть до той, которая мне кажется единственно реальной. Спрятать Наташу среди багажа какого-нибудь дипломата, журналиста или бизнесмена, который переезжает из Москвы в Рим в огромном фургоне фирмы Бранкалеоне.

— Но если ты согласишься, а дело кончится плохо, — говорю я, — ты рискуешь загубить свою деловую деятельность в СССР, если не чем-то куда более худшим. А то, что я в состоянии тебе заплатить, никогда не компенсирует твоих убытков.

— Если ты мне заплатишь, то обидишь меня. В таком случае не рассчитывай на мое согласие, — отвечает он своим басом. — А чтоб загубить мой бизнес в СССР, они прежде должны будут раскрыть, как нам удалось вывезти твою подружку. Не думай, что КГБ всегда удается обо всем пронюхать. Только дай мне немного времени.

Ждать долго не понадобилось. Всего четыре дня. На пятый раздался звонок в редакцию. Он спрашивает: «А ты был когда-нибудь на бегах?» Это приглашение. Идем на бега вместе с его водителями. Он меня убеждает делать ставки при каждом заезде: лошади бегут то рысью, то переходят в галоп на очищенной после недавнего снегопада дорожке. Но не холодно, чувствуется, что зима уже идет к концу.

Ипподром построен сто лет назад, но выглядит он, будто существует уже двести. Трибуны в таком плохом состоянии, что на половине скамеек невозможно сидеть. Но это удобное место, чтобы поговорить, — ипподром до отказа набит толпой оборванцев и бедняков, бегающих от трибун к кассам, где принимают ставки, с таким видом, будто покупают билет на последний поезд, уходящий из ада. Мы тоже находимся все время в движении — ходим ставить на лошадей. Как и бассейн, это прекрасное местечко, чтобы поговорить.

Нано вводит меня в курс дела. Он собирается ехать в Италию, сопровождая груз. На обратном пути проверит, кто несет дежурство на контрольных пунктах на границе в Австрии, Германии, Польше и на русской границе в Бресте. Он уверен, что удастся избежать слишком тщательных проверок.

— Пограничная служба подчинена КГБ, — говорит он. — Но что это значит? Работники КГБ тоже должны жить, а на зарплату, которую они получают, особенно не разживешься. На границе в Бресте я знаком с одним майором, за соответствующее вознаграждение он пропускает меня, не заставляя терять время на ожидание. Я ему привожу пару бутылок виски, американские сигареты, два-три номера «Плейбоя», иногда кассету с порнофильмом. Так делают почти все перевозчики грузов. Но в блок сигарет или между страницами журнала на этот раз я вложу пачку долларов. Предпримем еще одну предосторожность. В Москве есть один человек, который изготовляет огромные сундуки с двойным дном, вместительные, как шкаф. Это грузин, работающий с мафией на площади трех вокзалов: карманники, черный рынок, но главным образом экспорт-импорт. Знаешь, как они работают: прибывает поезд с каким-нибудь нелегальным товаром на Казанский вокзал, грузины получают товар, пересекают площадь и грузят его на поезд, отправляющийся с Ленинградского вокзала в Ленинград, где будет легче его вывезти в Финляндию. Так что в отношении сундуков и чемоданов с двойным дном они большие специалисты. Это как раз то, что нужно для Наташи. Большую часть пути ей придется провести запертой внутри фургона — она может сидеть в кресле или лежать на диване, которые я перевожу. Когда же будем подъезжать к Бресту, она залезет в секретное отделение сундука и ее никто не найдет.

— Но в Бресте же надо ждать целыми днями…

— Только не фирме Бранкалеоне! — говорит Нано и бьет кулаком по перилам трибуны. — Я выиграл! В тройном размере! Пошли получим мешок рублей!

Мы идем к кассам, и по дороге он продолжает излагать мне свой план. Его грузовики отправляются из Москвы всегда вечером, чтобы прибыть в Брест на следующее утро. Если все пойдет гладко, наши враги спохватятся, что ее нет, только тогда, когда Наташа уже пересечет советскую границу. «В Риме я отвезу ее к тебе домой и поручу охранять кому-нибудь из моих ребят, — говорит Нано. — Потом позаботимся обо всем остальном: документах, разрешении на временное проживание… Если хочешь, я тебе помогу. Я кое-кого знаю…»

Он пресекает все попытки выразить мою благодарность. Нано меня по-своему, немного грубовато, любит. Каждое мое «спасибо», каждое мое обещание отквитать мой долг, приводят его в ярость, он чуть ли не набрасывается на меня с кулаками.

— Но почему ты это делаешь? Почему хочешь мне помочь?

— Потому что ты мой друг, хотя это и не приходит в твою пустую башку, мой старый Сиско, — говорит он, называя меня прозвищем, которое мне дали, когда я был мальчишкой и мы увлекались футболом.

У меня рождается подозрение: может, Нано не в первый раз вывозит людей из Советского Союза?

— Ты дашь вперед сто очков всякому секретному агенту, — пытаюсь вызвать его на откровенность.

— Секретные агенты, мой дорогой, геройствуют в фильмах. А компании международных перевозок приходится действовать в реальной жизни. Уверяю тебя, что нам выпадают приключения почище, чем Джеймсу Бонду. И куда чаще. Ты позаботься о том, как доставить Наташу до моего фургона. Все остальное беру на себя я.

Сознание того, что мне помогает друг — сильный, практичный, решительный, меня ободряет. Я никогда не был человеком действия, хотя из-за своей работы и оказывался в отчаянных ситуациях и до сих пор выходил из них без ущерба для себя. Однажды, в Центральной Америке, во время боя между армией и повстанцами за какую-то деревню из нескольких хижин на вершине холма рядом со мной свистели пули, но я был совершенно уверен, что они меня не заденут. Вокруг стоял оглушительный грохот, непривычному человеку могло показаться, что палят не из ружей, а из пушек: и все же мне казалось, что я наблюдаю за происходящим откуда-то издалека. Я всегда считал, что решающую роль сыграло мое «боевое крещение» в студенческие времена, когда я удирал от полицейских, бросавших шашки со слезоточивым газом: с тех пор перед лицом насилия я больше не испытываю страха. Но тогда я был зрителем, а не участником спектакля, я шел скорее в рядах демонстрантов, а не нашего полувоенного формирования. Мое участие в насилии ограничивается тем, что я с любопытством его наблюдаю. Я смотрю на происходящее глазами журналиста, который рискует пару часов собственной шкурой, присутствуя, но не участвуя, потом пишет корреспонденцию и отправляется ужинать в «Гранд-Отель». Теперь же главным действующим лицом являюсь я сам. Но со мной Нано.

Впервые за последние месяцы пишу статью легко, без усилий: «зачин» выходит из-под клавиш компьютера чистенький, без исправлений, словно сам собой. Мне некогда подробно анализировать свое состояние, но я чувствую себя помолодевшим, мне кажется, что вновь испытываю чувство, которое ощущал до того, как мне стукнуло тридцать, и которое, я думал, меня покинуло — ощущение того, что жизнь идет не всегда только по заранее написанному сценарию. Женщина обратилась ко мне с просьбой о помощи, отвлекла меня от моих измышлений о Москве, от моих расчетов в отношении карьеры, благодаря ей я словно заново родился, начал новую жизнь. Я влюблен в Наташу. Я люблю ее, когда нахожу ее в постели ожидающей моего прихода, когда она сидит, закинув нога за ногу, и молча пристально смотрит на меня голубыми глазами, когда я вдыхаю ее дыхание, когда слушаю музыку ее голоса. Но не только это. Я благодарен ей за то, что она доказала мне, что жизнь — не только чередование более или менее заранее известных этапов, но также и нечто непредсказуемое.

Дежурный милиционер у моего «гетто» для иностранцев возвращает меня к действительности.

— Это ведь вы тот человек, за которым мы должны присматривать? — спрашивает он, пока я выхожу из машины.

— А что? — хочу понять, куда он клонит.

— Это вы получили анонимное письмо с угрозами? Не очень-то приятные угрозы… Не правда ли?

Он подходит ближе. От него несет алкоголем. Я чувствую себя не столько охраняемым милицией у дома, сколько находящимся под ее неусыпным наблюдением. И даже еще хуже: мне кажется, что она-то и есть нависшая надо мной угроза, она-то и есть готовый ударить меня враг. Но этот милиционер хочет лишь наколоть меня на сигарету.

— Не найдется закурить, шеф? — спрашивает он вдруг без всякой логической связи между намеками на анонимку и моей пачкой «Мальборо».

Отдаю ему всю пачку и поднимаюсь домой. Сам не знаю почему, но из-за этого милиционера я начинаю нервничать. На площадке восьмого этажа озираюсь, чтобы удостовериться, что никого нет. Лампочка у лифта, как всегда, перегорела. Запираю дверь на три поворота ключа.

Смотрю из окна вниз. Милиционер прогуливается взад-вперед, виден только светящийся кончик его сигареты. Это он-то должен защищать меня от угроз? Мне кажется, что он смеялся надо мной. Словно знал, что меня ожидают новые неприятности.

7. Апрель

Когда нервничаешь, то в несколько секунд переходишь от отчаяния к надежде и от надежды к отчаянию. В редакции звонит телефон, трубку снимает Ориетта: слышу, что она говорит по-русски, различаю только два слова — «милиция» и «КГБ». Ну вот, спекся, сейчас за мной придут, меня выдворят из Советского Союза, меня…

Однако совсем напротив, милиция желает меня видеть в связи с расследованием по делу об анонимке.

Что, они что-то раскрыли? Может быть, письмо не имеет ничего общего с нашими предположениями о существующем заговоре против нас. Может, никто за нами не охотится, угрозы исходят от какого-нибудь рехнувшегося, мало их приходит сюда в редакцию, пишут мне в надежде получить работу, деньги, помощь, а я чем дальше, тем все более невоспитанно им отказываю. Может, автора анонимки уже арестовали.

Спрашиваю у Ориетты, когда мне надо явиться в милицию. «Да хоть сейчас», — отвечает она. Мне хотелось бы взять с собой свидетеля, но Николая нет на месте, он отправился на поиски газет и чего-нибудь перекусить на обед. Ну все равно, пойду один.

Секретарша застывает неподвижно перед моим письменным столом. Она говорит, что обязательно пойдет вместе со мной. Я немножко стыжусь, я буду выглядеть, как мальчик, которого сопровождает мамаша. Тем более что Ориетта и не думает скрывать свои материнские чувства. Она всегда говорит: «Ты молодец, умный мальчик». «Не беспокойся, обо всем позабочусь я, я защищу тебя от милиции, — говорит она сейчас, — это опасный народ». Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, но моя старушка-секретарша в прошлом военная парашютистка. Не следует недооценивать ее опыт и знания. Мы садимся в машину и едем.

154-е отделение милиции — мой районный участок — находится в переулке возле Арбата: это пятиэтажное здание, зажатое между детским садом и большим жилым домом. Ставлю машину между двух «жигулей» с сиреной на крыше.

— Мы к капитану Павлу Лысенко, — говорит Ориетта дежурному за барьером.

Тот даже не поднимает головы от своих бумаг. Напротив него сидят две девчонки-проститутки и жуют жвачку, их миниюбки с трудом прикрывают трусики, взгляд выражает полное безразличие ко всему на свете. В углу на скамейке валяется мужчина в одежде, перепачканной уличной грязью. Он громко храпит. Мимо нас взад и вперед бегают милиционеры. На нас никто не обращает ни малейшего внимания.

— Товарищи! Здесь иностранный журналист! У него свидание с капитаном Лысенко!

Голос Ориетты звучит резко, как удар хлыста. Но результата почти никакого. Дежурный поднимает глаза и делает неопределенное движение шариковой ручкой, которое может означать: поднимитесь на второй этаж или же — идите ко всем чертям. Мы поднимаемся на второй этаж. Обшарпанная лестница. На стенах плакаты брежневской поры, которые никто не позаботился содрать и выкинуть. Темный коридор, в который выходят четыре двери. Находим секретаршу, на лице у нее застыло выражение скуки. «Лысенко, — сообщает она нам, — на минутку вышел».

Капитан возвращается через полчаса. В руках у него пакетик. Он его показывает и, обращаясь, по-видимому, к нам, говорит:

— Глядите, какая колбаска… Мне ее устроил приятель из 15-го «Гастронома». Роскошная колбаса. Я уже много месяцев не видел такой…

Колбаса, видимо, привела его в хорошее настроение. Насвистывая, он начинает возиться с замком двери своего кабинета. Проходит добрых полминуты, прежде чем дверь поддается его усилиям.

— Почему это в Советском Союзе всегда все наполовину сломано? — спрашиваю его.

— Или наполовину работает, — отвечает капитан, — зависит от точки зрения. — И смеется, довольный своей остротой.

Лысенко лет сорок, телосложение плотное, со склонностью к полноте, волосы гладкие, напомаженные, зачесанные назад. Он в штатском, без галстука. Кабинетик у него такой, как в полицейских участках всего мира. Пачки бумаг и документов на покрытом пылью стеллаже, два маленьких письменных столика, на одном из них — пишущая машинка, металлический шкаф для бумаг, четыре деревянных стула, голые стены, кроме правой, на которой висит прошлогодний календарь с фотографией русской рок-певицы в сексуальной позе.

— Итак, господин капитан, — начинает Ориетта, — глава нашего корреспондентского бюро хотел бы узнать…

Но Лысенко останавливает ее жестом руки.

— Догадываюсь, о чем он хочет узнать. Для этого я его и вызвал. Так вот… Мне особенно нечего сказать… Да… К сожалению.

Говорит он отрывочно, с большими паузами.

— Расследование по поводу угрозы убийства. Вот. Увы. Но ничего нет. Ничего, мы ничего не нашли. Вас это удивляет? У меня тридцать человек. Что я могу сделать? Следить за пятнадцатью миллионами москвичей? Чтобы найти того, кто написал письмо? Анонимное. Да… Увы…

Молчит, будто ожидает, что я с ним соглашусь. Но здесь вновь вступает Ориетта:

— Господин капитан, это иностранный журналист! Корреспондент крупной газеты. Наша страна обязана его защищать. Милиция должна разобраться в этом деле. В прежние времена…

Лысенко вновь прерывает ее движением руки.

— В прежние времена этого бы не случилось. Вот. Да, конечно. Что, я, по-вашему, не знаю, что никто не рискнул бы тронуть иностранца? Этого бы не случилось. Да…

Я мог бы закончить его фразу: если не говорить о том, что в тихие брежневские времена любого иностранца рассматривали как врага социализма. Тогда с ним могло произойти что угодно. Подстроенный автомобильный наезд: КГБ был способен кинуть тебе под колеса старика, чтобы испугать тебя, шантажировать, выдворить из страны. Мог положить тебе в кровать какую-нибудь шлюху и арестовать за изнасилование. Ребенок просит у тебя на улице конфетку, а тебя фотографируют, потом предъявляют фотографии и обвиняют в растлении малолетних. Этого со мной не произошло, но теперь случилось нечто куда более серьезное: меня хотят без всяких церемоний попросту прикончить.

В то время, как мне приходят эти мысли, капитан продолжает говорить. Я через силу слушаю его. Теперь речь его набирает скорость, он говорит уже не запинаясь.

— Нет, — продолжает он, — я не имею ни малейшего представления о том, что это за группа ПД, которая подписала письмо. Нет времени этим заниматься, нет людей, нет средств. Единственной мерой, которую мы могли бы предпринять, было усилить охрану во дворе редакции и около дома. Если бы такая угроза была сделана в отношении русского гражданина, следствие давно было бы закрыто и мы даже не довели бы об этом до его сведения. Но поскольку дело идет об иностранном гражданине, существующие правила требуют, чтобы вы подписали заявление, в котором разрешаете нам прекратить расследование. Вы согласны подписать его или настаиваете, чтобы расследование было продолжено? Это ваше право. Но предупреждаю, что в этом случае в вашей жизни возникнут некоторые осложнения. Мне придется обратиться с официальной просьбой о том, чтобы за вами было установлено постоянное наблюдение, днем и ночью. Мы повсюду установим подслушивающие устройства. Вы должны будете следовать нашим инструкциям, принимать некоторые меры предосторожности, соблюдать определенный распорядок дня…

Ориетта начинает протестовать, но я пожимаю плечами. Я так и предполагал. И поспешно говорю:

— Хорошо, я согласен подписать.

Подготовленный уже заранее текст звучит скорее как категорический и неграмотный отказ от любого вида защиты в будущем, а не разрешение прекратить расследование.

«Нижеподписавшийся категорически просит компетентные органы милиции и другие органы власти не продолжать расследование, начатое по его же просьбе, поскольку в его адрес не последовало дальнейших угроз. Необходимое наблюдение, осуществляемое по месту жительства и по месту работы нижеподписавшегося, стало тяготить нижеподписавшегося, который просит прекратить в отношении него охрану и помощь в любой форме со стороны органов милиции. В случае, если настоящая просьба не будет удовлетворена, нижеподписавшийся оставляет за собой право обратиться в суд и в Министерство иностранных дел.

Подпись и дата».

— Короче говоря, — комментирую я, — это равносильно тому, если бы я просил вас предоставить меня собственной судьбе. Махнуть на меня рукой…

Капитан разводит руками. Чуть улыбаясь, выражая свою солидарность. Но замечаю, что сразу же после этого он переводит взгляд на пакетик с колбасой, который он до того положил на верхушку стеллажа за кипу бумаг. Его-то он наверняка будет охранять всеми силами.

Подписываю заявление.

— Поверьте мне, — произносит Лысенко с явным облегчением, — у нас нет другого выхода. Если бы это зависело от меня… Но мы все подчиняемся приказам…

— Конечно, — отвечаю я, — все. И в таком случае, это я приказал перестать охранять меня. Так что, если завтра случайно мне на голову упадет…

— Таковы правила, — резко обрывает разговор капитан.

В сущности, мне следовало бы его пожалеть: если после этого анонимного письма со мной произойдет какой-нибудь «несчастный случай», то теперь он будет нести ответственность перед советскими властями и итальянским правительством. Что он мог сделать со своими тридцатью милиционерами? Однако он вызывает у меня не сожаление, а злость. Мне неприятна мысль, что через пять минут, едва я выйду из его кабинета, он даст приказ милиционерам у моего офиса и около дома прекратить охрану. Я останусь один. Ведь я сам попросил его об этом. А он, Лысенко, тем временем думает о своей колбасе.

— Благодарю вас, — говорит он, беря у меня листок с заявлением.

— А копию мне?

— Это не предусмотрено правилами.

— А вы не могли бы сделать ксерокопию?

— Уж не думаете ли вы, что у нас в отделениях милиции есть ксероксы?

Мы уходим. Я вне себя от ярости. А еще больше кипит Ориетта. Потом она мне подмигивает и лицо ее принимает хитрое выражение.

— Ты не должен беспокоиться, — говорит она. — Ты хороший мальчик и заслуживаешь того, чтобы тебя охраняли.

— И кто же меня будет охранять?

— Те, кто рядом с тобой. Знаешь, в органах милиции тоже есть приличные люди.

Боюсь, что «приличные люди» это ушедшие на пенсию милиционеры ее возраста, старые друзья тех лет, когда она прыгала с парашютом с самолета и колесила по свету. Теперь, когда я отказался от охраны милиции, моя единственная защитница эта семидесятилетняя бывшая парашютистка. С которой я даже не могу поделиться тем, что меня тревожит.

Медленно, день за днем, приходит весна, на деревьях появляются первые почки, в садах пробивается травка, все смелее солнечные лучи начинают согревать землю. Как мы с Наташей ждали этого момента! Строили разные планы. Сядем на поезд, поедем в Завидово, пойдем гулять по лесу, в котором прячутся дачи членов Политбюро, где Брежнев охотился на кабанов и плакал, как дитя от радости, когда ему удавалось подстрелить одного из них, не подозревая, что он каждый раз мазал, а животное убивали спрятавшиеся в зарослях снайперы КГБ из его свиты. Но теперь в кустах лесопарка могут прятаться чужие уши и микрофоны, подслушивающие наш план бегства. Теперь мы замечаем белую «волгу», следующую за нами в городском потоке транспорта, которую потом сменяют садящиеся нам на хвост «жигули» или «москвич». Марка и цвет машины, водители меняются, но неизменно следом за нами едет какая-нибудь машина. Всегда на скамейке рядом с нашей оказывается мужчина, читающий газету, женщина, прогуливающая собаку или стоящий на углу таксист, который отказывается брать пассажиров. Нет, это не может быть нашей паранойей, манией преследования. За нами ведется слежка. После всего случившегося трудно себе представить, чтобы ее не было. Значит, следует поторопиться решить последнюю стоящую перед нами задачу.

Грузовики фирмы Бранкалеоне паркуются в одном из дворов на Кутузовском проспекте, среди посольств, иностранных торговых офисов, редакций иностранных газет, десятков стоящих на посту милиционеров. И еще более многочисленных «информаторов», или, как их тут называют, «стукачей», в чем я мог случайно убедиться на Пасху, когда заказал кулич, нечто вроде итальянского «панеттоне», только без изюма, в своей любимой пекарне на Кутузовском.

Мой пекарь, как и все русские, любит поболтать. И чтоб поддразнить мое любопытство, он, вдруг понизив голос, начинает рассказывать мне следующее. Говорит, что персонал всех магазинов на этой улице отобран КГБ. Это правило, уверяет он, распространяется на всех: продавцов, кассирш, грузчиков, даже на его мальчишку-помощника. Здесь жили Брежнев и Андропов, здесь еще живут многие руководящие партийные деятели: поэтому каждый метр улицы, каждая квартира, каждая лавка находится под контролем. Подносит к губам палец, шепотом произносит: «Тс-тс, это секрет!»

— Но если вы об этом рассказываете мне, какой же это секрет?

— Не шутите. Когда-то попадали в ГУЛАГ и за куда меньшее. Но гласность ударила нам в голову. Сегодня в России все только и делают, что болтают.

Он это произносит так, словно осуждает национальный порок. Но между тем невольно предупреждает о том, что сотни глаз будут следить за нами и не пропустят момент, когда какая-то красивая дама полезет в фургон, чтобы начать свое бегство.

Мы пытаемся представить себе эту сцену. Грузовик стоит во дворе, грузчики Нано укладывают в него последние ящики. Наташа не может вот так просто прийти, влезть на автопогрузчик, быть погруженной, как чемодан, внутрь фургона и там дожидаться, пока грузовик тронется в путь. Ее бы все увидели. Необходимо как-то отвлечь внимание следящих за нами шпионов, милиционеров, дежурящих у офисов на Кутузовском, официантов, продавцов, служащих, мириады глаз всех тех, кто работает на советское полицейское государство хотя бы и не полный рабочий день. Тут нужна была бы бомба. Сильный взрыв. Землетрясение. Грохот фейерверка. НЛО, который приземлился бы на мосту через Москву-реку. Или, может быть, хватило бы красивой девушки, которая стала бы раздеваться посреди улицы? В общем, что-то, что могло бы отвлечь внимание от грузовика.

— Транспортное происшествие? Столкновение машин? — предлагает Наташа.

Ей, как всегда, приходит в голову правильная мысль.

— Да, целая цепочка столкновений, — продолжает она. — Мы приезжаем на Кутузовский на моей машине. В десяти, двадцати метрах за нами, как обычно, следуют «волга», «жигули» или «москвич». Между нашей машиной и висящей у нас на хвосте вдруг вклинивается третья: из-за нее происходит столкновение и…

Она умолкает, давая время подумать. Через секунду до меня доходит.

— Может, ты права, — говорю я. — Если за нами образуется пробка, мы выиграем хотя бы несколько секунд и сможем улизнуть от наших преследователей. Этого должно хватить, чтобы свернуть во двор, где паркуются грузовики моего приятеля.

— Я буду без багажа, — продолжает Наташа, — выйду из машины, залезу в фургон, а ты сразу уедешь. Следящие за нами шпионы и все остальные будут глазеть на пробку посреди дороги. А потом продолжат слежку за тобой.

— Вот в этом-то и вся загвоздка. После того, как ты заберешься в фургон, они увидят меня. Подумай сама. Я остался в машине. Не могу же я ее бросить там пустой, а сам исчезнуть. Или показаться на улице в машине один, без тебя. В обоих случаях они поймут, что ты куда-то делась. И поднимут тревогу.

— Ты хочешь сказать, что мне надо исчезнуть и в то же время не исчезать. Оставаться там и не оставаться, — резюмирует она так, словно знает, как разрешить эту проблему.

На этот раз мы восклицаем в один голос: нам нужна вторая Наташа! Двойник!

Итак. На Кутузовском в результате столкновения машин происходит авария. Создается пробка и приостанавливается движение. Мы сворачиваем во двор. Наташа распахивает дверцу машины, влезает в фургон. В ту же секунду на ее место, рядом со мной, садится кто-то другой. Это женщина. В черном берете, как у Наташи. В темных очках, как Наташа. В таком же точно пальто. Со спины, из идущей следом за нами машины, Лженаташа выглядит совсем как настоящая. Сидя рядом с ней, я веду машину до самого дома настоящей Наташи. Если они не отстанут и будут ехать за нами до самого дома, то увидят, как, прощаясь у подъезда, я целую Наташу, как она входит в подъезд, а я сажусь обратно в машину. Поддельная Наташа поднимается на верхний этаж, открывает дверь квартиры ключами настоящей Наташи. Если в квартире в стенах установлены «жучки», они зарегистрируют обычные шумы — включенный телевизор, льющаяся из крана вода, стук тарелок, приготовление ужина…

Великолепно. Повторяем еще раз план бегства с начала до конца. Нам он кажется достаточно продуманным.

— Но мне хотелось бы добавить последний штрих, — настаиваю я. — Абсолютное доказательство того, что настоящая Наташа находится дома и, как всегда, собирается ложиться спать.

Доказательство такое: Лженаташа набирает мой номер телефона. Ждет, когда услышит мое «Алло?» и отвечает голосом настоящей Наташи, записанным на диктофон. Она желает мне спокойной ночи. Я говорю, что люблю ее. Она говорит, что любит меня. И все в порядке! Лженаташе достаточно лишь нажать клавишу «play» на диктофоне и держать его близко к трубке, а когда говорю я, нажимать «pausa». Если она сумеет синхронизировать свои движения с моими ответами, то в результате получится обычный разговор. Телефоны прослушиваются, но на сей раз это поможет нам провести того, кто подслушивает.

— Браво! — хвалит меня Наташа, когда я заканчиваю излагать придуманную хитрость.

Продолжим далее.

Наутро Лженаташа переодевается, надевает свою обычную одежду, выходит в час, когда все отправляются на работу, вместе с другими жильцами дома. Тот, кто дежурит внизу, ни черта не поймет. А когда они поймут, будет уже слишком поздно. Настоящая Наташа будет уже катить по Польше, оставив позади советскую границу.

— Все получается гладко! — радуется Наташа, одобряя то, что я придумал.

— Гладко, да не совсем, — возражаю я. — Недостаток наших планов в том, что они исходят всегда из теории, не учитывая практики. Дорожное происшествие и двойник — это правильное решение. Но кто подстроит аварию? И где нам найти поддельную Наташу?

— Лжедмитрий взошел на трон вместо настоящего царя, и никто этого не заметил, — замечает Наташа.

— Но потом дело кончилось тем, что его повесили на Красной площади. Ты сама мне это рассказывала. У Лженаташи не должно быть такой же судьбы.

Смотрю на Наташу. Ее двойник должен быть среднего роста, темноволосая, но главное ловкая, быстрая и вообще не промах. Способная быстро вскочить в мою машину, свободно чувствовать себя в чужой квартире. Должна также быть женщиной, которая не задает лишних вопросов и умеет держать язык за зубами. Где мы найдем такую? Дадим объявление в газете?

— А почему бы и нет? — говорит Наташа. — Мне же помогло: я нашла тебя.

— И что же мы напишем в объявлении?

— Не знаю. Требуется женщина-двойник с данными секретного агента. Или: требуется агент КГБ, специалист по переодеванию, — отвечает она, смеясь.

Но мне не до смеха. Не вижу ничего смешного. Что Наташа находит тут забавного?

Однако постойте: агент КГБ… Никто не сумеет хранить тайну лучше секретного агента. В таком случае нам не найти никого более подходящего, чем мисс КГБ. Чемпионка по стендовой стрельбе, карате, отравленным тортам и переодеваниям — всему тому, что как раз нам сейчас нужно. Мисс КГБ. Капитан Катя Петрова. Дочь карлицы или лилипутки — клоунессы из цирка. То есть дочь лучшей Наташиной подруги. Они же — и мать, и дочь — уже раз помогли ей найти меня. Может быть, не откажутся помочь вновь и сейчас. У Мисс КГБ идеальные данные, чтобы служить ее двойником: более или менее тот же рост, голубые глаза, темные волосы. Черты лица другие, двадцать лет разница в возрасте, но, глядя на нее сзади, сидящую в машине, в темных очках и берете, надвинутом на лоб, никто не заметит различия.

Наташа в восторге от этой идеи.

Я же, хотя ее сам подсказал, готов уже передумать.

— Однако Мисс КГБ работает именно в КГБ, — говорю я. — Пусть она даже дочь твоей лучшей подруги, но кто поручится, что она нас не выдаст?

Наташа отвергает все сомнения. Говорит, что верит Кате, как самой себе. Что я тоже должен ей доверять. Впрочем, у меня нет другого выбора.

Я иду в Старый цирк, прихватив с собой фотографа: мы сделаем репортаж для иллюстрированного приложения к газете. После представления берем интервью в гримерных. Фотограф дольше, чем это необходимо, задерживается, снимая двух длинноногих наездниц в сетчатом трико. Я ищу лилипутку. Она меня узнает. У меня, как и в первый раз, цветок в петлице пиджака. Теперь я преподношу его ей. Она в благодарность делает реверансик, очень похожий на тот, в котором приседает ее дочь Катя. Вместе с цветком я сую ей в руку записку, в которой указаны час, день и место. Час — полдень. День — понедельник, день отдыха в цирке. Место — памятник Свердлову рядом с гостиницей «Метрополь», у стен Китай-города. Вокруг памятника всегда группки юношей и девушек, которые горячо жестикулируют, но их уста не издают ни звука. Это глухонемые: площадка у памятника одному из коммунистических вождей Свердлову, который не был ни немым, ни глухим, почему-то уже много лет служит местом их обычных сборищ. Если есть в городе место, где ни одна секретная служба не установила бы своих микрофонов, то это здесь: подслушивающие устройства записали бы только одни какие-то гортанные звуки. Тут мы с лилипуткой можем спокойно поговорить.

Начинаю объяснять ей, в чем состоит наша просьба. Ее дочь Катя на конкурсе КГБ переодевалась мужчиной. Теперь мы просим ее переодеться, чтобы выглядеть Наташей. Передаю ей вторые ключи от квартиры. Инструктирую, как зажигать свет, на сколько оборотов заперта дверь, где найти черный берет и одежду такого же цвета, как та, в которой будет Наташа в день бегства. Напоследок вручаю ей маленький диктофон с уже записанной микрокассетой для наиболее сложной части нашего плана. Этой его частью я особенно горжусь, наверно, потому, что придумал ее целиком я.

Мы вместе повторяем все по порядку. Катя приходит домой к Наташе. Звонит мне по телефону. Держит диктофон вплотную рядом с трубкой. Как только я отвечаю «алло», она нажимает клавишу «play» на диктофоне. Раздастся голос Наташи, которая говорит: «Это я, дорогой. Я устала, сейчас, как только повешу трубку, лягу спать. Хотела только пожелать тебе спокойной ночи».

Тут Катя нажимает клавишу «pausa». Я отвечаю: «Спокойной ночи! Я тоже тебя очень люблю. Чао».

Гудки. Конец связи.

Но все зависит от Лженаташи. От Кати. Уславливаюсь с лилипуткой, что если ее дочь согласится нам помочь, через неделю на представлении в Старом цирке она приклеит себе красный нос. Если же Катя не согласна, то нос будет синий.

Через неделю на представлении в Старом цирке в двадцать четвертом ряду сидит Наташа. Ее подруга, как обычно, выступает с приклеенным носом. Нос красного цвета!

— Слушай, мы слишком давно с тобой не видались, — говорит мне Руди на одной пресс-конференции. — Ты должен прийти ко мне поужинать. А потом я поведу тебя в казино. Не желаю слушать никаких возражений. Я не допущу, чтобы ты превратился в волка-одиночку. Ты же всегда был наш человек. Или я ошибался?

Помимо того, что он блестящий журналист, корреспондент одной из конкурирующих с нами газет, феноменальный бабник и соблазнитель, потенциальный чемпион по автогонкам, Руди еще и пятизвездный повар и неисправимый азартный игрок.

— Я изобрел новую систему, чтобы сорвать банк в рулетку, — делится он со мной с видом сообщника.

Руди… Беспечный, веселый, отчаянный. Для Руди в жизни существует только пять заслуживающих внимания вещей: женщины, гоночные автомобили, азартные игры, сицилийские сладости и романы Хемингуэя, хотя и необязательно в этом порядке, даже более того — порядок постоянно меняется. Руди, как все сицилийцы, никогда не задает нескромных вопросов, знает, что для джентльмена главное качество — тактичность, умение хранить чужие секреты. Ранним утром по воскресеньям он отправляется к рыночку в Измайлово и там на обледенелой дороге выписывает немыслимые вензеля на своей машине. Он приглашает прокатиться с ним, но я всякий раз отказываюсь… Да, Руди — то, что нам надо, самый подходящий человек. Он понимает, что мужчина способен на самые безумные поступки, чтобы завоевать женщину. Я ему никогда не рассказывал про Наташу. Но он смутно догадывается о том, что у меня роман вот уже несколько месяцев. Но никаких вопросов не задает, только иногда отпускает какую-нибудь шуточку. И, возможно, не очень бы удивился, если бы я ему заявил, что мне необходимо, чтобы доставить удовольствие своей девушке, разбить машину посреди Кутузовского проспекта. Машину, за рулем которой будет он.

Мы ужинаем. Макароны-ракушки с тушеными баклажанами. Жареный карп с маслинами. Молодое французское вино. К сладкому — марсала.

— Сегодня никаких женщин? — спрашиваю его.

— Когда тебя ждет игра, никаких женщин! — отвечает он.

Угощает меня сигарой, мы не спеша курим, потом отправляемся в казино при гостинице «Ленинградская», пользующееся самой дурной славой среди новых игорных залов Москвы.

Казино — последняя новость перестройки в сфере ночных развлечений. Что ни месяц открывается новое — в гостиницах, в ресторанах, на речных судах, совершающих минирейсы по Москва-реке. В «Ленинградской» вокруг стола с рулеткой сидят жирные и шумные грузины-мафиози, худощавые и молчаливые мафиози-чеченцы, один известный московский театральный режиссер, двое русских рок-певцов — муж и жена, оба наркоманы, украинский актер-алкоголик, спекулянт с черного рынка с перстнем, толстым, как орех, на мизинце, и прильнувшей к его плечу рыжей спутницей в сильно декольтированном платье, мужчина во фраке, какой-то, по-видимому, хлебнувший лишнего немец, двое очень робких американских туристов, которые ставят каждый раз только по одной фишке, и Руди. Перед всеми, кроме американцев, лежат толстые пачки долларов, которые они непрерывно меняют, получая все новые фишки. Если бы не запах щей, который ни с чем не спутаешь и которым все пропахло в Москве, можно подумать, что мы в Лас-Вегасе или в Монтекарло.

Беленький шарик кружится, крупье объявляет цифры, звуковым фоном служит еле слышная невыразительная музыка и звон бокалов. Руди, с головой уйдя в игру, не отходит от рулетки с полуночи до трех часов утра, пока ему не удается отыграть пятьсот долларов, проигранных в начале. В четверть четвертого, сидя перед стаканами с пивом в одном из сепаре бара казано, среди валящихся с ног от усталости официантов и последних оставшихся неразобранными проституток, я излагаю ему свою просьбу.

Говорю, что мне позарез необходимо хорошенькое дорожное происшествие — около шести часов вечера перед домом номер 13 по Кутузовскому проспекту. Столкновение или что-нибудь в таком духе, что могло бы приковать к себе внимание всей улицы и на несколько минут остановить движение. Один из его коронных номеров — поворот на 180 градусов. Говорю, что моя подруга — бывшая любовница одного из местных мелких мафиози. Который чувствует себя оскорбленным, брошенным и преследует ее. Следит за каждым шагом. Звонит по телефону посреди ночи. Угрожает. Его следует проучить. Разбить ему машину.

Руди не думает ни секунды. Почти не дает мне даже закончить. Затея приводит его в восторг, он находит ее забавной. Он обещает мне непременно помочь.

— Однако, — говорит он, — если я поверну свою машину задом наперед в потоке движения, я ее разобью. Подходящий случай от нее избавиться — этот «вольво» мне порядком надоел. Но что, если мне не выплатят страховку?

Пусть он не трогает свой «вольво». Я куплю ему на черном рынке подержанные «жигули». За тысячу долларов Руди получит идеальный автомобиль для такого мастера бить машины, как он. Я ее доставлю ему за неделю, чтобы у него было время к ней привыкнуть, потренироваться. В условленный день я ему позвоню, мы назначим свидание на улице, он поедет следом за моей машиной. Когда я доеду до дома номер 13, трах-тарарах, его машина разворачивается, становится задом наперед, и все движение на Кутузовском проспекте останавливается.

— Договорились, — отвечает Руди.

— Но ты должен быть осторожен, чтобы при этом не пострадать.

— Черт возьми, за кого ты меня принимаешь? Я мог бы выиграть главный приз на гонках в Монце. А тогда знаешь, как на мне висели бы бабы?..

Дело сделано. Руди мне поможет. Я ему не рассказал правды, а наплел какую-то ерунду. Но у меня нет выбора. Нет времени. И мне действительно необходима его помощь.

Надо дождаться возвращения Нано из Италии. Надо продолжать жить так, словно мы и не собираемся менять жизнь. Надо вставать утром, пить кофе, идти на работу, писать, звонить Наташе, видеть ее, заниматься с ней любовью, опять вставать утром, пить кофе, идти на работу… Все должно быть, как всегда, обычная каждодневная рутина.

В Верховном Совете, в Кремле, среди статуй, бюстов и написанных маслом картин, изображающих Владимира Ильича в славные дни Октябрьской Революции, один заместитель министра, согласившись дать интервью, назначил мне встречу на четыре часа дня. Но его не видно. Случается. Слежу за дебатами в зале с балкона, где отведены места для представителей прессы. Один из коллег протягивает мне бинокль: я смотрю на Президента. Он не обращает внимания на ораторов, что-то читает, пишет, пьет чай из фарфоровой чашки, которую каждые полчаса наливает ему служитель. Что было бы, если бы он знал, что задумали мы с Наташей? Выражение лица у него напряженное: поворот вправо не закончился. Непримиримые в Партии становятся все сильнее и агрессивнее. Перестройка затормозилась. В общем, у него есть о чем подумать и кроме нас.

В перерыве заседания спускаюсь в буфет. Уже много месяцев в московских магазинах пустые полки — только консервные банки и огромные банки с какими-то фантастическими соками, нет даже хлеба, домохозяйки, у которых я беру интервью на улице, в отчаянии от многочасовых очередей, отстояв которые, часто уходят с пустыми руками. Но здесь, в парламентской столовой, то же изобилие, что и в лучшие годы социализма: красная икра, лососина, ветчина, колбасы, сыры, салаты, пирожные — и все это по дешевке, по ценам заводских столовых. Набираю полный поднос, беру чашку чая и сажусь около двери. Между столиками кружит уборщица, собирает тарелки с остатками пищи и ставит их на столик на колесах. Наблюдаю за ней: она еле движется, с неохотой, словно через силу, выглядит неряшливо, как и большинство трудящихся в этой стране, слишком мало получающих, чтобы притворяться, что они старательно работают. Если бы какой-нибудь западный кинорежиссер задумал снять пропагандистский клип против социализма, единственно от чего он растерялся бы в Советском Союзе, так это от широкого выбора материала. Уборщица из-за лени, чтобы ей меньше ходить на кухню из обеденного зала, нагрузила на свою тележку слишком много тарелок, стаканов, чашек, столовых приборов, они высятся огромной пирамидой, звенят, подпрыгивают и грозят рухнуть. Теперь она пытается втолкнуть тележку в коридор, ведущий на кухню. Но вдруг неподвижно застывает на месте. Один из стаканов наклоняется и из него что-то льется на пол. Уборщица ступает на мокрое пятно, поскальзывается, резко откидывается назад и, стараясь удержаться на ногах, хватается за тележку, но все равно падает, опрокидывая на себя весь ее груз. Я встаю, чтобы помочь ей, и тут понимаю причину ее неожиданной растерянности. По коридору идет в сопровождении телохранителей и кучки фотографов, репортеров, операторов с телекамерами Президент СССР. Он приближается к женщине. Она даже не осмеливается подняться на ноги.

Наверно, бедняга не знает, что ей делать: то ли притвориться, что упала в обморок, то ли просто зажмуриться и представить себе, что ее здесь нет. Президент, видимо, утешая, что-то ей говорит. Затем оборачивается к идущим по пятам журналистам и спрашивает:

— Ну, так что же вам хотелось бы знать?

Мы с ним оказываемся совсем рядом. Я видел его только по телевизору, в зале Верховного Совета и на нескольких пресс-конференциях. Вблизи он кажется меньше ростом. Он на меня глядит, как мне кажется, с симпатией, словно мы знакомы. Он меня знает? Узнает?

Кто-то из журналистов грубо спрашивает:

— Господин Президент, правые тормозят перестройку. Армия подавляет республики, требующие самостоятельности. День ото дня углубляется экономический кризис. Радикалы сожгли все мосты между ними и вами. Что вы предполагаете делать?

Такого вопроса никто не ожидал. Лицо Президента застывает и превращается в суровую маску. Один из его старых товарищей по Партии был прав: под улыбкой у этого человека прячутся зубы акулы. Он глядит на задавшего вопрос репортера. Потом пристально смотрит на меня.

— Я все вижу, — произносит он. — Но не все могу.

И уходит, не отвечая больше ни на какие вопросы.

Описываю в подробностях Наташе эту встречу в буфете. Что он хотел сказать этой фразой? Имел в виду проблемы перестройки? Или же нас двоих? Были ли его слова адресованы нам?

— Бедняжка, он, наверно, чувствует себя таким одиноким, — отзывается Наташа.

Она все чаще говорит о нем с симпатией пополам с жалостью. И это меня больше не раздражает. Он у меня теперь тоже вызывает сожаление.

Проходит четыре дня. Из посольства со штампом «срочно» на конверте приходит сообщение: итальянских граждан, проживающих в Москве, просят явиться к врачу консульства для проверки. Врач — малоприятный, неразговорчивый мужчина. Проткнув большой палец иглой, он берет у меня кровь на анализ. Говорит, что на всякий случай надо сделать анализ, так как обнаружен очаг дифтерита среди цыган, расположившихся на одном из московских вокзалов — по-видимому, вирус завезен пассажирами поезда, прибывших из среднеазиатских республик СССР. Добавляет, что он, по правде говоря, окулист и не особенно-то в этом разбирается.

Спрашивает, как я оцениваю здешнее политическое положение. Это его первая слабая попытка завязать разговор. Может, я ошибся, и он вовсе неплохой человек, а зануда это я. Когда я уже подхожу к двери, он говорит:

— Я вас провожу, я тоже иду домой, время обедать.

Он меня эскортирует до машины. Неожиданно меня пронзает мысль, что доктор так любезен неспроста: наверно, ему что-то от меня надо. Но что?

— Пройдемтесь еще немного, если вы не имеете ничего против, — произносит он, когда мы доходим до моей машины. — Такой прекрасный денек. Мы так долго дожидались весны, сидя взаперти дома, никогда не видя солнца. Вы не тоскуете, доктор[3], по нашему итальянскому солнцу? Мне его очень не хватает. Очень! Разрешите? Позвольте я возьму вас под руку, как принято у нас на Юге.

И берет меня под руку.

— Я получил медицинское образование, по специальности, как уже говорил, окулист. Но по-настоящему меня интересует, здесь, и вообще в жизни, другое. В известном смысле, этот интерес философский. Меня интересует здоровье, назовем его так, духовное наших соотечественников. Об этом я и хотел с вами поговорить. Я тоже узнал об этом анонимном письме с угрозами, что вы недавно получили. Знаете, в посольстве ходят слухи, все сразу становится предметом пересуд. Это по-человечески вполне понятно и не должно вас задевать. Сплетни имеют и положительную сторону. Это же, в сущности, обмен информацией. В политике сплетни — это целое искусство. И тут мы, итальянцы, большие мастера. Многие полагают, что самая активная из всех секретных служб тут, в Москве, это ЦРУ. Заблуждаются! За деятельностью ЦРУ невероятно тщательно, как одержимые, следят службы КГБ. Американцы не могут даже «отлить», чтобы за ними в это время кто-нибудь не шпионил. Поэтому они вынуждены не терять бдительность даже в сортире. В отличие от того, во что нас пытаются заставить поверить шпионские романы и фильмы, у них обмен информацией — назовем это так — ничтожен, почти равен нулю.

Я не знаю, что сказать и ограничиваюсь лишь коротким:

— Угу…

— Настоящая война шпионов в Москве идет между КГБ и нами, представителями западноевропейских стран. КГБ установило больше микрофонов на балконе итальянского посольства, чем на балконе американского, потому что знает: американцы держат язык за зубами, а мы иногда болтаем без всякой опаски. И у нас, европейцев, своих осведомителей внутри КГБ и советского правительства куда больше, чем у американцев. Если американец подходит поговорить к русскому, это сразу же вызывает подозрения. А если к русскому подходит итальянец — это вполне нормально. Итальянцы! Мы — отличные ребята! Мы любим спагетти, оперу, футбол. И, разумеется, женщин. Не правда ли, доктор? И вот за нами наблюдают, наблюдают…

— И сами попадают под наблюдение, — заканчиваю я, еще не понимая, к чему он клонит разговор.

— Вот именно. Так вот, возвращаясь к вопросу об угрозах в ваш адрес, то есть, угрозах честному журналисту, отличному, ну просто превосходному журналисту, я хотел вам сказать: пусть это вас не тревожит. Вот увидите, все это уладится. Вам нечего бояться. Продолжайте делать то, что делали раньше. Работайте, как работали. Вот, это мое мнение. Я очень симпатизирую журналистам, поэтому вы можете звонить мне или прийти, когда хотите. Я читаю все, что вы пишете, доктор. Внимательно слежу. Вот об этом я и хотел вам сказать. И передайте вашему Главному редактору чувство моего глубокого уважения. Надеюсь, я вас успокоил. Мы с вами не из робкого десятка, нас не так-то легко запугать. Не так ли? Ну, мое почтение.

Я правильно понял? Это он — человек из наших спецслужб в посольстве в Москве? А работа врачом — ширма для его истинной должности? Я бы, конечно, предпочел, чтобы он выражался яснее, но не может же он — и это совершенно очевидно — сказать мне: дорогой друг, я офицер итальянской секретной службы в Москве, у меня имеется информатор в КГБ, анонимное письмо действительно связано с шантажом по отношению к Президенту, вы организовывайте бегство Наташи, мы вас защитим, мы вам поможем…

Если нашим спецслужбам все известно, они не оставят Наташу в покое, не дадут ей сгинуть в безвестности. Они захотят допросить ее. Вряд ли им представится когда-нибудь еще такой случай проникнуть в секреты кремлевской жизни. И я представляю себе страшную картину, которая заставляет меня содрогнуться: мы с Наташей, ища спасения, вынуждены метаться по всему миру, а нас преследует не только КГБ, но и ЦРУ, итальянские, английские, французские, немецкие спецслужбы…

У меня постепенно развивается мания преследования. Повсюду мне мерещатся следящие за мной агенты, условные знаки, подслушивающие устройства. Кто мне может гарантировать, что я поступаю правильно? Кто может вдохнуть в меня вновь спокойствие, уверенность в своих силах, столь мне необходимые, чтобы помочь Наташе скрыться? Если бы у меня был святой заступник, я пошел бы в церковь поставить ему пару свечей.

Однако у меня есть одна «святая», святая женщина, которой я могу принести пару коробок печенья. Это Ольга Васильевна. Поеду к ней, чтобы она взяла меня под свое покровительство и защиту.

Ей не надо даже звонить по телефону: она всегда дома. Сидит у себя среди кип газет, коробок с сувенирами и разными памятными мелочами, валяющихся повсюду в беспорядке забытых книг — на полу, на стульях, под столом. Думаю, она иногда съедает кусочек сыра и выпивает чашку-другую чая, и этого ей вполне достаточно. Она не обращает внимания на беспорядок, не заботится о том, что на ней надето, не возмущается, если не приходит навестить ее сын. «Ему надо думать о своей жизни, у него свои трудности», — оправдывает она его. Терпеливо переносит старческие недуги, живет совершенно одна — она двадцать лет как овдовела, у нее нет ни братьев, ни сестер, единственную компанию ей составляет горшочек с геранью, которую она заботливо поливает. Не знаю, как она проводит время, что делает днем, но никогда ни на что не жалуется. Может быть, она часами раскладывает пасьянсы и изучает гороскоп, найденный в какой-нибудь старой газете. Жизнь не уготовила ей никаких особых сюрпризов, но она — живое воплощение душевного покоя или смирения, которые мне приходилось встречать, по-моему, только здесь, в России.

— Ну, как идет твой роман? — спрашивает она первым делом, приготавливая чай, открывая коробку с печеньем, что я принес, и доставая из буфета леденцы, которые лежали там, наверно, не один год.

— Замечательно, — отвечаю я.

— По твоему виду этого не скажешь. Ты выглядишь, мой дорогой мальчик, каким-то пришибленным.

— Слишком много причин для беспокойства. Только ты можешь вернуть мне уверенность в собственных силах.

— Это не так легко. Но я могу предложить тебе чаю с печеньем.

— Ольга, — говорю я, — ты почти колдунья, умеешь составлять гороскопы, гадать на картах. Почему бы тебе не помочь и мне?

— Я готова это сделать. Но как?

— До того, как встретиться со мною, моя возлюбленная имела любовника. Женатого мужчину. Они были вместе очень долго. Если я тебе дам даты их рождения, ты сможешь сказать мне что-нибудь об их отношениях? А также об отношениях между ними и его женой? И между его бывшей любовницей, которая ныне стала моей подругой, и мною?

— Вот уж не думала, что ты веришь звездам.

— Сам не знаю, верю ли я в них. Но мне необходимо во что-то верить.

— Ну, раз так, то попробую, — отвечает Ольга Васильевна, и глаза у нее горят от волнения.

Она записывает на листке даты рождения.

— Хорошо. Значит, он — Рыба, а его жена — Козерог, — комментирует Ольга.

Берет тяжелую толстую книгу.

— Это книга эфемерид, — объясняет она. — Тут можно найти все.

Потом долго молчит. Чертит какие-то круги, углы, множество пересекающихся прямых линий. Потом продолжает уверенным тоном:

— У него Солнце на десятом градусе знака Рыб. Луна — планета бессознательного, иррационального — в знаке Льва. Меркурий — планета ума и рассудительности — на двадцать восьмом градусе Водолея. Венера — планета эмоциональности и любви — на двадцать пятом градусе Козерога. Марс — планета агрессивности — на двадцать седьмом градусе Рака. У его жены Солнце на тринадцатом градусе Козерога. Луна — в знаке Стрельца, Меркурий — на двадцать первом градусе Стрельца, Венера — на двенадцатом градусе Водолея, Марс — на девятнадцатом градусе Козерога.

— И что же это означает?

— Это означает прежде всего то, что в этой супружеской паре силой обладает женщина. У него, у мужа, Марс находится в знаке Рака. Два самых слабых знака Зодиака это Рак и Рыбы. Он — Рыба с планетой агрессивности Марсом в знаке Рака. Особенно для мужчин это означает недостаточную способность подчинять себе других, навязывать свою волю и склонность посредничать, искать компромиссы, союзников. А также подчиняться чужому влиянию, уступать. Ну как, подходит?

— Да нет, не сказал бы. Он сделал потрясающую карьеру, преодолев огромные трудности, одержал победу вопреки всем прогнозам…

— Но это не исключает того, что внутри он остается слабым человеком. Склонность выступать посредником и искать союзников полезна, чтобы сделать карьеру. Быть может, этот человек хочет внешне выглядеть сильным, а в душе его раздирают сомнения, он страдает от неуверенности…

— А что в этом смысле представляет собой жена?

— Прямую ему противоположность. У нее Марс в Козероге. Это очень упорный, уверенный в себе знак, он не сворачивает со своей дороги, всегда или почти всегда добивается того, чего хочет. Более того, Козерог является также зодиакальным знаком этой женщины, и это еще больше усиливается агрессивностью Марса. Вот, погляди на карту знаков и планет. Его Марс противостоит ее Марсу. Это означает, что у них два противоположных подхода к жизни. Означает столкновения, трения в семейной жизни.

— А мне, наоборот, известно, что они никогда не ссорились.

— Ссориться необязательно: напряженность и противоречия существуют и проявляются, и из них двоих более уверена в себе, представляет собой более сильную, более четко очерченную личность она. Психологически она его подавляет. И ему это не нравится. Но внимание! Именно то, что она сильнее его, возможно, и явилось причиной или одной из причин того, что он влюбился в эту женщину.

— Возможно. А что их объединяет?

— У него Венера — любовь — в Козероге, то есть в ее знаке. Они сходным образом рассуждают, близки интеллектуально, потому что у него Меркурий в Водолее, а у нее Меркурий в Стрельце, а эти две планеты связаны сестилем — шестой частью окружности. Но в смысле характера никакого соответствия. Ты успеваешь следить за тем, что я говорю?

— Не очень-то.

— Ну, хорошо. Скажем тогда так: у него в гороскопе Луна, планета бессознательного, находящаяся под знаком Льва — то есть сильным знаком. Он выражает неосознанную склонность к деспотизму, типичную для людей слабых, у которых не хватает силы или смелости открыто сказать, что они думают. Если он, как ты говоришь, человек, добившийся в жизни успеха, это значит, что ему стоило громадных усилий смягчить, затушевать некоторые стороны своего характера, чтобы скрыть их от окружающих, а, может быть, и от себя самого. В душе у него осталось подавленное желание чувствовать себя сильным. То есть быть не таким, каков он на самом деле: быть агрессивным. Но ничего не попишешь — он не такой. Он не цельная натура, он человек, раздираемый внутренними сомнениями, противоречиями и мучающийся из-за этого. И именно это-то и делает его интересным, обаятельным. Но только не для такой женщины, как его жена. Она родилась под знаком Козерога, абсолютно консервативным знаком. Это женщина рациональная, уравновешенная, на которую никто не может оказывать влияния. Она ценит в нем интеллект, сложность и серьезность, но в то же время знает, что может главенствовать в их отношениях. Поэтому с нею он никогда не расслабляется.

— А со своей бывшей любовницей?

— Она — женщина, у которой Солнце находится на девятом градусе Рака, а Меркурий — на двадцать третьем градусе Рыб, Венера — на двадцать пятом градусе Козерога, Марс — на двадцать седьмом градусе Водолея. Луна и Солнце соединены, это в высшей степени женственная женщина и очень мужественная, слабая и сильная, пассивная и активная. У них обоих Венера на двадцать пятом градусе Козерога, и это тоже их сближает. Она — женщина, неспособная на необдуманные выходки, безумства, у нее сильный, страстный темперамент, но без эксцессов. Кроме того, у нее Меркурий стоит в Рыбах, то есть в его знаке. Следовательно, она далека от действительности, романтична, способна терпеливо ждать годы своей любви. Это идеальная женщина в роли ни на что не претендующей любовницы. У нее Луна в знаке Рака, значит, бессознательное слабое, нуждающееся в любви и заботе. Она легко ранима, в душе нежна и мягка. С нею он может ощущать себя сильным и агрессивным. Возможно, что с ней он делится всем, что его гложет и волнует, чего никогда ему не случалось делать с женой.

— Ну, ладно. Теперь, пожалуйста, скажи мне что-нибудь о наших с ней отношениях. Подходим ли мы друг другу?

— У тебя Солнце находится на двадцать четвертом градусе Льва, Луна — на двадцать пятом градусе Козерога, Меркурий — на семнадцатом градусе Девы, Венера — на девятом градусе Рака, Марс — на двадцать третьем градусе Рыб. Если помнишь, у нее Венера, то есть любовь, находится под знаком Козерога, где у тебя Луна, то есть бессознательное. Ее любовь доходит до тебя иррационально, потаенно, чуть ли не как по волшебству. Ее Луна, находящаяся в знаке Рака, соединяется с твоей Венерой тоже в знаке Рака. Это магнетическая комбинация. Но положения Меркурия у вас противоположные. Ваши отношения, попадая в сферу реальной жизни, сферу рационального, всякий раз осложняются. Они развиваются на уровне интимного, иррационального, онирического.

— Ольга, меня просто интересует, кого она больше любит — меня или его. Что тебе говорят на этот счет звезды?

— Дорогой мой мальчик, звезды не говорят таким банальным образом. Но в ваших трех знаках есть кое-что весьма любопытное. Ты и он схожи по характеру. У вас у обоих очень слаб Марс, то есть агрессивность, хотя тебе и удается замаскировать это гораздо лучше, так как у тебя Солнце находится в знаке Льва. Твоя Луна приблизилась вплотную к ее Венере в знаке Козерога; в свою очередь, ее Венера приблизилась к его Венере тоже в знаке Козерога. Это словно говорит о том, что вы все трое связаны общей судьбой. Что, как мне кажется, вполне подтверждает действительность: вы оба любили одну и ту же женщину. Или любите ее и сейчас?

— А какое нас ждет будущее? Что ты видишь?

— Мало ли что я могла бы предвидеть, дорогой мой, но разве это чему-нибудь помогло бы?

— Что ты хочешь этим сказать? Ты от меня что-то скрываешь?

— Ничего я от тебя не скрываю. Ты сам угадаешь, что тебя ждет. Я не люблю предсказывать будущее, предпочитаю разбираться в прошлом. Попробуй его внимательно проанализировать и увидишь, что в нем уже дано все — и настоящее, и будущее. А теперь хватит со звездами! Выпьем-ка еще по чашечке чая. Будь так любезен, пойди поставь чайник на плиту.

Иду на кухню, а когда возвращаюсь, Ольга не замечает моего появления. Она смотрится в зеркало. Может, чтобы привести себя немного в порядок? Так же делала и моя мать посреди наших долгих вечерних бесед: стоило мне на секунду выйти из комнаты, она пользовалась этим, чтобы подойти к зеркалу. Она испытывала ужас перед старостью, беспорядком, перед тем, что когда человек дряхлеет физически, он иногда перестает следить за собой. А кроме того, каждая мать хочет казаться любимому сыну красивой, как всякая женщина всякому мужчине. Но мне кажется, что губы Ольги Васильевны что-то шепчут. Словно она молится. За меня? Такая маленькая, хрупкая, худенькая, с длинными седыми волосами она производит впечатление прозрачной. Вот святая, которую я искал. Защитит ли она меня?

Прежде, чем попрощаться со мной, уже на пороге, она возвращается к разговору о гороскопе и вопросу, который я задал ей напоследок.

— В моем возрасте не слишком-то думают о будущем, дорогой мальчик. Оно может оказаться слишком коротким, каждый прожитый день и тот кажется уже очень долгим. Мне достаточно настоящего, и так приятно путать его с прошлым. Если бы это умели делать и вы, молодые, вам, может быть, было бы легче жить.

Берет мою руку и слегка касается ее губами. Прежде этого она никогда не делала.

Будущее… Такой же вопрос я задал три месяца назад в чайхане в Самарканде. На улице лил проливной дождь. Внутри, устроившись на циновках, сидели я, мой переводчик Николай и мусульманин-мулла, старый, худой, беззубый.

— Какое будущее ждет среднеазиатские республики Советского Союза? Кто здесь у вас победит — ислам или коммунизм?

Мои вопросы носили политический характер. Но старик-священнослужитель дал мне философский ответ.

— Будущее, — сказал он, — как две капли воды похоже на прошлое.

Размышляю теперь над его словами. Что представляло собой мое прошлое? Длинную череду бегств. Из маленького городка в Рим. Из Рима в Нью-Йорк. Из Нью-Йорка в Вашингтон. Из Вашингтона в Москву. Из одной газеты в другую. От одной женщины к другой. Не знаю, от чего я бегу, но бегу. Всякий раз, когда следовало бы пустить корни, остановиться, что-то построить, меня охватывает необъяснимое и неудержимое желание куда-нибудь удрать.

Теперь мечтаю бежать с Наташей. Но что в прошлом у нее? Долгая история абсолютной, упрямой, героической верности. Любовь, которая сильнее официальных уз, Коммунистической партии, борьбы за власть… Теперь со всем этим порвано… Если будущее можно прочесть в прошлом, значит, их отношения возобновятся? Или возникнут новые — со мной, такие же прочные и долгие? Что одержит верх — мое прошлое с бегствами и переменами или прошлое Наташи, неизменное и спокойное, как течение широкой русской реки?

Если бы можно было принимать решения вот так, сидя за столиком, жизнь была бы намного легче. Но будущее это ряд мелких, совсем крошечных поступков и решений… Крупные поступки, необходимость важного выбора весьма редки. Читаешь объявление в газете, оно будит в тебе любопытство. Ты хочешь написать статью, которая будет громкой сенсацией, сделает тебя знаменитым. Ты хочешь завоевать красивую женщину, загадочную, очаровательную. И влюбляешься в жертву, которая отчаянно молит защитить ее. Но, в сущности, ты любишь ее или нет? Ты должен спасти ее и приходишь к выводу, что единственный выход это бегство. Ты чувствуешь, что вовлечен в новое, необыкновенное приключение, самое важное в твоей жизни. И во всей этой быстрой смене событий почти не остается времени их осознать, толком во всем разобраться… Осознать — что? В чем разобраться? Когда ты читаешь объявление в газете, ты и не предполагаешь, что тебе придется покинуть Россию. Надеясь наделать громкую сенсацию, не знаешь, что тебе предстоит начать любовный роман. Только в конце все становится более или менее ясно. В конце, когда уже слишком поздно что-нибудь исправить.

— Отличная поездка, — сообщает мне по телефону Нано. Он только что возвратился из Италии. — Ну а как идут дела у тебя?

— Прекрасно.

— Я доставил обычный груз спагетти и помидоров.

Говорю, чтобы он скорее мне принес и то, и другое, тогда мы немедленно соорудим обед.

Вода кипит, бросаю в кастрюлю спагетти, он колдует над соусом. Громко рассуждаем о футболе, помня о «жучках», которые могут быть вделаны в стены и потолок, а я пишу ему на листке последние новости, связанные с нашим планом, о дорожном происшествии, которое надо устроить, чтобы отвлечь внимание, о женщине-двойнике, которая подменит Наташу.

Он переворачивает листок и пишет на обороте: он поедет во вторник вечером на первом из двух грузовиков, нанятых для перевозки мебели одной итальянской семьи, возвращающейся на родину. В Бресте он платит «процент» таможенникам, убеждается, что все в порядке, останавливается и ждет. В среду вечером отъезжает из Москвы второй грузовик. На него сядет Наташа. Машину поведут двое его самых надежных водителей. В четверг на рассвете они тоже прибудут на границу в Бресте. Далее оба грузовика поедут вместе. Еще через два с половиной дня они прибудут в Италию. Если все пройдет гладко, в воскресенье Наташа будет ночевать у меня дома в Риме.

— Все будет в порядке, — говорит тут Нано во весь голос, подымая голову от записки. — Все будет в порядке, — повторяет он, — потому что соус приготовил я. Ты всегда все портишь, когда берешься за готовку.

Это моя последняя ночь с Наташей. Она, как мне кажется, сохраняет невероятное спокойствие. С каждым днем она говорит все меньше. Такое впечатление, что она ничуть не волнуется. Ее невозмутимость меня сбивает с толку и даже чуточку раздражает. Взгляд у нее кроткий, как бы говорящий, что нам не остается ничего другого, как положиться на судьбу. Я не такой. Я хочу бороться, добиваться своего. Вот чего я хочу.

Но чего бы мне хотелось? Чтобы она рыдала, дрожала от страха? Может, она и права. Что еще можно сделать, как не положиться на судьбу? Мы думаем, что боремся, а на самом деле лишь терпим последствия случайного стечения обстоятельств, или следуем предначертаниям звезд, или же страдаем от совершенных ранее собственных промахов. Наташа так спокойна потому, что она героиня русского романа. Потому что она русская. Более того: советская. Это советская жизнь приучает тебя смиряться с худшим, стоять в очереди, чтобы получить килограмм колбасы, квартиру, мужа, а также какую-то судьбу.

Разразилась ужасная гроза. Распахиваю окна, вдыхаю свежесть дождя, воздух, уже пахнущий весной. Вода низвергается с неба потоком, словно бурная река. В Москве все масштабно: если холодно, у тебя замерзает дыхание, если льет дождь, то будто всемирный потоп, такое впечатление, что он никогда не кончится. Когда же наступает жара, то весь обливаешься потом, кажется, что находишься в Северной Африке или Техасе. Времена года, погодные явления — все своей силой и яростностью соответствует размерам города и царящей в нем атмосфере. В этом смысле с Москвой может сравниться только Нью-Йорк.

Нью-Йорк. Америка. Мои первые годы за границей. Говорю Наташе, что тогда я не мог и воображать, что окажусь в такой ситуации, как сейчас. Потом вспоминаю первую ночь в Москве. Я смотрел на улицу Горького из окна своего номера в гостинице «Интурист»: муравейник людей и автомобилей внизу на улице казался мне каким-то неведомым, экзотическим миром, как Индия, как арабские страны из «Тысячи и одной ночи». Я не мог уснуть. Около часа ночи я вышел и пошел смотреть на смену караула у Мавзолея Ленина на Красной площади, первый из множества виденных мною впоследствии. Я был поражен, раздавлен огромностью Кремля и площади. И в этом невероятном месте, думал я, мне предстоит провести четыре года? Однако прошло всего лишь несколько месяцев, а я уже готов бежать.

Сейчас Наташа примеряет то, что наденет в момент бегства. Твидовую юбку. Темный жакет. Черный берет. Темные очки. Делает несколько шагов по комнате. Становится в позу перед зеркалом, словно я собираюсь ее сфотографировать: ее последний «снимок» в России. Меня охватывает то же чувство, что и в первый день, в церковном саду в Переделкино. Ощущение, что знал ее в прошлой жизни. Наташа молча ходит взад-вперед по комнате. И из какого-то далекого уголка памяти выплывает забытый мною смутный образ.

Сентябрь. Возвращаюсь в Москву рейсом «Аэрофлота» из Прибалтики, куда летал, чтоб сделать репортаж. От сидящей на два ряда впереди меня женщины исходит какое-то особое очарование. В СССР я еще никогда не встречал такую утонченную, нежную, сдержанную женщину. В аэропорту в Москве расталкиваю всех, чтобы подойти к ней и увидеть ее в лицо. Проталкиваюсь к ней, но не могу разглядеть: на голове у нее шляпа (или берет?), глаза закрывают темные очки. Очень быстро идет к выходу. Я ее догоняю. Она замечает меня. Неужели она русская? Спрашиваю, говорит ли она по-английски? «Йес», — отвечает она. Спрашиваю, не артистка ли она. «Нет», — говорит она, слегка улыбаясь и не поворачивая ко мне головы, продолжает смотреть прямо перед собой. «В таком случае, может быть, вы принцесса?» Она смеется. Потом вдруг становится серьезной и говорит: «Нет, я всего только женщина». Мы доходим до зала ожидания, ей навстречу бросается мужчина, берет у нее дорожную сумку и провожает к выходу.

Мне надо было бы спросить, как ее имя. А вдруг она ответила бы: «Наташа»? Гляжу на мою Наташу и мне хочется задать ей дурацкий вопрос: ты в сентябре ездила в Прибалтику? Тогда, значит, мы с тобой встретились в том самолете? Ты знала, кто я? Ты подобрала целую цепочку женщин, с самого начала зная, что, следуя ей, я дойду до тебя? Глупости! Чистый бред, плод моего нервного напряжения.

Мы засыпаем обнявшись. Проснувшись утром, занимаемся любовью. Ничего особенного друг другу не говорим. Уже обо всем говорено-переговорено. Только прощаясь с ней и назначая встречу на день бегства, уже на пороге двери, не могу удержаться от искушения и не добавить нечто торжественное, как того требуют обстоятельства:

— Нам это удастся, обещаю тебе.

— Я верю тебе, любовь моя. До свидания!

Не успел я выйти из подъезда, как меня тотчас охватило непреодолимое желание вернуться и увидеть ее лицо сейчас, сейчас, когда она там, у себя дома, осталась одна.

8. Май

Мы условились, что Наташа проведет последний день без меня, занимаясь подготовкой к отъезду. У нее есть бумаги, которые необходимо уничтожить. Предметы, которыми ей хочется полюбоваться, которые хочется потрогать в последний раз. Возможно, ей суждено никогда больше не возвращаться в Москву, но она не может ни с кем проститься. Поэтому последние часы перед бегством она проведет в одиночестве. Это будет ее прощанием с Россией.

Пытаюсь отвлечься работой, но время ползет нестерпимо медленно. Когда Нано позвонил, было уже около девяти часов вечера.

— Я уезжаю, — говорит Нано, — когда в следующий раз мы увидимся, в Риме, привези мне немножко икры.

Я желаю ему счастливого пути и думаю при этом, что через сутки отправится в дорогу также и Наташа.

Ночью не могу уснуть, верчусь с боку на бок, потом встаю и выхожу на балкон. Взору моему открывается всегдашнее унылое зрелище: фабричные трубы, металлические опоры линии электропередачи, больница, парк, похожие на казармы огромные жилые дома, в которых еще светятся некоторые окна. Но все равно до меня долетает дыхание огромного города. Сколько жизней, трагедий и радостей, надежд таится за этими светящимися в ночи прямоугольниками. Ветер шевелит листву тополей, и до меня долетает их шорох, меж крон зеленых деревьев высятся трубы и утыканные антеннами крыши домов, ночь теплая, небо усыпано звездами, высоко над городом сияет луна. Удастся нам осуществить свой план?

В шесть утра начинает светать. Согласно плану я должен заехать за Наташей в час дня, вместе с ней где-нибудь пообедать, потом позвонить по телефону Руди и назначить ему свидание на проспекте Калинина. В шесть вечера мы прибываем на Кутузовский, потом — столкновение машин, и начинается побег Наташи.

В одиннадцать утра приезжаю в редакцию. Долго задерживаться там я не собираюсь.

— Ты видел, что случилось с твоим приятелем-«дальнобойщиком»? — спрашивает Николай. И протягивает мне сообщение агентства ТАСС:

ИТАЛЬЯНСКИЙ КОНТРАБАНДИСТ АРЕСТОВАН НА ГРАНИЦЕ.

МОСКВА — Пограничники на таможенном пункте в Бресте вчера задержали итальянского гражданина, пытавшегося незаконно вывезти из СССР большое количество икон и икры. Этот человек, Стефано Бранкалеоне, 35 лет, совладелец транспортной фирмы международных перевозок, который давно работает на территории Советского Союза, был арестован во время обычной проверки, осуществляемой таможенниками. Внутри кузова грузовика были обнаружены пятьдесят старинных икон и в сундуке с двойным дном — банки икры общим весом в сто килограммов.

Общая стоимость груза, который пытался тайно вывезти Бранкалеоне, оценивается более чем в миллион долларов. «Надеемся, что сегодняшний арест послужит наглядным уроком, — заявил Иван Тарасевич, начальник контрольно-пропускного пункта в Бресте. — Иностранные спекулянты и контрабандисты, пытающиеся воспользоваться трудным моментом, который переживает наша страна, в целях незаконной наживы, получили предупреждение: силы правопорядка по-прежнему бдительны», — добавил полковник.

Стефано Бранкалеоне препровожден в Москву и помещен в место заключения в ожидании окончания расследования. Преступление, связанное с контрабандой произведений искусства и запрещенных к вывозу продуктов влечет за собой наказание от пяти до десяти лет заключения в тюрьме или исправительно-трудовом лагере.

10.34 — ТАСС

Николай морщит нос и говорит:

— Да ты не волнуйся. Он иностранец. Как-нибудь выпутается.

Я молчу. Звоню в фирму Бранкалеоне, в их офис на Кутузовском проспекте — никто не отвечает. Сажусь к телексу: вызываю главную контору в Италии. Отбиваю на клавиатуре:

«Ваше отделение в Москве не отвечает по телефону. Как это возможно?»

После продолжительной паузы приходит ответ:

«Произошел неприятный инцидент. Отделение в Москве временно закрыто. Здесь тоже никого нет. Звоните нам позже».

Меньше чем через час я должен заехать за Наташей. Нано арестован. Его офис в Москве закрыт. Что же, неужели наш план лопнул? Пытаюсь сохранить хоть каплю надежды, словно хочу суеверно уберечься от сглаза: до тех пор, пока я полностью не буду уверен, что операция окончательно провалилась, буду упрямо верить, что еще возможно что-то сделать. Может быть, второй грузовик все-таки сегодня вечером уедет, водители Нано — народ опытный, могут обойтись и без него.

Сажусь в машину, мчусь на Кутузовский, я должен удостовериться, на месте ли второй грузовик фирмы «Бранкалеоне и сыновья» — там ли он еще, где я вчера его видел — в том дворе, в котором Наташа выйдет из моего автомобиля, ее подменит Мисс КГБ, а она подбежит к грузовику и залезет в него.

Но арест Нано вряд ли случайность. За несколько часов до столь рискованной операции он не стал бы пытаться тайно вывезти за границу иконы и икру. Если он и занимается контрабандой — это его дело, но Нано ездит из Москвы в Рим и обратно раз в месяц, к чему ему было рисковать именно в этот раз, с опасностью, что кто-то найдет сначала икру, а потом Наташу. Если его арестовывают за торговлю иконами, он может заработать десять лет. Если же хватают за то, что он хочет помочь бывшей любовнице советского Президента тайно выехать за границу, то ему грозит остаться в тюрьме до конца своих дней. Нет, он не совершил бы подобной глупости. Иконы и икру в его грузовик наверняка подкинули пограничники. Ведь в СССР они подчиняются КГБ. Или же ему их подсунул кто-то другой при отъезде из Москвы. В грузовик их положил кто угодно, только не сам Нано. Его подставили. Помешали нашему побегу, сделали еще одно предупреждение…

Я на Кутузовском. Грузовик Бранкалеоне, второй его автофургон, исчез. Перед конторой Нано стоят две «волги», одна черная, другая белая. Их не спутаешь ни с одной другой машиной. Должно быть, арестовали всех — водителей, секретаршу, бухгалтера. Все кончено. Мы находимся в Советском Союзе, тут и останемся. Пленниками. Надо предупредить Наташу. Что я могу ей теперь предложить? Мы можем попытаться укрыться в итальянском посольстве. Просить политическое убежище. А если нас там будут держать взаперти долгие месяцы, а то и годы? Куда же тогда бежать? Спрятать Наташу тут, в Москве? Или же сказать ей: все бесполезно, лучше нам больше не видеться, ибо только поступая так, как хотят они, она сможет жить спокойно, сможет сохранить жизнь. Но кто эти они? КГБ? Враги Президента? Друзья Президента? Сам Президент?

Веду машину машинально, не думая, сворачиваю в какие-то улицы. А может быть, нам остаться здесь, вместе, навсегда? Я мог бы бросить писать, сменить работу, просить о советском гражданстве. Раз и навсегда избрав участь пленников, может быть, мы обрели бы свободу любить друг друга. И по воскресеньям ходить гулять на Ленинские горы, покупать мороженое, любоваться сверху на город, как тысячи других парочек…

Вот я и у дома Наташи. У подъезда нет машин с включенным мотором. Поблизости не видно типов в темных очках, делающих вид, что читают газету. Вхожу, вызываю лифт, нажимаю кнопку последнего этажа. Лифт, скрежеща, ползет вверх, останавливается, я выхожу на площадку. Я пунктуально точен, словно побег еще осуществим. Подхожу к двери Наташи, если мои часы правильны, до условленного часа нашей встречи осталось еще сорок пять секунд. Сорок секунд. Нажимаю кнопку звонка.

Никакого ответа. В уме считаю: раз-два-три-четыре, чтобы успокоиться. И дальше: пять-шесть-семь-восемь, чтобы знать, сколько прошло времени с момента нажатия кнопки, девять-десять-одиннадцать-двенадцать, сколько понадобится Наташе времени, чтобы открыть дверь, тринадцать-четырнадцать-пятнадцать… Ничего… Вновь смотрю на часы. Во второй раз нажимаю кнопку звонка. Сильнее, дольше. Звоню в третий раз. Потом — в четвертый, долго не отнимая пальца от кнопки. Без всякого результата. Что если ей вдруг стало плохо, она лишилась чувств?

Начинаю барабанить в дверь. Стучу один, два, три, четыре раза. Никакого ответа. Хватаюсь за ручку, опускаю ее книзу, одновременно наваливаясь всем телом на дверь в надежде, что она поддастся. Я чуть не падаю внутрь квартиры, так как дверь распахивается совершенно легко… Комнаты пусты. Абсолютно. Ни мебели, ни ковров, ни картин, ни занавесок на окнах, голые стены, ничего на полу. И ни малейшего следа Наташи. Никаких признаков ее присутствия, того, что она тут живет. Только пыль и безмолвие. Брожу из одной комнаты в другую. Я настолько ошарашен, растерян, что даже не испытываю ни страха, ни злобы, ни огорчения. Абсолютно ничего, никаких чувств. Выхожу на площадку. Звоню в соседнюю квартиру. Должны же они были хоть что-нибудь слышать. До вчерашнего утра она была тут, у себя дома. Соседи должны мне что-нибудь рассказать. Я заставлю их это сделать. Звоню снова.

Дверь приоткрывается сантиметров на десять, удерживаемая изнутри цепочкой. В щель вижу женское лицо. У нее на голове платок, в руке веник.

— Чего надо? — спрашивает она.

Я никогда не обращал внимания на соседей Наташи. Но уверен, что они меня видели. И, конечно, не могли не замечать ее: красивую, утонченную, нежную, любезную, благоухающую дорогими духами.

— Я знакомый вашей соседки Наташи, — говорю я, стараясь казаться спокойным. — Возможно, мы с вами иногда встречались на лестнице или в лифте. Вы меня помните?

— Какой еще Наташи?

Не отвечаю на ее вопрос. Я в растерянности, наверно, мой русский язык еще хуже, чем обычно, возможно, я недостаточно понятно говорю…

— На сегодня у нас была назначена встреча, но Наташи странным образом нет дома. Более того: ее квартира совершенно пуста. Она куда-то переехала? Не будете ли вы так любезны…

Но женщина меня уже не слушает. Захлопывает у меня перед носом дверь. Я снова звоню. Она из-за двери орет:

— Вали отсюда или я вызову милицию!

Пересекаю площадку и подхожу к двери напротив. Звоню. Дверь распахивается тотчас же. Словно жилец той квартиры ждал меня. На пороге появляется высокий грузный мужчина в майке и трусах. Не успеваю открыть рта, как он рычит:

— Да перестанешь ты или нет беспокоить людей? Хочешь получить в морду, идиот?

Отступаю на шаг и говорю:

— Я иностранный журналист. Если вы не ответите на мои вопросы, я позову милицию и КГБ. Разразится скандал и дело попадет во все газеты.

Мужчина, застыв на пороге, глядит на меня, раскрыв рот. В глазах его еще не погасла угроза, но мои слова возымели действие. Это всегда срабатывает: когда слышат, что ты иностранец да еще достаточно уверенно произносишь магическое сокращение КГБ, люди пугаются. И в общем-то не без оснований.

— Дама, которая жила рядом с вами на площадке, исчезла, — говорю я. — Квартира ее пуста. Вы ее сосед. Вы не могли ничего не слышать. Отвечайте.

Он чешет живот. Постепенно к нему возвращается наглая самоуверенность.

— Какого хрена, откуда мне знать о какой-то соседке? Я переехал сюда только этой ночью. Четырнадцать лет я ждал, когда мне дадут квартиру. Ну вот, мне ее дали вчера. При условии, что я вселюсь сразу же. Мы переехали ночью. Двадцать семей. Это был сущий ад. Ни минуты не спали. Однако, надо сказать, квартира что надо! Вот увидите, и ту квартиру тоже быстро займут. Можете не беспокоиться. Когда придете сюда следующий раз, наверняка она не будет пустовать. Вы говорите, что ищете даму? Так вот, на четвертом этаже есть одна дамочка, мы вместе переезжали… Ничего себе, настоящий класс… Вырез на платье такой, что все наружу…

Теперь я захлопываю у него перед носом дверь. Сбегаю по лестнице, звоню в квартиры. Везде дают один ответ. Никто не видел, никто не знает Наташи. Весь дом заселили в течение ночи новыми жильцами, они стояли на очереди в ожидании жилья много лет. Жили в коммунальных квартирах. Насколько я подавлен и близок к отчаянию в этих безуспешных попытках что-то узнать о Наташе, настолько они счастливы, что наконец получили человеческое жилье. И это мешает им меня серьезно выслушать. Никто из них не в силах допустить, что мир может быть так бесконечно жесток в тот день, когда ты получил квартиру, о которой мечтал всю жизнь…

На улице, из автомата, звоню Наташе — набираю ее номер, хотя у нее в квартире не видел даже телефонного аппарата. Однако где-то, неизвестно где, телефон звонит. После бесконечно долгого ожидания кто-то снимает трубку. Отвечает женский голос. Неужели Наташа? Да нет, это коммутатор. Женщина говорит: «Министерство труда». Наверно, я не так набрал номер или неправильное соединение, в Москве это случается часто. Набираю снова: тот же женский голос — «Министерство труда». Прошу сказать номер телефона — тот же, по которому до вчерашнего дня я звонил Наташе. Спрашиваю, с какого времени у вас этот номер телефона? «Да я не знаю, — отвечает телефонистка, — я новенькая». И кладет трубку. Звоню снова, прошу к телефону кого-нибудь из начальства, опять бесконечное ожидание, наконец меня с кем-то соединяют. Объясняю, что я иностранный журналист и добиваюсь ответа: «Знаете, этот номер… этот номер здесь по меньшей мере с тех пор, как я тут работаю… в июле будет уже почти семь лет». Звоню на справочную телефонов государственных учреждений, спрашиваю, как это может быть, говорю, что до вчерашнего дня телефон принадлежал Наташе, называю ее фамилию. «Наверно, это был спаренный телефон», — объясняют мне. Нельзя ли проверить, что стало со вторым телефоном? Его распарили? Или отключили? С какого времени? Почему?

— Вы что — родственник?

— Нет, но…

— В таком случае вы должны подать заявление — официальный запрос о предоставлении секретной информации — в ваше районное отделение милиции, указав мотивы запроса, — и вешает трубку.

Тщетные усилия! Ее увезли. Чтобы посадить в тюрьму, судить, убить. Сработали так, чтобы она бесследно исчезла. Но пока жив я, может быть, будет жить и она. Я по-прежнему служу страховкой ее жизни. Они боятся меня и того, что мне известно. Быть может, я смогу начать торг, как-то сговориться? Но о чем, с кем, как?

Бесцельно кружу по улицам. В шесть часов вечера думаю: вот в эту минуту машина резко тормозит, ее заносит, она разворачивается задом наперед, идущие следом машины налетают одна на другую, все глаза устремляются на груду искореженного металла посреди улицы, все движение останавливается и…

Но грузовика на Кутузовском нет. Нет и Наташи. И дорожный инцидент уже не к чему. Руди и Катя… О них я совершенно позабыл. Торможу у первого автомата. Звоню Руди в редакцию.

— Черт возьми! Я жду твоего звонка целый день! Куда ты запропастился? Что с нашим шоу — отменяется?

Прошу извинения, говорю, что все объясню ему в следующий раз.

Катя, возможно, еще стоит там на улице и ждет нас. Наш идеальный двойник. Но Кати нет. Жду пять минут, десять. Рядом со мной люди стоят в очереди к пивному ларьку, ребенок плачет, требуя, чтобы мать купила ему мороженое, кто-то ждет автобуса, девушка ловит такси. Жизнь продолжается. Но жизнь других — не моя.

Звоню в отдел печати КГБ. Говорю, что мне необходимо срочно связаться с их служащей Катей Петровой. Они несомненно ее помнят: она была выбрана Мисс КГБ, несколько месяцев назад я брал у нее интервью с цветными фотографиями для воскресного приложения к моей газете. Однако они ее не помнят. Обещают проверить. Мне позвонят через десять минут. Проходит двадцать, и вновь звоню я.

— Ах, да, капитан Петрова, — говорит работник отдела печати. — Ее перевели.

— Как перевели? Когда? Я с ней говорил всего несколько дней назад.

— Когда — не могу вам сказать, тут не указано.

— И где я могу ее найти?

— Мы не уполномочены давать сведения такого рода о наших работниках.

Уже наступил вечер. Еду в Старый цирк, дневной спектакль только что кончился, вхожу через служебный вход, ищу лилипутку, мать Кати: может быть, она сможет мне что-то объяснить, это моя последняя надежда. В актерских уборных полно лилипуток: они с любопытством разглядывают меня, некоторые смеются, снимая с лица клоунский грим. Но ни одна из них не похожа на ту, что я ищу. «Извините, — спрашивают меня, — но кто вам нужен?» Объясняю, описываю ее внешность. «Но как зовут вашу знакомую?» — следует вопрос. Я этого не знаю. И никогда не знал. Однако мне известна фамилия ее дочери Кати — Петрова. Отвечают, что о лилипутке с такой фамилией никогда не слыхали. Может быть, она носит фамилию мужа. Или свою девичью. Или…

Ах, вот: теперь вспоминаю: мне говорили, что она была замужем за человеком-змеей…

Смеются. У нас, говорят, такого случая не было. А как звали этого циркового актера? Наверно, из какого-то другого цирка. Возможно, они поссорились. Разошлись.

Я сам вижу, что не знаю ничего определенного, ничего конкретного, что могло бы помочь разыскать ее.

Но как это может быть? Неужели возможно, чтобы все исчезли, вдруг словно сквозь землю провалились? Чего же ждут, чтобы прийти и за мной?

Влезаю в машину, еду к Лубянке, медленно объезжаю площадь, в центре которой высится памятник Феликсу Дзержинскому, основателю КГБ. Однажды я был внутри здания на Лубянке. Помню лифт, кнопки в нем были белые, без цифр: если работаешь в штаб-квартире КГБ, также и этаж, на котором находится твой кабинет, должен быть засекречен. Я ходил смотреть выставку о борьбе против ЦРУ, войне между секретными агентами. В баре с красными бархатными диванами нам подавали пирожные безе и кофе. И зловещая Лубянка, увиденная в таком ракурсе, казалась просто одним из огромных московских зданий, ничем не отличающимся от других. Однако говорят, что в подземных этажах находятся страшные тюремные камеры. Говорят, что здание населяют призраки жертв, замученных в этих подземных застенках. Даже сегодня, после нескольких лет перестройки, москвичи избегают ходить по тротуару рядом с этим домом, словно боясь, что дверь вдруг неожиданно распахнется, из нее высунется рука и без всяких объяснений затащит внутрь. Теперь, возможно, там Наташа. А, может, и вся компания: Наташа, Катя, лилипутка, мой приятель Бранкалеоне, его водители. Не хватает только меня.

Провожу бессонную ночь. Кто мне может помочь? Кто еще знал что-то об этой истории?

Кто-то еще знал. Врач итальянского посольства, человек наших спецслужб. Он обещал мне свою помощь. Направляюсь к посольству, все места парковки заняты, приходится ставить машину во второй ряд. У входа в консульство стоит очередь из белокурых девиц, хлопочущих о визе, чтобы на летние каникулы или в отпуск поехать в Италию, к своим женихам, любовникам или «клиентам». Им-то удастся вырваться из Советского Союза, пусть хотя бы ненадолго.

Нажимаю на кнопку звонка, попадаю в объектив телекамеры, охранник меня узнает и открывает дверь, не задавая вопросов. Поднимаюсь по лестнице, прохожу контроль на «металл-детекторе». «Мне нужно бы поговорить с врачом, — объясняю дежурному карабинеру. — Я тороплюсь». Он за перегородкой из пуленепробиваемого стекла подносит к губам микрофон внутреннего переговорного устройства, вижу, как он с кем-то говорит, потом он пропускает меня. Поворачиваю направо, потом налево, вижу полуоткрытую дверь, доктор здесь, на месте, он стоит ко мне спиной и смотрит в окно. Я здороваюсь:

— Добрый день.

Он оборачивается и отвечает:

— Добрый день. Чем могу быть вам полезен?

Но это не мой доктор! Это какой-то другой врач.

— Мне, по правде говоря, нужен окулист… — растерянно произношу я.

— А я совсем наоборот — гинеколог.

— Да плевать я хотел, кто вы! Мне нужно поговорить с врачом, который сидел в этой комнате.

— Тогда вам надо ехать в Италию. Он там. По крайней мере, пробудет некоторое время. Он просил перевести его в какую-нибудь страну третьего мира — в Африку или на Дальний Восток. Ваш доктор — один из тех, кому нравится искать приключения. А мне нет. Но чего я совсем не выношу, так это плохо воспитанных, наглых журналистов.

Ухожу, хлопнув дверью. Иду обратно по коридору, стучу в дверь кабинета Карати, заведующего отделом печати посольства. Войдя, не говорю даже «чао». Он удивленно глядит на меня.

— Прежнего врача, окулиста, больше нет! — выпаливаю я на одном дыхании.

— Ну, и с чего это мы так разволновались? Что случилось?

— Знаешь, этот инцидент с Нано Бранкалеоне…

— Да, паршивое дело.

— Доктор недавно с ним встречался, я хотел что-нибудь узнать…

— Доктор вернулся в Италию. У него закончился срок командировки. Но о Бранкалеоне могу тебе кое-что сказать я. Пойдем, пройдемся немного.

Выходим на улицу. Солнце стоит высоко в небе, Москва утопает в зелени, цветут тополя. Карати рассказывает о подробностях ареста. Бранкалеоне находится в тюрьме усиленного режима. У него русский защитник, скоро приедет отец с итальянским адвокатом. Обвинение весьма серьезное. Есть надежда добиться того, что через пару месяцев его временно выпустят на свободу. Не раньше. Многое зависит от того, как будет развиваться политическая обстановка в Советском Союзе. Захотят или нет раздуть это дело, чтобы оно послужило уроком для других. В случае неблагоприятного исхода ему грозит попасть в исправительно-трудовой лагерь самое меньшее на шесть-семь лет.

— Что-нибудь известно о первых допросах?

— Нет, это следственная тайна.

— Могу я увидеть его, поговорить?

— В настоящий момент это исключено. Видеть его разрешается только русскому адвокату. Чуть позже позволят свидания, но только с родственниками. Если хочешь, я постараюсь передать Бранкалеоне от тебя привет или что-то, что хочешь ему сообщить.

— Я подумаю. Благодарю тебя. Но в отношении этого врача, окулиста… меня интересует другое…

— Что же именно?

— Мне хотелось бы получить одну конфиденциальную информацию… Конечно, если только ты можешь мне ее дать… Мне говорили, что он был человеком наших спецслужб тут, в посольстве…

— Он? Да ты что — с ума сошел?! — и Карати подходит ко мне вплотную и шепотом говорит: — Нет, человек спецслужб здесь — это я…

Лжет? Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Все, кто знал или мог знать, исчезли — вот что имеет значение. Наташа. Жильцы ее дома. Катя. Лилипутка из цирка. Теперь еще и врач посольства. Все, кто хоть как-то мог бы подтвердить историю, в которой я оказался участником. Я остался один.

Провожу еще одну ночь без сна, наполненную бессвязными мыслями, самыми дикими предположениями, кошмарными видениями. Стараюсь не поддаваться отчаянию, ибо это было бы равносильно признанию — я никогда больше не увижу Наташу. Встаю очень рано. В редакции Николай занят приготовлением завтрака — жарит яичницу. Шофер на дворе возится с машиной — меняет свечи. А где Ориетта? Нашей секретарши нет на месте. Что с ней? Неизвестно.

Ориетта обещала помочь мне. Хватаюсь за этот последний шанс. Звоню ей. Отвечает еле слышный голосок, словно за тысячу километров.

— Я плохо себя чувствую, совсем плохо.

— Что с тобой, что случилось?

— У меня жар. Заболела. Не смогу прийти на работу.

Говорю, чтобы насчет этого не беспокоилась.

— Выйдешь на работу, когда захочешь, только когда по-настоящему поправишься. Отдохни несколько дней.

— Вот-вот, я хотела бы пораньше уйти в отпуск, один знакомый обещал мне устроить комнату в санатории в Ялте, — отвечает она.

Она тоже от чего-то спасается бегством? Или это мне везде мерещатся заговоры и опасности?

Николай напоминает мне, что сегодня в Верховном Совете решающая схватка, придут все важные шишки как правых, так и левых, говорят, что уже два дня, как в Политбюро идет тайное совещание, заседают даже по ночам. «Это может быть решающий момент для перестройки, — говорит он, — или, наконец, пойдут вперед по этому пути или вернутся назад и тогда — прощай демократия!» Предлагает мне часть яичницы, но я отказываюсь. Однако в парламент придется обязательно пойти, газета ждет от меня длинную статью.

Вхожу в Кремль, как автомат. У Мавзолея Ленина — смена караула, как всегда происходящая каждый час, минута в минуту, торжественная и воинственная. Интересно, в подземелья доносится этот стук сапог по асфальту? Вот, одно доказательство у меня еще осталось: подземный ход. Я мог бы повторить свое зимнее приключение: спуститься вниз по откосу в саду, войти в Тайницкую башню, пройти по подземной галерее до Наташиной квартиры… Вдруг она еще там? Может быть, ее похитил Президент, чтобы держать там и ни с кем не делить?

При входе в здание Верховного Совета предъявляю свои документы. Сижу полчаса в ложе иностранной прессы. Президент присутствует в зале. Выступающие, как уже несколько месяцев, твердят о политических и экономических реформах, не приходя ни к каким решениям.

Испытываю непреодолимое желание закурить. Обычно курительная комната в Верховном Совете похожа на газовую камеру, но сегодня она пуста, наверно, дискуссия в зале действительно очень важная, только меня она все равно ничуть не интересует. Прочитаю о ней в сводках новостей агентств печати, для этого они и существуют. Курю, пытаюсь сосредоточиться, выстроить в один ряд все произошедшее.

В курительную входит маленький человечек. Направляется в мою сторону медленным шагом, на расстоянии нескольких метров следом за ним идет здоровенный парень. У человечка под мышкой кожаная папка. Он незаметно оглядывается вокруг. Не верю своим глазам, но это именно он — глава КГБ со своим телохранителем. Вот он стоит в нескольких шагах от меня, молча, неподвижно, без всякого выражения на лице, похожий на какую-то рыбу. Он маленького роста, лысый, одет в черное, в маленьких очках в толстой оправе на носу, стекла которых скрывают выцветшие голубые глазки. Бросив на меня взгляд, он чуть заметно улыбается.

— Вы согласились бы ответить на несколько вопросов? — спрашиваю я неуверенным голосом.

— Пожалуйста.

Вытаскиваю из кармана блокнот. Задаю первый вопрос об общей ситуации в стране. Потом следующий — такой же избитый. Записывая в блокнот его ответы, думаю, как бы ввернуть какой-нибудь вопрос, касающийся Наташи. Глава КГБ всегда недосягаем для журналистов, на этот раз такое впечатление, что он сам ищет репортеров. Почему?

Он поворачивается ко мне боком, словно собирается уйти и закончить наш разговор.

Это для меня последняя возможность. Но я никак не могу сообразить, с чего начать.

— Правда ли, — говорю я, — что КГБ ставит микрофоны в квартиры и офисы иностранных журналистов? Правда ли, что вы за нами следите и вам известен каждый наш шаг?

— Наши возможности куда более ограничены, чем думаете вы на Западе. Мы не в состоянии записывать на пленку и слушать все то, что вы говорите. К сожалению. Но если кто-то из вас нарушает закон, будьте уверены, что это не укроется от КГБ. Мой ответ достаточно ясен?

— Да, но в этой связи я хотел спросить…

Он не дожидается, пока я закончу свой вопрос. Поворачивается спиной и покидает курительную. Пытаюсь пойти вслед за ним, но телохранитель меня решительно останавливает.

— Интервью окончено!

— Но я… прошу вас… я должен…

— У Председателя КГБ есть более важные дела, которыми он должен заниматься. Несомненно более важные, чем ответы на ваши вопросы.

9. Июнь

Начальству моей газеты интервью с главой КГБ понравилось. Его напечатали на первой полосе. Но я чувствую себя неудачником. То, что я пишу, кажется мне фальшивым, лицемерным, мистифицирующим читателей. Я держу наготове подходящий зачин для репортажа, такой, как нужен:

От нашего корреспондента.

МОСКВА — Это история тайной любви, превратившейся в политический шантаж, способный повлиять на судьбы перестройки и будущее Советского Союза. У Президента СССР была любовница. Глава КГБ обнаружил это и начал его шантажировать. Сейчас женщина исчезла. Она была убита или похищена. Главой КГБ или Президентом СССР. В нашем распоряжении имеются доказательства этого заговора…

Вот это была бы сенсация! Она облетела бы весь мир. Это сообщение воспроизвели бы все агентства печати, все выпуски телевизионных новостей. Но доказательств, подтверждающих то, о чем я написал бы в статье, в действительности у меня нет. Есть лишь мои фантастические домыслы. А Наташа? Но Наташи-то нет, исчезла без следа. Словно ее и вовсе не существовало, как и всех других — Кати, известной как Мисс КГБ, лилипутки-клоунессы из московского цирка, врача итальянского посольства, дававшего мне советы по поручению спецслужб…

Воскресное утро. Отправляюсь на Красную площадь, вокруг царит тишина, летом столица пустеет, москвичи стараются воспользоваться этим коротким временем года, когда природа им не враждебна, и отправляются тысячами в леса, на озера, на реки, едут сажать помидоры и картошку у себя на даче или любом клочке земли, который удается вырвать у государства. Также и мой дом шафранового цвета опустел, журналисты поехали загорать кто куда. Доносится лишь постукивание телетайпов — агентства передают одну новость за другой со всего мира двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. Они никогда не останавливаются. Странно. Поток известий не прерывается ни на секунду. Тик, тик, тик… я обалдеваю, слушая это постукивание телетайпов, оно словно стук сердца. Я тоже не остановлюсь. Также и мое сообщение найдет себе место в сводках агентств печати: надо только дождаться подходящего момента.

Министр иностранных дел Италии объявил о своем предстоящем официальном визите в Москву. В таких случаях группу иностранных и советских журналистов допускают в кабинет Президента в Кремле, чтобы присутствовать на церемонии начала встречи. Аудиенция совсем короткая, всего пара минут: она нужна главным образом фотографам и репортерам с видеокамерами, чтобы заснять встречу. Все подчиняются существующему правилу соблюдать тишину, представителям печати не разрешается задавать вопросы.

Коллеги мне рассказывали об этих блицпосещениях самого главного кабинета советской власти. Но сам я там никогда не был. Итальянские министры передвигаются в сопровождении многочисленной свиты журналистов, следующих за ними из Рима в их поездках по свету. Однако на этот раз наш главный редактор решил не посылать спецкорра: визит будет освещать корреспондент газеты в Москве. Это его дело. «Здесь решаются судьбы перестройки», — сказал наш главный. Таким образом в Кремль пойду я. И окажусь перед Президентом. Я мог бы крикнуть: «Зачем вы арестовали свою любовницу?!» Или же: «Вам известно, что ваша любовница исчезла?!» Времени мне хватит только для этой провокации. Но крикнуть я успею, этого будет достаточно. Разразится скандал. Это ничего, нашей газете не привыкать к стычкам. Будем надеяться, что это поможет спасти Наташу.

Семь тридцать утра. Паркуюсь позади храма Василия Блаженного. Перехожу по Красной площади ко входу Спасской башни, показываю удостоверение военному дежурному, вхожу в Кремль. Еле бреду: у меня дрожат ноги. Встречаю коллег — корреспондентов других газет, нас десятка полтора. Идем в сопровождении чиновника советского Министерства иностранных дел. Солдат у подъезда тщательно проверяет документы, звонит по телефону из своей будки внутрь здания, где находится кабинет Президента. В вестибюле член личной охраны Президента, в штатском, вновь проверяет документы и просит пройти через металл-детектор.

Садимся в лифт, потом поднимаемся два пролета по лестнице пешком. Перед нами нескончаемо длинный коридор с дверями трехметровой высоты. На каждой сверкающая, точно золотая, табличка с фамилией советника Президента. Постепенно имена на табличках становятся все важнее и значительнее: с каждым шагом мы все ближе подходим к вершинам власти. Вот перед нами двустворчатая дверь. Мы у цели: наверно, здесь его кабинет. Однако имя на табличке другое: Владимир Ильич Ленин. Это кабинет, в котором работал в Кремле отец Революции, в нем все сохраняется так, как было, когда он его покинул в последний раз.

Слышатся голоса, шаги, слова команды: приближается итальянский министр с делегацией. Восемь часов без двух минут. Ровно в восемь должны впустить нас.

Входим в приемную, уставленную книжными шкафами, диванами, кадками с декоративными растениями. За стойкой с множеством телефонов стоит секретарша. Открывается обитая черной кожей дверь.

За прямоугольным столом сидят Президент, его личный секретарь и переводчик. Они сидят спиной к окну, лицом к нам, журналистам. По другую сторону стола — итальянский министр иностранных дел, наш посол в Москве и их переводчик. По бокам стола стоят двое телохранителей. Третий прислонился к стене.

Президент что-то говорит нашему министру, на губах играет его обычная жизнерадостная улыбка, выглядит он отдохнувшим и держится непринужденно. Перед ним на столе чашка чая, блокнот, карандаш. Мне кажется, что все происходит в замедленном темпе, как бывает в кино: вижу, как Президент берет пальцами кусочек сахара, макает его в чай, половинку откусывает, с удовольствием сосет, слушая, что отвечает ему наш министр. Я нахожу такую его привычку смешной и странной, особенно перед лицом официальной делегации, это чисто деревенская привычка. Но он держится совершенно естественно, не чувствуя никакого стеснения. Они беседуют о Папе Римском, мои коллеги делают заметки, я тоже машинальным движением вынимаю записную книжку, вокруг громко стрекочат телекамеры. Стены украшают портреты Ленина и Маркса, уголком глаза вижу в глубине комнаты письменный стол с пятью белыми телефонами, а позади красный флаг Советского Союза с серпом и молотом.

Смотрю и думаю: так вот, значит, здесь, отсюда управляют Советским Союзом, здесь вырабатывают политическую линию, здесь происходят «встречи в верхах», повороты партии, здесь решаются все, даже самые мелкие, вопросы, это здесь он думал о Наташе, ощущал, насколько ему ее не хватает и вставал из-за письменного стола, спускался в подземные галереи и шел в ее тайное жилище в Китай-городе.

И неожиданно мне начинает казаться, что Президент смотрит на меня, переводит взгляд с меня на министра, потом снова на меня, он меня узнал, так же, как узнал в буфете Верховного Совета, когда сказал: «Я все вижу, но не все могу». Он знал, что сегодня именно я приду в его кабинет вместе с итальянским министром, что я могу поставить его в затруднительное положение каким-нибудь вопросом насчет Наташи. Наверно, агентам уже приказано наброситься на меня, но мне рот не заткнуть. Я не буду молчать, вот сейчас встану и скажу.

Чувствую, как кто-то решительно берет меня за руку. Трое агентов выталкивают нас из комнаты. Наше время, говорит чиновник из Министерства иностранных дел, истекло. В одну секунду мы оказываемся в коридоре. Аудиенция закончена. А я так ничего и не сделал. Мне хотелось бы свалить за это вину на телохранителей, на коллег, на мировую несправедливость, но виноват-то только я сам. Я готов во весь голос обвинять себя, громко бичевать, но с губ моих не срывается ни звука. Президент смотрел на меня, я уверен в этом, и его взгляд меня словно парализовал. Ему было интересно рассмотреть человека, который занимался любовью с его любимой женщиной. А что если… Что если он хотел подать мне этими своими взглядами какой-то знак? Что-то сказать? Может, они означали угрозу? Или обещание? Или просьбу? Но теперь я все равно упустил и эту возможность. Провалил дело во второй раз, как раньше с главой КГБ.

В редакции меня ждет сюрприз: сообщение ТАСС о предстоящей пресс-конференции Президента. Мотивы встречи с журналистами не указаны. Агентство лишь сообщает, что советский руководитель будет говорить о политическом положении и сделает важные заявления относительно дальнейшего хода перестройки.

Президент СССР и Генеральный Секретарь Коммунистической партии редко дает интервью. Однако вот уже несколько лет, как он встречается с журналистами на периодически устраиваемых пресс-конференциях. Регулярные встречи, которые прервались только после поворота вправо, когда он, очевидно, стал бояться щекотливых вопросов, могущих поставить его в затруднительное положение. За время пребывания в Москве мне тоже уже довелось присутствовать на нескольких пресс-конференциях. Они проводятся в Пресс-центре Министерства иностранных дел, построенном к Олимпиаде 1980 года. В зале триста креслиц, оснащенных наушниками для синхронного перевода на четыре языка. Пресс-конференции Президента передают в прямой эфир по первому каналу государственного телевидения на всю территорию Советского Союза и по частной американской сети КНН на весь остальной мир. Лучшего момента бросить ему вызов не найти. За две минуты в его кабинете мне все равно вряд ли удалось бы многого добиться своей провокацией. На этот раз я могу расспросить его о Наташе в прямой телепередаче на весь мир.

Единственная проблема — получить право задать вопрос. Пресс-конференция длится час, но Президент отвечает лишь на несколько вопросов. Ты у него спросишь про какой-нибудь пустяк, а он тебе начинает с Большого Взрыва и сотворения Вселенной, чтобы потом не спеша добраться до наших дней. Он до ужаса многословен. По счастью, у меня есть некоторое преимущество перед другими. Его помощник по печати, который распределяет вопросы на пресс-конференциях, хорошо знает нашу газету. Однажды мы его пригласили в Италию на какой-то конгресс или конференцию. Сразу же по возвращении в Москву он пригласил меня на обед в ресторан. Я всегда посылал ему поздравления по случаю главных советских праздников, а на Рождество, главный праздник для нас, итальянцев, и других западных стран, я осмелился отправить ему «панеттоне»[4] и ящик итальянского вина, и этот дар, надо сказать, был принят с большим удовольствием. Так что когда мы с ним случайно сталкиваемся в Верховном Совете или на церемониях в Кремле, он всегда со мной сердечно здоровается. Известно ли ему о моей истории с Наташей? Известно ли ему вообще о ее существовании? Если он что-то знает, то наверняка не даст мне слова.

Я сижу в центре зала, во втором ряду. Я записал в блокноте по-русски свой вопрос. «Господин Президент, — скажу я, — несколько месяцев тому назад я познакомился с одной женщиной. Сейчас эта женщина исчезла. Вы знаете, о ком я говорю. Думаю, ее похитили, а, может быть, даже убили. Не можете ли вы сообщить мне что-нибудь по этому поводу?» Хочу посмотреть, как он выкрутится. Хочу посмотреть, какое у него будет при этом лицо.

Пресс-конференция открывается вступительным словом Президента. И длится оно почти двадцать минут. Однако впервые он вовсе не многословен.

«Уважаемые дамы и господа, представители печати, друзья, товарищи! Политическая борьба за дальнейшее развитие демократии, носившая в последние месяцы столь острый характер, позволила нам сегодня предпринять ряд решающих важных шагов в этом направлении», — начинает Президент. Напыщенным тоном торжественных церемоний он объявляет о целой серии сенсационных решений. Новая команда экономических советников разрабатывает план превращения социалистической экономики в экономику рыночную. На ближайшем Пленуме Центрального Комитета Партии будет представлен проект радикального преобразования КПСС — она превратится в современную «социал-демократическую» партию, а также сменит свое официальное название: она не будет больше называться «коммунистической». Москва и Вашингтон решили устроить новую встречу в верхах — «саммит» будет посвящен вопросу сокращения вооружений. И Президент получил от семи самых богатых в мире капиталистических стран приглашение впервые участвовать в их ежегодной встрече.

Двадцать минут даже, пожалуй, мало, чтобы объявить о стольких новостях. Как я ни сосредоточил все внимание на вопросе, который намерен задать, все же лихорадочно делаю заметки и в то время, как пишу, пытаюсь осознать, что означает все услышанное. Понимаю, что нечто очень важное, но то ли у меня недостаточно быстро вертятся в голове шарики, то ли не хватает аналитических способностей, чтобы обобщить, резюмировать его заявления, составить себе четкое единое представление. Эту задачу берет на себя югославский корреспондент, задающий вопрос, который завтра все присутствующие здесь журналисты используют в своих статьях в качестве подзаголовка или «зачина»:

— Президент, — спрашивает он, — это означает, что поворот вправо окончен?

Вопрос задан по-русски, и Президент прекрасно его понял. Однако не торопится отвечать. Не скрывая своего удовлетворения, озирается вокруг. И начинает издалека.

— Помните, — спрашивает он, — какой у меня был лозунг в начале перестройки? Я говорил: попытайтесь понять нас. Мы хотим быть понятыми. И все же не всегда было легко достигнуть этого — быть понятыми на Западе, политиками и журналистами. Чтобы они поняли наши трудности, мотивы нашей стратегии. Поняли, что иногда шаг назад необходим и более полезен, чем шаг вперед, для того, чтобы, усилившись, потом продолжать путь всем вместе. Я никогда не сомневался в том, что перестройка может пойти и пойдет вперед. Но необходимо запастись терпением. Необходимо, чтобы сама жизнь учила нас, как и когда делать очередной шаг. Конечно, иногда понять нас сложно. Есть многое, чего вы не знаете и о чем я предпочитаю вам не рассказывать. Но я все равно убежден, что внимательный наблюдатель может понять, почему происходит замедление, остановка или быстрое продвижение наших реформ. Повторю. Вы должны нас понять. Это все, о чем я вас прошу.

Как обычно, он ответил на вопрос не прямо, а намеками, посылая сигналы, нуждающиеся в истолковании. Он не сказал: да, поворот вправо закончен, ибо я никогда не допускал, чтобы произошел поворот вправо. Но дает понять, что такой поворот действительно произошел, что теперь с ним покончено, но он может вновь не раз повторяться; однако это не помешает Советскому Союзу идти по пути реформ, который остается главным магистральным путем, пока в один прекрасный день не будет достигнута конечная цель. Хотя, сказать по правде, конечная цель продолжает все больше и больше отдаляться, словно мираж.

Теперь и я поднял руку. Но как-то не слишком уверенно. Я не вскакиваю, не машу рукой, чтобы привлечь внимание помощника Президента по печати. Дело в том, что в душе я не ощущаю достаточной решительности. Спрашиваю себя, не следует ли как-то изменить мой вопрос в связи с только что сказанным Президентом. Может быть, надо было бы грубо и резко бросить ему в лицо: «Поворот вправо кончился благодаря исчезновению Наташи? Не так ли? Вы избавились от шантажа? Вы велели ее убить? Или где-то прячете?»

Президент продолжает отвечать на вопросы моих коллег: Когда вы говорили в последний раз с Белым Домом? Есть ли у вас новые предложения по сокращению ядерного оружия? Ожидаете ли вы получения помощи в миллиарды долларов от семи ведущих стран Запада?

Но я уже не слушаю, меня отвлекает другое. Как сказал Президент, отвечая на первый вопрос: «Вы должны нас понять». Или же: «Ты должен понять меня»?

Прежде всего ты, итальянский журналист, должен понять меня…

В моих записях в блокноте все смешалось в одну кучу: вопросы журналистов, ответы Президента, мучащие меня сомнения, его голос, звучащий в моих ушах так, словно он обращается ко мне, ко мне одному… Я еще продолжаю писать, склонившись над блокнотом, когда в зале наступает тишина. Всякий раз, когда Президент заканчивал очередной ответ, я машинально тянул вверх левую руку. При этом я не поднимал головы от блокнота, не отрывался от своих записей, от своих сомнений. Но левая рука, как у робота, поднималась и опускалась в нужный момент. И вот теперь, подняв глаза, вижу направленный на меня указательный палец помощника Президента по печати. «Последний вопрос. Последний вопрос можете задать вы», — говорит он. Кто-то мне шепчет: «Ну, давай же, спрашивай, ты что — заснул?» Я встаю. Беру в руки микрофон.

— Господин Президент…

Листаю блокнот, пытаясь найти страничку с приготовленным мною вопросом. Роняю его на пол, блокнот скользит и исчезает под креслом впереди меня. Пытаюсь вспомнить, что я хотел сказать.

— Ну, наконец-то и один из журналистов очутился в моем положении, когда я оказываюсь не готовым отвечать на ваши коварные вопросы, — шутит Президент.

Общий смех в зале. Коллеги начинают бросать на меня любопытные взгляды. Беру себя в руки. Я должен превозмочь себя. Должен суметь это сделать. Должен спросить его…

— Господин Президент, — вновь начинаю я, отчаянно пытаясь найти для своего вопроса подходящую формулировку, способную спасти Наташу. — Так вот о чем мне хотелось бы спросить вас, господин Президент, — о любви. Что для вас представляет собой любовь?

Глава Советского Союза пристально глядит мне прямо в глаза. В зале все затаили дыхание. Лицо его принимает серьезное выражение, несколько секунд он молчит. Потом губы его приоткрываются в улыбке.

— Любовь это самое важное в жизни, — говорит он, — для каждого мужчины и каждой женщины. Мне повезло найти любовь много лет назад и сохранить ее в своем сердце навсегда.

И он смотрит на жену, сидящую в первом ряду в центре зала между двумя телохранителями. Поднимается помощник по печати: «Уважаемые господа журналисты, на этом заканчивается наша пресс-конференция. Благодарю всех, до свидания и успешной работы!»

Президент встает. Мы все, триста журналистов, тоже поднимаемся со своих мест, начинаем толкотню у невысокого возвышения президиума. Как обычно, выпаливаем одновременно полсотни вопросов, которые не успели задать Президенту и которые остались без ответа. Он пытается ответить на один, на другой, в то время как телохранители мягко подталкивают его к двери. Кто-то из журналистов просит дать ему автограф, кто-то хочет лишь приблизиться к нему, до него дотронуться. Один коллега чуть ли не набрасывается на него с объятиями. Сильный толчок охраны отбрасывает его назад, в толпу репортеров, фотографов, телеоператоров, которые испуганно расступаются. Я оказываюсь в первом ряду, в одном шаге от Президента. Он видит меня. «Прекрасный вопрос», — говорит он и протягивает мне руку. Я ее пожимаю. Это длится всего одно мгновенье, он уже исчез, его нет в зале.

Коллеги смеются надо мной, засыпая вопросами: «Ты что, хочешь взять нас на пушку? Может, открыл, что у него есть любовница?» Но мне не до шуток, и я даже не пытаюсь отвечать. Даю увлечь себя людскому потоку и вместе с коллегами выхожу из зала. Еду на работу. Вскоре раздается телефонный звонок из Рима заведующего иностранным отделом моей газеты. «Я тебя видел по телевизору в передаче КНН, что тебе взбрело в голову задать такой вопрос? Однако мы вынесем его в подзаголовок», — сообщает он. Если бы он только знал…

Говоря о том, что он нашел свою любовь много лет назад, Президент глядел на жену. Но прямо о ней не сказал, не назвал ее имени. Так значит, любовь, которую он никогда не забудет, это Наташа? Может, это еще один зашифрованный ответ? Чтобы сообщить именно мне, мне одному, что их любовь продолжается и что Наташа вне опасности?

Или же, чтобы признаться мне, что он пожертвовал ею ради перестройки, уничтожив повод для шантажа?

Или что он ее тоже потерял и даже ему неизвестно, где она, и он в таком же отчаянии, как и я?

Но в моей корреспонденции о пресс-конференции нет места для выражения всех этих сомнений. Сажусь за компьютер, пишу, стараясь как можно скорее закончить. Все больше злюсь на себя также и за это: у всех журналистов общий профессиональный порок или прямо какой-то сдвиг, у тебя может рожать жена, быть болен ребенок, болеть зубы, но ты все равно пишешь, абстрагируясь, продолжаешь работать как ни в чем не бывало.

А если ты обратишь внимание на какое-нибудь отвлекающее обстоятельство и хоть на минуту приостановишься, всегда в редакции найдется кто-нибудь из коллег, кто начнет ворчать: «Конечно, у него случилась беда, но в мое время журналист стискивал зубы и продолжал работать, а нынешние — это просто поколение жалких слабаков…»

Когда Наташа исчезла, я подумывал о том, чтобы ворваться в Кремль на скорости сто восемьдесят в час, проехав в машине в ворота под Спасской башней. Хотел выкинуть что-нибудь такое, что наделало бы шума. Потом начал размышлять. Проанализировал разные сценарии. Рассмотрел доказательства, которые имел, и те, которых у меня не было. Продумал план бросить открытый вызов Президенту. Я жил словно в каком-то трансе.

Но я все же жил. И вот сейчас сижу здесь, у себя дома, перед тетрадкой с воспоминаниями о Наташе и ее признаниями. И испытываю к себе отвращение. Я противен себе потому, что ощущаю чуть заметное чувство облегчения. Нечто, чего не испытывал уже много месяцев. Словно я примирился сам с собой. Словно совершил какой-то красивый поступок, поступок, которого требовала от меня История, История с большой буквы. Почему?

Поздно вечером по телевидению вновь показывают пресс-конференцию: еще один признак того, что это было важное событие. Вновь любуюсь на себя, сидящего во втором ряду. Но главное внимание сосредоточиваю на Президенте. И мне кажется, что я постигаю одну вещь: своим успехом он во многом обязан также и своей физиономии. Сердечной, открытой, доброжелательной физиономии. У него черты лица не типичные для русского. Такое лицо могло бы быть и у грека, турка, испанца, уроженца Юга Франции. Или у итальянца. Убираю звук, внимательно всматриваюсь в немое изображение этого лица на телеэкране. Лицо живет, губы шевелятся, но из них не вырывается ни звука. И чем дольше я гляжу на эту физиономию, тем более знакомой она мне кажется. Кого-то отдаленно напоминает. Словно всплывает из самых далеких глубин памяти. Этот лысый череп, полные щеки, разрез глаз… Да, Президент СССР определенно похож на кого-то, кого я уже где-то видел еще задолго до того, как приехал в Москву, задолго до того, как стал узнавать его лицо на фотографиях в газетах и на экране телевизора… Он напоминает… напоминает кого-то своего, да, да, кого-то из родственников. Одного из моих родственников. Если его хорошенько рассмотреть, то он, Президент, пожалуй, смахивает именно… на моего дядю. Ну да, конечно! Моего дядюшку, сельского врача. Он тоже из крестьянской семьи, как и Президент. Держится всегда солидно, с достоинством, но любезен, как и Президент. Они одного возраста. Чтят одинаковые моральные ценности. От таких людей, как они, никогда не ждешь предательства, запрещенных ударов, их не заподозришь в коррупции. У них одинаковая улыбка. Та же любовь к мудреным, непонятным словам, но и отсутствие желания скрыть свое простонародное происхождение, проявляющееся в неправильных ударениях, в акценте, но также и в способности легко говорить с народом, с простыми людьми. Понятное дело, я не хочу этим вовсе сказать, что мой дядюшка мог бы править Советским Союзом, к тому же он всегда недолюбливал коммунистов. Но Президент СССР прекрасно мог бы быть сельским врачом в какой-нибудь деревне в равнинной Италии, откуда родом мои предки. Он за милую душу мог бы занять место моего дядюшки. И это, возможно, даже пошло бы ему, Президенту, на пользу. Ему наверняка понравилось бы у нас. Потому что и равнины, на которых родились и я, и он, схожи между собой — с тополями, речными плотинами, с простирающимися до самого горизонта полями пшеницы.

Его голос, внутренний голос, который только один я услышал на пресс-конференции, заставил меня изменить свой вопрос. Но почему? Чтобы помочь перестройке? Чтобы помочь ему победить? Потому что я вновь стал сомневаться в том, в чем был уверен? Или же просто потому, что почувствовал, что питаю к нему симпатию? Люблю, как одного из своих дядюшек. Словно близкого родственника, кого-то из нашей семьи… Вот именно: не мог же я осрамить, ославить одного из своих. Это и было причиной моего поступка?

На Москву обрушилась буря белого пуха: цветут тополя. В это время каждый год с деревьев облетает пух. Белые пушинки, словно хлопья снега, устилают все вокруг будто ковром, проникают везде, залетают в квартиры из открытых окон, — а окна распахнуты из-за наконец-то наступившей жары, — они попадают в глаза, уши, залепляют рот. Красная площадь вновь под белоснежным покровом. Как зимой. Как во время первого в году снегопада, когда я прочел объявление Наташи в газете. Пушинки падают, вновь взвеваются ввысь, кружатся, вздымаются все выше, влекомые ветром… Как снежинки. Как в тот раз, когда снег падал на землю и взлетал высоко в небо, а мы с Наташей у нее дома занимались любовью… Но это летний снег. И Наташи нет больше со мной…

Я чувствую потребность исповедаться. Мне необходимо получить отпущение грехов или, по крайней мере, прощение за свой провал, свою несостоятельность. Но простить меня могла бы, наверно, только мать. Вспоминаю об Ольге Васильевне. Теперь она может заменить мне мать. Спрошу вновь советов у ее карт и гороскопов, у ее мудрости и доброты. Мне необходим приговор. Не могу же я сам отпустить себе совершенный мною грех.

Ольга, как всегда, угощает меня чаем с печеньем. Она кутается в теплую шаль, словно на дворе еще зима, хотя на Москву обрушилась африканская жара. Но она говорит, что все время мерзнет. Предупреждаю ее, что разговор у нас будет долгий. Она отвечает, что мы можем беседовать хоть всю ночь напролет: если бы она могла, то и вовсе никогда не ложилась бы спать, в ее возрасте появляется страх больше не проснуться.

Я не спеша рассказываю ей все с самого начала, с того дня, когда прочел объявление в газете. Рассказываю все, что знаю сам об этой истории, все, что мне удалось в ней понять.

— Хорошо, дорогой мой, — говорит она, когда я замолкаю. — И что же ты хочешь от меня?

— Хочу знать, правильно ли сделал, что промолчал. Или же мне следовало возмутиться, поднять шум. Еще не поздно это сделать. Хочу услышать от тебя, правильно ли, хорошо ли, что я испытываю облегчение или же я должен презирать себя за это? Хочу знать, где Наташа. Кто она такая. Что мне теперь предпринять…

Она тасует колоду, вытягивает из нее по одной карте, раскладывает их на столе, зажигает свечу, от которой исходит горький запах, словно от еловой коры. Она просит еще раз описать ей Наташу.

— Это зрелая женщина, хотя и может казаться куда моложе своих лет. Ей сорок три года, но иногда выглядит двадцатилетней. Она очень женственная, очень мягкая, нежная. Иной раз производит впечатление хрупкой и беззащитной. А иной раз — вовсе нет. Ее самообладание перед лицом всего, что на нее обрушилось, меня просто поражало.

Ольга просит описать квартиру Наташи. Пробую рассказать подробно, квартира представляла точный ее портрет: простая, но в то же время изощренно-утонченная. Ольга спрашивает, было ли у нее дома что-то необычное, что привлекло мое внимание в первый же раз, когда я туда пришел. Говорю, что в квартире было полно деревянных матрешек. И еще странный музыкальный инструмент, что-то старинное, антикварное. Не помню, как он называется… Во всяком случае, нечто редкое и ценное. Похожий на маленькую гитару. Или на балалайку. Какой-то смешной формы. Теперь вспоминаю, что это единственная вещь, которую мне подарила Наташа.

— Этот инструмент, может быть, назывался гусли?

— Да, возможно. По-моему, именно гусли. Она подарила мне их вскоре после того, как мы познакомились. Когда началась наша любовь. Наташа рассказала, что на Руси в древности на гуслях играли бродячие певцы-сказители, черпавшие в них волшебную силу для своих сказаний. Обладая этим инструментом, пояснила Наташа, я смогу рассказать людям ее историю. Но я поведал ее только тебе, Ольга, и никому больше… Может быть, чудесная сила гуслей развеялась, потому что я не захотел ею воспользоваться…

Ольга задумчиво качает головой. Потом говорит:

— С самых древних времен у нас в стране существовала легенда о сказочном существе — наполовину благодетельном, наполовину зловредном. Эта колдунья или ведьма могла быть красивой и уродливой, молодой и старой — такой, какой хотела казаться. Принимала вид матери — и поэтому ее чтили как прародительницу всех людей. Но она была матерью-людоедкой, которая пожирала всех, кто попадал ей в руки. Крестьяне сравнивали ее со степью, которая добрая мать, но в то же время и разрушительница, одной рукой тебя кормит, другой убивает. В общем, она была вроде вампира: для каждого мужчины обладать ею было высшим счастьем и самым страшным наказанием. Ее звали Баба-яга. В старину всех замужних женщин называли бабами. Яга на древнем санскрите означает божий гнев и змея, а на старославянском — есть, пожирать, в польском языке это слово превратилось в «jezda», что значит «кошмар»…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Наташа была Бабой-ягой? Не собираешься ли убедить, что она была ведьмой, демоном?

— Послушай, мой мальчик. Когда ты попросил Наташу дать тебе доказательство того, что ее любовный роман с Президентом — правда, она послала тебя в подземелья Кремля. Кремль — это крепость, замок. Сооружение, в которое в мифологии, в сказках невозможно проникнуть, которое таит в себе угрозу, но где часто томится в заключении обольстительная красавица, которую нужно спасти. За стенами каждого замка скрыт предмет мужского вожделения. И в крепости-замке Кремле ты нашел убежище от одолевавших тебя сомнений, сомнений в отношении Наташи, правдивости ее признаний, твоей любви к ней. Но не забывай, что роковая женщина, заточенная в замке, всегда в то же время — волшебница-обольстительница…

— Ольга Васильевна, это сказки, чтобы пугать маленьких детей!

— Нет. Как ты попал в подземную галерею? Играя партию в шахматы, в которой белый король добровольно сдается ферзю — черной королеве. Белый король сознательно делает выбор получить мат в возможно короткое время. Он чувствует, что, только поддавшись безумию, сможет получить свою королеву. Жизнь, мой молодой друг, это те же шахматы, разве ты этого не знал? И ты будешь продолжать двигаться по шахматной доске, как обезумевший король, до тех пор, пока не избавишься от этих колдовских чар или, как у нас говорят, не снимешь сглаз.

— Да я даже не умею играть в шахматы! Что ты плетешь!

— Если ты мне не веришь, то есть другие признаки. У твоей Наташи в доме было полно матрешек. Матрешка на первый взгляд — игрушка, куколка. Но она вместе с тем и загадка, тайна: ты открываешь ее и не знаешь, что найдешь внутри. Это символ плодородия, представляющий Мать и, в частности, Матушку-Россию. Также и Баба-яга, как я только что тебе говорила, принимает вид матери. В загадочной улыбке матрешки таятся колдовские чары Бабы-яги — этой главной ведьмы. Что, тебе мало всего этого? Так вот, знай еще, что Баба-яга использовала специальное средство, чтобы влюблять в себя свои будущие жертвы. Это музыкальный инструмент. Он называется гусли, то, что ты зовешь маленькой гитарой. Тот, что достался Наташе от ее предков и который она у себя хранила, а потом подарила тебе. Наташа никогда тебе не говорила, кто был самым знаменитым гусляром в России?

— Нет, не говорила, да какое это имеет значение!

— Это был сказитель, легендарный колдун, которого звали Боян. О нем все знают. Этому учат в школе. И я рассказывала о нем своим ученикам. Перебирая струны гуслей, Боян ведет рассказ, с которого начинается великая эпическая поэма русского средневековья — «Слово о полку Игореве». И ты знаешь, что это за поэма?

— Откуда мне знать! Расскажи.

— Эта поэма полна метафор, аллитераций, метаморфоз, населена образами, которые кажутся то нежными и светлыми, то страшными и мрачными. Это поэма колдовства, шаманства. Князь Игорь предстает то волком, то белой утицей. Сказитель «Боян же вещий, если хотел кому песнь воспеть, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками».

— Ну и что? Какого черта все это означает?

— Все и ничего! Однако объясняет, откуда у тебя это чувство облегчения, теперь, когда Наташа куда-то исчезла, теперь, когда поворот вправо кончился, теперь, когда ты не ославил Президента перед всем миром и возвращаешься к прежнему своему существованию. Ты освободился от заклятия, от порчи, от сглаза. Теперь над тобой не висит этот кошмар. Живи и отнесись ко всему случившемуся именно как к страшному сну. Тебе кажется, что Президент, когда говорит, посылает тебе зашифрованные послания? Тебе кажется, что он смотрит на тебя и словно хочет что-то сказать глазами? Тебе кажется, что ты слышишь какой-то еле уловимый внутренний голос? Тебе кажется, что он похож на твоего дядю? Ну, значит, все оно так и есть!

— Да нет, я не понимаю, я не…

— Вовсе и не нужно всегда все понимать. Доверься иррациональному. Один наш поэт сказал: «Умом Россию не понять…» Поступай так же и ты. Отпускаю тебе, сынок, все грехи. Иди с миром.

10. Июль

Когда Наташа мне их подарила, я засунул их в чемодан и забыл. Ольга говорит, что это доказательство колдовской натуры Наташи. Но мне никак не найти гусли. Я положил их именно в чемодан, в этом я уверен. Старый кожаный чемодан, купленный сестрой давным-давно на базаре в Дели, а затем отданный мне, когда я…

Но, может быть, я их спрятал не в чемодане? Зачем класть музыкальный инструмент в чемодан? Пытаюсь вспомнить. Наташа показала мне гусли в первый же раз, когда я пришел к ней. И пообещала подарить. А когда потом она их мне подарила? И куда делся этот кожаный чемодан? Мне кажется, я его поставил в стенной шкаф в коридоре. Может, его украла моя прислуга? Спрашиваю, на ее лице отражается крайнее удивление. Объясняет, что в жизни не видела у меня никакого чемодана. Впрочем, их обучают врать, тренируют. Могу лишь полагать, что гусли «ушли» из дома и «отправились» в путь, подобно сказателю, сами: вот почему я их спрятал в чемодан! Пропал и чемодан, так же, как и все остальное в этой проклятой истории.

Должно быть, у меня мутится в голове из-за жары. Принимаю ледяной душ. Еще мокрый выхожу на балкон выкурить сигарету. В большом жилом доме напротив нашего «гетто» для иностранцев живут русские. В нашем дворе стоят только «мерседесы», «БМВ», «вольво», «альфы-ромео». У них — старые советские автомобили, как будто сошедшие с конвейеров фиата тридцать лет назад, словно время здесь, в Москве, остановилось. У нас, за роскошными машинами, стоят контейнеры для мусора. Эта часть двора окружена металлическим забором. Но соседские русские мальчишки перелезают через ограду, чтобы порыться в мусоре, выброшенном иностранцами. Вот они и сейчас там, вытаскивают помятые жестянки из-под кока-колы, старые журналы, ручку от метлы, пустые бутылки. Содрогаюсь от ужаса. Да это Кейптаун, а не Москва! Это Южная Африка, где мы, иностранцы, исполняем роль белых расистов! У меня подымается тошнота. Нет, холодный душ мне нисколько не помог. Я себя плохо чувствую. Да и не могу себя чувствовать хорошо. Не могу себя чувствовать, словно получил отпущение грехов, как сказала, желая меня утешить, Ольга.

Наташа обратилась ко мне за помощью, а я ее покинул. Она исчезла, а я промолчал. Правда в том, что я отказался протестовать, обличать, выступать в ее защиту по самой простой из всех причин — из-за страха. Страха перед трудностями, перед шумом в печати, перед скандалом. Кто-то назвал бы меня сумасшедшим. Или ловкачом, ищущим скандальной известности. Или подумал бы, что у меня неожиданный нервный срыв, истощение. Да-да, стали бы говорить, такое случается: Москва город безжалостный, тут работать нелегко. Чтоб выдержать, здесь надо обладать крепким здоровьем, хорошей закалкой. А ему всюду мерещатся враги. Какие-то анонимные письма. Угрозы смерти. Пропавшие девушки. Банальные совпадения, которые для него становятся доказательствами каких-то таинственных заговоров… Хорош бы я был…

Но я опасался не только того, что скажут другие. Чем дольше я думаю, тем больше уверен, что во мне таился и глубоко скрытый страх другого рода, касающийся только меня одного. Если бы наш побег удался, как мы жили бы потом? Что бы делали? Чем занимались? Мне тоже пришлось бы бежать в Италию. А что дальше? Сумела бы она выучить язык? Удалось бы ей справиться с тоской по родине? Как сложилась бы наша совместная жизнь? Наташа на восемь лет старше меня, сейчас эта разница в возрасте не чувствуется, даже, напротив, чарует, возбуждает меня, а через десять лет? Да, будущая жизнь с ней пугала меня, когда я пытался заглянуть вперед, думал о том, что будет с нами после романтических прогулок по набережным Москвы-реки…

Она мне нравилась, я без устали твердил: люблю тебя. Но любил ли я ее на самом деле? Вот в чем главный вопрос. Наверняка я испытываю несомненное облегчение с тех пор, как Наташа исчезла. Вспоминая теперь, вижу, что в эти последние месяцы что-то меня в ней раздражало. Какие-то ее словечки, позы начали сердить меня. Какая-то чепуха, смешные мелочи. Ее экзотичность, то, как она произносила с мягким русским акцентом какое-нибудь итальянское, или английское, или французское слово: то, что раньше меня забавляло, со временем стало чуточку действовать на нервы. И эта ее способность полностью, беззаветно отдаваться, словно то, что она должна принадлежать мне, предрешено судьбой… Мысль о том, что я спасаю впавшую в отчаяние женщину, что я ее единственная надежда на спасение, нравилась мне. Но постепенно я стал ощущать все нараставшее чувство какого-то смущения, растерянности перед лицом этих объяснений в любви. Они меня пугали. Мне казалось, что настоящая любовь не может родиться в условиях такого неравенства: я-то в любом случае всегда благополучно бы вышел из переделки, а вот она… Или бы я ее спас, или бы она погибла. И эта ее вечная жертвенность: «Если бы я тебя не встретила, моя жизнь была бы лишена смысла, я была бы готова покончить с собой, зачем мне жить?..» Сначала мне это тоже нравилось, меня покоряло. Но потом стало невыносимым. Зачем кончать самоубийством только из-за того, что тебе не хватает любимого человека? Жизнь, по-моему, стоит того, чтобы ею дорожить. Да-да, в жизни всегда есть прекрасные моменты, даже когда ты страдаешь от одиночества: закат на реке, прогулка на свежем воздухе, хороший фильм, хорошая книга, рюмочка, дешево снятый в межсезонье белый домик высоко над морем, беседа со старым другом… Весело посмеяться, от души трахнуться, на большой скорости помчаться на машине, вдыхая свежий, душистый вечерний воздух, сыграть в футбол, прыгнуть с вышки в воду, рано утром выпить чашечку «каппуччино»[5] с бриошью в баре внизу у самого дома…

Я говорил ей: люблю тебя. Я тебя спасу. Все для тебя сделаю. Но я исполнял роль, которой требовал от меня данный момент. Роль героя, которую я для себя создал. Вот так я жил в Москве словно в фильме. Но жизнь продолжается не два часа, жизнь это не фильм. С каждым днем я становился все беспокойней, все неуверенней. Гнал плохие мысли. И мне всегда удавалось отвлечься от тревожащих меня мыслей, сосредоточившись на чем-то другом: работе, вечеринке со старыми приятелями, поездке. Так я и тянул все эти месяцы. Продолжал работать. Ни слова не сказав коллегам, не признавшись в точащем меня изнутри, как болезнь, беспокойстве, ни ей, ни самому себе. Внешне оставался, во всяком случае, старался казаться, как всегда веселым, беззаботным, остроумным. Когда это было необходимо, предавался с коллегами нескончаемым дискуссиям на тему «куда идет перестройка». Споры, полные «эх!», «конечно», «ну да», «однако», «несомненно», учитывая что, «в известном смысле», «в крайнем случае», «в известной степени», «разумеется», «но все же». Я показал себя хорошим актером. Думаю, никто не заподозрил: «В этом человеке есть что-то странное, он чем-то здорово встревожен». Проявил способности, необходимые международному шпиону, профессиональному искателю приключений, политическому лидеру. Да разве это действительно способности? Теперь мне кажется, что если тебе удается скрывать даже самые сильные чувства, если ты никогда не выдаешь своей любви, или горя, или страха, — это значит, что ты лишен чувств. Ничего не испытываешь. Ты не умеешь по-настоящему ни любить, ни страдать. Тебя волнует лишь одно: хорошо сыграть свою роль. Казаться «нормальным», «как все».

И как я здорово играю после исчезновения Наташи!.. Сочиняю свои корреспонденции, хожу с коллегами развлекаться, звоню по телефону друзьям в Италию, обедаю в ресторанах. Будто ничего и не случилось. Единственное, чего не делаю, это больше не ищу женщин, хотя в Москве этих возможностей хоть отбавляй.

Однажды вечером смотрю выступление Президента по телевидению. Он обращается с речью к стране, последней, перед отъездом на отдых. Несомненно Президент его вполне заслуживает после такого трудного года. Он спокоен, ничем не омрачен. Чувствует, что победил, добился своего. В его добродушном лице вновь улавливаю знакомые черты своего дядюшки, мне снова кажется, что я люблю его, как близкого родственника. Про себя поздравляю его, шлю лучшие пожелания, пусть, Президент, у тебя всегда все будет благополучно, пусть с тобой больше ничего не случается, никто больше не навяжет тебе нового поворота вправо… Но когда думаю о том, что он отправляется отдыхать с женой, детьми, внуками в Крым, на эту пышную, роскошную дачу, обошедшуюся в двадцать миллионов долларов, когда страна его голодает… Когда думаю о выложенных мозаикой в ванной комнате павлинах с распущенными хвостами, образующими круги, о которых рассказывала Наташа, и об украденных изразцовых плитках, о КГБ, охотившемся много недель за вором по всему Крыму, чтоб найти пропавшего павлина… Тогда он уже не напоминает мне дядюшку, а кажется современным императором, упивающимся роскошью, почестями и властью… Знаю, что невозможно только любить и только ненавидеть, есть великое множество промежуточных оттенков и нюансов чувств, но я все равно никак не могу этого переварить. Меня от этого тошнит.

Я тоже скоро, через несколько дней, поеду в Италию, в отпуск, как и Президент, как и все остальные. И я чувствую себя уже в отпуске. Здешние политические сражения, похоже, закончились, работы стало меньше также и для нашего брата-журналиста. Поэтому я выхожу прогуляться на бульвар, гляжу на играющих детей, на нежно целующиеся парочки на скамейках, на московский народ, кажущийся таким умиротворенным и тихим в этот солнечный летний день. Но, как всегда, есть в нем и какая-то чуть уловимая печаль, что-то потаенно-грустное…

Грусть словно разлита повсюду в этой стране. Печальны березы, тоненькие деревца, хрупкие, белые, как восковые свечи… Печальны деревенские просторы, бесконечная, ровная, однообразная равнина, темные голые поля и луга, покрытые изумрудной зеленью, лесок, река, перекинутый через нее мостик, выстроившиеся в ряд деревянные избы, виднеющаяся вдали церковь…

Слов нет, русская деревня красива, но она необъяснимым образом нагоняет на тебя тоску, заставляет беспричинно грустить — видишь пролетает стайка воробьев, и тебе становится грустно, слышишь каркает ворона, и тебе делается еще грустнее, вдруг тебе начинает казаться, что твоя жизнь походит на деревенский проселок, что твоя жизнь — поездка без цели и смысла, а ты сам — лишь маленькая точечка, затерянная в степи, ты одинок и останешься одиноким, потому что между тобой и другой жизнью распростерлись эти бесконечные поля, эта необозримая, без конца, без края, равнина, пустынная и безмолвная. Вот почему Наташа всегда оставалась такой невозмутимой и спокойной, не впадала в отчаяние, смирялась со своей судьбой с каким-то стоицизмом, граничащим с безропотной покорностью. Потому что в душе ее была Россия, бескрайние степи, молчание и тишина, темнеющие пашни, речной изгиб, воробьиная стайка, воронье карканье, далекая, недосягаемо далекая церковь…

Я бродил часа два. Устал, весь вспотел. Опускаюсь отдохнуть на скамейку. Неподалеку от меня стоит какой-то тип — одной рукой он держит собаку на поводке, в другой у него транзисторный приемник. По радио передают сигнал точного времени: перед тем, как диктор скажет: «Сейчас два часа дня», наступает несколько секунд тишины и звучит мелодия словно из музыкальной шкатулки — медленная, нежная, берущая за душу. Это ноты песни «Подмосковные вечера», всем известной и переведенной на все языки, но сейчас мне кажется, что даже и музычка, сопровождающая звуковой сигнал, тоже грустная, пропитанная вековечной печалью. Десять музыкальных нот. Пауза. «Сейчас два часа дня». А я зачем-то здесь. И рядом со мной этот мужчина с собакой и приемничком. Молчаливый. Спокойный. Один. А кругом тишина и спокойствие, такие, словно настал конец света. «Два часа дня». И мне кажется, что я схожу с ума.

Поднимаюсь со скамейки, мне необходимо шагать, двигаться, не поддаваться этому охватившему меня настроению. Но мне это не удается. Поднимаю глаза, гляжу на небо и думаю, что в России печально также и небо, это северное небо, так низко нависшее над головами, с коварно слепящим неожиданно ярким солнцем. Молодой парень тянет водку прямо из горлышка, и я думаю о том, что даже и праздничные дни в России грустные, все эти трапезы с возлияниями, во время которых пьют до тех пор, пока не перестают соображать, пока не становится плохо, пьют с какой-то злостью, остервенением…

Гляжу на зеленое пятно Парка Горького, в глубину его аллей, и вспоминаю, какими печальными мне казались воскресные дни в парке, маленькое озеро с лебедями и лодками, луна-парк, но все такое старое, обветшалое, словно на черно-белой фотографии пятидесятилетней давности, все пропитанное старомодным духом, такое, какого у нас уже давно не увидишь — катание на ослике, деревянные фигуры персонажей из «Пиноккио»… Но москвичей все равно влечет сюда, они ходят в парк, чтобы порадовать детей, купив им мороженое и прокатив разок на карусели, чтобы спастись от тоски, от безделья, и всегда у посетителей такой скованный вид, всегда они такие безликие, одинаковые, такие серые…

И почему это советское государство производит только темно-серые пальто, темно-серые пиджаки, темно-серые брюки, темно-серые ботинки? Почему серый — любимый цвет социалистической легкой промышленности? Однажды, стоя на углу улицы Горького, я любовался фейерверком на Красной площади, вот это действительно был праздник красок! Падая обратно на землю, цветные огни, переливаясь, смешивались с многоцветьем куполов Василия Блаженного… Я был тогда с Наташей и говорил ей: как странно, в этой стране готовы запускать фейерверк по каждому случаю, словно у вас всегда есть повод что-то праздновать, всегда хочется чему-то радоваться, наверно, вы веселый и беспечный народ, а она тогда в ответ смеялась и говорила: «Да-да, мы очень веселые и беспечные», — но потом у нее выступили на глазах слезы. А я твердил: «Прости, любовь моя, я не хотел…»

На Арбате останавливаюсь у лотка, полного «матрешек». Беру одну из них, гляжу в ее широко раскрытые огромные голубые глаза. «Матрешка» улыбается, но улыбка у нее хитрая, ее яркие алые губки, сложенные сердечком, придают личику вид какой-то неискренней, напускной доброты, лицемерия. Какова истинная природа этой куклы — наивная она, как кажется на первый взгляд, или же коварная и опасная, как уверяет Ольга?

Перехожу Красную площадь, стараясь повторить тот зигзагообразный маршрут, который мы проделали с Наташей в тот день, когда она мне открыла тайну существования лабиринта подземных ходов. Вот так: три шага вправо, здесь агенты КГБ занимаются гимнастикой в спортзале, пять шагов влево, здесь остановка секретного метро, шесть шагов вправо, нет, влево, тут должен быть… Я сбиваюсь, уже сам не знаю, что помню, что забыл, не понимаю, где должен проходить подземный туннель, та галерея, что ведет к убежищу тайной любви Наташи и Президента, если вообще она действительно существует.

Становлюсь в очередь, чтобы войти в Мавзолей, агент в штатском хлопает меня по карманам пиджака, «что там у вас?», сигареты, зажигалка, носовой платок, отвечаю ему и улыбаюсь, но он остается по-прежнему серьезен и бесстрастно-суров. Вливаюсь в толпу посетителей, переступаю порог, мы спускаемся по черной мраморной лестнице, в полумраке кажется еще темнее, потому что глаза еще не привыкли. Входим в квадратную комнату, посреди которой стоит большой прямоугольный стеклянный ящик, а под стеклом лежит одетый в черное Ленин, одна рука на груди, другая вытянута вдоль тела, глаза закрыты, маленький, но прекрасно сохранившийся.

И он тоже, бедный Владимир Ильич, дедушка Ленин, как его запросто называют дети, и он тоже кажется мне таким грустным, заключенный в этот стеклянный ящик, пленник четырех солдат в полной парадной форме, которые стоят и стерегут его по краям ящика, пленник потока людей, толпы, приходящей поклониться ему, пленник Мавзолея, Красной площади, Москвы, всего СССР…

Выхожу из Мавзолея, горло сжимает спазм, чувствую, как вновь поднимается тошнота, с силой глубоко вдыхаю воздух, набираю полные легкие, словно находился все это время, что был в Мавзолее, без дыхания под водой, прохожу мимо могил павших борцов за социализм — генералов, воинов, министров, космонавтов, вот генеральные секретари партии с каменными бюстами над могилой и большими букетами красных роз у основания памятника — Черненко, Андропов, Брежнев, Сталин, недостает только еретика Хрущева, заточенного на Новодевичьем, там же, где и мятежная сестра Петра Великого… Но, может быть, ему там и лучше… А интересно, где когда-нибудь похоронят Президента?

Вот Джон Рид, перо Революции, единственный американец, похороненный в Кремле, но, может, когда он умер, он уже и не верил больше в коммунистическую мечту о равенстве. На его могиле нет ни цветочка. Почему я не подумал принести ему цветов? Мне кажется, что его тоже предали, воспоминание о нем тоже наполняет мне сердце грустью…

Вхожу в Кремль с группой туристов, вновь прохожу мимо самой большой в мире пушки, которая ни разу не стреляла, мимо самого большого в мире колокола, который ни разу не звонил, и думаю о том, что эта самая большая в мире страна никогда не знала настоящей, свободной, нормальной жизни, была лишена ее по воле природы, диктатуры, истории… Прохожу мимо статуи Ленина, приближаюсь к ограде сада, сегодня солнечный день, много народа, и мне, конечно, не удалось бы незаметно перемахнуть через забор, как в тот зимний вечер, когда я отправился разведать тайный подземный ход в Тайницкую башню. Сейчас там, внизу, у башни идут какие-то работы. Перегибаюсь через ограду, чтобы лучше разглядеть, что именно делают рабочие, но слышу за спиной милицейский свисток. Не обращаю на него внимания, милиционер переходит через дорогу, туристы стремительно удаляются, он подходит ко мне и предупреждает: «Нельзя спускаться вниз, нельзя также и перевешиваться через ограду».

Но мне хочется понять, что делают эти люди там, внизу, я увлекаюсь средневековой архитектурой, хочу узнать, началась ли реставрация древних стен Кремля, если, конечно, это не секрет. «Да нет, никаких секретов, у нас в стране гласность, — говорит он, — эти рабочие — каменщики, там, внутри башни, обвалилась стена».

Ясное дело: они замуровывают туннель. Он больше не нужен. Это было последнее доказательство, последняя улика, которую оставалось уничтожить в этой истории со всеми исчезнувшими свидетелями…

Исчезли все за исключением меня. Разве может быть, чтобы Президент, или его враги, или его друзья не захотели избавиться также и от меня? Но это им просто ни к чему. Я полностью доказал, что трус, я промолчал, когда мог и должен был говорить, к чему теперь им меня опасаться?

Наташа, любил я тебя или нет? В тот далекий вечер, выйдя из подземного хода под Кремлем, я был уверен, что да, любил. Но потом сколько сомнений — и насчет твоих рассказов, и насчет готовящегося побега, и насчет твоего исчезновения. Я обдумывал этот побег так, словно он меня лично не касался, словно это была головоломка, которую необходимо было разгадать… Я всегда хвастался своей способностью не терять головы, «надо уметь шевелить мозгами, — говорил я, — всегда можно найти выход из любого положения, надо быть реалистом, не витать в облаках…» Но разум я защищал из-за страха. Потому что для того, чтобы любить, надо обладать смелостью, и любовь не может подчиняться лишь разуму, любить — это значит следовать импульсу, желанию… Бедная Наташа, ты ошиблась, не того человека выбрала для своего спасения…

Иду в редакцию. Николай погружен в чтение своих газет, на письменном столе перед ним яичница с грибами и стакан пива. Ориетта звонила из Ялты, там, на Черном море, она чувствует себя лучше… Водитель вставил в видеомагнитофон кассету с Сильвестром Сталлоне и наслаждается третьим или четвертым «Рокки» из серии. Работы нет, я вновь выхожу на улицу, сажусь в машину и гоню сто сорок в час по проспекту Калинина, и кто знает, почему милиция меня не останавливает. Это тоже настораживает. Также мне кажется подозрительным и то, что до позднего вечера на улицах не смеркается, этот свет так неестествен, так искусствен, словно в театре на спектакле в условных декорациях.

Полночь, наконец-то стемнело, останавливаюсь перед домом номер 13 по Кутузовскому, на том месте, с которого должен был начаться побег Наташи. Сворачиваю под мост через Москву-реку, возвращаюсь на Кутузовский, вновь прибавляю скорость, но почти перед самым домом, где жили Брежнев и Андропов, вижу посреди улицы милиционера, который останавливает все движение. Такое происходит, когда проезжает президентский «ЗИЛ» со своим эскортом: кортеж черных автомобилей проносится, как стрела, по самой середине улицы, направляясь за город, на дачу, в десять вечера, и все машины замирают, так же, как и тысячу лет назад, русский народ при проезде царя.

Но обычного кортежа черных лимузинов на сей раз не видно. Вообще никто не едет. Потом в глубине Кутузовского появляется высоко над проезжей частью желтый свет, а вокруг, пониже, другие огоньки — голубоватые, гаснущие и зажигающиеся через одинаковые интервалы времени. Светящаяся конструкция приближается, можно разобрать очертания. Что это такое? Судно? Ракета? Космический корабль? Наконец различаю, что это. Грузовик везет на прицепе подъемный кран, который тащит самолет. Истребитель-бомбардировщик МИГ. Этому поезду не пройти через туннель под Кутузовским, крылья самолета слишком широки, подъемный кран слишком высок, и ему приходится разворачиваться в обратную сторону. Чудовище, громадное, призрачное, проползает мимо нас. Куда оно направляется?

Дома распахиваю окна, слушаю ночные шумы, думаю о политической борьбе в этом году, об упорных слухах о государственном перевороте, батальонах парашютистов в полной боевой готовности у ворот Москвы, о двигающихся с юга двух танковых дивизиях, о мятежах в казармах… Но никаких страшных, лязгающим оружием чудовищ в Москве не появилось. Может, мне приснился этот самолет на Кутузовском, как и все остальное?

Пишу очередную корреспонденцию, не слишком оригинальную — «Лето в Москве», последнюю перед отпуском. Отрываю листок календаря: завтра 31 июля 1991 года, через два дня я возвращусь в Италию, также и для меня начнется время летнего отдыха. Но уезжать не хочется. Наоборот появляется желание остаться здесь, чтобы меня арестовали, чтобы меня допрашивал мой невидимый противник — таким образом я хотя бы мог узнать, кто увез Наташу. Может быть, мой друг Нано уже узнал это: его допрашивают два месяца, а иногда вопрос раскрывает больше, чем ответ. Я чувствую себя виноватым также и перед ним, он еще в тюрьме, в ожидании судебного процесса, его адвокат говорит, что он отделается высылкой из страны, если будет сотрудничать со следствием и признает свою вину. А я нет, я ни черта бы не признал, я выложил бы следователю все, что знаю… Но что, в сущности, я бы ему выложил, что я знаю? Неужели мне тоже пришлось бы, как и Нано, без долгих разговоров подписаться под «правдой» — решением, вынесенным судом?

Ужинаю в гостинице «Националь», напротив Кремля. Оркестр наигрывает, посетители шумно едят и пьют. Ваше здоровье! Ваше здоровье! — отвечают сидящие за соседними столиками. Подходит девушка, приглашает меня танцевать. Потом садится за мой столик, просит заказать выпить. Пьем. Танцуем. Снова пьем. В зале остались мы одни, официанты приглушают свет и начинают убирать со столов. Она прижимается ко мне, ее волосы касаются моего лица, она обнимает меня за шею, будто мы с ней уже в постели.

— Проведем ночь вместе, дорогой? — предлагает она.

— Хорошо, — говорю я.

— Ты мне сделаешь подарочек?

— Все, что захочешь.

— Пойдем в номер?

— Я не живу здесь.

— Тогда подожди меня.

Она обсуждает что-то с одним из официантов, выходит вместе с ним, через десять минут возвращается с ключом в руке, просит несколько долларов, чтобы купить еще бутылку водки. Протягиваю ей деньги, иду следом за ней в комнату. Девушка раздевается, раздевает меня, раскупоривает бутылку. Вот, думаю, сейчас-то они и явятся с фотографом, она окажется наверняка несовершеннолетней, меня бросят в тюрьму; или же начнется шантаж, но, по крайней мере, я узнаю, с кем имею дело, кто похитил Наташу и почему. Девушка наливает мне водки. Опрокидываю, как положено. Она целует меня в губы, пачкая помадой. Снова наполняет стакан. Еще раз. И еще. И опять. И опять.

Меня будит утренний свет. Я голый, в постели, один. Девушки нет. Голова раскалывается от боли. Медленно одеваюсь. На полу, возле постели, пустая бутылка водки. Шарю во внутреннем кармане пиджака. Бумажник исчез. Ставлю стул у окна, задергиваю белые тюлевые занавески, чтобы защитить глаза от яркого блеска солнца, и остаюсь так сидеть, созерцая в отдалении очертания Кремля, его башни, шпили, красные стены и желтую охру дворцов.

Потом валюсь обратно на постель. Когда просыпаюсь, часы показывают шесть часов вечера. Кто-то стучит в дверь: это горничная, она должна привести в порядок комнату. Выхожу на улицу. Люди меня сторонятся, наверняка у меня жуткий вид. Перед входом в магазин очередь из одних мужчин. Очередь движется быстро. Мужчина исчезает на минуту и появляется уже с бутылкой водки. У меня в кармане осталось еще несколько рублей, становлюсь тоже в хвост, когда подходит моя очередь, плачу, беру бутылку, сажусь на скамейку под деревом, тщетно пытаюсь отвинтить пробку. Двое типов в одних майках что-то говорят. Один из них смеется, вырывает у меня бутылку, отковыривает металлическую пробку перочинным ножом, делает большой глоток из бутылки, передает ее приятелю, тот тоже пьет. Они разражаются смехом. «Бутылка на троих, бутылка на троих», — напевают они хором. Но мне бутылку не передают. Затем один крепко хватает меня, другой наносит сильный удар в солнечное сплетение…

Теперь солнце уже садится, но свет его еще слепит глаза, у меня кружится голова, болит все тело, но мне это не неприятно, это именно то, чего я хотел, в сущности, наказание, которого искал, хотя оно и пришло не от КГБ или от Президента, а от двух пропойц, захотевших выпить за счет иностранца. Ладно, сойдет и так.

Поднимаюсь со скамейки. Бреду не знаю куда, ноги сами несут меня по каким-то пустынным дворам, небо быстро меняет цвета — окрашивается голубым, розовым, темно-синим, потом черным — и спускается ночь. Пытаюсь сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли, но ни о чем другом думать не могу — только о ней, всегда о ней, о Наташе.

В тот день, когда я отправился на ту улицу… Да какую? Как она называлась? Сумел бы я отыскать редакторшу той газетки для потаскух? А проститутку в Ленинграде? Да даже если бы мне это и удалось, она все равно знала только стриптизерку из гостиницы «Украина», а та знала только Катю, но Мисс КГБ исчезла. Так же, как и ее матушка, если та действительно ее мать. И вообще, кто знает, правда ли, что лилипутка может иметь детей от человека-змеи? А вот то, что отца Серафима прикончили, это правда, кто бы его ни убил. И посольский врач, если он в самом деле был работником спецслужб, теперь где-нибудь в Африке или Азии со всеми своими секретами. И подземный ход из Тайницкой башни замурован. И дома у меня даже больше нет этой штуки вроде мандолины. Наташа исчезла, но никто никогда не сможет подтвердить, что она вообще существовала, даже жильцы дома, где она жила…

Но она действительно существовала? Или мои воспоминания смутны, словно сон, именно потому, что ничего подобного вовсе никогда и не происходило? Может, я вообще все это придумал?

Или она с самого начала лгала мне, как это делают многие московские девушки, чтобы уехать жить за границу? У нее могла быть тысяча причин, чтобы исчезнуть. Быть может, она была подругой какого-нибудь русского мафиози: пыталась меня использовать до тех пор, пока ей это было нужно, а потом нашла более легкую возможность сбежать из Советского Союза. А, может быть, она была лишь крючком, на который КГБ поймал моего друга Нано: поэтому-то она и подсказала мысль об автофургоне и нашла решение всех проблем, связанных с побегом. А карта подземных ходов? Но разве нельзя было узнать, что в Тайницкой башне остался древний подземный ход еще с царских времен, тайный ход, который давно уже никуда не ведет. А кроме того, что я такого увидел в тот вечер? Стену, которая раздвигается, слабо освещенный туннель. Старый подземный ход, которому четыре или пять веков — секрет, быть может, только для меня: возможно, туда водят на экскурсии группы студентов, изучающих средневековую историю.

Но все же…

Льет потоками дождь, летний, быстрый, веселый ливень. В сыром воздухе ночи мне кажется, я узнаю ее запах. Наверно, она была Баба-Яга, ведьма-мать, пожирательница и людоедка, как уверяет Ольга, моя святая покровительница. Но моя радость смотреть на нее, целовать, слушать ее рассказы не были наваждением… И теперь те мгновения радости кажутся мне чем-то единственно ясным во всей этой истории. Мне не удалось ничего узнать ни от Президента, ни от главы КГБ. Я не нашел правдоподобных объяснений ни анонимному письму, ни убийству священника, ни аресту Нано на границе. Я даже не прошел до конца по подземному ходу из Тайницкой башни: остановился на полдороге и, может быть, сделал это не случайно. Но какая разница? В России даже когда знаешь все, в конечном счете осознаешь, что ничего не понял. И я ничего уже больше не могу понять в наших с тобой отношениях, Наташа: даже того, действительно ли любил тебя, освободился ли я от тебя или тебя потерял, обманула ли ты меня или тебя похитили. Единственное, в чем я уверен, это в том, что тебя больше нет здесь со мной: ты подарила мне год интриг и страсти, заставила жить словно внутри какого-то русского романа, так, как я и мечтал, когда приехал в Москву… А теперь у меня осталась лишь тетрадка со словом «Москва» кириллицей на обложке, сто клетчатых страничек, где я записывал твои исповеди, свои сомнения, наши желания. И только там, на этих листках, я могу тебя обрести вновь… И я обрету тебя там…

Спотыкаюсь о ступеньку, на этот раз мне не удается подняться на ноги. Двигаюсь вперед по асфальту на четвереньках, как собака.

Переворачиваюсь на бок. Слышу над собой голос. Прищуриваюсь, чтобы разглядеть, кто это. Вижу милицейскую форму. Улыбаюсь.

— Это же надо так надраться, — говорит голос. — Вставай, придурок!

Но у меня нет ни малейшего желания вставать. Я хочу остаться здесь. Ты что, не понимаешь, товарищ милиционер, что мне здесь просто чудесно? Где-то совсем рядом на башне бьют часы. Поворачиваю голову на звук боя часов и вижу светящееся зарево. Откуда-то издали падает яркий сноп света. За мокрыми от дождя камнями мостовой, за стеной, между зубцами башни и разноцветными куполами храма вижу огромную освещенную чашу Красной площади.

1

На самом деле название «Китай-город» не связано со страной Китай. Название произошло, предположительно, от слова «кита» — связка жердей или прутьев, применявшихся при строительстве дерево-земляных укреплений. (Прим. ред.)

2

Так в оригинале. (Прим. перев.)

3

Принятая в Италии форма обращения к людям с высшим образованием.

4

«Большой хлеб» — кулич, который итальянцы едят не на Пасху, а на Рождество.

5

Крепкий кофе со сливками.

Content

Энрико Франческини
Любовница президента, или Дама с Красной площади

1. Октябрь

2. Ноябрь

3. Декабрь

4. Январь

5. Февраль

6. Март

7. Апрель

8. Май

9. Июнь

10. Июль

1