Анри де Ренье

Страх любви

«Страх любви» не принадлежит к числу наиболее прославленных и широко известных романов Анри де Ренье, каковы, например, «Живое прошлое», «Дважды любимая» или «По прихоти короля» («Le Bon Plaisir»). Тем не менее это одно из самых законченных и в своем роде совершенных произведений великого французского рассказчика-поэта.

Если для Ренье вообще характерно рассмотрение психологических проблем и переживаний в их чистом виде, не затемненном вторжением внешних обстоятельств, случайных и пестрых, то в «Страхе любви» прием этот доведен до своего крайнего предела. Именно тут мы даже не находим широкого изображения той «внутренней» обстановки или психической среды — картин версальского двора, старинного поместья или уголка светского Парижа, — какое мы встречаем хотя бы в названных вещах его. Единственным сколько-нибудь видным фоном происшествий является столь любимая автором Венеция, однако и она взята здесь не со стороны своей живописной реальности или как внутренний фактор действия, но, пользуясь выражением самого Ренье, — лишь как «эмблема», как незримая и тайная сила не столько соучаствующая, сколько сочувствующая, сердечной трагедии любящих, происходящей, по существу, «ни в какую эпоху» и «ни в какой точке земного шара». И это полное освобождение от бытовой или исторической оболочки сообщает психологической теме и разработке ее особенную четкость, значительность и как бы воздушную прозрачность. Иными словами, поэт окончательно торжествует над романистом.

В «Страхе любви» с большой полнотой выражены как общее мироощущение Ренье, так и основные мотивы его творчества: жестокость и сладость жизни, жуткая стихийность и упоение страсти, меланхолия и тончайшая нежность, словом, весь характерный для Ренье «оптимистический пессимизм» с его привычной палитрой образов и красок. Но будучи внутренне разнообразно связан со всеми другими повестями Ренье, «Страх любви» (1907) с двумя из них, хронологически ему довольно близкими, соединяется особенно ясными нитями. Одна из них протягивается назад, к «Живому прошлому» (1905), где впервые проведена Ренье со всей силою идея фатума, нависшего над трагическими любовниками и звучащего в голосах прошлого. Другая ведет вперед, к «Первой страсти» (1913), тема которой — юная, счастливая и гибельная, отнимающая всю жизнь страсть — в основе своей совпадает с темой «Страха любви».

Как особенность этого романа, самого лирического из всех, отметим внутреннее преобладание в нем женского образа, Жюльетты де Валантон, пожалуй, самой пленительной из всех героинь Ренье. И эта черта, наряду с краткостью, почти строфической, глав и мягкой воздушностью образов, еще более содействует возникающему от романа впечатлению поэмы о любви горькой и блаженной, нежной и роковой.

P. S. Настоящий перевод является последним трудом Александры Николаевны Чеботаревской (умерла 11 марта 1925 г. в Москве), вложившей в него всю свою чуткость и мастерство художественной переводчицы.

А. Смирнов

Часть первая

I

В вестибюле гостиницы г-н Руасси посмотрел на себя в высокое зеркало, которое отражало всю его фигуру. Оно явило ему образ мужчины крепкого сложения, широкоплечего, с полным лицом и седеющей бородкой. Взгляд г-на Руасси оторвался от его изображения и упал на кожаный портсигар, который он вынул из кармана. Привычным движением большого пальца он ощупал сигары, лежавшие рядком; выбрал одну из них и, слегка сдавив, хрустнул ею, поднося ее к ноздрям.

С табачным ароматом смешивался еле приметный запах камфары: г-н Руасси сделал гримасу. Его платье пахло шкафом. В самом деле, живя почти безвыездно в деревне, г-н Руасси довольно редко прибегал к сюртуку и к цилиндру и только через большие промежутки времени возобновлял эти части своего туалета. Особенно смущала его шляпа: ей, по крайней мере, было два года. Это было заметно по ее слишком приподнятым полям и узкой ленте. У г-на Руасси промелькнуло движение досады. А меж тем нельзя же идти на похороны в котелке и цветном пиджаке.

Вдруг мысль о смерти — хотя дело и касалось смерти другого человека — омрачила его. Вид у него был усталый, несмотря на то, что ночь он провел довольно-таки сносно, после шести часов езды в вагоне от своего имения Онэ, в департаменте Эн, до Парижа, куда он прибыл накануне вечером. Разумеется, он не жалел, что ему пришлось выехать. Письмо молодого Марселя Ренодье, сообщавшее о смерти отца, Поля Ренодье, трогало своею простотой и краткостью. Бедный малый в горе вспомнил о старом друге своей семьи. Г-ну Руасси льстило, что люди полагались на его чувствительность и ценили те утешения, которые он в подобном случае мог принести.

Бывают обстоятельства, когда невозможно отказываться, и г-ну Руасси хотелось отдать Ренодье этот последний долг. Поль Ренодье и он знали друг друга с незапамятных времен. С тех пор, как он жил в Онэ круглый год, их встречи сделались реже, но смерть оживляет воспоминания, и он решился на поездку. К тому же он поступал благоразумно, действуя таким образом. Движение отвлекло его от волнения. Дома вечер прошел бы чересчур мрачно. Разумеется, в пути мысли его были не радостны, но все же, невзирая ни на что, парижанину, каковым был он, доставляло удовольствие приехать в Париж вечером, в суматохе большого города. Он любил прибытие на вокзал среди блеска электрических фонарей, возню с багажом, запах извозчичьей кареты, переезд по городу, устройство в гостинице — в гостинице Риволи, против Тюильри, где он всегда останавливался, когда какое-либо дело вынуждало его покинуть Онэ, откуда он иногда привозил с собой и дочь, Жюльетту, когда ей надо было повидать шляпницу или портниху.

Жюльетта, впрочем, первая советовала ему ехать. Марсель Ренодье и она в детстве играли вместе. Девочка с косой, в коротком платьице и тоненький нежный мальчик встречались в Тюильри и в саду Пале-Рояля…

Г-н Руасси глазами ответил на поклон швейцара и затянулся сигарой. Он убедился, что на вкус она тонкая и крепкая. Стоя на пороге, он ощутил горячий луч солнца на своем лице и седой бороде. Сквозь залитые солнцем аркады он увидел улицу Риволи, а за решеткой с позолоченными пиками террасы Фейльян — деревья, равнявшиеся в двойную шеренгу. Еще дальше они, посаженные косыми рядами, рисовались своими голыми верхушками на чистом небе, по которому плыли пушистые облачка.

Г-н Руасси шагнул на край тротуара. Чей-то смех заставил его обернуться. Две работницы, проходя мимо, потешались над ужимками мальчика из мясной, в лиловой блузе и белом фартуке, с точильным бруском у пояса. Их рожицы понравились г-ну Руасси; он проводил их взглядом, проходящих вдоль галереи, освещенной косыми лучами солнца сквозь уменьшавшиеся отверстия аркад. Среди грохота улицы ему казалось, что он различает стук их каблучков, и сам он сделал несколько шагов по плитам тротуара.

Выставка ювелира остановила его. На гладком плюше были разложены причудливые драгоценности: затейливые кольца, странные и нелепые пряжки, необычайные ожерелья. Г-н Руасси пожал плечами. Не среди этих претенциозных безделушек стал бы он искать подарок, который он хотел привезти своей дочери. То, что ему было нужно и что подошло бы к здоровой и свежей красоте Жюльетты, это — игра, цвет и прозрачность драгоценных камней. К несчастью, он уже не был богат; он жил в деревне и должен был даже отказаться от приездов в Париж, тот Париж, где он родился и где прожил свою долго тянувшуюся молодость.

Он покинул выставку ювелира для выставки фотографа. За стеклом Париж предстал перед ним со своими памятниками, церквами, дворцами, аллеями, фонтанами и со своими знаменитостями. Портреты актрис заинтересовали его. Ах, далеко то время, когда он, молодым человеком, бегал по театрам в обществе Поля Ренодье! Он вздохнул. Голубоватый дым его сигары поднялся, словно фимиам сожаления о прошлом, перед неподвижными лицами, улыбавшимися ему, и он снова потихоньку пошел к улице Пирамид.

На площадке, на высоком пьедестале, гордо возвышалась золоченая статуя Жанны Д'Арк. Сильная, в своих неуклюжих доспехах, она сдерживала тяжелого коня с поднятым копытом, блестевшим на солнце. На решетке, окружавшей подножие памятника, висели венки из крашеной жести, из расписного фарфора, из увядших цветов. Г-н Руасси стряхнул ногтем пепел с сигары. Скоро ему придется увидеть такие же эмблемы на катафалке бедняги Ренодье.

Г-н Руасси вынул часы. Они показывали десять. Похороны были назначены в двенадцать часов, в церкви Нотр-Дам-де-Виктуар, так как Ренодье жили на улице Валуа. Достаточно было к половине двенадцатого явиться в дом скончавшегося. А до тех пор что ему делать? Позавтракать? Он не голоден. Сегодня он удовлетворится тем, что, покинув на минуту траурное шествие, зайдет в кондитерскую. Эта остановка даст ему возможность передохнуть, так как путь будет долог, от улицы Валуа до кладбища Пер-Лашез; но, в конце концов, эта прогулка по Парижу будет не так уж мучительна, а вечером он пойдет обедать к другу своему Анатолю де Валантону.

Валантон! Если г-н Руасси дружил с беднягой Полем Ренодье в молодости, то г-н де Валантон занимал большое место в средние годы его жизни, и имя это вызывало в его уме одни лишь приятные образы. Граф де Валантон был некогда важным лицом в той небольшой компании кутил и добрых малых, членом которой состоял и г-н Руасси, когда он еще вращался в «свете», то есть когда он жил в своей прекрасной квартире на набережной Малакэ. Он возвращался туда только ночью, так как предпочитал жить вне дома — на скачках, в клубе, во всех местах, где веселятся. Г-н де Валантон был тесно связан с этим блестящим существованием, которое для г-на Руасси закончилось его отъездом в Онэ, куда он отправился, чтобы на свежем воздухе восстановить свое несколько подорванное здоровье и привести в порядок свой кошелек, из которого благодаря чересчур широкой жизни утекла наиболее существенная часть его содержимого.

Перспектива провести вечер у г-на де Валантона развеселила его, но мысль, что г-на де Валантона вдруг могло не оказаться дома, смутила его. Как не подумал он о том, чтобы известить г-на де Валантона раньше, как он это делал всегда, приезжая в Париж? Положительно, смерть Ренодье выбила его из колеи. Но почему бы до похорон не зайти пожать руку Валантону? Время есть.

Г-н де Валантон жил на улице Матюрен, в особняке, выходившем на бульвар Осман. Г-н Руасси шел бодро. Благодаря переменчивости его нрава г-н де Валантон уже занял в его уме место г-на Ренодье. Г-н Руасси был бы весьма удивлен, если бы в эту минуту ему сказали, что он приехал в Париж не для того, чтобы повидаться с г-ном де Валантоном, тем более что недели две тому назад он получил записку, где последний упоминал о некоторых планах, по поводу которых он хотел посоветоваться с владельцем Онэ. Это письмо припомнилось ему теперь. Г-н де Валантон после обеда, вероятно, разъяснит его содержание, особенно если при этом не будет Бернара д'Аржимеля.

Бернар д'Аржимель был лишь дальним родственником г-на де Валантона, который обходился с ним, как с сыном. Сирота без средств, получивший воспитание благодаря заботам г-на де Валантона, Бернар д'Аржимель был ему всем обязан. Г-н де Валантон оплачивал его содержание, начиная с расходов на образование и кончая причудами, свойственными молодости. Впоследствии он предоставил необходимые суммы на промышленные предприятия молодого человека, сделавшегося видным инженером. Бернар д'Аржимель стоял во главе общества гидравлических заводов в Дофинэ[1], в стране «белого угля», и эти труды влекли за собой довольно частые отлучки из Парижа, которые не слишком нравились г-ну де Валантону. Единственным его желанием было иметь Бернара постоянно подле себя, но он понимал, что все же необходимо предоставить ему некоторую свободу. Поэтому с осторожной деликатностью старался он избавить его от какого бы то ни было чувства зависимости. В нижнем этаже своего особняка он отвел ему отдельное помещение. Двухэтажный особняк г-на де Валантона с большими окнами высился в глубине мощеного двора. Г-н Руасси поднялся по ступенькам подъезда одновременно со звонком привратника. Слуга, распахнув перед ним дверь, встретил его дружелюбной и почтительной улыбкой.

— Здравствуйте, Жюстен! Дома господин граф?

— Так точно, сударь. Не угодно ли вам обождать в библиотеке?.. Я сейчас доложу господину графу.

Жюстен, предшествуя г-ну Руасси, ввел его в большую комнату, где и оставил одного. За решетками шкафов в стиле Людовика XVI мягко светились переплеты книг. На потолке люстра покачивала свои хрустальные подвески. Длинный стол являл изгибы бронзовых украшений в стиле Людовика XV. Над камином дремало зеркало в изгибах своей золотой оправы, украшенной гирляндами и раковинами. Г-н Руасси взглянул на себя в зеркало. Без своей старомодной шляпы он уже не имел того провинциального вида, который огорчил его утром. Довольный, он взбил себе волосы, распахнул сюртук и оправил на отвороте букетик фиалок, купленный на площади Оперы у хорошенькой и вызывающе рыжей цветочницы. Свежее утро вернуло ему здоровый вид. Он стал ходить взад и вперед по комнате. Перед подзеркальником, мрамор которого, казалось, был сделан из груды осенних листьев, он остановился. Маленькая вакханка из терракоты стояла там, хмельная и пляшущая. Пышные волосы, сдерживаемые повязкой, венчали ее лицо, нежное и веселое, с прямым носом и несколько пухлым ртом. Ее гибкое тело извивалось под туникой, скрепленной на боку и обнажавшей ее груди; из-под туники виднелись ноги, длинные и словно нетерпеливо ожидавшие призывного ритма, с которым она сольет свою грациозную пляску и который пальцы ее уже наигрывали на коже тамбурина, увитого виноградными листьями. Г-н Руасси взял в руки статуэтку: маленькая вакханка работы Клодиона[2] отдаленно напоминала ему его дочь Жюльетту.

— Как, это вы, мой друг! Какой счастливый ветер занес вас к нам?

Г-н де Валантон пожимал руку г-ну Руасси, который чуть было не ответил, что приехал в Париж на похороны, но ощущение мирной роскоши и прочного благосостояния, вызываемое этим местом, пьяная улыбка маленькой вакханки и нежелание углубляться в печальные мысли заставили его произнести небрежно:

— Так, случайно… Небольшое дело…

— Отлично! Вы со мной позавтракаете? А как поживают в Онэ?

Г-н Руасси был удивлен вниманием г-на де Валантона.

— Очень хорошо, дорогой мой!

— Вы не привезли с собой дочь?

— Нет, я собрался быстро, внезапно.

— Вы знаете, что я уже больше года не видел ее! В ноябре месяце, когда вы приезжали, я был в Дофинэ с Бернаром. Он во что бы то ни стало хотел показать мне свои заводы… Это при моей-то нелюбви к путешествиям!.. Итак, Париж не соблазняет мадемуазель Жюльетту? Счастливый вы человек, у вас дочь красавица и умница!

Г-н Руасси скромно согласился.

— Ничего не поделаешь, дорогой мой, мы — деревенские жители. Она обожает Онэ.

— В таком случае она немного «пастушка», как говорили в старину!.. А, вы рассматриваете моего Клодиона? Знаете, он несколько напоминает мадемуазель Жюльетту/.. Лицом, разумеется!

И г-н де Валантон слегка повернул на цоколе очаровательное по тонкости произведение.

— Я купил эту вещицу на днях на выставке у Кальбэ. Она понравилась Бернару, а вы знаете мою слабость к этому большому мальчику. Да, я выискиваю все, что может сделать для него мой дом приятным, что может удержать его около меня, но это не удается мне в той мере, как бы хотелось. Я часто остаюсь один. Вот и сегодня Бернар отсутствует; он вернется в Париж только к ночи… Какая чудесная мысль пришла вам в голову — прийти ко мне позавтракать, дорогой Руасси!

Г-н Руасси в нерешительности разглядывал кончики своих ботинок.

Надевая их сегодня утром, он боялся, как бы они не оказались немного узкими и не жали. Теперь он рассматривал их сверху на своих ногах, которые они немного стесняли. В этой обуви ему придется взбираться по крутой лестнице квартиры Ренодье, оттуда идти до церкви Нотр-Дам-де-Виктуар, потом шагать по бесконечным улицам, ведущим к кладбищу Пер-Лашез. Там ему придется ходить по земле мертвых, вязкой, липнущей к подошвам и делающей их чересчур тяжелыми, чтобы шагать через могилы. И он ощутил некоторую лень при мысли о необходимости покинуть пушистый ковер, в котором тонули его каблуки и который, при его желании, протянется под его ногами вплоть до самой столовой, где его ждет покойное кресло перед хорошо сервированным столом. Что может быть лучше вкусных блюд и душистых вин для рассеянно-мрачных мыслей, которые ему снова напомнили о приближении часа похорон бедняги Ренодье?

Г-н де Валантон заметил нерешительность своего друга.

— Итак, вы остаетесь?

— Дело в том… дело в том… — бормотал в замешательстве г-н Руасси, — что мне надо быть в полдень…

Г-н Руасси кашлянул два раза.

— Нет, дорогой мой, я должен быть на похоронах… Поля Ренодье… знаете, Ренодье…

Он омрачился. Ренодье был его сверстником — их сверстником, так как Валантон и он были приблизительно одних лет. Если г-н де Валантон доживал шестой десяток, то и он не намного отстал. Он прибавил:

— Впрочем, Ренодье был уже несколько лет так болен, наполовину парализован.

Он выпрямил свой крепкий торс и стойко уперся на прочных еще ногах, ногах охотника, которые целыми днями выносливо шагали за куропатками от одного выводка к другому. Г-н де Валантон смотрел на него насмешливо и снисходительно. Он хорошо знал своего Руасси, знал его страх смерти, его эгоизм. Позавтракать вдвоем с ним будет менее грустно, чем сидеть одному против пустого стула Бернара д'Аржимеля, а Руасси, в сущности, искал только предлога, чтобы избавиться от тягостной повинности. Поэтому г-н де Валантон сказал небрежно:

— Ну, в таком случае для Ренодье это было избавлением!.. Впрочем, я читал его книги, он ненавидел жизнь. Он провозглашал тщету всего существующего: он жаждал уничтожения. Теперь он его достиг!

Г-н Руасси согласился:

— Да, это правда; я редко встречал столь глубокого пессимиста! Но все же ради его сына…

Г-н де Валантон поднял брови:

— Его сына! Да неужели он заметит ваше присутствие? Вы зайдете к нему днем, после его возвращения с кладбища. Именно в эту минуту люди и нуждаются в утешении.

Г-н Руасси колебался:

— Вы думаете?..

— Я в этом уверен.

— Но я писал молодому человеку, что приеду…

— Ба! Скажете, что опоздали на поезд… Что там такое, Жюстен?

Слуга подал на подносе телеграмму, которую г-н де Валантон разорвал по пунктиру.

— От Бернара… Ах, он вернется только завтра.

В голосе г-на де Валантона был легкий оттенок грусти, а на лице выражение досады. Он помолчал с минуту. Г-н Руасси рассматривал маленькую вакханку из терракоты. Г-н де Валантон подошел к нему.

— Ох, уж эти старые холостяки, дорогой мой Руасси! Вы счастливы, около вас есть юное личико, которое вас не покидает!

Он вздохнул. Г-н Руасси усмехнулся и не ответил. Пляшущая и нежная фигурка из хмельной глины изгибалась над мрамором, красноватым и с прожилками, словно виноградный лист осенью.

II

В галереях Пале-Рояля начинали зажигаться огни, когда г-н Руасси вышел из магазина кожаных изделий, куда зашел купить дочери подарок. Он выбрал портмоне, так как Жюльетта как раз потеряла свое несколько дней тому назад. Г-н Руасси, опуская в карман покупку, поднял глаза. Человек с помощью длинной палки зажигал газовые фонари, висевшие под каждой аркой, и в каждом фонаре заставлял вспыхивать золотой огонек.

В саду сумрачные аллеи были пустынны. В грабиновых аллеях женщина устанавливала в ряд соломенные стулья, которые она сдавала за плату. Цветники за решетками расстилали зелень газонов, которая резко отделялась от темного чернозема клумб. Белые статуи, расположенные симметрично, высились на своих цоколях. Резкий ветер морщил воду в бассейне, где еле слышно журчал приспущенный фонтан. От всего веяло грустью, свойственной местам, из которых уходит жизнь. Только что продавец кожаных изделий сетовал перед ним. Он говорил, что лавки закрываются одна за другой, что покупатели редки, что торговля замирает, что то место гулянья, некогда блиставшее и столь посещаемое публикой, стало теперь в самом центре Парижа заброшенным уголком провинции.

Г-н Руасси смутно думал об этих вещах с сигарой во рту, которую он хотел докурить раньше, чем зайти к Марселю Ренодье, на улице Валуа. Окна квартиры Ренодье выходили в дворцовый сад. В то время, как г-н Руасси смотрел, есть ли в окнах свет, позади него раздались шаги; г-н Руасси обернулся. Господин, завидев его, сделал движение тростью. Кто бы это был? Прыгающая походка, развевавшийся галстук, шляпа набок, вид актерский и в то же время элегантный, квадратное лицо с закрученными кверху усами, монокль под нервной бровью…

— Ну, что же, господин Руасси, — произнес голос, слегка в нос, — вы меня не узнаете?

Мужчина уронил монокль на широкой черной ленте. Затем продолжал резким голосом:

— Ну да, это я, Сириль Бютелэ!

Г-н Руасси пожал своей рукой жесткие и худощавые пальцы, протянутые ему художником.

В былые времена они изредка встречались у Ренодье, когда Сириль Бютелэ писал портрет Ренодье. Г-н Руасси уже жил тогда в Онэ, но наезжал часто в Париж, от которого не успел еще отвыкнуть и куда его влекли неоконченные дела. То было лет семь тому назад. Ренодье испытывал тогда первые приступы болезни, которой суждено было мало-помалу разрушить его. Г-н Руасси припомнил тесный рабочий кабинет Ренодье, уставленный сверху донизу книгами, письменный стол, заваленный бумагами, портреты Шопенгауэра[3] и Флобера[4], рисунок, изображающий Генриха Гейне, кресло с удобными ручками красного дерева, за которые хватались пальцы Ренодье, когда, в промежутки между двумя его сарказмами по адресу его старого врага — жизни, острая боль заставляла откидываться на спинку кресла, с закрытыми глазами и судорожно сведенным лицом. Он припомнил все это, как и розу, постоянно свежую, менявшуюся каждый день, с колючим стеблем, в высоком хрустальном бокале, и маленькую скляночку с беловатой жидкостью, рядом с которой покоился в футляре благодетельный и гибельный шприц для впрыскивания морфия.

— Вы, вероятно, возвращаетесь от Марселя Ренодье, господин Бютелэ? А я иду к нему. Я опоздал на похороны, но хочу сегодня же, не откладывая, обнять бедного мальчика.

Г-н Руасси внезапно растрогался. Его душа, поверхностная и легкомысленная, поддавалась быстро разным впечатлениям, хотя приятные задерживались в ней дольше тех, которые не были таковыми. Бютелэ слушал его, не отвечая. Как и г-н де Валантон, он хорошо знал Руасси. Ренодье также не обманывался насчет своего друга. Бютелэ помнил, как Ренодье, проницательный в своей мизантропии, часто с горечью определял характер этого милого эгоиста.

Г-на Руасси беспокоило молчание Бютелэ. Он продолжал:

— Бедный мальчик! Он, вероятно, в таком состоянии, что его нельзя не жалеть.

В голосе г-на Руасси слышались и вопрос, и опасение. Мысль остаться наедине с плачущим Марселем смущала его. Он жалел теперь, что не пошел на похороны. Он воспользовался бы суматохою изъявляемых сочувствий, между тем как сейчас он, наверное, растрогается, преувеличит, сам того не желая, горе, которое естественно было испытать при смерти Ренодье. И он робко спросил:

— Скажите, господин Бютелэ, есть ли кто-нибудь у Марселя?

Сириль Бютелэ иронически улыбнулся. Он читал в мыслях г-на Руасси, как человек, привыкший угадывать по выражению лица каждого его тайные помыслы. Но зачем убивать в г-не Руасси порыв, который недешево обошелся его эгоизму? К тому же, быть может, Марсель рад будет повидать друга своего отца. Поэтому правильнее было успокоить г-на Руасси.

— Сейчас у него один из его товарищей, по имени Антуан Фремо, которого я несколько раз встречал в Венеции.

Г-н Руасси вздохнул с облегчением.

— Хорошо!.. Ах, ведь вы и в самом деле проводите там часть года!..

— Да. Палаццо Альдрамин, на улице Оньисанти, в Сан-Тровазо. Если когда-нибудь вам случится… Добрый вечер, дорогой Руасси.

И художник углубился в пустынный сад, который размерами и архитектурой своих крытых галерей и освещенных арок слегка напоминает площадь Сан-Марко и над которым сейчас в потемневшем небе, словно в Венеции, пролетали три запоздалых голубя.

Подходя к дому Ренодье, г-н Руасси застегнул сюртук и бросил букетик фиалок, который он утром, идя к г-ну де Валантону, приколол к отвороту. Перед ним, одна за другой, поднимались ступеньки лестницы, стертые и неровные. На площадки выходили двери, выкрашенные желтой краской. Положительно, дом выглядел небогато. В Онэ, по крайней мере, есть свет, воздух, приволье, и там можно пользоваться некоторым деревенским раздольем. Если жизнь не весела, то надо, по крайней мере, устраиваться так, чтобы жить в приемлемых условиях, а обстановка, в которой прожил жизнь Ренодье, способна была усилить его пессимизм. И г-н Руасси подумал, что и он стал бы ипохондриком, если бы ему надо было ежедневно подыматься по такой лестнице и дергать за шнурок звонка, подобный тому, который он держал в руке.

Звук шагов прервал его размышления. Старая служанка отворила дверь. Она узнала г-на Руасси и отерла глаза фартуком.

— Да, это я, бедная Эрнестина. Ах, какое у вас несчастье!

Эрнестина сказала, плача:

— Ах, господин Руасси! Какое горе!.. Не говоря уже о том, что Марсель заболеет от слез. Он ничего не ест, отказывается даже от чашки бульона, и, придя с кладбища, он не захотел даже переодеться. Пожурите его, господин Руасси; я совсем потеряла с ним голову.

Она шла впереди г-на Руасси по узкой прихожей, где на столе, среди нескольких визитных карточек, горела лампа, которая пахла керосином и фитиль которой она завернула, проходя мимо.

В гостиной, у камина, Марсель Ренодье сидел в кресле, опустив голову, подавленный. При появлении г-на Руасси он встал. В черном костюме, он был очень худ; он закрыл лицо своими длинными руками. Плечи его вздрагивали от рыданий, и он повторял надтреснутым голосом:

— Ах, господин Руасси, господин Руасси!..

В эту минуту смерть Ренодье показалась г-ну Руасси непоправимою потерею. Он упал на стул против Марселя и простонал:

— Сорок лет дружбы с таким дивным человеком!.. Расстаться навеки, не сказав прости, и потом не поспеть даже на похороны!..

Его слова гулко отдавались в комнате, и по мере того, как г-н Руасси говорил, он успокаивался. Он видел ботинки Марселя, испачканные глиной. В камине упало сгоревшее полено. Г-н Руасси машинально собрал в кучу угли. В глубине гостиной он увидел друга Марселя, скромно сидевшего в отдалении.

То был молодой человек небольшого роста, тщательно выбритый, с тонкими чертами, бледным цветом лица, большими серо-голубыми глазами, слегка оттененными синевою, и светлыми гладкими волосами. Его хрупкий стан был затянут в узкий жакет. На пальце у него был широкий перстень, и он часто этим отягощенным пальцем прикасался к, виску движением усталым и мечтательным.

— Вы, сударь, должны помочь мне убедить Марселя в том, что ему нельзя здесь оставаться. Ему необходимо куда-нибудь поехать… Да, Марсель, поверьте мне, поверьте моему опыту…

И безусый юноша принял вид человека, познавшего все горести жизни, и закрыл свои прекрасные глаза, окаймленные синевою, меж тем как пламя камина сверкнуло в камне его перстня.

Он говорил несколько протяжно и торжественно, делая ударения на некоторых словах. Г-н Руасси утвердительно кивал головой и собирался ему ответить, когда Марсель Ренодье предупредил его:

— Нет, нет, Фремо. Я хочу остаться здесь, в этом доме. Я не хочу избегать воспоминаний о моем отце. Нет, это невозможно.

В его отказе слышались испуг и нетерпение, и он обернулся к г-ну Руасси, как бы прося его о помощи.

Антуан Фремо меланхолически приложил к виску указательный палец и вздохнул, как человек, утонченность которого толкуют превратно.

— Но, дорогой Марсель, кто говорит вам о забвении? Вы уедете не один, а увезете с собой таинственного спутника. Вы отправитесь вместе с ним в один из тех умерших городов, где можно всецело предаться своим мыслям и имена которых дороги страждущим душам. Это — города снов. Они смягчают наше горе, но не излечивают его. Вам следовало бы поехать в Венецию, дорогой Марсель, ибо в зеркале венецианских вод можно всего яснее увидеть любимые тени.

Он умолк и смотрел вокруг себя. Марсель, тоже молча, помешивал в камине уголь. На часах пробило шесть. Марсель откинулся на спинку кресла. Слезы снова потекли у него из глаз.

— Он скончался в шесть часов, в ту минуту, как шел к столу. Он упал, проходя по передней… Умер, умер, умер…

Он повторял это слово глухим голосом, меж тем как Фремо перемещал с пальца на палец свой тяжелый перстень, а г-н Руасси думал о том, что его ждет г-н де Валантон. Это рассеет его после печального зрелища, свидетелем которого ему пришлось быть. Бедный Марсель! Его придется пожалеть, если он останется в этом угрюмом доме, таком одиноком, таком пустынном! И в самом деле, почему он не хочет послушаться друга? Путешествие развлекло бы его. Горе изживается от прикосновения к действительности. Не прав тот, кто позволяет съедать себя тоске! Но все же он, Руасси, не хотел покинуть беднягу, не выразив ему своей дружбы. Он взял со столика свою шляпу и почистил ее рукавом сюртука.

— Ну, дорогой мой Марсель, мне надо распроститься с вами… Должен спешить на поезд… Да, жизнь жестока! Ваш отец был прав.

Физиономия г-на Руасси выражала искреннее отвращение к жизни. Он прибавил:

— Я понимаю вашу скорбь, дорогой Марсель, понимаю также, сколь трудно вам последовать совету господина Фремо; но все же, если бы вы когда-либо ощутили потребность переменить обстановку, то не забудьте, что у вас есть друзья в Онэ, которые всегда будут рады принять вас там. Я говорю вам это не только от своего имени, но и от имени дочери моей, Жюльетты. Моя дорогая девочка поручила мне передать вам ее искреннее сочувствие.

При имени Жюльетты грустное лицо Марселя просветлело. Г-н Руасси, смущенный, продолжал чистить свою шляпу.

— Итак, решено. Стоит вам написать словечко, и вам приготовят комнату… О, не сейчас, разумеется. Вы еще слишком страдаете. К тому же и ради самой Жюльетты, не правда ли?.. Молодые девушки так впечатлительны: для нее было бы тяжело увидеть вас таким… Но позже… Мужайтесь, дорогой Марсель… Добрый вечер, сударь!

Марсель проводил г-на Руасси до прихожей. Он смотрел, как тот надел свое пальто, тщательно застегнув его. Две слезы блестели в глазах молодого человека, и дрожащим голосом он произнес:

— Поблагодарите от меня мадемуазель Жюльетту.

Дверь за г-ном Руасси закрылась, поколебав своим дуновением пламя керосиновой лампочки.

Когда Марсель вернулся в гостиную, Антуан Фремо смотрел на себя в зеркало над камином.

— Он кажется превосходным человеком, этот Руасси! Почему бы вам не поехать к нему?

Марсель сделал неопределенный жест. Фремо провел рукой, украшенной перстнем, по своим гладким волосам.

— Мне надо уходить. Вы нуждаетесь в отдыхе, и я также. Я очень устал сегодня к вечеру. Да, я хворал лихорадкой прошлой осенью, в Венеции, а после этих лагунных лихорадок всегда испытываешь состояние такой чувствительности, такой нервности…

Он с удовольствием рассматривал в зеркале свой образ, беспечный и романтический. Он добавил:

— Завтра я должен еще проститься с графиней Кантарини, которая уезжает в Италию… Это мой итальянский друг, мой бесконечно дорогой и прекрасный друг…

Оставшись один, Марсель Ренодье снова сел. Его взгляд упал на его ботинки, испачканные грязью. Глина, приставшая к ним, была землею умерших, землею, которая покрывала теперь останки того, кто некогда был Полем Ренодье, — и он принялся долго и горько плакать…

III

Дни, последовавшие за кончиною отца, были полны скорби для Марселя. Горе его слилось с безграничным утомлением. Началось оно в тот послеполуденный час, когда, идя за гробом Поля Ренодье, он поднимался в гору по многолюдным улицам, ведущим к кладбищу Пер-Лашез. С тех пор ему казалось, что он не перестает взбираться без конца по этой зловещей дороге. Он ощущал во всех членах тяжесть и разбитость. Обессилев, он сидел дома, погруженный в какую-то мрачную сонливость. Порою в эти дни изнеможения Марсель покидал свой уголок перед камином, где он грезил, охваченный внезапным беспокойством и неясным страхом, и подходил к окну. Оно выходило в сад Пале-Рояля. Он простирал наискось свой прямоугольник, окаймленный равными галереями, временами то грязный, то сухой, то пустынный, то оживленный игравшими детьми. Струя фонтана била над бассейном прямо вверх, среди брызг, или же изгибалась под ветром. Марсель, с минуту созерцал этот привычный пейзаж.

Он был ему слишком знаком. Он не помнил времени, когда бы он жил в другом месте, чем на улице Валуа. Он играл в этом саду… Позже он проходил через него по нескольку раз в день. Он знал его во всех видах: знал его одинокую зимнюю печаль, его зябкое весеннее очарование, его летнюю пыль, его осеннюю сырость, его воскресные дни, когда в нем гремела военная музыка. В галереях он знал каждый магазин. Он видел, как они приходили в упадок, один за другим, как они переходили от роскоши к плохой дешевке. Рестораны закрылись по очереди. Выставки фруктов и первых овощей, перед которыми он некогда так часто останавливался, любуясь персиками на мохе или ананасами среди листьев, опустели. В этой обстановке своей отроческой печали и юношеских волнений он испытал первую тревогу за здоровье отца, здесь он плакал, когда врач сообщил ему, что г-н Ренодье поражен неизлечимой болезнью, против которой наука признает себя бессильной.

Все это вставало в его памяти, когда он отодвигал занавеску узкого окна. Потом он возвращался к своему креслу и снова погружался в грезы, которые внезапно прерывались вспышками страдания. Смутное вначале, оно становилось все отчетливее, все яснее и сводилось неизменно к мысли, что отец его умер, и к уверенности, что никто и ничто не могут сделать так, чтобы этого не было. Только это его и занимало, только это и представлялось ему действительным, окончательным, вечным: отец умер. Об этом же говорили и письма, которые ему изредка приносила старая Эрнестина. Поль Ренодье скончался. Какое значение имели чувства — искренние или притворные, — которые могло внушить другим это событие? Это событие имело смысл, имело значение лишь для него, Марселя, для него одного. И он снова погружался в горе, прислушиваясь к тому, как скребли по цинковой кровле лапки голубей, прилетевших из сада и ворковавших слабо и глухо за закрытым окном…

Более недели провел он в изнеможении и в одиночестве. Он не хотел никого видеть и приказал говорить посетителям, что он болен. Фремо, придя на другой день после похорон, настоял на том, чтобы его впустили, но более он не показывался. Прошла еще неделя, и однажды утром Марсель получил письмо из Италии. Фремо сообщил ему, что он находится в Виченце[5], на вилле графини Кантарини.

Вместе с той же почтой ему подали номер «Французского Биографа». То было периодическое издание, которое обычно присылали г-ну Ренодье. Марсель разорвал бандероль и раскрыл книгу. Буквы прыгали у него перед глазами. Но мало-помалу они делались устойчивее. Марсель дивился тому, что умеет еще читать, и тому, что люди пишут. Он бегло просмотрел несколько листков; в начале одной страницы он прочел имя Поля Ренодье.

Поль-Луи Ренодье родился в Руане 27 марта 1839 г. в доброй буржуазной семье. Начав ученье в родном городе, он поехал заканчивать его в Париж. Став кандидатом прав и причисленный к министерству юстиции, он не замедлил принять участие в различных передовых газетах. Хроники и фантазии, подписанные псевдонимом Ги де Вальвиль, привлекли к нему внимание публики. Семейные связи помогли ему завязать личные отношения с Гюставом Флобером. Влияние знаменитого писателя было для него решающим и отдалило его от легкой литературы. После попытки в области романа он обратился к драматургии и написал двухактную комедию «Веревка», поставленную в театре Одеон[6] в 1868 году и имевшую успех среди ценителей литературы; но лишь после войны известность его достигла широкой публики. В 1872 г. театр Жимназ[7] поставил «Школу Глупцов». Успех ее был значителен. Острая наблюдательность и жестокая ирония делают из «Школы Глупцов» одно из любопытнейших произведений современного театра. Ранее Анри Бека Ги де Вальвиль вступил на новый путь. Завязалась полемика. От Ги де Вальвиля зависело занять положение главы школы, но молодой драматург предпочел остаться в стороне от борьбы. Пока длились споры по поводу его произведений, он женился на девице Элен Дивон, очаровательной артистке, с таким талантом создавшей роль Клементины в «Школе Глупцов».

В течение последовавших лет молодой писатель хранил молчание. В 1874 г. у него родился сын. Ги де Вальвиль, по-видимому, отказался от литературы. Поэтому когда в 1883 г. вышла в свет книга, озаглавленная «Человек и Жизнь», — произведение сильное и суровое, полное мрачного пессимизма, род обвинительного акта против существования и положения человека, произведение, составленное с железною логикою и необычайною горечью, притом оставшееся незамеченным, — то никто не вспомнил, что автор этого философского и морального памфлета, Поль Ренодье, — не кто иной, как остроумный и смелый Ги де Вальвиль, и что то самое перо, которое начертало безнадежные афоризмы «Человека и Жизни», дало и блестящие диалоги «Школы Глупцов». Публика не отождествила эти две личности. Поль Ренодье напечатал еще два сборника — один в 1887 г., другой в 1891 г. — «Правила и Размышления». После этого Поль Ренодье умолк окончательно. Тяжкий недуг обязал его к полному уединению. Он сохранил всю тонкость анализа, всю остроту ума, он изощрял их лишь для себя, так как жил в самом строгом одиночестве. Внезапная смерть положила конец его страданиям 17 февраля 1898 г…

Статья заканчивалась несколькими библиографическими сведениями: первое издание «Школы Глупцов» было редкостью; другого портрета Поля Ренодье, чем написанный в 1892 г. художником Сирилем Бютелэ, не имелось.

Марсель Ренодье уронил брошюру с глазами, полными слез, и бьющимся сердцем. Так вот в каком виде предстало пред равнодушными взорами то, что было жизнью его отца! Как, только всего! Несколько чисел, несколько фактов и больше ничего!.. Но он-то сам, как много мог бы он добавить к тому, что сообщала заметка! Между строк биографа он мысленно видел то, чего они не могли передать: историю о мучительной тайне беспокойной и страждущей души.

Он не мог забыть того дня, когда ему исполнился двадцать один год и когда Поль Ренодье позвал его к себе в кабинет. Он видел отца, сидевшего за письменным столом, с лицом искаженным и постаревшим, с дрожащими руками. Футляр и склянка стояли возле хрустальной вазы, в которую был опущен колючий стебель свежей розы. Писатель долго сидел молча, склонив голову на грудь, потом заговорил; он говорил много, торжественно, сурово…

Поль Ренодье в тот вечер рассказал сыну свое детство, свою юность… Его родители не любили друг друга и относились совсем без любви к нему, а пребывание в коллеже было тяжелым для чувствительности нежного ребенка.

Тем не менее годы сделали из него юношу, пылко жаждущего счастья. Его первые столкновения с житейской посредственностью и людской злобой не могли рассеять его юношеских иллюзий. Свои разочарования он принимал весело и добродушно. Мелкие парижские успехи, которые выпали на его долю в эту эпоху жизни, забавляли его, несмотря на то, что некоторые лица попытались вскоре испортить ему это удовольствие. Скрытое соперничество, лицемерная вражда не замедлили дать ему почувствовать свои ядовитые стрелы. Сначала он сумел нейтрализовать этот яд, но мало-помалу он подпал под его воздействие. Он начинал, понимать. Зрение его обострилось, слух утончился, и на губах он ощутил вкус горечи.

Как раз тогда он встретился с Гюставом Флобером. Он описывал толстого человека, с голубыми глазами, с ярким цветом лица, с длинными свисающими усами, стоящего с трубкой в зубах перед своими перемаранными страницами, с сильным и сочным голосом, с шумным юмором, с размашистыми движениями. Из всех речей учителя Поль Ренодье усвоил только его отвращение к человечеству, его ненависть к уродству, его презрение к пошлости; он поддался влиянию его пессимизма, угрюмого и безнадежного. Громовое слово учителя потрясло в нем те части его существа, которые были втайне подточены и теперь рассыпались в прах. Перед ним раскрылся путь, голый, сухой, каменистый, по которому ему приходилось отныне идти. Если у него не хватало сил подбирать с дороги камни и бросать их в лицо своему веку, то он хотел, по крайней мере, заставить его вдохнуть горький запах цветов придорожных откосов. И он написал свою первую комедию, к аромату которой он примешал несколько листьев с терпким запахом.

Он, быть может, остановился бы на этом, на пессимизме, к которому примешивались ирония и сожаление, если бы не разразилась война 1870 года[8]. В течение долгих месяцев, среди ужасной близости катастроф, ему пришлось быть свидетелем всего эгоизма, всей низости, всей глупости и гнусности, которые таит в себе человек. Он наблюдал открыто, в циничной обнаженности то, что остается обычно скрытым в тайниках души. Он видел, как люди лгали, воровали, грабили, убивали. Он слышал, как произносили речи, как пустословили. И он вышел из всего этого с чувством омерзения. Он проверил на живой действительности отвлеченные истины философов и моралистов, наиболее строгих к человеку. Но он не был в силах подняться до них. Тем не менее он хотел высказать на свой лад, в меру своих сил, все то, в чем он чувствовал себя с ними заодно, высказать это доступными ему средствами: бывают удары кнута более жестокие, нежели удары дубины. И он написал «Школу Глупцов»…

Марселю хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этого голоса, саркастический оттенок которого преследовал его. Ах, зачем его отец не остановился на этом? К чему за разочарованиями ума захотел он поведать ему и разочарование своего сердца? И последнее из них, самое ужасное, осталось для него кровоточащей раной. Оно унесло его последнюю надежду на счастье, оно погасило последний огонек, еще мерцавший ему в глубине будущего…

Да, он, Поль Ренодье, поверил на миг, что жизнь среди мировой скорби может еще дать нечто прекрасное! Он захотел быть счастливым… В день первого представления «Школы Глупцов» он встретился с девицею Дивон. Она дебютировала в роли Клементины. Прекрасная, робкая, нежная, очаровательная… Он влюбился в нее без ума. Женился на ней. Ах, что значили для него отныне злоба и уродство всего мира! Он любил, он был любим! У них родился сын… Однажды вечером, когда он вернулся домой, он застал ребенка кричащим в кроватке. Дом был пуст. Ничего, ни слова прощания или сожаления. Он никогда более не слыхал о беглянке… Позже, гораздо позже узнал он, что она погибла при пожаре в одном из театров Чикаго, где она служила горничной при актрисах.

Марсель Ренодье снова видел отца, вскочившего в припадке гнева и боли и шагавшего взад и вперед по кабинету дрожащей поступью, меж тем как в хрустальной вазе осыпалась ночная роза, лепестки которой, казалось, соединились на столе в лужу темной крови.

Марсель Ренодье провел рукой по влажному лбу и огляделся вокруг: вещи стояли на тех же местах, как и раньше. Старая Эрнестина бродила в прихожей. Голуби царапали лапками по кровле и ворковали за окном. Но, тем не менее, все как-то изменилось. Отца не было. Его не было в спальне, той комнате, где сын находил его по утрам, с глазами, открытыми после бессонной ночи, или с веками, отяжелевшими от услужливого яда, который дарил ему немного сна. Его не было и за запертой дверью кабинета. Один лишь портрет его смотрел там на розу, засохшую в хрустальной вазе, без воды. Кончено! Отныне Марсель — один, один в этом доме, один в Париже, чью грозную и шумную протяженность он видел с мрачной высоты кладбища Пер-Лашез, — один в целом мире, этом мире, которого он не знал и к которому он был полон чувства отвращения, недоверия и ужаса.

IV

С тех пор как скончался Поль Ренодье, Сириль Бютелэ не показывался на улице Валуа. Желал ли он дать понять этим отчуждением, что он, знаменитый художник, богатый и избалованный, не хочет поддерживать отношений с молодым человеком, от которого он не ждет никакого удовольствия и никакой выгоды? Чувство это — из тех, которые можно нередко встретить, так как оно является естественным следствием эгоизма. Если Бютелэ относился всегда дружески к г-ну Ренодье, то это потому, что он находил удовольствие в беседе с ним; но чего он мог ожидать от юноши, застенчивого и молчаливого? Марсель понимал эту разницу и мирился с тем, что им не интересуются. А между тем ему было бы приятно послушать об отце от кого-нибудь другого, кроме старой Эрнестины. Поэтому он отважился пойти сам к нему, решив, что если визит этот покажется докучливым, сделать его кратким и более не возобновлять.

Так думал он, переходя площадь Карусель. Дойдя до набережной левого берега, он замедлил шаги. В былое время он часто приходил сюда смотреть, перебирая книги на стойках, как течет река. Иногда он приносил отцу какой-нибудь том, истрепанный и запыленный. Это воспоминание омрачило его. Он быстро отошел от ящиков с книгами и направился по улице Бак.

Бютелэ занимал там, в доме 117-bis небольшой и низенький особняк, расположенный в конце длинного сводчатого коридора. У двери, выкрашенной в ярко-синий цвет, блестела медная ручка. Он позвонил. Появилась служанка. Это была худощавая особа, бледная, с прекрасными волосами, закрученными в пышные узлы. Он прошел за ней в прихожую; сделав ему реверанс и улыбнувшись своими белыми зубами, она указала ему лестницу, которая вела в мастерскую. Марсель постучал. Бютелэ крикнул, чтобы он вошел, между тем как до его слуха донесся заглушенный смех молоденькой служанки, которая следила за ним снизу, поправляя один из узлов своей прически. Он стоял в нерешительности, когда увидел Бютелэ, показавшегося на пороге с палитрой в руке. Позади художника, в глубине комнаты, на фоне протянутой драпировки выделялось тело нагой молодой женщины. Завидя Марселя, женщина убежала и спряталась за колеблющейся тканью… Марсель в затруднении не знал, что ему делать; голос Бютелэ успокоил его:

— Как, черт возьми, это вы, дорогой Марсель? Я думал, что это Беттина. Но вы мне совсем не мешаете. Я кончил свою дневную работу и рад вас видеть… Да нет же, нет, вы пришли вполне кстати… Вас направила сюда проказница Беттина, не так ли? Это не беда. Я писал этюд нагого тела. Мило, не правда ли?

Он указал на мольберт, где стоял подрамок. На холсте Марсель узнал только что виденное мельком тело, воспроизведенное с его красками и формой, но преображенное таинственным очарованием, очарованием столь своеобразным, что оно являлось как бы подписью мастера.

Пока Марсель восхищался, Бютелэ соскабливал с палитры краски гибким ножом, наблюдая в то же время за драпировкой, складки которой шевелились и за которой слышалось порой шуршание ткани. Он продолжал:

— Мило, не правда ли?.. Да… Когда я скучаю и у меня нет модели, я зову Аннину или Беттину. Они красивы, эти две малютки… Я привез их из Венеции в прошлом году. Они забавляют меня своим венецианским жаргоном. Они напоминают мне их страну, которую я обожаю. Когда они щебечут, то мне кажется, что я там. К тому же они недурно служат мне: Беттине очень удаются пирожные, у Аннины же нет особых талантов… Аннина — это та, что одевается… Ну, скорей же, Аннина!

Занавеска заколыхалась. Бютелэ продолжал:

— Единственное неудобство — это то, что они не ладят между собой и не переставая ссорятся и устраивают друг другу разные штуки. Конечно, чтобы отомстить Аннине за какую-нибудь тайную обиду, несносная Беттина провела вас в мастерскую в то время, как та позировала… Сейчас они будут драться и таскать друг друга за волосы: это жаль, потому что волосы у них прекрасные, — как грациозна, не правда ли, эта прическа с большими узлами… Ну вот и мадемуазель Аннина.

Она подняла занавеску и подошла, опустив глаза, высокая, с телом гибким и стройным. У нее было несколько удлиненное лицо с нежными и мягкими чертами, тонкий нос, немного пухлые, словно вздернутые улыбкой губы. На шее у нее было стеклянное ожерелье из зеленых шариков; она остановилась перед художником, который спросил у нее что-то по-итальянски, между тем как она искоса поглядывала поочередно то на Марселя, то на полотно, где была изображена ее нагая красота. Когда Бютелэ умолк, она ответила ему несколькими словами, одернула на шее зеленое ожерелье и вышла с достоинством, не оборачивая головы, на которой кокетливо вздымались тяжелые узлы ее волос. Бютелэ отложил палитру и нож.

— Я сказал ей, что случившееся очень полезно для нее и что это отучит ее мучить Беттину. Впрочем, будьте уверены, — в глубине души она очень довольна тем, что ее застигли врасплох; она отлично знает, что сложена на диво, негодница… Ах, юный Ренодье, что за чудесная вещь прекрасное тело! Я мог бы писать его сто лет. Жизнь, понимаете ли, чересчур коротка!

Он вздохнул, подошел к зеркалу, висевшему на стене в мастерской, пригладил прядь седых волос, закрутил усы и с минуту рассматривал себя молча, затем вернулся и сел в качалку против Марселя, который стоял возле мольберта. Наступила минута молчания. Лицо художника стало печальным. Он скрестил обе руки на колене и сказал медленно, обращаясь к молодому человеку:

— Благодарю вас за то, что вы пришли, дорогой Марсель; если я не шел к вам, то не из равнодушия, будьте в том уверены, а из осторожности. Я знал, что вы очень несчастны, и боялся быть навязчивым в вашем горе. Лучшие друзья в таких случаях должны быть сдержанны. Только позднее они могут пригодиться…

Он остановился на мгновение.

— Я очень бы хотел, дорогой Марсель, для вас что-нибудь сделать и думаю, что могу быть вам полезен в одном отношении, но это очень деликатный вопрос, и об этом трудно говорить… Но я все же решусь… Я очень любил вашего отца, но я опасаюсь, что он чересчур прочно внушил вам свою манеру мыслить и чувствовать, слишком глубоко внедрил в вас свое отношение к жизни. Я не раз беседовал с ним на эту тему. Он раздражался моими возражениями. Он думал предостеречь вас таким образом от обманчивого призрака счастья и избавить от разочарований, которые он за собой влечет. Ваш отец считал своим долгом дать вам возможность воспользоваться его опытом: без этого, думалось ему, он оставляет вас безоружным и беззащитным. Он хотел, формируя ваш ум по образцу своего, остаться в вас и после смерти, и я боюсь, очень боюсь, что он в этом вполне преуспел.

Марсель Ренодье слушал художника, опустив голову. Он признавал истину его речей. Бютелэ продолжал:

— Смерть любимого существа — минута страшная. Он умирает для наших глаз, но возрождается в нашей памяти. Он овладевает в ней своим местом, проявляет в ней свое лицо, утверждает свою власть. С этой минуты определяются отношения, которые установятся между ним и нами. Как видите, это — минута решительная: минута, когда то, что будет нашей жизнью, отделяется от того, что было его жизнью… Себя или его будем мы продолжать? Ах, я хорошо знаю, что любовь, уважение, привычка побуждают нас подчиниться ему. Итак, пусть он управляет нашими мыслями и нашими поступками. Так! Но ведь это значит отказаться от самого себя и отстраниться от жизни… И вот к этому вы сейчас пришли.

Сириль Бютелэ оживился.

— Вы мне скажете, что вы заранее достаточно хорошо знаете, что такое жизнь, что вы не стремитесь попытать в жизни счастья, что вы подчиняетесь лишь тому, что в ней необходимо, и что вы не любопытны к ее возможностям… Это ваше право, ограничивать ваше соприкосновение с жизнью, но подумайте прежде, чем пользоваться этим правом, которое вы считаете отчасти как бы обязанностью и почти долгом чести. Не решайте своей судьбы, руководясь лишь одной чувствительностью или голосом совести. Не будет неблагодарностью по отношению к самому дорогому прошлому — отвести ему его место в вашей памяти, ограничив его участие в ваших поступках и мыслях… Вот то, что я хотел вам сказать и что сказал бы в присутствии вашего отца, если бы он был здесь.

Марсель Ренодье поднял голову.

— Я не философ, дорогой Марсель, и не собираюсь доказывать вам, что жизнь плоха или хороша в целом. Разумеется, я знал тяжелые минуты, страдал, стремился, сожалел. У меня были поводы жаловаться на людей, и все же меня огорчает, что я старею. Что бы там ни было, природа всегда с нами, с ее формами, красками, ароматами.

Сириль Бютелэ смотрел прямо перед собой, и лицо его утратило выражение усталости. Он подошел к мольберту. Стекло монокля приподнимало дугою его нервную бровь. Большим пальцем своей худой и ловкой руки он коснулся на полотне сладострастного образа. Марсель смотрел на него, помолодевшего и выпрямившегося, меж тем как снизу, сквозь полуоткрытую дверь мастерской, вместе с молодым смехом доносились солнечные звуки итальянского говора, подобные радостному щебетанью птиц…

Возвращаясь домой от Бютелэ, Марсель Ренодье вошел в сад Пале-Рояля. Стояли первые дни апреля. Несколько нежно-зеленых листочков распустились на ветках. Голуби перелетали и садились. Марсель опустился на скамью. Слова Сириля Бютелэ смущали его. Как, ему надо освободиться от влияния отца! Разве мало было разлуки через смерть? Отец учил его не доверять людям, и вот явился человек, советующий ему не доверять тому, кому он обязан этим недоверием. Нет, это было бы предательством, да еще предательством по отношению к умершему. Как осмелился Бютелэ дать ему подобный совет? К тому же разве отец его не был прав? Жизнь дурна. Тщетно, в образах людей и вещей, предлагает она нам видимость счастья и иллюзию наслаждения. Конечно, тело той нагой девушки было нежно и восхитительно; конечно, сладок был этот час в саду, уже почти весеннем, под этим чистым и затуманенным небом, по которому тихо проносились в наклонном полете тяжелые и блаженные голуби, — и тем не менее он чувствовал себя охваченным грустью, которая подымалась из самых недр его существа и которая была, как он ощущал, глубока, непобедима и бесконечна.

V

Солнечный луч, упавший на комод, медленно передвигался. От него темный лак старинного пузатого комода становился прозрачным, как черепаха, и оживлялась красноватая позолота китайских фигурок, корчивших странные гримасы. От мандарина с гибкой косой подвижный луч перешел на воина, потрясающего кривой саблей, заблестел на спине черепахи, потом осветил дерево с узловатыми ветвями и загнутую кверху крышу пагоды.

Марсель Ренодье полузакрытыми, заспанными глазами наблюдал передвижение солнечного луча, как вдруг комната наполнилась ярким светом. Полуприкрытый ставень только что был открыт снаружи концом длинной жерди, которой мелкими сухими ударами постукивали по стеклу, между тем как снизу доносились взрывы смеха.

Марсель Ренодье откинул одеяло. Жердь появилась снова, с легкой соломенной корзинкой на ее вилообразном конце, и одновременно веселый голос назвал его по имени:

— Марсель, Марсель!

Он поспешно набросил пиджак.

— Марсель, ленивец! Уже девять часов. Так как вы не спускаетесь вниз, то приходится посылать вам завтрак… Подойдите, по крайней мере, чтобы взять его… скорее, скорей!.. или я уроню…

Он подбежал к окну и распахнул его. Корзинка покачивалась в лучах солнца. В то время как Марсель протягивал руку, крупный персик, лежавший поверх других фруктов, покатился и упал. Смех еще более усилился. Молодой человек схватил корзинку, откидывая со лба спутанные за ночь волосы.

— Ни к чему вас спрашивать, хорошо ли вы спали… Боже, до чего вы смешны!

Марсель перегнулся за подоконник.

— Благодарю вас, Жюльетта… А вы как себя чувствуете?

Стоя внизу, м-ль Руасси смотрела на него. Белая стена, освещенная солнцем, заставляла ее слегка щурить глаза под широкой соломенной шляпой. Марсель видел ее прелестное веселое лицо, чудесные его краски, прямой и тонкий нос, полные губы. Лукавство и молодость делали ее еще прекраснее. Это нежное лицо дышало радостью жизни. Марсель любовался также круглой шеей, стройными плечами, высокой грудью; кожаный пояс стягивал гибкую талию.

— Марсель, я прошу вас обратить внимание на сливы.

Она прищелкнула языком с выражением лакомки.

Она была очаровательна, стоя на солнце. Вокруг нее сверкал песок аллеи, и тень ее лежала на нем, словно бархатная. Цветы на клумбах благоухали. Две бабочки летали над нежными петуниями. Слышалось журчанье речки, протекавшей за кустами сирени, а на другом берегу высокие тополя, стоявшие в ряд, трепетали, показывая серебристую изнанку своих листьев. М-ль Руасси угрожающе помахивала своей длинной жердью, резавшей нагретый уже воздух своим прохладным свистом.

— Одевайтесь же, Марсель! Стыдно долго лежать в постели в такое утро, как сегодня! Вам давно уже следовало выйти на воздух и гулять. Уже больше месяца, как вы живете в Онэ, а все еще не научились жить по-деревенски!.. Я уже успела сделать множество дел; я встала, когда еще не было шести часов… Да, да!.. Я выкупалась у старого моста. Вода холодная-прехолодная! Это было чудесно…

Перед Марселем промелькнуло видение этого купанья в прозрачной воде, заглушенное журчание которой слышалось за деревьями вместе с трепетом тополей, словно посеребренных ее отблеском.

— Да кушайте лучше ваши фрукты, бедный Марсель, вместо того чтобы слушать мою болтовню. Я ухожу… Ах, жалко оставить такой чудный персик!

Она нагнулась и подняла персик, выпавший из корзинки. Несколько песчинок впились в его бархатистую кожицу: она осторожно удалила их кончиком ногтя, повертела плод между пальцев и решительно закусила его округлость. Сочная мякоть растаяла под ее белыми зубами, потом, когда осталась одна лишь косточка, Жюльетта со смехом бросила ею в Марселя. Стекло зазвенело от удара. Молодой человек нагнул голову. Когда он поднял ее, м-ль Руасси исчезла за углом дома.

М-ль Руасси была права, рекомендуя Марселю лежавшие в корзинке сливы. Они были сочные и сладкие. Он нашел их превосходными и с грустью отметил, что, вкушая их, испытывает удовольствие. Что же означали эти внезапные затишья в его горе, которые он замечал в последнее время? Откуда эти кратковременные перерывы в воспоминаниях? Не были ли началом забвения эти повторные исчезновения скорбной мысли? Сегодня, проснувшись, он не думал ни о чем, забавляясь игрою солнца на старинной лакированной мебели и на позолоте китайских уродцев. Теперь его внимание привлек вкус плода. Ему стало стыдно. Он упрекал себя за то удовольствие, которое доставила ему внешность м-ль Руасси. Иное лицо должно бы было занимать его мысль! Ах, тоскующее лицо отца! Оно должно было стать для него навсегда лицом всего мира! Он чувствовал себя виновным в какой-то душевной грубости. Но тогда к чему было бежать одиночества, к чему было ехать в Онэ?

С середины июля он гостил у г-на Руасси, так как ему поневоле пришлось покинуть Париж. Он не мог больше выдержать. Уже в последние дни мая, перед отъездом в Венецию, Сириль Бютелэ, прощаясь с ним, нашел его до того изменившимся, что прислал к нему доктора Сарьяна. Доктор Сарьян, лечивший г-на Ренодье, осмотрел Марселя. Не было ничего серьезного, но не мешал бы свежий воздух, деревня. Ему следовало бы поехать в палаццо Альдрамин к Бютелэ, который его уже приглашал к себе. Рассеяние, связанное с путешествием, было бы ему полезно… Марсель твердо решил не слушаться советов доктора Сарьяна. Он не хотел удаляться из Парижа, не хотел отказываться от гнетущих воспоминаний перед портретом отца, от печальных паломничеств на кладбище Пер-Лашез.

После прихода доктора его уединение сделалось полным. Фремо, который исчез, наслаждался, вероятно, счастливой любовью с итальянской графинею… Однообразная и вялая жизнь длилась, не причиняя Марселю страданий от такого полного затворничества. Почтение к воле отца поддерживало его. Между тем здоровье его пошатнулось. В квартире на улице Валуа становилось жарко, а лето было крайне знойное. Сад, сожженный солнцем, издавал запах сухой пыли и горелых листьев. Деревья уже теряли свою листву, словно осенью. Голуби, воркуя, точно задыхались.

В начале июля он получил письмо от м-ль Руасси. Она повторяла приглашение г-на Руасси в письме кратком и радушном, написанном крупным почерком, открытым и смелым… Жюльетта Руасси! Он был тронут этим милым призывом к товарищу детства, которого она могла бы давно забыть… Но письмо оставалось на столе без ответа. Он как сейчас видел его голубоватый конверт, который держал в руках доктор Сарьян несколько дней спустя, приказывая ему на этот раз уехать немедленно из Парижа куда угодно. Он выслушал доктора Сарьяна с немым раздражением. По какому праву доктора своею волею подменяют нашу волю? Почему с таким упорством стремятся они заставить нас жить вопреки нашему желанию? Конечно, он не последовал бы его предписаниям, если бы как раз в это время старая Эрнестина не попросила разрешения поехать отдохнуть на месяц к родным. Положительно, все сговорились, чтобы выгнать его из дома. Но почему он выбрал именно Онэ?

Надо было проехать деревню, чтобы добраться до имения г-на Руасси. Крестьянские домики тянулись по бокам улицы до церкви, где надо было свернуть в крутой переулок, в конце которого шумела мельница. Оттуда надо было дойти до высоких ворот с остроконечной шиферной крышей и через них пройти во двор, поросший газоном и замыкавшийся с одной стороны стеной из битой глины, а с другой — зданием конюшни, над которым возвышалась голубятня. Прямо была решетка, отделявшая двор от дома, стоявшего наискосок. Дом состоял из двух флигелей, одного очень старого, из красноватого кирпича, где находилась кухня, и другого — более нового, каменного и одноэтажного. Перед домом была лужайка с цветными клумбами и огород с тремя площадками; к нему вел деревянный мостик, переброшенный через канаву. Канава соединялась с рекой, протекавшей за домом, и это кольцо воды замыкало собой рощу великолепных деревьев, которая была главной усладой Онэ, прохладной, зеленой и таинственной. Остальная часть имения состояла из лугов и нескольких участков пашни. Окружающая местность изобиловала дичью. Г-н Руасси любил охоту. Низенькая коляска и маленькая лошадка позволяли ему являться на приглашения соседей. Он охотно принимал их приглашения, приберегая для себя своих куропаток и зайцев и предпочитая истреблять в приятной компании чужую дичь.

Эта коляска была первым предметом, который увидел Марсель Ренодье, выйдя из вагона на станции Крез. Лошадь была привязана к забору. Молодой человек оглядывался вокруг себя, как вдруг он заметил м-ль Руасси. Он тотчас узнал ее. В смущении, он не знал, как заговорить с нею, когда она протянула ему руку со словами: «Здравствуйте, Марсель. Ваш поезд опоздал. Надеюсь, хорошо доехали, несмотря на жару? Дайте мне вашу багажную квитанцию…» И она быстро передала листок возчику: «Карлье, надо, чтобы сундуки этого господина были доставлены в Онэ до обеда… Идемте скорее, Марсель, можно спечься здесь на платформе…» Он покорно последовал за нею.

Выйдя со станции, девушка сама отвязала лошадь и поправила на сбруе застежку. Когда Марсель уселся рядом с ней, она спросила: «Удобно ли вам?» и они поехали рысью. Ехать надо было около часа. Несколько минут спустя она снова спросила: «Я вам не мешаю?» — «Нет, мадемуазель». Она стегнула по блестящему крупу лошади. «Мадемуазель? Вы с ума сошли, Марсель? Разве так говорят подруге по Тюильрийскому саду? Извольте называть меня Жюльеттой, или я опрокину экипаж!»

Довольно крутой подъем заставил лошадь идти шагом. Он припомнил это место. По сторонам дороги, в полях, изгибали свои ветви узловатые яблони. Теперь она заговорила с ним тихо, нежно, печально. Она говорила ему о смерти его отца, о том горе, которое он должен был испытывать. Г-н Руасси был также ею опечален. Он не мог приехать на станцию… Все в Онэ будут ему рады; он найдет здесь чистый воздух, отдых, тишину и свободу, какой только пожелает. Пока она говорила, малорослая лошадка подергивала ушами. Мухи жужжали. С высокой яблони упало яблоко средь шелеста листьев и веточек и глухо ударилось о сухую землю.

Жюльетта говорила правду. Г-н Руасси проявил радушие и гостеприимство, но совсем не упоминал о печальном событии, имевшем место в феврале: он избегал грустных разговоров. Г-н Руасси был милым эгоистом. Таким считал его г-н Ренодье. Г-н Руасси не скрыл от него в былое время причины своего переезда в Онэ: состояние его, сильно расшатанное, требовало от него этой жертвы. Не имея уже возможности вести в Париже ту жизнь, какую ему хотелось, он предпочел деревню, где ему должно было хватать его сократившихся доходов. К тому же он достиг возраста, когда приличествует быть благоразумным. О прошедших годах он сохранил слишком приятные воспоминания, чтобы по своей вине укорачивать то время, которое ему оставалось, чтобы перебирать их. Что касается его дочери, бывшей в то время еще в монастыре, то у нее, по выходе из Сакре-кёр, тоже найдется развлечение — разыгрывать хозяйку дома. Разве мало в этом занятия и забавы для особы, обладающей веселым нравом и превосходным характером? И г-н Руасси рассудил, вероятно, правильно, так как Жюльетта казалась вполне счастливой.

Марсель Ренодье сразу же оценил в молодой девушке ее природную склонность быть всем довольной, ее дар извлекать из всего приятное для себя. Это выражалось у нее тысячью способов, из которых самым обыкновенным был этот чудесный звонкий и веселый смех, который эхо разносило по дому и по саду. Она проявляла способность всецело отдаваться всему, что делала, какую-то исключительную пылкость. Если она читала, то читала со вниманием, которое ничто не могло нарушить; если работала, то работала с ожесточением; если она сидела, то сидела с наслаждением, готовая, казалось, навсегда так остаться. Она проводила иногда целые дни, причесываясь на разные лады, и тогда ничто не могло оторвать ее от зеркала. Она по двадцати раз переделывала букет или убирала вазу с фруктами, словно судьба всего мира зависела от этого соединения цветов или подбора плодов. Вместе с тем это постоянство и интерес к незначительнейшим вещам отнюдь не происходили от посредственности или мелочности ее ума. Она была умна, образованна, чувствительна, остроумна, с несколько, быть может, нарочитой податливостью к веселью, которое, однако, перемежалось у нее то неожиданным молчанием, то внезапной мечтательностью, что не было ни грустью, ни печалью, но какой-то немой и неподвижной сосредоточенностью, во время которой лицо ее принимало выражение необычной серьезности и особенной красоты… В эти минуты, — во время которых г-н Руасси старался всегда развлечь ее какой-нибудь шуткой, — молодая девушка больше всего нравилась Марселю; он чувствовал, как симпатия, робкая, скрытая и таинственная, сближала его с ней.

Тем временем Марсель Ренодье, размышляя обо всем этом, оделся. Тщательно умытый, хорошо выбритый, он посмотрел на себя в зеркало. И в самом деле, здоровье его поправлялось. К нему вернулись и аппетит, и сон. Загорелые щеки округлялись. Как, неужели этот Марсель Ренодье был тем самым, что и несколько месяцев тому назад? Неужели это лицо было тем лицом, которое орошалось слезами отчаяния? Неужели эти шаги, которыми он тихо бродил по аллеям рощицы в Онэ, были теми же шагами, что попирали жирную почву Холма Усопших? Внезапно он омрачился. Он снова увидел перед собой могилу отца, длинную белую плиту, словно страницу, вырванную из книги, вырезанное на ней имя, печальную дату… Ах, отец никогда не покидал его мыслей! Даже тогда, когда они, казалось, были отвлечены от него, они оставались все же втайне привязанными к памяти того, кто был их вдохновителем. Он не последовал жестокому совету Сириля Бютелэ. Воля, дорогая для него и чтимая им, постоянно направляла его волю. Его связывала с умершим боль утраты, которую он ощущал в глубине души так же остро, так же нестерпимо, как в первый день.

Он тихо притворил дверь своей комнаты и спустился по лестнице. Ему хотелось быть одному. Он не желал бы встретить ни г-на Руасси, ни Жюльетты. Он слышал ее голос в столовой: она предупреждала кухарку, что г-н Руасси будет завтракать сегодня ровно в полдень, так как днем ему предстояла поездка. Марсель, не показываясь, ускорил шаги и вышел. Очутившись на воле, он поспешил добраться до рощи. Сумрак тенистых аллей и шепот листвы успокоили его мало-помалу. Он стал ходить, наблюдая колеблющиеся листья. Он следил взглядом за прямой линией стволов до разделения их на ветви. Он вдыхал разные запахи и старался различить, исходят ли они от земли или от растительности, он видел цвета и отмечал их оттенки, он узнавал звуки. Бессознательная деятельность чувств мало-помалу заменила в нем определенные мысли. Так дошел он до старого моста. Расширение реки образовывало здесь водоем, в котором м-ль Руасси любила купаться. У воды был сооружен шалаш из кругляков и моха, где укрывалась молодая девушка, сбросив с себя Одежды. Сколько радости доставила бы такая хижина ему и Жюльетте в те времена, когда они строили дома из стульев в саду Тюильри! Он лег на траву в виду прозрачной воды. Одна из картин Сириля Бютелэ, некогда вызвавшая общее восхищение на выставке, изображала купальщиц резвящихся в таких же струях. Марсель покраснел и спросил себя: не было ли то хитростью его ума, чтобы свободнее думать о Жюльетте? Эти таимые мечты показались ему нескромными и грубыми, и он продолжал испытывать за них легкий стыд, когда за завтраком очутился рядом с молодой девушкой, в обществе г-на Руасси.

Г-н Руасси был шумно весел в это утро, кушал с аппетитом и торопливо опустошал свой стакан. Внезапно он поперхнулся. Жюльетта не могла удержаться от смеха. Г-н Руасси спросил, чему она смеется.

— Тому, что ты особенно волнуешься сегодня. Сразу видно, что ты после завтрака едешь в Корратри.

— Жюльетта, ты просто дурочка!

Он весело пожал плечами. Он казался еще молодым, несмотря на седеющую бороду. Жюльетта продолжала:

— Нисколько!.. Это повторяется каждый раз, когда ты едешь к госпоже де Бруань… Марсель, разве вы не замечаете, что папа разоделся в пух и прах?

В самом деле, г-н Руасси принарядился: изящный пиджак, новый галстук, цветок в петлице.

— Надо же время от времени проветривать свое тряпье… А потом, мне надо переговорить с госпожою де Бруань по поводу отца ее смотрителя охоты.

Г-н Руасси, смущенный и в то же время фатоватый, сиял своей манишкой. М-ль Руасси улыбнулась:

— Ну да, ну да… все знают, что ты влюблен в госпожу де Бруань… Впрочем, ты прав: она очень умна и еще очень красива.

— Это, пожалуй, правда… А какое меткое ружье! Никогда не промахнется. Это будет настоящий партнер для Валантона, когда он приедет в сентябре… Вы не знаете моего друга, графа де Валантона, мой юный Марсель: это — очаровательный человек. Он вам понравится. Он большой поклонник произведений вашего отца… Ах, бедняга Ренодье!

Наступило молчание, которое было прервано м-ль Руасси:

— Пустяки! Господин де Валантон каждый год обещает к тебе приехать. Это закоренелый парижанин. Он довольствуется стрельбой по голубям.

Она в сомнении покачала головой. Г-н Руасси с лукавым выражением поглаживал свою седую бороду и сказал:

— Та-та-та! На этот раз Валантон приедет, я в этом уверен.

М-ль Руасси небрежно положила локоть на скатерть и притянула к себе вазу с фруктами. Она выбрала персик и подбросила его в руке с деловитым видом, причем сдвинулись ее прекрасные брови и сжались алые и свежие губы.

Завтрак подходил к концу.

— Итак, папа, ты отказываешься от коляски?

Г-н Руасси предпочитал ехать в Корратри на велосипеде.

— Тебе будет жарко.

— Да нет же!

— Нет, будет!.. Ты предпочитаешь велосипед, потому что это тебя молодит.

Г-н Руасси выпрямился:

— Но ведь я еще не старик, черт побери!.. К тому же мне необходимо немного тренироваться. Недалеко уже открытие охоты, а у Валантона железные ноги: он способен загнать Бернара д'Аржимеля, а этот житель гор ведь не мокрая курица!

И г-н Руасси, стоя, выгибал грудь и напрягал икры, закуривая сигару.

— А вы, дети мои, что будете делать?

— Я хочу разрешить себе сегодня полениться, поваляться на траве. Купанье в зелени после речного купанья утром… Что вы на это скажете, Марсель?

М-ль Руасси обернулась к Марселю Ренодье:

— Я приглашаю и вас. Я хочу посвятить вас в прелесть послеобеденного отдыха на лугу. Это вас не манит? Тогда захватите с собой книгу. Вы будете охранять мой сон!.. Да, да, именно так, и вы меня разбудите, если увидите на мне муравьев… До свиданья, папа.

Она поцеловала г-на Руасси в обе щеки, подтолкнула дружески Марселя и вышла с ним из столовой, меж тем как г-н Руасси покусывал зубочистку, глядя внимательно на конус пепла своей сигары.

VI

Пройдя мостик, перекинутый через канал, Жюльетта Руасси и Марсель Ренодье срезали угол огорода и вышли в решетчатую калитку, которая вела в луга. Трава здесь была густая, и по берегу канала, где они шли, она становилась все гуще и выше. Они уходили в нее почти по колена. Она смыкалась за ними с шелестом, и задеваемые ими зонтичные растения качались на гибких стеблях. На противоположном берегу канала деревья рощи склонялись, простирали свои ветви и рисовали в воде линию тени, неровную и зубчатую. Некоторые из них разрушили своими корнями штукатурку каменной набережной, они сплелись с волокнистыми водорослями, тянувшимися со дна и образовавшими на поверхности воды острова зелени. По воде плавали большие ярко-зеленые круги водорослей — нитчаток. Между ними вода была черная и прозрачная.

Они шли довольно долго. Платье Жюльетты словно оставляло борозду в траве. Так дошли они до шлюза, отделяющего канал от речки. Высокое дерево бросало тень на траву, которая была еще гуще в этой части луга. В канале дремали красноватые карпы. Где-то очень далеко сталь косы пела под камнем точильного бруска. С минуту они молчали, прислушиваясь.

— Это старик Дрюэ, сын которого заведует охотой у госпожи де Бруань, и о котором за завтраком упоминал папа. Старик совсем впал в детство и часами точит свою косу об этот «челнок»… Так называют они здесь точильный брусок… Но бедняга кончит тем, что порежет себе палец. Папа хочет предупредить его сына.

М-ль Руасси умолкла. Далекая сталь уже не звенела. Воздух, которого не освежал больше прохладный звук металла, сделался жгучим.

— Как здесь хорошо; я люблю это местечко.

М-ль Руасси потянулась. Ее лицо приняло выражение блаженной лени.

— Ах, как здесь сладко будет уснуть!

Ее лицо уже казалось сонным. Ее обычная живость сменилась какой-то томностью. Веки опустились, словно перегруженные. Она ощупью искала в волосах шпильки, которыми была приколота ее шляпа. Она говорила дремотным голосом, глядя на Марселя сквозь полусомкнутые ресницы:

— Как жаль, что вы презираете послеобеденный сон!.. Захватили ли вы с собой, по крайней мере, книгу?.. Ах!

Тихонько, мягко, словно внезапно отяжелевшая и поникшая, она опустилась на траву. Вытянулась. Оперлась локтем о землю, поддерживая рукой голову. Марсель Ренодье вынул из кармана книгу.

— Я боюсь, что надоедаю вам, сопровождая вас повсюду, Жюльетта!

Она засмеялась с закрытыми глазами. В этом незрячем смехе было что-то сладострастное и обессиленное.

— Нисколько вы мне не надоедаете. Я вас очень люблю… Только скажите, не видите ли вы муравьев? Это мой ужас… Нет? Ну прощайте.

Она скрестила руки под головой. Она уснула не сразу. Порой она произносила несколько слов. Она сказала что-то о жужжании пчелы, о плеске карпа в воде. Потом мало-помалу тело ее ослабело. Пальцы, игравшие стебельком травы, перестали двигаться. Дыхание сделалось глубже и ровнее меж полураскрытых губ. Она в самом деле спала.

Марсель Ренодье смотрел на нее с Внезапною робостью. Он осторожно перелистывал страницы. Его мысль блуждала. Он пытался заставить ее сосредоточиться: она ускользала от него. Залетевшая оса вползла в чашечку цветка и долго оставалась там. Легкий стебель дрожал под зыбкою тяжестью насекомого; наконец оно стремительно вылетело оттуда, задев волосы Жюльетты.

Не просыпаясь, она повернулась. Теперь щека ее покоилась на руке. Одно из ее колен, приподнявшись, натягивало ткань ее платья. Тень от ресниц опускалась очень низко. Прядь волос ласкала нежное ухо. Инстинктивно Марсель наклонился над ней. Он жадно смотрел ей в лицо и при этом испытывал какую-то смутную тревогу, какую-то душевную тоску. Что зарождается в нем? Какая мысль способна возникнуть в его мозгу? Какой образ готов явиться перед глазами? Он чувствовал около себя присутствие чего-то таинственного и беспокойного. Она пошевелилась: он вскочил с бьющимся сердцем и, подобно ей, закрыл глаза.

Когда он снова открыл их, все показалось ему изменившимся: свет — потускневшим, небо — бесцветным, предметы — отдаленными. Ужасная печаль сжала ему сердце. Она поднялась из глубины его существа, как нездоровое испарение. Снова склонился он над спящею. Ах, теперь он знает! Да, Жюльетта прекрасна; да, она молода, но годы пройдут. Это свежее лицо, это гибкое и крепкое тело — время их постепенно разрушит. Оно отяжелит члены, покроет морщинками кожу, выбелит волосы, навеки сомкнет эти закрытые глаза. Та земля, на которую она ложилась так доверчиво в дни молодости, когда-нибудь покроет ее, холодную и обезображенную, смешает ее с собой, уничтожит ее в себе. Отчетливо, под тем телом, которое он угадывал, он увидел последние очертания скелета. Ледяной пот выступил у него на лбу, и он обеими руками зажал рот, чтобы не закричать от страха и отчаяния. Привычные слова отца припомнились ему во всей их горечи. Жизнь дурна, так как все в ней тщетно, бесполезно и тленно, кроме унижения и страдания. О, отцовское учение вкоренилось в нем глубоко и прочно! Зрелище этой спящей девушки вызывало в нем не желание, не любовь, а ощущение безысходных страданий человечества. Еще сегодня утром в плодах, которые она принесла ему в корзинке, он ощутил привкус праха, а теперь в этом очаровательном лице, под маскою сна, ему предстал образ самой смерти…

Он оставался долго погруженным в размышления, не замечая того, что м-ль Руасси, проснувшись, смотрела на него. Не двигаясь, она следила за чертами лица молодого человека, болезненно искаженными его душевной мукой. Она понимала, как он страдает, и испытывала к нему нежное сочувствие. Ей хотелось помочь ему. Она желала, чтобы он был счастлив. Она любила, чтобы все были счастливы вокруг нее, не как г-н Руасси из эгоизма, а по природной доброте и великодушию. Медленно, бесшумно она приподнялась и своей рукой легко коснулась руки Марселя; он вздрогнул.

— Увы, мой бедный Марсель, опять мрачные мысли!..

Она смотрела на него своими прекрасными глазами, ставшими печальными.

— Я знаю это выражение. Когда я вижу его на вашем лице, оно разрывает мне душу. Я хотела бы вас утешить, но как это сделать?..

Она вздохнула.

— К тому же в вас есть нечто, меня беспокоящее… Смерть вашего отца была ужасной, жестокой утратой, но мне кажется, что в вашей печали есть еще нечто большее. Почему вы не откроете мне причины? Кто знает, быть может, я вас пойму?.. Я не совсем дурочка.

Она раскрыла книгу, которую Марсель Ренодье принес с собой.

— К тому же зачем вы читаете такие книги? Я на днях мельком пробежала ее. Эти «Бувар и Пекюшэ» нагоняют тоску, два дурака с их идиотскими затеями!..

Марсель Ренодье покачал головой:

— Увы, Жюльетта, такова жизнь!

Он остановился. Зачем смущать молодую девушку своим пессимизмом, своим отчаянием? Лучше молчать.

— Но, Марсель, жить уж вовсе не так плохо и не так трудно, и…

Она умолкла. Она поправила локон своей прически и на миг остановилась, слушая живую тишину. В высоте листья деревьев трепетали шелковистым шелестом. Вода в шлюзе журчала тихо и нежно, словно шепча признанье. Где-то далеко на ферме пропел петух. Осы жужжали.

— Да, Марсель, я знаю, что жизнь пуста и что все умрут; но это чувство сильнее меня: я люблю жизнь.

Она продолжала медленно, точно говоря сама с собой:

— Да… Я знаю, что жить значит стариться, умирать, что все умирает и что умру и я… но я люблю жить. Ах, засыпать, пробуждаться, ощущать себя, видеть все кругом себя, слышать, смотреть, действовать! Самые обыкновенные движения дают мне это ощущение жизни… Вы мне скажете, что жизнь, которою я здесь живу, плоха? Это правда, но что из того? Существует не только настоящее, существует также и будущее, Марсель!

Марсель Ренодье сделал жест, выражающий отчаяние. Она продолжала более громко:

— Конечно, и будущее! Жизнь не для всех бездейственна и плоска. У нее есть свои сюрпризы, свои неожиданности. Почему не получить и мне своей доли из того, что она предлагает другим? О, я не требую ничего особенного! Вы знаете, я не собираюсь сделаться королевой Франции.

Их взгляды встретились на миг, потом он опустил глаза. Она сорвала пучок травы и разбросала ее, почти с досадой, нервно смеясь.

— Видите ли, дорогой мой, я не героиня. Нет, совсем нет! Я девушка практичная. Впрочем, приходится такой быть… Но не презирайте меня, по крайней мере, за то, что я говорю с вами откровенно!.. Итак, я люблю жизнь, и вдобавок люблю не самые высокие из ее благ!.. Да, я люблю удовольствия, удобства, роскошь. Это вас удивляет в такой деревенщине, как я? Но это так: несмотря на мои грошовые платья и шляпы, я люблю туалеты, уборы, драгоценности, словом — все!

Она покраснела.

— Вы не знаете, какую власть имеют над женщинами эти вещи, которые кажутся вам пустяками, бедный мой друг. Для нас существует на свете только две вещи: деньги и любовь.

Впервые произнесла она перед ним это слово: любовь. Ее белые зубки закусили пухлую губу. Она сказала резко:

— Я люблю деньги. С деньгами можно достать все.

Выражение пылкого желания залило румянцем ее красивое лицо. Веки затрепетали. Длинные ресницы то опускали, то поднимали свою тень. Усталым жестом она опустила руки и, почти шепотом, добавила:

— И, однако, я охотно отказалась бы от этого всего…

Порывисто, гибким движением тела она вскочила. Она отряхнула травинки, приставшие к юбке. Закинув руки, она снова воткнула в прическу свои шляпные шпильки и сделала несколько шагов по направлению к каналу. Металлический блеск юркого линя оживил сонную воду. Марсель поднял книгу. Толстый том оттягивал его руку своей безнадежной тяжестью.

— Марсель!..

Он обернулся. Жюльетта звала его, как зовут на помощь. В ее голосе было что-то молящее. Он подошел. Когда он очутился рядом с ней, она сказала:

— Что бы вы подумали, если бы узнали в один прекрасный день, что я сделала что-нибудь нехорошее?

Она спохватилась.

— О, не совсем уж гадкое, но почти…

— Жюльетта…

Она настаивала:

— Предположите, что это случилось.

— Вы неспособны сделать дурное, Жюльетта.

Она грустно улыбнулась:

— Я привязана к вам, Марсель, и мне хотелось бы, чтобы вы не сомневались во мне, что бы ни случилось. Вот и все!.. А теперь вернемся домой. Я уверена, что сейчас уже пять часов по крайней мере. А мне надо еще скроить себе платье. Господин де Валантон, папин друг, приезжает через две недели, и мне надо не слишком испугать его своим видом.

Она засмеялась отрывистым смехом и спокойно добавила:

— Не застегнете ли вы на моей блузке пуговку, которая расстегнулась, на спине?.. Я не достану.

Он пытался, неловко, держа книгу под мышкой. Будучи слегка близорук, он придвинулся ближе. Из-под прозрачного батиста просвечивала кожа плеч и рук. Он вдохнул их жаркий и молодой аромат. От Жюльетты пахло травой, тканью и кожей.

Медленно направлялись они снова по дороге, по которой шли раньше. Трава была позолочена солнцем. Шаги их тонули в мягкой и шуршащей гуще. Когда они дошли до калитки огорода, Марсель сделал движение, чтобы открыть ее, в ту же минуту, что и Жюльетта; руки их встретились на ивовом плетне. М-ль Руасси прошла первая. На мостике Марсель остановился: Жюльетта направилась к дому, меж тем как он остался склоненным над перилами. Ласточки прорезали воздух над водой, которая отчетливо отражала воздушный серп их острых крыльев.

VII

«Действительно схожими являются только те портреты, которые писаны не с нас, но которые в силу какого-то таинственного случая сделались нашими. Так, у меня есть терракотовая фигурка Клодиона, головка которой словно вылеплена с мадемуазель Руасси»…

Произнеся эти слова в вечер своего прибытия в Онэ, г-н де Валантон взглянул на молодую девушку. Огонь свечи, о который он зажигал папиросу, освещал его тонкое и умное лицо; он был обаятелен, г-н де Валантон, и с первой же минуты он бесконечно понравился Марселю Ренодье своей изысканностью и вежливостью. У него были на все свои утонченные и оригинальные взгляды, и он высказывал их с изящной небрежностью. Он думал о людях не хорошо и не дурно и воплощал в себе тот род здравого скептицизма, который относится к жизни не слишком доверчиво, но и не слишком враждебно.

Он завоевал расположение Марселя Ренодье, беседуя с ним о его отце. Он знал, что Ги де Вальвиль и Поль Ренодье были одним лицом. Он присутствовал на первом представлении «Школы Глупцов» и был одним из первых читателей «Человека и Жизни». Он равно восхищался в Поле Ренодье и блестящим драматургом, и острым мыслителем. Марсель испытывал глубокое удовольствие, слушая, как тот оценивал произведения его отца. Гордясь творчеством отца, он сам иногда подумывал о писательстве, но что он мог сказать о жизни такого, чего не сказал уже о ней его отец?

Г-н де Валантон в своем друге Руасси весьма скоро открыл слабое место: поэтому он не уставал расточать похвалы по адресу г-жи де Бруань, к которой г-н Руасси повез его с визитом. «Она поистине изумительна! Господину де Бруаню, вероятно, было горестно умирать, оставляя после себя столь привлекательную вдову. Это замечательная женщина». Г-н Руасси расцветал. Разумеется, он был счастлив таким соседством. Сношения между Онэ и Корратри завязались только три года тому назад, после смерти несносного г-на де Бруаня, бывшего при жизни самым сварливым из соседей. Вдова не походила на него, поэтому между нею и Руасси установились наилучшие отношения. И г-н Руасси фатовато поглаживал свою седеющую бородку с таким видом, что Марсель Ренодье спрашивал себя, нет ли чего-нибудь серьезного между г-жою де Бруань и г-ном Руасси. Сдержанная улыбка г-на де Валантона, казалось, свидетельствовала об отсутствии у него на этот счет сомнений, что приводило в восторг г-на Руасси. Г-н де Валантон всем нравился…

М-ль Руасси пользовалась, разумеется, значительной долей его забот и его предупредительности; но по отношению к нему поведение молодой девушки было весьма странным. Марсель еще лучше отдавал себе отчет в этом теперь, когда она вернулась к своему обычному состоянию. Во время пребывания г-на де Валантона Жюльетта вела себя своенравно. Она казалась озабоченной. Порой она исчезала на все послеобеденное время; ее искали и не могли найти. Тогда Марсель видел, как г-н де Валантон и г-н Руасси долго ходили по огороду, оживленно о чем-то совещаясь, или же углублялись в рощицу, идя рядом, с видом самым таинственным. Приехав в Онэ ради охоты, г-н де Валантон охотился всего два раза за две недели; он проводил время с г-ном Руасси, Марселем и Жюльеттой, когда она не ускользала из их общества под предлогом писания писем монастырским подругам или ухаживания за стариком Дрюэ, который в конце концов порезал-таки себе палец, оттачивая косу.

Г-н де Валантон обращался с м-ль Руасси запросто и в то же время почтительно. Он разговаривал с нею в тоне дружески-игривом, придумывал, чем бы ее позабавить или насмешить, и старался заставить ее забыть разницу их лет. Несколько раз они совершали довольно далекие прогулки в рощицу. Но нередко она подчеркнуто избегала его или резко от него отходила. Марсель отметил эту неровность в ее обращении. Он замечал, что м-ль Руасси по отношению к г-ну де Валантону то проявляла кокетство, почти вызывающее, то выказывала холодность, почти презрительную. В обоих этих случаях г-н де Валантон не расставался со свою снисходительной улыбкой, между тем как г-н Руасси был, казалось, в восторге от игривых выходок своей дочери и сердился на ее строптивость.

Эта перемежавшаяся игра длилась до самого отъезда г-на де Валантона. Марсель помнил обстановку его отбытия: нетерпеливую лошадь, бившую копытом на переднем дворе, где она пугала кур, щипавших траву; г-на Руасси, который собрался провожать на станцию г-на де Валантона, застегивающего перчатки. Марсель, простясь с г-ном де Валантоном, удалился из скромности, оставив их втроем стоящими около коляски, так как м-ль Руасси была также там. Он из приличия, уходя, смотрел на голубей, влетавших и вылетавших в окошко голубятни. Он думал о тех, которые несколько месяцев тому назад ворковали за стеклами его закрытого окна. Он также должен был скоро уехать, чтобы вернуться в свое печальное жилище. Он не мог злоупотреблять до бесконечности гостеприимством хозяев Онэ. Скоро та же коляска будет запряжена для него. И он ощутил чувство тоски. Придется покинуть Жюльетту.

Закрывая за собой калитку, он увидел, как г-н де Валантон целовал руку молодой девушки. Г-н Руасси волновался и казался недовольным, г-н де Валантон был словно смущен. Жюльетта ласкала шею лошади. Г-н Руасси говорил. Марсель слышал голос, но не различал слов.

Потом г-н Руасси и г-н де Валантон заняли места в коляске. Стоя на пороге дома, Марсель увидел Жюльетту, которая шла по мостику канала, направляясь в поле. Не смея следовать за нею, он поднялся наверх, в свою комнату… Выдвинутый ящик комода обезглавливал мандарина и отрезывал угол пагоды. Китайская физиономия, золоченая, среди черного лака, иронически усмехалась.

VIII

Несколько дней спустя после отъезда г-на де Валантона м-ль Руасси и ее отец поехали с визитом к г-же де Бруань. Вечером, после обеда, во время которого молодая девушка казалась озабоченною, она сослалась на легкую усталость и ушла наверх в спальню. Когда дочь удалилась, г-н Руасси закурил сигару, помолчал с минуту, счищая ногтем хлебные крошки, и наконец предложил Марселю Ренодье пройтись по саду.

Стоял чудесный и уже прохладный осенний вечер. Близились последние дни сентября. Г-н Руасси увлек Марселя в сторону огорода. Сквозь неплотно сколоченные доски мостика песок с их подошв посыпался в спокойную и черную воду канала. Г-н Руасси шел медленно; Марсель следовал за ним. Влажные бордюры и клумбы благоухали в ночном воздухе. Огород поднимался тремя обработанными площадками, соединенными дорожками по косым склонам. Последняя из этих площадок оканчивалась у высокой стены, вдоль которой тянулись шпалеры плодовых деревьев. Здесь поспевали великолепные персики, составлявшие гордость Онэ. Груши, равным образом, процветали здесь. Отсюда сверху был виден темный дом. Окна столовой были еще освещены, так же как и окна в комнате Жюльетты. За домом луна серебрила тополя, окаймлявшие реку. Она уже готова была подняться из-за них и засиять в вышине неба.

Г-н Руасси ходил взад и вперед вдоль шпалерника. Марсель ощущал крепкий дым его сигары, который смешивался с запахом земли и листьев. Вдруг он обернулся:

— Чудесная ночь, не правда ли, дорогой Марсель?

Он затянулся и смолк, потом опять вдруг решился:

— Послушайте, мне надо с вами поговорить, и, честное слово, я предпочитаю прямо перейти к делу, так как я уверен, что вы не истолкуете в дурную сторону то, что я имею сказать вам. Я вас очень люблю, я был другом вашего отца, и эта двойная привязанность позволяет мне с более легким сердцем подойти с вами к теме несколько щекотливой.

Он нащупывал под листвой шпалеры холодную и скрытую мякоть груши, меж тем как другой рукой он стряхивал пепел сигары.

— Да, дорогой Марсель, я вас очень люблю; скажу больше: вас в Онэ все очень любят…

Он остановился. Марсель хотел ответить, он искал слов признательности и благодарности, но мог лишь пробормотать:

— Я был бы весьма неблагодарным, дорогой господин Руасси, если бы…

Он запутался. Г-н Руасси не дал ему кончить:

— Да нет же, нет!.. То, что мы сделали для вас, пустяк, и мы были искренно рады видеть вас у себя.

Его каблуки ушли в мягкий песок дорожки, словно для того, чтобы утвердить за ним его право владельца. Он был у себя дома. Этот сад был его садом; эти плоды были его плодами; этот дом был его домом. Марсель ясно почувствовал, что принятое им гостеприимство поставило его в некоторую зависимость от г-на Руасси. Г-н Руасси продолжал:

— Итак, дорогой Марсель, вас очень любят в Онэ. Вас здесь оценили, и я надеюсь, что вам здесь нравилось и что вы уедете отсюда менее несчастным, чем вы сюда приехали.

Марсель начал понимать: г-н Руасси находил, что его гость зажился у него. Г-н Руасси продолжал:

— Разумеется, вы не исцелились — я это хорошо знаю — от того удара, который поразил вас, но вы не так уже подавлены, не так печальны: вот почему я не хочу, чтобы что-нибудь могло испортить прекрасные результаты вашего пребывания здесь. Да… я не хочу, чтобы вы увезли отсюда повод к какому-нибудь горю, чтобы вы сохранили какую-нибудь надежду, которая не может осуществиться и которая внесла бы ненужное разочарование в вашу законную печаль. Не правда ли? Молодые люди иногда забирают себе в голову планы, опасные, призрачные… Словом… это немного трудно выразить. Ну да, Жюльетта молода, красива, очаровательна, и, черт возьми, в качестве отца я принужден говорить с вами откровенно.

Луна поднялась над тополями. Она освещала сейчас весь сад и блестела на шиферной крыше дома. Марсель все еще смотрел на окно, в котором виднелся свет. Наконец он оторвал от него взоры. Г-н Руасси улыбался в бороду:

— Вы мне не отвечаете, юноша; признайтесь, что я попал в точку!

Марсель сделал жест отрицания. Г-н Руасси перебил его:

— Нет?.. Я ошибся? Тем лучше, тем лучше! Превосходно, я могу теперь говорить с вами еще свободнее. Так вот, мой дорогой, брак между вами и Жюльеттой был бы глупостью, в которой вы оба раскаялись бы… Ах, вы очень хороший человек, бесспорно, но у вас нет состояния, а приданое моей дочери весьма легковесно. Потом, вы не сошлись бы характерами. Вы по природе меланхолик, разочарованный. Ваш бедняга отец передал вам частицу своего пессимизма. Это очень печально, на мой взгляд, но это так. Жюльетта, наоборот, унаследовала мой характер: она оптимистка; она любит жизнь так, как любил ее я, как люблю до сих пор… как ее следует любить.

Он глубоко вдохнул холодный ночной воздух и продолжал:

— Я всегда старался привить ей любовь к жизни… Это вас удивляет? Вы говорите себе: «Гм! гм… А между тем он отдал дочь в монастырь; потом запер ее, почти на круглый год, в Онэ»… Но, дорогой мой, подумайте только, какое обаяние среди этого долгого уединения должны были приобрести в ее мыслях те удовольствия, которых она лишена, — блестящая светская жизнь в Париже, празднества, наряды! Как жадно должна она стремиться насладиться всем этим! И какое будет счастье для меня — видеть ее когда-нибудь богатой, элегантной, окруженной поклонниками, так как дочь моя создана для роскоши… и она получит ее, даже против ее желанья, если это будет нужно!

Г-н Руасси оживился:

— Стойте, я увлекся; я болтаю с вами, как с другом… Но скажите по совести, разве справедливо было бы запереть молодую, свежую, красивую девушку в захолустной деревне, превратив ее в домашнюю хозяйку или в торговку цветами, или выпустить ее отсюда с тем, чтобы она впала в самую пошлую посредственность? Да она сама бы упрекнула меня за это впоследствии. Нет, нет, ни за что! Она создана для блестящего брака. Таково мое убеждение… По-вашему, это не так-то легко осуществить, не правда ли? Ну так дело в том, дорогой мой, что случай уже представился… Так неужели я его упущу?

Г-н Руасси бросил на землю докуренную сигару, которая рассыпалась искрами. Он ухватил Марселя под руку.

— Это так, как я вам говорю, дорогой мой. Брак великолепный, неожиданный: имя, положение, богатство, все! Париж, свет, все!.. И она еще колеблется, уклоняется… Черт побери, я отлично знаю, что в этом деле нет места для любви! Но разве это причина отказываться от такой партии?

Марсель задрожал. Беспомощно он возразил:

— Но, может быть, мадемуазель Руасси тяжело выходить, несмотря на все эти выгоды, за человека, которого она не любит…

Г-н Руасси выпустил руку Марселя и усмехнулся.

— Та-та-та!.. Любовь? Но ведь она всегда найдется, дорогой мой! Жизнь долга.

Он на минуту умолк, словно сожалея о словах, которые только что произнес.

— Вы находите меня безнравственным? Ба! Ведь мы болтаем по-товарищески, не правда ли? Вы питаете к Жюльетте дружбу, не больше! Вы только что подтвердили мне это. А если бы было и иначе, я поступил бы точно так же. В обоих случаях вы бы помогли тому, что в ее же интересах… Итак, я не поручусь, что моя дочь не питает к вам легонького чувства, и, честное слово, я боюсь, что, пока вы будете жить здесь, она не решится… порешить! Это лестно для вас, но это может повредить ей, и от этого моя задача не станет легче… Она не всегда сговорчива, моя дочь. Так, например, на днях она была почти дерзка с госпожою де Бруань, когда та отважилась намекнуть ей на то, что меня занимает. На обратном пути, Жюльетта почти упрекала меня в том, что я приношу ее в жертву моему эгоизму… Я эгоист?.. Бог мой! Я, который только и забочусь что о ней!.. И потом, если бы даже я и подумал немного о себе, то разве это эгоизм?

Марселю вспомнилось то, что Жюльетта говорила ему о г-же де Бруань: она вдова, богата, а г-н Руасси…

— Вот к чему, в конце концов, сводится положение, дорогой мой. Вы не захотите повредить будущности моей дочери. Поэтому лучше всего было бы вам покинуть Онэ. К тому же мы и сами едем в октябре в Париж. Как только мы очутимся там, все трудности улетучатся. В Париже на вещи смотрят иначе; моя дочь станет благоразумнее, а у вас будет приятное сознание, что вы помогли ее счастью. Приятно оставить по себе такое воспоминание в уме красивой женщины.

Г-н Руасси закурил новую сигару. Спичка осветила его. Он посмотрел на Марселя, прищурив глаза.

— Я еду завтра, дорогой господин Руасси; я желаю, чтобы Жюльетта была счастлива.

Голос Марселя дрогнул. Г-н Руасси бросил спичку, которая с минуту горела на песке дорожки, и сказал просто:

— Я не ждал от вас меньшего, Марсель.

Наступила минута молчания. Луна блистала, круглая, в звездном небе. В саду пахло осенью и ночной сыростью. Внизу две жабы перекликались свирельными звуками. Г-н Руасси продолжал:

— Ну прощайте, я пойду спать… А вы?

— Еще немного погуляю.

Г-н Руасси протянул ему руку:

— Не простудитесь… Ах, какая чудесная луна!

Марсель слышал, как раздавались шаги г-на Руасси, пока он сходил с площадки на площадку, как они прозвучали на мостике. В воздухе стоял легкий запах табака. Луна отражалась в воде канала. Еле слышно кричали жабы… Внезапно свет в окне м-ль Руасси погас, и он ощутил чувство одиночества и отчаяния, от которого затрепетал с ног до головы.

На другой день, за завтраком, Марсель Ренодье сообщил о своем отъезде на следующий день: в виде предлога он сослался на письмо, которое его вызывало. Г-н Руасси произнес проклятие по адресу всяких обязательств, которые никогда не оставляют человека в покое. М-ль Руасси ничего не сказала.

После обеда Марсель поднялся в свою комнату, чтобы уложить чемодан. Китаец на комоде в последний раз состроил ему гримасу; на мраморной крышке комода персиковая косточка, которую со смехом бросила ему в лицо Жюльетта в солнечное утро, являла свое покрытие, сухое и жесткое. Обед прошел, как всегда. Подали прекрасные груши. Марсель вспомнил ночной разговор у шпалеры. Г-н Руасси в присутствии дочери не обмолвился ни словом о предстоящей поездке их в Париж. Прежде чем удалиться, Марсель простился с хозяевами. Коляску должны были подать рано утром, к шести часам; г-н Руасси будет еще спать: он вставал рано, только выходя на охоту.

Марсель проснулся с зарею. Он открыл окно. Речка журчала за тополями, на которых золотились первые желтые листья. Солнце показалось под покровом тумана. Когда Марсель спустился вниз, он нашел завтрак готовым в столовой. Старая кухарка пришла разделить его одиночество. Когда он допивал свою чашку, слуга пришел доложить, что коляска подана. В доме было тихо; он вышел.

На дворе в голубятне ворковали голуби. Жюльетта была здесь, она ласкала лошадь, ноздри которой дымились в утреннем воздухе. На Жюльетте была широкая накидка. Меховое боа обвивало ее шею.

— Как! И вы здесь, Жюльетта?

Она засмеялась. На холоде щеки ее покраснели.

— Ну да!.. Ведь я ездила вас встречать; почему же вы не хотите, чтобы я вас проводила?

Она пригласила его сесть в коляску и сама села возле него. Она взяла в руки вожжи.

— Ну!

Лошадь выехала из ворот. Вода бурлила у мельничной плотины. Петух пропел, сидя на куче навоза. Коляска свернула на дорогу. Они проехали мимо домика старика Дрюэ, который, стоя на пороге, приветствовал их; рука у него была забинтована. Марселю вспомнился далекий звук косы, которую старик оттачивал в тот летний день, когда они лежали в траве, на берегу канала. Жюльетта правила молча, сдвинув брови и закусив свою алую губу. Марсель ощутил запах меха. Распаханные поля чернели вокруг узловатых яблонь. На одном из подъемов Жюльетта вдруг спросила:

— Что вы думаете о госпоже де Бруань?

Он ответил банальной фразой. Она покачала головой:

— Папа влюблен в нее, и она его любовница. Ему очень хотелось бы жениться на ней… Вас это удивляет? Папа заперся в деревне, вообразив, что он старик; но в деревне он помолодел и теперь скучает. К тому же он считает, что мужчина в шестьдесят лет еще молод!

Она пожала плечами и хлестнула лошадь. Уже виднелись полотно железной дороги, сигнальные круги и станция.

Когда они подъехали и она остановила лошадь, она вдруг сказала:

— Знаете, Марсель, тот дурной поступок, о котором я говорила вам в тот день, на лугу, я его скоро сделаю… Ведь вы обещали, несмотря ни на что, сохранить вашу дружбу ко мне…

Она протянула чемодан молодому человеку, который стал ногой на подножку.

— Идите сдавать ваш багаж… Я не хочу заходить внутрь.

И став вдруг серьезной, она добавила вполголоса:

— Я была бы способна сесть также в поезд!

Она смотрела на него. Мех, охватывая ее шею, закрывал нижнюю часть лица. Марсель стоял перед нею; тяжелый чемодан оттягивал ему руку и заставлял его склоняться. Вид у него был слабый и жалкий. В ее глазах мелькнуло выражение участия и вместе с тем иронии:

— Бедный мой Марсель, успокойтесь! Что бы вы стали делать со мной?

Она распахнула мех. Она была прекрасна — сильная, созданная для жизни, между тем как он… Он опустил голову.

— Ну, прощайте, мой бедный друг. Я очень хотела бы поцеловать вас, но что скажет начальник станции?..

IX

Марсель Ренодье одним пальцем перелистывал толстую книгу, лежавшую на перилах набережной Малакэ. Страницы с сухим шелестом переворачивались под его большим пальцем и одна за другой проходили перед его глазами. Но палец Марселя постепенно коченел. Было холодно. Стоял конец ноября. Резкий ветер дул с солнечного неба, которое своим слегка затуманенным светом возвещало близость парижской зимы.

Марсель Ренодье опустил одну руку в карман; другой он продолжал перелистывать книгу. Но если бы букинист, бродивший за его спиной, спросил его о заглавии сочинения, или о чем оно трактовало, Марсель не знал бы, что ему ответить, так как взгляд его был рассеян и мысли блуждали. За парапетом виднелась Сена, по которой навстречу друг другу бежали пароходики. У шлюза Монэ свистел буксирный пароход. На противоположном берегу, видневшемся сквозь голые деревья, высилась сероватая громада старого Лувра.

Марсель вспомнил, что он хотел зайти в музей, но найдя его закрытым, так как дело было в понедельник, он продолжал свою прогулку по мосту Искусств. Вот почему, праздный и не имея перед собой цели, он стоял перед этим фолиантом, потертый и пыльный переплет которого он держал еще в руке. Машинально приподнял он верхнюю крышку, которую перед тем только что захлопнул. Заглавие, начертанное великолепными черными и красными буквами поверх роскошной марки издательства и расположенное в виде надписи или эпитафии, обозначало какой-то труд по медицине XVII века.

Разве не была поучительна эта древняя книга, заброшенная на ветру, на этих перилах? Старинный трактат, содержавший, наверное, результаты долгих исканий, плод труда целой жизни! Автор его некогда портил себе глаза, утомлял пальцы, чтобы оставить потомству этот памятник своих знаний. Быть может, даже в силу этого стремления он заслужил некогда уважение своих современников. Его предписания передавались из уст в уста, открытая им истина стала общею истиною, потом были высказаны и утвердились другие мнения, а его теории превратились в нечто нелепое, смешное, шутовское, способное своею глупостью позабавить самого невежественного из современных коновалов.

Таковы комичные результаты человеческих усилий. Эта забракованная книга служила печальным тому доказательством. Печальная улыбка скользнула на губах Марселя Ренодье: отец его, как всегда, был прав… Воспоминание об отце омрачило его, и он сгорбился, словно под внезапной тяжестью. Он зябко приподнял воротник пальто и продолжал путь. Беспокойство, острое и неопределенное, томило его. Его угнетали не только горе и ощущение тщеты жизни: к этим тяжелым ношам он стал уже привыкать. Он чувствовал, что его печаль имеет другую причину, неясную и возвышенную, в которой он сам не хотел себе признаться, и он нервно ускорял шаги.

Вдруг он почти остановился. Он снова подошел к перилам. Вода текла, неторопливая и бледная. Он смотрел на нее, не видя. Он видел церковь, освещенную и полную народа. Орган гудел; швейцар стучал по плитам своей алебардой. Двигалось шествие, м-ль Руасси под руку с г-ном де Валантоном. Бракосочетание их происходило сегодня в церкви Сен-Луи д'Антен. Сегодня был понедельник, понедельник 29-го ноября. Он вдруг отошел от парапета. Ветер леденил ему лицо. Марсель повернул обратно, желая избежать северного ветра, и зашагал снова. Г-н Руасси написал ему в начале октября, извещая его об этом событии и извиняясь в том, что не мог заехать сообщить о нем лично, но в подобных случаях бывает так много беготни и забот! Марсель Ренодье лишь вполовину удивился этому событию. Некоторые фразы г-на Руасси и его дочери подготовили его к нему. Жюльетта сначала колебалась, но в конце концов согласилась. Г-н де Валантон был стар, но богат, и его состояние обеспечивало м-ль Руасси тот образ жизни, к которому она стремилась. Г-н де Валантон мог быть, несмотря на свои годы, еще приятным спутником. Его элегантная старость могла нравиться. Без сомнения, Жюльетта не любила его, но взамен любви она получала роскошь и все удовольствия широкой и веселой жизни. Что касается г-на де Валантона, то он поступал, как эпикуреец: Жюльетта своим свежим лицом украсит последние годы мужа, оживит его домашний очаг своей нарядной грацией. Оба, по всей вероятности, были согласны относительно того, чего им ожидать друг от друга. И Жюльетта Руасси согласилась стать г-жою де Валантон. Тем не менее в ней все же происходила борьба между выгодой и чем-то иным… В этом месте своих размышлений Марсель Ренодье останавливался, но образы заменяли собою его мысли. Он припоминал Жюльетту, лежавшую в траве, на берегу канала, он припоминал ее в коляске, когда она отвозила его на станцию. Разве не видно было, что она хваталась за последнюю надежду, чтобы спастись от самой себя, что она умоляла о помощи, просила пожалеть ее юность? Ах, как она была прекрасна!.. И Марсель Ренодье снова видел перед окном своей комнаты в Онэ корзинку с фруктами, протянутую ему, в потоке солнечных лучей, на конце колеблющейся жерди. О, эти летние плоды в утреннем сиянии солнца… Но он не сумел насладиться ими, и Жюльетта была права, когда бросила в него косточкой от персика, сопровождая ее насмешливым хохотом!..

Он перешел через улицу и теперь шагал вдоль лавок антиквариев и продавцов гравюр, думая о м-ль Руасси и г-не де Валантоне. А этот Бернар д'Аржимель!.. Его положение вследствие этого брака становилось щекотливым. Его правам преднамеченного наследника был нанесен удар. М-ль Руасси, ставшей г-жою де Валантон, придется считаться с г-ном д'Аржимелем, и их отношения при всей учтивости рисковали оказаться не особенно сердечными… Марселю эта мысль доставила легкое удовольствие. Г-н д'Аржимель внушал ему инстинктивную антипатию.

Марсель Ренодье остановился перед выставкой продавца древностей. Он увидел себя в старинном зеркале. Каков мог быть собою этот г-н д'Аржимель? Был он безобразен? Или красив? Марсель взглянул на себя. Усы у него были черные, тонкие, а в его темных глазах светилась кротость. Он походил на отца.

Траур, который он носил, послужил ему предлогом, чтобы не присутствовать на сегодняшней церемонии. В письме к г-ну Руасси, объясняя причину своего отсутствия, он просил передать поздравления и наилучшие пожелания Жюльетте и г-ну де Валантону. К письму был приложен подарок для м-ль Руасси: офорт Сириля Бютелэ, изображающий вид Zattere в Венеции. Это была редкая вещица. Он сам лично отнес ее в гостиницу Риволи, которою было помечено последнее письмо г-на Руасси, но г-н Руасси жил на улице Матюрен, у г-на де Валантона. Он отправился туда. Огромный двор и внушительные размеры здания поразили его, и, передавая пакет швейцару, он осмотрел фасад дома. Здесь будет отныне жить Жюльетта Руасси…

Сюда вернулась она сегодня из церкви. Ее белое платье скользнуло по толстому ковру подъезда. Она отвечала на поздравления, улыбаясь и стоя на пороге этой новой жизни, роскоши и удовольствий которой она захотела. Вдруг Марсель Ренодье вспомнил маленькую вакханку Клодиона, о которой упомянул г-н де Валантон однажды вечером в Онэ и которая, по его словам, походила на м-ль Руасси. Не так ли, вроде изящной вещицы, ввел он в свой дом и эту молодую женщину, как живую статуэтку, чьи нежные плечи и стройную шею он, забавляясь, будет украшать драгоценностями? И Марсель закрыл глаза перед этим видением, которое давало ему почувствовать все его одиночество и покинутость. Открыв глаза снова, он увидел в маленьком зеркале свое траурное платье. Отныне он всегда будет одеваться так.

Он сделал несколько шагов, опустив голову. Теперь он вызывал в своем воображении другую чету. Они также обменивались кольцами. То было в весенний день. Тогда одевались иначе, чем сейчас; платья носили по моде 1872 года. Поль Ренодье, блестящий писатель, вступал в брак с Элен Дивон, восхитительной драматической артисткой. Они встретились, полюбили друг друга, повенчались… В старых газетах, которые хранятся в Национальной Библиотеке, передавались подробности торжества, и Марсель не раз читал их. Там были указаны час, место, туалеты и имена как присутствовавших, так и свидетелей, одним из которых был Постав Флобер. Весь художественный и литературный Париж того времени явился принести свои поздравления остроумному «Ги де Вальвилю» и очаровательной Элен Дивон.

Элен Дивон, его мать!.. Марсель имел о ней представление только по одному из ранних офортов Сириля Бютелэ, на котором художник изобразил ее в роли Клементины в «Школе Глупцов». Сколько раз в кабинете эстампов требовал Марсель папку, заключающую в себе гравюры Сириля Бютелэ! Когда ему ее выдавали, он на минуту сосредоточивался, потом открывал ее и перебирал драгоценные листы, медленно-медленно, до тех пор пока с бумаги ему не начинало улыбаться одно лицо. Тогда он долго в него вглядывался, вглядывался в большие глаза, маленький рот, тонкий нос, вглядывался в прелестное лицо, такое нежное, такое кроткое, лицо той, которая была его матерью. Какая слабость, какая хрупкость в этой молодой женщине! Как, должно быть, немногого она желала! Как, должно быть, мало ответственна была она и за себя, и за те несчастья, которые она причинила и которые сама претерпела!.. Дрожавшими пальцами продолжал Марсель перелистывать волшебную папку, уже не видя тех изящных произведений искусства, которые она в себе заключала: силуэтов, запечатленных смелой иглой, пейзажей с изображением деревьев, воздуха, камней и воды, ликов Лондона, уголков Парижа, видов Венеции, бесчисленных фантазий своеобразного, кропотливого и утонченного искусства…

Марсель Ренодье, снова остановившись, вздрогнул среди своих мечтаний. За стеклом магазинной выставки на него смотрело знакомое нежное лицо, так тонко выгравированное Сирилем Бютелэ. Да, это был чарующий и страдальческий образ той, которая заставила пролить так много слез. Она была в костюме ее роли из «Школы Глупцов», такой, как Поль Ренодье увидел ее впервые и полюбил: платье с четырехугольным вырезом, легкая ткань которого с таким терпением и любовью была передана художником! Игла гравера обласкала волнистую линию обнаженных плеч и рук, из которых одна держала гибкий стебель розы, той розы, которую она в конце второго акта обрывала с томной грацией, и каждый лепесток которой, падая, вызывал взрывы аплодисментов. Марсель Ренодье продолжал грезить. Он мысленно сближал этот цветок из пьесы с тем свежим цветком, который Поль Ренодье приказывал менять каждое утро в хрустальном бокале, стоявшем перед ним на письменном столе… Не находилась ли там эта роза для того, чтобы беспрестанно напоминать несчастному о его безумии? Ибо безумие — верить в счастье и любовь. Разве она не была благоуханною и усеянною шипами эмблемою его минутной иллюзии, и, осыпаясь на его глазах, не говорила ли она ему о свежем еще заблуждении его жизни? Не давала ли она ему немого урока своим преходящим и благоуханным обманом?.. И внезапно Марсель Ренодье почувствовал, как в душе его крепнет суровое стремление к одиночеству и отречению. Нет, он не будет, подобно отцу, пытаться сорвать коварный цветок. А между тем он казался весьма соблазнительным, колеблемый небрежным движением изящной женщины, смотревшей на него из-за стекол так же, как смотрела она на того, кто поддался обаянию ее красоты. Звук магазинного звонка заставил его очнуться. Машинально Марсель отворил дверь. Продавец сделал шаг к нему навстречу. Марсель услышал себя, спрашивающего о цене офорта Сириля Бютелэ. Сердце его билось от страстного желания обладать портретом матери, унести его с собой, иметь его навсегда.

Продавец достал с выставки эстамп. Сдвинув очки на лоб, он приблизил к глазам широкий лист голландской бумаги и назвал цену.

— Это недорого, сударь. Вещь редкая. Мы не так часто имеем в продаже «Даму с Розой».

В то время, как Марсель Ренодье давал свой адрес с тем, чтобы ему прислали офорт на дом, — так как у него не было при себе нужной суммы денег, — продавец записывая, обернулся, чтобы сказать приказчику, проходившему по магазину со свертком под мышкой и с шляпой в руке:

— Скажите, Анатоль, вы не забыли двух Каналетто[9] для господина Антуана Фремо? Хорошо!.. «Дама с Розой», сударь, будет у вас сегодня вечером.

Марсель Ренодье поклонился и вышел. Упали несколько капель дождя; он быстро пошел к улице Валуа.

X

Марсель Ренодье, позавтракав у Сириля Бютелэ, на улице Бак, возвращался к себе домой. Сириль Бютелэ пригласил его к себе тотчас по возвращении своем из Венеции, где он провел конец лета и всю осень. На зиму он оставался в Париже: это время года было для него периодом напряженной работы. Он тогда писал портреты, которые дорого оплачивались, но бывали сделаны с необыкновенным мастерством и стоили тех больших денег, которые он за них требовал. От этой работы, интересовавшей его, но порой слегка надоедавшей, он отвлекался изредка этюдами нагого тела. Стоя перед моделью, он снова делался прежним Бютелэ, более свободным, более смелым, Бютелэ эпохи офортов, установивших его известность. Бютелэ — жителем Лондона, где, после нескольких юношеских работ в манере прерафаэлитов, он написал те пейзажи с лондонской Темзой, с которых началась его слава.

Теперь же Сириль Бютелэ только в Венеции снова становился пейзажистом. Из каждой своей поездки туда он привозил несколько небольших досок или полотен, на которых он, забавляясь, запечатлел карандашом или красками виды этого необыкновенного города. Прославленные образцы он предоставлял воспроизводить другим, а сам довольствовался тем, что бегло зарисовывал некоторые более скромные живописные уголки. Эти сдержанные наброски, таинственные и в то же время правдивые, говорили об интимной жизни города, о его тайном очаровании. Небольшой мелочи достаточно было Сирилю Бютелэ, чтобы сделать из нее чудо искусства. Ступеньки лестницы, краешек колодца, выставка лавки, желтая занавеска в мраморном окне с завитками, выступ балкона, воздушная площадка террасы, какая-нибудь дымовая труба, выделяющаяся на фоне неба, — этого было ему довольно. Чтобы теснее связать себя с любимым городом, он кончил тем, что купил себе там особняк, палаццо Альдрамин в Сан-Тровазо, соблазнившись красотой его старинного облика и изяществом задумчивого сада.

Впрочем, эта покупка завела его далеко. Палаццо Альдрамин держался каким-то чудом, и вскоре оказалось необходимым переменить в нем сваи. Сириль Бютелэ охотно рассказывал все подробности этого дела. Оно обогатило его тысячью забавных анекдотов об итальянских архитекторах и об итальянских рабочих, столь ловких и столь легкомысленных, о каменщиках, о печниках и о торговцах редкостями, с которыми ему пришлось иметь дело, когда после укрепления дворца Альдрамин возник вопрос о том, чтобы меблировать его в духе, достойном его огромных зал и его ломбардского[10] фасада, на котором красовались кружки розового и зеленого серпентинного мрамора. В тот день, когда Марсель Ренодье завтракал на улице Бак, художник получил письмо от своего венецианского архитектора, синьора Карлоцци, по поводу старинной лестницы, которую Сириль Бютелэ хотел перенести во дворец Альдрамин. Эта лестница принадлежала нескольким владельцам, так как право собственности в Венеции весьма часто дробится, и эта общность владения была источником затруднений, по-видимому неразрешимых, нелепость которых весьма забавляла Сириля Бютелэ. За столом он рассказал Марселю Ренодье все свои злоключения приобретателя.

Столовая была самой приятной комнатой в квартире Сириля Бютелэ. Стены ее с бирюзовым бордюром были покрыты белым лаком. На обоих концах комнаты на подставках высились две китайские вазы, синие с белым, тонкие и округлые, изгибавшиеся вверх сначала с легкой грацией, потом с изящной грузностью. Японская люстра свешивалась с потолка. Ее бронза изображала рыболовную сеть, которая поднималась, полная водорослей, раковин и рыб. Паркет был покрыт необыкновенно тонкой циновкой. В этой комнате было очень тепло, так как Сириль Бютелэ боялся холода. На дворе, за широкими стеклами, голые ветви садовых деревьев рисовались в небе, мерзлые и иссохшие до хруста.

Во время завтрака, за беседой Сириль Бютелэ заметил грусть и озабоченность Марселя, отсутствие у него аппетита, усталый, рассеянный вид; он дружески пригрозил молодому человеку прислать к нему доктора Сарьяна, но ввиду явного неудовольствия Марселя более не настаивал и переменил разговор. В половине второго у него назначен сеанс… С тех пор, как он пишет портреты, он заметил, что вынужденная неподвижность во время долгого позирования делает болтливыми самых молчаливых людей. Непреодолимая потребность говорить о других и о себе овладевает людьми, наиболее сдержанными. Это было, в самом деле, любопытное явление, необъяснимое для него. Сколько странных признаний выслушал он во время этих сеансов, когда ему предоставляли себя на целые часы мужчины или женщины, с глазу на глаз в расслабляющей праздности! Надо сознаться, что не всегда красиво было то, что он узнавал таким образом…

— Да, жизнь безобразна! — сказал Марсель Ренодье.

— Нет, любезный Марсель, жизнь не безобразна! — возразил Сириль Бютелэ, вставая из-за стола. — Безобразно то, что из нее делают большинство людей… Несчастные! И подумать только, что существуют в мире краски, звуки, линии, запахи, формы живых существ и вещей… Ради всего этого стоит жить, молодой Марсель!

Он шагал своей неровной походкой по тонкой циновке вокруг стола, покрытого полотном, фарфором, хрусталем и серебром, и его быстрый взгляд с искры на грани графина переходил на блеск кубка, в то же время охотно задерживаясь на гибкой Аннине, ставившей на поставец поднос с кофе, и следя искоса за Марселем Ренодье.

— Видите, дорогой мой, я снова привез в Париж Аннину, а также и Беттину. Это последняя попытка. При первой же ссоре я отсылаю их обратно в Венецию, без всяких возражений… До сих пор они довольно благоразумны. Не правда ли, Аннина?

Венецианка лукаво засмеялась, встряхнула пышными узлами прически и исчезла с легкостью птицы. На поверхности чашек сахар поднялся пузырьками, которые на темной жидкости соединились в цепи крошечных жемчужин. За оконным стеклом по сухой древесной ветке прыгала птичка. Бютелэ допил свою чашку и вынул часы. Он вздохнул.

— Ничего не поделаешь! Двадцать минут второго: надо приниматься за работу!.. Какая досада, что парижские дамы не желают ездить в Венецию, чтобы позировать мне там… До свиданья, Марсель, до скорого свиданья!

XI

Однажды, когда Марсель Ренодье, гуляя по набережной Малакэ, остановился у выставки продавца эстампов, где он купил «Даму с Розой», чья-то рука коснулась его плеча.

Он обернулся.

Антуан Фремо улыбнулся ему своими слишком красными губами, чересчур подведенными глазами и всем своим женственным обликом. Марсель не видел его со дня смерти г-на Ренодье. Фремо написал ему два или три письма из Италии, полных намеков на его страсть к красавице графине Кантарини. Марсель испытывал к Антуану Фремо легкое любопытство, какое часто вызывает тот, кого только что страстно любили: ему пришлось разочароваться.

Антуан Фремо ничуть не изменился. Его хрупкое тело было заключено в широкую меховую шубу, из-под которой виднелись только руки в перчатках и тонкое бритое лицо с томным взором. Он говорил все тем же голосом, тихим, вкрадчивым, жеманным, но еще более глухим, чем прежде. Его вид, небрежный и презрительный, был к лицу героя необыкновенного похождения. Его большой перстень натягивал лайку перчатки.

— Ах, дорогой Марсель! Я часто вспоминал вас.

Он сказал это, словно вменял себе в особую заслугу, что отвлек на мгновение свои мысли от предмета, который был бы достоин того, чтобы поглотить их до конца, и продолжал:

— А вы, дорогой мой, что вы поделывали?

Марсель Ренодье вкратце описал свой образ жизни. Антуан Фремо слушал с соболезнованием. После минуты молчания Марсель добавил, что он часто встречался с Сирилем Бютелэ. При имени художника Антуан Фремо сделал движение.

— Но, дорогой мой, ведь это истинный варвар, Бютелэ! Вообразите себе, он принялся ремонтировать палаццо Альдрамин, несчастный! Имея его, он располагал восхитительным жилищем, дошедшим до той степени очаровательной ветхости, которой каким-то чудом достигают строения этого города, и вдруг он приказывает переделать его, он пожелал иметь лифт и центральное отопление! Он хочет жить в Венеции так, как живут в Лондоне или Париже. Повторяю вам: это — истинный варвар. Фи!

И все маленькое тонкое лицо Антуана Фремо приняло презрительное выражение; он поднял свои глаза с утомленными веками:

— Я знаю одну настоящую венецианку… я могу вам назвать ее… впрочем, я, кажется, уже называл ее в моих письмах: это — графиня Кантарини. Но она не допустила бы, чтобы к ее дворцу даже прикоснулись. Она предоставляет ему стариться, разваливаться камень за камнем, ветшать, не опасаясь за чудеса, которые он содержит, за драгоценные ковры, фамильный хрусталь, портреты ее предков-дожей, не заботясь о себе самой. Она для своей красоты не желает иной могилы, чем эта знаменитая развалина, под которою она, быть может, когда-нибудь будет погребена… Ах, дорогой мой, героическая душа в божественном теле, вот что такое графиня!

Он сладострастно закрыл глаза, словно перед слишком ослепительным видением.

— Но ваш Бютелэ, нет!.. И он не один таков. Я знаю других, которые поступили так же, как он. Они хотят жить в Венеции. Но в Венеции не живут. Там человек является лишь собственной тенью. Когда я хожу по волшебным плитам ее улиц, я уже не чувствую своего тела. Когда я ношусь по ее водам, я — плавающий дух. Иметь собственный палаццо в Венеции, какое безумие! Ведь это значит разрушить главное очарование пленительного города! В Венеции человек обитает в своей душе, пребывает в любви, в грусти, в грезах.

Он схватил Марселя за руку.

— В Венецию, друг мой, следовало бы запретить доступ всем живым, и не только тем, которые превращают ее в обитель своей праздности и своего снобизма, но также и тем, которые там родились по воле случая. Следовало бы выгнать оттуда всю человеческую гниль, которая в ней множится, прозябает, нарушает ее тишину своим шумом, зачумляет ее своим запахом, торгует, бродит по ней, загрязняет ее своими отбросами, бесчестит ее воды и ее воздух… ах, друг мой, я желал бы видеть мою Венецию одинокою, среди разваливающихся дворцов, прибежищем грусти и наслаждения. Я желал бы, чтобы по ее каналам, затягиваемым песком, плавали пустые черные гондолы. Она была бы изъята как город запрещенный из числа реальных городов: в ней не было бы ни духовенства, ни городских властей, ни полиции, ни торговцев, ни туристов. Она была бы вычеркнута на всех картах. Она более не была бы частью какого-то королевства, но сама стала бы себе королевой, в кружевах своего мрамора, опоясанная своими каналами, в переливчатом одеянии своих лагун. Да, и тогда был бы сломан даже, в знак освобождения, тот мост, который, подобно рабской цепи, соединяет ее с землей. Она сделалась бы столицей страны Грез, кубком молчания, чашею одиночества, из которой приходили бы пить только редкие избранники!

Он оправил на себе шубу и следил, на лице Марселя, за действием своих заученных фраз.

— Порою, однако, великий поэт или чета прославленных любовников имели бы право посетить Покинутый Город. В течение целого дня, в возвышенном волнении, они исчерпывали бы ее молчаливые наслаждения. Только от них мы узнали бы, что Венеция еще существует. Поэт говорил бы нам об этом в своих песнях, любовники ездили бы туда, чтобы зачать там прекрасное дитя, в котором навсегда удержалась бы божественная душа Города. Эти избранники отныне стали бы единственными свидетелями ее запретной славы. Путешествие туда было бы высочайшею наградою, которую в этом мире могут стяжать Гений, Красота и Любовь!

Он замолчал. Марсель Ренодье сказал тихо:

— Вы несправедливы к Сирилю Бютелэ, дорогой Антуан; уверяю вас, что он также любит Венецию, хотя и по-иному, нежели вы.

Антуан Фремо улыбнулся. Он посмотрел на часы на здании Института.

— Два часа! Мой друг, я вас должен покинуть; но мы еще увидимся, не правда ли? Я, быть может, обращусь к вам с просьбою. Я думаю, что запишу некоторые из мыслей, которые только что высказал вам… О, маленькая книжечка в несколько страниц… Я пришлю вам мой новый адрес… Да, я расстался со своей квартирой на Берлинской улице. Я снял в Отейле маленький домик. Сейчас я занят тем, что обставляю его на венецианский лад… А пока… до свиданья… до скорого свиданья!

И жестом руки, обтянутой перчаткой, удаляясь, он послал Марселю покровительственное и дружеское приветствие.

XII

— Итак, вашему другу хотелось бы получить от меня рисунок, чтобы поместить его в начале сочиняемого им словоизвержения о Венеции?.. Хорошо, он получит этот рисунок, так как, по-видимому, это доставит вам удовольствие, Марсель… А теперь взгляните на это!

Сириль Бютелэ указал Марселю Ренодье на рисунки, разложенные на столе. Марсель подошел.

Каждый рисунок представлял собой этюд обнаженной женщины, причем одни из них были совершенно закончены, а другие были простыми набросками, но все они были исполнены смелого или мягкого движения, все были интимны и в то же время благородны. Все эти фигуры в отдельности являлись как бы частями разбитого барельефа. Казалось, что они были взяты с Парфенона и Танагре[11]. Они связывали Помпею с Монмартром. Там были Психеи с подсвечником в руке, и Амариллисы[12], снимавшие с себя чулки; Мими Пенсон[13] закусывала гранатом Прозерпины[14], а Мюзетта[15] жеманилась перед зеркалом Венеры.

Сириль Бютелэ рассмеялся;

— Черт возьми! Не из этих штучек, однако, должен я выбрать что-либо для господина Фремо… Ничего не поделаешь, над ними я отдыхаю от больших портретов!.. Как раз сегодня я должен начать один из них, портрет вашей приятельницы, госпожи де Валантон, дочери господина Руасси…

Он быстро, словно игральные карты, складывал рисунки.

— Да, она действительно красива, госпожа де Валантон! Они были у меня с неделю тому назад, ее муж и она. Господин де Валантон тоже очень приятен, это — человек редкого ума! Но все же между ними большая разница лет… Ба! Быть может, он относится к ней, как к дочери?.. Но нет! Он, по-видимому, влюблен и пошел на последнее безумие… Бедняга меня растрогал: дело в том, что я приближаюсь к тому возрасту, когда такие поступки делаются понятными… Часто ли вы видите эту красавицу, Марсель?

Марсель Ренодье ответил, что его траур и светский образ жизни г-жи де Валантон удаляют их друг от друга. Он также не виделся и с г-ном Руасси с самой свадьбы его дочери.

— Руасси! Я смутно припоминаю, что мне рассказывали, будто он женится… Но останьтесь и позавтракайте со мной, вы увидите госпожу де Валантон, сеанс назначен на час дня.

Марсель, смущенный, извинился: Фремо ждет его в половине первого в ресторане.

— Обещайте ему, что я отыщу для него что-нибудь… Но почему бы вам не выбрать самому?

С этими словами Сириль Бютелэ раскрыл папку.

Венеция оживала на этих легких листах, та подлинная Венеция, которая скрывается за ее пышной и праздничной декорацией, Венеция покинутых дворцов и темных calli[16], Венеция бесчисленных мостов и пустынных campi[17], та Венеция, где можно заблудиться, преследуя накинутую на узкие плечи шаль, где белье развешено на окнах, где клетки качаются на балконах, где сады, поверх красноватых стен, показывают остроконечную вершину кипариса или лиловую гирлянду глицинии… Время от времени художник наклонялся и шептал какое-нибудь название.

— Вот это — уголок Кьоджи!..

И Сириль Бютелэ стал описывать морской город, с его широкой улицей, вымощенной мраморными плитами, грязной и в то же время великолепной, с героически выгнутою дугою его моста, на котором балюстрада заканчивается двумя сидящими львами, с его портом, где сушатся сети и плавают верши; Кьоджу, которая по всей лагуне рассылает свои странные пузатые барки с желтыми парусами, украшенными черными или красными рисунками, рисунками кабалистическими, наподобие тех, что видишь на крыльях у некоторых бабочек; Кьоджу, которая вместе с Маламокко сторожит выход в открытое море, Кьоджу…

Марсель Ренодье слушал. Он смотрел, как художник скручивал папиросу своей нервной и тонкой рукой, умевшей передавать лики действительности, к которой глаза его были так утонченно-чувствительны, — той рукой, которая так недавно с готовностью писала сладострастное нагое тело и которая сейчас должна была на полотне, послушном и верном, передать прекрасные черты Жюльетты де Валантон.

XIII

— Дома господин Бютелэ?

Привратница, толстая женщина, поливавшая на столе горшок с чахлым папоротником, издала утвердительное ворчание.

Марсель Ренодье закрыл дверь швейцарской. Обернувшись, он вдруг очутился лицом к лицу с г-жой де Валантон.

Она возвращалась от художника. Одетая вся в белое, она опиралась на ручку сложенного зонтика. Лицо ее улыбалось в тени широкой шляпы. Счастливым и удивленным голосом она воскликнула:

— Ах, это вы, Марсель!.. Здравствуйте!

Рука, которую она ему протянула, была без перчатки. На одном из пальцев сверкал огонь крупного изумруда. Нежное, гибкое и долгое пожатие этой руки усилило его волнение. Он сделал движение, чтобы высвободить свою руку.

— Ага, дикий человек, я вас поймала и больше не пущу! Вы опускаете лицо? Да, вам есть чего стыдиться!

Жюльетта де Валантон смеялась. Ее губы приоткрывали белый и ровный ряд зубов. Это была прежняя Жюльетта; только щеки ее стали полнее, подбородок своевольнее. Марсель что-то пробормотал.

— Можете говорить, что вам угодно, но вы все же дикий человек и неверный друг! Знаю, ваш траур… Но это не извинение: стоило вам только дать мне знать; у меня не всегда бывают люди… Но вы не захотели видеть меня… и даже сейчас вам неприятно, что вы меня встретили.

— О, нет, дорогая госпожа де Валантон! Я очень счастлив вас видеть, уверяю вас; но я живу уединенно, совсем один… Я знал, однако, что Бютелэ пишет ваш портрет…

— Мой портрет плохо подвигается… Это моя вина: я плохая модель и часто пропускаю сеансы. О, господин Бютелэ очень снисходителен. Однако он не очень доволен мной, так как я предупредила его, что не могу позировать всю эту неделю. Первые весенние дни утомляют меня. Сегодня я не была бы в состоянии сидеть на месте… Будьте добры, проводите меня хотя бы до коляски; я оставила ее на бульваре Сен-Жермен: ненавижу эту улицу Бак, вечно запруженную народом… Эта погода невыносима, вы не находите? Я чувствую себя совсем разбитою. Ах, я уже не прежняя деревенская обитательница Онэ!..

Они пошли рядом, молча, по тротуару. То была действительно она, и то был в самом деле он, все с тем же грустным и унылым видом. На бульваре она раскрыла зонтик. Марсель, стесненный контрастом этого светлого платья с его траурным одеянием, пропустил ее вперед. Она обернулась:

— Марсель, я так рада, что вижу вас снова! Мне хорошо! Поедемте ненадолго в Булонский лес… Не отказывайте мне в этом. Вы пойдете к господину Бютелэ завтра. Тем хуже для вас, вы теперь мой пленник… А, вот и коляска!

Кучер, завидя г-жу де Валантон, подъехал. Стоя за нею, Марсель в смущении колебался.

— Но я не знаю, могу ли…

Но уже сев в коляску, она оправляла платье, чтобы освободить для него место. Он вспомнил маленькую лошадку в Онэ и свое прибытие на станцию.

— Чего вы не знаете? Ну же, садитесь!.. Неужели это из-за моего мужа?

Она засмеялась слегка принужденно, меж тем как лошади пошли рысью; потом она лениво прислонилась к подушкам. От свежего ветерка затрепетал локон ее волос около уха. Она сложила зонтик, подставив лицо солнцу, и слегка прищурила глаза.

— Как хорошо! Ах, в Булонском лесу будет чудесно!

Марсель Ренодье молчал. Она коснулась его руки кончиком пальца. Он вздрогнул. Она сказала с улыбкой:

— Успокойтесь, Марсель. Я свободна в моих действиях, и господин де Валантон не тиран. Неужели вы думаете, что я не могу поехать на прогулку с кем мне захочется?.. Мой муж находит весьма естественным, что я выезжаю с Бернаром… Вы его знаете?.. С Бернаром д'Аржимелем… Тогда почему бы и не с вами?

Она выпрямила смелую грудь. Ее ноздри маленькой клодионовой вакханки затрепетали, и она закусила свою полную прекрасную губу: к натянутой коже прилила кровь; потом упрямым тоном она добавила:

— А главное, мне так хочется!

Марсель не возражал. Коляска, проехав площадь Согласия[18], въезжала на Елисейские поля, вместо того чтобы ехать по Кур-ла-Рен и достигнуть Булонского леса через Пасси. Г-жа де Валантон поглядывала на Марселя Ренодье с выражением лукавства и дружбы.

— Не дуйтесь же, Марсель! Прежде у вас не было дурного характера… Ну же, спросите меня, по крайней мере, как поживает папа. Я уверена, что вы не знаете большой новости; он женится… Он помешался вообще на браках, и, не довольствуясь тем, что выдал замуж меня, женится сам на госпоже де Бруань. Годы, проведенные им в Онэ, так омолодили его, что он вступает в законный брак. Ничего не поделаешь, дорогой мой, нет больше старых мужчин: в шестьдесят лет они все еще молоды!

Выражение горькой иронии в последних словах молодой женщины поразило Марселя Ренодье. Его смущение улеглось. Он отдавался чувству смутного благосостояния… По дороге г-жа де Валантон кланялась знакомым. При въезде в Булонский лес лошади ускорили бег. Поравнявшись с решеткой, г-жа де Валантон сказала кучеру:

— Не так быстро, Жюль! Мы не спешим… Не правда ли, Марсель?

Небольшие часики, вделанные в кожу коляски, показывали пять часов. В первый раз с тех пор, как он находился рядом с Жюльеттой, Марсель заметил ее утонченное изящество. Он вспомнил об изумруде у нее на пальце. Ожерелье из крупных и очень круглых жемчужин мягко светилось на ее шее. Как шли к ней эти драгоценности! То были внешние знаки той роскошной жизни, которой она жаждала и которая теперь была ее жизнью. Счастлива ли она, по крайней мере? Он не смел расспрашивать ее и только отвечал на вопросы, которые она предлагала, о нем, о его занятиях, о друзьях, о Сириле Бютелэ, который очень любил его.

Он спросил ее об Антуане Фремо; она должна была встречать его в свете.

Фремо? Антуан Фремо… Нет… Она слушала рассеянно, погруженная в созерцание деревьев, света, маленького серо-голубого озера. Он понял, что в этот миг зрелище это совершенно поглощало ее. Она была прежняя: она умела наслаждаться минутою. Она была все той же Жюльеттой, которая в Онэ могла вся уйти в убранство вазы с плодами и которую воспоминание об утреннем купаньи освежало целый день. Есть, значит, существа, которым предмет, пейзаж, ощущение, чувство помогают забыть их жалкий удел человека, существа, которым жизнь позволяет забывать о смерти!.. Откуда у них это таинственное уменье жить? Какая прихоть природы делает или не делает людей такими?.. И эта молодая женщина, сидевшая с ним рядом, принадлежала к числу этих избранниц. Охваченный внезапной робостью, он не смел прямо взглянуть на нее. Его любопытство отыскивало ее образ в памяти. Он находил ее там, красивую, здоровую, пылкую, сознавая в то же время свою собственную слабость, свою грусть, свою печаль, все то, что так откровенно говорили о состоянии его души черты его лица и манера держаться. В человеческом ли организме или в его воспитании следует искать глубокую причину психологических типов? Дело ли это темперамента или вопрос окружающих обстоятельств? Непоправимый рок или игра случая? Он так углубился в размышления, что внезапная остановка коляски заставила его вздрогнуть.

— Пройдемся немного, хотите?

Г-жа де Валантон легко спрыгнула на землю. Этот уголок Булонского леса был пустынен; узкая дорожка тянулась вдоль большой аллеи, отделенная от нее полоской газона. Никаких звуков, кроме сдержанной рыси лошади, глухого шума коляски, резкого звонка велосипеда или отдаленного свистка буксира на Сене… Они шли в молчании, пока не достигли ручейка, через который был перекинут деревенский мостик.

— Марсель, вспоминалось ли вам когда-нибудь Онэ, его старый канал, луг? И тот день, когда я спала там в траве?..

Марсель опустил глаза. В ушах у него снова раздалось жужжание пчелы, влетевшей в цветок, всплески карпов в речной воде, шепот листвы, звон косы, которую точил старик Дрюэ.

Жюльетта де Валантон умолкла. Концом зонтика она чертила по песку дорожки. Казалось, она колебалась. Внезапно она решилась:

— Я должна вас упрекнуть, Марсель. Вы дали мне обещание и не сдержали его.

Теперь она смотрела на него серьезно.

— Да, в тот день вы обещали сохранить ко мне вашу привязанность, что бы со мной ни случилось.

В ее голосе была легкая дрожь.

— В таком случае почему вы с самой моей свадьбы не попытались увидеться со мной? Почему вы ни разу не пришли к Сирилю Бютелэ, когда я позировала и вы знали об этом? Почему сейчас, когда я вас встретила, вам захотелось исчезнуть на месте?.. Разве это не правда?

Он протестовал жестами, не отвечал. Она нервно сжимала рукой круглую ручку своего зонтика.

— О, я хорошо знаю, я поступила так, что вы можете осудить меня. И не вы один склонны так думать обо мне. Да, то, что я сделала, может вам казаться поступком плохим и даже низменным. Я его не защищаю. Я чувствую, что вы меня слегка презираете, Марсель, я допускаю это, и, в сущности, для меня это безразлично; но что меня огорчает, так это то, что вы меня больше не любите!

Она перевела дыхание, красная, с надутыми губами, словно готовая заплакать.

— Вы можете судить меня строго, это ваше право… Но великодушно ли это? Ведь я только женщина: я поступила по-женски… Я была одинока, без совета, без поддержки. На меня оказывали давление. Я уступила. Неужели это всецело моя вина? Вы в этом уверены, Марсель?

Марсель Ренодье, в свою очередь, взволновался:

— Вы ошибаетесь, Жюл… госпожа де Валантон!.. Я питаю к вам прежнюю дружбу, но чтобы делал я около вас, красивой, изящной молодой женщины, окруженной поклонением, богатой и счастливой?

Она иронически пожала плечами.

— Что бы мог я делать, кроме как досаждать вам зрелищем моей духовной нищеты, моего пессимизма, ибо так, кажется, называется тот страх, который я испытываю перед жизнью… Меж тем как вы…

Он любовался этим нежным лицом под мягкой тенью весенней шляпы. Жемчужины блестели на молодой гордой шее. По ту сторону полоски газона, отделявшей дорожку от широкой аллеи, коляска, ожидавшая их, подъезжала. Уздечки лошадей позвякивали легким серебряным звоном… С грустью он повторил:

— Меж тем как вы…

Он смотрел на нее с удивлением, словно она была существом особой породы: ему захотелось дотронуться до нее, взять ее за руки, прислушаться к ее дыханию, чтобы постичь тайну, которая в ней была, чтобы узнать, благодаря какой скрытой силе она была такою — способною к желанию, надежде, радости, ко всему тому, что для него было опасной иллюзией, миражом, таящим западни, от которых нас хранит лишь горькое сознание их опасности. Она покачала головой:

— Я, я…

Она не договорила и перешла через полосу газона. Широкая аллея расстилала свою гладкую, убитую песком землю. В конце ее, меж деревьев, поднимался легкий туман. Г-жа де Валантон, сидя в коляске, наклонилась, чтобы взглянуть на маленькие часы:

— Мне пора возвращаться. Куда вы хотите, чтобы я вас завезла, Марсель?

Он ответил наугад:

— На площадь Согласия… или все равно куда…

— Отлично.

Лакей укутал им колени широким пледом.

— Укройтесь. Становится свежо.

Лошади тронулись быстрой рысью, и они оба оставались молчаливыми до выезда из Булонского леса. Когда проезжали мимо решетки, она спросила:

— Вам не холодно?

Он сделал отрицательный знак. Оба погрузились в молчание.

Триумфальная арка рисовала на еще светлом небе свою героическую громаду. Аллея спускалась прямым склоном. Прямо против них виднелось сломанное острие обелиска. Мало-помалу Жюльетта придвинулась к нему. Под пледом Марсель Ренодье ощутил руку, сжимавшую его руку.

— Я рада, что снова увидела вас, Марсель! Я часто о вас думаю…

Она выпустила руку молодого человека и придержала плед, готовый скатиться.

— …думаю о вас и о том страхе перед жизнью, который живет в вас… Я хотела бы взять от жизни все, что она может дать… О, не то, чтобы счастье, это было бы чересчур много, но наслаждение, любовь, — не знаю, что еще, — дружбу…

Она откинулась на подушки коляски, которая остановилась на углу Елисейских полей и площади Согласия; Марсель Ренодье вышел из экипажа и простился с молодой женщиной. С минуту он простоял один на тротуаре, потом сошел на мостовую. Он следил взглядом за коляской г-жи де Валантон, удалявшейся в направлении улицы Рояль. Внезапно он отскочил назад: его едва не задел какой-то экипаж! Кучер, сворачивая, осыпал его бранью. Двое прохожих у фонарной площадки, куда он вбежал, взволнованно говорили:

— Вот так именно и давят людей!..

«Давят»… Мысль о смерти мелькнула у него в голове. Умереть! Мысль эта показалась ему горькой. В самом деле, ведь он едва не попал под колеса экипажа! Он невольно вздрогнул. Против него, на каменном пьедестале, дыбился один из коней Марли. И ему представилось, как копыта топчут его тело, дробят его кости. Сердце забилось тяжелыми ударами. На днях, подымаясь по крутым улицам, ведущим к кладбищу Пер-Лашез, он уже испытал то же ощущение удушья. Быть может, он болен. Следовало посоветоваться с доктором Сарьяном.

XIV

Инструкции Антуана Фремо были точны. Задержавшись в Виши около больной тетки, которую он не мог покинуть, он просил Марселя Ренодье оказать ему услугу, с просьбой о которой он не хотел обращаться ни к кому другому. Антуану Фремо было крайне необходимо получить пачку писем, хранившихся у него в Отейле. Привратник виллы Монморанси, где находился занимаемый им павильон, был предупрежден. Марсель получит по почте ключи от дома и от стола, в котором лежали указанные письма: то было маленькое бюро, стоявшее в простенке между двух окон, в комнате нижнего этажа. Пачка, перевязанная шелковым шнурком, лежала во втором ящике налево. Марсель перешлет ее тотчас в Виши заказным пакетом. Что касается ключей, то Марсель будет любезен сохранить их у себя до возвращения друга. Антуан Фремо заканчивал письмо извинением за причиняемое беспокойство и благодарностью за выполнение этой исключительно важной услуги. Все письмо, нарочито подробное, носило печать того жеманства и той таинственности, которые Фремо любил придавать каждому слову и которые шли к его позе романтика и утонченного молодого человека.

Марсель Ренодье твердил мысленно текст этого письма, подъезжая к вилле Монморанси. Она состояла из нескольких небольших особнячков, выстроенных среди палисадников, где росли высокие красивые деревья. Место было спокойное и приятно уединенное. Павильон, выбранный Антуаном Фремо, был выстроен из красного кирпича в стиле, смутно напоминающем англо-саксонский. Марселю Ренодье было жарко: этот июньский день был одновременно и мягок, и зноен. Птицы тихо щебетали. Свисток паровоза, раздавшийся совсем близко, не спугнул их, но заставил вздрогнуть Марселя. Малейший шум волновал его, и на улице Валуа он должен был держать свои окна закрытыми, чтобы не слышать звуков с улицы…

Марсель Ренодье вложил ключ в замочную скважину. Входная дверь вела в узкую прихожую, из которой была дверь в гостиную. Когда он вошел туда, ему пришлось подождать, пока глаза его не привыкнут к полутьме от закрытых ставней.

Вскоре он начал понемногу различать окружавшие его предметы. На стене большие зеркала в рамах стиля рококо изгибали свои золоченые завитки. Купленные Антуаном Фремо, вероятно, в Венеции, они производили в этой парижской квартире странное впечатление и казались в ней не менее чуждыми, чем остальная мебель, которая, будучи того же происхождения и предназначенная для просторных зал какого-нибудь палаццо, не отвечала своими размерами высоте и площади комнаты, загроможденной золочеными креслами, огромными столами, пузатыми витринами, где хрусталь стоял рядами на стеклянных полочках и смутно светился словно фосфорическим светом. С потолка свешивалась люстра из Мурано[19], текучая и сложная, словно готовая капля за каплей пролиться в тишине. Странный запах исходил от этих старинных вещей, запах гнилого дерева, выцветших тканей, запах пыли и запустения, в котором упорно держались испарения крепких и тонких духов; эти духи особенно любил Антуан Фремо, и они так гармонировали с его эксцентричными одеяниями, с его перстнями, украшенными крупными драгоценными камнями, и с его тонким бритым лицом, слегка тронутым на скулах и губах румянами.

Марселю Ренодье было не по себе в этой причудливой обстановке. Здесь, в этом пустынном, казалось бы, доме, он не чувствовал себя одиноким: у него было ощущение, точно он мешает здесь чьему-то невидимому присутствию. Ему захотелось скорее выполнить взятое на себя поручение. Комната, где он должен был найти эти письма, была смежной с гостиною.

В ней было так темно, что пришлось отдернуть занавески и распахнуть ставни, чтобы что-нибудь увидеть. Наружный свет озарил теперь обтянутые старинным шелком стены, на которых висели зеркала в рамах накладной работы, с выгравированными на стекле гирляндами и рисунками. Виднелась кровать, низкая и широкая, под гипюровым покрывалом. Диван, обитый шелковой тканью с разводами, стоял рядом с деревянным мозаичным столиком, на котором находились два стеклянных светильника. Между двух окон помещался указанный письменный стол.

То был причудливый маленький пузатый столик красного лака, усеянный золотыми цветочками, соединявшимися в арабески и медальоны, в которых выступали персонажи Итальянской Комедии и маски в венецианских костюмах. Марсель смотрел на них, поворачивая в замке крошечный ключик. Показались ящики. В левом из них Марсель нащупал перевязанный пакет. Ему оставалось только положить его в карман, замкнуть бюро, закрыть ставни и уйти. А он оставался на месте, задумчивый и нерешительный.

Письма! Эти письма могли быть только от той самой графини Кантарини, о которой Антуан Фремо упоминал постоянно и которая, казалось, занимала в его жизни такое большое место. Для Марселя эта любовь Антуана Фремо до тех пор была чем-то далеким и романтическим, связанным с его высокопарными речами о Венеции, а теперь она внезапно превратилась в реальность. Эта женщина со звучным именем, напоминавшим о любви, наверное, была любовницей Фремо. В этих письмах были слова любви, какие пишут друг другу любовники. В них назначались дни, места и часы свиданий. Она должна была не раз отдаваться ему даже здесь, чужеземка, в этом доме, убранном для нее Антуаном Фремо по обычаю ее страны. Она сидела, должно быть, на этом диване, смотрелась в эти зеркала, искала среди потускневших зеркал то, которое лучше других отражало ее красоту. Она лежала на этой кровати!

Мысль об этом взволновала его. Если он никогда не был любим, то все же помнил некоторые минуты чувственных забав. Ему припоминались отдельные мгновения из его молодости. Подобно всем молодым людям, из любопытства он отведал тела женщины. Он требовал от него лишь более или менее приятного удовлетворения инстинкта. Эти мимолетные приключения оставляли в его памяти лишь беглые и грубые образы. Он никогда не испытывал чрез женщину того, что должен был испытать Фремо благодаря своей гостье, приносившей тайну, нежность и страсть в это убежище любви, созданное для ее забав.

Вдруг он провел горячей рукой по влажному лбу. Почему замешкался он здесь, подобно незваному гостю? Чего он ждет? На что он надеется? С утра у него было ощущение лихорадки. Тяжелые ноги едва поддерживали его. Усталый, он охотно отдохнул бы на этой низкой кровати, в этой тихой комнате, закрыл бы глаза, ни о чем не думая. А меж тем его мучила неясная мысль, которой он не давал проявить себя. Сквозь полуоткрытые ставни виднелась ветвь каштана в саду. Почему бы вместо того, чтобы жить на улице Валуа, не поселиться ему в Отейле, в этом зеленеющем, мирном, таком спокойном квартале, в двух шагах от Булонского леса? Внезапно он увидел перед собой длинную аллею, остановившуюся коляску, молодую женщину в светлом платье: Жюльетта!

Он не видел ее со дня их прогулки в Булонском лесу, а сегодня утром он получил от нее записку, дружескую и несколько грустную. Она жаловалась на то, что он не сдержал своего обещания навестить ее, и сообщала ему, что, чувствуя себя не вполне здоровой, она целый день будет дома, что дверь ее будет закрыта для гостей и что она будет одна… Он уклонился от приглашения под предлогом неотложной поездки… Ей, наверное, уже подали его телеграмму; она уже не ждет его, а меж тем в эту минуту он мог бы быть у нее!

И сразу при этой мысли его охватило безумное желание видеть ее. Оно было так сильно, так бурно, что ему почти показалось, что она здесь, подле него. Она смотрела на него, в том же платье, как в последний раз, в том же ожерелье, жемчужины которого нежно обвивали ее шею… То была, в самом деле, она; и он продолжал смотреть пристально на маленький пузатый столик красного лака, где золоченые цветы соединялись в медальоны вокруг маскарадных фигурок, но та, кого он видел, была она, она, она! Сняв перчатки, она грациозным движением рук снимала шляпу и бросала ее на кровать. Теперь она расстегивала крючки своего корсажа и пряжку своего пояса. Жемчужины блестели ярче на ее обнаженной шее. Подобно им, плечи и грудь ее отливали перламутром… Он следил за каждым ее движением и дрожал от страха и вожделения, от желания охватить ее руками и обнять ее, нагую, свежую, белую, на этой широкой кровати, в этом уединенном домике, где все дышало молчаньем, тенью и любовью!

Изнемогая, он все еще стоял, как бы зачарованный этим видением. Снова провел рукой по лбу, влажному от пота. Что это, галлюцинация или безумие? Почему распоряжается он так этой молодой женщиной? По какому праву раздевает он ее образ? У него было ощущение, словно он совершил нескромность и грубость. Жюльетта де Валантон никогда не высказывала ему ничего, кроме дружбы, участия и симпатии… Правда, г-н Руасси в тот вечер в саду Онэ на что-то ему намекал! Но Жюльетта всегда была для него лишь товарищем детства, вновь обретенным в минуту испытания и облегчившим его горе… Правда, на лугу, близ канала, в летний день она говорила с ним свободно и интимно; правда, она увезла его в Булонский лес в своей коляске! Она в тот день, по всей вероятности, располагала временем, не зная, чем его заполнить! Но никогда не подавала она ему вида, что любит его!.. Любить его! Но что мог он внести в жизнь этой богатой и изящной молодой женщины? Что стала бы она делать с человеком, как он, угрюмым, разочарованным, лишенным вкуса к жизни, чуждым тому обществу, в котором жила она? И даже если бы, утомленная роскошью и пустотою, она и жаждала занятной интриги или опасной страсти, то она обратилась бы уже, конечно, не к Марселю Ренодье! Он — любовник, какое безумие! Любить и быть любимым суждено не ему, а другим!..

Он опустил в карман связку писем: пальцы его дрогнули от прикосновения к шелковому шнурку, которым они были перевязаны. Замок красного столика скрипнул. Марсель в последний раз оглядел все вокруг: смутная печаль охватила его. Эта кровать, манившая к долгим объятиям, эти хрустальные светильники, словно созданные для того, чтобы освещать бессонные, страстные ночи, этот пузатый столик, хранящий любовные тайны, на котором среди золотых цветочков резвились крошечные герои Комедии Чувства и Наслаждения, — к чему все это, и к чему сама Любовь! Зачем давать себя увлечь ее обманчивой иллюзии, ее лживому обаянию? Напрасно является она к нам под покровом красоты; ее улыбка — не что иное, как маска, которая спадает и из-за которой видно ее страдальческое лицо, трагическое и жестокое. Нет, он не рискнет ради подобного приключения своим жалким покоем и своим убогим одиночеством. И ему захотелось скорее уйти из этой коварной комнаты, вернуться домой, отделаться от этих писем, которые жгли ему руки. Его бедное жилище, со скорбями и смертью в прошлом, по крайней мере, защитит его от этих грез, которые волнуют ум и заставляют биться сердце, а на стене он там увидит суровое лицо отца, чьи глаза, за отсутствием голоса, повторят ему жестокий урок страха и недоверия к жизни и любви, грустным и горестным воплощением которого казалась «Дама с Розой», в раме черного дерева и с колючим цветком в руке.

XV

— Сударь, вас спрашивает дама.

И старая Эрнестина прислонилась спиной к двери, которую она притворила за собой, словно чтобы помешать незваной гостье проникнуть в гостиную. Марсель Ренодье быстро встал и бросил на стол книгу, которую читал.

— Дама? Попросите ее войти, Эрнестина!

Старуха перестала защищать дверь.

— Это я, Марсель. Я вам не мешаю?

К нему навстречу шла г-жа де Валантон. Ее платье из легкого батиста, с широкими развевающимися рукавами, слегка открывавшими голые руки, обнажало шею, на которой блестели крупные жемчужины, ровные и частые. Шляпа, убранная розами, оттеняла нижнюю часть лица. Она протянула молодому человеку руку.

— Почему у вас такой удивленный вид? Если вы не хотите прийти ко мне, я пришла к вам… и вот я здесь!.. Надеюсь, вам не надо сейчас уходить? По какому-нибудь из ваших неотложных дел?

Марсель предложил ей кресло. Она медленно сняла перчатки. Минута прошла в молчании. Марсель Ренодье казался смущенным и натянутым. Она улыбалась, трогая два ключа, большой и маленький, лежавшие на столе у нее под рукой. Марсель Ренодье глядел на нее. Она была совершенно такая, какой он так лихорадочно представлял ее себе в тот день, в опустелом жилище Антуана Фремо. Он видел, как эти руки снимали тогда эту шляпу с цветами. Эта обнаженная шея переходила в грудь, перламутровой белизны которой он мысленно жаждал. А сейчас, когда сама Жюльетта была перед ним, он смотрел на нее холодно и почти равнодушно. Она казалась ему далекой и нереальной до такой степени, что голос молодой женщины заставил его вздрогнуть.

— Какой вы забавный, мой милый Марсель! Это все, что вы находите сказать мне?.. Положительно, вы могли бы дать мне повод подумать, что я вам надоедаю; но женщины, к счастью, тщеславны!

Она засмеялась. Ключи, которые она перебирала, зазвенели. Он сделал движение протеста против того, что она сказала. Она продолжала:

— И вдобавок еще любопытны!.. Ну, что ж, тем хуже! Когда я думаю о людях, мне чего-то недостает, если я не знаю, где они живут и как они живут… У вас здесь хорошо, Марсель… Но в такую жару зачем запираете вы окна? Они выходят в сад Пале-Рояля, не так ли?

Она встала и подошла к окну. Внизу под ясным небом расстилался сад, окруженный рамкою аркад, с его лужайками и рядами грабин. Среди бассейна сверкал водопад. Бегали дети. Сквозь оконные стекла, мешавшие слышать их голоса, они походили на автоматов, движения которых казались непонятными. Г-жа де Валантон сказала об этом Марселю.

— Как смешно! Можно подумать, что мы все такие, отделенные друг от друга чем-то прозрачным. Мы видим поступки, но не понимаем друг друга.

С минуту она думала. Голубь, прилетевший из сада, задел окно своим тяжелым крылом. Она добавила:

— Да, и так продолжается до тех пор, пока один из двух не разобьет стекло… А между тем, Марсель, мы вместе играли здесь, когда были маленькими. Я вас отлично помню…

Он также отлично помнил ее. Волосы у нее были светлее, чем теперь, и они были заплетены в косу за спиной. Она не любила сада Пале-Рояля, слишком замкнутого, слишком тесного, где ей недоставало привычных игр и друзей. Она предпочитала Тюильри, особенно одну поперечную аллею, которая идет вдоль цветников и заканчивается на одном конце статуей Юлия Цезаря, а на другом Дианой-Охотницей. Здесь встречался он с ней иногда, приходя вместе с г-ном Ренодье, который прогуливался взад и вперед, созерцая обугленные развалины дворца Тюильри, в то время еще стоявшие там.

— Ах, эти красноватые развалины! Они были для него свидетельством вечной грубости и вечного варварства человеческого… И с какою горечью смотрел он на меня, когда я бегал по аллее! Он уже замечал, что я не создан для жизни и буду страдать от нее, что я не сумею охранить себя от людского эгоизма и людских желаний, с которыми она нас сталкивает. Уже тогда я имел жалкий вид среди моих товарищей по саду Тюильри, Жюльетта! Я был застенчив, связан, неловок. И каким страшным казался мне уже тогда этот мир в миниатюре, этот мир, шумный и задорный, в который я вмешался вместе с вами!.. О, эти дни в Тюильри! Я почти боялся их; я жалел о своих одиноких послеобеденных прогулках в Пале-Рояле, когда я уходил от других детей… И вы сами внушали мне легкий страх, Жюльетта, — бы были резки, прихотливы и своенравны.

Он говорил с непривычным оживлением. Он пытался этим образом прежней девочки отвлечь свои взоры от молодой женщины, стоявшей рядом с ним в своей живой прелести. Ему казалось, что между нею и самим собою он создает искусственное расстояние. Так, он уже думал меньше об ее обнаженной шее в ожерелье из теплых жемчугов; он менее вдыхал тонкий и легкий аромат, исходивший от нее, и, чтобы забыть ее присутствие, он устремлял взор в этот квадратный сад, суровый, несмотря на листья и цветы, в этот сад, который некогда, в дождливые дни, он так часто обходил по окаймлявшим его галереям, вместе со своим отцом, усталый профиль и исхудалое лицо которого он видел отраженными в зеркальных окнах магазинов.

Внезапно он отошел и сел в кресло, повернувшись спиной к окну. На стекле пальчики Жюльетты выстукивали гамму. Звук оборвался. Молодая женщина дружески оперлась о спинку кресла.

— Признайтесь, Марсель, что, в сущности, я вам всегда надоедала девочкой, как надоедаю и сейчас. Я была веселым ребенком, а вы угрюмым мальчиком, так же, как сейчас я — легкомысленная молодая женщина, а вы — серьезный молодой человек.

Она нежно положила руку на плечо Марселя.

— Ваша жизнь была печальна, я знаю; но поверьте мне, Марсель, не вся жизнь такова, быть может. Почему вы упорно не хотите ничего принять от нее? Почему вы замыкаетесь в ваше нездоровое одиночество? Есть на свете чудесные вещи: солнце, красота, любовь!

Он поднял на нее глаза, так как она стояла во весь рост перед ним. Их взгляды встретились. Она коснулась пальцем своего жемчужного ожерелья, словно оно душило ее и словно ей хотелось его распустить. Голос ее слегка дрожал.

— Мне так хотелось бы, чтобы вы были счастливы, Марсель, чтобы вы получили свою долю от жизни!

Он продолжал молчать и грустно качал головой с выражением неистовой горечи, которого она за ним не знала. С минуту она колебалась.

— Вы, значит, ничего от нее не желаете, ничего не хотите?

Он глухо ответил:

— Ничего.

Они стояли друг против друга, он — недвижный и мрачный, она — опершись рукой о край стола. Медленно краска залила все ее лицо. Цвет его был так ярок, что молочные жемчуга на ее шее показались еще белее. Вполголоса она повторила:

— Ничего, Марсель, ничего?.. Ни даже?..

Она не договорила. Все ее тело, казалось, поникло в безграничном томлении. Можно было подумать, что одежды сейчас соскользнут с нее и она предстанет нагая. За стеклами заворковал голубь. Один из двух ключей, лежавших на скатерти, упал. Марсель Ренодье машинально нагнулся, чтобы поднять его.

Он думал, что никогда не будет в силах подняться, — так сжимало ему виски и так шумело в ушах. И ему казалось, что эта минута длится долго, без конца, длится всю жизнь…

Когда он выпрямился, Жюльетта де Валантон стояла все еще на том же месте. Она натягивала одну из перчаток, которую сняла, входя. Голосом робким и слабым он спросил, почему она уходит так скоро. Она ответила, что не торопится и охотно останется еще немного. С лицом спокойным и ясным под широкою шляпою, покрытою розами, она даже улыбнулась в ответ на сказанную им фразу. Она снова села в то же кресло, как будто между ними ничего не произошло. Они заговорили о Сириле Бютелэ. Художник отложил свой отъезд из Парижа из-за некоторых работ, которые ему хотелось кончить, и, между прочим, из-за ее портрета, начатого весной. Он просил у нее еще несколько сеансов. Она, наверное, согласится, несмотря на то, что у нее сейчас много званых обедов и приглашений. Г-н д'Аржимель должен сопровождать ее сегодня вечером на праздник охотников на голубей. Потом она спросила, кто заботится о голубях Пале-Рояля и много ли их там. Какая жестокость убивать этих бедных птиц ради забавы! Она говорила тихо, размеренно. Потом она натянула перчатку на обнаженную руку. Порою она прикасалась к своему ожерелью. У нее был утомленный вид. Встав, она зашаталась. Проходя по гостиной, она поглядела вокруг себя. В прихожей она протянула ему руку. Было слышно, как в кухне служанка наливала воду из крана.

Когда дверь захлопнулась, он вернулся в гостиную, поправил на столе скатерть, уголок которой свешивался вниз, потом подошел к окну. Стекло показалось ему мокрым от дождя, так как глаза его были полны слез. Пролетел голубь… Г-н д'Аржимель для забавы убивает этих бедных птиц… Тогда он вспомнил набросок Сириля Бютелэ, изображавший серую голубку на краю колодца из красного мрамора, и он ощутил жажду, такую жажду, что направился в спальню налить стакан воды из графина, стоявшего на комоде. Потом он ничего уже не помнил, а очнувшись, он увидел себя лежащим на полу среди осколков разбитого стакана, один из которых слегка порезал ему кисть руки.

XVI

Марсель Ренодье сложил письмо, только что полученное от Антуана Фремо; последний извещал его о том, что приедет завтра за ключами от дома и от маленького красного столика. Сложив письмо, он закрыл глаза и стал ждать. Он ничего не видел, кроме мрака. В нем не выступало никакого образа. Жюльетта не появлялась. Разве розы растут на пепле? Его сердце было не более как прах, недвижный и лишенный грез. Ему оставалось лишь окончательно затоптать его и ожесточить… У него явилась горькая уверенность, что судьба его определилась навсегда.

Он подумал о портрете отца. Суровое лицо, перед взглядом которого он на днях упал без чувств, должно было теперь выражать удовлетворение: понятие о жизни, внушенное г-ном Ренодье сыну, оставалось в нем незатронутым и укрепилось. Испытание, в общем, оказалось менее жестоким для сына, чем для отца. Марсель почувствовал себя в тесном общении с дорогим усопшим. Он не изменит своему духовному наследию. Теперь он уверен в себе.

Он подошел к окну. День обещал быть прекрасным. Под ярко-синим небом фонтан разбрасывал радужные брызги. С пьедестала статуи тяжело поднялся голубь. Мысль о Жюльетте де Валантон соединилась в уме Марселя с мыслью о Бернаре д'Аржимеле. Он отметил эту ассоциацию идей и нашел ее механической и естественной. Он не ощутил ни сожаления, ни страдания и взглянул на часы: он хотел пойти на Пер-Лашез.

Там, высоко, на Холме Усопших, кипарисы и буксы разливали горький аромат. К нему примешивались благоухания цветов, нежные, слегка приторные, но крепкий запах темной зелени преобладал. Марсель Ренодье долго вдыхал его. Смолистый и терпкий, он укреплял его и вливал в него словно самую сущность черной неподвижной листвы.

Часть вторая

I

Марсель Ренодье прислонился к стене, чтобы пропустить каменщика, который своей осанистой фигурой лимузенца, с тяжелым мешком извести на плече, занимал весь тротуар. Отстраняясь от его белой блузы и от его ноши, Марсель не терял из вида молодой женщины, которая шла впереди и огибала угол набережной и улицы Бон, бросив мимолетный взгляд своему преследователю.

Она была стройна и изящна. Марсель ускорил шаг. Она пошла тише, думая, вероятно, что ей удалось ускользнуть от назойливого незнакомца. На ней был костюм темного сукна и шляпа, убранная фиалками. Дойдя до одного из домов на этой улице, она остановилась в нерешительности, подняв голову. Марсель видел ее грациозную фигуру, ее беспокойные глаза за черепаховым лорнетом. В то время, как он проходил мимо нее, она наконец решилась, он видел, как она быстро исчезла во мраке двери.

Продолжая свой путь, Марсель думал об этой встрече. Какая-нибудь светская женщина, идущая на свидание! Этот старый укромный дом на улице Бон благоприятствовал тайне. Теперь, слегка запыхавшаяся от быстрого подъема по лестнице, незнакомка снимала перчатки, расстегивала жакет, вынимала из шляпы одну за другой длинные шпильки… Она была красива, с ясным лицом, прямым носом, нежным ртом, темными кроткими глазами… Марсель испытывал легкую грусть и усталость. Сверх того, он только что хворал и чувствовал себя еще слабым. То был его первый выход. Сириль Бютелэ, узнав о его болезни от доктора Сарьяна, писал ему накануне, чтобы узнать о его здоровье, а так как он чувствовал себя лучше, то он и решился сам отправиться на улицу Бак.

Бютелэ принял его в своей приемной. Огонь пылал там в высоком камине. Несмотря на то, что стояла уже середина марта, было еще очень холодно. В широкие окна виднелся сад в зимнем уборе. Воробьи порхали по голым веткам. Сириль Бютелэ, в бархатном пиджаке, грелся у огня. Пламя отражалось в стекле его монокля. Он сердечно приветствовал молодого человека.

— Хорошая вещь — настоящий огонь, Марсель! В мастерской я вынужден прибегать к калориферу. Это мертвое тепло, и оно наводит меня на мысль о разнице между химическими духами и ароматами живого цветка… Это тепло в камине, по крайней мере, живое. Я смакую его, как вино. Вот уже три дня, как я не отхожу от этого камина… Да, три дня отдыха, и вполне заслуженного. Я много работал! Портреты почти все закончены, и я спешу снова увидеть некоторые уголки моей дорогой Венеции, которые я хотел бы написать.

Пальцы его чертили в воздухе воображаемые линии. У него были руки волшебника, руки, источающие розы и золото.

— Неужели вы скоро уезжаете, господин Бютелэ!

Марсель Ренодье сказал это с грустью. Он довольно часто посещал улицу Бак. Отсутствие Сириля Бютелэ еще усилит его одиночество. Художник в монокль наблюдал его.

— Да, я исчезаю в первые дни апреля… А почему бы вам не поехать со мной туда же? Вы знаете, что мой дом — ваш дом. Альдрамин просторен; вы будете там вполне свободны. Будете там жить так уединенно, как вам вздумается… Я пригласил вас к себе раз навсегда и не стал бы сейчас опять говорить вам об этой поездке, если бы у меня не было причины настаивать на ней.

Сириль Бютелэ уронил свой монокль и покачивал им на конце шнурка, с видом человека несколько смущенного. Внезапно он решился:

— Доктор Сарьян недоволен вами. Он находит ваше состояние неважным. Вам бы следовало полечиться. По его мнению, вам необходимо переменить место: он предписывал вам это уже два года тому назад. Полное одиночество, в котором вы пребываете, имеет свои опасности. Вы сами почувствовали это, но лекарство, избранное вами, хуже самой болезни. Словом, Марсель, можно думать, что в одном отношении за последнее время вы не были благоразумны.

Марсель понял Сириля Бютелэ. Да, он старался отвлечься от своего гнетущего одиночества, и этого отвлечения он искал в случайной любви и ее низменных наслаждениях. Когда он раздумывал над этой внезапной и острой склонностью, возникшей в нем, он не мог ее себе объяснить. Это не было любопытством, это не была и чувственность, но какая-то инстинктивная непроизвольная страсть, какое-то слепое и темное влечение, которому он покорялся. Сириль Бютелэ был прав: он не был благоразумен. Поэтому он ответил просто:

— Это правда, господин Бютелэ.

Бютелэ рассмеялся.

— Дорогой мой, я не моралист, вы знаете это, но подумайте о том, что поручил мне передать вам Сарьян. Это серьезно. Слишком много женщин, юный Марсель, слишком много женщин!.. Надо хорошенько встряхнуться! Что удерживает вас в Париже? У вас нет любовницы… к несчастью, так как это было бы для вас лучше… Итак, что же? Приятели? Фремо? Нет, не правда ли?.. Кстати, раз зашла речь о друзьях, вы не встречаетесь больше с господином Руасси?

Марсель Ренодье покраснел и не ответил. Художник спросит его, пожалуй, и о г-же де Валантон: при мысли, что он должен будет произнести это имя, у молодого человека задрожали губы. Бютелэ продолжал:

— Он ни разу о вас не обмолвился… Пока вы были больны, я как раз писал портрет его жены… Он так настаивал на этом!.. Весьма приятная особа, лет сорока, очень хорошо сохранившаяся… и ужасно болтливая!..

Сириль Бютелэ щипцами осторожно поправил в камине полено.

— Вы помните, Марсель, что я не раз говорил вам о странных чарах позирования, которое незаметно приводит модель от самых незначительных разговоров к самым интимным признаниям. И вот почтенная госпожа Руасси также не избежала этого рокового закона. На пятом сеансе она рассказала мне всю свою жизнь, а потом открыла мне все тайны, которые знала о людях, ее окружающих. Итак, возьмем, например, вашу приятельницу, госпожу де Валантон, портрет которой я писал два года тому назад, — теперь мне известно ее положение.

Он искоса взглянул на Марселя Ренодье.

— Вот что сообщила мне госпожа Руасси… Я не ручаюсь ни за что, я только повторяю, что слышал… У господина де Валантона есть племянник, некий господин д'Аржимель, которого он вырастил и которого очень любит. Между тем этот молодой человек, которого он нежил и баловал, не стеснялся показывать своему старому родственнику, что он скучает в его обществе. Он все чаще и чаще покидал дом под предлогом занятий и разных дел. Тогда Валантону, который боится одиночества, пришла в голову мысль жениться на маленькой Руасси. Она восхитительна. Присутствие красивой женщины веселит и украшает дом. Это заметил также и д'Аржимель. Когда дядя женился, племянник вернулся в овчарню, очарованный пастушкою, к великой радости бедного Валантона.

Сириль Бютелэ на минуту остановился… Марсель Ренодье слушал его, опустив глаза.

— Другими словами, это значит, что госпожа де Валантон сделалась любовницей галантного д'Аржимеля, а самое пикантное в этом то, что господин де Валантон, ничего не подозревающий, вдвойне счастлив. О, госпожа Руасси извиняет свою падчерицу, ибо Валантон клялся мадемуазель Руасси быть для нее только товарищем и не сдержал обещания… Именно вследствие его измены своему слову жена его позволила себе вернуть свое право располагать собою по своему усмотрению, чего без этого никогда бы не сделала, так как бедняжка верна по-своему и никогда не обошлась бы с господином де Валантоном как с мужем, если бы он сам не постарался заслужить такое обхождение… Признайтесь, дорогой мой, что когда пишешь портреты, то узнаешь много интересного!

Марсель Ренодье поднял голову. Глаза его были полны слез, а во рту было ощущение болезненной горечи. Глухим голосом он прошептал:

— А что думает об этом господин Руасси?..

— Дорогой мой, господин Руасси никогда ничего не думает о других; он думает только о себе… Но вы, кажется, опечалились, мой друг? Ну, мне надо одеваться. Мы с вами еще увидимся до моего отъезда, не правда ли? И подумайте серьезно о поездке в Венецию.

II

— Осторожнее! Здесь еще три ступеньки.

Девица, за которой шел Марсель Ренодье, полуобернулась к нему. Пламя свечи, которую она несла, осветило ее лицо. Под рыжим напуском крашеных волос лицо было правильное, но несколько грубое, прямой нос и мясистый рот придавали ему известную прелесть, и в нем был словно намек на некоторую красоту, несовершенный и грубый набросок которой оно являло.

Ключ в замке скрипнул.

Теснота прихожей делала низкий потолок еще заметнее. Комната, следовавшая за прихожею, была длинная и низкая. Марсель откинул на окне занавеску; окно, во втором этаже, выходило на улицу Монтень и на дома напротив, близкие и мрачные. Марсель стоял, прислонясь лбом к стеклу, и слышал за собою шелест ткани… Он встретил эту девушку на Елисейских полях. Она возвращалась пешком из кафе с бульвара. Он заговорил с нею… Теперь она, должно быть, уже раздета. Он не испытывал к ней никакого любопытства, никакого желания…

С минуту она ходила по комнате; шаги ее тяжело ложились по ковру. Марсель чувствовал себя таким печальным, таким мрачным, что ему захотелось поговорить, чтобы ни о чем не думать, и он предложил ей несколько вопросов. Прежде чем ответить, она села в ногах кровати. Сначала она говорила отрывисто и неохотно. Потом несколько оживилась. Ее рука, опиравшаяся на постель, поддерживала ее склоненное тело. Голос у нее был хриплый, но вдруг в нем появлялась неожиданная мягкость.

— Что и говорить, не всегда бывает весело! Но ничего не поделаешь! Приходится бегать. У нас ренты не припасено. Значит… разбирать не приходится. Я рождена, чтобы ничего не делать… Разумеется, я предпочла бы спать!.. И все же могу сказать, что никогда не любила дрыхнуть по ночам, даже когда была девчонкой. Средь бела дня вот это славно! Иной раз я себе это позволяю; но знаешь ли, кровать — это не то, что сено… Да и сено — колется… то ли дело трава, мягкая высокая трава, под которою чувствуешь землю и которая пахнет зеленью. Вот где хорошо…

Она откинулась назад, вытянулась. Кончики ее грудей походили на два цветка клевера. Она скрестила над головой руки. С закрытыми глазами, ее спокойные черты дышали каким-то благородством. Марсель смотрел на это чужое лицо, ставшее вдруг близким. Из глубины его воспоминаний поднимался аромат травы и воды, запах солнца, вид местности — образы, вызванные этим уснувшим лицом, похожим на грубый слепок другого облика, который смутно рисовался в его памяти и в котором он не хотел признаться, словно боясь его оскорбить…

III

— А, Марсель! Как это мило с вашей стороны, прийти со мной проститься! Вы видите, я окружен чемоданами…

Мебель в приемной Сириля Бютелэ была покрыта чехлами. Сквозь открытую дверь в столовой виднелись подставки, с которых были убраны вазы. Японская люстра с бронзовыми водорослями была завернута в кисейную пену. Бютелэ пригласил Марселя сесть.

— Я только опустошу эту папку, после чего я к вашим услугам…

Художник кончал перебирать письма. Он быстро пробегал их глазами, смотрел подпись и рвал.

— Я люблю порядок, не правда ли? Я питаю ужас к грудам старых бумаг, которые накапливаются… Да, все, что нас занимало, никогда больше не будет нас занимать… Разве у нас есть время вспоминать!..

Он держал перед собой развернутое письмо, написанное на бледно-голубой бумаге. С минуту он колебался, потом разорвал его и бросил на пол клочки, которые рассыпались.

— Есть вещи, о которых грустишь, когда они кончаются, мой друг Марсель, и о которых знаешь, что они больше не повторятся… особенно когда человек уже не молод, как я… Ба, я все же неплохо прожил жизнь!

Он отряхнул клочок письма, приставший к его одежде, и продолжал:

— Да, и даю вам слово, мне почти не жаль будет умереть… теперь. Я сделал приблизительно то, что должен был сделать, и получил приблизительно то, что можно получить. Когда я почувствую, что рука моя тяжелеет и зрение слабеет, я не стану упорствовать над работой.

Он откинулся на спинку кресла.

— Когда я уже не в силах буду воспроизводить природу, я еще буду в состоянии любоваться ею… Я часто думал о том, как я проведу последние годы жизни. Знаете, Марсель, я буду путешествовать. В настоящее время при наших средствах передвижения, если старик чувствует себя не слишком плохо, он может отлично объехать вокруг света. Путешествие — идеальное развлечение для старости!.. И потом старикам не следовало бы умирать дома: они должны скромно исчезать вдали, никого не беспокоя… Как деликатно уехать умирать в Китай, в Африку или еще куда-нибудь, в какой-либо из городов Востока, никому не мешая!

— О, господин Бютелэ!

Художник рассмеялся:

— Я говорю правду, Марсель… Но, в конце концов, я удовольствовался бы и моей милой Венецией. Я люблю ее кладбище, обнесенное красными стенами, на острове Сан-Микеле.

Он снова принялся разбирать на коленах пачки писем. Слышался звук разрываемой бумаги. Дверь внезапно раскрылась.

— Что такое, Аннина?

Маленькая служанка казалась испуганной и вместе с тем обрадованной.

— Signor, sono i piccioni…[20]

— Голуби!.. Марсель, идемте взглянуть на них.

Они вышли. В углу прихожей стоял высокий ящик с решетками. Они подошли к нему. Между брусьями ящика, во мраке виднелась куча перьев. Серый, желтый, зеленый, сизый, красно-лиловый — эти живые цвета и оттенки тихонько шевелились и сливались в пестрой гармонии. То были голуби всевозможных пород. Здесь были голуби, которые высоко держат свои причудливые оперенные зобы, были так называемые «каменоломы», были «капуцины», были голуби разноцветные, как павлиний хвост, были те, что зовутся «кубарями», были «мохноногие», были голуби в смешных галстучках и косыночках, не считая «египетских» голубей и обыкновенных голубей, из которых одни были толстые и пухлые, а другие стройные и тонкие, в изящных нагрудничках. Иные из них казались вылепленными из снега, иные напоминали собою ракушки. Прижавшись друг к другу, взъерошенные или гладенькие, спокойные или перепуганные, они наполняли огромный ящик глухим шорохом, словно немым воркованием. Стоя на коленях перед брусьями ящика, Аннина и Беттина просовывали между ними пальцы, чтобы со смехом восторга погладить гибкие шеи, чешуйчатые лапки и твердые клювы племенных теплых птиц. Сириль Бютелэ обернулся к Марселю:

— Ну, дорогой мой, что вы скажете о моих спутниках? Они куплены у продавца птиц на набережной Межиссери, и я увожу их с собой в Венецию. Хочу принести в дар площади Сан-Марко этих новых пернатых паломников.

Он уселся на ящике и стал поочередно ласкать пышные волосы Аннины и Беттины.

— Да, мы выберем хороший день, один из божественных дней венецианской весны, когда после сверкающего ливня мрамор блестит чистотою, как бы помолодевший, а истрийский камень словно тает в горячем свете неба. Мы поднимемся на altana[21] старого палаццо Альдрамин и подарим свободу нашим гостям. Ах, то будет чудесная смесь красок, дивный вихрь крыльев, прекрасный полет, летучий дар царице переливов и оттенков!

Обе девушки захлопали в ладоши. Волосы Аннины распустились. Бютелэ коснулся плеча Марселя Ренодье.

— Ну, Марсель, решайтесь, поедемте со мной; вы будете присутствовать при моем воздушном торжестве… Вот еще упрямец!

Марсель колебался. Отъезд Сириля Бютелэ смущал его. Когда тот уедет, какое для него настанет одиночество! Какая печаль! Он чувствовал себя слабым, усталым, выбившимся из сил! Ему пришли на ум предостережения доктора Сарьяна. Бютелэ настаивал:

— Итак, Марсель, решено, я забираю вас с собой?

Марсель Ренодье что-то пробормотал. При его безвольном состоянии принятие решения вызывало в нем невыразимую усталость. Он кончил тем, что тихо ответил:

— Да, благодарю вас, господин Бютелэ. Я постараюсь приехать вслед за вами. Но отчего вы принимаете во мне такое участие, господин Бютелэ, отчего?

Слезы выступили у него на глазах. Бютелэ протянул ему руку:

— Глупенький вы, мой бедный Марсель, глупенький!

И, пока они оба смотрели молча друг на друга, Аннина и Беттина, за спиной Марселя, строили ему рожки, чтобы охранить себя от дурного глаза.

IV

В темноте экспресс замедлил ход и засвистел. Марсель Ренодье наклонился к стеклу дверцы. Под тусклым небом расстилалась плоская равнина, однообразная и низкая; на ней смутно блестели лужи воды. Вагон катился по гулкому мосту. Мало-помалу зеркальные кусочки становились все многочисленнее, увеличивались, сливались между собой. Вода постепенно сменяла собой землю и тянулась, безграничная. Печальной, ровной и молчаливой была эта пустынная лагуна, над которой мост своими арками поддерживал медленно шедший поезд. Господин, дремавший в углу купе, снял фуражку и спустил с сетки свой чемодан. Видимо, подъезжали.

А между тем виднелось все то же темное пространство, под тем же тусклым небом. Наконец на уровне воды показались огни. Локомотив свистнул несколько раз. Стекла вокзала вдруг закрыли собою небо. Захлопали дверцы, шаги зазвучали по асфальту платформы. Раздались голоса. Стоя на подножке, Марсель узнал Сириля Бютелэ, который приветствовал его.

Они обменялись несколькими краткими фразами, по дороге к выходу. Вокзальный служащий взял билет у путешественника и поклонился художнику. Вдруг свежий ветерок повеял в лицо Марселю. Плита звякнула под его ногой. Взор его различил купол, потом еще купол и четырехугольную башню кампанилы. Он опустил глаза. Темная вода, в которой отражались огни, плескалась у мокрых ступенек. На воде, как черные веретена, скользили длинные гондолы с серебряными носами. На них двигались силуэты людей. Голоса перекликались, четкие и как бы далекие. Марсель медленно вздохнул: он ощущал своеобразный запах, смесь рассола, тины и сырости. Бютелэ сказал:

— Ну, надо поторопиться. Вечер не слишком теплый.

Марсель Ренодье снова взглянул на купол, который спокойно и важно круглился под покровом ночи, и сошел по ступенькам. Было скользко. Он почувствовал под ногой сукно ковра. Его рука встретила чей-то рукав. Он увидел худое и загорелое лицо, которое ему улыбалось. Мужчина, держа берет в руке, покачивал фонарем. Марсель отступил на несколько шагов назад и очутился сидящим на подушках широкого кожаного дивана. Бютелэ сидел рядом с ним. Над ними felze[22] вышла свою выпуклую крышу черного сукна. Гондола качнулась. Марсель в стеклянную дверцу felze следил за движениями переднего гондольера. Иногда тот прекращал грести и подымал свое весло наподобие погремушки арлекина; затем предоставлял ему падать и тащиться по воде. Порою он издавал крик, негромкий и хриплый. Порою гондола задевала другую; затем последовали — набережная, которую она обогнула, кривая арка моста, молчание пустынного rio[23].

— Они выбирают небольшие каналы… Это сокращает путь к палаццо Альдрамин.

Сириль Бютелэ распахнул одно из окон felze. Таинственный морской и приторный запах проник вместе со свежим воздухом, и фантастическое путешествие продолжалось, руководимое двумя тенями с движениями арлекинов, которые, проплывая мимо, рисовались вместе с тенью гондолы, при свете фонаря, на какой-нибудь освещенной стене.

— Вы приехали вовремя, милый Марсель, вы увидите прекраснейшую Венецию — весеннюю. Это не тот сезон, когда я всего больше люблю ее. Я предпочитаю ее летом, когда она сгорает от солнца, или же в конце осени, когда она вся еще красная от того костра, которым была, и только начинает охлаждаться под первым пеплом. Но все же май месяц здесь очарователен. Словом, я надеюсь, что вам здесь понравится и что палаццо Альдрамин удостоится вашего одобрения… Но вот мы и приехали.

Гондола ловко скользнула между двумя высокими пестрыми столбами. Человек с худощавым лицом открыл дверцу felze. Держа в руке шапку, он ждал.

— Я пройду вперед, Марсель.

Пошатываясь и горбясь, Марсель Ренодье снова ухватился за спасительный рукав. Нога его шагнула за борт и ступила на ковер, разостланный на ступеньках. Поднимаясь по ним, он взглянул вверх. Перпендикулярно вставал во мраке высокий фасад. У его основания огромные глыбы источенного мрамора погружались в воду. Сириль Бютелэ обернулся:

— Buona notte[24], Giacomo! Buona notte, Simeone!

— Buona notte, signor!

Стоя на черной ладье с серебряным носом, оба гондольера кланялись. Они походили на персонажей комедии, на плясунов или акробатов, в кожаных башмаках, в бахромчатых поясах и с балансерным шестом из весел.

— Идемте, Марсель…

Решетка кованого железа, одна из створок которой была раскрыта, обрамлялась витыми колоннами входной двери. Прихожая, через которую проникали в палаццо Альдрамин, была просторна и вымощена плитами белого и зеленого мрамора. Золоченый фонарь на высоком древке освещал ее. Яркий свет электрической лампочки отражался на гладком полу и на блестящих стенах. Здесь не было никакой мебели, кроме нескольких скамей со спинками в стиле рококо и терракотовых горшков красноватых или желтых, смотря по тому, содержали ли они апельсинные или лимонные карликовые деревья, подстриженные шариками. Марселю был приятен их горький и нежный запах. Молча следовал он за Сирилем Бютелэ.

Достигнув второго этажа, на лестнице художник остановился.

— Милый Марсель! Хотите чем-нибудь подкрепиться, или же вы предпочитаете прямо лечь? Говорите откровенно… Прямо в постель, не правда ли? В таком случае пойдемте.

Он отстранил драпировку и нажал пальцем кнопку. Внезапный свет озарил длинную галерею. Вдоль стены тянулись резные кресла. Потолок с симметричными делениями выгибался сводом. Восточные ковры расстилали на полу свои прямоугольники цветной шерсти. Посредине, в оправе из темного дерева, возвышался старинный глобус. В конце галереи Сириль Бютелэ отступил, чтобы пропустить вперед Марселя:

— Вот, дорогой мой… Вы — у себя дома.

То была огромная комната, обитая старинным полотном, расписанным арабесками и раковинами. Зеркала в рамах накладной работы висели по стенам, а с потолка спускалась маленькая хрустальная люстра. В углу комод выпячивал свое брюшко красного лака с человечками в китайском стиле. Марселю Ренодье одновременно припомнились такой же комод в его комнате в Онэ, на котором гримасничали похожие фигурки, и красное бюро в домике Отейля, где Антуан Фремо хранил письма графини Кантарини. Бютелэ подошел закрыть окно.

— Советую вам остерегаться москитов… О чем думают эти малютки, оставляя окна открытыми настежь?.. Да, Беттина и Аннина по-прежнему здесь. Ничего не поделаешь! Я не могу решиться отослать их к родным. Привык к их лени… Кроме того, у меня есть Карло, благодаря которому все более или менее состоит в порядке. Чудесный человек этот Карло, и он играет видную роль в жизни этого дома… Вы его еще оцените, поочередно, как повара, дворецкого, привратника… Он сторожит палаццо, когда меня здесь не бывает, и показывает его иностранцам, за несколько лир, когда я здесь… Он думает, что я этого не знаю, и вы также делайте вид, что не знаете. Поэтому не удивляйтесь, если встретите на лестнице туристов, людей, у которых звучное итальянское имя «Венециа» итальянцев, превращенное нами французами в нежное «Вениз», становится на их англосаксонском или тевтонском наречии свистящим «Венис» или резким «Венедиг»… Что поделаешь! Карло есть Карло. Впрочем, судите о нем сами, он сейчас принесет вам ваш багаж… Ну, до завтра, Марсель!

Сириль Бютелэ пожал руку молодому человеку. Он добавил:

— Надеюсь, что вам будет хорошо… Можете жить, как вам вздумается. Завтрак подается в полдень, обед — в восемь часов. Я провожу часть дня в мастерской, если только не брожу по городу… О, вы тоже быстро приучитесь скитаться по улицам. Ничто не дает такого отдыха!.. Но я не спросил, как ваше здоровье? Сарьян писал мне, что, на его взгляд, оно немного улучшилось. Впрочем, мы его, вероятно, увидим: в июне он должен быть на медицинском конгрессе в Милане, и он обещал приехать ко мне, чтобы провести здесь несколько дней… До свидания, я вас покидаю. Вот и Карло!

В рамке двери показался мужчина, еле ползущий, согнувшийся и почти раздавленный тяжестью сундука обыкновенных размеров. С трудом опустил он эту ношу, словно то был свинцовый ящик, и сразу выпрямился, как бы от действия пружины. Он был очень высок и очень худ. Его длинное лицо с острым носом, близко посаженными глазами, с косматыми бровями и с тонкими усами в виде кисточек, походило на маску — до того точно воспроизводило оно лицо классического слуги Итальянской Комедии. Утрированным жестом он указал на сундук. Все тело его мимикой изображало страшную тяжесть груза. Его поза выражала отчаяние от мысли, что он не в состоянии будет втащить сундук наверх, и радость по поводу выполненного усилия. Да, он, Карло, перенес сюда эту громаду, и это еще не все… Он шагнул по направлению к двери; вдруг он обернулся, словно умоляя о помощи. Как, неужели никто не поможет ему в этой ужасной задаче! Нет? Но чего только не сделает он, чтобы услужить своему господину!.. И вдруг Марсель увидел, как эта смешная фигура подбежала к нему, поцеловала ему руку и бросилась из комнаты, куда она вскоре вернулась, нагруженная вторым сундуком и саквояжем; эти вещи он держал в руках с такой легкостью, словно они были наполнены воздухом. Минуту спустя изумительный Карло расстегнул ремни, расправил складки занавески от москитов и осведомился на довольно хорошем французском языке, в котором часу господин желает, чтобы его разбудили, что он предпочитает, шоколад или кофе, — и исчез, не дожидаясь ответа, с такой быстротой, словно какой-то таинственный фокус скрыл акробата, выполнившего свою шутовскую роль домашнего слуги.

Когда Марсель Ренодье остался один, тишина удивила его: она заполняла все палаццо, словно населяла его своим невидимым присутствием. Молодой человек испытывал странное впечатление, как будто он достиг крайних пределов света, равно как и пределов самого себя. Он медленно подошел к окну. Звезды сверкали на чистом небе. Марсель не мог удержаться от желания на минуту открыть окно. Ему хотелось услышать какой-нибудь иной звук, помимо глухого биения своего сердца. Его комната выходила в сад. Снова донесся до него пресный и вялый запах, но на этот раз смешанный с ароматом цветов и листьев. За стеной раздался стук каблуков по ночным плитам, потом наступила тишина, полная, абсолютная и, казалось, бесконечная, в которой он почувствовал, как его мысль умерла от усталости и сонливости, овладевших им.

V

Устав опираться на левый локоть, Марсель Ренодье повернулся на песке, где лежал. Песок был мягкий, теплый, сероватый. На берегу равномерные волны, посылаемые приливом, всякий раз одинаковые, длинные, бирюзовые, разбивались с шумом; на гладкой поверхности моря волна медленно вырастала, затем загибалась, прозрачная и нежно окаймленная пеной, прежде чем броситься на песок, где она расстилалась струистой скатертью, меж тем как ее громкий гул переходил в какой-то влажный шелест.

Марсель созерцал однообразную игру волн. Внезапно на горизонте обрисовалась фигура. То был мальчик лет десяти, одетый в лохмотья, с непокрытой головой и босыми ногами, тонкими и загорелыми. Лицо маленького человечка не было красиво, но глаза у него были живые и зубы — белые. Он смеялся и предлагал содержимое своей корзины: раковины, водоросли и крошечных морских коньков, высохших и покоробленных…

Марсель сделал знак, что не намерен ничего покупать, но продавец уже сунул ему в руку пригоршню желтых раковин, похожих на золотые ногти, хрупких, легких, ломких, и двух-трех морских коньков с жесткими, иглистыми остовами. Марсель взглянул на них. Они были не тяжелее сухих листьев. Венецианское искусство в стеклянных своих изделиях часто подражало их изящному конскому строению, и в ручках чаш и кубков воспроизводило изгибы их надменных морских фигур. На гондолах изображения коньков, сделанные из меди, служат для поддержки черных шнуров, помогающих подниматься с покатых подушек. Коньки — один из постоянных мотивов венецианской орнаментики, и их скорченные мумии предлагают иностранцам как память о их путешествии.

Позвякивание раковин, встряхиваемых в корзине, вывело Марселя из его задумчивости. Стоя перед ним, маленький продавец ждал. Он продолжал смеяться. У Марселя не было монеты меньше лиры; он протянул ее ребенку; тот поспешно схватил ее, подобрал свою корзину и скрылся. Марсель видел, как издали он подсматривал за ним; заметив, что за ним следят, и опасаясь, вероятно, того, что forestiere[25] может одуматься, он пустился бежать и исчез за одним из выступов берега.

Марсель Ренодье вздохнул. Этот загорелый бродяжка, без сомнения, не задавал себе вопроса о том, стоит ли жить, зачем созданы люди и есть ли в жизни цель! Для него ничего не существовало, кроме настоящей минуты. Для него не было другого места, кроме того места, где он родился. Внезапно Марсель Ренодье ощутил мучительное чувство тоски по родине. Зачем покинул он Париж? Еще более угнетенный и усталый за последние дни, он спал плохо, а по вечерам у него были горячие руки. Бютелэ заставлял его глотать хинин и советовал возвращаться домой до захода солнца.

Он бросил крошечные желтые раковинки, которые рассыпались вокруг него по песку. В руке его морские коньки изгибались причудливо, с их видом морских призраков. Они казались какими-то зловещими символами… Уж не становится ли он суеверным? Он подметил смешные знаки от дурного глаза, которыми тайком обменивались Аннина и Беттина при его появлении. Он пожал плечами и с трудом поднялся. Обычно соленый ветерок Лидо подкреплял его. Он любил этот пляж, пока еще пустынный, Но где вскоре казино должно было открыться. Гостиницы наполнятся народом.

Он шел, сгорбившись и медленно. Рыхлый песок оседал под его ногами. Он торопился достигнуть твердой земли. Он рассчитывал сесть в трамвай, который идет к пристани. Когда он достиг остановки, вагон только что отошел. Он спрашивал себя, ждать ли ему следующего или пойти пешком; сборище людей привлекло его внимание.

Дети, женщины, кучер, слезший с козел, два монаха в странных шляпах из фетра с длинным ворсом, цвета жженого сахара, окружали фигляра. Человек заставлял танцевать обезьяну, сидевшую на чем-то вроде насеста. Кривляющееся животное было одето в красный балахон и штаны зеленоватого бархата; его сморщенное лицо казалось маскою, из-под которой виднелись почти человеческие глаза, печальные и недоверчивые. Ее расхлябанная важность веселила зрителей. В первом ряду вытягивался на цыпочках продавец раковин, со своей влажной корзиной на руке. Оба монаха перешептывались. Кучер жестом указал Марселю на свою свободную коляску.

Марсель почувствовал себя лучше: мысль пройтись пешком не была ему неприятна. В конце аллеи он снова выйдет к лагуне на пристань. Vaporetto[26] отвезет его в Венецию. Он любил эти возвращения в город, в роскошном и благородном освещении заходящего солнца. С тех пор как он жил в Венеции, он более чем когда-либо наслаждался красотою окружающего. Ежедневное влияние Бютелэ, несомненно, содействовало пробуждению в нем чувства живописного. Он вообще замечал, что общество художника было для него благотворно. Он был менее несчастлив с тех пор, как жил в палаццо Альдрамин. Разумеется, взгляд его на жизнь не изменился. Что жизнь дурна и тщетна — эта уверенность была в нем тверда и непоколебима; он считал, что достаточно проверил на своем жизненном опыте эту истину, чтобы быть в ней лично убежденным, но это пессимистическое воззрение словно оцепенело, заснуло в нем. Если оно запрещало ему обольщаться надеждами, то все же позволяло ему мирно погружаться в какое-то пассивное, бездейственное отречение. Чтобы дойти до этого состояния, ему пришлось страдать, рвать узы, связывающие нас с жаждою счастья, но теперь разрыв стал окончательным…

Меж тем vaporetto, на котором он ехал, приближался к стрелке Джардино. Великолепная Венеция вставала из вод, позлащенных солнцем, и медленно вырастала на светлом небе, словно еще слабая и влажная от своего погружения в морскую стихию. Марсель Ренодье смотрел. Направо, вблизи, деревья сада сливали в массы свою зелень. Налево церковь Джорджо Маджоре круглила свой купол и высила свою красную колокольню. Прямо против него расстилался город, в уровень с водою. Розовая стена Дворца дожей казалась шелковой дымкой. Две порфировые колонны Пьяцетты[27] поднимались внезапным и уверенным взмахом. Далее фасады домов наклонялись у входа в Большой канал, а в воздухе золотая статуя Фортуны на башне Догана ди Маре[28] блестела, крылатая и переменчивая, и так сверкала, словно сейчас должна была запылать.

Пароходик подходил к мосткам набережной. Марсель Ренодье сошел на землю. На Соломенном мосту стояла группа туристов: две молодые женщины в скромных туалетах и двое хорошо одетых господ. Облокотясь о перила, один из них обнимал рукой стан одной из женщин. Она была белокура и хороша собой. На шее у нее было одно из тех дешевых жемчужных ожерелий, которые продают ювелиры Прокураций[29]. Внезапно Марсель припомнил другие жемчуга, более круглые, более частые, украшавшие другую шею… Как это было давно, далеко, покончено, забыто! Где теперь Жюльетта де Валантон?.. Иностранцы, направлявшиеся к Пьяцетте, обогнали его; Марсель опустил голову. Перед ним тяжело взлетели два голубя. Сделав несколько кругов, они сели на одного из бронзовых коней галереи Сан-Марко.

Марсель Ренодье перешел площадь вдоль. Он зашагал по извилистым улицам. Дойдя до Кампо Сан-Зобениго, он обогнул угол calle. У traghetto[30] ожидали гондолы. Одна из них была уже наполовину полна. Марсель сел на кожаную скамью. Вода Большого канала, золотистая и переливчатая, блестела между фасадами домов, покрытыми орнаментами. Дома на противоположном берегу были уже в тени. Гондола вошла в их прохладу. Шаги Марселя раздались по темным плитам узенькой calle Сан-Грегорио. Он прошел по ней, пересек Кампьелло Барбаро, достиг Сан-Тровазо и вошел в палаццо Альдрамин через калитку, которую на его звонок пришел отворить Карло, подпоясанный фартуком, с шумовкой в руке; лицо его было выпачкано мукой от пирожных, которые он готовил на кухне, откуда доносился смех Беттины и Аннины, воспользовавшихся, вероятно, отсутствием главного мастера, чтобы отведать приготовленного теста и украсть у него сахару.

VI

— Кто это такая — графиня Кантарини? — спросил Марсель Ренодье Сириля Бютелэ.

Они сидели за обеденным столом. Марсель ничего не ел. Уже несколько дней лихорадка не покидала его, и он страдал еще от тупой боли в правом бедре. Он ничего не сказал Бютелэ о своем состоянии, не желая его беспокоить; к вечеру появилась боль в боку. Лицо у него горело, и он тяжело дышал. Сириль Бютелэ воткнул вилку в одну из жареных рыбок, корчившихся на его тарелке.

— Графиня Кантарини?.. Это одна из здешних красавиц. Она живет в палаццо Альбарелли, близ Санта-Мария-Формоза… Она временами живет также в Риме и в Париже. Вы с ней когда-нибудь встречались?

Марсель с усилием вдохнул воздух.

— Нет, но мой приятель Фремо много говорил мне о ней.

Сириль Бютелэ рассмеялся:

— Он, вероятно, намекал вам на то, что она его любовница?

Марсель Ренодье утвердительно кивнул головой. Бютелэ продолжал:

— Графиня Кантарини… Но у нее никогда не было любовников!.. Почитателей, да, их было без числа. Все знатные иностранцы, жившие здесь за последние пятнадцать лет, были влюблены в нее, но ни один из них ничего не добился! Она безупречна! Она воплощает в собственных глазах красоту Венеции, и это своего рода служение, которое она отправляет с гордостью, обязанность священная, гражданская, муниципальная, выполняемая ею ревностно. Она — гордость Венеции, наряду с Дворцом дожей или Салюте… Обладать графиней Кантарини, да ведь это все равно, как если бы вы захотели нанять церковь Мираколы! Ваш приятель — забавный шутник, Марсель!

Он остановился на минуту и снова продолжал:

— Она очень хороша собой, и у нее, должно быть, изумительное тело. Стоит на нее посмотреть при выходе из театра Ла Фениче, после парадного представления… Вам знакомо это место, не правда ли? Портал с колоннами, лестница над водой. Итак, вообразите себе все гондолы, которые ожидают там, прижавшись одна к другой, в bacino[31] и в соседних каналах, немые и уснувшие, каждая со своим фонарем, который отражается на поверхности rio. Вдруг появляются мужчины во фраках, дамы в бальных туалетах, и внезапно на гондолах начинают двигаться тени. Гондольеры передают друг другу имена, выкликаемые у выхода. Вызванные гондолы подплывают, и каждая увозит свою таинственную пару. Тут-то и можно видеть, дорогой мой, триумф Кантарини; она стоит, одетая в платье из белой парчи, излюбленной ею, на миг распахивая манто, чтобы показать свои перламутровые плечи, сверкающие бриллиантами, поистине царственная, когда она таким образом ступает ногой в черную гондолу, которая унесет ее во мрак, по ночной волне, в закрытом ящике, словно драгоценную, таимую и роскошную вещь. Ах, что за картина для художника!.. Что такое, Симеоне?

Гондольер, держа в руке берет, в своем бахромчатом поясе, поклонился; Бютелэ воскликнул:

— Ах, верно!.. Я ведь и забыл, что с вечерним поездом приезжает доктор Сарьян. Я не говорил вам об этом, Марсель?.. Симеоне, будь там ровно в одиннадцать часов.

Человек поклонился. Бютелэ продолжал:

— Да, милейший Сарьян телеграфировал мне из Милана, что приедет провести несколько дней в Венеции. Он не хочет останавливаться в палаццо Альдрамин и предпочитает гостиницу. Он путешествует с маленькой подругой… Как вам нравятся эти доктора? Нам они запрещают все, а сами путешествуют с женщинами!.. Вы поедете на вокзал, Марсель?

Марсель Ренодье ответил не сразу. Он жестоко страдал. Острое лезвие вонзалось ему в бок. Он пробормотал:

— Извините меня, господин Бютелэ, мне нездоровится. Я чувствую сильную боль тут… Мне кажется, что меня слегка лихорадит, и я лучше сделаю, если лягу в постель.

Лицо Марселя Ренодье было искажено болью. Он встал из-за стола.

— В таком случае, друг мой, идите отдыхать… Позвоните, если вам что-нибудь понадобится… хотите, я провожу вас? Нет?

Марсель Ренодье протянул художнику свою горячую руку. Бютелэ проводил его взглядом. Посреди столовой Марсель пошатнулся, как пьяный.

Когда он вышел, Бютелэ и Карло переглянулись. Физиономия у итальянца скорчилась в многозначительную гримасу. Художник выбрал плод из вазы, поданной ему Карло, и пробормотал сквозь зубы:

— Гм, гм! Боюсь, что Сарьян не окажется здесь лишним!..

Позади него Карло приподнял брови, а углы его рта опустились вниз, с выражением презрения и жалости.

VII

— Осторожнее, доктор!

Доктор Сарьян и Сириль Бютелэ остановились на предпоследней ступеньке лестницы. Перед ними прихожая палаццо Альдрамин вместо каменных плит являла собою водяную поверхность, которая переливалась и тихо плескалась. Вода из канала в этот день большого прилива запросто вошла в дом. Карло, подвернув брюки, устраивал с помощью досок, которые он укладывал на опрокинутые горшки с землею, род дорожки, которая позволяла добраться до гондолы, видневшейся в отверстие двери и колыхавшейся между pali[32]. Доктор Сарьян рассмеялся.

— В странном все-таки городе вы живете, дорогой мой!

Бютелэ нервно подергивал шнурок своего монокля:

— Ба, это ничего! Сегодня большой прилив, и Венеция залита водой… Но скажите, доктор, больной наш не в опасности?

Доктор Сарьян поглаживал бороду.

— В опасности? Нет… Боюсь только, что бедняге придется полежать. Я скажу вам это точнее через два-три дня. Посмотрим. Воспаление легких серьезное… Но будьте покойны, я все устрою до моего отъезда. Я сговорюсь с молодым доктором Гейнеке, с которым я приехал из Милана и который живет здесь: мне говорили, что его очень ценят. Он мне кажется способным, этот молодой немец. Я вам его пришлю. А до тех пор следует лишь продолжать ставить горчичники и давать ему молоко, если он попросит пить… Ваш Карло будет прекрасной сиделкой… видите, он уже наверху… Будьте покойны.

Бютелэ молчал.

— Сейчас я покоен, но потом?

— Что же, весьма возможно, что откроется флебит, а через два месяца наш милый Марсель будет совсем здоров… если только…

И доктор Сарьян сделал движение, словно покачнулся на шаткой доске, которая поддерживала его над водой.

— Черт возьми!

Доктор Сарьян взглянул на Бютелэ, который опустил голову.

— Ничего не поделаешь, дорогой мой! Болеть всегда рискованно. Несомненно, что он схватил инфекцию. Это человек переутомленный, да, переутомленный праздностью, ипохондрией, нелепым образом жизни, в котором он упорствует… Как знать? Эта болезнь способна принести ему большую пользу, если только он оправится, а он оправится, будьте покойны!.. Да, это будет ему спасительным предупреждением. Он очень удивится, когда заметит, что в жизни есть много хорошего… Ну, до свидания, дорогой Бютелэ… Да, еще скажите мне, какой здесь лучший магазин по части кружев? Моя юная подруга поручила мне спросить вас об этом…

Когда доктор Сарьян ушел, Сириль Бютелэ покинул затопленную прихожую. Он еще раз взглянул на освещенную солнцем воду, бросавшую на потолок отблески своих переливов. Карликовые лимонные и апельсинные деревья отражались в ней со своими плодами желтого или красного золота, вкрапленными в шаровидную листву. Перед рамкой двери, открытая решетка которой походила на железное кружево, приложенное к сторонам мраморной стены, пролетали ласточки, черные и легкие, словно крошечные воздушные гондолы. Сириль Бютелэ медленно поднялся по лестнице. Прошел по большой галерее. Солнце освещало высокие стекла, защищенные снаружи шторами желтого цвета, которые делали свет внутри рыжевато-золотистым. В конце галереи Бютелэ задумался и на миг остановился, потом быстро вошел в комнату Марселя.

Полузадернутые оконные занавески пропускали лишь полусвет. Карло на углу комода с серьезным и важным видом складывал белье. В постели, над которой откинутая кисея от москитов висела, словно белая пена, лежал на боку Марсель Ренодье, с лицом онемелым и осунувшимся от страдания. При приближении Сириля Бютелэ он сделал движение. Блуждающий взор его молил. Капли пота выступили у него на лбу. Внезапно он схватился за руку художника:

— Бютелэ, неужели я должен умереть?

— Умереть? Но об этом не может быть речи, мой милый Марсель! У вас небольшое воспаление легких. Сарьян утверждает, что это вызывает сильную боль…

Пока он говорил, Марсель наблюдал за ним, потом отвернулся, и в комнате наступила долгая тишина, та венецианская тишина, когда кажется, что воздух умирает. В одном углу потолка пронзительно и отдаленно звенел комар.

VIII

Марсель Ренодье, лежа с закрытыми глазами, почувствовал, что кто-то колышет занавеску от москитов. Складки кисейного полога мягко зашелестели. Чья-то рука щупала его кисть. Он приподнял веки, отяжелевшие от послеобеденного сна, и увидел бритое лицо, склонившееся над ним. Сириль Бютелэ и Карло стояли посреди комнаты. Гладкое лицо в золотых очках прояснилось.

— Ну, господин Ренодье, вы должны чувствовать себя лучше. Пульс хороший… померим температуру…

Доктор Гейнеке вынул из футляра градусник. Марсель Ренодье расстегнул рубашку и сунул под мышку стеклянную трубочку. Доктор, отирая лоб, направился к Сирилю Бютелэ. Он говорил по-французски с сильным немецким акцентом.

— Да, в Венеции сейчас жарко, не правда ли, господин Бютелэ? Многие уже уехали. Графиня Кантарини живет на своей вилле в Виченце. Я должен ехать к ней завтра. Легкое утомление, пишет она мне… Ах, уж эти мне красивые женщины!

Доктор Гейнеке рассмеялся. Марсель Ренодье слушал его. Теперь подле его постели смеялись. Говорили о вещах, посторонних его болезни. Сириль Бютелэ расхаживал свободно. Карло менее старался соблюдать тишину. У него уже не было того вида лунатика, который придавала его подвижной физиономии важность его обязанностей брата милосердия. Марсель поправил градусник, который соскользнул вниз, и приподнялся на подушке. Он пошевелил ногой. В течение нескольких недель она представляла собой неподвижную массу, грузную, по временам сводимую судорогами. Наконец она стала теперь легче. Лихорадка, мучившая его тело, не жгла больше его кожу. Уже три дня, как температура равномерно падала.

Доктор Гейнеке снова подошел к больному. Марсель передал ему термометр. Доктор и Сириль Бютелэ оба склонились над размеченным стеклом. Лицо художника просветлело, когда доктор встряхнул прозрачную трубочку и вложил ее в посеребренный футляр. Он сложил за спиной руки. Тонкие губы его сжались, потом он сказал с некоторой торжественностью:

— Господин Ренодье, могу сообщить вам, что начиная с сегодняшнего дня вы вступаете в фазу выздоровления… О, еще необходима осмотрительность! Мы будем подвигаться вперед с осторожностью. Вы встанете с постели через две недели. К этому времени надо постараться набраться сил. Но вы молоды… Довольны ли вы, по крайней мере?

Марсель Ренодье слабо улыбнулся и прошептал:

— Спасибо, доктор.

Он протянул ему руку, а другой пожал руку Сирилю Бютелэ, меж тем как Карло в глубине комнаты сделал прыжок и уронил блюдце, разбившееся на мелкие куски.

Когда удалились Сириль Бютелэ и доктор Гейнеке, за которыми вскоре последовал и Карло под тем предлогом, что ему надо передать распоряжения служанкам, Марсель испытал странное чувство. Он будет жить… Эта мысль наполняла его изумлением. Он отвык от нее. А меж тем то была правда: его кровь, сгусток которой, застрявший в легком, причинил ему жестокую боль и закупорил вену на его воспаленной ноге, эта кровь теперь свободно двигалась по всему телу. Он ощущал ее равномерное обращение, ее биение в артериях и в сердце. Он жил, а меж тем он думал, что умрет. Голос доктора Гейнеке еще звучал у него в ушах. Потом вокруг него и в нем воцарилась великая тишина. Смерть… Жизнь…

Мало-помалу он стал припоминать ту ужасную ночь, когда он заболел, и следующие ночи, с их бессонницами, тоскою, отчаянием. Он припоминал долгие дни страданий, бессилия, когда он был лишь искалеченной и измученной вещью, и мрачное наступление вечеров, когда возраставший жар сушил его, и бред горячечных часов, и холодный пот, и слабость при пробуждении, и однообразное течение минут, под белой дымкой москитного полога, в тиши комнаты, со смутной, но постоянной уверенностью, что настанет миг, когда он уже не сможет снова открыть глаза с отяжелевшими веками! Тогда придет еще более глубокая тишина, и мрак, и уничтожение… Умереть! В глубине своей души, он увидел всю свою прошедшую жизнь. Он видел ее, далекую, крошечную, как бы почти чуждую ему и словно уже мертвую. То, что он когда-то делал, что он думал, стало для него почти безразличным; места, где он жил, казались ему неясными и смутными; чувства, которые он испытывал, держались за его память лишь хрупкими узами; существа, которых он когда-то знал и любил, едва мерцали в его воспоминаниях; даже отец, утрату которого он так горько оплакивал, превратился в стертый образ на границе забвения, неясный, неопределенный, и в то время, как все расплывалось и становилось нереальным и пустым, он наконец начинал забывать и самого себя. Его собственная личность испарялась, растворялась, и он превращался в какое-то безымянное существо, которое смутно оспаривали друг у друга жизнь и смерть, в образе его плоти и его крови, его тела, горячего или оледенелого, неподвижного или страдающего…

Вдруг он поглядел вокруг себя. Комната показалась ему бесконечной, огромной, как мир. Мозаичный pavimento нежно поблескивал в лучах света, проникавшего сквозь занавешенные тюлем окна. На стене рисунок обоев извивался во всей его изящной сложности. На столе сверкали стаканы и склянки. Все эти знакомые вещи сделались для него новыми. Казалось, они готовятся к какому-то близкому событию. Внезапно он покраснел при мысли, что в один прекрасный день, и очень близкий, он сможет встать. Как, ноги его ступят на этот пол! Он толкнет эту дверь! Он пройдет по галерее, которая тянется за нею! Он спустится по лестнице! Как, он выйдет из дома, небо над его головой будет синеть, он пройдет по улицам, он будет встречать людей! Он снова очутится на площади Сан-Марко. Он почувствует жажду; ему захочется есть — он будет жить!

Он упал на подушку и стал ждать, какое действие окажет на него эта мысль. Она не причинила ему ни радости, ни сожаления, а только тихую нежность, робкое волнение, подобное тому, какое испытывают перед чем-то неизвестным. Легкий шум заставил его вздрогнуть, и невольно он опустил веки, словно боясь чьего-нибудь нежданного появления: вошел Карло, напевая песенку, со стеблем гвоздики в зубах, цветок которой ласкал его бритый подбородок комедианта. У Карло в руках была чашка с молоком.

— Ну-ка, пейте, синьор Марчелло, и угадайте, что вы получите сегодня вечером к обеду!

Карло радостно прищелкнул языком. Его подвижное лицо приняло комическое выражение лакомки; потом, с важным видом, серьезным тоном посла, он добавил:

— Аннина и Беттина просят передать вам, сударь, их поздравления по случаю вашего выздоровления. О, они поставили не одну свечу за это время в церкви Ла Салюте… Не угодно ли вам подышать немного воздухом? Погода становится хорошей.

Марсель Ренодье, пивший молоко, остановился. В окно он видел уголок синего неба, на котором рисовался кипарис, поднимавшийся из сада. Донесся аромат цветов вместе с запахом воды. Стук деревянных сандалий раздался по плитам calle. Он принялся снова быстро пить. Молоко спускалось в его желудок прохладными глотками. Карло оперся о подоконник, и Марсель поверх чашки видел, как он делал знаки Аннине и Беттине, чьи резкие и воркующие взрывы смеха отвечали снизу на движения слуги, который бросил обеим девушкам гвоздику с изжеванным стебельком и кричал им, нагнувшись, ласковую венецианскую брань.

IX

Лежа на кушетке в галерее палаццо Альдрамин, Марсель Ренодье вынул часы и вполголоса сказал:

— Уже шесть часов!

Он опустил на мощеный пол большую папку, закрыв ее. То был любопытный венецианский переплет. Вязь из цветов украшала своей позолотой стенки черной кожи — «настоящий переплет в стиле гондолы!», как говорил, смеясь, Сириль Бютелэ, сделавший из него футляр, где он хранил собрание своих венецианских офортов. Марсель попросил у него их посмотреть. Он не выходил из дому, так как передвигался еще с трудом, а сильнейшая жара этих последних дней июля была утомительна. Марсель не проявлял, впрочем, нетерпеливого желания выйти в город. Он чувствовал себя хорошо в палаццо Альдрамин, проводя время в обществе Бютелэ, читая или погружаясь в неясные мечты. Не раз уже, как и сегодня, удивлялся он незаметному и быстрому ходу времени.

Положив часы в карман, он скрестил руки под головою. Он смотрел в угол, где на потолке, на шнурке зеленого шелка, покачивалась одна из тех клеток в китайском вкусе, с загнутой кверху крышей пагоды, в которые венецианские дамы былых времен запирали какую-нибудь редкую птицу или болтливого попугая, — и с нежностью думал о Венеции, так тонко переданной граверной иглою Сириля Бютелэ.

Она была для него таинственной незнакомкой. Какие неожиданности встретятся ему, когда он пустится странствовать по лабиринту ее узких переулков и каналов! А между тем он уже много бродил по ней в начале своего пребывания, но то, что он тогда мельком увидел, казалось ему уже забытым! Насколько она должна была быть иною под этим палящим светом, в такой день, как сегодня.

Он почти пожалел о том, что не последовал за Бютелэ, когда тот предлагал ему свезти его в гондоле в сад Энсворта, на острове Джудекка. Марсель уселся бы там в тени, пока художник прогуливался бы с г-ном Энсвортом, который хотел показать ему свои розы. Старый англичанин обладал изумительным подбором этих цветов. Вдобавок это был очаровательный человек. Поселившись много лет тому назад в Венеции, он занимал палаццо на Большом канале. Он владел также виллой Фоскари на Бренте, которую он все время собирался реставрировать. Сейчас она была временно предоставлена соседним фермерам. Молоко с этой фермы и посылал г-н Энсворт каждое утро Сирилю Бютелэ для больного, лежавшего в палаццо Альдрамин; но если г-н Энсворт и гордился своим молочным хозяйством, то он еще больше гордился своими розами. «Ну что же, поеду в следующий раз!» — подумал Марсель.

И в самом деле, к чему спешить, раз он решил более не покидать Венеции и навсегда отныне поселиться здесь? Разумеется, он не может без конца злоупотреблять гостеприимством палаццо Альдрамин, но он сумеет найти себе какой-нибудь уголок и устроиться в нем! Он сам не знал, как пришла ему в голову эта мысль, но он тотчас же сроднился с нею. Перспектива вернуться в Париж не была ему приятна. Вернуться в свое жилище близ Пале-Рояля! Эта мысль вызывала в нем смутное неудовольствие. К тому же ничто не принуждало его к этому. Он перевезет в Венецию свою обстановку с улицы Валуа, свои книги, портрет отца. Да, он когда-нибудь сделает это, конечно, не сейчас! А пока следовало разузнать относительно меблированных квартир. Карло осведомит его в случае надобности; но, в сущности, спешить нечего! И он чувствовал себя охваченным тихой ленью, легким томлением, сотканными из чувств благосостояния и нерешительности. И он лежал, задумчивый и неподвижный, глядя на восточный ковер, который расстилался у его ног и на который пустая клетка, колеблясь на зеленом шелковом шнуре, отбрасывала длинную тень, искаженную и забавную. Вдруг он вздрогнул среди своих мечтаний. Ему показалось, что тишина внезапно разбилась в осколки. Ave Maria, которую вызванивали в церквах Венеции, проникала сквозь стены и наполняла галерею своими отдаленными звуками. Старый дворец весь дрожал под напором колокольного звона. Колокола затопляли его своим воздушным гулом. Вися на колокольнях, они напоминали звучащие плоды, которые в металлическом саду сталкивал друг с другом жгучий ветер. Косточками были их языки, ударявшие в их бронзовую скорлупу, и они своим пламенным хором славили светозарный праздник лета.

Марсель Ренодье слушал с полузакрытыми глазами, как вдруг веселый голос окликнул его:

— Марсель, не хотите ли пройтись по саду? Вам надо немного размять ноги, мой друг!

Он подошел к Бютелэ, стоявшему в дверях, на пороге. Они спустились по лестнице и прошли через вестибюль.

Сад палаццо Альдрамин был квадратный. Высокий темный кипарис одиноко возвышался над красною стеною тесной ограды. Дорожки, усыпанные песком, разделяли собою цветники. Вверху небо было цвета расплавленного золота. Маленький бассейн, отражавший его в своем водном круге, казался желтой чересчур распустившейся розой. Сириль Бютелэ и Марсель Ренодье шли рядом. Колокола все еще звучали.

— Хотите, сядем под виноградными лозами, Марсель?

Беседка из виноградных лоз, удлиняясь, образовывала зеленую аллею. Посреди нее, близ родника, стекавшего в водоем с обломанными краями, была круглая площадка, где стояли стол и стулья. Перекладины, по которым вились виноградные лозы, покоились на бюстах женщин в футляре из зелени. Резные из дерева, они руками поддерживали на головах корзины, полные виноградных гроздей, к которым примешивались другие плоды.

Марсель Ренодье сел. Сириль Бютелэ, стоя возле одной из Помон, ласкал ее округлую и обнаженную грудь. Сельское изваяние, казалось, сладострастно изгибалось под этой лаской и еще с большей гордостью поднимало вверх свою аллегорическую ношу…

Колокола продолжали звонить, но мало-помалу удары их замедлились. Некоторые из них уже смолкли; последние еще упорствовали. Их удары, более редкие, дольше звучали в воздухе, потом наконец они совсем прекратились. Бронзовый воздух засыпал. Тишина вновь овладела Венецией, которая собиралась уснуть, склонив свое чело на корзину, полную созвучий, где покоились, сорванные рукою вечера, звонкие плоды ее колоколен.

X

В начале сентября Марсель Ренодье сообщил Сирилю Бютелэ о своем намерении снять небольшую меблированную квартиру, чтобы провести в Венеции зиму.

— Дорогой Марсель, я должен возвращаться в Париж около середины ноября; но если вам здесь нравится, почему бы вам не продолжать жить в палаццо Альдрамин? Карло будет служить вам, и здесь вам будет лучше, чем в скверно меблированных и плохо отапливаемых комнатах.

И Сириль Бютелэ, смеясь, добавил:

— Не думайте, что я боюсь за ваше здоровье! У вас отличный вид, и добрейший Гейнеке в вас уверен… Впрочем, поступайте, как хотите…

Марсель Ренодье поблагодарил Сириля Бютелэ за его предложение.

— Я буду слишком скучать без вас в палаццо Альдрамин, дорогой господин Бютелэ. Нет, лучше я найму где-нибудь квартиру… И потом надо же мне привыкать опять жить одному. Я постараюсь работать. Мне хотелось бы написать книгу о Венеции.

Сириль Бютелэ смотрел на Марселя с удовлетворенным удивлением. Такая активность, столь для него новая, которую выказывал молодой человек, восхищала его. С тех пор как Марсель стал выходить, он совершал частые прогулки по Венеции. Эта летняя Венеция чаровала его, с ее свежими утрами, знойными полуднями, золотыми вечерами, серебристыми ночами, и он мечтал описать всю ее красоту и прелесть… Неужели доктор Сарьян был прав? Неужели болезнь оказала на характер и ум молодого человека то благотворное влияние, которое он предсказывал? С тех пор как Марсель выздоровел и окончательно поправился, он мало-помалу преобразился. Казалось, что наконец его собственная жизнь начинала принадлежать ему — словно, отвоевав ее у смерти, он отныне чувствовал себя вправе располагать ею. А теперь он строит даже планы! Он собирается писать книгу!

XI

Следующие дни были великолепны. Марсель Ренодье бродил по городу — это стало для него привычкой. Однажды после полудня в квартале Заттера он увидел объявление, сообщавшее о сдаче квартиры. Из всех квартир, которые он осматривал на набережной Скьявони или на Большом канале, ни одна ему не подходила. Мысль поселиться в Заттере, в этом квартале Венеции, треугольник которого, замыкаемый каналом Сан-Тровазо, вершиной упирается в Догана ди Маре, была ему приятна. Он любил там церковь Ла Салюте, мрамор которой напоминает морскую соль, Бадию с ее монастырем, церковь Джезуати с ее фресками Тьеполо[33], Госпиталь для неизлечимых с его красной стеной, вверху которой виднелись толстощекие амуры. Комната, которую ему показали, находилась недалеко от моста делла Кальчина, рядом с палаццо Зэн. Из ее окон открывался чудесный вид. За широким каналом остров Джудекка поднимал далекие фасады своих домов, над которыми высились купола его трех церквей: налево — Ле Зителле, посередине — прекрасная церковь Иль Реденторе с ее палладиевыми фронтоном и колоннами, наконец направо — церковь Санта-Эуфемия. Вдали, на горизонте, расстилалась плоская лагуна.

Обстановка этой комнаты, не будучи роскошной, была опрятной и приличной, с ее железной кроватью, выкрашенной в черный цвет, бархатными креслами и столом, покрытым скатертью с вышитыми полосками. Две другие комнаты поменьше могли служить рабочим кабинетом и туалетной. Преимущество этого помещения заключалось в том, что оно обладало отдельным входом. Хозяйка занимала заднюю часть дома. Это была старая дама в очках. Она вела письменные переговоры с одним англичанином, но готова была отдать предпочтение тому, кто заключит контракт немедленно. Марсель Ренодье согласился на ее условия, и когда он спускался по лестнице, он уносил с собой в кармане ключ от будущего своего жилища, врученный ему с реверансом в самом лучшем стиле синьорою Анджели.

Он снова очутился на Заттере. У набережной стояли суда. Выпуклые бока их были расписаны яркими красками. Мачты и снасти отчетливо вырисовывались на светлом небе. Канаты скрипели. Чайки носились над каналом. Марсель на ходу перешагивал через канаты, привязанные к мраморным тумбам. Зимой, в солнечные дни, Заттере будет местом его ежедневных прогулок. В кармане он нащупал ключ. Этот ключ был как бы знаком того, что он замыкается в избранном им городе. Отдельные фразы из книги, которую он напишет о нем, промелькнули у него в голове. Это не будет ни исторический труд, ни роман, а скорее книга грез — грез по поводу оттенка неба или воды, грез по поводу какого-нибудь предмета или лица, музейной картины или уличной сцены, словом, все то, что могут внушить внимательной душе разнообразные лики города. Этот город будет для него словно одной из тех перламутровых раковин, форме которых он подражает, и Марсель будет припадать к ней ухом, чтобы услышать в ней отзвук прошлого и чтобы внимать в ней шуму собственной крови.

Он облокотился о перила моста делла Торезела, над маленьким rio, впадающим там в широкий канал. Узкая водяная аллея отсвечивала, как зеркало, и была пустынна. Одинокая барка скользила по ней. Он видел, как она плыла к нему из самой глубины морского рукава. Человек, правивший ею, греб тихонько. Барка подвигалась, оставляя на воде за кормою двойную борозду. То была торговая барка. Дыни, капуста, зелень лежали на ней грудами. Там были еще кучи груш и корзины винограда. Теперь она была близко, и нос ее уходил под арку моста. Марсель, наклонясь, вдохнул ее здоровый огородный запах, к которому примешивался приторный запах воды, возмущаемой ударами весла. Оба запаха на миг застыли в воздухе, но аромат плывущих плодов оказался сильнее и преодолел запах тины. Такова жизнь для тех, кто умеет жить! Из ее смеси они удерживают только то, что сообщает ей аромат и благовоние!

Марсель Ренодье повернул назад. Барка уже миновала мост и удалялась вдоль канала. Он обернулся несколько раз, чтобы еще взглянуть на нее, потом медленно направился к каналу Сан-Тровазо и возвратился в палаццо Альдрамин.

Сириля Бютелэ не было дома, когда пришел Марсель Ренодье. Молодой человек был этим почти раздосадован. Он спешил рассказать свои скитания. Он испытывал чувство свободы, которого не знал дотоле. Поднимаясь к себе в комнату, чтобы положить в ящик комода ключ от новой квартиры, он раздумывал. Быть может, г-н Бютелэ сейчас дома, но Карло не знает об этом, — и Марсель, вместо того чтобы остановиться на площадке второго этажа, продолжал подыматься по лестнице. В третьем этаже находилась комната, излюбленная художником, куда он часто удалялся читать или отдыхать; она носила название «розовой гостиной». Эта комната была обита старинным розовым шелком; высокие зеркала в позолоченных рамах стиля рококо отражали букетики, которыми была заткана цветочная материя. Бютелэ очень любил этот изящный и блеклый уголок. По стенам висело несколько старинных портретов, несколько жанровых и маскарадных сцен, где оживали грация и веселье Венеции былых времен. Из этих портретов он предпочитал один, изображавший молодую венецианку в черном атласном домино и маленькой круглой маске. Как раз еще накануне он развлекался тем, что пытался карандашом на листе бумаги изобразить скрытое лицо незнакомки. Эти наброски валялись на столе. Марсель, сев в кресло, рассматривал их с минуту, как вдруг дверь отворилась. Бютелэ вошел своей прыгающей походкой и протянул молодому человеку руку:

— Здравствуйте, Марсель… Карло сказал мне, что вы меня искали…

Марсель колебался. К чему сразу объявлять Бютелэ о том, что он нанял комнаты в Заттере? Не увидит ли в этом художник нелюбезную торопливость обеспечить себя отдельной квартирой? Разве ему так плохо в палаццо Альдрамин, что он не только отказывается провести там зиму, но уже с сентября месяца спешит устроиться в другом месте? Ему было как-то неловко сообщать об этой мелочи художнику. Так как он не отвечал, Бютелэ продолжал:

— А бы рассматриваете мои разрешения загадки дамы в маске! Так вот, я, со своей стороны, также могу предложить вам маленькую загадку: сегодня я встретил особу, с которой вы знакомы…

Марсель положил на колени лист бумаги, который он держал в руке.

— С которой я знаком, господин Бютелэ?

Бютелэ рассмеялся:

— Вы не угадываете?.. Хотите, я вам помогу?.. Итак, это — женщина и притом очень красивая.

Марсель сделал жест непонимания, но слегка покраснел. Бютелэ продолжал:

— Да, дорогой мой. Я шел по Кампо Морозини, возвращаясь от Энсворта, как вдруг встречаю даму, которую, как мне показалось, я узнал. Я быстро поворачиваю назад, как старый волокита. Я не ошибся: это оказалась госпожа де Валантон.

Марсель Ренодье опустил голову. На его коленях лист бумаги дрожал еле заметно. Бютелэ добавил:

— Да, дорогой мой, она сама! Она приехала в Венецию на месяц, и притом одна! Она рассказала мне какую-то запутанную историю: ее муж остался в Париже; она приехала сюда, чтобы встретиться с отцом, которого давно не видела и который совершает с друзьями прогулку на яхте по Адриатическому морю; она больна и нуждается в отдыхе, в покое… Словом, у меня создалось впечатление, что передо мною растерявшаяся, беспомощная женщина, у которой в жизни произошло, мне кажется, что-то неблагополучное… Когда молодые парижанки ищут прибежища в Венеции, то это значит, что здесь замешано сердце. У бедной Валантонетты какое-нибудь любовное горе.

Марсель, смущенный, казалось, не слушал того, что говорил художник. Бютелэ закончил:

— Итак, она остановилась в гостинице «Британия», а послезавтра она завтракает в палаццо Альдрамин.

Марсель Ренодье быстро поднялся и в волнении начал расхаживать по комнате. Сделав несколько поворотов, он подошел к Сирилю Бютелэ.

— Дорогой господин Бютелэ, известно ли госпоже де Валантон, что я живу здесь и что она встретит меня в вашем доме?.. Извините мне мой вопрос, но я боюсь, что мое присутствие может быть для нее неприятным. О, ничего серьезного, небольшая погрешность против долга вежливости… Но мне не хотелось бы быть лишним… К тому же мне как раз надо съездить в Кьоджу…

— Но, дорогой Марсель, я не вижу в этом никакой надобности. Я сообщил госпоже де Валантон, что вы живете у меня. Я рассказал ей о вашей болезни. Она, наоборот, выказала, по-видимому, интерес к вам, и я уверен, вполне уверен, что ей отнюдь не будет неприятно встретить вас здесь.

И, улыбаясь, он уронил свой монокль перед молодой дамой… на портрете, хранившей на скрытом лице свою темную круглую маску — зримую и необычайную эмблему той маски, которая бывает на лицах других женщин прозрачной.

XII

Марсель Ренодье подошел к перилам альтана. Квадратный по форме, он представлял собою род воздушной террасы; пол его, поддерживаемый деревянными столбами, высился над крышей палаццо. С террасы был виден скат ее старых красноватых черепиц, где поднимались три высоких дымовых трубы, увенчанных тюрбанами, словно лица карнавальной пантомимы, и, казалось, обменивались турецкими приветствиями. Внизу блестел на солнце канал Оньисанти. Положив локти на перила, Марсель упорно смотрел на воду, которая то заливала, то вновь обнажала нижнюю из мраморных ступеней палаццо. Сейчас он увидит г-жу де Валантон.

При этой мысли сердце его неистово забилось, и он провел рукой по лбу. Голубь тяжело опустился на покатые черепицы. Внезапно Марселю вспомнились те голуби, которых он когда-то слышал на улице Валуа, воркующими за закрытыми окнами, в те времена, когда он был таким несчастным, таким угнетенным, таким непохожим на того, каким был теперь!.. Как он изменился! А она, разве она не должна была также перемениться? Два года! Два года! И, с малодушной слабостью, он представил себе Жюльетту, созревшую в огне желаний и страсти, в бурях жизни, похожую на прекрасный плод, который тронуло слишком горячее солнце, слишком знойное лето.

Он наклонился над перилами темного дерева. Голубь улетел с глухим шумом. Гондола огибала угол rio. Она скользила, черная, длинная, бесшумно покачивая своим узорчатым железом. Марсель различил оранжевый пояс Симеоне, который стоял на корме и греб. На подушках виднелась длинная белая фигура, над которой распускался блестящий шелк светлого зонтика. Гондола подплывала. Послушная и гибкая, она причалила между деревянными pali. Зонтик закрылся. Гостья поднялась. Ноги ее коснулись ступенек порога. При этом прикосновении Марселю показалось, что весь дворец заколебался, он, словно охваченный головокружением, ухватился за перила альтана.

Он оставался в таком положении довольно долго, пока звук шагов не заставил его вздрогнуть. Аннина пришла сообщить ему, что синьора прибыла и что завтрак подан. Марсель направился к деревянной лесенке, по которой спускались с террасы. «Господин Бютелэ и молодая дама ожидают в розовой гостиной». Он заставил два раза повторить себе это сообщение Аннину, которая шла перед ним, напевая песенку. Перед дверью гостиной он поколебался, потом быстро отпер ее.

Он увидел г-жу де Валантон, отраженною в одном из высоких зеркал в золоченой раме стиля рококо, и он был так взволнован, что двинулся бы навстречу ее отражению, если бы голос Сириля Бютелэ не привлек его взора к тому уголку гостиной, где сидела молодая женщина.

— А, Марсель, вот и вы! Вы до сих пор были на альтане… Я только что видел вас там из сада… Дело в том, дорогая госпожа де Валантон, что мой друг Ренодье превратился в настоящего венецианца… до такой степени, что я, быть может, должен заново представить его вам, несмотря на то что вы его уже знаете!..

Пока Сириль Бютелэ говорил, Марсель приветствовал г-жу де Валантон. Он молча пожал протянутую ему руку в перчатке, меж тем как тихий голос произнес:

— Здравствуйте, господин Марсель!

Он весь затрепетал… То был, конечно, голос Жюльетты, но как бы ослабленный, отдаленный. Звук его был глухой, с оттенком усталости. Это уже не был тот молодой голос, который наполнял коридоры Онэ своей веселой и живой звучностью. И Марсель стоял перед молодой женщиной, не смея поднять на нее глаза.

Бютелэ предложил руку г-же де Валантон. Марсель последовал за ними. За столом он несколько успокоился. Г-жа де Валантон, сидя напротив, разговаривала с художником. Марсель вздрогнул, когда она обратилась к нему. Он ответил довольно просто. Их взоры встретились. Она была все та же, с ее густыми золотисто-каштановыми волосами, прямым носом, красиво очерченным ртом; но лицо ее приняло более серьезное и более грустное выражение. В чертах г-жи де Валантон уже не было того, что прежде так гармонировало с их характером, не было пылкости, прямоты, радостной смелости. Теперь в них проглядывало что-то беспокойное, пугливое, покорное, что выдавали едва приметная складка губ и блеск глаз. Наблюдая ее, Марсель Ренодье вспоминал фигурку Клодиона, с которой некогда сравнивали при нем Жюльетту Руасси, ту маленькую терракотовую вакханку, языческую прелесть которой Жюльетта собой напоминала. Быть может, она походила еще на ту сладострастную статуэтку, но увы, в ней уже не было, конечно, того юного порыва и того пляшущего восторга. Тамбурин, увитый виноградными листьями, показался бы тяжелым для ее утомленных рук, а усталые плечи согнулись бы под тяжестью корзины с плодами, которую, всю залитую солнцем, она некогда подавала ему в окно!

В самом деле, г-жа де Валантон жаловалась Сирилю Бютелэ на легкое утомление. Вероятно, и климат Венеции влиял на нее на первых порах ее пребывания. Ей хотелось привыкнуть к нему, ибо Венеция, необычайная, прекрасная, богатая в сентябрьском блеске мрамора и воды, — уже очаровала ее. Сириль Бютелэ оживился. Он играл на конце шнурка крошечной стеклянной лагуной своего монокля, заставляя ее поблескивать.

— Климат Венеции, сударыня, превосходен! Все, что говорят о нем плохого, — совершенно неверно! Венеция — гигиенический город! Морской воздух, умеренный, смягченный!.. Для легких — ни малейшей пыли, а для нервов — ни малейшего шума!.. Город, дважды в день омываемый приливом и очищаемый самой Амфитритой[34]! Ибо Амфитрита обитает в Венеции, сударыня. Это именно так, как я вам говорю! Не подумайте, что в качестве морских богов у нас только и есть, что маленькие высохшие морские коньки, которые вам продают на Лидо вместе с теми раковинами, которые кажутся снятыми с самой колесницы богини… У нас в лагуне есть также нереиды, тритоны и сирены!.. Только не все их видят; но мы-то знаем, где они обитают, я, по крайней мере, да и вы также, Марсель, готов в этом ручаться!

Г-жа де Валантон рассмеялась. Смех возвращал ее лицу выражение молодой пляшущей богини. Сириль Бютелэ продолжал, воодушевленный одобрением прелестного лица:

— Да, сударыня, отправляйтесь в Мираколи. Зайдите туда и поднимитесь на ступеньки клироса. У основания колонн, которые поддерживают его навес, вы увидите изваянных из мрамора, белого, как соль, маленьких тритонов и маленьких сирен. Они кроткие, ручные. Вы можете потрогать их гладкие торсы и чешуйчатые хвосты. И это еще не все! Сядьте в одну из наших черных гондол и прикажите свезти вас в старую крепость Святого Андрея. И тогда вы мне скажете, не похожа ли ее массивная дверь скорее на портик какого-то мифологического дворца, дворца, в который укрылись, чтобы бежать любопытных, боги лагуны, образующие двор Амфитриты венецианской…

— Да, дорогой господин Бютелэ, вы убедили меня, и я поеду смотреть ваших маленьких сирен и вашу старинную крепость. Как вы ее называете?

— Крепость Святого Андрея, сударыня… Что касается вас, Марсель, то я думаю, что вы посвятите ей страничку в вашей книге… Так как Марсель Ренодье собирается написать книгу о Венеции.

Г-жа де Валантон и Марсель Ренодье обменялись взглядами.

— Господин Бютелэ говорил мне, что вы были больны, но, к счастью, теперь совсем поправились?

Г-жа де Валантон сделала ударение на слове «к счастью». Марсель отвечал:

— Да, я был очень болен в Венеции.

На минуту за столом воцарилось молчание. В окно проникал запах цветов из сада: аромат невидимых роз, горький дух высокого кипариса. Г-жа де Валантон рассеянно смотрела на высокое черное дерево, верхушка которого была скрыта рамой окна. Прерывистый и легкий шум фонтана дрожал в неподвижном воздухе. Бютелэ обратился к Марселю:

— Не правда ли, Марсель, нужно, чтобы госпожа де Валантон познакомилась с нашими венецианскими садами? Это — одно из очарований нашего города, эти уголки цветов и зелени. Они обладают здесь особенной прелестью, необычайностью и таинственностью, которых они лишены в других местах… Но их не всегда бывает легко найти! Они таятся и прячутся; но Марсель Ренодье и я, мы вам их покажем. Хотите, назначим день, чтобы поехать в сад Энсворта на острове Джудекке? Он так прекрасен!

В монокль Сириль Бютелэ наблюдал своих гостей. Марсель подносил к губам стакан.

Г-жа де Валантон, опустив ресницы, неловким движением выбирала себе плод, меж тем как Аннина дерзким и лукавым взглядом рассматривала эту парижанку, которая была так смущена, что уронила на скатерть одну из кистей винограда, наполнявших фаянсовую вазу.

XIII

— Здесь, — сказал Марсель Ренодье.

Гондола задела стену из красноватого кирпича, вдоль которой она плыла с тех пор, как завернула в узенький rio. Причаливая, лодка терлась боком о влажную ступеньку, на которую ступил ногою гондольер. Держа в руке шапку, он ждал. Капли пота выступили у него на лбу. Марсель, стоя, обратился к г-же де Валантон:

— Угодно ли вам, чтобы мы сошли?

Она не сразу ответила и продолжала сидеть, прислоняясь к спинке, словно ослепленная сверканьем воды в канале Джудекки, который они только что переплыли под палящим солнцем; потом, в свою очередь, она поднялась. Пока гондольер помогал ей сойти на берег, Марсель бегом взобрался на лестницу, примыкавшую к железной решетке. Он дернул звонок.

— Сейчас нам отворят. Сторожиха живет здесь.

Он указал пальцем молодой женщине, последовавшей за ним, на низкий домик с желтыми ставнями на краю двора, где между плит пробивалась зеленая трава. И двор и домишко имели жалкий и подозрительный вид. Марсель дернул звонок, зазвеневший снова.

— В Венеции надо уметь быть терпеливым!

Г-жа де Валантон молчала. Решетка по-прежнему оставалась запертою. Наконец показалась старуха. В просвет решетки она искоса взглянула на них, потом решилась отодвинуть засов. Марсель произнес фамилию г-на Энсворта и сунул в руку старухи монету. Дверь заскрипела и закрылась за ними. Женщина сопровождала их; вдруг она исчезла в домике.

Они остались одни. Над головами их небо было ярко-синее, великолепное и вместе с тем нежное. По нему плыло белое облачко, одинокое и пушистое. В углу двора узловатая глициния ползла по стене, где был грубо сделан род портика. Марсель направился в эту сторону, отставая на несколько шагов от г-жи де Валантон. Вдруг она вскрикнула радостно и удивленно.

Перед ними тянулась длинная аллея, окаймленная деревянными столбами; по ним поднимались виноградные лозы. Они обвивались спиралью, гирляндами устремлялись вверх и образовывали две стены и свод из листьев, среди которых висели кисти винограда. Эта крытая аллея, с ее виноградными листьями и гроздьями, в красе изобилия и зрелости, производила впечатление роскоши и праздника, составлявшее контраст с жалким входом в это владенье, с неприветливой решеткой, с подозрительным домиком, с сырым двором. Здесь была листва, изумрудная тень, благоуханье растительных соков, аромат невидимых цветов, становившийся сильнее по мере приближения к ним.

Г-жа де Валантон и Марсель шли теперь вдоль пышных цветников. Цветы были, действительно, славою этого сада, его благоуханной роскошью. Они наполняли воздух разнообразными ароматами и пропитывали его своей сущностью. Они то соединялись в группы, то расстилались клумбами. Из мягкой венецианской земли они вырастали на солнце, бесчисленные, теснившие друг друга, и вместе со светом составляли все украшение сада, лишенного архитектуры, без ваз, без статуй и без горизонта, безмолвного и безлюдного, словно заброшенного на край света, затерянного в немой пустыне очарованной страны.

Марсель молча смотрел на г-жу де Валантон. Она наугад продвигалась вперед. Задеваемые ею цветы ласкали подол ее платья. Была минута, когда виноградные листья и гроздья, казалось, венчали ее… И он снова вспомнил маленькую терракотовую вакханку, которая там, в Париже, в доме этой молодой женщины, являла сейчас на цоколе свою пляшущую и хмельную красоту. Почему г-жа де Валантон покинула Париж? Почему она одна в Венеции?.. Одна с ним в этом саду?..

В ту минуту, как они готовились ехать на Джудекку, Сириль Бютелэ извинился в том, что не мог принять участие в прогулке, после нескольких слов, которые подошедший к нему Карло сказал ему на ухо. Он предоставил им гондолу. В пути г-жа де Валантон казалась немного озабоченной и неспокойной. Быть может, оказаться наедине с Марселем было ей неприятно, хотя венецианские нравы и разрешают подобную вольность. Открытая гондола и присутствие гондольеров делали ее весьма невинной, и г-жа де Валантон с ней примирилась. Но все же на лестнице, перед запертой решеткой, она казалась смущенною. Она покраснела от иронического взгляда сторожихи. Вид виноградной аллеи и цветов рассеял ее стесненность, и теперь она шла, очарованная прелестью сада и его благоуханных аллей, где старые кипарисы и юные розы сливали в морском воздухе горечь и сладость своих ароматов.

Когда г-жа де Валантон сворачивала за угол аллеи, ветка розана зацепилась за ткань ее платья. Нитки затрещали, но шипы держали крепко. Марсель хотел освободить молодую женщину. Но она уже выпуталась сама. Ветка, выпрямившись, хлестнула по розам на кусте: некоторые из них осыпались. Г-жа де Валантон остановилась, снова обеспокоенная. Она прислушивалась. Ни звука, кроме заглушенного крика петуха и ударов отдаленного молота. Марсель стал также прислушиваться.

— Это рыбаки чинят лодку. На Джудекке много этих бедняков.

Голос его, слишком громкий в тишине, смутил его самого, и он добавил тише:

— Это они поднимают в лагуне красные и желтые паруса с причудливыми рисунками, которые так красивы; но самые удивительные из них — это паруса на барках из Кьоджи… Надо, чтобы когда-нибудь господин Бютелэ свез вас туда.

Она гладила между двух пальцев листок розана, и весь куст, казалось, трепетал, чувствительный к этому прикосновению. Ее черты снова приняли то выражение последней усталости и покорности, которое Марсель уже заметил в ней. Она с грустью покачала головой:

— Кьоджа[35]! Нет, у меня нет желания ехать в Кьоджу! С меня достаточно Венеции. Мне хотелось бы, чтобы для выезда из нее не было дороги, — я желала бы остаться здесь, как если бы остального мира не существовало.

Она говорила медленно, серьезно и печально.

— Да, я хотела бы родиться здесь, быть дочерью этого народа и этого города, верить тому, что вселенная кончается за этими водами на горизонте и что за их отражением ничего нет!

Удивленный, глядел он на нее. Неужели это говорила она, она, которая некогда вступала в жизнь с алчными губами и простертыми вперед руками? Куда девалась ее юная жажда милых наслаждений, блестящих успехов, изящества, роскоши, веселья? Как, богатство, поклонение, утонченность жизни, светские удовольствия, все, к чему она стремилась с такой силой пылкой наивности и любопытства, — все это, значит, не принесло ей удовлетворения? От всего этого в ней осталось лишь презрение и отвращение. Наряды, драгоценности, все, чем довольствуются столь многие женщины, все это показалось ей пустым и ничтожным!.. Но нет! Не одно лишь это разочарование принесло ей столько усталости, столько горечи, так исказило и заставило потемнеть это прекрасное лицо! Какие слова пришлось ей произносить для того, чтобы голос ее стал таким разбитым, таким глухим? Чья тяжкая рука опускалась на ее плечо, которое словно до сих пор еще ощущает эту тяжесть? К чему привели ее шаги, против ее собственного желания! Жюльетта, Жюльетта!..

Она почувствовала, что за ней наблюдают, и сразу подняла голову, принужденно смеясь:

— Вот это значит, не правда ли, испытать чары Венеции, как сказал бы господин Бютелэ!.. А вы, Марсель, долго вы еще пробудете в палаццо Альдрамин?

В первый раз с тех пор, как они снова увиделись, назвала она его так, по имени. Что-то порванное снова завязывалось между ними. Он ответил:

— Когда господин Бютелэ поедет в Париж, а именно в ноябре, я поселюсь в меблированной квартире, которую я нанял на Заттере.

И, помолчав, он добавил:

— Я не покину Венецию. Ничто не влечет меня в другое место. Потом, я благодарен ей за то, что она сделала из меня. Венеция многому меня научила, Жюльетта.

Она опустила глаза, словно чтобы лучше слушать то, что он собирался сказать. Он продолжал:

— Она научила меня принимать жизнь… Разве она сама не является совершеннейшим примером покорности и мужества? Опираясь на тысячи свай, разве она не искала поддержки среди колеблющейся тины лагуны? Она возникла из нее. Умная, терпеливая и сильная, она обратила себе на пользу условия, неблагоприятные для ее существования. Она сумела жить и жила.

Он говорил громко и вдруг остановился. Слова не передавали того, что ему хотелось выразить: он сам не знал что, но он смутно ощущал это в глубине души. Взволнованный, он сделал несколько шагов по аллее. Жюльетта молча следовала за ним. Так шли они некоторое время, пока не достигли площадки, окруженной кипарисами.

Среди площадки, на квадратном цоколе, покоилась одна из тех корзин, которые во многих садах Италии насмешливо предлагают прохожим свои изваянные из мрамора плоды. Она была полна круглых яблок и тяжелых гроздей. Мох, прикрывавший их местами, придавал им лакомую реальность. Г-жа де Валантон подошла к изваянию; облокотясь о него, она гладила плоды обнаженной рукой. Марсель также положил руку на корзину. Они стояли неподвижно друг против друга. Г-жа де Валантон вдруг отступила. Марсель сделал шаг назад.

— Жюльетта, помните вы Онэ?

Голос его дрогнул. Он продолжал:

— Помните ли вы, Жюльетта, то летнее утро, когда вы принесли мне плоды?

Г-жа де Валантон сильно побледнела. Она жестом показала, что помнит. Он продолжал:

— Корзина колебалась на конце длинного шеста. Плоды тихо приближались ко мне. Ах, Жюльетта, Жюльетта, в них было благоуханье жизни; но увы, зачем превратились они для меня в плоды из камня, подобные этим, находящимся в этой бесполезной корзине, которые и солнце греет, и мох делает бархатистыми, но у которых нет ни плоти, ни сока, ни аромата, ничего, что утоляет жажду и успокаивает голод?

Он задумался на миг, потом продолжал:

— Как я страдал от этого жестокого наваждения! Какой страх перед жизнью! Странная боязнь перед нею сжимала мне горло, закрывала мне рот. А меж тем я был голоден, я жаждал! Непреодолимая мысль давила меня. Чужая воля распоряжалась мною. И я остался бы таким навсегда, навсегда, если бы…

Он умолк. Высокие кипарисы на площадке поднимались прямые, ширились в середине, заострялись к. верхушке. Тени их начинали удлиняться, и одна из них, достигнув каменного цоколя, сломала в нем свое острие.

— Ах, Жюльетта, Жюльетта! Одно из таких деревьев росло в саду палаццо Альдрамин. Я видел его в окно из постели, лежа в которой думал, что умираю. Каждое утро я удивлялся, что еще вижу его. Сначала то было равнодушное изумление, потом оно стало смутным желанием увидеть его снова там же, на другой день, потом это желание сделалось более сильным, и наконец оно стало столь яростным, что сердце заполняло меня всего своим биением.

Она посмотрела на него с нежностью и прошептала:

— Мой бедный друг!

— К чему вы это говорите, Жюльетта? Я понял свою ошибку. Я в смерти научился любить жизнь… Разве вы забыли то, что говорили мне во времена моего печального безумия, в тот день, когда вы пришли ко мне и сказали: «Есть прекрасные вещи в жизни, Марсель, солнце, красота, любовь»?..

Намек на это тяжелое посещение залил внезапным огнем лицо г-жи де Валантон. Марсель подошел к ней. Он продолжал:

— Разве я достоин жалости, Жюльетта? Разве вы не со мной?

Он попытался взять ее за руку, но она быстро ее отдернула. Губы ее дрожали. Она сделала усилие над собой и сказала спокойно:

— Поздно, Марсель, вернемся. Здесь, кажется, дорога к выходу?

Она двинулась по одной из аллей, приводивших к площадке. Она шла быстро. Внезапно они оказались на террасе, тянувшейся вдоль лагуны. Перед ними расстилалась вода, сверкающая и гладкая под лучами заходящего солнца. Изгородь из розовых кустов окаймляла террасу со стороны сада. Там и сям стена листвы и роз отступала вглубь, давая приют скамейке. Г-жа де Валантон упала на первую скамью, которая им попалась. Марсель сел рядом. Он смотрел на руку г-жи де Валантон. Рука эта гибкая и обнаженная, без единого перстня, без единого кольца, приводила его в смятение. Г-жа де Валантон почувствовала взгляд молодого человека и, покраснев, улыбнулась.

— Ах, я плохой ходок, не правда ли, Марсель? Немного пройдясь по саду, я уже выбилась из сил… Все же я вам очень благодарна за то, что вы показали мне этот сад. Ну, пора уходить… Но до чего я устала!

Улыбка исчезла с ее лица. Грусть разливалась по нему, мало-помалу омрачив ее прекрасные глаза, которые на миг закрылись, когда она откинулась на выгнутую спинку скамьи.

Марсель склонился к ней. Она быстро, тяжело дыша, отвела голову назад, но он удержал ее и привлек к себе, молча и страстно. Губы его коснулись губ Жюльетты. В него проникло что-то нежное, сладкое, сильное и мощное, к чему примешались и запах роз, и аромат воздуха, и свет, и тишина. Она слабо отталкивала его и наконец освободилась. Она попыталась подняться со скамьи, но не могла, и Марсель заметил, что она плачет. Светлые слезы струились по ее щекам, и она глядела прямо перед собой, без единого движения, без единого слова.

Он робко погладил ее по руке. Она не сопротивлялась. Еле слышно он прошептал:

— Жюльетта…

Она обернулась к нему с испугом:

— Молчите, Марсель, молчите!

В отчаянии она заломила руки.

— Ах, я знаю, что вы мне скажете… что вы меня любите, что вы всегда меня любили, что теперь вы не прежний Марсель!.. Но я-то, я! Если вы изменились, то разве я все та же? Ах, несчастный, зачем отказались вы от меня в тот день, когда я пришла к вам с сердцем, полным любви и слабости, свободная и жаждущая! Вот когда надо было целовать меня в губы! Ах, с какой страстью они вернули бы вам ваши поцелуи! Как зажглась бы ваша юность моею! Ах, Марсель, в то время она согрела бы вашу печаль, ваше одиночество! Ваша ненависть к жизни не была неизлечимой болезнью. Я бы вас исцелила. Но вы не захотели внять моей немой мольбе. В ответ на радость, которую я мечтала принести вам, вы заставили меня почувствовать всю боль за то, что я тщетно предлагала себя: что я говорю, боль! — унижение!.. Женщина, которая предлагает себя, Марсель, ведь это некрасиво, и недостойно — это скорее смешно и даже, пожалуй, уродливо!.. Ах, почему вы не захотели меня? Я была свободна, Марсель, была нежная, влюбленная. Мои губы растаяли бы от ваших поцелуев, как те плоды, о которых вы говорили сейчас. Сердце мое трепетало бы у вашего сердца! Вы, значит, не слышали его биения в тиши вашего унылого жилища? Мне казалось, что оно все его наполняло собою и должно было поразить ваш слух, но вы были глухи, глухи, глухи! Ах, что это был за день! Знаете, я до сих пор помню ту голубку, которая прилетела из сада и ворковала у вашего закрытого окна. Я была как та голубка. Я принесла вам весть о жизни, а вы ее не поняли, и голубка улетела навстречу неизвестности, к ловушкам, к птицелову!

Рыдание сотрясло ее грудь.

— Я любила вас, Марсель, и когда я снова вас увидела, то почувствовала, что еще люблю вас. Люблю и теперь. Когда я входила в этот сад, мне казалось, что я не дойду до конца виноградной аллеи, не сказав вам о моей любви. И я говорила себе: «Вкусить вместе с ним несколько дней счастья в этом восхитительном и укромном городе… а потом не все ли равно?..» Но я не хотела высказать этого вслух, я скорее бы умерла, чем заговорила, и это вы, вы произнесли божественные слова, которых я не имею права слушать, вы, которому я уже не имею права отвечать!

Голос ее, полный отчаяния, звучал громко в тишине.

— Увы, увы! Слишком поздно, Марсель, слишком поздно!

Она крикнула слова «слишком поздно!» с выражением сожаления, упрека и горечи.

— Ах, Марсель, зачем жизнь так коварно соблазнила меня! Зачем уступила я перед самыми грубыми ее приманками? Как могла я жаждать самых обманчивых и самых пустых из ее благ, жаждать до того, чтобы ради них пожертвовать своим сердцем? Ах, Марсель, какая ложь — эта роскошь и эти удовольствия! Я просила у жизни большего, а она ответила мне вашим равнодушием. Ах, как я страдала, а страдание — плохой советчик! Я шла к любви, которая несет утешение, а встретила любовь, которая порабощает. Вместо ее ласки я испытала ее грубое объятие. Он пришел ко мне, как хозяин. Он схватил меня за руки. Он пригнул меня к себе. Он ожег меня своим огненным дыханием, и сердце мое полно горькой золы. Я уже не принадлежу себе, Марсель, и именно потому, что я вас люблю, я и должна вас оттолкнуть.

Она оглянулась, словно охваченная внезапным страхом. Пустая лагуна была, как золотое зеркало. Терраса тянулась, безлюдная, вдоль изгороди из роз.

Марсель глядел на Жюльетту, неподвижный и трепещущий. Слова, только что сказанные ею, уже исчезли из его памяти, далекие и словно непонятные. Он знал только одно: что она здесь, что он любит ее, жаждет ее. И он медленно склонялся над нею, и постепенно желание его становилось все сильнее, все слаще, все нежнее, все глубже. Теперь дыхания их сливались, и близкое лицо не отодвигалось от него. Он видел ее гладкий лоб, глаза, расширенные от слез, мокрые щеки, дрожащие губы. Это лицо приближалось к нему с выражением страха и счастья. Его губы коснулись губ, шептавших сквозь стиснутые зубы, со вздохом радости и печали:

— Не искушайте меня, Марсель, не искушайте меня… О, остерегитесь!

С лагуны донесся шум весел; Марсель быстро выпрямился. Вдоль морской террасы плыла гондола. Господин и дама полулежали на подушках. Он указывал пальцем на изгородь из роз, пылавшую под лучами заходящего солнца. Марселю Ренодье показалось, что он смутно узнает это лицо, но гондола уплыла: взволнованная вода тихо журчала.

Они опять пошли по саду. Удлинившиеся их тени ложились на песок открытых дорожек. Они прошли перед четырехугольным цоколем, на котором стояла корзина с мраморными плодами, теперь словно созревшими и ожившими под золотыми лучами. Потом свернули в виноградную аллею, которая покачивала над их головами своими гроздьями. В маленьком дворике сторожиха стирала белье. Она на минуту оторвалась от своей работы и пошла, чтобы запереть за ними решетку. У подножия лестницы их ждала гондола. Они сели рядом, молча. Красная стена бросала на них пурпуровый отсвет.

Весла ударяли теперь по воде канала Джудекки. Когда они достигли середины, они обернулись. Позади остров вырисовывался на великолепно пылавшем небе. Купол церкви Реденторе, казалось, истекал кровью, меж тем как ее фасад, как и все фасады вдоль длинного берега, уже начинал окутываться сумерками. Наоборот, фасады домов на противоположной стороне отражали огонь заката. Гондольеры гребли мерными ударами. Гондола покачивала свою железную корму на светозарной воде. В ту минуту, как лодка поворачивала к стрелке Доганы, Марсель указал жестом на один из домов на набережной Заттере, окна которого рдели, словно за их сверкавшими стеклами был зажжен костер, и сказал:

— Вон там, Жюльетта!

Она слегка подалась вперед, потом снова откинулась на подушки. Марсель еле слышно прошептал ей:

— Там моя квартира. Я буду ждать вас завтра, в два часа. Прикажите отвезти себя в гондоле к Понте делла Кальчина. Я буду там. Вы приедете?

Она не отвечала. Он сказал:

— Я люблю вас.

Она пристально смотрела вперед. Над Доганой воздушная Фортуна опиралась крылатой пятою о золотой шар. Он сказал во второй раз:

— Я люблю вас.

Потом еще раз повторил:

— Я люблю вас, люблю вас.

Она вздрогнула. Лицо ее приняло необычное выражение тоски и сладострастия, и она опустила голову.

— Вы сами этого захотели, Марсель, сами захотели!

Он выпрямился. Сердце его сильно забилось, и до самой гостиницы они ехали молча.

XIV

На другой день утром, когда Марсель проходил под Башней часов, чтобы попасть на улицу Мерчериа, где он намеревался сделать кое-какие покупки, он услыхал, что кто-то окликнул его по имени. Он обернулся. Антуан Фремо, заложив руки в карманы, смотрел на него насмешливо.

— Как, неужели это вы, дорогой мой Ренодье! Честное слово, я не ожидал встретить вас в Венеции. Вы все же оказались здесь, упрямец!.. А вы не хотели верить мне, когда я давно, в горестные минуты, говорил вам, что этот город создан для вас! Черт побери, это — судьба. Здесь — место встречи всех меланхоликов и всех разочарованных. Но Венеция, кажется, пошла вам особенно на пользу. У вас превосходный вид и совсем нет того угнетенного выражения, которое было прежде… Но и я также кажусь вам несколько изменившимся, что вы скажете?

Он смеялся. Стройный, одетый с элегантной простотой, он поглаживал свои тонкие черные усы. Это и в самом деле был не прежний Фремо. Это был Фремо, лишенный поэзии. Даже голос у него стал иным. Ни малейшей томности в интонации. Он говорил отрывисто, как человек, привыкший приказывать. Марсель смотрел и слушал его с удивлением, словно перед ним был персонаж комедии, с которого упала маска. В этом живом, сухощавом человечке он искал прежнего Фремо, таинственного и напыщенного.

Меж тем Антуан Фремо схватил Марселя под руку и увлекал его к площади Сан-Марко.

— Да, дорогой мой! Я проделал все, что проделывают другие. Что ж, такова жизнь, и сколько вы ни смотрите на меня, вы ничего этим не измените! Итак, нет более коротких брюк, сюртуков с фалдами, галстуков цвета солнечного заката на лагунах, нет приглаженных волос, смотрите!

Он приподнял шляпу и показал свою прическу бобриком; волосы, которых более не касалась перекись водорода, снова приняли своей естественный цвет.

— А мои руки: нет более перстней с огромными камнями; одно лишь обручальное кольцо… И всем этим я обязан моей милой тетушке, госпоже Дюрантэ.

Он выпустил руку Марселя, чтобы закурить папиросу.

— Извините, дорогой мой, что я сам не сообщил вам о перемене в моей жизни, и не истолковывайте этого плохо; но, по правде сказать, вы жили так замкнуто, так мало интересовались людьми, что, мне думалось, для вас было безразлично то, что со мной произошло… Торгую обоями, дорогой мой!.. Помните тетку, за которой я поехал ухаживать в Виши? Бедная женщина была так больна, что совершенно запустила дела своей пошатнувшейся фирмы. Тогда я принял решение и расстался с образом жизни моей молодости. О, это было не легко! Баста! А теперь дела идут все лучше и лучше, и вот я, человек, с вами разговаривающий, — один из видных коммерсантов нашего славного города Парижа. Дэндизм хорош на время. Теперь я — человек остепенившийся и женатый.

Он снова рассмеялся и бросил окурком папиросы в голубя, который не испугался и едва пошевелил свой катящийся пернатый шар на двух коралловых лапках.

— Да, женат! Я женился на очаровательной девушке. Хорошее состояние, большие надежды, почтенные родители, тщательное воспитание, прелестное личико, нежное и верное сердце, словом — совершенство! Только… Не знаю, говорить ли вам об этом… Вы будете надо мной смеяться…

Он искоса взглянул на Марселя.

— Впрочем, все равно!.. Итак, я женат, и это опять-таки дело рук моей достойной тетушки Дюрантэ. Женитьба завершила то, что она назвала моим обращением. Черт возьми, я уступил: бедная дама может теперь умереть спокойно… Но вернемся к делу. Итак, дорогой мой, вообразите себе, что эта нежная особа, которую я принимал за изящный цветок нашей благоразумнейшей буржуазии, — а к ней принадлежу теперь и я, как вам указывает на это мой облик и мое поведение, — скрывала под внешностью застенчивой пансионерки душу старого романтика… Да, дорогой мой, я не преувеличиваю, госпожа Антуан Фремо, моя жена, — настоящий старый романтик!.. Это не мешает ей быть также лучшею из хозяек и прелестнейшею из супруг, но в ней сидит какой-то скрытый демон! Как он вошел в нее, я не знаю, но он существует, и я приехал сюда, чтобы доставить ему удовольствие.

Марсель слушал Антуана Фремо и спрашивал себя, где в его рассказе правда и где шутка.

— Даю вам слово, дорогой мой Ренодье! Она без ума от балконов, шелковых лестниц, масок, мандолин, серенад, лунного света. Она — поклонница Гюго, Байрона, Мюссе, Санд, не знаю, кого еще!.. Скажите, разве это не смешно, не неожиданно, не парадоксально! Она знает наизусть все романы, все стихи дорогой для нее эпохи. Эти господа и госпожи 1830 года — ее боги и богини, и всего больше на свете мечтала она увидеть Венецию. Поэтому, как и следовало ожидать, мы остановились в гостинице Даниэли! К счастью, сегодня мы покидаем историческое место для гостиницы «Британия», более спокойной. Это единственная уступка, которая была мне сделана; что касается остального, то мы на добрый месяц погрузимся в романтические воспоминания… В конце концов меня не приходится слишком жалеть, не правда ли? Госпожа Фремо очаровательна, и гондола идет к ней восхитительно. Согласитесь, дорогой мой, что история не вполне обычная… А я-то воображал, что навсегда покончил с Венецией и больше не увижу, кроме как на плакатах, круговых путешествий, или на обоях, которые я фабрикую, город каналов и серенад, город божественной графини Кантарини!.. Ах, кстати, я должен сделать вам одно признание. Помните те письма, которые я заставил вас разыскивать в моей квартире в Отейле, в красном бюро? Увы, то были всего-навсего письма от маленькой модистки, которую звали Эрнестиной и которая меня бросила… Что касается Кантарини, то она была моей любовницей лишь в моем воображении… Ах, как все это уже далеко, мой бедный Ренодье! Ну, не глупы ли мы были, в самом деле?

И Антуан Фремо движением своей трости спугнул двух голубей, клевавших зерна на гладких плитах, у подножья бронзовых канделябров, над которыми некогда на концах мачт развевались знамена Светлейшей Республики.

XV

— Это будет ваша вина, Марсель, если я в Венеции ничего не увижу…

Жюльетта, смеясь, пыталась подняться с кровати, на которой лежала: Марсель нежно ее удерживал, и она снова уронила голову на подушку. Она сопротивлялась и старалась освободиться.

— Пустите, Марсель, поздно.

Он не слушал. Из веселого и оживленного лицо молодой женщины сделалось страстным и серьезным. Вдруг Марсель почувствовал, что она приближается к нему. Она сплетала свои ноги с его ногами, искала своим ртом его губы. Вздыхая, она прошептала:

— Люблю тебя.

Голос ее в тиши комнаты был нежный и низкий. В окна проникали закатные лучи. Воздух казался напоенным медом, так сладко было его вдыхать. Вся жизнь ограничивалась ими самими. Время перестало существовать. Они не чувствовали себя ни в каком месте земного шара…

Бой стенных часов заставил их открыть глаза. Солнце зашло, и сумерки заполняли комнату вместе с влажной свежестью, поднимавшейся от близких вод. Марсель поспешил к камину. Вскоре в нем затрещали сухие стволы лозы. Мало-помалу дрова разгорелись. На круглом столе Марсель зажег высокую лампу в виде колонны. Ее свет говорил, что день кончен, что наступал вечер, ночь. Надо было уходить, расставаться… Жюльетта, облокотясь на подушку, с распущенными волосами, глядела на пылавший камин, потом вдруг откинула одеяло, спустила ноги на ковер, пошла и присела на корточки перед огнем. Она повернула к Марселю свое лицо, ярко освещенное пламенем. Свет камина делал розовою ее потеплевшую кожу. Марсель тихо ласкал круглое обнаженное плечо прелестного тела, склоненного пред ним. Вдруг оно показалось ему далеким, словно уменьшившимся, похожим на красноватую статуэтку, в самой глубине его памяти, где-то далеко, далеко…

Жюльетта согрела перед огнем одну за другой свои руки, потом провела ими по волнам своих волос. Ей не хотелось одеваться. Наконец она протянула молодому человеку руки.

— Ну, Марсель, помогите мне. Не могу же я в таком виде вернуться в гостиницу.

Она потянулась, стоя, гибкая и стройная. Она приподняла, пропуская между пальцев, тяжелую массу своих волос и заложила ее на голове причудливою короною, рыжеватая бронза которой отливала золотом при свете лампы. Марсель смотрел на нее.

— Вы походите на статую Осени, Жюльетта.

Она стала серьезной и с минуту подумала.

— Это оттого, что я уже не молода, Марсель. Мне двадцать семь лет.

И добавила:

— Как бежит время! Еще день прошел!

Лицо ее омрачилось выражением тоски. Тревожным голосом она спросила:

— Какое сегодня число, Марсель?

С жестом безразличия он ответил:

— Пятое октября… или шестое… не знаю точно.

Она сделала несколько шагов по направлению к окну. Сквозь стекла виднелось светлое еще небо. По другую сторону канала, на острове Джудекка, сверкали огни. Марсель смотрел через плечо молодой женщины. Она приложилась щекою к его щеке.

— Были ли вы счастливы, Марсель?

Он ничего не ответил, и они обняли друг друга. Он чувствовал на своей груди биение сердца прелестной сборщицы винограда, которая поднесла к его устам прекраснейший плод жизни.

XVI

Они встречались ежедневно, в послеполуденное время, в доме на Заттере; и каждый день они расставались все с большим сожалением и с большим желаньем. Жюльетта де Валантон выходила первая, так как они избегали покидать Каза Анджели одновременно, так же, как и старались не входить туда вместе. Марсель считал минуты, потом торопился догнать молодую женщину. И сегодня он, по обыкновению, применил эту уловку. Когда он увидел Жюльетту, она медленно шла вдоль красной стены Госпиталя для неизлечимых. Заслышав позади шаги, она обернулась. Марсель подошел:

— Не хотите ли пройтись, прежде чем направиться в палаццо Альдрамин? Обед только в восемь часов, а сегодняшний вечер так ясен, не правда ли, Жюльетта?

Она опустила голову, улыбаясь. Под облачным небом осенней Венеции, когда воздух окутывает предметы, словно мягким прозрачным шелком, за сверкающим каналом виднелся остров Джудекка, неясный и отдаленный. У набережной Заттере еле покачивались лодки и барки. Пролетали серебристые чайки.

Марсель указал на них:

— Их очень много сегодня. Это означает, по всей вероятности, что море бурное. Они прилетают, чтобы укрыться в лагуне. В самом деле дует легкий сирокко. Посмотрите, как скользки плиты… Не дойти ли нам до Доганы?

— Нет! Я предпочитаю вернуться в гостиницу кратчайшим путем. Мы увидимся вечером у господина Бютелэ. Я немного устала… а потом, я жду письма.

Марсель вздрогнул.

— Да, письма от отца. Вы знаете, что он участвует в поездке на яхте по Адриатическому морю. Он должен со дня на день приехать.

Со времени их прогулки в саду Энсворта это был первый намек на какое-либо событие или лицо из ее прежней жизни. Она была словно отрезана от всего, чем была ее прежняя жизнь, равнодушная к своему вчерашнему, как и завтрашнему дню. Казалось, у нее не было ни прошлого, ни будущего, и она принадлежала лишь настоящему… Все узы, связывавшие ее с тем, что было накануне, вдруг оборвались, словно ее вырвали из почвы и она жила одним лишь собственным благоуханием, одним своим соком, — плод любви и неги, покорная той руке, которая сорвала ее там, в ограде кипарисов и роз, на безмолвном острове, среди уснувшей лагуны…

Они повернули обратно и, покинув Заттере, пересекали Кампо Санта-Аньезе, пустынный, с его убогой церковью и убогой колоколенкой, чтобы пройти к traghetto Сан-Грегорио. Уже темнело в узких calli, по извилинам которых они шли.

У Кампьелло Барбаро, они перешли по горбатому мостику Рио делла Торезела. Несколько гондол стояли в ряд у traghetto. Одна из них причалила к деревянной лестнице, площадка которой слегка выступала над водой. Жюльетта села в гондолу. Марсель видел, как она опустилась на черные подушки и стала удаляться по Большому каналу. Vaporetto покачал гондолу на волнах за своей кормой. Она отчетливо рисовалась на фасадах домов противоположного берега, где начинали освещаться окна. В сумеречном небе, над мостом Академии, нежный перламутровый отблеск окружал остроконечный серп молодой восходящей луны. На другой стороне, у входа в Большой канал, в направлении Сан-Джорджо и Лагуны, завывала сирена.

Возвращаясь в палаццо Альдрамин, Марсель Ренодье размышлял. Г-н Руасси в Венеции?.. Не заедет ли он по окончании своей морской прогулки за дочерью, чтобы отвезти ее в Париж? При этой мысли Марсель испытал внезапную тоску, какую он чувствовал обыкновенно перед необходимостью принять срочное решение. Он ни разу не спросил Жюльетту де Валантон о ее планах. Быстро пронесшиеся недели их близости он прожил в забвении всего, что не имело к ней отношения. То, что его занимало, это были сговоры о их встречах и свиданиях, гондола, привозившая молодую женщину на квартиру в Заттере, где они встречались ежедневно, ее шаги по лестнице, ее манера снимать вуаль и раздеваться, пламенная томность ее тела, аромат ее кожи, ее волосы, ее лицо. И он удалял из своих мыслей все, что могло помешать их чувственной радости, их любовному одиночеству и обоюдному опьянению.

Разве любовница его не выказывала той же беззаботности? Оба они отдавались течению блаженных часов. И однако на днях она все же спросила у него число месяца и сделалась грустной и озабоченной. Не предвидела ли она, что той восхитительной свободе, которою они наслаждались, наступит предел? Не возвещал ли приезд г-на Руасси конец грезе, в которую они погрузились, не думая ни о ее продолжительности, ни о ее исходе?

Марсель вздрогнул. Жюльетта, которую он держал сегодня в своих объятиях, сердце к сердцу, чье дыхание, смешанное с его собственным, он пил, уста в уста, эта самая Жюльетта завтра или вскоре может быть у него отнята. При этой мысли он ощутил боль, столь жестокую, столь невыносимую, что он остановился. Дать ей уехать! Никогда! Он огляделся вокруг. Кампьелло Барбаро был пустынным и безмолвным. Эта старая стена, этот мост, этот канал, этот дворец — олицетворяли собою всю Венецию. Она была здесь, вокруг них, молчаливая сообщница, Страна Любовников! Она охраняла их неразрешимым сплетением своих каналов и переулков. Это она, рыбачка душ, захватила их, связав узами любви в петли своей серебристой и тонкой сети! Она укроет их в тайниках своего лабиринта!

Эта мысль успокоила его. В этом городе, романтическом и запутанном, он чувствовал себя словно защищенным от всякого враждебного нападения. Он провел рукой по лбу, как бы отгоняя кошмар, и пошел дальше. Пристань Венье расстилала перед ним свою двойную спокойную набережную. Дети играли. Две девушки в шалях беседовали, стоя одна против другой. Во время разговора одна из них дружеской рукой поправляла шпильку в прическе подруги. Сегодня, помогая Жюльетте причесываться, он воткнул ей в волосы шпильку, длинную черепаховую шпильку, прозрачную и совсем гладкую. Жюльетта, в самом деле, не носила теперь никаких украшений: ни ожерелья с крупными ровными жемчужинами, которое он видел на ней когда-то, ни одной из тех драгоценностей, которыми она прежде любила украшать себя. Перед окнами ювелиров на площади Сан-Марко она улыбнулась однажды пренебрежительно и равнодушно. Светская жизнь утратила для нее свой соблазн. Жюльетта была уже не прежняя Жюльетта. И он снова слышал те слова, полные разочарования, которые она сказала ему в саду на острове Джудекке, где для них обоих началась новая жизнь.

Они любят друг друга! Эта уверенность успокоила его. Ах, как охотно покинет она все ради этой любви! Одно единое слово, и она будет принадлежать ему навеки! Они останутся в Венеции. Они поселятся здесь, на набережной Заттере, в доме, где Жюльетта будет принадлежать ему не только в условленные и всегда слишком краткие часы, но во все часы, постоянно, днем, ночью и даже во время сна — ибо до сих пор она никогда еще не спала близ него: так, и сегодня вечером, пообедав в палаццо Альдрамин, она вернется к себе в гостиницу, запретив ему даже проводить ее. А тогда наступит конец этим принуждениям, этим предосторожностям. Она будет его, его, его…

Он ускорил шаги. Порыв желания и гордости воспламенил его. Наконец-то! Все это казалось ему простым, естественным, легким, лишенным препятствий. Ее муж?.. Марсель пожал плечами. Ее отец?.. Но что может возразить на это г-н Руасси? Она уже подчинилась ему некогда. Она уступила расчетам отцовского эгоизма. Теперь ее очередь распорядиться собой! Впрочем, разве г-н Руасси не признает за женщиной права на любовь? Марсель улыбнулся. Он припомнил их разговор в Онэ в тот вечер, когда они гуляли в огороде, вдоль шпалер. Жюльетта сделала опыт; теперь она свободна.

Свободна! Неожиданно это слово вызвало в душе Марселя острую боль. Мысль, самовольно изгнанная из памяти, вернулась к нему со всей силой и жестокостью. Жюльетта свободна? Да нет же! Разве она не назвала сама себя побежденной, порабощенной, пленницей? Разве у нее не было на лице, когда он снова ее увидел, безнадежного выражения рабыни? Разве она горько и страдальчески не жаловалась на это рабство, о причине и сущности которого она умолчала?.. Он припомнил ее на приморской террасе в саду Энсворта, испуганную и тоскующую, словно какая-то страшная тень скользила позади нее. Вдруг он сжал кулаки. Неясный призрак, уже не раз бродивший вокруг них, стоял перед ним насмешливый, повелительный, угрожающий; теперь он принял очертания, и у него было имя…

В ушах у Марселя зашумело. Слова, сказанные ему некогда Сирилем Бютелэ, пришли ему на память. Какая доля правды была в них?.. Была ли то клевета, сплетня или просто один из тех смутных слухов, которые распространяются неизвестно как и кем и не имеют никакого реального основания?.. Тем не менее имя Жюльетты де Валантон фигурировало в парижской скандальной хронике рядом с другим именем, именем Бернара д'Аржимеля.

Был ли Бернар д'Аржимель ее любовником? Не на него ли она намекала, говоря, с умолчаниями и страхом, о ненавистных и грозных цепях, которыми она была окована? Не раз собирался он спросить ее об этом, но не решался. К чему отравлять их обоюдное счастье? Даже если она и принадлежала ранее этому человеку, то разве это не произошло вследствие случайности, слабости, боязни, отчаяния? И он, Марсель, разве не ответствен он за это? Как отважиться упрекнуть ее в ошибке, виновником которой, быть может, был он сам? Не лучше ли забыть? Не есть ли забвение один из счастливых даров жизни? Чего только люди не забывают? Разве он не забыл самого себя? Разве он не забыл наставлений отца? Любовь преображает: что осталось в Жюльетте, как и в нем, из того, чем они были прежде? Пусть же подозреваемая и ненавистная тень присоединится к их теням в несуществующем прошлом! Зачем явилась она смущать его? Жюльетта свободна, так как он освободил ее, и он сумеет ее защитить! Он с вызовом поднял глаза. В посветлевшем небе блистал кривой рог луны, тонкий и острый, между двух высоких дымовых труб; казалось, он своим острием вот-вот снесет эти огромные головы в тюрбанах, набитые пеплом злых воспоминаний.

Когда Марсель Ренодье вошел в розовую гостиную, Сириль Бютелэ поджидал его, читая газету.

— Ну, дорогой Марсель, хорошо ли провели день?

Художник весело глядел на него в маленькую хрустальную лунку своего монокля. Марсель покраснел. Сириль Бютелэ похлопал его по плечу.

— Ну, тем лучше, счастливец! Ах, у вас большой козырь — ваша молодость!.. Знаете, в квартале Кастелло я сделал находку, которая в прежние времена привела бы меня в восторг. Да, очаровательная девчонка, лет пятнадцати, волосы, как у догарессы… Но теперь — баста!.. Поздно!.. Госпожа де Валантон обедает у нас, не правда ли? Она удивительно красива сейчас. Венеция пошла ей на пользу!..

Сириль Бютелэ рассмеялся и продолжал:

— Кстати, я сегодня встретил вашего старого приятеля, Антуана Фремо. Он представил меня весьма красивой женщине, которая, впрочем, его законная жена!.. Он жаловался на то, что давно не видел вас. Он стоял на Пьяцетте и смотрел на великолепную яхту, бросавшую якорь в доке…

Марсель вздрогнул. Со стены на него глядел портрет дамы в маске. Она казалась эмблемой той Венеции, незримой и нежной, чью покровительственную пустынность и благосклонную тайну он чувствовал вокруг себя.

XVII

«Нереида», стоявшая на якоре в доке Сан-Марко против церкви Санта-Мария делла Пьета, была большой паровой яхтой, выкрашенной в белый цвет и оснащенной на манер брига.

В спокойной воде лагуны отражались ее стройные очертания, ее мачты, снасти и флаг. По мере приближения к ней г-жа де Валантон начала яснее различать подробности судна. На носу, под бушпритом, она заметила золоченую фигуру, изображавшую морскую богиню. На белом корпусе раскрытые иллюминаторы чернели своими круглыми отверстиями. Никто не показывался на палубе. На мостике два матроса чистили медные части, блестевшие на солнце. Гондола пристала к лесенке; г-жа де Валантон, держась рукой за веревку, поднялась по ступенькам. У входа на яхту она спросила дежурного матроса, находится ли на борту г-н Руасси. Подбежавший steward[36] провел ее на корму. Шезлонги и тростниковые кресла окружали стол, на котором еще стоял кофе. В блюдце мокла толстая, наполовину выкуренная сигара. Докладывая, что г-н и г-жа Бартен сошли на берег, но что г-н Руасси находится у себя в каюте, слуга глядел на г-жу де Валантон с тем удовольствием, какое испытываешь при виде лица, которому не служишь ежедневно в течение шести недель; затем он скрылся, чтобы предупредить г-на Руасси.

Через несколько минут показался г-н Руасси. На нем была фуражка члена яхт-клуба. Он сердечно обнял дочь, уселся против нее в одно из тростниковых кресел, вытянул ноги и закурил сигару.

Сначала разговор шел о путешествии. Погода была довольно плохая при выходе из Триеста, и г-жа Руасси слегка страдала морской болезнью: в настоящую минуту она отдыхает. Это маленькие неудобства морского спорта, но зато сколько удовольствия! Г-н Руасси был неистощим. Можно было подумать, что он первый открыл Сицилию, Архипелаг[37], Далмацию[38]. Пребывание их в Венеции не будет продолжительным: в Венецию так легко попасть иначе, нежели на яхте, меж тем как существуют тысячи мест, которыми можно насладиться, лишь имея хорошо оборудованное судно!

Г-жа де Валантон слушала отца рассеянно. Она взяла со стола серебряную ложечку и постукивала ею о край чашки. Она смотрела вдаль, на розовую стену Дворца дожей, где обрисовывались по временам то тяжелый полет голубя, то резвые взмахи крыльев чайки. Наконец г-н Руасси умолк, выпустил клуб дыма и поправил козырек фуражки. Г-жа де Валантон перестала играть серебряной ложечкой.

— Ну, а ты, дорогая, как поживаешь?.. Скажи мне, однако, какого черта очутилась ты здесь?

С минуту он смотрел на кончики своих ботинок.

— Твое письмо от прошлого месяца, полученное мною на Мальте, несколько удивило меня, не скрою этого. Твой внезапный отъезд… Конечно, это очень мило — выехать навстречу своему папаше в Венецию… Но что скрывается за этим?

Она молчала.

— У тебя были какие-нибудь огорчения? Что-нибудь не ладится?.. Твой муж?.. Нет, этот достойный Валантон по-прежнему примерный муж!.. Он в Париже, как мне писали оттуда… А д'Аржимель?

Она подняла на отца глаза и медленно ответила:

— Господин д'Аржимель находится в Тироле, по делам. Он проводил меня до Венеции и заедет за мной, чтобы отвезти меня в Париж…

Потом она добавила, словно говоря сама с собою:

— Он остановился в Инсбруке[39], в Гранд-Отеле.

Г-н Руасси поглаживал свою бородку.

— Все это, дорогая моя, мне кажется вполне естественным! Валантон не любит двигаться, и д'Аржимель проводил тебя… А Венеция, что ты скажешь, разве она не прекрасна?.. Знаешь, я, право, рад тебя видеть. Ты сейчас удивительно красива!

Г-н Руасси любовался г-жою де Валантон. На этом необычном фоне он лучше мог оценить красоту дочери. Вдруг он заметил, что лицо молодой женщины стало серьезным и тоскливым. И в самом деле, к чему он ее расспрашивал? Какая необходимость вызывать ее на откровенность? Теперь, судя по ее виду, он был уверен, что она преподнесет ему какую-нибудь неприятную новость. Какая неудачная мысль пришла ему в голову — затеять подобный разговор! Жюльетта — особа достаточно взрослая, чтобы действовать, не советуясь с ним. Он за все время дал ей лишь один совет, — но зато хороший, — выйти замуж за Валантона. Он предпочитал ограничиться этим.

— Но твоя мачеха, быть может, уже оделась… Она будет упрекать меня за то, что я не сказал ей о твоем посещении…

Он сделал движение, которое она остановила жестом. Г-н Руасси покорно откинулся на спинку кресла и стал ждать.

— Папа, у меня к тебе есть просьба.

Г-н Руасси вздохнул в бороду.

— Ну, что же, проси.

Жюльетта де Валантон судорожно ухватилась пальцами за ручки кресла и произнесла глухо:

— Увези меня.

Г-н Руасси привскочил и выбросил за борт потухший кончик своей сигары.

— Увезти тебя?

Она сделала знак, что это именно то, чего она хочет. Он повторил:

— Увезти тебя! Но куда?

— Куда хочешь… Сначала возьми меня с собой на яхту… Потом в Корратри, в Онэ… куда сам поедешь… к себе…

Он слушал ее, пораженный. Она снова сказала спокойным тоном:

— Увези меня, совсем, навсегда, — понимаешь?..

Теперь он стоял перед нею:

— Ты с ума сошла!.. Что все это значит?.. Бросить своего мужа, своего…

Он едва не произнес промелькнувшего в мыслях слова, но поправился:

— Свое положение… Ты с ума сошла, совсем с ума сошла… Так что же, ты, значит, хочешь развестись с мужем?

Она опустила голову:

— Почему бы нет?

Г-н Руасси подпрыгнул на месте. Ему показалось, что судно тронулось, что Венеция колеблется. Потом вдруг он разразился гневом:

— Развестись! Да тебя надо связать! Развестись! Да ведь это безумие!.. У тебя нет никакого основания для этого! Валантон по отношению к тебе безупречен! А что же я буду с тобой делать? Разве эта яхта принадлежит мне?.. А потом?.. У тебя не будет ни сантима. Это — идиотская затея! Черт возьми, надо уметь устраиваться. Нельзя же ломать все вокруг себя… Ты меня очень огорчила, Жюльетта… А я-то ведь так хорошо направил твою жизнь!.. Я был покоен, зная, что ты замужем, имеешь элегантный вид, окружена поклонением, избалована… и вдруг, на тебе!.. Разводиться! Но ведь ты привыкла к роскоши, к мотовству! Разве я могу тебе доставить на это средства? У госпожи Руасси, правда, есть состояние, но все же, в конце концов… Неужели ты думаешь, что, если бы мы в самом деле были богаты, мы стали путешествовать на яхте наших друзей? Эти Бартены — превосходные люди, но в больших дозах они невыносимы. Путешествие весьма плохо организовано. Мы выехали чересчур поздно. Адриатическое море в это время года уже делается неспокойным, а их проклятая яхта качается и качается… О, да, нечего сказать, приятное будет возвращение морем! А они ни за что не отпускают нас!

Он надвинул на уши свою морскую фуражку и продолжал с яростью:

— Впрочем, дело не в Бартенах… Ты заставляешь меня говорить глупости. Но, черт побери, твоя история лишена здравого смысла! Нарушить чудеснейший брак, брак с моим другом, который предоставляет тебе всякую свободу, ни в чем тебе не отказывает, мирится со всеми твоими прихотями… Лучшее тому доказательство — что ты сейчас в Венеции, и одна… Он ни капли не ревнив, этот славный человек!.. Покинуть его, да ведь это было бы низостью! Подумай две минуты, и ты откажешься от своего намерения. Черт возьми, я знаю, что в жизни у женщины бывают затруднения, но ты достаточно умна, чтобы улаживать их, ах, ты большая девочка!

Он успокоился и, улыбаясь, положил ей руку на плечо.

— Вот что, малютка. Ты, должно быть, смертельно скучаешь здесь, одна, в гостинице… Я уверен, что у тебя нет совсем знакомых в этом проклятом городе, который, говоря между нами, выглядит настоящей могилой… Я уверен, что ты живешь здесь, как дикарка. Поэтому-то у тебя и перевернулось все в голове… Ну да, мало ли что можно вообразить себе!.. Вот почему тебе следовало бы телеграфировать милейшему д'Аржимелю, чтобы он ускорил свой приезд. Хочешь, я напишу ему?.. Инсбрук, Гранд-Отель, не так ли?

Г-н Руасси следил на лице дочери за впечатлением, произведенным этим планом. Выражение тоскливого испуга исказило черты молодой женщины.

— Господин д'Аржимель не должен застать меня здесь!

Стоя, она говорила голосом отрывистым и низким. Г-н Руасси, внезапно встревоженный, смотрел в замешательстве на дочь, теребя бородку. Он сделал несколько шагов и снова подошел к ней:

— Слушай, малютка, я буду говорить со свободой старого товарища и с откровенностью моряка. Я должен предупредить тебя, что ты играешь опасную игру. Ты собираешься испортить себе жизнь… Я не могу сказать тебе большего и не хочу вмешиваться: это не дело отца. Но будь осторожна, черт возьми!

Она с презрением пожала плечами:

— Я предпочла бы иметь от тебя помощь, а не советы. Ну прощай!

Г-н Руасси рассмеялся:

— Вот уже и рассердилась! Что за упрямица!.. Итак, ты уходишь?

Она сделала утвердительный знак.

— Тебе не следует так уходить… Осмотри, по крайней мере, «Нереиду». Ты увидишь, какой здесь комфорт, какая чистота, а?

Движением он указал на внутренность яхты, вычищенную и блестящую. Она сухо ответила:

— Нет, меня ждут.

— В таком случае приходи обедать! Это будет для тебя переменой ресторанного меню и отвлечет тебя от глупых мыслей.

— Нет, я обедаю в палаццо Альдрамин, у Сириля Бютелэ…

Она умолкла, застегнула на перчатке пуговицу и добавила, словно с вызовом:

— С Марселем Ренодье.

Она пристально посмотрела на отца. С минуту они наблюдали друг друга молча. Г-н Руасси сказал просто:

— Так, так! Он, значит, здесь, юный Марсель? И все по-прежнему погружен в меланхолию?.. Не приобрел ли он вновь, чего доброго, интерес к жизни?

Г-н Руасси добавил иронически:

— Я говорил ему в былые времена в Онэ, что никогда не следует отчаиваться… Все придет в свое время и все устроится. Это мой девиз. Подумай о нем, моя маленькая Жюльетта.

Они прошли рядом по блестящей палубе яхты до выхода. Жюльетта подставила отцу щеку. Он поцеловал ее.

— Ну, я зайду к тебе завтра утром в гостиницу, дитя мое. Думаю, что мы снимемся с якоря к вечеру. Прощай.

Она спустилась по ступенькам лестницы. Очутившись в гондоле, она увидела отца, галантно приподнявшего свою морскую фуражку. Гондольер, с шапкой в руке, наклонился.

— К Кальчина.

— Benissimo, signora![40]

Посеребренное железо гондолы сделало поворот, покачиваясь над освещенной водою дока. Вдали над Доганой золотая Фортуна направляла бег колеса пятою своей крылатой ноги. Жюльетта закрыла глаза. В квартире на набережной Заттере Марсель считал нетерпеливо, должно быть, минуты, прильнув лбом к стеклу. Другой образ мелькнул в уме молодой женщины, и, невзирая на жаркий воздух, она ощутила дрожь… Что готовит ей будущее? Но разве можно уйти от неизбежного? И она почувствовала, что именно здесь, в этом городе, загадочном и безмолвном, перед эмблемой этой воздушной Фортуны, распутается тройная нить ее судьбы.

XVIII

На третий день после отплытия «Нереиды» Марсель и Жюльетта расстались около шести часов. Против обыкновения, он проводил ее до гостиницы, и, пока она подымалась к себе, он спросил в конторе Антуана Фремо. Фремо, приходивший два раза в палаццо Альдрамин и не заставший Марселя, накануне оставил ему карточку с выражением упрека. Итак, Марселю необходимо было отдать визит Фремо.

Когда он вышел из гостиной, где чета Фремо принимала его среди портретов Байрона, Мюссе и Жорж Санд, которые, будучи расставлены повсюду, свидетельствовали о романтических вкусах хорошенькой г-жи Фремо, он очутился в коридоре, куда выходил ряд других дверей. Слуга проходил с подносом. Марсель едва не приказал ему проводить себя в помещение, занимаемое г-жою де Валантон; но он подумал, что его неожиданное появление может оказаться ей неприятным, так как она весьма старалась избегать всяких недоброжелательных толков. Лучше было отказаться от этого намерения. А меж тем Жюльетта в этот день не должна была обедать в палаццо Альдрамин! Поэтому он с сожалением спустился по лестнице. Очутившись на улице, он вместо того, чтобы отправиться в Сан-Тровазо, пошел по одной из извилистых calli, ведущих к площади Сан-Марко. Он довольно долго бродил под Прокурациями, отдохнул в кафе Квадри, потом направился к Пьяцетте. Перед ним лежала лагуна. «Нереида» уже не стояла на якоре. Марсель испытал от этого словно облегчение.

Марсель крикнул гондолу, чтобы вернуться в палаццо Альдрамин. На Большом канале, перед гостиницей «Британия», он взглянул на окна г-жи де Валантон. Что делает она за этими освещенными стеклами? О чем думает? О будущем? Лелеет ли она ту же мечту, что и он, — об уединении и свободе? Приложив ко лбу ладони, он размышлял. Легкий толчок гондолы о pali палаццо Альдрамин заставил его подпрыгнуть. Он расплатился с гондольером и вошел в вестибюль.

Карло, ожидавший его там, со скромным видом передал ему конверт: подвижное лицо венецианца казалось настоящей комедийной маской. Марсель подошел к высокому галерному фонарю, который с вершины витого древка кидал сквозь выпуклые стекла свои электрические лучи. Адрес был написан торопливым, взволнованным почерком, которого он сначала не узнал. Письмо заключало лишь следующие слова, подписанные Жюльеттой:

«В девять часов я буду там, где вы знаете. Я должна с вами переговорить».

Что означала эта записка?.. Она, должно быть, написала и отослала ее в то время, как он бродил по площади Сан-Марко. Надо было случиться чему-нибудь очень важному, чтобы г-жа де Валантон решилась отправиться таким образом вечером в Заттере. Мысль, что она хочет предупредить его о своем отъезде, вдруг пришла в голову Марселю. Это вечернее посещение, о котором он так много раз и так безуспешно просил, не было ли оно предвестием грозящей разлуки? Марсель ощутил дрожь. Мысль эта была ему ненавистна. Сердце его сжалось…

За столом Сириль Бютелэ заметил беспокойство и волнение Марселя. Он не предложил ему ни одного вопроса. После обеда Марсель прошелся несколько раз взад и вперед по галерее и минуту спустя попросил у Бютелэ разрешения удалиться: ему надо было отлучиться из дому по неотложному делу.

— Идите, идите, дорогой мой!.. Ничего плохого, надеюсь? Отлично! Вы знаете, что я весь к вашим услугам.

Марсель посмотрел на художника долгим взглядом:

— Я знаю, господин Бютелэ, и благодарю вас за это…

Он быстро добрался до набережной Заттере. Туман стоял над каналом Джудекки, огни которого казались тусклыми и неопределенными. Дождя не было, но воздух был сырой и влажный. Под фонарем Марсель посмотрел на часы: они показывали без четверти девять. Он колебался, не подождать ли ему Жюльетту на набережной. Нет, лучше войти: в комнате, должно быть, холодно, и он затопит камин. Он поспешил. Он неплотно прикрыл нижнюю дверь, так же как и дверь в квартиру. Засветив лампу, он зажег в камине дрова и сел на стул. Вдруг он бросился на площадку: платье Жюльетты наполняло лестницу шуршанием шелка. Несмотря на тревогу, Марселя охватило сладостное чувство. Это она! Сейчас он увидит ее, заговорит с нею…

Едва она ступила ногой на последнюю ступеньку, как он ринулся к ней и схватил ее за руки. Они были ледяные. Он увлек ее в комнату. Стоя, она расстегнула манто, которое окутывало ее всю, и сняла шляпу. Марсель взял лампу и поднял ее. Лицо Жюльетты, ярко освещенное, носило то выражение утомления, тоски и тревоги, которое было на нем в первый вечер, в палаццо Альдрамин. С опущенными плечами, словно придавленная невидимой тяжестью, она тяжело опустилась на маленький диван.

Сев рядом, Марсель заключил ее в свои объятия.

— Жюльетта, любовь моя, что случилось? Жюльетта! Жюльетта!..

Нежные слоги ее имени раздавались в гулкой комнате. Она слушала их молча. Марсель искал ее губ. Вдруг она выпрямилась. Слезы брызнули из ее глаз, и голосом упавшим, слабым, словно виноватым, она прошептала:

— Все кончено… Он возвращается.

Рыданье прервало ее слова, столь мучительное, столь глубокое, что оно потрясло все ее тело, и она ударилась затылком о жесткое дерево дивана. Она замерла с откинутой головой, с лицом, залитым слезами, сделала жест отчаяния:

— Ах, зачем ты захотел меня!.. Я была пленница, была связана, порабощена. Помнишь, в саду на острове Джудекка я сказала тебе об этом… но ты не слушал. Ах, стук молотка рыбаков, которые чинили свои барки!.. Он должен был напомнить мне, что кольцо моей цепи приковано навеки!.. Ты не захотел внять этому. Страсть пылала в твоем помолодевшем сердце. Не могла же я сказать тебе большего… Ах, Марсель, я кричала тебе: «Не искушай меня!» Но я была уже твоею. Как сопротивляться тому, что любишь, когда нет сил противиться тому, что ненавидишь… Прости меня. Я не лгала тебе. Ты все знал… Я отдала тебе все, что могла отдать… А теперь отпусти меня… дай мне уехать… Так нужно, Марсель. Сжалься надо мною!

Она встала. Она закрыла свое лицо дрожащими руками. Она хотела бы заткнуть себе уши, чтобы не слыхать гневных слов, которые она сейчас услышит, хотела бы закрыть глаза, чтобы не видеть тех взглядов презрения, которые она сейчас увидит. Огонь сухо потрескивал. О, быть на Заттере ночью, в туман, одинокой, потерянной. Почему он не ударит ее? Только потрескивает огонь. О, эта тишина! Разве Марселя больше здесь нет? Она с испугом отвела свои судорожно сжатые пальцы.

Марсель стоял перед нею, сумрачный и немой. Медленно он произнес:

— Жюльетта!

Она вздрогнула. Он повторил:

— Жюльетта!

В голосе не было ни гнева, ни ненависти. Он почти с жалостью спрашивал:

— Ты была любовницей Бернара д'Аржимеля…

Жюльетта закрыла испуганные глаза.

— Отвечай же! Ты была его любовницей?..

Она испустила глухой крик. Марсель схватил ее за руку, крепко сжав ее. Она пристально смотрела на него. Искры камина бросали отсвет на лицо молодого человека, и на этом лице она по-прежнему видела выражение страсти и любви. Значит, она не потеряла Марселя! Она почувствует еще его губы на своих губах. Он отнесет ее на эту постель, расстегнет ее платье, распустит ее волосы. Он любит ее. Еще раз тишина Венеции окутает их своим бесконечным спокойствием и безопасностью. Для чего же она здесь, если не для того, чтобы ее ласкали и обнимали? О чем сейчас шла речь? Отчего она страдала? Ей казалось, что эта рука, сжимавшая ее руку, вырывала ее из опасности.

Вдруг она задрожала так, что зубы у нее застучали:

— Нет, нет, отпусти меня, так надо, так надо! Пусти меня, Марсель, пусти, пусти!

Она освободилась с глухим стоном. Она сделала несколько шагов по комнате, спотыкаясь, словно обезумевшая, потом возвратилась к дивану и упала на него, рыдая. Марсель смотрел, как она плачет. Слезы текли у нее из глаз, орошали щеки, и Марселю казалось, что они струятся по всему ее телу, — ибо мысленно он видел ее без одежды, обнаженною. И она предстала ему словно очищенная. Слезы смыли с любимого тела старые ласки другого любовника. Они стерли все прошлое. Мало-помалу Жюльетта меж тем успокоилась. Теперь она плакала еле слышно, положив руки на колени. Марсель тихо сидел возле нее. Он привлек к себе на плечо жалкое лицо с горячими и вспухшими губами и шепнул на ухо молодой женщине:

— Теперь, Жюльетта, расскажи мне все!

Изнемогая, она прижалась к нему, словно ища защиты.

— Спаси меня, Марсель, спаси меня!

Марсель слушал скорбную повесть. Она вырывалась из уст Жюльетты отрывками, несвязная, нескладная, трагичная в своем беспорядке. Она рассказала, как вышла замуж по легкомыслию, ради выгоды, по слабости, под влиянием отца, соблазненная перспективою новой жизни. После унылого Онэ Париж и свет могли ослепить молодую девушку! Деньги, развлечения, свобода, сколько приманок — и как отец умел заставить ее оценить их! Неопытная, пылкая, кокетливая, легкомысленная, она уступила! И, однако, немного было нужно, чтобы она поступила иначе!

Она нашла в г-не де Валантоне внимательного и любезного мужа, который снова сделался светским человеком, чтобы нравиться ей, который ее баловал, лелеял, чтобы заставить ее забыть его возраст, так как он не желал быть для нее только спутником и другом, меж тем как она предполагала, что он удовольствуется этим. Невзирая на все, она была почти счастлива. Она приняла это положение и своею красотою честно платила за ту роскошь, какою г-н де Валантон старался окружить ее. В течение нескольких месяцев опьянение Парижем и его развлечениями мешало ей сосредоточиться. Но настала минута, когда она почувствовала себя усталой и одинокой. Это было время, когда Бютелэ писал ее портрет. Внезапно иллюзии рассеялись; она услышала биение своего сердца. Тогда она почувствовала смутное желание, нежное томление, неясную тревогу, и вот она встретила его, Марселя.

Ах, как быстро в ее уме все стало ясным! О, эта прогулка в Булонском лесу в весенний день!.. В тот день она поняла, что жить — значит любить, и любовь приняла в ней самую острую форму, форму жалости. Тогда страстно захотела она оживить молодость того, кого она жалела за его одиночество и его печаль, она пришла к нему, в его дом. Смиренная и пламенная, она предложила ему себя, а он отвернулся. И она возвратилась к себе, разбитая стыдом и сожалением. Ей хотелось умереть, а месяц спустя она стала любовницей Бернара д'Аржимеля!

Ах, как он сумел уловить минуту! В первое время ее замужества он вел себя с нею, как товарищ, слегка холодный, но внимательный. Она обращалась с ним дружески, зная об отеческих чувствах, которые питал к нему г-н де Валантон. Бернар выказывал ей за это почтительную благодарность, которая вскоре приняла оттенок корректной близости. Г-н де Валантон казался в восторге от этой дружбы. Иногда, однако, она замечала взгляд г-на д'Аржимеля, устремленный на нее с необычайным упорством; потом наступил день, когда этот взгляд не покидал ее больше, и, измученная, слабая, безоружная, она подчинилась его властному обаянию и силе.

Ах, несчастная, как могла она противостоять непреклонной воле этого человека! Он стал для нее не столько ее любовником, сколько властелином. Он грубо прокричал ей о своей страсти и заставил ее подчиниться себе. Он укротил ее, поработил единственно силою своего присутствия, и она отдалась ему.

Дрожащая и испуганная, она в отчаянии ломала руки. Она говорила, задыхаясь:

— Ах, Марсель, я боюсь, боюсь! Спаси меня от него, любовь моя… Ты не знаешь, каков он! Но он — мой властелин, понимаешь? Он читает мои мысли. Он увидит, что я люблю тебя. У меня нет от него тайн. Он угадает. Я боюсь. Он будет меня расспрашивать, и неужели ты думаешь, что я сумею скрыть, солгать? Нет, нет! Я перед ним — ничто! Я во всем признаюсь. Я назову твое имя, скажу, где ты живешь, часы наших свиданий, все, все, и мы погибнем, погибнем…

Голос ее поднимался, робкий, молящий, жалкий…

— Спаси меня, Марсель, спаси меня. Ах, как хорошо жить, ни о чем не думая! Я клялась себе, что буду мужественной. По вечерам перед зеркалом я изучала свое лицо. Я старалась снова надеть ту маску пленницы, которую он наложил на меня и которую днем стирали твои поцелуи… Иногда я думала, что она мне больше не понадобится. Минутами мне казалось, что я уже не боюсь его, что я изгнала его из своей жизни. А время шло… Я не предполагала, что он вернется так скоро! Он писал мне из Инсбрука; я рассчитывала на одну-две недели… А он извещает меня о своем приезде, но я не должна теперь увидеться с ним, Марсель, не должна!..

Она уцепилась за него с такой силой, что он едва не упал и невольно оттолкнул ее. Она продолжала со стоном:

— Ах, ты меня отталкиваешь, ты меня покидаешь! Не моя вина, если я обращаюсь к тебе. Я пробовала иное. Когда папа был здесь, на яхте, я просила увезти меня. О, если бы он согласился!.. Но нет! Связаться со мною, создать себе неприятности!.. Между тем это было так просто!.. А теперь! Подумай, Марсель, он будет здесь завтра, завтра!.. Ах, ты мне делаешь больно!

Он держал ее за кисти рук и пристально смотрел на нее. Но не ее потрясенное лицо, не ее безумные глаза, не ее вспухший рот виделись ему. Нет, за нею он видел образ соперника, врага. И этот образ будил в нем яростный и животный инстинкт. Он чувствовал, что бледнеет от гнева, ревности и бешенства. Ага, он захотел жить! Самые жгучие и самые грубые силы жизни кипели в нем, напрягали его мускулы, зажигали в нем кровь, и все крепче, все сильнее сжимал он нежные кисти рук, терзаемые его пожатием. Вдруг он выпустил молодую женщину, которая отступила перед ним, меж тем как он разразился пронзительным смехом:

— Ага, он возвращается, этот господин! Пускай же возвращается! Ты скажешь ему, слышишь, ты скажешь, что принадлежишь другому, мне, да, мне, Марселю Ренодье! Ты скажешь, что ты была моею, и не из страха, не насильно, как ты принадлежала ему; ты скажешь, что если он был твоим хозяином, то я — твой возлюбленный, и что я сам послал тебя сообщить ему об этом… И он ничего не сможет сделать. Разве можно что-нибудь сделать с женщиной, которая тебя не желает? Есть звонки, слуги… И он будет страдать, так как я уверен, что он еще желает тебя; он будет страдать, потому что ты прекрасна, потому что тот, кто имел тебя, уже не может обойтись без тебя. Он будет страдать, потому что ты скажешь ему, что любишь меня, что еще в эту ночь я обладал твоим телом, которого он больше не увидит, так как ты — моя, слышишь, моя, моя, моя!

Их лица соприкасались. Жюльетта более не отодвигалась. Он охватил ее с таким неистовством, что она навзничь упала на кровать, куда в своем падении увлекла и его. И она стонала под поцелуями от ужаса, отчаяния и счастья…

Когда она проснулась, — так как она спала, — неясный свет белел сквозь стекла окон. Марсель, в кресле, у потухшего огня, был так погружен в мысли, что не слышал, как она встала… Холод в комнате заставил ее вздрогнуть… Одевшись, она подошла к окну: то была заря дождливого дня; по стеклам струились капли воды. На набережной плиты блестели. За каналом остров Джудекка казался чем-то мягким, дряблым, зеленоватым. Часы пробили шесть. Жюльетта тихо нагнулась над молодым человеком и поцеловала его в губы. Ее глаза молили. Он посмотрел на нее с грустью. Выражение лица его было упрямым и жестоким. Она села возле него, и они продолжали молчать. Он мешал щипцами пепел в камине; потом, спустя немного, он несколько раз прошелся по комнате. Он подошел к ней, держа ее манто и шляпу, которые протянул ей. Она застегнула манто и, стоя перед зеркалом, воткнула в шляпу длинную булавку. Когда она обернулась, он открыл дверь. Она покраснела при мысли о том, как войдет в гостиницу, под насмешливым взглядом швейцара, словно девица, не ночевавшая дома; затем сильно побледнела… Нет, это невозможно! Он не мог требовать от нее такого испытания! Он возьмет ее с собой в палаццо Альдрамин. Бютелэ добр: он поможет им. Оттуда они поедут на вокзал, и этот кошмар кончится…

Выйдя из дому, они очутились на пустынной набережной Заттере. Шел дождь. Марсель направился по одной из calli, которая вела к Большому каналу. Почему они не пошли в сторону Сан-Тровазо? Плиты словно текли под их ногами. Венеция растворялась в жидком тумане. В конце узкой улицы Сан-Грегорио у перехода не было гондол. Они все собрались напротив, у Кампо Сан-Зобениго.

Марсель шагнул вперед по доскам пристани и крикнул:

— Рорре![41]

Лениво от противоположного берега Большого канала отделилась гондола. Со своей выпуклой felze, длинная и черная на скользкой волне, она походила на могильную улитку, тащившую на себе свою раковину. Гондольер в резиновом плаще казался еще насквозь пропитанным ночным сумраком. Его тень рисовалась на фасадах противоположных домов. Можно было подумать, что дома превратились в студень и плыли по воде, готовые растаять в собственном отражении. Венеция словно исчезла вокруг них. От нее осталась лишь эта призрачная видимость. Она, которая им покровительствовала, которая отдала им свой свет, свои краски, покинула, предала их! Под сеткою дождя она была лишь пасмурной раковиной, утратившей блеск перламутра.

Гондола приближалась. Зубчатое железо ее угрожающе покачивалось. Она причалила. Жюльетта спустилась на одну ступеньку к пристани. Спустилась на вторую. Марсель не следовал за нею. Она обернулась. Ее глаза молили в последний раз. Он покачал головой.

— Иди!

Она оперлась рукой о покрытое клеенкой плечо гондольера. Гондола покачнулась от ее легкого веса. Гондольер ждал второго пассажира. Марсель сделал знак, что он не поедет, и сказал:

— Отвезите синьору в гостиницу «Британия»!

Гондольер запер дверцу felze, куда вошла Жюльетта, и, так как он был один на гондоле, то отправился на корму. Под взмах длинного весла гондола повернула. В маленькое окошечко felze Марсель увидел лицо Жюльетты. По мокрому стеклу дождевые капли струились, как слезы…

XIX

Антуан Фремо, насвистывая, вошел в салон гостиницы «Британия», где жена его, лежа на кушетке, читала. Она положила книгу на колени.

— Наконец-то ты пришел, Антуан. Как поздно!

В голосе ее была легкая досада. Как ни опьяняюще было чтение «Консуэло», оно все же не могло вполне сделать нечувствительными часы ожидания, которые она старалась скоротать в обществе любимых авторов. Сегодня, вообще говоря, муж ее казался озабоченным таинственными делами. Ему передали за завтраком письмо, которое он спрятал в карман, и немного позже, под предлогом плохой погоды, он вышел из дому один. О, ровно ничего интересного: ему надо навести справку в агентстве Кука ввиду их близкого отъезда.

Возвратясь, он рассказал жене, что Сириль Бютелэ заставил его долго просидеть с ним за столиком в кафе Флориан. Кроме того, он должен был еще повидать г-на Бютелэ вечером: художник хотел дать ему небольшое поручение в Париж. Он обещал, так как с художником надо быть любезным… Поэтому после обеда он снова ушел, несмотря на проливной дождь, и сейчас, когда он вернулся, было почти одиннадцать часов! Где мог он пробыть так долго?

Маленькая госпожа Фремо подозрительно смотрела на мужа. Что скрывает от нее Антуан? Что означают эти отлучки? Откуда эта внезапная покорность малейшим желаниям г-на Бютелэ? В чем тут дело?..

Антуан Фремо ходил взад и вперед, покручивая ус, с лицом более озабоченным, чем торжествующим. Мещанское благоразумие хорошенькой г-жи Фремо брало верх над ее романтическим воображением. Быть может, он получил какое-нибудь неприятное известие из Парижа: пожар на заводе, недобросовестность кассира, несостоятельность должника?..

Меж тем он сел возле нее:

— Ну, Лоретта! Это все, что ты находишь сказать мне?.. Ты, однако, устала, и нам лучше лечь спать… тем более что завтра я встаю очень рано.

Она посмотрела на него с беспокойством. Брови ее нахмурились. Наверное, он обманывает ее.

— Меня просили быть секундантом в одном деле чести… О, это очень не весело, но я никак не мог отказаться!

Она вдруг вскочила: том «Консуэло» упал на ковер. Все ее маленькое личико болезненно сжалось, готовое заплакать.

— Ты хочешь драться!.. Я этого не допущу, не допущу!..

Антуан Фремо рассмеялся.

— Драться, но с кем же? Что ты придумала?.. Зачем стал бы я драться, боже милостивый!.. Ведь я же сказал тебе, что буду секундантом, маленькая дурочка! Вот в двух словах все дело. Марсель Ренодье, ты его знаешь… Марсель Ренодье должен драться на дуэли и просит меня быть его секундантом. Я не мог не согласиться, хотя с тех пор, как мы здесь, он был не слишком предупредителен с нами… но, в конце концов, теперь я понимаю, почему… Словом, я должен оказать ему эту услугу. Мы с ним были дружны три или четыре года тому назад… Славный малый в общем, хотя немного ветреный, немного сумбурный… С такими людьми всегда так бывает… Они живут в стороне от жизни, а потом, как только захотят жить, трах! Словом, я согласился. Понимаешь ли ты теперь? Второй секундант — господин Бютелэ. Он очень огорчен… Это старый друг отца Марселя, и Марсель — его слабость…

Хорошенькая г-жа Фремо, теперь успокоенная, смотрела на мужа с восторгом. Ее романтизм воспламенился. Дуэль! Ах, какой прекрасный финал для пребывания в Венеции!.. Как эта дуэль дополняет недели, проведенные в романтическом городе, в обществе ее любимых героев!.. Она и не представляет себе иной причины для нее, как любовная история. Она спросила Антуана:

— Но из-за чего же они дерутся?.. Из-за женщины?..

Как могла выглядеть героиня этой драмы?.. И г-жа Фремо рисовала себе итальянку с темными глазами, с пышной прической густых волос, или белокурую француженку, пылкую и чувственную. Антуан Фремо колебался. Да нет же, ни одного женского имени не было произнесено!.. Противник Марселя Ренодье, некий г-н д'Аржимель, послал ему своих секундантов: австрийского барона, г-на Гогенгейма, прибывшего с ним вместе из Инсбрука и остановившегося в гостинице «Британия», и морского офицера Этторе Альдуранди, командира одного из миноносцев, охранявших порт. Условия дуэли были установлены без затруднений. Она состоится завтра, на пистолетах. Противники должны обменяться четырьмя пулями по команде, на расстоянии двадцати пяти шагов. Единственное затруднение возникало из-за выбора места. Сначала думали о саде г-на Энсворта, на острове Джудекка, но старый англичанин вместо сада предложил покинутую виллу, превращенную в ферму, которой он владел в Мальконтенте, на Бренте. Туда легко было добраться из Фузины, в экипаже или в трамвае, и г-н Энсворт предоставлял Сирилю Бютелэ и его друзьям свою моторную лодку, чтобы переехать лагуну. Г-н д'Аржимель и его секунданты воспользуются моторной лодкой гостиницы. Таким образом, будет избегнута встреча противников на одном и том же судне именно на пароходике, обслуживающем сообщение между Венецией и материком. Выехав в половине девятого, они к десяти часам будут на вилле Фоскари, и там…

Хорошенькая г-жа Фремо закрыла свои прекрасные испуганные глаза. Ей казалось, что она уже слышит пистолетные выстрелы, крик раненого… О, если бы это был ее Антуан, — какой ужас! Но она не позволила бы его убить. Она была бы там, чтобы броситься между противниками и отклонить роковой выстрел!.. Она была бы там, чтобы ухаживать, по крайней мере, за раненым, который мог быть лишь противник Антуана… Он смотрел на нее, всю трепещущую от воображаемого волнения.

— О чем ты думаешь, моя дорогая?

Она подняла на него лукавый взор:

— Ты не разубедишь меня в том, что за этой дуэлью скрывается женщина!

Она сжала губы и покачала своей маленькой проворной ножкой. Антуан Фремо улыбнулся:

— Ах ты, любопытная! В самом деле же, я ничего не знаю… Но я могу поделиться с тобой моими предположениями…

XX

Г-жа де Валантон, вернувшись из Заттере в гостиницу «Британия», поднялась прямо к себе и с рыданьем бросилась на постель, уничтоженная и пристыженная. Она еще видела насмешливый поклон швейцара. Ей казалось, что она поймала ту же насмешку во взгляде горничной, принесшей ей чашку шоколада, который она пила каждое утро при пробуждении. Наверное, ее приключение забавляло прислугу. Перед подносом, поставленным на круглый столик, она оставалась неподвижною и словно окаменелою, но вскоре одна забота вытеснила все остальные. С минуты на минуту Бернар будет здесь, и мысль о том, что она ему скажет, вызывала в ней дрожь.

Она оставалась так долго, трепещущая и тревожная, вздрагивая при малейшем шуме. Около полудня горничная вернулась: «Не угодно ли чего-нибудь синьоре? Она кажется усталою. Сойдет ли она завтракать?» На эти вопросы пришлось ответить: «Она позвонит, если ей что-нибудь понадобится»… Минуты снова потекли, долгие, однообразные, томительные, смертельные. Только после полудня она услыхала стук в дверь. Ах, как забилось ее сердце! Ей казалось, что она никогда не будет в состоянии крикнуть: «Войдите!» — и она закрыла глаза.

Перед ней стоял г-н д'Аржимель.

Не протягивая ей руки, насмешливо и высокомерно смотрел он на нее. О, этот взгляд. То был взгляд любовника жестокого, любовника-тирана, возложившего на нее иго, под которым она малодушно склонилась; взгляд человека, превратившего ее в послушную и покорную вещь, заставившего ее добиться от мужа разрешения на это путешествие; взгляд ревнивца, державшего ее взаперти в Венеции, пока он разъезжал по своим делам в Тироле; взгляд человека, не питавшего к ней ни нежности, ни жалости, ничего, кроме эгоистичной, деспотической и грубой любви… Она встала с кресла в то самое мгновение, как г-н д'Аржимель сел на один из стульев, так что она оказалась стоящей перед ним. Он заговорил первый:

— Итак, дорогая Жюльетта, вы, по-видимому, недовольны, что видите меня? А между тем я для вас ускорил свой приезд. У меня были еще дела в Инсбруке, но я опасался, как бы слишком продолжительное пребывание в Венеции не оказалось неудобным для вас и не принесло вреда как вам, так и мне.

Он говорил спокойно. Она слушала, опустив глаза. Он продолжал, играя шляпой:

— Но вы даже не спрашиваете меня, хорошо ли я доехал?..

Она пробормотала:

— Ах да, в самом деле… Когда вы прибыли?

Он улыбнулся:

— Я приехал вчера поездом, в полночь. В гостинице мне сообщили, что вы еще не возвращались. Тогда я прождал вас до двух часов утра. О, мне совсем не хотелось спать, я выспался в вагоне!.. Потом я отправился гулять: погода была не очень хорошая. Я курил сигары под арками Прокураций. А когда на рассвете я вернулся в гостиницу, то швейцар сказал мне, что вы только что прошли в вашу комнату. Вот и все!

По мере того, как он говорил, она бледнела. Все с тем же бесстрастным видом он добавил:

— Вы неблагоразумны, моя бедная Жюльетта.

Он пожал плечами. Взгляд его был недобрым.

— Не говоря уже о том, что ночи в Венеции холодные и что вид у вас ужасный!..

Он схватил ее за руку и продолжал:

— Я увезу вас в Париж. Знайте, я обо всем осведомлен… Но раньше я должен покончить с одним небольшим делом. О, оно уже налажено и нас не задержит! Сегодня вечером мой друг господин Гогенгейм и комендант Альдуранди должны встретиться в палаццо Альдрамин, и я надеюсь, что завтра к вечеру мы можем сесть в поезд… Да, моя дорогая, у вас будет восхитительное воспоминание о Венеции!..

Он поднялся.

— Вам не совсем хорошо; знаете ли, вам следовало бы лечь. Мягкая постель лучше всего… Прощайте.

Он надел шляпу и повернулся на каблуках. Она следовала за ним, шаг за шагом, задыхаясь. Они молча прошли таким образом по всей комнате. Он отворил дверь и грубо захлопнул ее. По этому звуку она узнала, что он ушел, так как за минуту перед этим она уже его не видела. Красноватый туман колыхался у нее перед глазами, а в ушах стоял шум, к которому присоединился внезапный выстрел захлопнутой двери…

Когда она очнулась, горничная мочила ей уксусом виски; предлагала послать за доктором… Она зашла в обеденное время, полагая, что госпожи нет дома, так как никто не отвечал, и нашла ее лежащею без чувств на ковре. Тогда она перенесла ее на кровать. Быть может, следует позвать доктора?.. Г-жа де Валантон отказалась. Ей теперь лучше. Она нуждается только в отдыхе и просит оставить ее.

Когда она осталась одна, она закрыла глаза. Из-за под опущенных век по щекам ее текли слезы. Она была крайне слаба. Она попыталась повернуть кнопку, чтобы погасить электрическую лампочку, свет которой причинял ей страдание. Ее рука бессильно упала. Она почувствовала тяжесть в ногах и разбитость во всем теле. Цепь, более тяжелая, чем чугунная, сковывала ее члены. Все было кончено, кончено. У нее не хватило сил. Ах, Марсель, Марсель. Как малодушно она его ослушалась! Отчего, по крайней мере, не встала она прямо перед лицом этого человека и не крикнула ему о своей любви к другому? Но нет, она была нема и труслива. И ее молчание, ее жалкое молчание не отвратило даже от Марселя грозившей ему опасности!.. Но кто же предал их? Бернар упомянул о палаццо Альдрамин. Он, значит, знал все…

Она задрожала. Ах! Вдруг она поняла. Их предал ее отец! И она вспомнила свое посещение яхты, имя Марселя, произнесенное ею перед г-ном Руасси. Это он, г-н Руасси, предупредил Бернара, ускорил его приезд… О, эгоист, эгоист! Теперь он мог быть покоен. Что для него стыд, страдания и отчаяние его дочери? О, эгоист, эгоист!..

А она, разве она не такая же эгоистка? Зачем уступила она жажде счастья и любви? Зачем отдалась она Марселю? Зачем, зачем?.. В ней медленно поднялись угрызения совести. Дуэль! Если Марселя убьют, она будет причиной его смерти!

Она приподнялась на подушке. Выражение надежды блеснуло на ее лице. Ей показалось, что тиски, сдавившие ей горло, ослабли. Она оживала. Ей почудилось, что она видит Бернара, стоящего в комнате, высокомерного и насмешливого, каким он был только что; вдруг он зашатался, приложил руку к груди и упал на ковер, и розы ковра превратились в лужу крови, которая все росла, росла… Ах, быть свободной, Марсель, Марсель!.. Она откинулась назад и снова закрыла глаза. Слезы, которые текли из-под опущенных век, обессиливали ее, словно то сочилась ее кровь и словно она сама растворялась в ней.

XXI

Моторная лодка быстро рассекала воду. Двойная борозда за кормой расширялась веером на зеркале лагуны. В тишине слышался торопливый и сухой звук мотора. Небо тихо светилось. Солнце не сияло, но освещало воздух. Несколько парусов цвета охры скитались на горизонте.

Сидя рядом с Марселем Ренодье, Антуан Фремо постукивал концом трости по длинному ящику, стоявшему между его ног. Сириль Бютелэ поправлял монокль, плохо державшийся под его нахмуренной бровью. Доктор Гейнеке, в очках, поднятых на лоб, перелистывал брошюру. Лодка готовилась выйти из канала Джудекки и миновала Сан-Бьяджо. Лагуна расстилалась, ровная и тусклая. Постепенно Венеция отдалялась…

Марсель, на минуту обернувшийся назад, смотрел теперь прямо перед собою. Он думал о Жюльетте. Он не видел ее со вчерашнего утра, когда они расстались у Трагетто Сан-Грегорио. За эти двадцать четыре часа от нее не было даже записки… Только барон Гогенгейм и командир Альдуранди явились в паллацо Альдрамин и попросили, чтобы им дали возможность войти в сношения с двумя друзьями г-на Ренодье. Во время этого разговора он почувствовал, как забилось его сердце, но не от страха перед дуэлью, а от волнения более острого: Жюльетта сказала… В таком случае почему она не пришла к нему? Почему не написала? Если она призналась д'Аржимелю, то что же удерживало ее возле него? Он ждал.

Он ждал до вечера, шагая взад и вперед по длинной галерее палаццо. Каждая минута приносила ему новую надежду. Удар весел на канале, звук шагов на лестнице заставляли его вздрагивать. Не она ли? Часы бежали. После обеда, во время которого он едва прикоснулся к блюдам, которые подавал ему Карло, он снова поднялся на галерею, где Антуан Фремо и Сириль Бютелэ оставались с ним до прибытии секундантов г-на д'Аржимеля. Окончив переговоры, друзья его отдали ему отчет в своих действиях. Удалившись в свою комнату, он не ложился. Занялась заря. Он испытывал страшную печаль. Потом он потушил лампу. У него осталось время только на то, чтобы приготовиться: в половине девятого моторная лодка с Антуаном Фремо и доктором Гейнеке должна была быть в палаццо Альдрамин, чтобы отвезти их в Фузину.

Марсель страдал. К мысли о Жюльетте примешивалась ужасающая горечь. Итак, она предала его. Она говорила с Бернаром д'Аржимелем, но не для того, чтобы порвать с ним, не для того, чтобы крикнуть ему с вызовом о своей любви к другому. Она говорила с ним, без сомнения, как молящая, которая признается в своей вине и просит ее забыть. Она, должно быть, валялась у него в ногах, унижалась, обвиняла себя. При виде своего властелина она снова подпала под его иго. Быть может, она с минуту пыталась вырваться из его тиранических рук, если только, покорная и безучастная, она не приняла снова, без сопротивления и почти счастливая, прощение и рабство.

Образ побежденной Жюльетты вызывал в Марселе глухой гнев. Его нога задела ящик с пистолетами. В красном блеске представилось ему сверкающее оружие. Д'Аржимель, истекая кровью, упал на землю. Марсель во второй раз вырвал у него его добычу. Внезапно он растрогался. Зачем возложил он на Жюльетту это опасное испытание? Идти к д'Аржимелю должен был он! Но сейчас он исправит свою ошибку… И он с любовью взглянул на длинный черный ящик, по которому Фремо постукивал концом своей трости.

Прозвучал резкий свисток. Лодка повстречала длинную гондолу, нагруженную досками. Свежий запах пиленого дерева слился с запахом мотора. Лодка свернула в сторону. Она оставила влево островок Сан-Джорджо ин Альга. Дальше, в узком проливе, плавали водоросли. Показалась низкая и плоская земля, с группой бедных домиков: то была Фузина.

Сириль Бютелэ поправил свой монокль. Марсель продолжал раздумывать. Теперь он видел лежащим уже не д'Аржимеля, а себя. Эта земля, которую он различал вдали, показалась ему жестокой при мысли, что он будет лежать на ней навзничь, без движения. Невольно он пощупал свою грудь. Пуля пронзит ее здесь, он ощутит удар, потом упадет. Умереть! Он быстро отдернул руку. И так как Бютелэ и Фремо смотрели на него, он им улыбнулся.

Странное ощущение нежности успокоило его. Снова он потрогал грудь. Сердце его билось равномерно. Из него могла вытечь вся кровь, но ничто не могло уничтожить тех часов, когда оно трепетало любовью и лаской! Что значит смерть для того, кто жил!..

Он огляделся вокруг. Фремо и Бютелэ беседовали вполголоса. Гейнеке опустил очки, и стекла их сверкали на солнце. Туман рассеивался. День — его последний день — будет восхитительным. Как должна быть очаровательна Венеция в этом мягком и нежном свете! Как хорошо сейчас на набережной Заттере!

«Заттере! Заттере!» — он несколько раз повторил про себя это слово. Жюльетта и он так часто произносили его. «Заттере!» Эти звучные и свистящие слоги шумели у него в ушах: «Заттере!»… И он снова увидел комнату, где они любили друг друга. Он припомнил день, когда, идя на свидание, он встретил на узеньком rio продавца фруктов. Барка была нагружена таким прекрасным виноградом, что он купил целую корзину. Он только что поставил ее на стол, когда вошла Жюльетта, и она бросилась к нему с таким пылом, что едва не опрокинула корзину. Лишь позже, облокотясь на подушку, она заметила ее. Чтобы взять одну кисть, она прошла по комнате, обагренной лучами заходящего солнца, и все ее тело запылало, словно в огне. О, как прекрасна была она в ту минуту, сверкающая и полная неги, улыбающаяся при виде кисти винограда, которую она поднимала медленным движением, словно пляшущая в своей наготе!

Марсель Ренодье задрожал. Внезапная краска залила его лицо. Желание, яростное желание любить и жить билось в нем. И разве этим желаньем он не был обязан Жюльетте? В то далекое утро, в Онэ, она уже подала ему знак, но он не понял; позже он не пожелал понять, когда она принесла ему свою молодость и красоту. Настал, однако, день, когда он вкусил от чудесного плода, и теперь он был опьянен им навсегда. Его кровь горела от любовного напитка, которого он испил. Умереть? Полно! Он принадлежит жизни.

Вдруг ему припомнился отец. Строгое и страдальческое лицо г-на Ренодье встало в его памяти. Как! Так вот что сын сделал из его советов! Напрасно шептал он ему так часто на ухо: «Будь осторожен, воздержись. Не проси у жизни ничего. Останься в стороне: ей нечего тебе дать; розы ее с шипами, ее гроздья пьянят». Он не внял отцовскому голосу, и теперь он был, как другие люди. Он познал гнев, ревность, ненависть. Сейчас его рука судорожно сожмет оружие и он попытается убить. Образ Жюльетты возник снова. Обнаженная и безмолвная, она была кровавою ставкою предстоящего боя.

Меж тем моторная лодка замедлила ход. Лагуна все более и более становилась запруженной водорослями. Они образовывали острова, плававшие на поверхности воды и мягко колыхавшиеся, когда проезжали мимо них. Винт остановился. Они приехали. На пристани высились сваи. Марсель Ренодье первый спрыгнул на землю. То было скудное место. Несколько убогих домиков окружали вокзал, где стоял паровой трамвай, идущий в Падую. Коляска, заказанная Сирилем Бютелэ, была уже здесь. Художник говорил что-то кучеру; Марсель смотрел на другую моторную лодку, которая везла по лагуне Бернара д'Аржимеля и его секундантов и спешила пристать к берегу. Фремо похлопал Марселя по плечу:

— Идемте, мой дорогой! Пора в путь.

Пока его секунданты уславливались с секундантами г-на д'Аржимеля, Марсель Ренодье прохаживался перед виллою Фоскари. Она была расположена на изгибе Бренты, в местности плоской, плодородной, засаженной виноградниками, перерезанной каналами, покрытой домами и селениями, какою являются окрестности Венеции. Эта вилла, патрицианское жилище знаменитого герцогского рода, имя которого она сохранила до сих пор, была высоким четырехугольным каменным зданием. Колонны, поддерживавшие ее фронтон в греческом стиле, своим основанием упирались в род террасы, куда всходили по двойной лестнице, от которой остались лишь ступени, так как столбы и перила были разрушены… Г-н Энсворт намеревался восстановить этот заброшенный дом, где он изредка проводил несколько дней, живя в комнате, которую приказал там убрать для себя. Рядом была выстроена ферма; г-н Энсворт заботливо поддерживал ее, и она составляла контраст с дряхлостью виллы. В самом деле, от этой последней оставались почти развалины, и многие окна ее были заколочены досками. Но и в таком виде место хранило печать величия. Марсель шел медленно. Издали мальчик, пасший козу, следил за ним с любопытством. Стоя около угла дома, Сириль Бютелэ позвал Марселя; тот поспешно подошел к художнику.

Сириль Бютелэ казался обеспокоенным.

— Дорогой Марсель, пора начинать… О, я убежден, что все обойдется прекрасно, но я не ожидал, что ваше пребывание в палаццо Альдрамин так окончится… И подумать только, что я сам был причиной вашего приезда в Венецию…

Марсель схватил его за руку:

— Не упрекайте себя ни в чем, дорогой господин Бютелэ, я был бесконечно счастлив, живя возле вас, и что бы со мной ни случилось…

Позади виллы тянулся широкий двор, который переходил в аллею, обсаженную виноградными лозами. Марсель Ренодье и Сириль Бютелэ углубились в нее. Проходя, Марсель сорвал с виноградной лозы темно-красный лист с прожилками яркого цвета. Он повертел его в пальцах с минуту, потом выронил. На земле он казался небольшим кровавым пятном. Бютелэ, шедший позади молодого человека, непроизвольно сделал рожки — знак, отводящий дурные предзнаменования, и пожал плечами: положительно, он становится настоящим венецианцем.

Выбранная площадка была широким лугом, окаймленным чахлыми тополями. Места были определены по жребию секундантами. Г-н д'Аржимель был уже на своем пункте. Марсель прошел на свое место. Он сжал рукой пистолет, поданный ему Фремо. Он смотрел на своего противника. Так вот каков этот Бернар д'Аржимель! Марсель различил его смелый нос, его жесткую бороду, его повелительную осанку. Он ни о чем не думал и испытывал лишь ощущение крайней усталости. Пистолет был очень тяжел.

Военный голос г-на Альдуранди, руководившего поединком, прозвучал в тишине:

— Готовы ли вы?

— Да.

— Да.

— Пли!.. Раз, два…

Марсель Ренодье услышал короткий и резкий свист и нажал курок. Г-н д'Аржимель поднес руку к шее. Секунданты и доктор бросились к нему. После совещания они отошли, и Марсель снова увидел г-на д'Аржимеля стоявшего перед ним. Фремо, подавая ему второй пистолет, шепнул ему на ухо какие-то невнятные слова. Наступила тишина. Где-то заблеяла коза.

— Готовы ли вы? — крикнул голос.

— Да.

— Да.

— Пли!..

В то время, как Марсель ронял свое оружие, г-н д'Аржимель опустил свое.

XXII

— Есть пароход, отходящий в Фузину в девять часов, не правда ли?

Швейцар гостиницы снял фуражку. Г-жа де Валантон говорила с ним отрывистым тоном. Он ответил:

— Да, сударыня, в девять часов, от набережной Скьявони.

Он с удивлением смотрел на молодую женщину: сегодня, значит, все отправляются в Фузину! Моторная лодка гостиницы только что уехала туда же… Посмотрев на часы, он добавил:

— Сударыня, если вы желаете сесть на пароход, то вы как раз успеете. Я позову гондолу.

Г-жа де Валантон, сидя на кожаной подушке, развернула клочок бумаги, зажатый в ее руке.

Только что у себя в комнате она услыхала легкое шуршанье. Кто-то просунул что-то под дверь. Она вскочила с постели, где лежала полуодетая, и подняла этот листок. В нем заключались лишь следующие слова, написанные торопливо, женским почерком:

Встреча произойдет сегодня утром, на вилле Фоскари в Мальконтента. Отправляйтесь с девятичасовым пароходом в Фузину.

Консуэло.

С минуту она колебалась, потом, словно во сне, кончив одеваться, она увидела себя в зеркале, застегивавшею манто и прикалывавшею шляпу. Она спустилась по лестнице, переговорила с швейцаром, села в гондолу. Теперь они плыли вдоль Пьяцетты. Она спрятала в карман послание незнакомки. Кто предупреждал ее таким образом? Она не знала, но повиновалась таинственному приказанию, покорная смутной необходимости, влекшей ее туда.

Гондольер причалил к Соломенному мосту. Пальцем он указал на баркас. Она ступила на набережную. Плиты мягко уступали под ее шагами. Она перешла по наклонному мостику пристани. У окошечка ей выдали билет. Пароход разводил пары. Она уселась в сторонке. Капитан потребовал у нее билет. Не взглянув на нее, вернул ей его обратно.

— Фузина?

Движением головы она ответила: «Да».

Она смотрела перед собой, ничего не видя. Время от времени пароход свистел, приставал, потом, пыхтя, продолжал свой ход. Это длилось долго. Наконец шум машины затих. Пассажиры выходили на берег. Капитан отвесил ей поклон. Она сказала:

— Мальконтента?

Он улыбнулся и указал ей на паровой трамвай, вагоны которого тянулись невдалеке и к которым направлялись немногие путешественники, только что сошедшие с парохода. Она последовала за ними. В отделении, куда она вошла, было всего двое мужчин, громко беседовавших друг с другом, и женщина с корзиной на коленях. Минуту спустя поезд тронулся. На первой остановке она спросила женщину с корзиной:

— Мальконтента?

Женщина с корзиной отрицательно покачала головой, потом произнесла длинную фразу по-венециански и, видя, что ее не понимают, подняла вверх три пальца, указывавших число станций.

Поезд удалялся, грохоча железом. Г-жа де Валантон очутилась на дороге, вдоль которой тянулся ров, полный воды. Она колебалась. Прозвонил колокольчик: приближался велосипедист. Он ехал медленно. Она крикнула ему:

— Вилла Фоскари?

Он легко спрыгнул на землю. Одной рукой он держал никелированный руль, другой он указал ей сквозь деревья на четырехугольное здание, над которым высилась широкая дымовая труба в чалме; потом он стал ногой на подножку, вскочил в седло и скрылся.

Во дворе виллы ожидали две коляски. Отсутствовавшие кучера привязали лошадей к платану. Куры там и сям разыскивали себе корм. Собака спала на солнце, на пороге большой полуразрушенной залы. Пол ее кое-где хранил еще следы плит. Широкая лестница приглашала подняться по ее ступеням. На площадке она остановилась, чтобы перевести дух. Она вошла в галерею, стены которой были покрыты еле заметными, потрескавшимися фресками. В эту галерею вело несколько дверей. Они были закрыты за исключением одной налево, которая была полуоткрыта, и одной направо, которая была открыта настежь. К последней двери и направилась она, идя вдоль стены. Подойдя к ней ближе, она заглянула.

Комната была большая, высокая, со стенами, украшенными арабесками и масками. На спине стула висела одежда. На плитах лежала чья-то тень, но чья, она не видела. Задыхаясь, испуганная, она ухватилась о косяк, чтобы не упасть, потом заглянула снова. Она различала теперь кровать, над которой стоял склонившийся человек, а возле кровати в кресле сидел Сириль Бютелэ и плакал.

Мгновенно она откинулась назад, меж тем как чья-то тяжелая рука опустилась ей на плечо и увлекла ее. Она закричала бы от боли, но ни один звук не выходил из ее горла, и она потеряла сознание окружающего. Когда она пришла в себя, она находилась в такой же комнате, как та, которую только что видела мельком, — расписанной теми же арабесками и масками. В одном углу была ссыпана куча зерна. Бернар д'Аржимель стоял перед нею. Он был очень бледен. Борода его казалась еще чернее, его нос — еще длиннее. Медленно он обвязывал себе шею шелковым платком. Она смотрела на него, словно загипнотизированная его движениями. Ей казалось, что рука Бернара, когда она перестанет касаться этой ткани, снова опустится на ее плечо. И она смотрела на него в испуге и оцепенении. Вдруг он устремил на нее свой взгляд:

— Поздравляю вас, моя милая! Сегодня вы встали очень рано для особы, которая вернулась прошлого ночью так поздно!.. Я не ожидал видеть вас здесь и жалею о разочаровании, которое я вам причиняю. Вы рассчитывали увидеть меня мертвым, но я не могу доставить вам этого удовольствия. А меж тем я был весьма неловок! Как мог я промахнуться и не всадить первую пулю в этого мальчишку?

Продолжая издеваться, он приподнял шелковый платок, прикрывавший его забинтованную шею. Она молчала.

— Словом, что сделано, то сделано, но мы не будем стоять здесь, как два дурака. Итак, красавица, давайте мириться!

Она попятилась назад. Ее лицо было искажено ужасом. О, на этот раз она не предаст Марселя! Она выпрямилась в порыве презрения и ненависти.

Их взгляды встретились. Он побелел от гнева и боли. Сквозь зубы он пробормотал:

— Итак, что ж? Вы принадлежали ему; а теперь вы принадлежите мне!

Он двигался к ней. Она отступила на шаг: зерна пшеницы хрустнули у нее под каблуками. Он продолжал грубо, и голос его, суровый и жесткий, раздавался в пустой комнате:

— Я могу целовать вас в губы, распускать ваши волосы, делать с вами, что хочу, меж тем как он…

Он схватил ее за руку и жестоко потряс ее. Тиски его руки грозили раздавить ей кости. Она пыталась вырваться, но он сжимал ее руку все сильнее, и она чувствовала, что ничто не освободит ее из этого объятия. Имя, которое она могла бы крикнуть, было теперь лишь пустой тенью. Разве призраки могут защитить нас от живых? Кто теперь вырвет ее из рук Бернара?

Вдруг она почувствовала, что он отпустил ее. В рамке открытой двери показались два человека. Один из них нес длинный ящик. При виде молодой женщины они поколебались, потом поклонились.

Г-н д'Аржимель подозвал их жестом.

— Войдите же, господа!

Они вошли. Настала минута страшного молчания. Сердце Жюльетты забилось в последний раз биением бунта, но под тираническим взглядом Бернара, порабощенная, она опустила глаза; она была так разбита, так уничтожена, так бледна, что он понял, что она побеждена окончательно, и спокойным тоном произнес:

— Позвольте, сударыня, представить вам моих секундантов, барона Гогенгейма и командира Альдуранди.

Мужчины поклонились. Она не ответила на их поклон. Теперь она была только вещью, неподвижной и безучастной, без воли, без опоры, без мысли, без слез, более мертвой, чем тот, кто умирал в нескольких шагах от нее…

— Мы пришли сообщить вам, дорогой д'Аржимель, что коляска готова, — смущенно сказал г-н Гогенгейм.

Бернар д'Аржимель обернулся к г-же де Валантон.

— Слышите, сударыня?

Все четверо вышли из галереи. Она была безлюдна. Все двери, выходившие в нее, были теперь закрыты.

Г-н д'Аржимель говорил командиру Альдуранди:

— Госпожа де Валантон — мой друг — немного тревожилась об исходе дуэли и приехала осведомиться. Теперь она успокоилась… Простая царапина… Завтра все пройдет… Но я не понимаю, как могла она отыскать виллу Фоскари…

Командир улыбнулся, сверкнув своими прекрасными белыми зубами:

— В Венеции все известно, дорогой господин д'Аржимель; в ней следовало бы на Пьяцетте, между колонною святого и колонною Льва, воздвигнуть третью колонну с изображением нескромного Аргуса[42]… По этой причине я советовал бы вам не задерживаться у нас. Есть поезд на Милан в три часа…

XXIII

Дворецкий уносил поднос с кофе и ликерами. При свете огромной электрической лампы, низкой и прикрытой абажуром, г-н Валантон, откинувшись в кресле, просматривал иллюстрированные журналы.

Время от времени г-н де Валантон поднимал глаза, чтобы посмотреть на Бернара д'Аржимеля, расхаживавшего взад и вперед.

Вдруг г-н д'Аржимель остановился:

— Вы спите, Жюльетта?

Повелительный звук его голоса заставил ее вздрогнуть. Покорная, она поглядела на г-на де Валантона, погруженного в чтение… Г-н д'Аржимель принялся снова ходить. Г-н де Валантон захлопнул журнал.

— Он довольно занимателен, этот «Париж повсюду».

Он положил книгу на стол и продолжал:

— В нем можно найти кое-что обо всем. Между прочим, сообщается, что Сириль Бютелэ не приедет на зиму в Париж; из Венеции он поедет в Геную, чтобы затем морем отправиться в долгое путешествие по Египту… Но лампа мешает вам, Жюльетта…

Он опустил ниже абажур. Свет, изменив направление, озарил на подставке маленькую вакханку Клодиона. Жюльетта смотрела на нее молча, стройную и пляшущую, из хмельной красноватой глины. Она думала об Онэ, о том утре, когда она разбудила Марселя Ренодье; она вспомнила сад на острове Джудекка, корзину с каменными плодами, квартал Заттере и комнату, где однажды, в багрово-солнечный день, они вкусили румяного винограда… Маленькая статуэтка, казалось ей, была красная, словно она видела ее сквозь кровавую дымку… И она сидела неподвижно, закусив губы и подавив тайное рыданье, от которого вздрагивала.

Г-н д'Аржимель продолжал ходить. Его шаги стали более тяжелыми. Он словно старался что-то раздавить своими каблуками. Глухой звук отдавался в сердце Жюльетты, тяжелом, как один из каменных плодов Джудекки, тяжелом, как мертвый предмет!

— Вам следовало бы отдохнуть. Вы знаете, что завтра мы поедем навестить вашего отца в Корратри.

Г-н де Валантон подтвердил эти слова кивком головы, потом добавил:

— Бернар прав… Вам надо беречь себя, дорогое мое дитя!

Она поднялась с трудом.

— Это правда. Я немного устала.

Мужчины остались одни.

Когда дверь закрылась за Бернаром д'Аржимелем, который отправился в клуб заканчивать вечер, г-н де Валантон вздохнул. Он постарел. Медленными шагами он несколько раз обошел опустевшую комнату, на минуту остановился перед глиняной статуэткой, потом покорным движением направился к полкам библиотеки. С одной из них он взял книгу. Это был труд Поля Ренодье «Человек и Жизнь», и с этой книгой под мышкой он пошел наверх, чтобы лечь спать.

1

Дофинэ — историческая область на юго-востоке Франции. Полноводные реки Дофинэ, прежде всего Рона, сделали ее важным источником гидроэнергии.

2

Клодион (наст. имя Клод Мишель, 1738–1814) — французский скульптор, представитель стиля рококо. Прославился декоративными статуэтками из терракоты, изображающими вакханок, амуров и сатиров.

3

Шопенгауэр, Артур (1788–1860) — немецкий философ-иррационалист. Философия Шопенгауэра была широко популярна в Европе во второй половине XIX в.

4

Флобер, Гюстав (1821–1880) — французский романист, мастер формы. Выдвигал концепцию «безличного» творчества и художественного «бесстрастия». Его творчество оказало сильнейшее влияние на развитие французской литературы, в том числе на прозу Ренье.

5

Виченца — город в провинции Венето (Италия). Архитектурный облик Виченцы определяют постройки Андреа Палладио. Виченца XVIII века — место действия романа Ренье «Героические мечтания Тито Басси» (см. наст. издание, т. IV).

6

«Одеон» — знаменитый парижский театр; основан в 1797 г.

7

«Жимназ» — парижский театр, открыт в 1820 г.

8

«Война 1870 г.» — франко-прусская война 1870–1871 гг. за гегемонию в континентальной Европе. Потерпев поражение, Франция лишилась Эльзаса и части Лотарингии.

9

Каналетто (наст. имя Каналь, Джованни Антонио; 1697–1768) — итальянский живописец, мастер архитектурного пейзажа (ведуты). Работал в основном в Венеции.

10

Ломбардский стиль — художественный стиль, возникший в северной Италии (расцвет — XI-ХII вв.). Готические постройки архитекторов Ломбардской школы отличались многочисленными декоративными украшениями, резными объемными композициями жанрово-аллегорического характера с орнаментальными вставками.

11

Танагра — город в Древней Греции, в Беотии.

12

Амариллис — имя пастушки в «Буколиках» Вергилия, ставшее нарицательным для обозначения героинь пасторалей.

13

Мими Пенсон — героиня одноименной новеллы Альфреда де Мюссе (1845), очаровательная, легкомысленная гризетка, оказывающаяся способной на сострадание и искреннюю любовь. Куплеты из новеллы, вскоре положенные на музыку, сделали имя Мими Пенсон нарицательным.

14

Прозерпина — римское имя Персефоны, дочери богини плодородия Деметры, похищенной владыкой подземного царства Аидом. Отпуская Персефону на свидание с матерью, Аид дал ей зернышко граната, чтобы она не забыла царство смерти и вернулась обратно. Согласно другому мифу, именно благодаря гранату Аид добился благосклонности Персефоны.

15

Мюзетта — героиня «Сцен из жизни богемы» (1847–1849) французского писателя Анри Мюржера (1822–1861), ветреная красавица. Имя Мюзетты вскоре стало нарицательным, особенно после постановки в 1896 г. оперы Дж. Пуччини «Богема», созданной по мотивам книги Мюржера.

16

Улицы. (Прим. перев.)

17

Площади. (Прим. перев.)

18

Согласия площадь — площадь в центре Парижа; упоминаемый Ренье обелиск — подарок египетского паши королю Луи-Филиппу — установлен на площади в 1836 г.

19

Мурано — северный пригород Венеции; с ХIII в. — центр производства венецианского стекла.

20

Сударь, голуби… (Прим. перев.)

21

Балкон (Прим. перев.)

22

Каюта в венецианской гондоле. (Прим. перев.)

23

Узкий канал. (Прим. перев.)

24

Покойной ночи. (Прим. перев.)

25

Чужестранец. (Прим. перев.)

26

Пароходик. (Прим. перев.)

27

Пьяцетта — площадь в центре Венеции. Установленные на площади колонны из гранитных монолитов были привезены из Египта в 1127 г. и увенчаны статуями льва — символа Венеции — и Св. Федора на драконе.

28

Здание Таможни. (Прим. перев.)

29

Прокурации — дворцы на площади Сан-Марко в Венеции.

30

Переход. (Прим. перев.)

31

Бассейн. (Прим. перев.)

32

Сваи (Прим. перев.)

33

Тьеполо, Джованни Баттиста (1696–1770) — итальянский живописец, рисовальщик и гравер. Работал преимущественно в Венеции. Его фрески отличаются легкостью красок и совершенством световоздушных эффектов, что иллюзорно расширяет реальные пространства интерьера.

34

Амфитрита — мифическая супруга бога морей Посейдона.

35

Кьоджа — город в провинции Венето (Италия), рыбацкий порт.

36

Пароходный слуга. (Прим. перев.)

37

Архипелаг — древнее название Эгейского моря, сохранившееся в профессиональном языке моряков до наших дней.

38

Далмация — область на Адриатическом побережье, на территории современных Хорватии и Черногории.

39

Инсбрук — город на западе Австрии, в Восточных Альпах; центр земли Тироль. Известен как высокогорный курорт и центр лыжного спорта.

40

Очень хорошо, сударыня! (Прим. перев.)

41

Лодки (Прим. перев.)

42

Аргус — мифический многоглазый великан, неусыпный страж.

Content

Анри де Ренье
Страх любви

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

1