Русская жизнь журнал

Гламур

Журнал Русская Жизнь 25 марта 2009 года

Переломный момент

От гламура к погрому

Борис Кагарлицкий

Современное общество ценит молодость. С ней связана красота, энергия, динамизм и другие качества, которые массовое сознание вплетает в свой социальный идеал, соединяя с более общими ценностями — развитие, успех и т. д.

Традиционная мораль, отождествлявшая старость с мудростью, заслугами и опытом, давно потеряла актуальность. Старость осуждена, а потому для людей любого возраста образцом становится молодежный стиль и жизненный уклад.

Молодость перестала быть синонимом бедности. В классической литературе образ юности был воплощен в фигуре нищего студента, молодого человека с яркими порывами и большими амбициями, но без гроша в кармане. Мы помним череду французских героев — от д?Артаньяна до Растиньяка, английских — Давида Копперфильда, Николаса Никльби, Оливера Твиста, есть и русские: самым запоминающимся из них остается, конечно, Родион Романович Раскольников. Многим из этих героев посчастливилось, другим — как Раскольникову — нет. Хотя Раскольников в финале романа отнюдь не раздавленное ничтожество — он находит для себя решение внутренних вопросов, в поисках ответа на которые, собственно, он и совершил преступление.

Герои Толстого, Тургенева или грибоедовский Чацкий представляют в русской литературе благополучное аристократическое сословие, но богатство и материальные возможности не воспринимаются в качестве их принципиальных характеристик. Их привилегированное положение подается авторами как данность. Переживания, мечты, разочарования этих персонажей никак не связаны с материальным успехом.

Богатство и в западной, и в российской литературных традициях связывалось со зрелостью, а то и старостью. Оно приходило с течением времени, иногда как соблазн, иногда как вознаграждение, его надо было заслужить, либо с ним надо было как с моральным вызовом справиться.

Соединение богатства и молодости стало ключевой темой неолиберальной пропаганды на Западе в конце 1980-х годов. Отчасти как результат реально происходивших в обществе перемен: капитал стремился вернуть себе динамизм и агрессивность, утраченные на протяжении ХХ века. Система перестраивалась, открывались новые отрасли и направления бизнеса, где деньги можно было сделать быстро. Социальный разрыв дополнялся разрывом между поколениями. К концу десятилетия резко выросло число молодых миллионеров, а один из итальянских журналов вышел с красочной обложкой, объявлявшей тему номера: «Diventare ricche a trentanni» («Разбогатеть к тридцати»). Молодость теперь связывалась с шикарными яхтами, роскошными машинами, дорогой одеждой.

Наступал гламур. Джинсы, свитера и кеды не отменяются полностью (хотя появляются новые версии тех же вещей, лишенные первоначальной простоты и доступности). Но офисный стиль внедряется в молодежную моду, а одежда, ранее считавшаяся типичной для элегантных дам среднего возраста, становится популярна среди молодых девушек. Мужские костюмы и дорогие галстуки тоже реабилитируются, переставая быть символами бездушного бюрократического формализма.

На место хиппи пришел «яппи». Вместо поиска истины — стремление поскорее накопить капитал и войти в систему полноправным участником — ибо таковым может быть только настоящий полноценный собственник. Бунтующее поколение 1960-х презирало родителей, считая их мещанами и ограниченными потребителями. Прошло еще 15-20 лет, и появилась новая молодежь, смеявшаяся над наивными иллюзиями западных «шестидесятников», воспринимавшая их как бездельников и неудачников.

«Yuppies» по-английски расшифровывается как «young upward mobile professional» — молодой продвигающийся по карьерной лестнице профессионал. Кстати, понятие «профессионал» здесь отнюдь не предполагает знания или тем более опыта в какой-то определенной области, а сословно-статусную принадлежность к определенной социальной касте. Многие из таких «профессионалов» даже гордились отсутствием образования. Однако главным доказательством профессионализма становятся не достижения в специфической сфере деятельности — будь то наука, искусство или производство, а способность очень быстро сделать деньги. Вертикальная мобильность тоже измеряется именно денежными параметрами. Больше — значит лучше. В смысле, больше денег.

Впрочем, культурный переворот 1980-х затронул на Западе далеко не всех. Молодежная культура пережила расслоение. И это означало разрыв с опытом предыдущих полутора десятилетий. В 1960-е и 1970-е годы культурные образы, порожденные радикальными движениями, становились частью молодежной культуры в целом, другое дело, что политическое и идейное их содержание довольно быстро выхолащивалось. В течение двух последующих десятилетий стиль и образ жизни «яппи» существует параллельно с нормами и стилями, распространенными в других стремительно формирующихся молодежных субкультурах — каждому свое.

На поверхности это создает ощущение многоцветья и разнообразия, столь умиляющего авторов фильма «Стиляги», заполнивших в финальной сцене улицу Горького экзотическими панками, весельчаками в джинсах и девушками в яркой одежде. На самом деле, это разнообразие является результатом разрушения единого пространства молодежной культуры, ситуации в которой диалог сменяется серией никому не адресованных монологов. Сосуществование многочисленных субкультур от панков до скинов (в свою очередь делящихся на склонных к левачеству «красных» и фашизоидных «коричневых»), принимает форму отнюдь не карнавала, а, скорее, гоббсовской войны всех против всех, как в джунглях, где пестрота расцветки экзотических существ отнюдь не гарантирует их добродушия и уж точно не имеет никакой связи с вегетарианством.

Любопытно отметить, что сама идея «разноцветности» является одним из наиболее устойчивых образов правой пропаганды. Плакаты консерваторов во времена миссис Тэтчер рисовали общество, где побеждают лейбористы в виде серого однообразного пространства, которому противостоит буйство красок, порожденное рыночной экономикой. Пропагандистские телевизионные клипы, призванные объяснить народу суть проводимой Анатолием Чубайсом приватизации, основывались на переходе из черно-белого вчера в цветное завтра. По тому же принципу построено и антисоветское послание «Стиляг»: советские люди все на одно лицо, одеты в серое и черное, все как один злобно-мрачны. Тогда как положительные персонажи, «выбирающие свободу», все яркие и веселые.

Надо сказать, что такая система образов очень хорошо накладывается на реальное восприятие жизни, действительно свойственное советским людям 1970-х годов. Те, кому посчастливилось попасть на Запад, рассказывали, что им казалось, будто они переместились из черно-белого кино в цветное. А один мой английский знакомый аналогичным образом описывал свои впечатления от поездки в разделенную еще Германию, когда он за один день посетил и Восточный и Западный Берлин.

Между тем на Западе яркие краски стали элементом повседневного стиля, сломав ограничения буржуазной благопристойности так же, как в СССР новая манера одеваться и новая музыка пробивали себе дорогу, преодолевая официозные запреты. Парадоксальным образом, то, что в Европе и США воспринималось как вызов буржуазному конформизму, на Востоке считывалось как признание культурного превосходства буржуазного Запада. И лишь позднее, когда «революция цвета» в европейской повседневности завершилась, эта же система образов бумерангом возвращается в западный мир, уже как часть общего противопоставления «тоталитаризм — демократия», «коммунизм — свобода» и так далее.

У советской системы с молодежной культурой всегда были большие проблемы. Ведь с одной стороны, она включала в себя целый блок комсомольской идеологии и пропаганды, восхваляющей достижения молодых строителей коммунизма, подчеркивала, что «молодым везде у нас дорога». А с другой стороны, «правильный» молодой человек должен был полностью соответствовать не только идеологическим, но и культурным нормам старшего поколения. Он должен был одеваться в 20 лет, как в 50, слушать ту же музыку, что и его дедушка и проводить свободное время так же, как проводят его родители.

Конфликт отцов и детей был отменен идеологией как нечто свойственное исключительно загнивающему буржуазному обществу или деградировавшей аристократии времен Тургенева. А политическая власть однозначно ассоциировалась с мрачными стариками в меховых шапках-пирожках.

Впрочем, на ранних этапах своей истории Советский Союз был очень «молодым» обществом, не только в плане демографическом, но и в смысле социальной мобильности. На самом деле именно СССР дал поразительные примеры массового продвижения наверх молодежи из социальных низов, причем основным каналом этого продвижения было образование. Яркие примеры буржуазного успеха в западном обществе 1980-х не идут ни в какое сравнение с масштабами социального продвижения, типичного для младших поколений в СССР на протяжении первых десятилетий его истории. Другое дело, что этот социальный лифт возносил своих пассажиров не к богатству, а к общественному статусу, фиксировавшемуся в других категориях.

Однако на протяжении последних трех десятилетий советской истории социальная мобильность неуклонно снижалась, а жизненные перспективы новых поколений не просто вписывались во все более узкий коридор предоставляемых обществом возможностей, но и «горизонт» реально осуществимых амбиций снижался неуклонно. Образование переставало быть социальным лифтом, понемногу сделавшись инструментом обязательной фиксации семейного статуса.

Неудивительно, что стихийная молодежная культура в СССР понемногу становилась альтернативной по отношению к господствующим ценностям, а потом и антисоветской. Но винить в этом надо не Запад, который «разложил» советскую молодежь с помощью джинсов, эротических журналов и жвачки, а систему негибких идеологических норм, и также общественную практику позднего советского периода. Если социальная реальность провоцировала недовольство и конфликт, то официальная система ценностей его не только не смягчала и помогала преодолеть, но наоборот, закрепляла и углубляла. На Западе буржуазная мораль после первого неудачного столкновения с молодежным бунтом сдала свои позиции, а затем нашла способы для того, чтобы интегрировать бунт в систему, приспособить новые идеи и образы для обслуживания все тех же, консервативных, ценностей, а под конец поставила все это на службу рынку. В СССР же полное неприятие официозом превращало любую моду во враждебную пропаганду. Так что советские идеологические работники, проигравшие борьбу джинсам и жвачке, должны были винить в случившемся только самих себя: они сами политизировали культуру и быт, сами создали новый фронт идеологической борьбы, на котором и потерпели сокрушительное поражение.

В постсоветскую эпоху культ молодости наполнился новым морально-политическим содержанием. Либера-лы постоянно рассказывали друг другу притчу про Моисея, который в ходе блуждания по пустыне переморил большинство своих последователей, так что выжили только самые молодые и сильные. Эта история должна была оправдать и объяснить многолетнюю неспособность пришедших к власти либеральных экономистов и политиков (в прямом и переносном смысле — детей советской номенклатуры) вывести доверенный им народ из пустыни социальной катастрофы, куда он забрел сразу же после крушения СССР.

Принимающий рынок молодой человек выступал в качестве позитивного героя пропаганды в противоположность старикам, сожалеющим о советском прошлом. Как и всякая успешная пропаганда, либерализм постсоветского образца мог опереться на определенные социальные факты. Крушение СССР принесло бедствия одним и обогатило других. По мере того как старые порядки сменялись новыми, возникал и спрос на многочисленные новые профессии, позволявшие людям достичь быстрого успеха. Первое постсоветское десятилетие действительно открывало массу возможностей для энергичных молодых людей. Особенно если эти молодые люди были не слишком обременены традиционной моралью, которую реформаторы убрали с дороги, обвинив в безнадежной советскости. На самом деле отрицалась в данном случае отнюдь не только советская версия моральных ценностей, но и сами ценности как таковые. Но это уже детали.

Либеральные правила, номинально провозглашенные, воспринимались скорее в отрицательном смысле, как освобождение от советских жизненных правил.

Стабилизация нового либерального порядка наступила лишь после того, как в 1998 году вместе с крахом рубля исчезла и вера в идеологию, господствовавшую на протяжении предыдущего десятилетия. Российский капитализм нормализовался, а новое поколение, выросшее уже в условиях частной собственности, разительно не соответствовало красивому образу, который воображали идеологи 1990-х, рассказывая про Моисея. Были усвоены правила поведения на рынке, но отнюдь не демократические идеалы. Что вполне естественно, поскольку неразрывная связь между рынком и демократией существует лишь в голове либеральных идеологов.

Между тем игра по правилам обернулась очередным снижением вертикальной мобильности. Игра без правил куда более рискованна, но она дает шанс новичку. Чем более стабилен капитализм, тем ниже шансы прорваться наверх. Карабкаться в индивидуальном порядке можно, иногда даже это приводит к успеху. Но социальный лифт отключен и сдан в металлолом как пережиток вредных социалистических экспериментов.

Ситуацию усугубил нынешний кризис. Жизненные перспективы молодого поколения резко меняются — вопрос о том, как быстро подняться наверх, сменяется другим — как удержаться от стремительного падения вниз. Культура, связывающая молодость с богатством и успехом, теряет привлекательность, а ее обещания выглядят заведомым обманом и издевательством. «Гламур» постепенно становится ругательным словом. Бутики привлекают своими витринами, которые очень красиво разбиваются, если бросить в них кирпич. Дорогие машины особенно интересны тем, что долго и хорошо горят.

Массами овладевают обида и гнев.

Сугубо внешним, но весьма точным показателем изменения стиля оказывается новая мода, распространяющаяся среди молодежи на Западе. Одежда вновь становится подчеркнуто скромной, пестрота и разноцветье нередко воспринимается как дурной вкус. Чем радикальнее политические взгляды, тем больше доминируют цвета ночи. Добровольное однообразие тысяч темных свитеров, курток и шарфов производит угрожающее впечатление на демонстрациях анархистов «Черного блока», неизменно заканчивающихся разгромом модных бутиков.

Изменившееся время требует новой культуры и идеологии. Поколение 2010-х годов начинает формироваться уже сегодня. Либеральные идеи вряд ли окажутся для него привлекательными. Вопрос лишь в том, кого в этом поколении окажется больше — левых или фашистов.

Сейчас я станцую

Годы не идут

Захар Прилепин

Когда я думаю о возрасте, о любом, особенно о том, что впереди — мне как-то радостно на душе. Сколько всего еще удивительного предстоит! Какие открытия сулит мне взгляд на жизнь с острия тридцати семи, с крепкой почвы сорока лет, с высоты полувекового бытия. Как мне будет приятно иронизировать над миром в белощетинистые семьдесят, как я буду подсмеиваться над дураками, заполонившими белый свет, в свои восхитительные восемьдесят. В девяносто я буду сидеть под деревом в солнечных лучах и незаметно рассеюсь в них — в тех самых, которые так завораживали меня в моем деревенском детстве, когда мама подметет и помоет полы, а потом в огромном, падающем из окна столбе света плавно танцует пыль. Вот это я пыль, и танцую вам.

Впрочем, мы согласны и на любой другой расклад, нам все подходит, мы всем довольны. Недавно устроили нелепую драку на улице, в пьяном виде, и я, помню, подумал радостно: «О, сейчас меня зарежут... в 33 года... как это поэтично...» Восторг меня переполнял, и я все улыбался и улыбался.

Детство свое я помню плохо, юность не помню совсем, не помню школу и университет, помню только, у меня рождается первый ребенок, я стою напротив и вижу, как он выползает на белый свет черной башкой и уверенным влажным плечом вперед. Дальше опять ничего не помню, но не потому что все быстро летит, а оттого, что все, напротив, очень медленно ползет. Такое огромное количество событий и встреч вмещается в каждый промежуток и отрезок, что фиг запомнишь все.

Поэтому я для себя сделал вывод, что чужая жизнь какая-то очень стремительная, а моя наоборот очень медленная. Уже и не знаю, что с ней делать. Вот, говорю, мне 33 года — и мне уже лет, кажется, семь, как 33. Столько всего случилось! — я только последнюю неделю своей жизни могу на пару романов пустить, а тут еще полгода впереди. Когда ж я это все буду описывать.

Скептик, каких я знаю немало, скажет: «Посмотрим, как ты заговоришь спустя еще три или тридцать три года». Но мне нет дела до скептиков, они мне уже обещали «чеченский синдром», «несчастный брак, оттого что он счастливым не бывает по определению», еще обещали «наплодишь нищету — и дети тебя проклянут твои же», потом пророчили неудачу со второй, а затем с третьей книгой, вослед предлагали тюрьму и суму... короче, длинный список, надоело перечислять.

Не дождетесь, как говорится. А если дождетесь, то это победила не ваша правота, а моя минутная слабость. Только и всего. И пошли вон теперь.

А лучше я сам пойду вон от вас, а то вы заразные.

В мире стало как-то подозрительно много тоскливых людей, которым жизнь не в жизнь. Может, они и раньше были, но я точно помню, что когда я был ребенком, их не было вовсе. Скорей всего, я их не замечал. Значит куда предпочтительнее быть ребенком всегда и не видеть никогда этих невротиков, истериков и параноиков, этих носителей хандры, скуки, ужаса, разлада, распада, раздора и неверия ни во что.

Сам факт наличия у меня возраста меня все время удивляет, признаюсь. То есть, я где-то и как-то помню, что в паспорте у меня прописан день рождения, и вот эти циферки «33» мне очень нравятся (а до этого нравились все предыдущие) — но каждый раз, когда выясняется, что я отличаюсь от всех остальных, мне как-то смешно и щекотно внутри.

У меня есть совершенно бездарная привычка говорить «ты» не только тем, кто меня моложе, но и тем, кто меня старше, причем намного. Недавно был на юбилее одного издателя и литератора, ему исполнилось шестьдесят, я называл его «Олег», и даже «Олежа», а на меня косились как на сумасшедшего. Наверное, это действительно неприлично, но я искренне не видел между нами никакой разницы.

Обычно, как человек, помещенный в социум, я скрываю, что не вижу этой разницы, и стараюсь запомнить отчества взрослых людей, но в нетрезвом состоянии уже не могу.

Однажды я назвал на «ты» и без отчества писателя Михаила Иосифовича Веллера, и он меня громко отчитывал, держа цепкими, но уже не очень сильными пальцами за локоть, а я опять улыбался, и от нежности, и от нелепости ситуации. Я даже писателя по имени Эдуард Вениаминович называю просто «Эдуард», с чего бы это я тебя, Михаил, стал звать так длинно, тем более, что я это и не выговорю в моем состоянии: «...с... ф... в... ич!..»

Подобная же ситуация и с теми, кто моложе меня.

На лице моем уже в глупой младости росла борода, а голову я брил наголо. Помню, однажды выступал перед студентами, преподавал им основы журналистики и, в частности, сказал: «Ну, давайте сразу же перейдем „на ты“, и будем общаться запросто — ведь меж нами нет никакой разницы, мы ж одно поколение...»

Сижу такой пред аудиторией, бородатый и без волос на голове. Короче, они не выдержали и засмеялись. Тепло засмеялись, но искренне. «С чего этот бородатый тип считает нас, юношество, одним с собой поколением?!» — так, наверное, подумали. «Тоже мне, Боже мой, ровесничек! Он в зеркале-то видел себя?»

Но я, правда, был тогда совсем молодым. Двадцати четырех лет. Велика ли разница — если от восемнадцати отмерять. (У меня вот за год сменилось два водителя, одному было 59, а нынешнему — 19. Совершенно одинаковые.)

Но недавно, спустя почти десятилетие, я снова поймал себя на том же самом ощущении, когда выступал в Литературном институте, и умнейший Сергей Есин, подводя итог моим бессистемным словесам, пожурил своих учеников: «Отчего вы не записывали за ним, а? Пред вами стоит человек на пятнадцать лет старше вас!»

У меня такая легкая молния пробежала в плечах по этому поводу: «...и чего? Пятнадцать лет — и чего? Просто у меня вышли книжки, а у них еще нет, вот и все. Зачем им записывать за мной, вовсе незачем, мы ж одинаковые совершенно».

...Или вот еще другой случай вспомнил.

Выступал прошлою весной в библиотеке перед старшеклассниками, и потом получил смс от одной из слушательниц. Очень пронзительной, и очень понятной была та смс, а написавшая ее была хоть и юна, но красива редкой, натуральной и зрелой красотой.

Я произвел тогда нехитрые расчеты и неожиданно удивил себя осознанием того, что эта девушка вполне могла быть моей дочерью. Вот какой я вырос уже.

Повертел эту мысль то так, то эдак, снизу на нее посмотрел, сверху, но все равно не понял, что с ней делать, приятной ее считать или неприятной. Оставил, в общем, свою мысль в покое, а затем и вовсе забыл. Сейчас только вспомнил, сам не знаю к чему.

Наверное, к тому, о чем и писал здесь в этом на первый взгляд несколько манерном, но внутренне очень искреннем тексте.

Я писал о том, что рад приходу всякого времени и любого возраста, — но не понимаю, какое отношение имеет это время ко мне, если я родился собой, жил и живу собой, и душа моя никогда не научится реагировать на время. Душа же вообще не при чем! Они же по разным ведомствам числятся! Время, может, и идет, а душа — посмотрите, танцует в луче солнечного света. Никуда не делась, никуда не денется.

А вот и мама пришла с половой тряпкой, сейчас она устроит мне танцы...

Странная жизнь Вениамина Кнопкина

Возраст, я и «Бенджамин Баттон»

Дмитрий Быков

I.

Возраст — иллюзия, и поговорить о нем мне хотелось именно в связи с «Бенджамином Баттоном», так досадно пролетевшим мимо главных «Оскаров». Был шанс, что академики все-таки признают эту неровную и чудесную картину, но они поступили проще, лишний раз доказав, что выход из кризиса может осуществляться как через усложнение, так и через упрощение, и второе соблазнительнее. Они дали «Оскара» детскому, индийскому «Миллионеру из трущоб», бойловской спекулятивной фальшивке, не лишенной обаяния, но пустой, как сухая тыква. Между тем «Баттон» — глубокая и умная, хоть провисающая местами картина; речь там идет не только и не столько о дряхлении Запада (хотя дряхлости в фильме многовато — и на визуальном уровне, и в смысле довольно дряблого ритма). Это еще и довольно точное исследование возраста как феномена или как фикции, если хотите, — потому что жизнь в некотором смысле действительно идет от старости к юности, и шутка Твена, превратившаяся в новеллу Фитцджеральда, не так поверхностна, как кажется. Это все из серии «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Человек начинает жить маленьким старичком — все трудно, все приходится делать впервые, отсюда ворчание, брюзжание, детский негативизм, катастрофическое переживание мелочей... Недавно в школе, где я преподаю, была научная конференция — дети представляли свои, как это теперь называется, «проекты», а по-нашему, по-простому, доклады о чем хочется. И вот одна девочка, очень умная, одиннадцатиклассница, делала психологический анализ «Отцов и детей», доказывая, что конфликт подростка с родителями фатален и трагичен. Я не выдержал: Катя, чем отличается подросток от взрослого?! Ведь эти различия иллюзорны, вы уже взрослые! Она ответила стремительно: у вас опыт, а мы еще склонны париться из-за всякой ерунды. Масштабы наших проблем несоизмеримы. Подумавши, я понял, что она права: об этом и у Кушнера были стихи — что взрослый человек не вынес бы страха перед контрольной. Это только ребенку под силу. Сейчас вспомню — с провалами, конечно, но память тем и хороша, что отбирает главное:

Контрольные. Мрак за окном фиолетов,

Не хуже чернил. И на два варианта

Поделенный класс. И не знаешь ответов.

Ни мужества нету еще, ни таланта.

Ни взрослой усмешки, ни опыта жизни.

Учебник достать — пристыдят и отнимут.

Бывал ли кто-либо в огромной отчизне,

Как маленький школьник, так грозно покинут!

И все неприятности взрослые наши:

Проверки и промахи, трепет невольный,

Любовная дрожь и свидание даже —

Всё это не стоит той детской контрольной.

И я просыпаюсь во тьме полуночной

От смертной тоски и слепящего света

Тех ламп на шнурах, белизны их молочной,

И сердце сжимает оставленность эта.

Потом, постепенно, все идет как бы по линии примирения с жизнью — «я смотрю добрей и безнадежней», как любил повторять за так и не постаревшим Блоком старый Чуковский, отмахиваясь от обличительных филиппик дочери в чей-нибудь адрес. Ребенок все более молодеет — в том смысле, что все меньше раздражается, все чаще винит себя, а не окружающих, и наконец, под старость, начинает так ценить все то, чего мало остается: листочки, цветочки... Ведь дитя, которое само как цветочек, совершенно всего этого не замечает: это норма, фон жизни, этого будет еще много. Помню из детства — у нас огромный сквер перед китайским посольством, и в этом сквере, на круглом газоне, трехлетний мальчик яростно топает ногой, гоняя голубей, которых тут же сзывает и кормит булкой старушка. «Зачем ты птичек гоняешь, — говорит она с ласковой укоризной, — ты ведь сам как птичка!» Бутуз — страшный, налитой, красный, ничего птичьего, и так ужасен контраст между ее детской ласковостью и его совершенно взрослой злобой. То, о чем у любимейшего поэта, в стихах «Старый да малый»: «Ребенок входит, озираясь, старик уходит, разбираясь... И в робкой, шаткой их судьбе пыльца мерцает золотая — их неприкаянность святая, их неуверенность в себе».

В ребенке в самом деле много старческого, в старике же — того идиллического, ничем не омраченного детского, с каким только и приходить в мир. Но второй жизни не будет, к сожалению, а ребенку ведь никак не объяснишь, что раздражается он попусту и трагически переживает ерунду. Но это потом, с годами, а то и в результате целой жизни появится у него великолепная диоклетиановская беспечность — э, все ерунда, зато смотрите, какая у меня капуста...

Я ведь и по себе знаю, что все качества, традиционно считаемые детскими, стали у меня актуализироваться и активизироваться лет после тридцати, а до пятнадцати, скажем, я себя считал ужасно взрослым, и темы меня волновали взрослые — любовь, спасение человечества... Только в относительной зрелости стал замечать признаки молодости — способность к благодарному жизнеприятию, прекрасному ничегонеделанью... Думаю, что стереотип «Счастливое детство» был нам кем-то навязан. На эту тему было в девяностые гениальное эссе Елены Иваницкой «Детство как пустое место» — о страшном мире несвободы; какое же счастье, когда зависишь от всех? Пора начинать пиарить старость как счастливейшее время жизни; ну, пусть не старость, пусть пятьдесят-шестьдесят, что по нынешним меркам еще молодой, свежий и трудоспособный возраст. Уже можешь купить себе мороженого, еще способен испытать от этого радость.

II.

Но в «Баттоне» есть и еще один важный аспект, а именно возрастные перемены в отношениях любовных, супружеских, женско-мужеских. Тут тоже отмечается некий парадокс: в начале этих отношений мужчина почти всегда старше. Он решает, он выбирает, он штурмует. А потом все в точности как в «Баттоне» — он начинает стремительно молодеть. Была возлюбленной — стала мамой. Нашел, так сказать, комфорт, а ничто так не расслабляет, не инфантилизирует мужчину, как этот самый комфорт, удобство, уютность жизни. Главное — не успеваешь заметить, как стал во всем зависеть от нее: где мои носки? Мои документы? Моя любимая душегрейка? Ты же везде наводишь порядок и знаешь, где что лежит. А я теперь ничего не знаю, тычусь, как слепой кутенок, в поисках утраченного бремени: а счет за квартиру? Ты заплатила за квартиру? Дети утерты, сам я накормлен? Что же в этой ситуации зависит, черт побери, от меня?!

Дело еще и в том, что сексуальные дела постепенно отходят не то чтобы на второй план, но как бы перестают играть определяющую роль, а мы ведь в этих делах активно самоутверждаемся. И тут наше мужское начало — и некоторое доминирование, и старшинство, потому что в конце концов мы их, а не они нас, — не подвергаются сомнению; однако в скором времени оказывается, что жизнь состоит не из этого. В постели мы берем кратковременный реванш, там мы взрослые. А все остальное время они старше, учат нас гулять по часам и вовремя высаживаться на горшок, «и постепенно сетью тайной»... В этом и ужас долгих любовных отношений: сначала мы старше, потом мы ровесники, а потом, вне зависимости от реального возраста, мы дети на помочах. И самый мощный символ любви, виденный мною в мировом кино, — это престарелая возлюбленная, кормящая и баюкающая годовалого бывшего Питта.

Я хорошо знал Анатолия Ромашина, добрейшего человека и большого актера. У них с Юлианой Ивановой, невероятно обаятельной и красивой девушкой с его курса, был счастливый брак с разницей что-то лет в сорок. И в одном интервью Иванова не без ужаса призналась: я чувствую, что временами я старше, чем он! Да, так оно и было. Я видел их вместе. Ромашин по-детски ныл, она по-взрослому командовала. Это была, конечно, одна из их бесчисленных ролевых игр — оба артисты, они умели расцвечивать быт. Но в основе этой игры было что-то подозрительно жизнеподобное. Я и сам себя ловлю на том, что даже дочь, лучше меня знающая, где что лежит в квартире, иногда относится ко мне покровительственно: в такие минуты важно срезать, иначе так и будешь у них в дошкольниках.

К сожалению, эту перемену собственной участи мало кто замечает. Может быть, поэтому мой роман «ЖД» трактуют всегда как роман о русских и евреях, несколько упуская из виду, что это история одной влюбленной пары, отраженной в четырех зеркалах. Просто на протяжении романа влюбленные успевают побыть во всех ипостасях: вот они командиры двух враждующих армий, вот разлученные войной любовники, вот он губернатор, а она туземка, а вот, допустим, он старик, а она девочка. Это нормальные фазы всякой любви, которая всегда происходит на фоне войны, потому что — «Все влюбленные склонны к побегу», они всегда беглецы, и мир им враждебен. Всякая книга о любви — обязательно о войне, даже если она дана фоном, упоминанием; ведь мы действительно командиры двух враждующих армий или по крайней мере полномочные их представители. Вероятно, я там недостаточно четко это прописал, хотя куда уж понятнее: Маша — Аша... Все эти четыре женщины — одно и то же лицо, и четверо мужчин — тоже, просто все они проходят через перечень ролей; но это, наверное, не объяснишь. Во всяком случае тот, кто любил, поймет.

III.

Возраст, таким образом, чистая фикция, зависящая в основном от двух вещей: от ситуации любовной (чаще всего эротической), и от физических кондиций, которые, увы, напоминают о себе и требуют сообразности. Я разделил бы всех людей на две принципиальные категории — как Цветаева делила всех пишущих на «поэтов с историей» и «поэтов без истории». Есть люди с эволюцией, есть «данные» сразу, сформировавшиеся раз навсегда; о таких Пастернак сказал применительно к Маяковскому: «Весь в явленьи». Так есть люди, чей возраст меняется — не обязательно возрастает, может и убывать, — а есть и те, кто застыл в одном возрасте, оптимальном. Так Окуджава говорил о себе: «Мне было сорок, сорок — и вдруг стало шестьдесят». Ему действительно всегда было сорок: нагнал свой возраст и остался в нем. А когда исполнилось шестьдесят, трагически ломался.

Думаю, что у меня какой-то промежуточный случай, и рекомендую всем примерно тот же образ действий: у всякого возраста свои недостатки, мешающие наслаждаться его преимуществами. Так вот, надо как-то этот возраст законсервировать и извлекать в разных ситуациях, когда недостатки уже устранены. Скажем, сохранить детское счастье возвращения из школы или игру в шпионов с самим собой во время похода в магазин в осенних сумерках, но убрать все, что мешало: реальные страхи детства, реальное его бесправие. Этот возраст — лет восемь, девять, десять — я в самом деле умудрился сохранить и извлекаю этого мальчика всякий раз, когда у меня есть свободная минута. Когда у меня есть время элементарно взглянуть на облака, выгулять собаку, пройти с сыном компьютерную игру. Чтобы этот возраст вытащить, достаточно вспомнить пару-тройку вещей, которые замечал только тогда. Какую-нибудь клумбу с осенними левкоями по дороге из школы.

Второй такой возраст — двадцать четыре года. Почему именно он? Потому что он был, наверное, самый гармоничный в смысле соответствия желаний и возможностей. Дальше я начал про себя понимать какие-то не самые приятные вещи — типа того, что лучше мне вообще не слишком много общаться с людьми, потому что страсти страстями, но иногда при этом калечишь чужие судьбы. С этих пор я стал работать больше, чем хотелось, и больше, чем нужно, больше, чем живу. Я начал даже догадываться, что жизнь не стоит того, чтобы жить, потому что в ней проигрываешь всегда и всегда попадаешься в ловушки, а кончается все одинаково. Зато в работе есть по крайней мере критерии, и время проходит не совсем напрасно. А в двадцать четыре я все еще полагал, что жизнь выше литературы и вообще выше всего. Теперь я думаю совсем наоборот. Теперь я всячески стараюсь вычесть себя из любых отношений, потому что понимаю, что бываю в этих отношениях крайне эгоистичен, да оно же и себе дороже. Разрываться между двумя женщинами и двумя городами, везде врать, напрягаться, испытывать иногда, конечно, совершенно небесные минуты, зато и валиться потом в абсолютно зловонные пропасти, — нет, лучше все это оставить для литературы и переживать там, а еще лучше вообще забить свой день так, чтобы не оставалось мыслей о смысле жизни. Эти мысли бесполезны и даже вредны, потому что ничего нового не выдумаешь, а настроение испортишь. Но двадцать четыре года был последний возраст, когда я в собственном смысле жил, и теперь я по мере сил извлекаю себя тогдашнего, когда мне нужно влюбиться. Это иногда нужно.

Третий возраст тоже был отличный, это был кризис среднего возраста, выразившийся почему-то в черной ипохондрии. Я тогда подозревал у себя Бог весть что и в самом деле чувствовал себя так отвратительно, что жить не хотел. Веллер меня тогда спас — в который уж раз! — отправив к другу-психиатру, ныне покойному. Я пришел в его клинику в центре Петербурга — кругом сидели страшные маскообразные люди, которых он снимал с наркотической зависимости. Вышел врач, длинный, худой и мрачный. Так же мрачно пригласил в кабинет. Я зашел.

— Что вам? — спросил он хмуро.

Я стал рассказывать о своих страхах. Он молчал.

— И что? — спросил он уже не хмуро, а с откровенной злостью.

— Хотелось бы... какой-нибудь совет, — сказал я неуверенно.

— Совет тебе? — рявкнул он. — У...й отсюда на х...й и никогда больше не приходи!

Как я теперь понимаю, это была терапия. И она подействовала. Ипохондрия исчезла в тот же миг, как я пулей вылетел из его клиники. Но возраст остался, память о нем жива, и при случае я могу извлечь и его. Такое состояние — «жить не хочется» — тоже бывает полезно. Особенно если надо принять сложное решение, угрожающее неприятностями. Тогда легче всего сказать — а, идите вы все к черту и сам процесс жизни как таковой — тоже!

Это ненадолго, конечно. Но иногда помогает.

Так что возраст — это картотека, набор состояний, извлекаемых в зависимости от текущих потребностей. Придавать ему другое значение бессмысленно и смешно.

Стоит

Кризис среднего возраста по-русски

Карен Газарян

Говорят, медиарынок живет в ожидании нового мужского глянцевого издания, ориентированного (если СМИ ни на кого не ориентировано, это не СМИ) на аудиторию 40 +. Доселе такой ориентации не было, а теперь вот должна возникнуть. Хотя бы потому, что поколение, которому было двадцать в начале девяностых, когда появилась первая глянцевая пресса, именно сейчас вступает в период зрелости. Портрет этих самых идеальных 40 + и нарисует новое издание в простодушной технике супрематизма. Седина в бороде, а все еще стоит. Дети взрослые, а все еще стоит. Жена надоела, но ведь стоит же. И стоит и стоит и стоит. Выглядит как собрание реприз, написанных Жванецким для Карцева, но смешного мало: издание должно быть разве что слегка ироничным. Как любое глянцевое издание, практическое руководство для 40 + в упор не будет отличать сексуальность от сублимации, помещая рекламу галстуков прямо напротив двадцати пяти способов подольше сохранять эрекцию. Внимание аудитории обеспечено. Аудитория дождалась.

Пятнадцать лет назад над мужчинами средних лет, проживающими этот возраст в паническом страхе перед эректильной дисфункцией, как только не измывались. Указывали на обратно пропорциональную фрейдистскую зависимость между размером автомобиля и размером понятно чего. Забавлялись анекдотами про крашеных двадцатилетних блондинок, приставленных к пузатым, лысым экономическим агентам. Высмеивали вкусы в одежде и домостроевские бытовые привычки. Пятнадцать лет назад кризис среднего возраста и впрямь выглядел карикатурно: ухарство безмозглого братка, помноженное на степенность советского цеховика и поделенное на почерпнутые из телевизора стандарты зажиточности. Это были люди, которым страстно хотелось, чтобы им очень повезло, чтобы они «поднялись». Им повезло, но меньше, чем избранным. Они поднялись, но не очень. Бывший завсекцией галантереи универмага «Военторг» стал владельцем маленького завода по производству женских колготок, наладил отношения с мелкопоместной властью, влез в японский джип «не хуже немецкого», сменил жену. Золотое кольцо на среднем пальце сделалось массивнее, пение под караоке в ресторане громче. Этот образ жизни вполне устраивал бизнесмена, таков был его sign of will be: ондатровая шапка, дубленка и «Волга» с поправкой на новую реальность, застойное благополучие, лак румынского гарнитура и блеск чешского хрусталя. Этим людям хотелось спокойной советской-постсоветской старости, и они нашли способ заработать на нее, и даже в большей степени заработать, чем украсть. Старость подступила, от длинноногой блондинки пришлось вернуться к некрасивой, но любящей жене, дети организовали мелкий собственный бизнес в Чехии, у внуков няня, все хорошо.

Тем, кому сорок сегодня, было тридцать, когда обвалился рубль и Россия заново начала свою трудную интеграцию в мировую экономику. Навсегда закончилась эпоха ГКО. Международный валютный фонд еще задолго до дефолта взялся за переделку русского национального характера и отчасти преуспел в этом. В моду стали входить фитнес-клубы. Помыкавшись по бирже труда и к миллениуму разменяв четвертый десяток, жертвенные дети кризиса-98 устроились в дочерние представительства иностранных компаний и банков и принялись осваивать корпоративную культуру, страховую медицину и накопительную пенсию. Они были упоены всем этим, как их предшественники — караоке и лаковыми остроносыми ботинками. Иностранные банки и инвестиционные компании осваивали тем временем российский фондовый рынок, он рос вместе с ценами на нефть, а следом росли зарплаты и дешевели деньги. Советская халява и постсоветское чудо уступили место новому sign of will be — потребительскому кредиту, который с каждым днем оказывался все более резиновым и все более выгодным, вбирая в себя все — от видеомагнитофона до квартиры в Москве. Фондовая биржа рапортовала об успехах ежедневно, фьючерсы на нефть заключались по растущей цене, о рубле заговорили совсем патриотично: одна из мировых резервных валют, в газетах и телевизоре возникла тошнотворная смесь из православно-полицейского патриотизма и финансово-нефтяного благополучия. «И до двухсот может дойти», — говорили еще совсем недавно тридцатилетние, примеряя новый итальянский костюм за 4 000 евро. Сорокалетние менеджеры, впрочем, таких слов избегали. Не то чтобы ждали повторения 1998-го, но как-то уж очень судорожно выискивали в сети аналитические записки, разъясняющие, что повторение невозможно: не та структура экономики, не та страна, не то поколение. На слове «поколение» делалось не слишком приятно: накопительная пенсия под вопросом, страховая медицина все больше напоминает советскую поликлинику, вместе со стабильностью в сферу обслуживания возвращается хамство. Фраза «вас много, я одна» нет-нет, да прозвучит в торговом зале супермаркета, а официанты в московских ресторанах, где средний счет составляет семьдесят евро, вполне способны гавкнуть: «Вам что?!» Интеграторы в мировую экономику помнили советскую действительность довольно смутно, но помнили главное и к сорока годам подытожили: нет никакой советской действительности, есть только российская, высокая цена не гарантия хорошего качества, здоровая конкуренция отсутствует, клиент всегда неправ, дороги разбиты и никуда не ведут, надо бежать, но жизнь пройдена до середины, детей не ждут даже в Чехии, какая страна достанется внукам?

Именно для них, этих разочарованных, сломленных вчерашних релятивистов и должно возникнуть новое глянцевое издание. Оно научит их новым, актуальным стандартам жизни в несуществующей стране. Как повысить лояльность подчиненных и укрепить уверенность жены в завтрашнем дне. Как правильно подобрать носки в тон рубашке: опыт лондонских старожилов. Париж и Милан: заклятые соперники в мире моды. Гольф — развлечение тех, кто умеет работать. Садово-парковое искусство Франции и опыт ближнего Подмосковья. Мадонна и массовая культура. Мелодии и ритмы зарубежной эстрады. Что-то слышится родное? Верно, то ли еще будет. Мы живем в точке смены культурного запроса, в точке возврата. Постмодернистский язык постсоветской прессы, опоздавший на двадцать лет, как и сам отечественный постмодернизм, переходит в разряд мертвых языков, выжимая из эффективных менеджеров-читателей последние кислые улыбки за бизнес-ланчем, как воду из полотенца. Нужен новый язык, но его нет, как нет новых капиталистов — одни только госкорпорации, реинкарнации советских министерств и ведомств. Это не бессмертие и не восстание из ада. Это вторая молодость.

Наше счастье постоянно

Куда ушло советское детство

Юрий Сапрыкин

Был солнечный зимний день, я почему-то остался дома — должно быть, болел, но какой-то приятной необременительной болезнью, в которой главное — не жар или опухшее горло, а сборник американской фантастики и фильм с субтитрами в дневном телеэфире. В тот день сладостное ничегонеделание захватывало даже больше, чем фильм: я лежал, уткнувшись носом в ковер на стене, и разглядывал узоры — черных гусениц на красном фоне, павлиньи перья, самоцветные камни. И тут я услышал голос — вкрадчивый, будто извиняющийся, как бы нехотя сообщавший неприятное известие: «Как вы быстро растете, мальчики, как стремительно вы растете». Я до сих пор не знаю, к каким событиям прошедшего мимо сознания фильма относились слова, и кто их, собственно, пропел, — вероятно, это была песня на финальных титрах, кажется, ее пела Камбурова — но в ту же минуту на меня навалилось неотвратимое, непререкаемое осознание: все, из чего состоит мой неплохо устроенный мир — книжка с рассказами Шекли, ленивые дневные телесеансы, уроки литературы, клубника с дачной грядки, футбол во дворе — все это исчезнет. Быстро, стремительно, навсегда, без возврата. И некуда бежать, и некого просить, хоть в подушку вой — что я и делал, заглушая камбуровские строки.

С появлением поисковой системы Google в мире не осталось тайн — можно найти выходные данные для любой занозы, что годами саднила в подкорке. Так и здесь: набираем слова «Как вы быстро растете, мальчики» — получаем песню из кинофильма «Додумался, поздравляю!», музыка Хренникова, слова Матусовского. То, что эти нехитрые слова, пропетые давнишним зимним днем, до сих пор помнятся как страшный символ инициации, может показаться вдвойне странным — поскольку ничего нового в той хренниковско-матусовской песне не сообщалось. Позднесоветская массовая культура была одержима темой неизбежности, безвозвратности расставания с детством — и последующего мучительного и бесплодного стремления «вновь попасть туда»: узнать, что расставание с детством неотвратимо и трагично, можно было, просто-напросто включив радиоприемник. Все началось с Пьехи — «где-то есть город, тихий, как сон» — и к закату империи расцвело ядовитым декадентским цветом: куда уходит детство, в какие города, детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда, и лишь к утру станет зорькой рассветною остров детства, детства моего. Помимо легкой грусти об ушедшем или печального предупреждения о неизбежном, в иных произведениях присутствовала попытка заклясть надвигающийся ужас, мольба о пощаде: прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко, жестоко не будь. Как известно, прекрасное далеко просьбу услышало и сделало все наоборот.

Классический пример ностальгии по утраченному детству — «Другие берега» Набокова: отсюда же — понимание перехода во взрослое состояние как изгнания из рая, попытка удержать в памяти каждый звук, каждый солнечный блик блаженного эдемского сада. Ни у Аксакова, ни у Толстого, ни у кого-либо еще из литераторов XIX века, писавших о собственном детстве, нет этой пронзительной трагической ноты — тебе раскрыт был божественный мир, полный чудес, и ты был из него выброшен. Ни для Аксакова, ни для Толстого расставание с детством не было одновременно расставанием с родиной, языком, культурой, социальным статусом; случай Набокова — экстремальный, здесь вместо плавного взросления — насильственное уничтожение всего, в широком смысле, детского мира, энергия ностальгии возникает не из умиления собственной наивностью и беззаботностью (как у того же Аксакова) — а из тоски по гармонично устроенной вселенной, которая была разрушена вся, до последнего атома. Набоков — инопланетянин, которому некуда вернуться домой. Наверное, с набоковской точки зрения, следующее обобщение выглядело бы жуткой пошлостью, но, кажется, люди, появившиеся на свет в 70-е, пережили похожий опыт в масштабах поколения.

Позднесоветский детский мир — особая вселенная, которая оформилась именно в начале 70-х, десятилетием раньше — подумать только! — не было ни Карлсона, ни Винни-Пуха (в их мультипликационных инкарнациях), ни Чебурашки с Геной, ни Бременских музыкантов, не было даже мультфильма «Варежка», не говоря о появившихся еще спустя десятилетие технократических андроидах — Электрониках и Алисе Селезневой. Пока в школах учили надевать противогаз, гоняли пятиклассников строем и пели песню «Гайдар шагает впереди» (во многом пророческую), Хитрук, Успенский, Остер и Качанов создавали для тех же пятиклассников пространство тайной свободы — мир, в котором обитают веселые незлые существа (не обязательно люди), которые измеряют рост в попугаях, укрощают домомучительниц и учат галчат говорить «Кто там?». Умные интеллигентные люди придумали, как сбежать во внутреннюю эмиграцию, едва появившись на свет: мир детства превратился в галлюциногенный чудо-остров, жить в котором легко и просто — до такой степени, что даже самая свинцовая и гнусная реальность — речи Брежнева, трамвайное хамство, крашеные в темно-синий казенные стены — выглядела рядом с этой чунга-чангой более-менее выносимой. Вот если честно — ну что в этом детстве было хорошего? Серые заборы, истеричные учителя, какие-то вечные линейки и политинформации, пионерлагеря, которые не зря назвали лагерями, покосившиеся качели на детской площадке, дворовая шпана, выучившая блатной кодекс чести раньше, чем таблицу умножения, — если вспомнить сугубо бытовую канву событий, то просто волосы дыбом. Но вспоминается почему-то не бытовуха, — и это не просто ностальгическая аберрация памяти.

Дети 70-х годов рождения — это люди, которым в младенчестве выдали специальные очки, позволяющие не замечать заборов и лагерей, коллективные Петров и Васечкин, которые в каком-то высшем смысле вечно скачут по южному берегу Крыма и поют «Сама ты, Оля, вредина!» — даже если вокруг Нижний Тагил, мрак, безденежье, родители-алкаши и сахар по талонам. Вышедший в самый канун перестройки фильм Ролана Быкова «Чучело» не то чтобы показывал изнанку этого чебурашечьего мира — это фильм, в котором изгнание из рая уже произошло. Мир «Чучела» чугунно рационален, в нем нет места игре и фантазии, им управляет воля к власти, проявляемая пока не в чисто денежной форме, а в ориентации на правильные джинсы, правильного бойфренда и правильное позиционирование в коллективе. Речь не о том, что «Чучело» порочит советскую школу, и не о том, что зрители «Чебурашки» органически не способны линчевать некрасивую девочку, — просто наличие Чебурашки, дневных фильмов с субтитрами и полумифического-полуреального мира, который в них воплощался, давало надежду сбежать от гнусности и подлости — в крапивинские отряды, в театральные студии или просто в хорошую книжку. А потом бежать стало некуда.

Заранее обещанное расставание с идеальным детством оказалось даже более травматичным, чем предполагали Хренников, Матусовский и их многочисленные коллеги — чунга-чангу сменили не серые советские НИИ и воинские части, а мир «Чучела», взятый в предельной своей свирепости и разросшийся до одной шестой части суши. Ребенка 70-х, привыкшего валяться в лучах солнца, разглядывая лучи солнца на ковре, лишили самого главного — пространства фантазии, времени ничегонеделания, возможности хоть иногда не быть жестоким, не стараться соответствовать, прости господи, стандартам эффективности и качества. ЖЖ-сообщество 76_82, где сотни людей непрерывно выкладывают старые фантики от жвачки и ролики из программы «Будильник», тоскуют на самом деле не по материальным артефактам — от жевательной резинки «Апельсиновая» невозможно стать счастливее — и даже не по собственному детству, а по миру, в котором было возможно вот это коллективное, блаженное, чебурашечье состояние, которое нафантазировало себе целое поколение.

За нынешних детей в этом смысле нечего беспокоиться. В каком-то смысле мы вернулись к пониманию детства 30-40-х, когда маленькие строители коммунизма отличались от больших только размером. Пионеры-герои, сыновья полка и хлопкороб-стахановка Мамлакат Нахангова совершали все те же боевые и трудовые подвиги, что и старшие товарищи, переход от девочки-хлопкороба к женщине-хлопкоробу совершался плавно и незаметно: сегодня мы дети — завтра советский народ. Точно так же дети 2000-х чуть ли не при выходе из колыбели получают потребительскую корзину, которая в идеале и пребудет с ними до гробовой доски: чипсы «Лейс», постеры с футбольными звездами, игра Call of Duty и реалтоны на мобильном могут изменить маркировку или выйти на новый технологический уровень, но смысл останется тем же, и финал Лиги чемпионов будет точно так же радовать глаз и в 12, и в 30, и в 70. Как бы быстро и стремительно ни росли мальчики — в чем-то главном они уже выросли, и останутся такими же взрослыми, если только жизнь, не дай бог, не выбросит их на совсем другие берега.

Иногда я думаю, что травмы расставания с детством можно было бы избежать, если бы поменьше читать Драгунского и побольше Диккенса — или, другой вариант, поменьше обращать внимания на Петрова и Васечкина и побольше на «Кортик» и «Бронзовую птицу» — и что когда Егор Летов перепел советские песни на альбоме «Звездопад» (в том числе тот самый пьеховский «Город детства»), оказалось, что их можно услышать без тени ностальгии, что запрятанный в них детский мир никуда не исчез, он всегда рядом, и смысл его — не в перебирании фантиков от жвачки, а в искрящемся, пламенном, вечном восторге. И с таким детством можно не расставаться никогда, но кажется, этот шанс мы уже прохлопали.

Происхождение

От зачатия до рождения

Михаил Харитонов

«Колыбель качается над бездной». Трудно забыть эту набоковскую фразу. Мэтр, ее написавши, сразу после этого делает стыдное для себя, скептика и материалиста, признание: мало интересуясь посмертием, он много думал о том, что предшествовало рождению, и в этом вопросе готов был слушать теософов и визионеров, лишь бы вспомнить, ощутить или хотя бы вообразить бытие до бытия. Изыски оказались бесплодны: черная глухая стена, отделяющая нас от нашего собственного небытия, не рухнула, как берлинская, под натиском таланта, да что там — даже не пошатнулась.

Я тоже думал об этом — примерно с тем же результатом. В том месте, где должна лежать память о том, когда меня не было, нет ничего — даже тьмы. Это примерно как представить себе то, что видишь затылком: даже не темнота, нет, а просто ничего. Нет — и не было.

Можно долго спорить, является ли время от зачатия до рождения частью биографии. Астрологи, например, до сих пор спорят — имеет ли какое-то значение момент зачатия и оказывает ли он влияние на судьбу зачатого. Есть старинный метод ректификации натальной карты, так называемая «трутина Гермеса»: Луна гороскопа рождения равна асценденту зачатия, Луна зачатия равна гороскопу рождения. Если вы не знаете, что такое асцендент и ректификация — и хрен с ними, просто пропустите эту невнятицу. Она из той же серии, что и набоковские изыскания: интерес к неосознаваемому началу, которое бы объяснило все последующее.

Впрочем, светила, на что-то там такое влияющие, это так, буколики. Если уж честно, мало кто из нас может похвастаться чинным, благообразным слиянием мужского и женского начал, достойно совершенным родителями, подходящими по возрасту, равными по положению, не состоящими в слишком близком родстве, но и не слишком дальнем, нарушающем пределы места, времени и народа. Увы или не увы — тут уж как посмотреть, — но большая часть нашего народа была сделана кое-как, случайно, а то и при разнообразных отягчающих обстоятельствах.

О последнем говорить как-то не принято, а стоило бы. Потому что эти самые обстоятельства влияли, да и влияют, на души и тела нашего народа уж всяко более, нежели сочетания светил.

Начнем с корня, с генезиса. Человек начинается не с картинки в букваре, и уж точно не с товарищей во дворе, и даже не с постельной сцены. А задолго до нее — с папы, мамы, а также бабушек, дедушек и прочих корней и ветвей. Это как бы очевидно — но не для всех и не всегда, уж точно не для нас.

Советский человек, сделанный в СССР, обычно несколько стесняется своего происхождения. Нет, не то чтобы там было что-то нехорошее — а самого того факта, что он вообще от кого-то произошел, имеет какую-то, прости Господи, родословную.

Под это дело можно подвести идеологический фундамент — например, тот, что советская власть вообще не жаловала почву и кровь. Уникальное социалистическое государство только и делало, что рвало с проклятым прошлым, проклинало и осмеивало все, что было до него. Хамство — в прямом, библейском смысле слова, хамова греха — составляло суть советской идеологии.

Разумеется, это распространялось и на все, связанное с происхождением вообще. Поэтому настоящему советскому человеку где-то в глубине души хочется быть Афродитой, родившейся прямо из пены морской. Мама, папа — да кто это такие, и какое отношение они имеют ко мне? Вопрос, дикий для любого человека любой эпохи, — но не для человека, рожденного во время или после завершения эпохи социалистического строительства.

Но не будем инсинуировать. Идеология идеологией, а поведением людей руководят по большей части соображения практические. Так вот: настороженное — чтобы не сказать больше — отношение к теме происхождения и предков имеет самое что ни на есть бытовое объяснение.

Стоит для начала вспомнить лихие времена, когда за сам факт наличия сколь-нибудь справных предков убивали. Речь идет не только о вырезаемых по разнарядке классах, о «буржуях и офицерье» (с этими-то все понятно), а именно о выделившихся, выдающихся. Я, например, слышал от школьного приятеля историю, как его прадеда чуть было не шлепнули за былую доблесть: неграмотный в политическом смысле мужик некстати похвалялся георгиевскими крестами, полученными в империалистическую. Его, впрочем, в последний момент пощадили — потому как в ту же империалистическую тот наблатыкался по фельдшерской части и умел лечить всякие хвори, в том числе и те, которыми страдала советская власть на селе. Другим везло меньше: немало хороших людей пропало не за понюх табаку, а за папину табачную лавочку, мамины бестужевские курсы и прочие порочащие связи. Советская власть не прощала хорошего происхождения — и, кстати, не скрывала своей к тому специальной пристрастности. Официальный певец революции Маяковский официально юморил в стишке про Пушкина и Дантеса: «Мы б его спросили: А ваши кто — родители? — Только этого Дантеса бы и видели!» Эта проходная строчка — квинтэссенция советского подхода к теме.

Чтобы не ходить за примером. Мой родной дед — по маме — был стопроцентным деревенским сиротой, воспитывался в колонии Шацкого, что изрядно облегчило ему жизнь по части трудоустройства. У его супруги — то есть моей бабушки — предки были, на несчастье, русские инженеры, еще те, «царские», настоящие. Инженеры и прочие техники считались интеллигенцией, то есть классом не то чтобы прямо вражеским, но социально-подозрительным. Поэтому бабушку наказали на всю жизнь: ей нельзя было поступать в советские вузы, заполняемые по классовому принципу с учетом нацквоты. Она так и осталась без высшего образования. И всю жизнь проработала в советском «кабэ», перерисовывая набело чужие чертежи за поганую копейку. Что ж, работала и не жаловалась: ей ведь еще повезло, по сравнению с двоюродной сестрой, которая неосмотрительно вышла замуж за врага народа.

Это, конечно, дела довоенные. Но и после нехороший интерес к родственным связям и наказание за их наличие осталось любимым занятием советской власти. Так, много людей пострадало за то, что какие-нибудь их родственники оказались на оккупированной территории или, не дай Бог, за границей. Дело доходило до того, что неправильные родственники оказывались большим препятствием для продвижения вверх, чем даже собственные прегрешения. От тех времен остался анекдот о братьях, один из которых в войну был старостой, а второй партизаном. После войны первый отсидел, но потом стал стремительно делать карьеру, второму же — коммунисту и трудовику — не давали ходу. Объяснялось это тем, что второй имел в анкете пятно — брата-старосту, зато староста, как брат партизана, подобных проблем не имел... Шутка юмора, конечно, но стоит подумать, в каком именно обществе такая шутка возможна.

Неудивительно, что у людей отпечаталось в самом нутре: иметь родственников, любых — плохо и опасно. Куда проще безродным, всякой голи перекатной, людям без отчеств. А самым безупречным происхождением является его отсутствие.

В силу подобных причин тема родства оказалась не то чтобы вовсе табуированной, но, скажем так, не принятой. Любимое занятие любого племени — счисление колен, разговор о предках, поиск общих родственников — это все не для нас. Помнить свой род в поколениях, в ветвях, хвалиться древностью и знатностью, подвигами пращуров и перечислять знаменитых людей из ближней и дальней родни — привилегия тех народов, из которых советских людей не делали, разрешая притворяться для вида. Сейчас эти народы получили огроменную фору по части самосознания, в том числе и через это, — но тут уже нужно заводить отдельный разговор.

Все это подогревалось и с другого бока, а именно — массовой безотцовщиной.

Опять же, спасибо родной власти, тем или иным способом оторвавшей от семей дикое количество русских мужиков. Нет, я не имею в виду чисто физическое истребление, хотя и этого хватало. Просто советская семья зависела от прихотей начальства, которое могло обойтись с ней каким угодно способом — ну и обходилось. Опять же не буду прибегать к заведомо ложным, как раньше говорили, инсинуациям, и снова помяну деда с бабкой. Во время войны они — эвакуированные — работали на ташкентском авиационном заводе. Как им там жилось, я рассказывать не буду, веселого тут мало, но хоть не фронт. В сорок шестом они стали проситься обратно в Москву, но правительство имело свои планы по заселению столицы, а также и по использованию человеческого ресурса. Деда отправили вместе с заводом в Латвию — налаживать в новоприсоединенной республике производство. Бабушке пропуск не выписали, оставив ее вместе с маленькой дочкой в послевоенном Ташкенте. Они прожили врозь пять лет. Дед оказался верным мужем, был смекалист и имел кое-каких знакомцев во власти, поэтому в конце концов все-таки добыл нужные документы, и семья воссоединилась. То есть моей будущей маме повезло. Другим мальчикам и девочкам повезло меньше — тем, чьих отцов куда-нибудь отправили и увезли, что-нибудь строить или налаживать. Так что в стране всегда хватало вдов, солдаток, несостоявшихся невест и безмужних жен, чьи мужчины «ушли, побросали посевы до срока» — во всех смыслах.

Это создало ситуацию, при которой ребенок у мамы-одиночки стал восприниматься как нечто нормальное, бытовое. Что, в свою очередь, оказало влияние на мужское поведение: где-то в шестидесятые последние скрепы, кое-как державшие курьезную конструкцию под названием «советская семья» (оксюморон, если вдуматься) стали трескаться. Развод, еще в пятидесятые отдававшей скандальностью, стал унылым бытовым явлением, как и слово «алиментщик».

Я не застал времен, когда мамы сочиняли насчет папы-летчика или там полярника: в семидесятые все было проще и грубее. На неделикатный вопрос об отце дети спокойно отвечали — «папка мамку бросил», «спился папашка» или просто «разбежались». Я сам, находясь в похожей ситуации, был ребенком относительно интеллигентным — и на вопрос об отце отвечал аккуратным «разошлись».

Тут мы снова касаемся довольно болезненной темы. А именно, отношения к потомству — и после его появления, и, главное, до.

Принято считать, что людям свойственно любить своих детей. В русской культуре это общечеловеческое свойство дополнительно простимулировано жутким историческим опытом. Людям, не видевшим хорошей жизни, более того, знающим, что они ее и не увидят, остается мечтать о счастье потомков — пусть им перепадет хоть что-нибудь. Дети и их судьба — это почти единственное, что еще держит на плаву множество людей, давно махнувших на все рукой.

Но это с одной стороны. С другой же — люди, не любящие, не ценящие и не уважающие себя не могут по-настоящему хорошо относиться и к своим детям. Накладываясь на боязливо-неприязненное отношение к семье и роду — о чем мы уже сказали — это дает известное «чего спиногрызов-то плодить» и «аборт — дело житейское».

Об этом, пожалуй, стоит сказать отдельно.

В нашем обществе существует устойчивый женский консенсус, твердый как скала: мы имеем право вырезать или вытравливать плод, и как вы там не истерите, мы это право никому не отдадим, потому что оно нас защищает. Защищает оно не столько от последствий неудачного секса, а в ситуациях, когда ребенок был нужен, а стал не нужен — например, если отца ребенка не удалось «женить по залету», в случае снижения доходов, реальных или предполагаемых, а также по любым бытовым обстоятельствам.

Обстоятельства бывают разные. Я знаю мальчика, чья мама, не имея, по ряду обстоятельств, возможности обратиться к услугам профессионалов, пыталась от него избавиться народными средствами: прыгала со шкафа, пила вредные таблетки, парила ноги в какой-то там ванне с горчицей, и только что черту не молилась. Ребенок, однако, попался на редкость живучий — выдержал все и таки увидел свет. Причиной таких страстей стала неопределенность чувств: мама ребенка засомневалась в том, что муж ее устраивает духовно. Еще одна будущая мама, постарше той, обеспечила своей дочке интересные пренатальные переживания, бросаясь животиком на асфальт в присутствии предполагаемого отца. Тот, мерзавец этакий, не купил своей любушке что-то крайне ей необходимое, не помню уж что именно. Кажется, сумочку он ей не купил... А другая милая женщина в свое время сделала аборт, не подумайте плохого, от законного супруга, потому что подвернулась возможность скатать на юга, то ли в Пицунду, то ли в Гагры. Ее лучшая подружка рассказала об этом с возмущенным недоумением: по ее словам, она сама не стала бы вырезать ребенка из живота меньше, чем за Карловы Вары.

Впрочем, не будем катить баллон исключительно на женщин. Любая тетка, знающая жизнь, расскажет вам пару-тройку душераздирающих историй о том, как мужики заставляли своих баб делать аборты, а в случае непослушания — принимали меры. Более или менее радикальные, ага-ага.

Прежде чем негодовать, стоит подумать о причинах. Дело не в том, что людишки, как думают наши моралисты, развратясь, искали себе удовольствий любой ценой. Дело в цене самих людей, как они ее понимают. Наш человек легко плюет на себя в любой ситуации — потому что ценит себя в копейку. Люди, рождавшиеся здесь в течение последнего столетия, твердо знают, что они являются дешевым расходным материалом, — это наша власть, что советская, что постсоветская, вбила в каждую голову. Естественно, люди и относятся к себе (и к другим) как к расходному материалу, как же иначе. Единственное, чего они хотят, так это права расходовать себя еще и для своих маленьких удовольствий.

Вот, к примеру, такая деталька: нашего человека очень легко убедить, что его ребенок, особенно будущий ребенок, — дефектный. Это настолько просто, что, когда возник спрос на абортивные ткани, наши мамочки стали массово опорожняться от плодов по первому же слову доктора — «у вас ребеночек даун, пока не поздно, давайте-ка на чистку». Сейчас, конечно, стали умнее (хотя не все). Но поражает это отсутствие инстинктивного недоверия к такого рода милым новостям.

Впрочем, и в этом есть своя рацея. Люди не просто ощущают себя порчеными, а довольно часто знают, что они, скорее всего, такие и есть — в самом прямом, биологическом смысле.

Нетрудно убедить будущую маму в чем угодно нехорошем, если она, к примеру, знает, что отец будущего ребенка запойно пьет — или, того хуже, пил ее собственный папа. Или он работал на каком-нибудь закрытом предприятии, где делалась непонятно какая дрянь. Или просто семья живет в «экологически неблагополучном», как это сейчас называется, месте, где все загажено на десять поколений вперед. Или еще что-нибудь такое-этакое.

И тут не будем бегать за чужими свидетельствами, когда у меня есть своя история. Простая и кондовая.

Я, в общем-то, не должен был тут быть. В смысле — рождаться. Моему папе это настоятельно не рекомендовали ведомственные врачи. У них были на это серьезные основания. Папа работал в минсредмашевской системе. В те былинные времена советские люди шли на атомное ядро даже не с топором, а с голыми руками. К моменту моего зачатия он успел набрать приличную дозу.

Существует чисто научный спор о влиянии малых доз радиации на потомство. По сути, это спор о микромутациях. Интересно, существует ли какая-либо статистика по детям минсредмашевских работников — начиная от их физического здоровья и кончая умственными способностями. Подозреваю, что разброс показателей у этих детишек выше, чем у остальных, и не факт, что в худшую сторону. Мне, во всяком случае, папины рады не повредили. Вот только папа этого заранее не знал. И когда врачи сообщили ему, что ребенок родился с большими приключениями и с ним не все в порядке, изрядно запаниковал. Что в дальнейшем и привело к тому самому «разошлись».

О приключениях, пожалуй, стоит сказать два слова. Моя мама, молодая и здоровая, в детстве заработала аллергию на антибиотики: нехорошо заболела какой-то заразной дрянью, могла бы и помереть (другие помирали), но мой дед каким-то чудом достал пенициллин — увы, не очень качественный. Никто не виноват, да. Точно так же никто не виноват был и в том, что в роддоме сонная, очумевшая от крика рожениц медсестра сделала ей укол, не слушая лепета «мне вообще-то нельзя». Как раз во время схваток начался отек слизистых оболочек. Врачи не поняли, что происходит, и начали делать не то. В результате мама рожала меня трое суток — и это были не лучшие трое суток в нашей с ней жизни. Спасибо докторам, они умудрились все-таки сохранить и меня, и ее. Меня в конце концов вытащили, правда, с разбитым теменем: колотился о закрытый выход из материнского тела. Уж не знаю, как этот эпизод повлиял на мои душевные и умственные качества. Но предпочел бы без него обойтись, родившись чинно, благородно и, кстати, с более аккуратным гороскопом, если уж на то пошло.

Впрочем, мои приключения меркнут на фоне того, что могли бы порассказать другие. Как и все, я знаю несколько врачебно-роддомовских историй, кончившихся куда хуже. Желающие, впрочем, могут почитать любой сборник медфольклора, благо этого добра сейчас хватает.

Возможно, терпеливый читатель, добравшийся до этого места, скажет, что к нему лично все это не относится. Что он-то как раз знает свои корни, чрезвычайно любит и почитает всю свою родню до седьмого колена, был зачат на благоухающей розами постели, выношен нежно и бережно, рожден легко и просто, и вообще не понимает, о чем весь этот спич.

Искренне на это надеюсь.

Ниночка Михайловна

Тетки

Наталья Толстая

Есть в жизни женщины период, когда приходят беды, и многие, не сумевшие выработать в себе философского отношения к окружающему миру, становятся несчастными и злыми. Я определяю этот возраст так: 45-55 лет. Дело тут даже не в болезнях, а в осознании, что надеяться, собственно говоря, больше не на что. Муж бросил, сын пьет, дочкин сожитель — бездельник, денег не хватает. Впереди — пенсия.

Женщины этого возраста работают там, где вам надо выписать справку, получить выписку, оставить заявление на ремонт стояка. Женщинам этого возраста хочется, чтобы вы томились в очереди, чтобы вы пришли после обеденного перерыва или на следующей неделе.

— Сегодня принимать не будем: санитарный день.

— В шестую комнату очередь не занимайте, у нас компьютер завис.

— Женщина, освободите лифт! Он служебный, только для сотрудников поликлиники.

Они не уважают пенсионеров: «И чего ходят? Сидели бы дома, отдыхали». Понятно, что терпеть не могут молодых и благополучных. Женщины этого возраста любят в «технический перерыв» пить чай с тортом. Стоишь перед окном в сберкассу, кассирши на месте нет, а за перегородкой, где меняют валюту, уже разливают чай и слышны голоса сотрудниц: «Ниночка Михайловна, вам с кремом отрезать или без?» Через пятнадцать минут из-за перегородки выплывает предпенсионная Ниночка Михайловна, ей не то что тортик — ей вообще нельзя есть после шести вечера.

Я узнаю этот типаж и в транспорте, и на пляже, и в однодневной поездке в Финляндию. Эти женщины социально маркированы.

Есть в получасе езды от Питера знаменитый Сестрорецкий курорт, ему больше ста лет. Туда ходит электричка, станция так и называется — Курорт, от Сестрорецка четыре километра. Финский залив, дорожки для «дозированной ходьбы», белоснежные скамейки для отдыха. В старинном здании устроен бассейн с минеральной водой. В прошлом году я часто ездила в этот чудесный бассейн: чисто, народу мало, через огромные окна видишь столетние деревья.

Неделю назад начала сезон: взяла купальные принадлежности и поехала на вокзал. Сую в окошко справку, по которой имею право бесплатно ездить в пригородных поездах. По этой справке в прошлом году мне без звука выдавали бесплатный билет.

— До Курорта и обратно, пожалуйста.

— Без паспорта билет не выдам.

— Я в вашей кассе по этой справке тридцать раз получала билеты. Что случилось?

— Откуда я знаю, что это ваша справка? На ней нет фотографии. Может, вы ее украли.

Тетка была из тех самых, непреклонных. Я достала университетский пропуск, с фотографией.

— Вам сказано: паспорт. Пропуск — не документ.

Пошла к начальнику кассового зала. Начальник пила растворимый кофе с плюшками.

— Ваши кассирши отказываются выдать мне билет, хотя я целый год езжу с вашей станции по справке с тремя печатями.

— Без паспорта не выдадут.

— Но до сих пор выдавали!

— Назовите, кто выдавал, и они будут строго наказаны.

Пришлось купить билет за полную стоимость. Садясь в электричку, я пожелала всему коллективу кассового зала тяжелой менопаузы.

В поезде мне сказали, что отныне, в связи с кризисом, электрички будут ходить только до Сестрорецка, а до Курорта подвозят автобусы. В Сестрорецке сразу отправилась на вокзал за обратным билетом. В обшарпанном деревянном павильоне с продранным линолеумом работала одна касса. Я показала свою заветную справку и приготовилась к очередному скандалу. Кассирша необъятных размеров взяла с полки две Учетные книги и стала, не спеша, вписывать туда мои ФИО, пол, возраст, льготы, место работы, стаж. Она заполнила графы сперва в одной книге, потом — то же самое — в другой. Компьютеров в Сестрорецке нет. Наконец, бесплатный билет был выдан. Без всяких паспортов.

До начала бассейна оставался час. На автобусной остановке висело расписание: автобусы до Курорта ходят каждые пятнадцать минут. Простояв без толку полчаса, я поняла: автобус не придет никогда. Изредка пробегала по своим делам собака, и опять тишина.

Я спросила одинокого гражданина с лопатой:

— У вас тут автобусы ходят?

Гражданин дико посмотрел на меня и прошел мимо. А я пошла быстрым шагом по мостовой, потому что тротуары были завалены снегом и льдом. По дороге мне попалось несколько граждан, кто с палочкой, кто с белой тростью, с которой ходят слепые. Они тоже шли по мостовой навстречу своей судьбе. Ни один автобус так и не попался мне на глаза. Сестрорецк! Жемчужина на побережье Финского залива, город, окруженный санаториями, профилакториями, домами отдыха. Еще полгода назад жизнь здесь била ключом. Сейчас — запустение и захолустье.

Прибежала, запыхавшись, в Курорт. До начала плавания в бассейне оставалось пять минут. Тетя в белом халате преградила мне дорогу.

— Предъявите справку от врача — в санатории работает ревизионная комиссия.

— Справку я давно отдала вашей сменщице, ищите у себя в столе.

— Мне никто ничего не передавал, без справки в бассейн не пущу.

«Попробуйте», — сказала я и, отодвинув тетку, пошла знакомой дорогой в душ, представляя, как ревизионная комиссия будет выволакивать меня, намыленную, из-под струй.

Плавая в минеральной воде, я думала: «Таких женщин — полстраны. Бороться с ними бессмысленно, их не уговоришь ни лестью, ни криком. Они боятся только своего начальства, которое состоит из женщин того же возраста и интеллекта».

Назад, в Сестрорецк, пришлось опять переть пешком по мостовой. Шла больше часа. Смотрю — электричка уже стоит у перрона, до отхода осталось несколько минут. Я прибавила шагу, — ведь следующий поезд только через два часа. Передо мной выросла очередная тетка, на ее оранжевой куртке было написано «Перронный контроль». Без билета на платформу (обледенелые ступеньки и кучи нечистого снега) не пропускают. Какая-то бабушка умоляла пропустить ее, ведь по вагонам ходят контролеры и продают билеты, а в кассу она уже не успевает. «Не положено. Увидят — премию снимут. Раньше, бабка, надо было позаботиться».

Изучать этот тип женщин я могла бы, не выходя из дома. Моей соседке по площадке Лене уже полтинник. Она работает в регистратуре поликлиники, и власть ее огромна. Кому захочет — оставит номерок к окулисту, не понравишься ей — месяц будешь обивать пороги, а к эндокринологу не попадешь. Иногда она заходит ко мне занять муку или подсолнечное масло, и все ей у меня не нравится.

— Зачем тебе столько книг? Только пылищу разводишь, дышать нечем.

— Вот ты заграницей бываешь, а ничего путного не привозишь — бриллиантики в уши или приличный сервиз.

— Я вижу, ты французскую картошку купила. Не знаете, куда деньги девать.

Лена овдовела несколько лет назад: муж допился до белой горячки и выпал из окна. На днях встретила ее в метро и не узнала: похудела, помолодела, сделала новую прическу.

— Друга завела, на работе познакомилась. Дети — против, а я им сказала: имею право на личное счастье. Правильно я говорю?

Вчера ехала в лифте, к себе на девятый этаж, с незнакомым дядькой. Коротконогий, толстопузый, без шеи. В руках дядька держал розовую гвоздику на длинном стебле. Смотрю: звонит в квартиру Лены, и она, веселая, нарядная, впускает его к себе.

Б/у

Старики платят полную стоимость

Эдуард Дорожкин

И как это все случилось? В какие вечера? В какой момент ужалила меня мыслишка, что я уже немолод, что уже не в свои сани не садись и пора бы, вообще-то говоря, дуть с ярмарки? Стар стал. Путаюсь с датировками. Хоть сюжеты память пощадила.

На входе в какой-то западноевропейский притон, куда молодым — дорога, и где старикам — почет, привычно бросаю паспорт и треть от входной стоимости. «Э, господин, вы куда? — ресепшионисту что-то не нравится. — Вам неделю назад 25 исполнилось». Это автоматически означало, что я должен заплатить полную цену, раз. Но «два» было существенно хуже: я попал в пространство от 25 до бесконечности. То есть, и 40-летний молодящийся старикан, и 70-летняя развалина и 100-летнее уже совсем непонятно что — это все мои одноклассники, одногруппники, черт их возьми. Чтобы не потерять идентификацию, мне необходимо изучить их манеры — в основном отвратительные, вглядеться в их образ жизни, мне неинтересный, и, в конце концов, мне придется зарабатывать их деньги — что совсем уж тягостно. Притом некто Розенблит, пожилой литератор, ухаживавший за той же девушкой, с которой в юные годы был и я, утверждал — и это был аргумент как раз против меня — что «этот никогда не повзрослеет». А может и так: постареть — постарел, а повзрослеть не довелось, все времени как-то не было, все было недосуг.

Потом были скачки в Ливерпуле, господин Мартелль безбожно разливал коньяк в снаряженном на увеселения спецпоезде, было необычайно весело. Самолет (мы летели обратно через Париж) сильно задержался, рейс на Москву улетел. И мы нежданно-негаданно оказались почти на целые сутки в городе, который принято считать романтической столицей мира. И что же? Вместо того чтобы поехать «наслаждаться», как пишут в трэвел-журналах, его безграничными возможностями (которые, на самом деле, не слишком велики), я остался в отеле есть устрицы и пить белое вино с писателем Александром Кабаковым. В какой-то момент этого многочасового сидения писатель сказал: «Ну ладно я, старый человек, ты-то что здесь делаешь? Огромный город на всю ночь к твоим услугам». Мне стало неловко, я как бы засобирался и не сказал того, что мог и хотел сказать: истории про жизнь «Гудка» под устрицы и белое вино в исполнении бывалого человека мне уже тогда были ценнее любых возможностей приключенческого рода.

Еще помню Романа Виктюка в магазине «Подиум» на Тверской. Мы зашли туда с неким молодым человеком, имевшим намерение поразить меня каким-то необычайно дорогим подарком типа дизайнерских трусов, или носков, или футболки. Молодой человек был, как выяснилось позже, даже старше меня, но позиционировал себя в бесшабашном клубном жанре. А я до сих пор до чрезвычайности падок на такие вещи: мне все кажется, что там есть что-то помимо абсолютной пустоты и наркоты — загадка, что ли. И вот в самый разгар шопинга в бутик заходит режиссер Виктюк, с которым я хорошо знаком. Он оглядывает нас и мгновенно выпаливает моему намечавшемуся приятелю: «Ну тебе-то зачем эта комиссионка?» Хотя Роман Григорьевич сам напоминает адскую старушенцию в чепце и шлафроке с покушениями на пернатую моду. Я вообще заметил, что режиссеры хамоваты, — наверное, это входит в обязательный профессиональный арсенал. В «Подиуме» я понял, что старость еще и чрезвычайно завистлива, и никакие рассуждения о Душе, Любви и Боге этого чувства забить не могут.

Другой режиссер, Дмитрий Черняков, совсем не так давно, на дне рождения нашего общего приятеля, спросил довольно громко: «Отчего же вы такой старый, Эдуард?» Все-таки новое поколение театральных режиссеров выражается значительно прямолинейнее стариков. А я был ужасно старый в тот вечер, ни жив ни мертв, потому что чудовищно болела спина, и совсем не хотелось идти домой, в одиночество. Было еще одно обстоятельство: я влюбился и страдал от предположений о грядущей неразделенности чувств. Практика показала: я не ошибся. Однако, думал я, а чем уж так молод режиссер Черняков? Постановки его вполне традиционны, образ жизни — вполне буржуазен. Ничего молодого, юного, свежего в облике режиссера нет. Может быть, даже чуть-чуть похудеть не помешало бы. Но стариком кажусь я, который младше, стройнее и, наверное, даже позаводнее буду. Или мне так кажется? И все это — молодость, стройность, ненасытность — в прошлом, а в скором будущем — «Не пылит дорога. Не дрожат кусты. Подожди немного. Отдохнешь и ты». Режиссеру-то виднее.

Чтобы как-то соответствовать своему новому статусу — рано избавленного от юношеских утех молодого человека, и не унывать, несмотря на это, я даже научился шутить по поводу нового старого себя. С гламурной публицисткой Екатериной Истоминой мы плыли по фатер Райну. «Разбуди меня, как будет какая-нибудь развалина», — попросила Катя. «Одна из них находится справа от тебя», — ответил я. Шутка имела успех. А что еще остается, кроме как веселить себя и других, в столь отвратительно печальных обстоятельствах?

Не повторять же, вслед за нашими звездами и звездочками, самую отвратительную ложь про возраст: дескать, это только цифры. Цифры, конечно, что же еще. Но какие страшные подчас цифры. 35. 40. 45. Дальше пока представить себе не могу. Даже великой Алле Борисовне Пугачевой не хватило мужества встретить старость с мужеством, достойным ее таланта. Потерю голоса, вещь куда более неприятную, признала, а возраст — нет, не смогла, не получилось. «Только цифры».

Хуже всего, однако, людям, чувствующим ту же невероятную возрастную драму, но всеми доступными способами демонстрирующим, что они не чувствуют ее. Ненавидящие спорт занимаются в тренажерном зале. Любящие побыть в одиночестве до утра зависают в шумных компаниях. Непьющие — пьют. Пьющие — делают вид, что их больше не тянет к рюмке. Домоседы уезжают в длительные вояжи. Перелетные птицы оседают в Подмосковье, старательно показывая, что вьют родовое гнездо.

Я отношу это движение сопротивления к самым сильным и явным проявлениям синдрома ранней старости. Новое исследование ученых из университета штата Вирджиния показывает, что процесс старения мозга начинается гораздо раньше, чем принято думать, — в 27 лет. Для большинства людей старость характеризуется ухудшением памяти, потерей нити рассуждений, ясности мысли. И все эти страшные вещи совершенно видны в людях, всерьез считающих, что они могут себя изменить. Фитнес. Йога. Диета. Липосакция операционная. Липосакция безоперационная. Ботокс. Коррекция формы носа. Пластика морщин. «Нет» черным подглазьям. И еще тысяча мер, направленных на исправление досадных шероховатостей лица и тела. И ни одной не придумано для того, чтобы изменить то самое, что неизбежно отражается в глазах пожилого человека. Чтобы закрасить тот фермент неизбывной тоски, который помогает молодости безошибочно отличить тех, кто заплатил одну треть, от тех, кто с отвращением к себе, к этому жуткому миру, несправедливому, гадкому, но такому манящему, упорно вынимает из кармана полную стоимость за вход.

Ботинки на легкой подошве

Трактат о поцелуях

Дмитрий Воденников

<...> Свершив омовение усопшего, его затем переодевали в специальную «одежду мертвых», которая должна быть новой, не соприкасавшейся с живым телом. Шили ее без узлов, на живую нитку. При шитье иголку держали левой рукой, в направлении «от себя», то есть к покойнику. Все это подчеркивало непригодность погребальной одежды для повседневного бытия, обозначало «инакость» (зеркальность) загробного мира. По этой же причине обувь сшивали переметочным швом, проходящим по оси подошвы, поскольку для загробного мира не годился крепкий тачной шов, спрятанный в толще кожевенного листа.

(Из статьи про ритуальную обувь).

...Мальчик говорит бабушке:

— Баба Тата, ты дура.

Бабушка обижается, всерьез, на полдня — и через такую бездну солнечного весеннего времени, истомленный тем, что нельзя же так долго обижаться (ибо жизнь стопорится, черствеет, а ведь хочется легкости, счастья, чтоб без обид), но совсем без чувства вины, совершенно бессовестно мальчик подходит к бабушке и, ни разу не попросив прощения, начинает, смеясь и злясь одновременно, в какой-то веселой испуганной ярости бабушку обнимать и тормошить, а потом, взяв руками ее голову в платочке, прижимается к ней щекой — со всей возможной на данный момент — детской силой.

Затыкает старый беззубый рот своей гладкой щекой (так, чтобы было трудно дышать):

— Ну поцелуй меня, бабушка, поцелуй.

Бабке трудно дышать, и хотя вся эта история ее раздражает (она же не собака), через какое-то время она целует гладкую щеку.

Бабушка давно умерла, поцелуи высохли через секунду, а метод остался.

Надежда Мандельштам в своей «Второй книге», как всегда мимоходом, рассказывала о женщине, которая не захотела доносить на невинных людей, даже тогда, когда ей сообщили (с предельной палаческой честностью), что в случае отказа от сотрудничества ее отправят в Лефортово («здесь, на Лубянке, она вольна назвать кого угодно по своему выбору, а в Лефортово она будет рада назвать родного отца, чтобы получить минуту передышки»). Она оговаривать ни в чем не повинных, поруганных еще на свободе людей (любых: нужно было всего пять знакомых имен, первых, что ей придут в голову) отказалась.

«Я спрашивала ее: „Почему же вы поступаете хорошо, а не плохо?“ Она не задумываясь ответила: „Потому что мне так хочется...“ <...> Она молчала, а следователь выжидал. Наконец он спросил, что она надумала. Она ответила: отсылайте в Лефортово... „Пусть в Лефортово я назову собственного отца — это вы вынудите меня. А здесь, добровольно, я никого назвать не могу...“ („Я не сказала ,не хочу‘, я сказала ,не могу‘“ — недавно повторила Н. Н. „Не могу“ кажется ей не столь высоким актом, как „не хочу“)».

Мне эта история всегда нравилась (если это слово сюда вообще подходит: как может нравиться эпизод из жизни реальных жертв и палачей? это же не музейная акварель, не учебный мультфильм), при всем том, что в мелкой жизни стратегия «мне так хочется» всегда казалась и кажется жалкой и обтерханной. Видимо, эта стратегия только для моментов испытания. И все же...

Я отлично все понимаю: что своеволие — это тупик, что своеволие — это не свобода... Но так уж сложилась сегодняшняя жизнь (а может, она вообще так сложена? как паршивая поленница?), что ни с одним человеком не хочется солидаризироваться.

Ни с К. М., ни с N. N., ни с М. А.

Ни с собой тем более.

Немного, впрочем, я о реальной жизни и знаю (просто не прислушиваюсь), но куда ни тыркнешься — нет ни одной социальной, политической, геополитической группы, ни одного жизненного метода, который хотелось бы уважать. Ни одного человека.

А вот любить — хотелось.

И хочется...

И вот тут-то и является тебе в помощь твое детское, шестилетнее, затыкающее всем рот, своеволие.

Своеволие любви: «Я люблю тебя, потому что не могу не любить».

Уважать не надо, боготворить не требуется, достаточно — просто любить.

Вот лично мне — достаточно.

Прихрамывающий — потому что глупо ходить в просроченных бумажных ботинках по острой земле — эпизод: сто лет назад один умный и прекрасный человек, который, впрочем, тоже не вызывал у меня уважения, но с которым мы дружили, критик, знаток, серьезный читатель, написал про меня плохо. Очень плохо. По крайней мере так говорят, что плохо. Потому что я до сих пор эту статью не прочитал.

Статья уже прокисла, мира того уже нет, меня того тоже нет (умер я, лежу в земле и разлагаюсь, из пупка — одуванчик), а прочесть все равно не могу. Какой-то абсолютный ступор, не могу читать и все, даже не пробовал. И только недавно понял: не оттого, что он, возможно, вывел меня на чистую воду (хотя чего там выводить — и так все прозрачно), и не потому что я не переношу критики (конечно, не переношу, более того, я просто ее, как уже сказал, не читаю, но все же критики было много, а вот статья мучает только одна) — а все дело в том, что я вдруг вчера вспомнил о нем и понял: вот он любил меня, а потом разлюбил. И этого мне тоже вполне достаточно. Это и мучило, от этого — и не читал, от этого и обида (хотя обида — плохое слово, не люблю его, но куда уж денешься: именно обида). Другие никогда и не любили — поэтому и по барабану: счет другой. А тут... Любили-любили — разлюбили и забыли. Разлюли малина, кляклый сапожок.

Лежишь в земле, преешь (и никаких прочных швов).

...Вот если он меня полюбит заново (правда, я этого тоже уже не узнаю), скрепит меня ниткой своей любви (все швы, все суставы, все жилы, запустит опять кровоток), вот тогда я с ним, может, и поговорю (а читать — это и есть разговаривать, и целовать — это тоже сильно и медленно разговаривать): через время, через одежду и доски, заживо схороненный вампир в ботинках на легкой подошве — все станет на свои места.

А пока...

Правда, очень уязвимая позиция?

Правда.

Но, к сожалению, меня устраивает только она.

Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов,

Звонким голосом

И совсем неуважительной к занятиям

Болтовней.

Она немедленно уронила на пол

Толстый том художественного журнала,

И сейчас же стало казаться,

Что в моей большой комнате

Очень мало места.

Все это было немножко досадно

И довольно нелепо.

Впрочем, она захотела,

Чтобы я читал ей вслух «Макбета».

Едва дойдя до пузырей земли,

О которых я не могу говорить без волнения,

Я заметил, что она тоже волнуется

И внимательно смотрит в окно.

Оказалось, что большой пестрый кот

С трудом лепится по краю крыши,

Подстерегая целующихся голубей.

Я рассердился больше всего на то,

Что целовались не мы, а голуби,

И что прошли времена Паоло и Франчески.

...Смешно и немного стыдно, конечно, любить это стихотворение (с таким самозабвенным мужским литературным токованием посередке, особенно, когда уже знаешь историю адресата, девочки, вытянувшей такую судьбу, которая и не снилась никакому Блоку, — и эсерство, и комиссарство, и террористическая деятельность, и приговор к расстрелу, и эмиграция, и монашество, и имя матери Марии, и гибель в концентрационном лагере Равенсбрюк за два месяца до освобождения, а тут — кабинет, многоуважаемый письменный стол, «пришла с мороза», пузыри земли, какие-то Паоло и Франческа), но я люблю его и, когда читаю, думаю: насколько же первый поцелуй — все-таки всего сильнее в любви.

Именно поцелуй. И именно первый.

Ни секс, ни объятия, ни трение сухими телами, ни пот и дрожь первого сцепления, ни жар, ни жир волос, ни первая ночь, ни последняя.

А вот этот момент: человек подходит к тебе, и ты открываешься.

Ты подходишь к человеку, и человек открывается тоже.

Всегда в одежде.

Почти всегда осторожный.

Мир сжимается до рта, воротника, твоей руки на чужом затылке и незнакомого подбородка (или циклопический глаз: когда смотришь так близко — два глаза сливаются в один: мохнатый и жуткий). За окном подчирикивают преувеличенные птицы: цвирк, цвирк, машины проезжают прямо у тебя в голове — и этот звук становится металлическим: шум в ушах. Кровоток пошел. Заново. Кто-то запускает его в тебе, и ты запускаешь. И вы уже под водой.

Первый (не тот бабушкин, сухой, по детсадовской коже, а первый, настоящий, рот в рот) поцелуй не похож на ощупывание. Любовь не признает прав человека: кто-то ощупывает, кто-то дает гладить. А первый поцелуй лишен обладанья. А стало быть своеволья. Ведь при насилии нет поцелуев. Первого поцелуя насильного не бывает.

При нем все равны.

Даже разлука.

(Целующиеся стоят в легких тапках на непрочной подошве, в которых и по земле-то не ходят. И пока они стоят, они знают, что бессмертны, но умерли. Даже если потом отстранятся друг от друга и пойдут дальше. В земных башмаках, на проклеенном каучуке.)

Второй поцелуй такого ощущения уже не дает. Начинается жизнь, война, большая жратва вожделенья, хлебные крошки любви и никакая уже не свобода.

...Как сказал один взрослый мальчик (вообще-то он — парень, но мне все парни — мальчики): «...Нам было 18. Родители уехали из дома, и я пригласил Катю к себе на ночь. До этого мы ни разу не целовались, поэтому сразу возник как бы какой-то радостный заговор. <...> Чтобы преодолеть стыд, перенаправить его в какое-то удобное русло, мы решили разрисовать друг другу лица акварельными красками <...> Однако когда краски были смыты, и мы начали целоваться, Катя неожиданно заплакала. <...> И <...> я обнаружил, что во время секса неприятно смотреть друг другу в глаза. Словно у каждого был какой-то тайный грешок на душе, который хотелось скрыть».

Все честно.

Сексуальный контакт (настоящий) всегда немного отстранение («а кажется нельзя теснее слиться»: ну, конечно, размечтались), если вообще не использование, когда другой человек это функция, а тело как способ (и того хлеще: подмена).

Поцелуй же (в белых тапках, в ожиданье весны) — вообще не знает подмен.

Слишком яркое осязанье.

Слишком короткая (отсутствующая) дистанция. Слишком короткая память.

Слишком (почти до мути) чужой привкус и вкус (так ты куришь? Или пил растворимый кофе?)

«Мой первый мальчик пах супом. Было очень смешно», — говорит С. Ш.

Вот-вот.

Слишком слиянье.

Потому что закрывай глаза не закрывай (чтоб не видеть циклопический мохнатый страшный внимательный чужой глаз), представляй другого человека не представляй — целуешься всегда с тем, с кем целуешься.

Потому что мы уже умерли. Для всех. Бывших и будущих.

И даже для глядящего со стороны раздраженного мира (поэтому, наверно, так ненавистны целующиеся на эскалаторе).

...Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,

Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,

Трогательно выгнутые, как твои веки.

И я их нечаянно назвала твоим именем.

<...>

...Я могла бы пройти босиком до Белграда,

И снег бы дымился под моими подошвами,

И мне навстречу летели бы ласточки,

Но граница закрыта, как твое сердце,

Как твоя шинель, застегнутая на все пуговицы.

И меня не пропустят. Спокойно и вежливо

Меня попросят вернуться обратно.

А если буду, как прежде, идти напролом,

Белоголовый часовой поднимет винтовку,

И я не услышу выстрела —

Меня кто-то как бы негромко окликнет,

И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,

И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.

Но конца поцелуя я уже не почувствую.

Елена Ширман. «Последние стихи».

А я вот почувствовал.

...Купил недавно новую турку (точно такую же, как прежнюю, но яркую, блестящую, серебряную, из нержавейки), принес домой, поставил на газ. Ту, старую, почерневшую боками, закопченную золотистую инвалидку, спаленную мною за два дня до этого, взял за когда-то веселую ручку — сунул в мусорное ведро. Но перед тем как сунуть, вдруг пожалев (ведь вот была, жила, стояла на плите, и все — закончилась жизнь, еще полдня и ведро вынесут, полетит в мусоропровод, звякнув глухо о грязные стенки, и больше никогда меня не увидит, а ведь служила, как могла, верой и правдой, надорвалась, по моей же вине, стала прыгать на огне, греметь), поднес быстро к губам и поцеловал. Сухо. На прощанье.

Уже сорок лет налицо, а туда же: все думаю, что мой прощальный поцелуй может хоть что-то оправдать. Что это — утешение.

...За окном зимнее солнце, высокая синева небес (как в апреле) — а она лежит, тускло поблескивая, смотрит на меня из помойки (еще полдня осталось, еще два часа, 10 минут, все: вынесли), а на ее темно-золотом прокопченном боку горят мои равнодушные губы. Из жалости и благодарности. Горят, как иудин подарок.

Вот так и тебя поцелуют — перед тем как отправить в мусорку, в жирный мусоросборник, в вонь, в забвенье, в тесную духоту и темноту. К бабушке и праотцам. Когда будешь лежать — сам на себя не похожий. В прошитых переметочным швом тапках.

Над тобой — мерзлая Россия, по левую руку — просроченная Америка, по правую — тухлый Китай. И везде — война, война.

Да идите вы на хер.

Скоро весна.

8

В защиту Международного женского дня

Аркадий Ипполитов

Одно из немногих произведений европейского искусства, рисующих безмятежное единство отца и сына, фильм Питера Гринуэя, называется «8 1/2 женщин». Гринуэевская белиберда, как всегда изощренная и художественная, повествует о том, как папа с сыном, живущие в нежном согласии, прямо как в «Отце и сыне» Сокурова, после смерти горячо любимой матери решают заняться коллекционированием женщин. Со всего мира собирают восемь самых лучших, и кого там только нет: блудливая японка, шикарная мамаша для суррогатного материнства, лихая амазонка с внешностью Бабы Яги, соблазнительная авантюристка, преданная служанка. Все разные, все привлекательные, всего — восемь. Половина же, кажется, сам Гринуэй. Папа с сыном с женским миром справиться не смогли, женщины разбежались в разные стороны, кто в тюрьму, кто на тот свет, папа умирает, а сын остается в одиночестве.

Фильм Гринуэя — большая ссылка на фильм Федерико Феллини, который тоже о женщинах, хотя и не только о них. Фильм Феллини называется «8 1/2», и там есть сцена, которую Гринуэй постоянно цитирует. Это грезы главного героя об идеальном существовании, типично мачистская мечта об обладании вечной женственностью, представленной в единстве разнообразия женского мира, подчиненного мужским желаниям. Феллини по отношению к этим мужским желаниям издевательски ироничен, но правдив. Так вот, женщин в этой сцене тоже восемь. На самом-то деле, конечно, не восемь, и мы знаем, что у Феллини восемь фильмов, а не женщин, но хотелось бы, чтобы женщин тоже было восемь. Половина же — сам Феллини.

Фильм Франсуа Озона также называется «Восемь женщин». Озон собрал восемь звезд и на сюжет весьма рутинной детективной пьесы Робера Тома поставил остроумный фильм о восстании женского начала против мужской гегемонии. Похоже опять-таки на сцену из «8 1/2», столь увлекшую Гринуэя, только у Озона бунт женщин заканчивается победой: отца, хозяина и мужа, присутствующего у Озона в качестве отсутствующего, женщины допекли и со света сжили. В титрах, перед именами Катрин Денев, Фанни Ардан, Изабель Юппер, Эммануэль Беар, Даниель Дарье, Виржинии Ледуайен, Людивин Санье и Фирман Ришар расцветают цветы, то роза, то орхидея, то подсолнух, прямо как на отечественных поздравлениях с международным женским днем. Также красиво и аляповато, с той же бездной выразительности, что свойственна любому кичу. Опять восемь, плюс половина — сам Озон.

Вроде бы Клара Цеткин не видела ни Феллини, ни Гринуэя, ни Озона, и даже пьесу Тома не читала. Так почему же она выбрала восьмое марта? Да и выбрала ли? Праздник, как и все официальные праздники, вроде бы дурацкий, а все ж воображение тревожит. Мистика чисел притягательна, ибо число — образ мира и одно из средств восстановления порядка во вселенной. Возможность возвратить ей космическую стройность, наладить утраченную связь с сакральным. Ну почему, почему — восьмое марта?

Это число тревожит воображение и православных, и атеистов. Пытаясь найти перевод расиновской «Есфири», довольно-таки редкий, вместо Расина я наткнулся на горячую дискуссию «Есфирь или Клара Цеткин?». Диакон Кураев в своей книге «Как делают антисемитом» восьмому марта посвятил целую главу. В ней он доказывает, что еврейка Клара Цеткин, задумав женский праздник, вспомнила о Есфири, подвигу которой посвящен самый веселый ежегодний праздник еврейского народа — Пурим. Диакон утверждает следующее: так как память о Пуриме с детства входит в сознание иудея, то вполне естественно, что в сознании еврейских лидеров Интернационала революционное женское движение стало ассоциироваться именно с именем Есфири, и 8 марта было избрано ими в силу привычки праздновать Пурим в эти дни. Ведь Пурим празднуется как раз на переломе от зимы к весне 13 числа месяца адара, в еврейском календаре приходящемся на конец февраля — начало марта. Из-за лунного календаря, сохраняемого иудаизмом, дата празднования Пурима по отношению к солнечному календарю скользит из года в год, и, возможно, в тот год, когда было принято решение начать праздновать Международный женский день, он пришелся именно на восьмое марта. Откровенно менять дату праздника каждый год еврейским лидерам Интернационала было неудобно, и потому празднование было решено зафиксировать восьмого марта, независимо от лунных циклов, так что теперь все народы земли ежегодно должны прославлять Есфирь, спасительницу еврейского народа, обрекшую на смерть тысячи антисемитов Персидского царства, чья кровь обагряет ее руки и руки ее дяди Мардохея.

Диакону Кураеву яростно возражают многочисленные оппоненты. Во-первых, Клара Цеткин не была еврейкой, а была урожденной Кларой Эйснер, и отец ее, Готфрид, был преподавателем в приходской средней школе, где учил Закону Божьему, чтению, письму и счету. Во-вторых, решение праздновать Международный женский день было принято в 1910 году по предложению члена ЦК социал-демократической партии Германии Елены Грюнберг, чистокровной немки, и дата была — 19 марта. Назначена же была она не в честь Пурима, а в память о победе берлинских рабочих в революционных боях на баррикадах в 1848 году.

В-третьих, именно 8 марта 1857 года текстильщицы Нью-Йорка вышли на улицы, чтобы заявить о своих правах, и о восьмом напомнили социал-демократические организации того же Нью-Йорка. Именно в Америке в 1908 году в этот день политики организовали митинг женщин, выступающих за равные права с мужчинами, а спустя год этот день по решению Социалистической партии США получил официальный праздничный статус. Первоначально же национальный женский день отмечался в феврале, в последнее воскресенье, а то и вообще не отмечался, и Клара Цеткин предложила проводить женский день каждый год только после II Международной конференции женщин, поддерживающих социализм, проходившей в Копенгагене. Дату при этом не назвала. Кто явился истинным идейным инициатором женского дня, неизвестно. ООН признало 8 марта Международным женским днем только в 1975 году. Какой уж тут Пурим, и где Есфирь, а где — Клара, и не обагряет красную восьмерку календаря кровь тысяч антисемитов Персидского царства.

В-четвертых, как утверждают некоторые, Есфирь никакого особого героизма и не проявила. Так, простая наложница из гарема, наделенная традиционной еврейской хитростью, настучавшая по наущению своего дяди Мардохея царю Артаксерксу на его врага Амана так удачно, что Аман был казнен. Не могла Есфирь прийти на ум Кларе Цеткин, даже если б она захотела зашифровать в международном женском празднике победу сионизма, так как второстепенный женский персонаж второстепенного еврейского праздника ничем привлечь ее не мог. Ведь все еврейские ультра знают, что женский подвиг приходится не на Пурим, а на Хануку, когда Юдифь проникла в стан ассирийцев, осаждавших Ветилую, и отрубила голову полководцу их Олоферну. Ханука же приходится на конец ноября — начало декабря и к восьмому марта не имеет никакого отношения.

Все так интересно. Все очень хороши в своей аргументации. Не очень понятно, почему для того, чтобы вспомнить о Есфири, надо быть обязательно сионистом. Вообще-то эта женщина достаточно хорошо известна благодаря Священному Писанию, и известна она христианам не в меньшей степени, чем иудеям. Вместе с Евой, Саррой, Рахилью, Вирсавией, Руфью, Иаилью и Юдифью Есфирь составляет восьмерку библейских героинь, равно почитаемых всеми тремя великими монотеистическими религиями: иудаизмом, христианством и даже мусульманством. На витражах готических соборов, на миниатюрах, украшающих страницы средневековых рукописей, Есфирь, величественная, торжественная и смиренная, гордо шествует среди своих ветхозаветных товарок. Есфирь, заступница униженных и обреченных перед лицом беспощадной высшей власти, воспринималась как прообраз самой Богоматери, молящей Всевышнего о снисхождении ко всему человечеству.

Для того чтобы вспомнить о Есфири не надо быть ни иудеем, ни эллином, надо быть просто образованным человеком. Поэтому утверждение, что госпожа Цеткин не могла иметь в виду Есфирь из-за того, что была немкой и дочерью преподавателя Закона Божия, выдвигаемое как контраргумент диакону Кураеву и его единомышленникам, столь же несостоятельно, как и обвинения ее в сионизме. Кому как не преподавателю Закона Божия знать библейских героинь, тем более что Есфирь — один из любимейших персонажей стихотворных мистерий и сам Ганс Сакс, великий немецкий мейстерзингер, написал в 1530 г. огромную поэму «Есфирь» на чистейшем немецком языке.

Впрочем, поэмы о царице есть на всех европейских языках, причем особой популярностью она пользовалась у протестантов, у французских гугенотов и англичан, причем протестанты, особенно французские, любили подчеркнуть совпадение своей судьбы меньшинства, преследуемого за истинную веру, с положением избранного народа в Персидском царстве. Франц Грильпарцер и Макс Брод, очень немецкие авторы, также посвятили свои произведения истории Есфири. В них, правда, можно найти следы еврейской крови, что во времена Третьего Рейха и сделали, и книги обоих были осуждены на сожжение.

Музыкальных интерпретаций подвига Есфири со времен Средневековья и мотета для пяти голосов Палестрины насчитываются десятки, если не сотни. Тут и оратории, и оперы, и органные сочинения, причем немцев — в первую очередь, Генделя, например. Генделя даже Третий Рейх в еврейском происхождении не уличал. Клара Цеткин, урожденная Эйснер, будучи девушкой интеллигентной, умевшей даже на органе играть, про Есфирь Генделя уж точно знала. Художников же, писавших Есфирь, прямо пруд пруди. Она и на стенах Шартрского собора, и на потолке Сикстинской капеллы, причем и то, и другое место центром сионизма назвать довольно трудно. Она на картинах Боттичелли, Рубенса, Рембрандта, Пуссена, на старых гобеленах и на старинном фарфоре, даже — в православной иконописи. Есфирь везде, со всех сторон.

При такой широкой славе отказывать Есфири в звании героини было бы просто нечестно. Она никому голову, как Юдифь, не отрезала, гвоздь в глаз, как Иаиль, не вбивала, лишь использовала дипломатическую интригу для того, чтобы устроить совместный ужин царя, себя и своего противника Амана, на котором и раскрыла свои карты, выиграв. Рембрандт на эту тему создал великолепную психологическую драму «Есфирь, Аман и Артаксеркс», лучшую картину Пушкинского музея. Три персонажа в фантастическом сиянии парчи и драгоценностей склонили головы над общим столом. Похоже, что они разыгрывают какую-то сложнейшую карточную игру, и рембрандтовская вечеря вызывает в памяти другой вечер, ужин в «Поваре, воре, его жене и ее любовнике» Питера Гринуэя, когда Хелен Миррен, мстя за всех женщин сразу, кормит мужа хорошо приготовленным трупом своего любовника.

При устройстве ужина Есфирь сильно рисковала, но твердо решила, что «...и если погибнуть — погибну» (Есф. 4, 16). Эти торжественные слова вдохновляли многих приличных людей; наиболее точно описан смысл ее поступка у Расина, самого гениального апологета ее подвига: «Увы, законов тьма придумана не зря, -/ Но чтоб от смертных толп отгородить царя./ Укрылся деспот наш в далекий свой чертог,/ Чтоб во дворце никто узреть его не смог./ Безжалостная смерть — таков ответ тому,/ Кто подойти дерзнет непрошенно к нему./ Но коль захочет царь полегче наказать,/ Он грозный скипетр свой заставит лобызать./ От страшной кары той ничто не защитит -/ Ни чин, ни пол — тверды законы, как гранит./ Я и сама, хотя делю с владыкой трон,/ Безропотно блюду суровый сей закон:/ Чтоб слово с ним сказать, дни — ночи напролет/ Я ждать должна, пока меня он позовет».

Да, Есфирь — героиня гарема, и есть в ее образе некий восточный налет, роднящий ее с другой гаремной героиней, Шахрезадой. Как Есфирь благодаря политике умной женственности избавила от гибели свой народ, так и Шахрезада предотвратила смерть многих тысяч своих соотечественниц. Ну и что, что же плохого в том, что Есфирь осеняла своей женственностью тот единственный праздник советского календаря, когда мужья не сразу напивались и начинали лупцевать своих жен, а сначала шли, раздобывали ощипанный букетик желтеньких мимозок, вручали своим избранницам, и только потом напивались и принимались их дубасить. Какая никакая, хоть и маленькая, а все же победа над импотентской фаллоцентричностью советского алкоголизма, спасибо Есфири, спасибо Шахрезаде. Кстати, не восьмого ли марта состоялась первая ночь Шахрезады и царя Шахрияра?

От арабов к нам пришли и цифры, у каждой из десяти арабских цифр свое лицо и свое значение. Но цифра 8 среди них имеет особую стать. Округлая и замкнутая, она отличается от всех тощих двоек, семерок и единиц, она полна, как ноль, и в тоже время лишена его пустотелости. Цифра 8 — идеальная цифра, законченная шестерка и девятка, тройка, лишенная половинчатости. Цифра означает число, а каждое число обладает магией символики. Восьмерка — символ равновесия космоса, единства основного и промежуточного; это число Розы Ветров и лучей буддистского Колеса Законов. Восемь — количество лепестков Божественного Лотоса и путей Жизни, восемь ангелов поддерживают трон Бога Отца, восьмиугольно зеркало богини Аматэрасу-о-миками, богини солнца, прародительницы японских императоров и главы синтоистского пантеона. Число восемь — медиация между квадратом и кругом, между земным и небесным, между живым и мертвым. Положенная на бок цифра 8 — знак бесконечности, лента Мебиуса. Восьмерка означает полноту мира, исполнение желаний, достижение полного покоя. Восьмерка — знак совершенства, женственности и плодовитости. Восьмерка похожа на матрешку и на женщину в кринолине. На картине Пуссена из Эрмитажа «Есфирь перед Артаксерксом», очень потемневшей, но столь же величавой, как стихи трагедии Расина, фигура Есфири, упавшей без чувств на руки своих прислужниц, очертаниями повторяет цифру 8.

Кроме того, что Есфирь попала в число главных восьми героинь Библии, в европейской иконографии она также включалась в число восьми персонажей, олицетворявших «Силу женщин». Этими первыми феминистками были Елена, Фрина, Лаиса, Вирсавия, Далила, Юдифь, Иаиль и Есфирь. Иногда среди них появлялась Семирамида или амазонка Ипполита, но Есфирь никогда не уступала своего места, и число сильных женщин почти всегда оставалось неизменным. Восьмерку выбрали интеллектуалы Интернационала знаком международного дня, и именно восьмерка манит своей женственностью, так что и Феллини, и Гринуэй, и даже Озон, говоря о женщинах, вслед за Кларой Цеткин, выбирают цифру 8; и восьмерка, вместе с Есфирью, восемью великими героинями древности и восемью французскими звездами, как букетик желтеньких мимоз, придает этому дню особый аромат.

Абалкин-блюз

В гостях у Гонтмахера восьмидесятых

Олег Кашин

I.

С годами он стал чем-то похож внешне на Олега Ефремова, точнее — на Олега Ефремова в роли какого-то академика. Интерьер кабинета тоже больше похож на декорацию старого фильма или спектакля, чем на реальный кабинет, да он, в общем, и есть декорация — телефон-вертушка с гербом СССР на диске не работает с тех пор, как директором института стал Руслан Гринберг и правительственную связь перевели в его кабинет; портрет Ленина над столом — это тоже не столько портрет Ленина, сколько память о предшествовавшем Абалкину директоре института Евгении Капустине, которому этого Ленина подарили китайские экономисты. О наступившем капитализме напоминает, пожалуй, только вид из окна — часть своих помещений Институт экономики РАН, как и полагается бедствующему академическому институту, сдает в аренду продавцам автомобилей; в первых этажах институтской высотки — автосалоны Chevrolet и SsangYong. Академик Леонид Абалкин теперь — научный руководитель института. Сейчас академику 78 лет, скоро будет 79. А еще скоро будет двадцать лет с того дня, как 59-летний ученый принял предложение советского премьера Николая Рыжкова и стал заместителем председателя Совета министров СССР и одновременно председателем Государственной комиссии по экономической реформе при советском правительстве.

Экономисты тогда, в восемьдесят девятом, были практически поп-фигурами, и, по большому счету, ничего удивительного не было в том, что, может быть, самого на тот момент статусного советского экономиста позвали на ключевую позицию в правительстве с явным прицелом на то, чтобы двадцать лет спустя мы вспоминали об «абалкинских реформах».

Хотя, наверное, их и не могло быть — именно «абалкинских» реформ. Академик говорит, что программа его реформаторской комиссии предусматривала переход Советского Союза к полноценной рыночной экономике за пятнадцать лет.

— Но люди не хотели ждать 15 лет, настроение было — «Давай сейчас!», — говорит Абалкин. — Ситуация оказалась крайне осложнена тем, что люди устали ждать. Им обещали в свое время за двадцать лет коммунизм построить, обещали каждому квартиру к 2000 году отдельную дать. И они устали от ожиданий. И психологически в обществе произошел такой надлом, когда были нужны не ожидания, а быстрые результаты. Поэтому на волну вышли те люди, которые предлагали решить все даже не за 500 дней, а моментально.

Насчет «моментально» — это уже о Егоре Гайдаре, но летом 1989 года еще, конечно, никто не думал, что главным реформатором станет тридцатипятилетний журналист из газеты «Правда», хотя с Гайдаром Абалкин тесно общался уже тогда — и с тех же пор называет его «очень сложным человеком». В 1988 году почему-то именно Гайдар возглавлял комиссию ЦК КПСС, инспектировавшую Институт экономики. Комиссию прислали после спора между Абалкиным и Михаилом Горбачевым, который случился на XIX всесоюзной партконференции — о чем спорили, Абалкин не помнит, но после этой конференции Горбачев Абалкина «перестал воспринимать», и именно поэтому решение о приглашении академика в правительство единолично принимал премьер Рыжков.

— Рыжков пригласил меня в Кремль и предложил должность зампреда правительства, руководителя Государственной комиссии. Я спросил: «Сколько времени на размышление?» Рыжков говорит: «Сутки. Завтра ты должен мне ответить». Я говорю: «Вы понимаете, что мое назначение на эту должность вызовет крайне негативную реакцию среди ученых?» Он удивился, сказал, что не ждал такого поворота, спросил: «Почему?» Я объяснил: и потому, что вот, пошел на службу к власти, и в целом к таким назначениям отрицательное отношение. Ревность, обида, зависть — все в комплексе. И я сказал, что должен принять решение дома, посоветоваться с женой, хотя уже понимал, что соглашусь, — воспитание у меня все-таки советское. Но, с другой стороны, я видел отношение к людям, которые работают на власть, понимал, что вот такая зависть плюс эти настроения и ожидание быстрых перемен были распространены даже в среде ученых. Все хотели быстрых перемен. Я это понимал, но согласился.

II.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о назначении Абалкина был подписан 1 июля 1989 года — при переходе в правительство академику пришлось отказаться от мандата народного депутата СССР — в составе первого настоящего советского парламента депутат от КПСС Абалкин пробыл всего месяц и одну неделю, так ни разу и не побывав на съездовской трибуне, хотя неоднократно просил и Горбачева, и его заместителя Анатолия Лукьянова предоставить ему слово — вероятно, еще в силе была годичной давности обида генерального секретаря из-за спора на партконференции. С Горбачевым Абалкин помирился уже через несколько месяцев после назначения в правительство, когда во время какой-то встречи генсека с интеллигенцией Горбачев подошел к нему, пожал руку и сказал: «Слышал, вы теперь сотрудничаете с товарищем Рыжковым? Это хорошо, это правильно».

В правительство Абалкин пришел 1 июля, а к 1 сентября его комиссия, членами которой среди прочих были и известные ныне Евгений Ясин и Григорий Явлинский, должна была подготовить пакет экономических законопроектов для Верховного Совета СССР и плановые задания тринадцатой, так толком и не начавшейся, пятилетки. Это был первый в истории СССР пятилетний план, который правительство вынесло на рассмотрение Верховного Совета без предварительного обсуждения на заседании Политбюро ЦК КПСС.

III.

Карьера ученого экономиста в Советском Союзе — что может быть скучнее? Накануне перестройки Леонид Абалкин возглавил кафедру политической экономии в Академии общественных наук при ЦК КПСС, а до того всю сознательную жизнь провел в Плехановском институте — студент, аспирант, преподаватель, старший преподаватель, доцент, завкафедрой. Но первый его роман с правительством случился почти за двадцать лет до приглашения в заместители к Рыжкову — осенью 1972 года профессору Абалкину впервые позвонили из Кремля. Звонил помощник премьера Алексея Косыгина — Анатолий Георгиевич (рассказывая мне об этом, Абалкин смешно оговорился — назвал его Анатолием Евгеньевичем, как шахматиста) Карпов. Сказал, что хочет встретиться.

— Говорит: «Берите паспорт, подходите к Спасской башне, там вас пропустят». Я пришел. Захожу к Карпову. Два человека сидят — он и другой помощник Косыгина, из Политбюро. Познакомились, поговорили, Карпов показывает мне какуюто бумагу — вот, мол, есть такой текст, мы просим вас с ним ознакомиться и высказать свое мнение. Отвели мне комнатку, в которой курить можно, я там сел, один раз прочитал, второй раз прочитал, и мне очень не понравился материал. Через какое-то время выхожу к помощникам Косыгина — а они как сидели вдвоем, так и сидят. Говорю: «Я, простите, не знаю, кто автор этого текста, вы или кто-то еще, но мне текст не понравился, вот у меня к нему такие замечания». Они: «Что вы предлагаете?» Я: «Если есть время, то мне нужно примерно неделю с ним поработать, и я подготовлю свой вариант». Они так переглянулись — хорошо, мол.

Уже потом Абалкин узнает, почему переглянулись помощники премьера — дело в том, что он был не первым экономистом, который читал этот загадочный текст. Вначале звонили профессору Бирману, заведовавшему в том же Плехановском институте кафедрой финансов. Бирману текст тоже не понравился, и он попросил чиновников привести к нему стенографистку и за два часа надиктовал ей новый текст. Он, может быть, и получился хороший, но Бирман в глазах правительственных аппаратчиков зарекомендовал себя легкомысленным человеком, и к его услугам правительство больше не обращалось. А Абалкин, который за две недели действительно написал новый текст, — потом оказалось, что он переделал статью Косыгина, посвященную 50-летию образования СССР, и 30 декабря «Правда» опубликует абалкинский текст за подписью премьера, — с тех пор стал постоянным спичрайтером главы советского правительства. «Но работал на общественных началах, никаких денег за это не получал».

— Писал ему доклады для съездов партии, когда он говорил о директивах на очередную пятилетку. Мы с его референтами садились где-нибудь в Горках, писали эти доклады, а потом собиралась наша группа, назначалась встреча у Косыгина. Кто-то из нас читал вслух, проходило две минуты, три, пять, потом Косыгин врезался в разговор, говорил что-то другое, тут же и стенографистка работала, потом мы брали ее записи и уезжали дорабатывать — он внимательно следил за текстом. Мы регулярно встречались, а потом, когда проходил съезд, члены нашей группы получали приглашения туда в качестве гостей — садились где-то наверху, сидели и слушали, что у нас получалось.

IV.

Косыгин в начале семидесятых — это уже бывший реформатор, смирившийся с тем, что его реформа (точнее, обе его реформы: реформа промышленности и реформа сельского хозяйства, одобренные соответственно мартовским и сентябрьским пленумами ЦК КПСС в 1965 году) захлебнулась. Абалкин считает, что Косыгин смог бы перестроить советскую экономику («И мы бы давно уже жили при рынке») только в том случае, если бы он сумел сам занять место Леонида Брежнева во главе партии. Но, по мнению Абалкина, Косыгин в принципе не мог бороться за власть, потому что до конца жизни остался психологически травмирован «ленинградским делом». Он так и не понял, почему его не расстреляли вместе с Вознесенским и Кузнецовым, и с тех пор панически сторонился любой политической борьбы, а без нее хозяйственные реформы были обречены.

— Аппарат воспринимал предложения Косыгина как угрозы своему благополучию и поэтому ждал любой возможности продемонстрировать Брежневу, что реформы опасны для страны. Такая возможность представилась в августе 1968 года, когда в Прагу вошли войска Варшавского договора — это была критическая точка. Вся эта история больнее всего ударила по экономическим реформам — любой намек на либерализацию воспринимался как повторение чехословацкого опыта со всеми соответствующими выводами. А ведь мы должны были осуществить то, что произошло во всем мире — компьютерную революцию, зеленую революцию. А мы просто их проспали. Люди, возглавлявшие страну, жили предыдущей эпохой индустриального типа. Сталин в 1946 году говорил — мол, нам надо производить столько-то угля, столько-то стали, и мы решим все проблемы. Вот это было мышление индустриальной эпохи. Оно у нас тогда достаточно прочно сидело в мозгах, а мир к концу шестидесятых уже вступал в новую технологическую ситуацию, требовались принципиально новые подходы, и общественное сознание не было готово к этому, оно законсервировалось.

Я спрашиваю Абалкина, зачем же тогда существовали все эти академические институты, если они не сумели доказать властям необходимость перевода экономики в постиндустриальную стадию. Академик разводит руками:

— Могла ли как-то в этом помочь наука — большой вопрос. Наверное, могла бы, если бы более решительно ставила вопросы. Но ведь на нас все идеологические штампы висели.

О благоприятной для Советского Союза конъюнктуре на нефтяном рынке, сложившейся ближе к концу косыгинского премьерства, Абалкин отзывается в менее драматических тонах:

— Фактор цен на нефть никогда не был таким критическим, как сегодня. Цены на нефть не обеспечивали, как сейчас, двух третей бюджета.

V.

Конечно, как и всякий советский романтик, Абалкин уверен, что тот экономический успех, который в последние десятилетия переживает социалистический Китай, мог бы случиться и в Советском Союзе — если бы не локальные ошибки:

— Союз мог бы пойти по китайскому варианту. Я говорил об этом много, и с Горбачевым уже в нынешние времена разговаривал о том, что одной из наших ошибок было то, что мы не начали насыщение потребительского рынка товарами. Потому что, если вы насыщаете рынок достаточным количеством продовольственных товаров и продукцией сельского хозяйства, то вы получаете базу, на которой можно проводить любые реформы. И он согласился со мной. Но Горбачев очень увлекающийся человек, он постоянно менял свои позиции, ему тоже не хватало стратегического мышления. У Брежнева — у него мышление было стратегическое, но индустриальной эпохи, ориентация на чистый количественный рост сидела в крови. Мы этим гордились, мы показывали наши преимущества, у нас был ряд прорывных областей от ядерной бомбы до Гагарина, и это тоже, конечно, надо в зачет Советскому Союзу поставить. Но это все достижения прежней эпохи, а потом пришел Горбачев. А кем он был? Воспитанником бюрократической системы, хозяйственником никогда не был. Ну, на комбайне ездил...

VI.

Из правительства Леонид Абалкин ушел в декабре 1990 года вместе с Николаем Рыжковым — Рыжков слег с инфарктом, Абалкин вернулся в институт. Но в Кремле он все-таки еще окажется — на один день в августе 1991 года, после того как из Фороса в Москву прилетит Михаил Горбачев.

— Он сразу, как вернулся из ссылки, пригласил в Кремль человек 15-20 — политиков, экономистов, тех, которые не поддержали ГКЧП. Мы сидели у него в кабинете, слушали новости. С раннего утра до ночи сидели, нам бутерброды приносили, потому что даже пойти пообедать не было возможности. Толпа хотела идти громить здания КГБ и ЦК, и Примаков при всех звонил Попову Гаврилу Харитоновичу, просил остановить все эти действия. Тот остановил. Горбачев тогда же, при нас, назначил новых министра обороны, министра МВД и других силовиков, но через день Ельцин все эти указы отменил.

Больше с властью академик Абалкин никаких дел не имел, и даже можно уловить нотки злорадства в его рассказе о том, как другой знаменитый в те годы академик-экономист Станислав Шаталин, пользовавшийся особой благосклонностью Горбачева, однажды уже после смены власти по привычке зачем-то набрал на «вертушке» номер приемной президента:

— Десять или двадцать раз звонил — не соединяют, никак. А потом ему кто-то сказал: «Знаешь, а тебя ведь никогда с Ельциным не соединят». Это при Ельцине, собственно, и началось, раньше такого никогда не было, что самая сложная проблема и самый дорогой капитал — доступ к уху президента.

Я подхватываю — ну да, теперь у уха президента дежурит другой экономист, Евгений Гонтмахер, и Абалкин с гордостью кивает — да, мол, Евгений Шлемович заведует у нас сектором социальной политики. «Очень сильный человек, и очень резко пишущий. Но я его очень поддерживаю».

Слушать рассуждения самого Абалкина о нынешнем положении дел в экономике, честно говоря, не очень интересно — говорит, что «для успеха стране нужно объединение. Есть три силы, три гребца в одной лодке: власть, предпринимательство и наука. Вот если они объединяются вместе, гребут в одну сторону — тогда вас ждет успех. Если эти три силы разъединены, как сейчас, то успеха нет и не будет — то, что принимается в правительстве, в том числе и меры по регулированию экономики, никакой научной базы не имеет». Ну да, не имеет, а делать-то что?

Повороты сюжета

Вспоминает Евгения Павловна Зенкевич

Я родилась в Херсоне во время Гражданской войны. Мои родители работали в театрах, постоянно находились в переездах. Отец, Павел Болеславович Зенкевич, был женат на маме вторым браком. Мама, София Александровна Свободина, происходила из Одессы. Мать была актрисой, отец был в театре... просто всем. Он был блестящий музыкант и дирижер, одно время работал как режиссер и даже антрепренер. Был он и артистом — насколько я понимаю, посредственным (в отличие от других своих ипостасей).

Тогда из Херсона им очень скоро пришлось уехать — у меня обнаружили чахотку, а лечиться в условиях, когда города переходили из рук в руки, понятно, не представлялось возможным. В связи с чем Херсон мы с родителями покинули так скоро, как только смогли. Около года мы прожили в Москве — пока чахотку у меня не сменил костный туберкулез; это намертво приковало родителей к столице. Меня на несколько лет забрали в санаторий в Сокольники, а родители в это время обменяли комнатку в Козицком переулке на дачу в Малаховке. В Москву я переехала уже в возрасте 10 лет — примерно тогда же, когда заново выучилась ходить.

Мы поселились в двух комнатах в Гранатном переулке. В одной квартире с нами жила не совсем адекватная дама, работавшая швеей; она была способна в приступе мизантропии прибить папины галоши к полу или выкинуть еще что-нибудь подобное. Еще одним соседом был некий красный командир, после революции никак не могший найти себе место и последовательно проваливавший любую руководящую работу, на которую его назначали. В конце концов он получил назначение на Дальний Восток, а его сменила милая еврейская семья из бывших сибирских крестьян. Нашим соседом сверху был Борис Иогансон, ставший затем известным художником.

Если спросить меня о том, какова была в те годы Москва, я затруднюсь ответить — после своего санатория я очень медленно привыкала к городу. Для меня единицей измерения мира был двор — дворик, похожий на поленовский, там происходила вся жизнь. Около меня, страстной любительницы животных, постоянно вились собаки; «Женька, убери свою псарню!» — говорила мне мама, боявшаяся войти в наш подъезд из-за обилия собравшихся там моих четвероногих приятелей.

Со временем дела в жилищной сфере пошли лучше: на лето наша семья стала выезжать в Абрамцево, а в Москве отцу с мамой дали пай в одном из первых писательских кооперативов, располагавшемся в Нащокинском переулке. Это был странный дом. Раньше на этом месте стояли три маленьких домика — их не стали сносить, а сильно надстроили сверху и объединили. Парадные просели, по стенам пошли трещины, и в итоге пришлось жильцов отселять, а дом перестраивать.

Это был знаменитый дом: прямо над нами жили Булгаковы, их соседями по лестничной клетке был Алексей Файко с женой, в других подъездах обитала семья Всеволода Иванова и Осип Мандельштам. Булгаков быстро сдружился с моим отцом на почве любви к музыке — бывало, они уславливались, что в определенное время отец садится за рояль и играет какое-нибудь заранее оговоренное, любимое Михаилом Афанасиевичем произведение, а тот в своей квартире его слушает. Перекрытия были тонкие, слышимость была прекрасная, так что Булгаков мог оценить игру отца в полной мере. Специально для Иванова пробили стену с соседней квартирой и соединили их: получились огромные восьмикомнатные апартаменты. Всем этим (плюс дача в Переделкино) управляла жена Иванова, Тамара Владимировна, властная женщина (я себе такой представляла Вассу Железнову), подчинившая себе не только хозяйство и литературные дела мужа, но и жизнь домочадцев и всего их окружения. С падчерицей Иванова Таней я одно время была очень дружна.

Моей первой школой (из-за болезни я пошла в школу в тринадцать лет, сразу в шестой класс) была бывшая Медведниковская гимназия. Как и положено, в школе была и своя шпана, причем верховодила девочка по имени Тереза. С ней вечно ходили два адъютанта; один из них как-то невежливо обошелся со мной, за что получил от меня пощечину. С этого момента Тереза меня зауважала. Однажды их товарищи, парни с золотыми фиксами и прилипшими к губе папиросками, прямо на моих глазах избили нашего физрука; уж не знаю, что у них были за дела. После этого на этих ребят была проведена облава — они попались на спекуляции бонами, и если адъютанты усилиями своей родни отделались несколькими допросами и легким испугом, то Тереза получила несколько лет лагерей, а по выходу совершенно опустилась.

Мне же из школы пришлось уйти — я затеяла петицию в защиту нашего соученика, которого решили отчислить, и нам удалось его отстоять. Однако перепуганная завуч повернула дело так, что затем пришлось уйти нам. Следующей школой была так называемая МОПШИК — Московская Опытно-Показательная. Среди ее учеников было много номенклатурных детей. Вместе с нами учились Юра Жданов, дети Орджоникидзе и другие жильцы ДоПр — домов правительства. Чванство и лицемерие в этой школе было великое. Когда начались репрессии, на детей пострадавших родителей другие ученики начинали смотреть сверху вниз — пока вдруг их самих не постигала та же участь. Со временем аббревиатура «ДоПр» стала расшифровываться как «Дом предварительного заключения». В МОПШИКе, как и положено, был директор безукоризненно рабочего происхождения и на редкость скудного ума (он, например, говорил: «Дети, следите за культурой своей речИ!»), и заместитель по фамилии Михельсон — цепкий и очень собранный человек, прекрасный педагог, умевший поставить на место любого провинившегося. Михельсон был латыш: после образования Латвийской ССР он стал министром просвещения этой республики.

Междувремение

В конце 20-х папа, а затем и мама, поступили на работу в МОДПИК (Московское общество драматических писателей и композиторов), которое возглавлял тогда Луначарский. После того как тот в самом конце 20-х сложил с себя полномочия, мой отец уличил нового руководителя Тронина (а это была помесь советского чиновника с делягой-нэпманом) в злоупотреблениях и был арестован. Тогда через три месяца его выпустили из тюрьмы и восстановили на работе. Правда, тяжелейшая пневмония вынудила отца заняться чисто литературным трудом: переводил со славянских языков, английского и итальянского. В чем, надо сказать, достиг большого успеха.

В 1936 году отца снова арестовали, опять по доносу, только на этот раз все было серьезнее. Его обвинили в том, что он входил в группу «украинских националистов — литературных работников», которая занималась антисоветской агитацией. Отец к моменту ареста знал четырнадцать языков, со многих переводил. Донос написал литературный деятель Валерий Тарсис. Руководителем преступной группы был И. С. Поступальский. Туда же записали поэта Нарбута, переводчика Шлеймана (Коробана) и литературоведа Навроцкого. Всем им дали по пять лет, но для отца с его здоровьем это был смертный приговор. Его срок вышел в конце 1941-го — однако его вместо освобождения перевели в другой, более жуткий лагерь. Там в 1942 году он умер, в лагерном стационаре, от болезни сердца — так нам, по крайней мере, сообщил Поступальский.

Ну, а через год после ареста моего отца я окончила школу. Надо было работать, иначе мне, как вы понимаете, было несдобровать. И я буквально обошла всю Москву в поисках работы. Везде, в общем, меня встречали приветливо, давали анкету... И понятно, что как только дело доходило до пункта о родственниках в местах заключения, тут даже при желании (которого у меня не было) ничего нельзя было утаить. И, естественно, после подачи анкеты место, увы, оказывалось занято. В конце концов, я натолкнулась на объявление о наборе на курсы продавцов букинистической книги. Я отправилась туда — там никакой анкеты не было, меня лишь спросили, нет ли у меня родственников за границей. Я с легким сердцем соврала, что нет, была принята и заступила на работу в букинистический магазин на Арбате, дом 4. Магазин этот, кажется, существует и поныне. Но работы своей я стеснялась — и однажды, когда ко мне зашел давний и добрый знакомый нашей семьи Алексей Файко, даже спряталась под стол.

Надо было идти учиться. У меня были склонности к естественным наукам, биологии — но раз уж вышло так, что с детства меня окружал театр, то и поступать я решила в ГИТИС; в тот момент было как-то не до поисков. В 1938 году я узнала, что там организуется новый факультет — театроведческий; везде экзамены прошли, а там еще можно было подать документы. Работы к тому моменту было мало, денег не хватало — и я решила попытать счастья. А сдавать в те времена в институт надо было практически все те же экзамены, что и в школе, плюс профильные. В нашем случае — собеседование с преподавателем. Его я прошла блестяще, а вот по литературе недобрала балл. К великому счастью, мне дали переписать заявление на экстернат — я ходила на все лекции, посещала все занятия, а на следующий курс меня перевели на очное. ГИТИС давал возможность прирабатывать сценографом, что мне в тот момент было необходимо.

Война и эвакуация

Институт я заканчивала после начала войны — то есть буквально. Два госэкзамена прошли до 22 июня, два других — сразу после. Мой муж Рома в первые же дни записался добровольцем, но отправили на фронт его далеко не сразу. Фронт подходил, надо было эвакуироваться, но я решила, что тоже останусь в Москве до его отправки. Когда пришло время эвакуироваться, был выбор — ехать в Среднюю Азию или в Сибирь. Я поехала в Омск. Поехала — громко сказано. Идущие в тыл поезда брались штурмом. У меня на руках был полуторагодовалый сын, и мы с мамой попали в омский поезд только потому, что один мой приятель забрался в вагон, стоявший на запасных путях, и когда паровоз уже вывез этот вагон на перрон, прямо через окно принял у меня багаж и сына. Мы ехали девять дней, стоя и сидя, столько было народу. Четыре дня я простояла на ногах — если бы надо мной не сжалились проводники, я не знаю, что было бы. «На третью полку полезешь?» Еще бы. Забралась — и моментально заснула мертвым сном. Толкает меня мама — выведи сынишку, он просится. Я, толком не проснувшись, забыв, где нахожусь, шагнула вниз — и упала прямо на коленки проводникам.

По приезде я пошла на эвакуационный пункт. Помню, там был некий человек в сталинском френчике, который — помню как сейчас — говорил несчастным женщинам, собравшимся там, что они «не люди, а продукт войны». Просто урод какой-то. Я достала блокнот, карандаш и стала записывать. Тут он посмотрел в мою сторону и гаркнул: «Что вы там пишете?» Я: «Да вот речь вашу записываю». «А зачем вам она?» — «В „Крокодил“ отошлю». Он страшно перепугался, выгнал всех и стал кружить вокруг меня, чтобы я ему эту запись отдала.

Тут надо указать одну деталь. Обычно люди эвакуировались вместе с предприятиями, и вопрос расселения решался организованно. Мы же поехали своим ходом, не будучи приписанными ни к одному учреждению. И вот здесь нам довелось хлебнуть полной мерой. Нас не прописывали нигде. Я в какой-то момент сказала себе, что не вернусь в наше пристанище без ордера на заселение. В буквальном смысле обойдя весь Омск, я в какой-то момент, уже где-то на окраине, вдруг наткнулась на вывеску райисполкома. Зашла безо всякой надежды, просто для очистки совести. Был уже вечер, служащие разошлись. На месте был один мужчина — в военной форме. Оказалось — председатель. Я ему рассказала про нашу беду, про ребенка, маму. Он позвал какого-то своего подчиненного и велел тому выдать нам ордер на комнату. А тому, видно, хотелось поскорее домой, и он сунул мне в руки пачку ордеров — выберете, мол, какой-нибудь один, а остальные мне завтра принесете. Я просто не могла поверить: не было ни гроша, а вдруг алтын!

На следующий день пришлось спуститься с небес на землю. Кому-то, возможно, будет неприятно это прочесть, но встречали нас омичи с лютой ненавистью. Что вполне объяснимо: им самим трудно жилось (особенно до войны, когда в Москве было более или менее нормально), а тут еще мы приехали. Ордер, не ордер — после первого десятка квартир нам стало ясно, что нас нигде видеть никто не рвется. Добрели до окраины — улица, если я все правильно помню, называлась 4-я Северная — и присели на лавочку отдохнуть. К разговору вдруг прислушалась местная женщина. Стала расспрашивать, откуда мы, как и что у нас. А потом и говорит: знаете что, все равно ко мне будут подселять, пойдемте нашу комнату посмотрим. Ребенка я не боюсь, и лучше уж вы, чем кто-нибудь неизвестный. И стали мы жить вместе — и это оказалось нашим спасением. Наши хозяева, тетя Тася и дядя Коля, были из раскулаченных крестьян. В свое время, когда стало ясно, что тучи совсем сгущаются, тетя Тася собрала котомку, взяла мужа за руку и увела из деревни. Бросили все нажитое и двинули в Свердловск. Оттуда, перебиваясь с работы на работу, доехали до Омска, где и осели. Дядя Коля работал маляром на переведенном из Москвы авиазаводе — кажется, на Туполевском. Они всю жизнь мечтали о ребенке и в моего Павлушку влюбились как сумасшедшие. Тетя Тася работала дома — шила варежки для армии и заодно сидела с моим сыном. Мама устроилась директором Дома пионеров при гороно, я — туда же в массовый сектор. Однако наличие работы, в общем, ничего не гарантировало. Мы с мамой потихоньку начали распродавать вещи: чернобурку, выдровый отрез — все это я отнесла в комиссионку. И эти вещи долго там лежали — и не продавались. И когда в какой-то момент их кто-то купил: я пришла в комиссионку, получила деньги и заплясала от радости. Мне даже какой-то присутствовавший при этом мужчина сказал — ну дает, свое распродает и еще радуется. А я поехала в деревню, купила большой кирпич масла, половину коровы, и мы на это жили несколько месяцев. В Омске холодно — мы повесили все эти продукты в мешках в сарае, ничего не портилось.

В Омске на самом деле хороший климат — там даже сильные морозы, до сорока градусов, переносятся легко. Но стоит этот город в степи. В области были леса — но привезти топливо было не на чем, все машины были реквизированы для нужд армии. Все, что было в городе деревянного, пошло на растопку в первую же зиму. Сначала — деревянные тротуары. Погреться было невозможно. Помыться, согреть воду, испечь хлеб (даже при наличии муки) — невозможно. Один стакан молока стоил сто рублей, а зарплата — у меня, например, — была двести. Изредка была картошка: мы ее терли в муку для картофельного хлеба. Иногда дядя Коля приносил с завода очищенную олифу.

Помню два самых страшных эпизода, один со счастливым концом, другой... В общем, однажды заболел мой сын дифтеритом. Пролежал положенный срок в больнице, но никак не мог поправиться. Мы собрали последнее, что можно было продать, и выручили за это немного денег. Совсем немного — хватило на поллитровую банку сливочного масла. Оставили его дома, ушли с мамой на работу, возвращаемся — банка пуста. Мы говорим — где масло? А тетя Тася нам: я его Пашке скормила. Мы чуть в обморок не упали, спрашиваем: как это может быть, пол-литра масла? Ну если душа просит, отвечает тетя Тася. А сын мой вскоре после этого пошел на поправку и выздоровел. Маслом вылечился.

Жизнь постепенно стала налаживаться — нам дали участочек земли, я стала выращивать там овощи. Помидоры у меня росли, можете себе представить? Другой эпизод — пострашнее. После того как пробили ленинградскую блокаду, к нам повезли детей-сирот. Меня вызвали в горком комсомола и сказали: надо провести через санпропускник около ста ребят, начинай организовывать работу. Омертвевшие, высохшие, без единого движения фигурки. Полная комната детей — такая страшная, жуткая тишина, что слышно, как мухи на окне жужжат. Мы мыли тех ребят, у кого были кожные заболевания: опускали руки до локтя в дезинфекцию и мыли. Вымытых выносили в предбанник — они были такие легкие, что делалось жутко. Один из них потянулся ко мне и так тихо сказал: «Теть, возьми меня на ручки». Я взяла его, и он начал рассказывать, как было в Ленинграде... Что «травка невкусная»... Я бы забрала его, оставила бы с собой, без колебаний — просто, к счастью, оказалось, что его отец жив.

Возвращение

Вернуться обратно в Москву до конца войны тоже было делом нелегким — был нужен вызов, а мне его, так уж вышло, сделать было некому. Помогла водочка — за бутылку мне выправили нужную бумагу, и я одна, без сына, вернулась в столицу (Паша вернулся вместе с моей мамой через несколько месяцев). Причем, надо сказать, по сравнению с Омском, где у нас была налаженная жизнь, в Москве был просто голод. У свекрови было трехразовое питание на работе, в связи с чем ни карточек, ни пайков, которые можно было отнести домой, ей не полагалось.

После войны жизнь складывалась не менее интересно, чем до. Меня влекла наука, и я поступила работать в научный кабинет при театроведческом факультете. И так уж получилось, что почти все сотрудники хромали на пятую ногу, скажем так. И в какой-то момент — нет, никого не арестовали, — просто кабинет был ликвидирован за один день. Интересно, что ровно за сутки до того мой знакомый Петр Кабанов, работавший в Комитете по делам искусств, позвал меня туда на работу. А Комитет этот был известной клоакой. И я Кабанова в простых выражениях развернула. На что он ответил: «Посмотрим, что ты скажешь завтра». Понятно, что назавтра его предложение пришлось принять с благодарностью.

Ничего более страшного и гадкого, чем этот Комитет, тогда просто не было. Его начальник Гусев был этакой сволочью по призванию — он делал людям гадости просто потому, что страшно это любил (так, при моем найме на работу за время, которое я шла от его кабинета до отдела кадров, сумма моей зарплаты вдруг резко сократилась, и я была готова устроить скандал). У заместителя Гусева Лебедянского под стеклом был список сотрудников с еврейскими фамилиями, которые должны быть все заменены русскими. И он их медленно, по одному выдавливал. Боролся с космополитизмом.

Реабилитация

В середине пятидесятых отца реабилитировали стараниями украинского Союза писателей. Нам выдали 3 000 рублей: в народе, среди родственников репрессированных это называлось «деньги за погубленную жизнь». Но если уж говорить о реабилитации, то Поступальский был единственным, кто действительно смог восстановить здоровье и вернуться к жизни: он скончался в девяностых. Нарбут, с его отнятой рукой, был утоплен в Колыме в рамках «избавления от инвалидного балласта». Навроцкий вернулся, но прожил после возвращения очень недолго. Я помню врезавшиеся мне в память дикие слова одной служащей из Союза писателей: «Вам повезло, что Зенкевич умер, они все оттуда психами приезжают».

Чрезвычайно любопытно сложилась судьба доносчика Валерия Тарсиса, сразу после ареста отца присвоившего все его переводы, замкнувшего (правда, ненадолго — ворованное впрок не идет) на себя почти всех его авторов, а также убеждавшего мою мать переселиться из кооператива в Нащокинском в коммуналку, чтобы «не злить начальство» и освободить место ему с женой. А в постсталинскую эпоху ему, видите ли, оказалось как-то сильно не по дороге с советской властью — в 1962 году, после публикации его «Сказания о синей мухе», Хрущев распорядился отправить Тарсиса в сумасшедший дом. В 1966 году он проходил по делу Синявского и Даниэля, после чего был выслан, только не на Колыму, а в Лондон. Печатался в журнале «Посев», считался диссидентом. И спал спокойно, наверное. Умер в Берне.

Я видела, как жизнь ломала и перемалывала честных людей. Как угас после закрытия его Камерного театра близкий нашей семье Таиров, не боявшийся после отца ареста интересоваться его судьбой. Как постепенно ушел в безвестность Алексей Михайлович Файко, таланту которого в новые времена не нашлось места. В 1972 году мы с мужем поселились в квартире на окраине Москвы, у Речного вокзала. Недалеко от нас, на Ленинградском шоссе, находился дом престарелых, в котором доживал свой век Файко, и я его до кончины время от времени навещала. И он до последнего сохранил трезвый ум и бодрый дух.

Записал Алексей Крижевский

Швейцарские подданные

Довоенная Москва в рассказах Юдифи Новиковой

Я родилась 7 ноября 1917 года, по старому стилю — 24 октября. Ленин говорил: «23-го рано, 25-го поздно». Родильный дом был на Мясницкой. В это время шли бои за почту, телеграф, телефон. С крыши роддома обстреливали Центральный почтамт, поэтому матерей с детьми эвакуировали. Папе позвонили, чтобы он приезжал за нами, но извозчики ехать в центр боев отказывались. Какой-то старик заломил цену и поехал. На обратном пути рабочие пикеты проверяли: «Что везешь?»

∗∗∗

Жили мы в Костянском переулке, в доме № 14, где родители обитали с 1914 года, и мы прожили уже все вместе до 1960-го. Родителям, как евреям, жить в Москве запрещалось. Но папа говорил, что они были «швейцарскими подданными»: платили швейцару и спокойно жили. Потом мама поступила на медицинские курсы, что давало право жительства в Москве. Окончив их, получила звание повивальной бабки 2-го разряда.

У моего отца, Давида Соломоновича Канеля, была тетя Саша. Ее и известного кардиолога доктора Левина приглашали для медицинского заключения о причине смерти Аллилуевой — требовали, чтобы они написали «аппендицит». Оба отказались. Когда возникло «дело врачей», Левин чуть ли не возглавлял этот список «убийц в белых халатах». Папа до революции работал на Прохоровской мануфактуре, после — в разных главках нефтяного министерства бухгалтером и экономистом. Мама, Левинзон Цина Мордко-Эльевна (в быту Цина Марковна), родилась в Белостоке в 1891-м. Ее отец, мой дедушка, был очень религиозным: до Второй мировой войны у него собирался миньян, то есть положенные по Талмуду 10 евреев для изучения Торы. Там были разные люди — от простого рабочего до известного врача Боткинской больницы по фамилии Соловей.

Мамина большая семья до революции жила бедно. В их московской квартире, располагавшейся в подвале дома на Пушкаревом переулке, было три комнаты, уборная и кухня. Все комнаты имели выход в маленькую прихожую. Две боковые комнаты еще имели выход в большую среднюю. Когда приехала вся семья, в средней комнате жил дедушка с двумя сыновьями, а две дочери имели по комнате. Нижний край окон был несколько выше над полом, чем обычно. А с улицы нижний край окна был на уровне тротуара. Под полом квартиры часто стояли грунтовые воды, и администрация домов периодически меняла половые доски. Когда их выбрасывали на улицу, прохожие удивлялись грибам, которые росли на их нижней стороне. Ни ванной, ни газа не было — мылись в корыте на кухне и раз в неделю в бане.

Условия, понятно, были не самые худшие. В какой-то момент в трех комнатах жило уже три семьи, но все же это была если и коммуналка, то родственная, жили дружно. Правда, у них в квартире обитал еще один человек. Звали его все по фамилии — Бусель. Это был маленького роста щуплый еврей, постоянный участник дедушкиного миньяна. Он работал инкассатором на трикотажной фабрике. Мне иногда он приносил трикотажные кофточки, которые выдавали работникам из брака — для моего бедного гардероба они были не лишним подарком. Один раз Бусель вез зарплату всей фабрике, и на него напали. Однако он оказал сопротивление и денег не отдал. В той драке он пострадал, но не очень тяжело. Никто не ожидал от этого субтильного человека такого подвига.

∗∗∗

Так уж получилось, что вся наша семья расселилась вокруг Сретенки. Мамина родня в Пушкаревом переулке, мы по другую сторону жили — в Костянском. Тетя Ева, мамина сестра, со своей семьей — в коммуналке на Малом Головине. И до, и после войны все часто собирались у нас: играли в лото и карты. Когда мне было еще лет пять, и я о чем-то рассказывала, кто-нибудь из родственников выражал недоверие: «Не может быть!», мама всегда говорила: «Юдифь никогда не врет». Сейчас уже не помню, так это было тогда или нет, но я эту фразу усвоила и, действительно, в жизни не солгала ни разу. Когда папа сомневался в правдивости моих рассказов, он выражал это так: «Если это выдумка, все равно интересно».

∗∗∗

Не скажу, что помню себя с двух с половиной или трех лет, но отдельные эпизоды помню хорошо. Помню отлично интерьер фотографии, где мы с мамой делали снимки: приоткрытое окно с рамой без переплета, протянутую вдоль салона проволоку, по которой скользила подвешенная зеленая штора. Помню мою преданную няню Акулину, с которой мы в любую погоду гуляли целыми днями. Меня она часто шутя ругала: «У-у-у, домовая!» Помню, что она собирала тогдашнюю свинцовую фольгу от чая и прикладывала ее к местам, где у нее болело. Наша семья пила чай из чайника, а няня ставила себе самовар: садилась один на один с самоваром и долго, «с полотенцем», чаевничала. Она прожила у нас до 1924, кажется, года.

С ней в нашей жизни связан такой эпизод. Зимой 1922 года позвонили в дверь двое — мужчина и женщина — и спросили папу. Он был на работе. Посетители сказали, что он им нужен по делу и, мол, нельзя ли узнать, когда он будет дома. Телефона у нас тогда не было, и мама попросила их подождать, пока она поднимется на 5-й этаж к знакомым и от них позвонит. Мама ушла, а женщина встала в дверях детской. А габаритов эта дама была таких, что загородила весь проход. Она подала мне книжку и попросила почитать. Мне только исполнилось 5 лет. Читать я не умела, но «Крокодил» этот знала наизусть и знала, где переворачивать страницу. Няня хотела пройти на кухню, но на нее цыкнули: «Сиди, старуха». Потом она рассказывала, что почувствовала неладное, но прорываться не стала: «А ну они мне Борьку (моего брата, ему было меньше полугода) на плиту посадят».

Потом оказалось, что пока я развлекала женщину «Крокодилом», мужчина в спальне родителей подчистил гардероб и видно передал третьему участнику, который оставался в подъезде. Вечером оказалось, что они украли дорогое котиковое (не из крашеной кошки, а из выхухоли) манто, которое мама почти не носила, театральную сумочку из серебряного бисера и кусок шелка. К папе пришел его приятель, следователь убойного отдела МУРа Дмитрий Николаевич Лачаев. Папа рассказал ему всю эпопею, на что тот ответил: «Это мои хорошие знакомые!» Меня это, помню, очень тогда удивило. Как это у папиного товарища, а значит человека порядочного, воры могут быть хорошими знакомыми?

∗∗∗

Грамоте и чтению меня начал учить папа. Думаю, не очень правильно: техника чтения у меня была плохая всю жизнь. Но вообще я была неразвитой. Например, в 24 году, когда хоронили Ленина, я спросила няню, почему так гудит за окном. Та ответила: умер Ленин. Я понятия не имела, что это за Ленин. Вообще с его смертью у меня связаны особые воспоминания. Дни стояли очень морозные. Папа ходил по комнате взад-вперед: он так делал всегда, когда нервничал. На обеденном столе гора хлеба. Понятно, что он думал, не кончится ли НЭП, не опустеют ли опять магазины и не подступит ли голод. Потом пришла мама, оказывается, она прошла в траурной очереди через Колонный зал. Было мне тогда шесть лет.

∗∗∗

Вскоре у меня появилась подружка-соседка Женя Коган. Они вместе с родителями жили в соседнем доме, занимали две комнаты и еще одну без окна. Материально они жили хорошо — ее отец Яков Моисеевич был, как тогда называлось, нэпманом. Кажется, имел большой магазин. Позже Коганы в компании с несколькими нэпманами построили большой кирпичный дом с большими квартирами для каждой семьи. Мы с мамой один раз были у них в гостях. Когда НЭП кончился, дом у них, естественно, реквизировали. Их участь разделил гуталиновый фабрикант Функ — его знаменитый дом на Мархлевского впоследствии стал нашей районной поликлиникой.

∗∗∗

В школу тогда принимали только с восьми лет. А так как мне исполнялось восемь лет после начала учебного года, то я поступила в школу почти девяти лет, в 1926 году. Это была школа № 5 СОНО (Сокольнического отдела народного образования), и находилась она прямо на Садовом кольце. На фасаде под крышей все годы оставалась надпись: «Гимназия им. Страхова». Часть учителей этой гимназии до моего 5-го класса оставались и у нас. В этой школе до меня учился известный авиаконструктор Яковлев.

Из старых, гимназических педагогов в ней оставались только завуч и учитель математики Сергей Кузьмич. Вместо одной ноги у него был протез, прикрытый брюками, и при ходьбе он постукивал. В большую перемену Сергей Кузьмич проходил по столовой, где мы завтракали, и, останавливаясь около некоторых, поглаживал их по голове и приговаривал: «Ешь, ешь. Кто быстро ест, тот быстро работает».

Когда я была в 5-м классе, шефствовавший над школой завод сельскохозяйственного оборудования, двор которого граничил со школой, устроил чистку педагогического состава. Старшие школьники, а точнее, шестые и седьмые классы по этому поводу устроили забастовку. Дело было неслыханное — некоторых активистов из школы убрали.

∗∗∗

В нашем переулке с одной стороны дома 12 был заезжий двор для ломовых извозчиков, а с другой — чайная. Несмотря на название заведения, там всегда было полно пьяных, постоянно происходили драки. В школу я ходила по Ананьевскому переулку, который был продолжением нашего Костянского и выходил на Садовую. По обеим сторонам переулка были рынки. Справа — Инвалидный рынок, с его скверным запахом и постоянными драками. Слева — Сухаревский. Этот рынок располагался по обе стороны Сретенки, параллельной этому переулку. Ходить было страшно.

В первую пятилетку эти рынки ликвидировали. Вместо Сухаревского построили несколько 5- или 6-этажных домов с черепичными крышами. Их заселили иностранными специалистами, которых тогда приглашали из разных стран.

∗∗∗

Вместо инвалидного рынка построили большой дом общества «Меховщик». На первом этаже этого дома открыли магазин, который в быту так и называли «Меховщик». Заезжий двор и чайную закрыли значительно позже, чуть ли не после войны. Во всяком случае, два блочных дома вместо них построили уже после прихода Хрущева.

Рядом с нашим домом с одной стороны был дом 12, о котором я писала, а с другой стороны — двухэтажный, полная развалюха. Его подпирали несколько столбов. Смотреть было страшно, не то что жить в нем. Во время фестиваля 1957 года какие-то иностранцы, смеясь, его фотографировали.

Когда люди с презрением или осуждением строительство Хрущева называют хрущобами, я всегда встаю на его защиту. Да, там экономили во всем, чтобы сберечь полтора метра электропровода, выключатель ставили под потолком, а управляли им веревочкой. Надо было строить дешево и быстро.

Быть может, у меня личные основания для этого — если бы не хрущевское строительство, мамина родня так и жила бы себе в своем мокром подвале на Пушкаревом и спали бы на столе, под столом и на полу.

Рядом с нашей квартирой была похожая двухкомнатная. В одной комнате жил бывший швейцар Абрам с женой Дашей (те самые, которые давали нам «гражданство»), а в другой — дворник Глеб с женой и семьи двух (!) его дочерей. Стояло три кровати — на каждой по семье. И по ребенку.

∗∗∗

Я ходила в пионерский отряд при Госторге. Эта организация помещалась в большом сером доме в том конце Мясницкой, который ближе к Садовому кольцу. В этом доме я впервые увидела рядом с обычным лифтом так называемую «непрерывку». Цепь из открытых кабин медленно двигалась перед открытым проемом. В эти кабины на ходу входили и на ходу выходили. Больше в жизни таких устройств не видела.

Рядом с этим домом через несколько лет появилось здание со сплошным стеклянным фасадом. Архитектором, кажется, был Корбюзье. На другой стороне Садового кольца находилась детская библиотека-читальня, где мы брали книги и где наш отряд помогал что-то оформлять и ремонтировать старые тома. Библиотека носила имя М. Ю. Лермонтова, так как Лермонтов родился именно в этом доме. Потом на месте этого строения у Красных Ворот выросла сталинская высотка.

∗∗∗

Сухарева башня, оригинальное строение из красного кирпича, стояла на Колхозной площади. Башня замыкала Сретенку, но в ней была сквозная арка для проезда дальше на Мещанскую улицу. Арка подходила только для гужевого транспорта, когда появились трамваи и машины, ее снесли (снесли и все сады, которые были у каждого дома по обе стороны Садового кольца, и осталось от Садового кольца одно название). В башне был музей криминалистики, про который говорили, что он служит учебным заведением для преступников. В этом музее я не была, но со школьной компанией в 7-м классе ходила туда на выставку проектов Дворца Советов. Кстати, того проекта, по которому он потом строился, там не было. Зато хорошо помню один проект, представлявший собой в плане пятиконечную звезду. По нему, как вы знаете, потом был построен театр Советской армии.

∗∗∗

Отец моей подруги детства, Дины Блискавицкой, был журналистом и активным троцкистом. Когда мы с ней подружились, он только что вернулся из заключения или ссылки. Он был арестован сразу после высылки Троцкого. Второй раз он загремел, когда убили Кирова, — и надолго, ему удалось выйти только во времена реабилитации. Отец Дины был действительно очень активным и видным троцкистом. У них дома бывал Радек, какой-то член правительства и т. п. Жили они в Ананьевском переулке, в сером доме с колоннами.

Когда родителей арестовали, Дину с младшей сестрой Раей из квартиры выселили. Правда, дали комнату в одном из тех самых домов с черепичными крышами. Но позже, перед самой войной им вообще предписали выехать из Москвы.

∗∗∗

Папа прожил на Урале два года в командировке — он работал в тамошнем филиале нефтяного главка, и был командирован туда в связи с обнаружением нового месторождения. За это время у нас пытались отнять комнату, а потом и всю квартиру. Был суд. Но у нас, слава Богу, была бронь на все время его работы. Суд решил в нашу пользу. Мама дала папе телеграмму: «Все в порядке». А папа получил: «Все в продаже». Тогда газеты были полны фельетонов на тему телеграфа, так он работал.

∗∗∗

Почти поголовно неграмотная страна при большевиках менее чем за 10 лет превратилась в страну сплошной грамотности. В договорах, которые заключались с домработницами, профсоюз следил, чтобы был пункт об обязанности хозяев отпускать их на занятия ликбеза без вычетов из зарплаты. К этой работе привлекались старшие школьники. Так нас, школьниц, прикрепили к ближайшей пожарной части. Мы учили грамоте пожарников.

∗∗∗

В конце улицы Мархлевского была большая телефонная станция, куда нас водили на некоторые уроки труда. Во дворе школы была французская церковь. Там при нас служили панихиду по убитому французскому министру иностранных дел Барту. Рядом со школой, за сплошным каменным забором, был особняк Ягоды.

∗∗∗

Кинокартин тогда выходило мало, девять-десять в год, поэтому каждая становилась событием. Помню, еще в семилетке нас всех из лагеря повезли смотреть первую отечественную звуковую картину «Путевка в жизнь» о жизни беспризорников. Потом была вторая звуковая картина — «Груша Кондакова», о работнице фабрики фарфоровой посуды, где очень обыгрывались возможности звука в звучании фарфора. Из немых картин помню только «Багдадский вор» с Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом и «Медвежью свадьбу» по сценарию Луначарского. Среди черно-белых немых картин преобладали иностранные, но были и наши, с красавицей Верой Холодной. Которая, как оказалось потом, жила в соседнем с нами доме № 12.

∗∗∗

Мой жених Давид был в месткоме МГТУ им. Баумана, где мы учились, заведующим культурным сектором: организовывал походы в музеи, вечера, распространял театральные билеты, так что в театры мы ходили часто. Тогда, кажется, еще существовал 2-й МХАТ. Мне запомнилась и понравилась постановка «Сверчка на печи», но в газетах писали, что Ленин оценил ее, как мещанское искажение Диккенса. Театр скоро закрыли. А были там прекрасные актеры: Берсенев, Гиацинтова, Серафима Бирман и другие. Двух первых я видела потом в «Норе» в ТРАМе. В помещении бывшего 2-го МХАТа сделали Детский театр (нынешний РАМТ).

Бывали в Еврейском театре. Но и в «Тевье-молочнике», и во «Фрейлахсе» вместо Михоэлса играл Зускин. Самого Михоэлса я так живым и не повидала. Посмотрели мы с Давидом в Малом и «Любовь Яровую» с Пашенной в главной роли. Были дважды в театре Мейерхольда — на «Лесе» Островского и «Даме с камелиями» по Дюма. «Лес» совсем не помню, а вот в «Даме с камелиями» играла жена Мейерхольда Зинаида Райх.

∗∗∗

В конце 30-х у нас в квартире уже был телефон. И весь дом ходил уже к нам, так как в 22-й квартире у Кабаковых (той самой, куда мама ходила звонить, когда нас обчистили) было трудно пробраться между увеличившимся ее населением. Часто нам звонили: «Позовите такую-то из такой-то квартиры», и мы ходили, звали. Занималась я за большим письменным столом в столовой. Приходилось делать это под аккомпанемент телефонных разговоров. Мать Бориного товарища Вити Мацова, хирург по специальности, приходила с записной книжкой и всю ее обзванивала.

∗∗∗

Уже после войны мы с Давидом часто гуляли вечерами — Ананьевский переулок, Садовое Кольцо до Уланского переулка, по нему и Даеву переулку — и домой, на Костянский. На углу Ананьевского и Садового кольца на столбе было объявление: «На этом перекрестке погибло 6 человек. Не спешите быть седьмым». И правда — на наших глазах машина сбила мальчика. Мы услышали визг тормозов. Из машины выскочил военный, поднял мальчика на руки и бегом в приемный покой Склифа.

Записал Алексей Крижевский

Путная богадельня

Чем живет дом милосердия

Евгения Долгинова

I.

— Двадцать первого года.

— Двадцать третьего.

— Двадцать пятого я.

За окном первое солнце, обильная капель; у ворот жмурятся жирные интернатские коты; агрономша Сухих, отложив книгу, спускается кормить голубей. Образцово-показательная бабушка Марья Кирилловна быстрым молодым движением задирает халат и показывает мне «килу» — опухоль на боку. Не жалоба, но похвальба, — изрезанная вся, а вот живу! радуюсь! смотрите-завидуйте!

Старушку делает платок; без платочка — была бы пожилая дама: все на месте — стройная, ироничная, острая в разговоре. Восемьдесят восемь лет.

— Мы с Марьей Александровной надеемся дожить до девяноста.

— Ну и до ста, — говорю я не очень уверенно. — Почему бы и нет.

— Нет, — спокойно возражает, — это лишнее. Дураками жить не надо. Но до девяноста нам хотелось бы — потому что уж какая тут хорошая жизнь, и мы тут все собрались добропорядочные бабушки.

Выпрямившись, Мария Кирилловна поет: «Нам песня строить и жить помогает», — и слегка марширует. Она поет песню до конца. Голос у нее отменный — насмешливый, сильный и молодой. Почти девичий.

II.

Конечно, это конферанс для гостей, да и иронию не спрячешь (Марья Кирилловна вошла во вкус и исполнила также «Дайте в руки мне гармонь»), но все равно чувствуется: им здесь неплохо. Мрак казенного дома все равно не заболтать, а здесь мрака нет, есть весна, большая очень светлая палата и чистые, вымытые, благостные бабушки. В первой палате Белевского дома-интерната милосердия для престарелых и инвалидов (300 км от Москвы, Тульская область — на границе с Калужской и Орловской), где живут самые крепкие и «добропорядочные», за домашность отвечает большой туркменский ковер на стене; когда-то за такими писались в очереди.

— А вот в старости — только жить, а я уже состарела. Жила хорошо, а жить уже некогда. Детей не было, для себя жила. Водки сроду не пила, и пудриться мы не пудрились. Не блядовала, и водки сроду, — она идет по второму кругу, рассыпаясь в комплиментах богоугодному дому, и наблюдающая за беседой фельдшер Надежда Петровна поощрительно улыбается.

Ключевое слово — «дают».

— Как жили-то: красивое не на что, мыла не на что, соли не на что. Лен сеяли и тканые рубахи шили себе, не могли ситца купить к Троице. Мы-то всю жизнь дерюжкой накрывались — дерюжку носили, а тут одежу дают, белье, все дают. Постель чистая, белая, меняют раз в две недели. Деньги есть у нас, четверть пенсии дают на руки. Еду дают — завтрак, обед.

— И полдник! — уточняет палата. — Полдник даже!

— И ужин. А что до жизни, деточка, то жизнь прожили мы честную и трудную.

— Честную и трудную, — одобрительно резонирует палата. (Я еще несколько раз услышу эту формулу.)

— На всем готовом мы, сытые, деньги, тепло, никогда так хорошо мы не жили...

Шепчет:

— Вот только подмыть негде, — и трогает себя между ног.

III.

«Подмыть негде» есть показатель не бесчеловечного интернатского жизнеустройства, но архитектурной непреодолимости. Здание Белевского дома-интерната для престарелых и инвалидов — памятник классицизма XVIII века, перестройке не подлежит, попытки предыдущих директоров утвердить пристройки успеха не имели, — и сейчас старухи спускаются в столовую и туалет по очень красивой, с резными балясинами, но крутой деревянной лестнице. Это здание — бывшая гостиница Крестовоздвиженского женского монастыря, с 1874 года — епархиальная школа для девочек (читаю список учительниц: «...монахиня Феофания Кросникова, окончила курсы в Московском Николаевском институте, монахиня Магдалина Ревякина, домашнее образование...»), позже — церковно-приходская школа, в раннесоветское время — молокозавод, с 1935 года — дом престарелых. Присутствует почти на всех видовых открытках Белева. И в самом деле, вид на излучину Оки здесь такой, что впору ставить панорамную площадку с трубой, и калитка выходит сразу на крутой берег.

Здесь, конечно, не нищета, но та бедность, которую принято называть опрятной. И комфорт не всегда в ладах с безопасностью. Да, такая лестница — зато обработана противопожарным составом до последнего сантиметра (один из самых страшных пожаров — в Николо-Вельегорском интернате для престарелых в позапрошлом году — был поблизости). Да, ветхое здание — зато в прошлом году, как рассказывает директор Инна Алексеевна Репрынцева, полностью поменяли электропроводку — аж на полмиллиона рублей. Дом милосердия находится, слава богу, на областном бюджете, и хотя денег мало — а в этом году остались защищенными только жизненно важные статьи расходов, — но если прокричать в область, то, как правило, отзываются, говорит Инна Алексеевна. В городе ее характеризуют как «хозяйку» и «очень добросовестную женщину», поднимающую интернат. Только поэтому в доме милосердия есть свет, вода, еда и даже совсем немного лекарств.

IV.

Идея Белева — город-музей; еще я слышала определение «несбывшийся Суздаль». И в самом деле: древнейший русский город, ровесник Москвы, город-крепость, центр удельного Белевского княжества, богатый ярмарочный город на торговых путях и — окончательно захиревший к началу прошлого века благодаря железнодорожной экспансии (вот правильно Константин Левин ненавидел железные дороги) и обмелению Оки. Культурный бренд Белева — Василий Андреевич Жуковский; здесь, в селе Мишенском, родился, здесь томился по юной своей племяннице Маше Протасовой. Вся русская литература, особенно усадебного извода, так или иначе отметилась в Белеве — от Фонвизина с Пушкиным до Пришвина с Пантелеймоном Романовым.

...Мы собственно и поехали в Белев «на историю». В 1826 году в белевском доме купца Дорофеева тихо скончалась, возвращаясь из Таганрога, вдовствующая императрица Елизавета Алексеевна, «на троне добродетель с ее приветною красой», — и через несколько лет дом купца Дорофеева был выкуплен императорским двором и передан во владение городскому Вдовьему дому — фактически прототипу нынешнего Дома милосердия. Хотелось увидеть линию и традицию, понять идею и специфику белевского призрения. Должна же, думалось, в таком городе наличествовать нарядная попечительская активность, пусть декоративная, но филантропия, уездная благотворительность; должны, так или иначе, благодетельствовать немощным уездные аристократки. Все мимо — город не участвует, сюжет проваливается. Традиции нет, общественного фонда при доме престарелых нет, да и в самом доме нет элементарных вещей, которые, наверное, вполне под силу были бы местным бизнесам. О чем более всего мечтает персонал интерната? О передвижном умывальнике и о передвижном туалете для «обеспечиваемых» из второго отделения. О настенных поручнях, которые позволяли бы старикам передвигаться «по стеночке»; о памперсах, наконец. Об одноразовых шприцах и дешевых лекарствах, которых так не хватает, самых обычных — эналаприле, цефарозолине, простых антибиотиках. В прошлом месяце на лекарства потратили 11 тысяч рублей — это на весь интернат, на 68 «обеспечиваемых». По программе ДЛО бабушки ничего не получают, давно отчаявшись выбить положенные лекарства, ведь льготы монетизировали.

Вопросы отпали, когда я пыталась пройти к городской администрации. Все классично, все разумно в этом райцентре: вот Ленин, вот воин-освободитель в элегической еловой тени, — но подойти к главному парадному подъезду без эквилибристики неимоверно трудно. Собачьи экскременты художественно вмерзли в глубокий лед, и, судя по изысканной многосложности этих культурных пластов, лед не чистили несколько месяцев, может быть, с начала зимы, а может быть, с Нового года (когда были арестованы глава Белевского района и глава районного законодательного собрания по обвинению в вымогательстве двух миллионов рублей у инвестора, вздумавшего освоить местные глиноземы. Арестовывали их пышно — с ФСБ, с фанфарами в федеральных информлентах. В городе относятся к этому по-разному: кто-то предполагает подставу и сочувствует, а кто-то считает закономерным концом веревочки).

Нет, уж чего-чего, а дерьма мы не искали. Оно, извините, само. Хотелось нам ровно обратного: сусального, пряничного русского городка, но если администрация не убирает даже у себя под окном, то все остальное совсем грустно. Искали мы с коллегой Дмитрием Наумкиным совсем другое: место культурного досуга горожан. Вечером, во тьме египетской (в интернате рано ложатся спать), ездили по черным ледяным холмам, обнаружили: единственный клуб (кружки, секции, вокально-инструментальные коллективы, народный театр) закрылся в шесть; стали спрашивать кинотеатр. «Там», — лапидарно говорили горожане — и кивали во мглу. Двое, впрочем, объяснили подробно, в конце уточнили: кино уж года два не работает. «Почему?» — «Упал», — сказали мужики. (Кинотеатр оказался вполне прямостоящим, просто заброшенным: выкупили, забили, забыли.) А местная юность, пояснили наши собеседники, вечерами «сидит на трубе», но не сладкой нефтяной, а на всего лишь теплоцентрали. Там, говорят, уютно пьется.

Благотворительность здесь другая. Музей — не то чтобы процветающий, но замечательно эклектичный: экспозиции Жуковского и братьев Киреевских разбавлены невиданным вернисажем — Ван-Гог и Боттичелли, Эль Греко и Пикассо, Ван Дейк и Дега. Надя Ходасевич, жена Фернана Леже, в шестидесятых в Париже встретилась с главредом «Советской культуры», тоже уроженцем Белева, и вспомнила, и расчувствовалась, и сочинила небывалый дар городу, из которого она сбежала пятнадцатилетней: 79 очень хороших факсимильных репродукций шедевров мировой живописи. И вот прекрасные музейные женщины, у которых мужья — как и у всех в Белеве — на отхожих промыслах в больших городах, а зарплата музейная — пять тысяч, и сейчас, после очередного повышения, снова понизилась, — совещаются, у кого бы попросить тысячу рублей на подарки деткам, которые завтра будут участвовать в музейном празднике, потому что деток никак нельзя отпускать без подарка. Они же объясняют, почему Белев так и не стал Суздалем. Турфирмы начали было возить экскурсии, но быстро поняли, что гробить автобусы по таким дорогам — себе дороже. «Сделайте хотя бы в городе дороги — будут туристы». Дороги не сделали. Турист, конечно, идет, но самодеятельный, тонким частным ручейком, пользы от него нет.

V.

— Здесь ничего, можно жить, — говорит Римма. — Путная богадельня.

Римма Торохова — экономист, закончила Плехановский институт в Москве и много лет работала в передовом агрокомплексе имени Ленина в Новомосковском районе — по всему СССР гремело это тучное хозяйство, руководимое аграрным гением Василием Стародубцевым, впоследствии — гэкачепистом, губернатором Тульской области и не очень удачливым, но шумным заступником колхозного крестьянства. Новомосковск от Белева — не ближний свет, и ныне ее — живую, умную и мужественную, полупарализованную, совсем еще не старую Римму — не навещает никто. Есть сын, Римма сначала не хочет говорить о нем, но все-таки заговаривает и плачет: «Я не знаю, где он»; сначала за Риммой ухаживала невестка, «но они разошлись, а кто я ей — чужой человек». Есть дочь — живет в Москве, второй раз вышла замуж. «Не навещает. Отстаньте, говорит, все от меня». Несмотря на полупаралич, Римма говорит разборчиво и старается быть жесткой, но при слове «сын» начинает рыдать взахлеб.

Она откуда-то знает, что лучше уже не будет, считает «путную богадельню» своим последним приютом и напрочь отказывается от сочувствия. (Надежда Петровна, старший фельдшер, шепчет мне: «Она много читает, журналы выписывает...») Впрочем, недавно стала двигаться рука, но совсем, совсем уже отказывает правая почка. Операцию на почке предлагали давно, но после нее надо было «ходить с бутылкой в боку» — спасибо, не надо, Римма не будет ходить с бутылкой. «Чем помочь вам?» — «А чем вы мне поможете? Ничем. У меня все есть. Чего нет, я сама покупаю». У нее есть тумбочка, кровать, книги и плакатик — разворот из журнала. На плакатике — триумф фотошопа — обнимаются и смеются молодожены в белых одеждах, Пугачева и Галкин.

Именно здесь, в отделении для лежачих, многим физически трудно заговорить о детях. Начинают ровно: «училась», «работала», «осиротела», «бомбили», «были под немцем», «послали на курсы», «заболела», но как доходит до детей — всё, сотрясаются в рыданиях. Спокойно рассказывают про смерть родителей — «папа попал под поезд в тридцать пятом, мама ослепла», а вот сын, дочь — это уже невозможное. «Мой сын был инвалид, в детстве соседский мальчик по злобе пробил ему голову гвоздем, вот тут. Но он был уважаемым человеком, часовым мастером, он умер от инфаркта, потому что люди злые, сказали про него...» — и уже не в силах произнести, что сказали злые люди.

В другой палате — Надежда Васильевна Крылова, бывшая жительница областного центра, одна из самых молодых в интернате — всего-то 62 года. Не сразу догадываюсь, что громадность слез — от громадных плюсовых диоптрий; она мучительно собирает дыхание для разговора. Детский полиомиелит, образование пять классов, работа на растворовом заводе, двое детей. Плохо, с трудом, но ходила, работала, а в 50 лет — ущемление нерва, «сделали укол» и совсем обездвижела. Сын. Да, сын есть... «Нет, не могу...» — «Обижал?» — «Он такой... квартиру спалил». Есть дочь, очень хорошая, навещает часто (ездит за 115 километров), но забрать — куда ей? «Сама бедная» — трое детей в двушке, младший мальчик инвалид, недавно сделали операцию на сердце. «Не хочу такой жизни как у меня, никому не хочу». Надежда Васильевна, большая, беспомощная, укрытая по пояс, плачет на своем антипролежневом матрасе, даре нацпроекта «Здравоохранение»; от нацпроекта дому милосердия в прошлом году обломился еще один матрас и пять пачек памперсов. Здешние лежачие памперсов даже и не просят — знают, это очень дорогая вещь, настоящий предмет роскоши.

Около трети стариков — одинокие; у остальных есть семья. Кажется, никто не готов вслух осуждать своих детей и внуков, эмоция негодования на родных им неведома. «Не знаю, где он». Или: «Сноха не любит». Или просто: «Пьет». Много слез ужаса и беспомощности — но совсем нет гнева и проклятий. Каждая переживает свою трагедию тихо, кротко и мужественно.

Патетической восточной царицей высится на койке 90-летняя К. — точеный горбоносый профиль, осанистая, в красивом синем халате, таком вызывающем на фоне казенной цветастой фланельки; и когда она начальственно объясняет, что всю жизнь была рабочей в колхозе в Казахстане, косила литовкой сено, поверить невозможно. Четверо знатных сыновей у К., один другого лучше, все с высшим, — летчик, главный ветврач, инженер-газовик, еще кто-то; на фотографиях немолодые костюмные люди почтительно обнимают царственную мать. И такую-то породу, такую стать — сноха заела. «Я сидела, пряла им. Она никогда не позовет, не скажет: айда позавтракать, айда чаю попить. Я сказала: конечно, я мешаю вам, дети. А сноха показала в землю: вам — туда. И я сказала: отвезите меня отсюда, дети». А я думаю, что все непросто, и детям ее, наверное, непросто, и соседкам по палате — тоже. Дети приезжают часто.

Директор интерната не спешит осуждать всех.

— А что делать? — говорит Инна Алексеевна. — Вот представьте: приличная семья, дочери на пятом десятке директивно приказано получить высшее образование. Мать не ходит, целый день лежит одна, без ухода — это разве лучше? Дочь так мучилась, временно отдала, каждый день приходила, очень переживала. Ну есть и другие, конечно. Сын матери по пьяни позвоночник перебил, издевался страшно, где ей лучше?

И другая пациентка рассказывает с плачем, как дочь, продав родную хату, вывезла ее на Украину и, пустившись во все тяжкие, оставила там, фактически бросила. «Я двенадцать дней умирала от голода, не хотела жить, вот так легла на дороге... Люди пришли и отпоили». Глава сельсовета в Закарпатской области, святой человек, связался с местными соцслужбами, отправил бабушку-бомжа на родину. Она просит фельдшера: «Принеси письмо, на окне лежит». Сельсоветчик пишет: «Девчонки...» Один глаз у нее затянут бельмом, в руке суковатая палка. «Дочка, надо резать глаз или как?»

VI.

В интернате — половина городских, половина сельских. Многие не были замужем. Многих соцслужбы вывезли из мертвых деревень.

Есть жизни, которые укладываются в очень короткий конспект: «Четыре года на торфоразработках, — говорит Надежда Тихоновна, — четыре года овец стригла». Есть богатые женские биографии. Есть дамы с легким налетом былой девиантности, — но если что-то и было, то было давно. Сейчас Альбина Борисовна тоже в платочке, но глаза — глумливые, веселые, и специфичеcкий низкий голос. Всего-то семьдесят. У нее, воспитанницы детдома в деревне Хрящ, все в жизни было плохо, так плохо, что ой, не передать. «А вообще-то убралась бы я отсюда, — деловито говорит она, устав жаловаться. — В Пекин хочу». — «Почему не в Париж?» — «Мне нравится слово. Я люблю рис...» Хохочет. Хорошая.

Лучше всего жилось при Брежневе, говорят они, «до перестройки»: «Одежды было много натуральной, хлопчатобумажной. Конфеты дешевые, по девяносто копеек». Они вышли на пенсию еще сильные, еще «вот тут мы только поедали жизнь», — говорит афористичная Марья Кирилловна. Она пришла в город работать сиделкой, тринадцать лет ухаживала за бабушкой, вспоминает — Боже мой, позднее счастье, идиллия: «выделили комнатку». Но и потом — все по-людски, добрые люди сюда пристроили, все оформили. «Наш Белев — он ведь хороший, — убеждают бабушки. — Но молодежи тут пропащее дело. А в деревнях позаросло! Шишкино, Брагино, такие поля были, техники сколько, — ну где ж мы разбогатеем, скажите, пожалуйста? Мы видели эти деревни на разбитой калужской дороге — не заброшенные хутора, но страшные полумертвые села с руинами храмов, которые незачем — потому что не для кого — восстанавливать; на сто километров пути — три машины навстречу, из них одна «скорая». Кажется, ни одного прямого угла в этих селах: в этой пизанской, диагональной России все объясняется через «недо» — недовыбитые окна, недосожженные дома, недоубитые реформами старики.

«Дожили мы: деревня покупает у государства импортное. Напишите в Москве: надо за деревню браться. Приди, раскопай, посади да хоть морковочки, домов пустых много, рожай деток, почему они не хотят?»

VII.

Вера Александровна Зонтова, начальник районной соцзащиты, спрашивает: «Ну как наш интернат — удручающее впечатление?» — «Нет, — говорю, — напротив...» Валентина Александровна сообщает, что уже принято решение о передаче интернату здания поликлиники (а значит, бабушкам будет «где подмыть», дождутся?). В Белеве, как и во всех бедных бюджетных городах, хорошая, совестливая соцзащита — здесь не бывает стариков, умерших в забвении и одиночестве, соцработники через день приходят на дом, здесь никому не дадут погибнуть с голода, как это было недавно в Москве, тесный, маленький, плотный мир.

Соцзащита же хорошая, но очень бедная.

Бедная, но хорошая.

Между двумя этими полюсами проходит стариковская жизнь. Или, как они говорят — спокойно и без кокетства — «остаток жизни».

VIII.

Уезжая, мы заходим попрощаться, заносим каких-то сладостей. Возвращаемся из другого корпуса, у ворот дожидается нас Надежда Тихоновна, опираясь на свой эпический посох. Слегка волнуется. Палата делегировала ее для ответственного уточнения: какой из бабушек принесена передачка?

Всем, говорим мы. Надежда Тихоновна удовлетворенно кивает.

Вот главные эмоции этой уходящей натуры: страх взять чужое и острая тоска по индивидуальному вниманию. Желание быть как все — и желание быть отмеченными.

«Честную и трудную», — вспоминаю я.

И думаю: пока они живы, пока они есть. Пока еще кормит голубей изящная, начитанная агрономша Маргарита Федоровна, застенчиво прижимая к уху едва работающий звуковой аппарат; пока хочет в Пекин хриплая Альбина Борисовна; пока в тоске и слезах ждет свою бедную дочь Надежда Васильевна и пока Мария Кирилловна поет про «не сдаемся нигде и никогда», — у нас есть возможность еще что-то успеть.

P. S.

Если хотите помочь Белевскому дому милосердия — свяжитесь с редакцией или непосредственно с руководством дома. Следите также за сайтом rulife.ru, мы сообщим, как передать помощь в Москве.

Государственное стационарное учреждение социального обслуживания социальной защиты населения «Белевский дом-интернат милосердия для престарелых и инвалидов».

Директор — Репрынцева Инна Алексеевна. Гл. бухгалтер — Курилкина Лариса Сергеевна.

Получатель: УФК по Тульской области (Департамент финансов Тульской области ГСУСОССЗН «Белевский дом-интерат милосердия для престарелых и инвалидов».)

л/счет 02662011640

ИНН: 7122007207

КПП: 712201001

Счет: 40603810700001000009

Банк получателя: ГРКЦ ГУ Банка России по Тульской области г. Тула

БИК: 047003001

ОКАТО: 70206501000 (указывается в 105 поле платежного поручения)

Назначение платежа:

КБК 81030302020020000180 (указывается в 104 поле платежного поручения)

Адрес: 301530 Тульская область, г. Белев, ул. Краснорабочий поселок, д. 46

Тел/факс: 8 (48742) 4-40-52

dominternat@belev.tula.net

«Надо ставить острые вопросы!»

Геронтолог Эдуард КАРЮХИН начинал как врач-терапевт; в конце восьмидесятых стал членом «Мемориала», а десять лет назад организовал региональный благотворительный фонд «Доброе дело», который помогает старикам — жертвам ГУЛАГА и членам их семей. Гулаговцами деятельность фонда не ограничивается, он имеет 50 региональных отделений по стране. Карюхин уверен: отчаянное положение стариков в России — не только следствие государственной традиции. Старики, считает он, должны быть не только объектом, но и субъектом правозащиты.

— Почти в каждом районном или областном центре наблюдаю одну и ту же картину: стоят рядом детдом и дом престарелых. В первом — либо изобилие, либо, во всяком случае, относительное благополучие, во втором — кричащая нищета, иногда опрятная, иногда не очень. Понятно, что для власти старики — шлак, «отработанный материал», выключены из экономики — значит, выключены из жизни, но все же...

— С моей геронтологической колокольни это выглядит так. Все это в контексте, в канве социальной политики государства в отношении престарелых людей, так называемой политики старения — ageing policy. В России эта модель — ограничение всех ресурсов в отношении пожилых людей — многовековая. Посмотрим ретроспективно — эта часть населения всегда была бедной, и в Руси, и в России, и в СССР — пусть относительно, но бедной. Последние пять лет страна задыхалась от денег — старики все равно оставались самыми бедными. Экономический рост последних лет не был направлен на преодоление бедности. Социологи тоже задаются вопросом: почему именно пожилые выбраны жертвами? Еще в 1995 году я прочитал, процитирую: «Фокус бедности искусственно сосредоточен вокруг пожилых в силу их низкой социальной активности». То есть они не сопротивляются. Они не борются. Это проблема не только российских стариков.

— Ну как не сопротивляются? Посмотрите на контингент красных митингов. Основная массовка. Когда тысячи человек выходят на площадь, как, например, в Ижевске, и основная часть из них — пенсионеры, можно ли говорить о низком уровне протестной активности?

— Это тоже происходит во всех странах. Участие в митингах не есть пример сознания своей значимости, — здесь больше политической манипулируемости. Правые партии, впрочем, вообще не опираются на политику старения. Они делают ставку на молодежь, пожилые не фигурируют в их программах.

Наши старики не сопротивляются дискриминации — у них заниженная самооценка. Люди пожилые нам что говорят: «Вот я сорок лет проработала, а у меня как был один шкаф и диван, так он и остался», — они не понимают причин своей бедности. Они склонны считать себя, например, ленивыми, плохо работавшими, что-то неправильно сделавшими в этой жизни. Склонны обвинять по преимуществу себя, а не те обстоятельства, которые сформировали их социальный статус.

По поверхностным вещам в последние годы происходит некоторое оживление дебатов. Внешне кажется, что происходит перелом. Экспертов зовут на ТВ, редакторы разрешают: говорите все, что считаете нужным. Но политика ограничения ресурсов для стариков продолжается. Меж тем группа стариков растет, демографически.

— Да, старики обманывают надежды коллективного гонтмахера — не спешат вымирать так стремительно, как хотелось бы. Ни пресловутая монетизация льгот, ни ЖКХ-беспредел не могут их уничтожить.

— Я встречал такое определение происходящего, как «социальный геноцид». Да, в чем-то согласен. Но все хотят жить, и эту волю к жизни, этот биос, который так часто видишь даже в глазах умирающего, невозможно убить. Жизнь непобедима. Поэтому очень грубые просчеты, мало того, что они подрывают сознание нации, они просто изначально неверны.

— И при всем том система соцзащиты работает. Она слаба, бедна, несовершенна, но она работает.

— Система создана так, чтобы и не помереть, и не выжить. Ограничение доступности госпитальной помощи — процветает дискриминация по возрасту. Сейчас номенклатура помощи, и, например, в центр соцобслуживания просто так не попадешь. Лишь раз в году пожилой человек может стать клиентом этого центра — по путевке. На западе эти же центры открыты практически для всех, они не все государственные, но все доступны, по очень низким ценам, любой человек старше 50 может его ежедневно посещать. Еда, прачечная, парикмахерская — там есть практически все.

— Но наша система достаточно демократична, разве нет?

— Есть другой индикатор качества — охват социальными услугами. Он колеблется от 10 до 60 процентов по регионам. Очередь одиноких людей в интернаты для престарелых растет. Разумеется, все зависит от людей, но я — как работавший завотделением в интернате, как изучавший сельские интернаты — знаю изнутри уклад и нравы, знаю, например, как хамят старикам, как старики впадают в зависимость от персонала (и эта созависимость, кстати, — отдельная проблема). У нас нет декларации прав клиента, как на западе, билля о правах.

— Наши старики в принципе не вступают в клиентские отношения с учреждением. Их не называют ни клиентами, ни даже пациентами — а «обеспечиваемыми». Всегда в страдательном наклонении.

— Западный пенсионер без договора и дня не захочет жить. У нас же стандарты социального обслуживания готовят годами, никак не могут утвердить.

— Видела рекламу частного дома престарелых: от 35 тысяч рублей в месяц. Примечание — эконом-класс.

— Сиделка в Москве стоит безумных денег. Мы искали для своих — это до 15 тысяч рублей в сутки. Когда я работал в поликлинике на Озерной, видел таких запущенных стариков, что едва слезы сдерживал. Женщина, парализованная, лежит в страшной грязи, в объедках, в хаосе — совершенно одинокая. Давайте Красный Крест или сестру, говорю заведующему, — нет, никому ничего не нужно. «Что вы хотите — возраст». Принципиально ничего не сдвигается. Вот недавно Общественная палата проводит слушания в московском образцово-показательном интернате № 31. Выступают начальник московской соцзащиты, директор интерната. Все прекрасно, господа, говорю я, но это только часть правды. Тысячи стариков собирают банки у метро — где они, кто они? Куда податься одиноким? Очередь в дома престарелых в 2005 году составляла 17 тысяч человек, в этом году — уже 23 тысячи.

— Что могло бы сдвинуть ситуацию? Новые законы? Новые структуры?

— Внимание власти в первую очередь. В Австралии и Израиле есть посты министров по делам пожилых людей, в правительстве всех развитых стран есть департаменты по делам престарелых. У нас был такой департамент до 2004 года — по делам ветеранов и пожилых людей, при слиянии министерств в минсоцздравразвития — исчез. Ни в парламенте, ни в правительстве специализированной структуры нет. Писали еще Зубкову: давайте воссоздадим. Отвечают: нецелесообразно. В прошлом году после выпуска нашей брошюры о правах пожилых был шквал звонков к нам, люди делились, что на местах происходит, страшные вещи рассказывали. Мы записали все это, отправили обращение на имя академика Велихова: в ОП ни одного заседания за три года по теме, давайте провести президиум. Прошел год — ответа нет.

— И деньги, конечно же.

— Изменение финансирования необходимо, сколь бы трагическим не считали это элиты. В частности, создание других систем финансирования, например, больше внимания на страховые акценты. Наши чиновники катаются по всему миру, изучают опыт, но ничего не меняется. Но не только, не только. Нужна большая гражданская работа: создание специальных биллей, договоров о правах. Работа с персоналом, его воспитание. У нас нет системы специализированных медицинских учреждений для пожилых людей, ни амбулаторных, ни стационаров и реабилитационных, старики идут в поликлинику по месту жительства, где почти неизбежно сталкиваются с возрастной дискриминацией.

— И развитие геронтологии?

— Геронтология — непрестижная, немодная, малооплачиваемая сфера. Интереса нет никакого у врачей, даже тех, кто получает результаты. С 90-х годов в России есть несколько сильных геронтологических центров, сформированных энтузиастами на базе поликлиник, Нижегородский, Самарский. Госпитали ветеранов войн сейчас тоже стали называть геронтологическими центрами, там ведется научно-практическая работа. Есть успехи, но основная работа все-таки идет в узкоклиническом аспекте. Российская геронтология нуждается сегодня в яркой общественной фигуре. Нужен кто-то, кто ставил бы острые вопросы. Старикам очень нужен свой профессор Рошаль.

Балерина и стратег

Кому досталось наследство Ольги Лепешинской

Олег Кашин

I.

Когда я спросил Энгелису Погорелову, как, по ее мнению, должна была сложиться судьба наследства знаменитой советской балерины Ольги Лепешинской, Погорелова задумалась, а потом не очень уверенно ответила, что, наверное, наследство следовало бы отдать государству. Зато в Центральном доме работников искусств (Погорелова — директор ЦДРИ; Лепешинская много лет была там зампредом правления, в 1996-2003 годах — председателем, с 2003 года — почетным председателем) точно знают, кому это наследство ни в коем случае не должно было доставаться — 61-летнему Вячеславу Барульнику, которому за десять месяцев до смерти Лепешинская и подарила свою квартиру со всем имуществом, находившимся в ней.

Барульника Энгелиса Погорелова прямо называет бандитом. Сам Вячеслав Владимирович предпочитает называть себя ветераном госбезопасности и говорит, что именно по этой причине не может встречаться с журналистами; мы разговаривали по телефону. Квартиру в доме около метро «Белорусская», в самом конце 1-й Тверской-Ямской, Ольга Лепешинская действительно подарила ему еще в начале 2008 года — сказала, что наследников у нее нет, а у Барульника — дети, которым надо где-то жить. Дарственная была подписана 5 марта 2008 года — через семь месяцев после того, как Барульник впервые побывал у Лепешинской.

Пришел он к ней, по его словам, случайно — грузинские друзья устраивали в Тбилиси выставку памяти Вахтанга Чабукиани, который в начале пятидесятых танцевал вместе с Лепешинской. Барульника попросили одолжить у балерины несколько фотографий. Пришел, принес торт и цветы, Лепешинская достала фотоальбомы и вместе с Барульником стала перебирать фотографии.

II.

— Когда к ней приходил мужчина с цветами, она таяла, — говорит сотрудница ЦДРИ Зинаида. — Она очень любила мужчин, и когда сюда приезжала, ей было очень важно, чтобы ее встречал какой-нибудь мужчина, чтоб брал ее под руку, — наверное, молодость вспоминала.

— А он — ну знаете, как это бывает, — продолжает Энгелиса Погорелова, — увидел: ага, есть хорошая квартира, в которой живут две старушки старенькие, в какой-то мере неухоженные, много ли им надо? Ну, цветочки принес, тортик. Дверь починил.

Две старушки — это Лепешинская и Ариадна Москаленко, домработница, которая жила у балерины пятьдесят лет, превратившись со временем в полноправного члена семьи и совладелицу квартиры. Дарственную на имя Вячеслава Барульника они подписали вдвоем — к началу марта Барульник и его жена Светлана уже могли также считаться членами семьи Лепешинской. Барульник говорит, что после того вечера, когда Лепешинская показывала ему свои фотоальбомы, он был уверен, что был в гостях у балерины первый и последний раз, но через несколько дней она позвонила ему, попросила привезти «чего-нибудь вкусненького», потом еще раз, а потом (сама Лепешинская не могла ходить) попросила свозить ее на Красную площадь к могиле первого мужа — начальника советского Генштаба во время войны генерала Алексея Антонова. Барульник сказал балерине, что у него свободного времени много, и если ей надо еще куда-нибудь съездить, то пускай обращается. Несколько раз после этого Лепешинская просила Барульника свозить ее к Кремлевской стене. А потом как-то так получилось, что супруги Барульники стали бывать у балерины каждый день — покупали еду, туалетную бумагу, лекарства, денег не брали ни за что, и Лепешинскую это очень смущало — раньше в доме тоже появлялись какие-то люди, которые помогали по дому и ходили за едой, но платила за все балерина.

III.

Одного из таких людей звали Олег Шевчук — это основатель Благотворительного фонда содействия развитию хореографического искусства имени Лепешинской. Существует ли фонд до сих пор — неизвестно; комната, которую он то ли арендует, то ли арендовал в одной из высоток на Новом Арбате, хронически заперта, о какой-либо деятельности фонда ничего не известно с осени 2007 года — как раз с того момента, как в доме Лепешинской появился Барульник. В 2007 году фонд Лепешинской организовывал один из уличных концертов в честь 860-летия Москвы и даже участвовал в организации московского концерта певицы Бейонсе, а потом — исчез, как будто и не было его никогда, и, может быть, об Олеге Шевчуке и его фонде даже не стоило бы и упоминать, если бы в 2006 году, после организованного Шевчуком шоу «Балерина и стратег» в Театре оперетты (шоу было посвящено 90-летию Лепешинской и 110-летию ее мужа — генерала Антонова), Лепешинская и Москаленко не написали завещание, согласно которому все их имущество, в том числе и квартира на Тверской-Ямской после смерти владелиц доставалось Шевчуку. Вячеслав Барульник утверждает, что к моменту его знакомства с балериной Шевчук уже перестал появляться у нее дома, а сама Лепешинская говорила, что ошиблась в нем и что он оказался финансово нечистоплотным человеком. Так или иначе, место Шевчука рядом с Лепешинской занял Барульник. Друзья балерины по ЦДРИ невзлюбили его сразу.

— Он очень дурно воспитанный человек, — говорит Энгелиса Погорелова. — Он даже не знал, кто такая Ольга Васильевна, — она для него была только бабушка с квартирой. Если бы мы случайно не узнали, что она умерла, он бы ее так тихонечко и похоронил, и никто бы об этом не узнал.

Почти одновременная смерть Ариадны Москаленко и Ольги Лепешинской, а также их похороны, к организации которых не были допущены ни ЦДРИ, ни Большой театр, для недоброжелателей Барульника — неопровержимое доказательство причастности наследника к смерти обеих женщин. Сам Барульник говорит, что ему стоило больших усилий убедить Лепешинскую в том, что она должна быть похоронена в земле — балерина просила развеять ее прах над Куйбышевским водохранилищем, на дне которого находится затопленное кладбище с могилой отца балерины.

IV.

У Ариадны Москаленко был рак, но в свидетельстве о смерти написано, что причиной смерти стала открытая трофическая язва. Ариадну Москаленко кремировали, но урну с ее прахом хоронить не стали — полтора месяца после кремации урна находилась в квартире на Тверской-Ямской. 20 декабря умерла Лепешинская, а 23 декабря на Введенском кладбище Москвы рядом с матерью и сестрой балерины были захоронены урны с прахом обеих подруг — и Лепешинской, и Москаленко.

— Он не хоронил Риту (так друзья называли Ариадну Москаленко. — О. К.), потому что знал, что скоро умрет Ольга Васильевна, — уверена Зинаида из ЦДРИ.

Вячеслав Барульник, в свою очередь, утверждает, что Лепешинская сама просила похоронить их вместе и очень не хотела пышных похорон на Новодевичьем кладбище, считая подобные ритуалы «лицемерными спектаклями».

V.

Сейчас Вячеслав Барульник — пенсионер. Служил ли он в КГБ — точно не известно, спецслужбы не дают комментариев по поводу своих действующих или бывших сотрудников, а сам Барульник в разное время называл себя то спецназовцем, то сотрудником внешней разведки. Из того, что известно о нем точно, — родился и вырос в Грузии, мать грузинка, отец украинец. С детства дружил с Иосифом Орджоникидзе — нынешним советником мэра Москвы, а в течение всех девяностых первым заместителем Юрия Лужкова. Говорят, что Орджоникидзе и пригласил Барульника в Москву — несколько лет Вячеслав Барульник работал у Орджоникидзе помощником, отвечал за игорный бизнес. В 2000 году на обоих покушались — в декабре был ранен Орджоникидзе, а в апреле стреляли в Барульника, которого спас от смерти закрывший его своим телом водитель, причем «Волга», в которой они ехали, не была служебной, а принадлежала друзьям Барульника из компании «Кольчуга», торговавшей оружием. Вскоре после покушения Барульник уволился из московского правительства и переехал на Кипр, где прожил несколько лет.

Одинокие старики, переписывающие свое жилье на бывшего чиновника, курировавшего казино и пережившего нападение киллера, — история, похожая на сюжет криминального сериала середины девяностых, но, наверное, пора уже привыкнуть к тому, что девяностые продолжаются, что бы там ни говорили по телевизору.

VI.

По телевизору, кстати, об Ольге Лепешинской говорят много — через два месяца после ее смерти в программе «Вести недели» на телеканале «Россия» вышел сюжет с рядом недвусмысленных намеков. В сюжете, например, шла речь о коллекции живописи, принадлежавшей Лепешинской: сказали, что картины начали пропадать давно — Барульник говорил престарелой балерине, что уносит холсты на реставрацию, а потом возвращал на их место копии. Барульник оправдывался — зачем, мол, ему воровать картины, если к тому моменту они ему и так почти принадлежали? Когда я спросил его о картинах, он ответил, что их в квартире уже нет:

— Она (Лепешинская. — О.К.) успела дать мне устные распоряжения, и я отдал их в Бахрушинский музей. Все отдал — начиная от личных вещей и кончая картинами и фотографиями. Две машины они вывезли.

Помощница директора Театрального музея имени Бахрушина Анастасия Вельче подтвердила, что, по крайней мере, часть коллекции Лепешинской Барульник отдал в музей. Точной описи пока не составили, вещи были переданы совсем недавно, но, по словам Вельче, всего Барульник передал музею семнадцать единиц хранения — гравюры, фотографии, шаржи и одну картину, какую именно — Вельче не помнит.

Энгелиса Погорелова тоже слышала о передаче каких-то картин музею, но говорит, что на ее отношение к Барульнику это не повлияет — «мало ли каким способом он замаливает свои грехи». После сюжета «Вестей» московская прокуратура начала проверку обстоятельств смерти Лепешинской и Москаленко. Проверка пока не закончена, и делиться подробностями общения со следователями Барульник не хочет, единственное, что говорит по этому поводу, это что «за этой атакой стоят грузинские спецслужбы, которые любят устраивать провокации». Ну, пускай будут грузинские спецслужбы.

VII.

В принципе, нетрудно представить, что по результатам проверки будет возбуждено уголовное дело, Барульника обвинят в мошенничестве или даже в убийстве. Любовь нашего государства к кампаниям по любому поводу непобедима, а ситуации, когда наследниками одиноких стариков оказываются посторонние люди, ухаживающие за этими стариками, — в России очень распространены, и очень часто за типовыми завещаниями скрываются типовые же криминальные истории. С тем, что Барульник стал жертвой кампании, спорить трудно — вначале сюжет в «Вестях», на следующий же день — начало прокурорской проверки, а потом еще в «Комсомольской правде» написали, что мертвую Москаленко соседи обнаружили лежащей на полу в луже крови, а в соседней комнате сидела Лепешинская с разбитым носом. Друг Барульника Орджоникидзе уже не имеет того административного веса, какой у него был, когда в Барульника стреляли, если завтра Барульника арестуют, его и не защитит никто, и даже не пожалеет — в самом деле, что его жалеть? Стоит, однако, учесть, что даже если Барульника арестуют, а в квартире Лепешинской устроят музей, вряд ли можно будет считать справедливость восстановленной, — эта история неприятна и несправедлива вся, равномерно, и не только потому, что неприятно и несправедливо, когда наследником великой балерины вначале оказывается один сомнительный тип, а потом — другой, но и потому, что когда люди стареют и умирают в одиночестве — это само по себе несправедливо и неприятно.

Самая большая ошибка

Проблемы стареющего мира

Екатерина Шерга

I.

Говорят, что старость — прихожая смерти. Но современный человек оказался в ситуации неестественной и странной — ему приходится сидеть в этой унылой передней тридцать, сорок или пятьдесят лет. То есть половину или две трети своего взрослого существования.

Тот невероятный рост продолжительности жизни, который произошел в последние два столетия, весь он достигнут за счет победы над преждевременной смертью. Смертью от оспы, чумы и холеры, от туберкулеза и пневмонии, от неудачных родов, от банального аппендицита. В результате житель так называемых цивилизованных стран мира достиг невиданного за всю историю долголетия. Но теперь он не знает, что делать с этим достижением. Получилось, что продление жизни — это продление старости.

При этом попытки искусственного омоложения не слишком приветствуются и совсем не афишируются. Ценна лишь настоящая молодость, не контрафактная, не б/у. Женщина в кабинете пластического хирурга, мужчина, глотающий «Виагру», — персонажи, над которыми принято посмеиваться. Все, знаете ли, должно быть естественно. Не надо обманывать природу.

Но с другой стороны, когда три четверти взрослой, сознательной жизни отведено на старение — это тоже совершенно неестественно. Ни у кого из наших меньших братьев такого не бывает. Резко увеличив продолжительность жизни, совершенно изменив условия своего существования, человек стал страшно далек от этой самой природы. Что бы он теперь ни делал — послушно ветшал или же упорно пытался повернуть время вспять, все равно он к ней не приблизится. Возврата нет, и дальнейший путь нам придется искать самостоятельно.

II.

У одного моего знакомого, известного врача, я как-то раз поинтересовалась, как ему в почти пенсионном возрасте удается так замечательно выглядеть — сорокалетние рядом с ним кажутся старыми.

— У меня выработана особая система поддержки организма в молодом и здоровом состоянии, — принялся он серьезно объяснять. — Каждый вечер, вернувшись с работы, я за ужином выпиваю семьдесят граммов водки. Ни больше, ни меньше. А вот потом непременно следует бокал темного пива.

— Так вот в чем причина?

— Нет, конечно, — ответил он. — Причина в хорошей наследственности.

На самом деле во время этого разговора мне в максимально популярной и максимально ироничной форме были изложены две основные, признанные в современной науке теории, связанные со старением и борьбой с ним.

Согласно первой, возрастные изменения можно взять под контроль с помощью систематических медицинских процедур (конечно же, более серьезных, чем рюмка водки). Потому что процесс дряхления ничем принципиально не отличается от ветшания любого изделия. Накапливаются поломки в белках, нуклеиновых кислотах, все это приводит к тому, что организм работает все хуже и хуже. Значит, надо отслеживать дефекты и устранять их. Так ремонтируют, образно говоря, какой-нибудь музейный «Руссо-Балт», на котором ездил еще государь император, и в результате состояние машины прекрасное — хоть сейчас садись и поезжай. Один из сторонников этой теории — Обри де Грей, британский биогеронтолог, работающий в Кембридже, посетивший недавно Москву и пообещавший тем, кто слушал его, увеличение продолжительности жизни минимум лет на двадцать-тридцать.

Согласно другой теории, старение генетически запрограммировано. Существует некий механизм, который с возрастом начинает отключать наши системы жизнеобеспечения. Кости становятся хрупкими, мышцы тонкими. Вилочковая железа, один из главных органов иммунной системы и вовсе уменьшается в размерах. У одних этот процесс начинается чуть раньше, у других — как в случае с вышеупомянутым веселым доктором — чуть позже. Но все равно рубеж в девяносто лет преодолевают лишь немногие. Такова судьба, от которой не уйдешь.

У каждой теории есть свои сторонники. У каждой есть противники, приводящие факты, которые в ее рамках объяснить невозможно. Если верна первая версия, и старость есть лишь результат накопления случайных поломок, то почему большинство людей все-таки умирает к девяноста годам? Ведь раз все случайно, то число долгожителей, которым повезло, должно быть гораздо большим. Много вопросов и по поводу генетической программы. Процессы старческого распада организма начинаются в возрасте, до которого наши предки доживали в исключительно редких случаях. Следовательно, в процессе эволюции программа эта давным-давно должна была исчезнуть, как невостребованная.

Сторонников обеих теорий объединяет одно — никто из них не совершил принципиального прорыва в борьбе со старостью и смертью. Пять столетий назад человек мог доползти до восьмидесяти лет, а мог умереть в колыбели. Сейчас шансы провести на этой земле восемь десятилетий резко возросли, но до столетнего рубежа добираются считанные единицы. И пусть к услугам современных женщин кремы, маски, имплантаты из золотых нитей, какие-то венецианские фанго и шоколадные обертывания — все равно процесс старения самой холеной голливудской кинозвезды начинается ровно в том же возрасте, в каком тысячелетия назад он начинался у самки кроманьонца. Мы словно стали как вкопанные перед невидимым рубежом. И начиная с какого-то момента, жизнь превращается в борьбу с возрастом, борьбу все более мучительную и безнадежную.

III.

Современному человеку не стоит обольщаться и преувеличивать свои успехи в этой борьбе. Часто приходится слышать, что сейчас сорокалетние все еще считаются молодыми, (а если посмотреть на некоторых, то они и вовсе — сущие дети), а вот наши далекие предки в тридцать пять лет уже были развалинами. Это популярное заблуждение. В богатых городских обществах люди и в зрелом возрасте всегда вели жизнь во всех отношениях очень активную (хотя не все до этой зрелости доживали). Вспомним, что Овидий советовал юношам заниматься любовью с женщинами, которым исполнилось минимум тридцать пять. Когда в шестнадцатом веке аббат Брантом воспевал в своем трактате «Галантные дамы» очарование пожилых красавиц, то речь у него шла об особах весьма зрелых и по нашим меркам, да к тому же успевших родить десять-пятнадцать детей. (Кстати, одна из воспетых им прекрасных пенсионерок, шестидесятипятилетняя Диана де Пуатье каждый день вставала в шесть утра и при любой погоде два часа скакала на лошади. Лично у меня нет знакомых дам, способных в подобном возрасте на такие спортивные подвиги.) А стихотворение Киплинга про леди, которой под пятьдесят: «Изящных юношей толпа вокруг Нее теснится; глядят влюблено, хоть Она им в бабушки годится», — тоже было написано до открытия стволовых клеток и массового внедрения пластической хирургии.

Да еще, как водится, мы сами себе усложняем задачу. Как выглядели те же красавицы времен Брантома? Юбка до пят. Броня корсета. Перчатки, кружевной воротник. На балах танцевали при тусклом свете свечей. На люди полагалось выходить, от солнца прикрыв лицо вуалью. Интимная жизнь практиковалась в темноте, да еще при одежде, пусть и минимальной. (Вспомним графа де ля Фер, который лишь по чистой случайности увидел обнаженное плечо своей жены.) Так можно и до ста лет считаться чудом красоты. Никто не требовал от прекрасной дамы демонстрировать свои целлюлиты и варикозные вены. А свободный и раскрепощенный человек двадцать первого века вынужден, рассудку вопреки, наперекор стихиям, все время выставлять на всеобщее обозрение свою убогую наготу. Получается не всегда красиво. Вспомним недавний скандал с Николя Саркози. В костюме и галстуке он выглядит вполне приемлемо. Но вот Paris Match публикует фоторепортаж об отдыхе Президента (лодка, солнечный день, форма одежды — шорты). И внимательные читатели хватают авторов за руку, а весь мир хихикает. Потому что дружественно настроенные к президенту журналисты откорректировали его несовершенные живот и бока с помощью фотошопа.

Как и следовало ожидать, в обществе с переизбытком стариков наблюдается бешеный культ молодости. На страницах глянцевых журналов преобладают сущие Лолиты с узкими плечами и пухлыми детскими губами. Практически никакой рекламный текст невозможен без ритуального и неизбежного: «Наша продукция рассчитана на современных людей, молодых и динамичных». Чуткий Фредерик Бегбедер заставил героя своего романа «Идеаль» отправиться в дикую и беззаконную Россию и завести роман с девицей о четырнадцати годах. Если так пойдет и дальше, самых желанных красавиц двадцать первого века будут, по-видимому, отлавливать еще на стадии пребывания в материнской утробе и устраивать фотосессии с помощью аппарата УЗИ. Что до старости — она перестает быть почтенной и уважаемой. Она банальна и смешна. Как сказала мне одна владелица салона красоты: «В современном мире постареть — значит совершить самую большую ошибку, и любой человек пойдет на все, лишь бы ее исправить».

IV.

С ростом племени долгожителей связана еще одна новая для нас проблема. Мне приходилось обсуждать ее с Анатолием Вишневским, российским ученым, руководителем Центра демографии и экологии человека РАН. Он объяснял мне, что — да, так называемый золотой возраст может быть вполне счастливым. По крайней мере — у западных стариков. Панамка, фотоаппарат, путешествия по всему миру. Масса свободного времени, хорошая пенсия, в сумочке — новейшие лекарства. Новые встречи, новые друзья, вечером танго на террасе отеля. Но есть тень, омрачающая эту прекрасную картину. За золотым возрастом следует другой, для которого пока не изобрели названия. Возраст не старости уже, а дряхлости. Имеется в виду период от восьмидесяти, примерно, лет, когда уже не до танцев и путешествий, и человек становится узником собственной квартиры, куда постоянно должна приходить (а лучше там же и жить) медсестра или сиделка.

По словам Вишневского, единственное, что пока придумано в помощь этим людям, — все те же дома престарелых, пусть и максимально комфортабельные, похожие, скорее на квартиры. Конечно, это довольно унылый вариант. И самое плохое — люди не видят вокруг себя молодых. Делаются попытки что-то придумать, как-то вписать эти казенные дома в окружающую жизнь. Есть, например, идея располагать рядом с домами престарелых детские сады, чтобы старые и малые могли контактировать и общаться. Все это сейчас формируется, обкатывается, пробуется. Общество совсем недавно столкнулось с этим явлением, и никто пока не знает, что тут делать. Ведь этим людям даже на помощь собственных детей трудно рассчитывать. Не потому что те черствы и бесчеловечны, а потому что сами — уже старики.

Пока что переизбыток дряхлых стариков остается проблемой богатых стран, которые могут впустить к себе еще некоторое число китайцев или индусов, чтобы те трудились няньками или сиделками. Но дальше — аналогичные процессы неизбежно начнутся в том же Китае и в той же Индии. А вот что будут предпринимать там — совершенно непонятно. Остается лишь надеяться на какой-то сенсационный научный прорыв. В последние годы много говорят об опытах, которые проводил академик Владимир Скулачев, а финансировал олигарх Олег Дерипаска. Скулачев, директор Института физико-химической биологии МГУ, член Европейской и Нью-Йоркской академий, исходит из того, что причина старения — происходящие в клетках процессы окисления. Есть система, которая защищает от них организм, но с возрастом она отключается. Ученый сконструировал так называемый антиоксидант SkQ1, который способен нейтрализовать активные формы кислорода. Результаты опытов оказались парадоксальными: у подопытных мышей исчезли обычные старческие болезни, они перестали лысеть и слепнуть. Но вот такие, молодые, здоровые и бодрые, они все равно умирали примерно в те же сроки, что их собратья, в экспериментах не задействованные.

Возможно, если эти опыты будут проведены на людях, и результат окажется схожим, человек дольше жить не станет, зато избавится от проклятия дряхлости и распада. И тогда старый добрый панковский лозунг «Умри молодым!» приобретет совершенно другой смысл. Мир наводнят толпы семидесятилетних красавиц и красавцев, студенты будут делать предложения пенсионеркам, а те умирать от старости непосредственно под венцом. Все это, разумеется, вызовет новые глобальные проблемы, пред которыми мы остановимся в растерянности и изумлении.

Кто под красным знаменем?

По страницам «Страховой искры»

В премьерном «Морфии» один из героев сетует по поводу предводителей РКП(б). Они, мол, вызвались говорить от имени рабочего класса и представлять его интересы. А много ли среди них рабочих, вышедших непосредственно из-за станка? Таких, как горьковский Павел Власов, поднимавший завод на стачку вместе со своею Ниловной? На поверку действительно получалось, что крайне мало. А потому вопрос о том, как настоящие рабочие — пролетариат, взятый как «чистая культура», — представляли 1917 год, свое участие в соответствующих событиях, по-прежнему открыт. Посмотреть на 1917 год глазами не пропагандиста, не комиссара, не большевистского начальника, а именно рабочего «от станка» позволяет собрание заметок, напечатанных к 10-летию октябрьских событий в приложении к № 13 газеты «Страховая искра» (1927). Этот номер малоизвестного издания дает мозаику (чтобы не сказать галерею) подлинных пролетарских типов. Солдаты и оружейники, железнодорожники, бывшие каторжане — все они делятся с читателем воспоминаниями, наполненными яркими и неожиданными деталями революционного быта.

И. Поливин

Перед революцией

В начале 1917 г. я служил в империалистической армии в оружейной мастерской 162-го пехотного запасного полка, в качестве оружейника. Нас было в оружейной мастерской 25-27 человек. Из всех нас заметно выделялся один товарищ — Соколов, который неоднократно говорил, что должна быть революция, так как дальше не может продолжаться романовский хаос. В частной беседе он предсказывал, что скоро, скоро мы будем «свободными гражданами». Откровенно, я не понимал тогда значения этого слова.

Нет больше царя

Февральская революция прошла для нашего полка совершенно неожиданно. Когда собрали полк и объяснили, что нет больше того, кого именовали «всероссийским самодержцем», полк встретил эту новость громогласным: «Уpa!» Тысячи голосов, как один, этим сказали: «Наконец-то мы избавились от монарха». Но ликования наши продолжались недолго. Временное правительство, возглавляемое Керенским, стало выбирать солдатские советы. И что ж? Выборы были солдатские, а выбрали пять офицеров и одного солдата. Оружейники, в частности я и мои товарищи, подняли вопрос о том, что если это Совет солдатских депутатов, то и выдвигать надо солдат, а не офицеров. После этого мы оказались на плохом счету у офицерства.

В бой

В октябре началась подготовительная работа, которая заключалась в следующем: как проводить вооруженное восстание для свержения Временного правительства и передать власть Совету, где взять оружие, патроны и т. д. Не помню, которого числа, нам дали распоряжение ночью взять находящийся в депо паровоз под парами и отправиться через блокпост под Симоновский монастырь и привезти оттуда несколько вагонов с патронами и оружием, но нам этого сделать не удалось, так как дежурный не соглашался, утверждая, что там разобран путь.

Вернувшись в депо, мы выступили на охрану местности Лефортово, затем начали наступление на кадетский корпус со стороны военной тюрьмы. Здесь нас сгруппировалось несколько отрядов с трехдюймовым орудием, что представляло основательную силу для Красной Гвардии. Бомбардировали кадетский корпус со стороны реки Яузы, а когда мы ворвались во двор кадетского корпуса, нас встретили градом пуль, перекрестным пулеметным огнем. Товарищи, незнакомые с военной техникой, при команде: «Ложись!» искали удобного сухого места (это было в дождливое время) и многие за это платились или жизнью или ранением. Много товарищей выбыло из строя, а те, которые были в состоянии нести ту или иную строевую службу, остались. Здесь нас разбили на группы и разослали на другие пункты, где требовалось подкрепление.

После укрепления Советов и окончания братских похорон я уехал в Казань, а затем в г. Уфу в боевую организацию, где участвовал в боях против чехов. Взяв вторично г. Уфу, я прошел с победоносной Красной Армией через всю Украину. В феврале 1920 г. мы очистили СССР от белогвардейских полчищ и прочно водрузили красное знамя на одной шестой части земного шара.

Вся власть Советам.

М. Степенский.

Два Октября.

Из личных воспоминаний. Октябрь 1913 г.

«Сегодня утром мне удалось незаметно для часового выглянуть из окна своей камеры во двор тюрьмы... Двор устлан белой скатертью... Первый снег». Такую запись я нашел у себя, просматривая свой дневник. Я вспоминаю теперь не только утро, но и последующие за ним часы и дни. В этот день я был извещен начальником тюрьмы, что на основании телеграфного распоряжения жандармского полковника Верзева я включен в этап для следования в ссылку в Енисейскую губернию.

Я быстро приготовил дорожный мешок, куда сложил все свое имущество, приспособил его надеть на плечи. К вечеру конвой принял наш этап из 60-ти человек — таких же жертв царизма, как и я. На вокзале нас ждал «столыпинский вагон для арестантов», куда не мог проникнуть ни один из друзей и знакомых, чтобы проститься с нами... Поезд тронулся... Кто-то вытянул «Дубинушку»... Раздался грубый голос конвоира — замолчать, с..!

Чередовались пересыльные тюрьмы, куда заводили нас для отсидки или, как мы еще тогда называли, «передышки» на пути к цели... Я лично прошел 24 тюрьмы, из них наиболее грязные и отвратительные по режиму — киевская Лукьяновская, Орловская, московская Бутырская, Вологодская и др. Вши, клопы и тюремщики — вот злейшие враги этапа. Последние особенно жестоко издевались над нами, видя, что мы «проходящие арестованные» и над нами следует издеваться, чтобы слава о них как о верных царских палачах доходила в следующие тюрьмы... За такую «славу» тюремщиков высшее начальство награждало деньгами и чинами.

Только мои молодые годы (мне было 20 лет), мое крепкое здоровье помогли мне вынести все муки царских тюрем. Вплоть до февральской революции 1917 г. я продолжал находиться в ссылке. Чем сильнее царские опричники «тушили» во мне веру в могущественную силу пролетариата, тем сильнее я верил в Октябрь. От Октября 1913 г. я уверенно шагал к Октябрю 1917 г.

Октябрь 1917 г.

Октябрь застал меня на Украине, в Харькове. Без единой капли крови власть перешла в руки Советов. Фактически власть находилась и до того в руках Исполкома, в котором 2/3 мест принадлежали большевикам. В то время, когда на улицах Москвы происходили бои, т. Кин, по поручению харьковских коммунистов-большевиков, связался по телефону с Москвой и говорил с т. Смидовичем. Переговоры эти происходили в кабинете Губернского Комиссара Кузнецова, ставленника Керенского. Узнав из разговора, что власть в Москве и Ленинграде перешла в руки Советов, Кузнецов задал вопрос: «Как вы поступите?» Тов. Кин ему ответил: «Вашей власти больше нет. С этой минуты объявляю власть Советов, а Вы можете отправляться на все четыре стороны».

В тот же день большевистский 30-й полк занял вокзал Южный, Балашовский, Государственный Банк, Почту и Телеграф. Был избран Военно-Революционный Комитет под председательством тов. Артема. Таким образом, переход власти к Совету в Харькове произошел бескровно. В дальнейшем Украина пролила много крови, защищая завоевания Октября. В этих боях мы не только победили, но заставили буржуазный мир содрогнуться перед силой и могуществом пролетариата. Верными шагами мы идем к Всемирной Революции. Октябрь жив!

Зинаида В.

Под знамя революции!

Печальный путь

Поезд быстро мчится к Одессе. Жалобно гудит труба паровоза, стоном отдается эхо. Мелькают голые поля, редкий кустарник таит в себе жуткую опасность.

Люди в теплушке жмутся друг к другу, со страхом вглядываясь в даль. На остановках разговоры: «Банды Махно свирепствуют — останавливают по дороге поезда, грабят, убивают».

Подъезжаем к Елизаветграду. По дороге в поезд садятся измученные, рыдающие люди. В руках узелки, на руках дети с мученическими личиками, с глазками, полными слез.

Они бегут из Елизаветграда, из города ужаса и слез. К нам в вагон втащили женщину, страданье лишило ее последних сил, за подол ее держится мальчик лет 7-ми. Жутко было смотреть на дитя с лицом, отражающим нечеловеческие муки, головка его курчавая поседела от нечеловеческих переживаний. У этой женщины было 6 малюток. И все они погибли от рук озверевших грабителей.

Что сделала она — еврейка, и тысячи подобных ей людей; в чем повинны ее крошки, что их штыками прикололи к стене, а грудного ребенка, только накануне научившегося говорить «папа», сбросили с балкона так, что мозги разбрызгались по тротуару, как манная каша, и собака начала с жадностью слизывать неожиданное вкусное блюдо. Она не помнит, как бежала с семилетним Левой и скрылась в кустах соседнего сада. Затаив дыхание, они лежали, прижавшись к земле, точно вросли в нее. Они были так близки от смерти, когда какой-то бандит, просунув в кусты шашку, концом ее водил перед их лицами. Она даже не вздрогнула, когда холодное лезвие коснулось ее лица. Вырезав больше пяти тысяч евреев, бандиты оставили город.

От ее рассказа огнем загорались глаза у слушателей, казалось, что если б сию минуту произошла встреча, негодование честных людей испепелило бы отбросы человечества.

Город мертвых

Протяжный жалобный свисток — и поезд остановился. Елизаветград. В теплушках на мгновенье затихло. Потом сразу заговорили все: «Идем, идемте смотреть на остатки пира Махно». Пошли группами, тихо, молча, как за гробом дорогого усопшего. Длинные улицы пусты, дома с заколоченными окнами и дверями, ни одной живой души. Даже собаки, объевшиеся человеческим мясом, опьяневшие от человеческой крови, ушли в поле отдыхать после сытного обеда.

Ужасно! На что способен человек?! Кто они, эти жестокие негодяи? Грубые, пьяные, некультурные, подобные зверям? Нет, не только. Говорят, что всеми «уважаемый» учитель — человек науки, носитель культуры, был одним из тех, которые грабителям показывали дома, где жили и трудились еврейские семьи.

Интернационал

Путь до Одессы был революционным маршем. Не было ни одного человека, который не горел бы огнем негодования, страстным желанием ринуться в бой, испепелить, с лица земли стереть пережитки варварского самодержавного строя. Люди слились в одном чувстве человеческого родства. Поезд был переполнен братьями, здесь все были равны, все были дороги друг другу. Всю дорогу до Одессы пели Интернационал. «В решительный бой» рвались все, с нетерпением ждали Одессу, Одессу, чтобы скорее встать под знамя революции, на защиту Октября.

Дорого стоил «Октябрь» Украине, ох, как дорого! Осенью еще раз, в последний, сдали Украину Деникину и лишь в феврале железной метлой пролетариат вымел всю эту нечисть в сорный ящик буржуазной Европы, где они до сих пор, оскаля зубы, как голодные волки зимой, щелкают на Россию, всеми подлыми путями возбуждая в неокрепшем, молодом, но крепко революционном народе национальную вражду. Но они ошибутся, как ошиблись во всех своих расчетах в течение прошедших десяти героических лет.

В. Щеглов.

Июль и октябрь на Украине

Сейчас я хочу поделиться впечатлениями от июльских дней 17 года в захолустье Киевской губ. (Липовецкий уезд) и октябрьских дней в Киеве в земской управе.

Июль в Липовце

В июльские дни я жил в Липовце — маленьком городишке-местечке (там я заведовал переписью). Как-то утром зашел я к секретарю тамошней земской управы, как раз получились газеты с описанием ленинградской июльской демонстрации. Он возмущался событиями вовсю (причислял себя к социал-демократам), ругал, конечно, Ленина и припоминал сплетню про него о связи его с германскими империалистами. Тут-то мы поспорили с ним. Я ушел к себе на квартиру, занимался весь день. Вечером слышу — какой-то шум на улице, выглянул в окно и вижу, по улице идет демонстрация: впереди ребятишки с красными бумажными флажками, следом за ними подростки, а потом и взрослые, украшенные красными бантами. Несут красное знамя. Я, конечно, выбежал на улицу, и здесь узнал, что в демонстрации принимают участие рабочие из типографии и мелкие ремесленники — это демонстрация сочувствия ленинградским событиям.

Шли с пением революционных песен. Пришли на площадь, и здесь организовался митинг напротив синагоги, где тоже происходил митинг сионистов; в этом митинге принимала участие еврейская буржуазия и их сынки. Демонстрация и митинг на улице объединили бедноту — ремесленников и пролетариев разных наций: евреев, украинцев и русских. Ораторы приветствовали ленинградских рабочих и вождя Ленина, говорили на русском языке, и на украинском, и на еврейском. Чувствовалась бодрость и призыв к борьбе!

В синагоге раздавались тоже возбужденные речи, но злобные — против пролетарской революции. Их ораторы выступили и на улице. Дело дошло до свалки. Рабочие евреи стаскивали их с возвышений и прогоняли. Так реагировала провинция на июльские события!

Л. Барбе.

Путь борьбы

Воспоминания рядовика. Преддверие Октября — Февраль

В 1917 году работал я в Ярославле на жел. дороге сначала телеграфным рабочим, потом надсмотрщиком телеграфа. Работая в телеграфе, мы раньше всех имели возможность получать все политические новости. Уже зa несколько дней до свержения царизма можно было заметить нервозное состояние приспешников царизма. Железнодорожные жандармы заметно зашевелились, заволновались. Телеграмму о свержении царизма мы получили в 4 часа. Весть об этом разнеслась с молниеносной быстротой. Я не смогу дать анализа происходившим событиям, освещу лишь отдельные моменты-эпизоды борьбы зa власть.

Несколько человек побежали в железнодорожные мастерские сообщить о телеграмме рабочим. Не прошло и часа, как группы рабочих направились в город с красными знаменами и пением революционных песен. Ни я, ни остальная молодежь не понимали существа событий, но речи выступавших ораторов поднимали боевой дух рабочих, красные знамена, революционные песни подмывали, захватывали, влекли. Слова «Марсельезы»: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног. Нам не надо златого кумира... Вперед, вперед, вперед...» возбуждали, подталкивали толпу. По пути снимали городовых (большинство сами бежали); срывали «орлов» с аптек.

Поддерживать — защищать царизм было некому. «Архангелы», «крючки» и «селедки» попрятали свои носы, поприжали хвосты. Организовалась народная милиция, организовалась общественность. Одним из первых был организован телеграфный сoюз. B наших рядах оказалось несколько подпольных революционеров, в том числе один большевик. Это оказало благотворное влияние на революционность нашего союза.

Политическая борьба, борьба за власть отражалась на телеграфе бесконечным потоком телеграмм-воззваний, телеграмм-обращений. Тут были воззвания Керенского, декларации профсоюзов, обращения Корнилова. Наш коллектив уже кое в чем разбирался. Влияние большевиков сказывалось в повышении нашей сознательности. Помню, мы отказались принимать телеграммы Корнилова; обходя начальство, без его ведома мы передавали по всему железнодорожному узлу воззвания, обращения железнодорожного подрайонного комитета большевиков, помогая ему в деле подготовки к захвату власти.

Враг поднимается. Савинковско-Перхуровский мятеж

Одним из центров выступления против Советской власти белогвардейщина избрала Ярославль. Идейным вдохновителем и организатором Ярославского восстания был Савинков.

6/VII была paзбитa электрическая станция. Вокзал, улицы, дома оказались без света. Стрелки, семафоры и другие сигналы стояли неосвещенными на путях, стояли брошенные паровозы. И только треск пулеметов, щелканье винтовок, грохот орудийных выстрелов и взрывы снарядов, довершающие картину пожары говорили о борьбе.

Жуткая была ночь!

Но уже на второй день 7/VII утром организовался военно-революционный комитет, прибыли регулярные части Красной Армии, организовались рабочие дружины. Центром сосредоточения всех материалов по руководству подавлением восстания оказался железнодорожный телеграф. Часто в телеграф с револьвером в руках вбегал тот или иной начальник боевой единицы и, в порядке боевого приказа, требовал передачи донесений, запросов о помощи и т. д. и т. п. Беспрерывное бессменное дежурство в течение первых пяти суток сосредоточило в моих руках все сведения о положении на боевых участках и общем состоянии ликвидации мятежа.

Подкрепление прибывало с каждым днем, борьба разгоралась, кольцо суживалось. Через 14 и 1/2 суток над городом вновь взвилось красное знамя.

А. Чижова.

«Мы новый мир построим!»

Воспоминания об Октябре на фабрике «Брокер»

Ночные очереди зa кусочком хлеба так обозлили рабочих против своих эксплуататоров, что нужен был только небольшой толчок к общему восстанию.

Но вот в счастливый день и час замечаем мы, как админинистрация в нашем корпусе (на фабрике «Брокер», где я тогда работала), заволновалась. Слышим стук в ворота. Пришли рабочие с завода Михельсона с криками: «Кончайте работать, довольно терпеть!»

Все как один вышли за ворота, направились к Думе и вместе со всеми сделали великое дело — свергли царизм. Но Временное Правительство не дало рабочим желанных результатов; шла ожесточенная борьба, каждый день митинги на заводе.

Выступают большевики, меньшевики, эсеры. Все говорят хорошо, трудно было рабочему разобраться, больше классовым чутьем брал. Помню, один рабочий спросил меня: «Ты за кого?» Ответила: «Конечно за большевиков». — «Почему?» — «Да потому, что они большего хотят».

Всего на фабрике работало 1 500 человек, из них 1 200 женщин. В один прекрасный день мы видим, что администрация вне себя. С истерическим возгласом обращается к нам: «Чего теперь-то хотят рабочие? Контроль восстановлен, восьмичасовой рабочий день есть». Одна смелая работница метко ответила: «Мы хотим вам двухнедельный расчет дать».

Так и ахнули все. И стала нас уговаривать администрация, чтобы мы-то не вмешивались, так как фабрикант наш добрый человек и все равно, если что и получится, иностранный капитал не тронут, а нас всех выкинут на голодную смерть. Мы отвечали, что нам терять нечего, мы и сейчас не особенно наелись.

Слышим грохот, без зова двинули на Серпуховскую площадь. Там были свои ребята, всем дали обязанность, в чинах были все равны. Я дежурила в штабе и ездила доставать хлеба, — все склады обшарили, у всех священников побывали и их запасы взяли, ни одного уголка не оставили.

Помню, по дороге к заводу идем с одной работницей посмотреть, что там делается. Сзади нас идет буржуа и говорит: «Куда вы-то, бабье, лезете, шли бы по домам к своим детям». Бабы мы были не из тихих, без всякой теории, в доказательство своей правоты обругали его попросту и пошли твердо к намеченной цели.

У завода встретили таких же «доброжелателей» женщин. Всем им мы отвечали: «Тогда успокоимся, когда всех вас, мародеров, на тачке вывезем и останемся одни — без боя не сдадимся. Подачек мы не хотим, мы своего по праву требуем! Мы работаем, нам должно все принадлежать».

И что же? Добились! Наша взяла!

Начали мы вводить свои порядки, в завком своих посадили, директора полуграмотного, но хорошего, толкового работника. Как все ликовали, радовались нашей общей радостью. Целовались со слезами на глазах. Некоторых из администрации временно уплотнили, а некоторых на тачке вывезли, а фабриканту «доброму» за две недели дали и всего хорошего в дорогу пожелали. Кричали они, возмущались «насилием», как они называли, а нам наплевать было на их крики.

П. Ногановин.

Завоевание Октября

Печатниками. Ради ли шутки?

Как ратник ополчения 2-го разряда я был отправлен зимой 16 года на военную службу в г. Елец.

На второй день по прибытии в казармы, первое занятие было «словесность». Занимались на нарах второго яруса. Тут я встретил своих земляков. Они спросили меня: «Когда кончится война?» Я им отвечал: «Война кончится в марте». Этот ответ их не удовлетворил: «Почему в марте?» — «Потому, что будет революция», — ответил я. Ответ привел их в замешательство и ошеломил унтеров, обучавших нас «словесности». Воцарилось молчание. Молчание прервал один крестьянин, предложивший мне поспорить. Я держал с ним пари. Этот эпизод говорит о том, что к 17 году слово «революция» могло привести солдатские массы во временное замешательство, но они уже инстинктивно чувствовали неизбежность революционного действия против войны и правительства.

Переулки Третьего Рима

Воспоминания Адама Мергью, британского консула в России

Автор Адам Мергью — британский консул. С января 1917 года он живет в Москве на Ордынке и собственными глазами наблюдает оба действия русской революционной пьесы. Воспоминания Мергью построены как пересказ его бесконечных споров со своим другом Эндрю. Споров о том, что за прекрасная и чудовищная страна Россия, какое будущее ее ждет после катаклизма и кому же лучше помогать англичанам: Колчаку с Врангелем, Советам или на всякий случай — всем сразу. Из частного архива.

Что такое Россия?

Мощь и слабость, богатство и нищета, оптимизм и апатия — и все это в одной огромной стране. Мои мемуары обращены ко всем, ибо я считаю своим долгом показать людям, что такое Россия и как ее воспринимать со всеми недостатками, парадоксами и чудесами. Страна, которая, зная о своей слабости, выставила слабое тело свое на растерзание Германскому кайзеру, дабы не дать растоптать своих соратников Британию и Францию. Брусилов, спасший Европу, царь и вся страна, готовые следовать за ним, спасли нас от краха!

Меня зовут Адам Мергью — я консул Британии в России с 18 января 1917 года, человек, переживший революцию и переживающий Гражданскую войну в Москве. Жил я на улице Большой Ордынке, для безопасности не называю дома.

Меня всегда поражал русский народ, сколько он мог пережить и претерпеть ради Царя Всея Руси, батюшки, как Его Величество называли в простом народе, однако к 1917 году его перестали боготворить, да и вряд ли можно сказать, что его продолжали любить.

Мне было интересно, что же положило начало революции. Мой друг и приятель сэр Эндрю Хопфер писал из Петербурга: «Начало положила забастовка рабочих Путиловского завода 17 февраля. Поддержку им оказали рабочие Нарвской заставы и Выборгской стороны. 23 февраля Петербургский комитет большевиков призвал рабочих отметить Международный женский день политической стачкой. 25 февраля политическая стачка и уличные демонстрации приняли общегородской характер. 27 февраля — восстание, которое охватило целый город, в ходе которого к рабочим присоединилось 60 тысяч солдат Петроградского гарнизона».

Помню, мы шли с Эндрю по Пречистенской набережной в марте 1918 года, стоял страшный холод, но, несмотря на это, у нас была весьма оживленная беседа. Поднялись на Крымский мост и решили присесть на скамьях, вдали с разных сторон доносились выстрелы, практически везде висели лозунги большевиков о рабоче-крестьянской победе! Русские объявили войну интеллигенции, боясь того, что именно интеллигенция может явиться той силой, которая отодвинет их от власти, как они свергли Думу.

— Вам нравится Москва? — неожиданно спросил Эндрю. — Вижу, что вы в таком же смятении, как и я!

— О чем вы?! — я постарался выразить изумление, но было видно, что у меня это плохо получилось.

— Вы прекрасно меня поняли. Как только большевики расправятся с процарскими силами, они возьмутся за Европу, а потом и за все другие страны, однако, если большевики продержатся больше 4 лет, поверьте, они будут властвовать очень долго, и нам будет не до шуток! Мы собираемся поддержать Деникина и Врангеля, должно быть, вы уже осведомлены об интересах Короны Британии в Центральной Азии, Иране и Афганистане...

Нужно отметить, что к февралю сего года подавляющее большинство граждан России воевать не хотело. Подтверждением этого тезиса может служить тот факт, что против большевиков в начале 1918 г. выступало не более 2-3 % офицеров старой русской армии. Однако по мере развертывания боевых действий в войну неизбежно втягиваются миллионы людей. И фронт Гражданской войны проходит не только через леса и поля, он проходит через семьи, через души и сердца людей.

Поэтому при характеристике состава противоборствующих в Гражданской войне сил следует избегать примитивного «классового» деления на бедных и богатых. Состав красных и белых армий не так уж и отличается друг от друга. В Красной армии служат потомственные дворяне, а рабочие Ижевска и Воткинска воюют под красными знаменами в армии Колчака. Кровавая мясорубка Гражданской войны втягивает людей чаще всего без их желания и даже, несмотря на их сопротивление, нередко все решают обстоятельства.

Многое, например, зависит от того, под чью мобилизацию попадет человек, каково было отношение тех или иных властей лично к нему, его семье, от чьих рук погибли его родственники и друзья и т. д. Вы и сами это прекрасно понимаете.

Следует учитывать также, что позиции конкретных личностей, политических партий и социальных слоев в ходе войны не статичны. Они изменяются — и нередко неоднократно — радикальным образом.

— По вашим словам, мой дорогой друг, получается, что вы предлагаете хорошенько подумать, кого нам поддерживать?!

— Нельзя сказать, что я здесь живу достаточно давно! Посмотрите на Зубовский бульвар, когда-то это был очень зажиточный район Москвы. Там никогда не было дешевых притонов, людей не грабили и не стреляли, многие жители там обладали своими имениями за городом, и все продукты питания им присылались из деревни. В магазинах, которых было очень мало, в основном продавали всевозможные лакомства: калачи, пряники, булочки, конфеты. Основные же продукты питания: овощи, фрукты, всякую битую домашнюю живность покупали в основном в Китай-городе. В «городе» можно было купить практически все — от продуктов питания и до одежды, причем намного дешевле, чем в других местах. Там, однако, легко было нарваться на некачественный товар, там же продавали краденые вещи. Примечательно то, что при царском правительстве торговля не была разбросана где попало, а собиралась в одном месте в зависимости от товара, можно сказать, как в Сити. А сейчас — хаос, да и только. Эти русские просто озлоблены на нищенское существование, да им и все равно, кто страной правит: король, царь, президент. Дума, большевики, анархисты, эсеры, белые, красные, черные или разноцветные, виги или тори, им тоже все равно, только чтоб жить можно было! Что это за страна, где всего 40 лет назад отменили фактическое рабство, а те же крестьяне не знали, что с этой свободой делать! Нет, я считаю, нам нужно быть в дружбе с этой страной, невзирая на то, кто у власти!

— Уважаемый Адам, так о каком же величии вы говорите? Они не продержатся и пяти минут против белых при нашей поддержке!

— Я с вами не согласен, Эндрю! Вы когда-нибудь были в храме Христа Спасителя? Это от вас нужно идти по Волхонке. Так вот, если вы там не были, сходите, и тогда вы перемените свое отношение к этому народу. Люди, построившие такое великолепие, достойны лучшей жизни!

— Вот вы говорите о великолепии. А я видел, как люди голодными работали и не ели по нескольку дней, я считаю, что лучше им присоединиться к белым!

— Послушайте, я обедал как-то в Москательной галерее, там недалеко были также Ножовая галерея, Сундучный ряд. В Сундучном ряду можно было купить горячую осетрину, ветчину, сосиски, пирожки. Тут же для желающих поесть ставились столики, на которые и подавались перечисленные выше продукты. В Китай-городе всегда было очень оживленно, особенно в праздничные дни. Между покупателями и продавцами шла постоянная борьба: каждый пытался обмануть другого, и приходилось быть очень внимательным, чтобы не быть обманутым. Удобств в торговле почти не было, а зимой было просто невозможно торговать: ряды не отапливались, и торговцам приходилось кое-как отогреваться сбитнем — горячим напитком из воды, меда и специй, который продавали сбитеньщики. Я часто любил там покушать, но извольте, на меня так пялились прохожие, как будто я отнял у них что-то. Они не могли купить себе и двадцатой части того, что я ел на обед, а вы говорите присоединяться к царистам! Да они лучше к немцам в плен ушли бы!

— Да, но заметьте, что при царе во многих местах Москвы участие иностранцев в торговле было велико. К примеру, на Конюшковской, Арбате, Смоленской набережной, да даже здесь, а что говорить про Лучников и Ипатьевский переулки?! Там был просто рай. Англичане, французы, итальянцы, американцы содержали магазины, в которых очень часто продавались вещи, которых у них самих не было!

— Да, и поэтому простому народу купить было не под силу. Немцы, например, торговали разными машинами, техническими принадлежностями, хирургическими инструментами, красками; французы в основном торговали всякими модными вещами и конфетами. Модная мастерская Минагуа, перчаточный магазин Буассонад, кондитерская Трамбле. Винная торговля была в руках Леве, Депре и Бауера.

— Ну, вы что-то далеко ушли! Кажется, стало холодать, вы не против пройтись?

— Нет, только рад, — ответил я, искренне радуясь возможности разогреть ноги и уйти от неприятной темы.

Мы вышли на Крымский Вал, и тут из-за угла раздались выстрелы. Мы остановились. Через мгновенье к нам подошли 6 человек и попросили предъявить удостоверения. Мы предложили им представиться и узнали, что перед нами стоят сотрудники МУРа. Увидев наши дипломатические удостоверения, старший из них сказал:

— С вами все ясно. Не смеем беспокоить. Советской властью гарантирована ваша безопасность. Международное соглашение на этот счет нами выполняется неукоснительно. Честь имею!

После чего мы прошли дальше, и в Крымском тупике увидели три трупа. Мы сразу догадались, что была облава. Мы вышли к Калужской площади и увидели манифестацию с пропагандистами, призывающими к признанию Советской власти.

В условиях экономической разрухи и продолжающейся войны возникает вопрос дальнейшего пути развития России.

Первый — сохранение Советской власти во главе с большевиками. Это означает немедленный выход России из войны, свержение Временного правительства (что и произошло), решение рабочего, аграрного, национального вопросов, ликвидация двоевластия, передача власти Советам. Этот путь означал создание «социалистического» государства, диктатуры пролетариата, чем и был обеспокоен мой друг.

Второй — попытка сохранения России на путях буржуазно-демократической республики и продолжение той политики, которая декларировалась Временным правительством и Советами весной 1917 г. Россия должна была продвигаться по пути демократии, модернизации, свободного предпринимательства.

Третий путь отражал интересы крупной буржуазии, дворянства, руководства Белой армии и означал попытку сохранения ограниченной монархии и самой России как «единой и неделимой» страны, верной «союзническим обязательствам».

Обо всем этом я думал во время нашего наблюдения за демонстрацией. Мы дошли до моего автомобиля и решили проехаться до церкви Казанской иконы Божией Матери у Калужских ворот. По дороге мы увидели детей, просящих милостыню. Эндрю сказал:

— Вот до чего довела ваша хваленая революция народ!

— Нет, это то, что осталось от царской роскоши!

В церковной архитектуре Москвы «византийская стилистика» представлена произведениями лучших зодчих. Первый ее образец долгие годы оставался лучшим в Москве. Это церковь Казанской иконы Божией Матери, где мы и находились.

— Она построена по проекту Н. В. Никитина, — сказал Эндрю.

Я поразился. Я никак не мог предположить, что этот человек интересовался культурой или архитектурой народа, который так презирал.

— Он совершенствовал мастерство за границей, — продолжал Эндрю, — и служил архитектором по устроению Царского Села, и в течение 15 лет был председателем Московского архитектурного общества. Долгие годы работы по исследованию памятников старины связывали его с графиней П. С. Уваровой, возглавлявшей Комиссию по сохранению древних памятников Московского археологического общества. Кстати говоря, наш почтенный лорд Бектенс как-то обедал у Уваровых, и отмечал, что она фаворитка царя, но это было очень давно!

Эндрю говорил, а я внимательно осмотрелся. Церковь имела в плане форму равноконечного креста. С восточной стороны к центральному объему примыкала двухъярусная апсида. Пространство алтаря освещалось только окнами второго яруса, а первый, скрытый от глаз невысоким иконостасом, окон не имел.

Талант архитектора проявил себя в необычной компоновке внешних объемов. Несмотря на традиционное пятиглавие, только центральная глава возвышалась над храмом. Выделив срединное средокрестие сводов с главным куполом, архитектор поместил боковые купола над одноэтажными восточными компартиментами приделов, а с западной стороны — над одноэтажными компартиментами нартекса. Таким образом, храм олицетворял собой идею равностороннего «греческого креста», выраженную в объемной форме. Это композиционное решение было абсолютно новым, не встречавшимся ранее в произведениях «византийского стиля».

Но главным творческим достижением мастера стал храмовый интерьер. Вошедший в храм мог мысленно представить себя в одной из церквей Константинополя. Такой эффект достигался благодаря не только исторически точным деталям декора и обстановки, но и тонко найденным пропорциям интерьера. Наличие хоров членило пространство боковых нефов на две разновеликие части — нижнюю, под изящной аркадой, отделяющую центральный неф от боковых, и верхнюю, как бы не ограниченную арками и сводами невесомого перекрытия. Глубина центрального алтаря выявлялась благодаря невысокой, всего в два яруса, алтарной преграде. Данный интерьер являлся одним из лучших примеров архитектуры «историзма» в Первопрестольной.

— Дорогой мой Эндрю, как же, по-вашему, можно победить народ, который создал такую красоту? — спросил я после раздумий.

— Вы не правы, от этого народа ничего не осталось. Где еще в мире вы найдете людей, которые до недавнего времени считали царя божеством? Даже в Афганистане, где мы воюем ради величия Короны Английской и правды цивилизации, люди знают, что человек не может быть Богом или равным Ему! Вот вам и парадокс! Колчак собрал половину Сибири — и вы уже думаете, что большевики долго продержатся?

— Не важно, сколько собрал Колчак или Врангель, главное то, что они разрознены.

— Поэтому нашей задачей является примирить их, конечно же, на время, и бросить против Советов. Да в принципе, любезный Адам, нам и не важно, кто победит, главное, что в результате победивший будет обескровлен.

— Даже погибающую Россию не удастся разломать, не верите мне, вспомните историю...

— Да знаю я ваши истории. Похоже, что вы ярый коммунист во взглядах, но это ваше дело. Лично мне уже пора, я сегодня отправляюсь в Польшу, для получения продовольствия и оружия для Врангеля, очень надеюсь, что вы перемените свои взгляды и отправитесь в Среднюю Азию.

— Обещаю подумать над вашим предложением. Хорошей и плодотворной вам поездки в Польшу.

На этом мы распрощались с Эндрю. Но он так и не понял, что зреет становление новой страны. Если б мне довелось родиться повторно, я непременно хотел бы родиться здесь!

Подготовил Феруз Камилов

Жертвы разврата

Пианист в публичном доме

Шнейдер-Тагилец А.И.

Пианист  А. И. Шнейдер-Тагилец в 17 лет стал тапером в провинциальном публичном доме. Через пятнадцать лет он, поработавший за это время в нескольких десятках борделей в разных городах России от Уфы до Нижнего Новгорода, написал воспоминания о жизни тех, кто работает в домах терпимости.

Публикуется с сокращениями по изданию: Шнейдер  А. И. Жертвы разврата. Мои воспоминания из жизни женщин-проституток. Уфа, Электр. типо-лит. Ф. Г. Соловьева и К°, 1908.

Первое время я смотрел на все окружающее меня в домах терпимости малосознательно, но с годами я начал все глубже и глубже вдумываться и задавать самому себе вопросы, кажущиеся на первый взгляд не сложными, но труднообъяснимыми: зачем, для чего учреждены эти растлевающие молодежь, и вообще человечество, притоны? И, к сожалению, до сих пор не нашел удовлетворяющего меня ответа. Проходят столетия, народ размножается, размножаются и эти блудные притоны, что и доказывает, что этими вопросами мало интересуются, а не мешало бы ими заинтересоваться. К сытым, ожиревшим содержательницам домов терпимости, именуемым бандершами, приходит полунагая, полуголодная девушка, иногда 14, 15, 16, 17 лет. Какие же условия существуют в домах терпимости по найму павших женщин-проституток и какую награду они получают за свой, варварски-безнравственный труд?

Условия бывают разными, а именно:

1) Вновь пришедшая девушка принимается в качестве проститутки, ей дается бесплатное содержание и комната для приема посетителей, затем вырученные ею деньги, получаемые хозяевами, записываются в книгу и через некоторое время при подсчете делятся между предпринимателями и проституткой, по равной части, отчего и принято у них называть: жить из половины; но, конечно, деньги, вырученные проституткой, не попадают ей, а вместо них ей даются вещи, белье, платье; верхняя одежда: зимняя, весенняя, летняя и осенняя, но это, конечно, той, которая много выручает, а некоторые так и треплются в одном платьишке. Вещи тут же изнашиваются и в результате получается то, что она живет и тратит свое здоровье и губит жизнь исключительно за одни тряпки.

2) Девушку принимают «годовой», это значит, что она обязана прожить у хозяев год, и ей дается также готовое содержание и комната, дают ей полдюжины сорочек, три или четыре платья (тоже по усмотрению хозяев, если она зарабатывает много, то и вещи ей дают получше и наоборот), две или три пары ботинок с калошами и верхнее платье; платье и белье, конечно, тут же изнашиваются, и они по прошествии года, истрепанные-то, остаются в пользу ее, верхняя же одежда дается одна, смотря по тому, когда кончается год: если зимой, то зимняя, весной — весенняя и т. д., деньги же, вырученные в течение года, поступают в пользу предпринимателей. Вот и условия найма. Но нужно заметить, если «годовая» девица хотя день или два не дожила до года, то от нее все отбирают, и она уходит почти нагая, и это нередко.

Девушка, поступившая в дом терпимости, подвергается медицинскому осмотру, и ей выдается местной полицией билет на право занятия пагубным промыслом. В этом же билете делается отметка доктором о состоянии здоровья проститутки, осматриваемой им раз в неделю, а в некоторых городах два, три раза в неделю. Больную женщину-проститутку кладут на излечение в земскую или городскую больницу, конечно, за плату, уплачиваемую по окончании лечения хозяевами, которые в свою очередь вычитают с женщин из вырученных ими денег, таким образом, за лечение уплачивает сама же проститутка.

Смотря по серьезности болезни, некоторые женщины-проститутки бывают на излечении очень подолгу и иногда бывает так: по выходе из больницы снова заражаются и опять попадают в больницу, и частое лечение, конечно, сильно отражается на их организме, в конце концов женщина начинает чахнуть и преждевременно расстается с жизнью; это удел каждой из них. Вот награда проститутке за ее бесчеловечно-пагубный, безнравственный труд.

Редкая проститутка, прожившая в доме терпимости год или два, была бы довольна своим положением, она в течение такого сравнительно короткого времени основательно знакомится со всею грязью и пошлостью навязанного ей по молодости и неопытности безнравственными гадкими людишками ремесла, и ею овладевает полное раскаяние. Я говорю «навязанного», потому что бывают такие случаи: молоденькая девушка ищет место прислуги и случайно попадает на факторшу (она же сводня), и вот эта факторша соглашается найти желаемое место для девушки и конечно приводит ее в дом терпимости (за это она получает от хозяйки известное вознаграждение), и вот тут она остается служить сначала в качестве горничной, а по прошествии некоторого времени несчастную девушку подпаивают незаметным образом в лимонаде или в чае, с прибавлением известной дозы коньяку и укладывают ее в постель с закутившим купчиком или купеческим сынком и вообще с мужчиной, любителем сладострастия, и почти в бессознательном состоянии совершают гнусное насилие, иногда даже над «невинной» девушкой, получая за это большую плату, чем за обыкновенную уже развращенную проститутку.

Плата за проститутку устанавливается самими предпринимателями, смотря по обстановке дома: чем роскошнее обстановка, тем и плата дороже, и наоборот. Отсюда происходят названия домов терпимости: полтинишное, рублевое, двухрублевое, пятирублевое и т. п. Пятирублевым, или зеркальным, называется такой дом терпимости, где имеется зеркальная, английского фасона, кровать: это обыкновенная кровать с приделанным к ней деревянным балдахином, задняя и боковые стенки, а также и потолок сплошь сделаны из зеркальных стекол, так что процесс совокупления виден кругом; это особая роскошь для развращенных до мозга костей мужчин, которые не жалеют десятки рублей потратить на разные напитки вроде коньяку, рябины, шампанского и пр., чтобы удостоиться созерцанием своей собственной персоны, совершающей пошлый безнравственный поступок при свете электрической лампочки.

Я не знаю, мне думается, что подобного сорта богатенькие людишки никогда не задавали себе предположительного вопроса: «Что, если бы на месте этой жалкой, несчастной, бедной, торгующей своим телом и кровью девушки была бы с таким же „саврасом“, как и он сам, его единственная дочь?» Нет, такие людишки никогда не зададутся подобного рода вопросом, они богаты и весь мир для них!

Жизнь женщин-проституток не всегда течет мирно; в положении опьянения, от излишне выпитых разных спиртных напитков (дома терпимости, все без исключения торгуют всевозможными спиртными напитками и пивом, не хуже любого ренскового погреба, но об этом я упомяну ниже) они бывают в настроении легкого умопомешательства, и вот у них между собой выходит ссора, нередко заканчивающаяся дракой; дерутся они страшным нечеловеческим образом: схватят одна другую за шевелюру и тянут каждая к себе, и все это происходит молча до тех пор, как не будет одной из них больно; и вот тут начинается душу раздирающий крик, сначала одной, потом больно сделается и другой, та тоже поднимает подобный же крик, падают обе на пол не выпуская волос из рук, напротив, все сильнее и сильнее дергая их к себе, и вот получается картина, часто с обнаженными телами; сбегаются предприниматели и «вышибалы» и начинают разнимать дерущихся, и с трудом удается им разжать руки, словно тиски железные; разнимают же их так: мужчины, один тянет первую из дерущихся к себе, а другой к себе, и конечно волосы не выдерживают силы здоровых «вышибал» и вырываются с корнем из головы, и таким образом дерущиеся разъединяются с громадными пуками волос в обеих руках той и другой; потом за учиненный шум прислуга, а нередко и сами хозяева, начинают бедняжек награждать увесистыми кулаками и бросят их или в погреб или в подполье! И там они без сознания лежат до тех пор, пока их не выпустят из заточения. И удивительно, назавтра по вытрезвлении они опять вместе, как будто бы накануне между ними ничего не произошло, опять друзья! Со смехом они вспоминают свою минутную вспышку, и только каждая жалуется на боль головы и всего тела от полученных побоев.

Мои почти 15-летние наблюдения доказали, что главные посетители домов терпимости — это русский и магометанский торгующий класс, которые благодаря хорошим барышам не знают, куда девать деньги и вот мотают и мотают их без конца с падшими женщинами. Я несколько раз бывал в Нижегородской и Ирбитской ярмарках и по просьбе хозяек (которые бывают большею частью неграмотные) вел приходно-расходные книги, которые показали следующие цифры: в Нижегородской ярмарке была торговля около 18 тысяч рублей, в Ирбитской около 5 тысяч рублей, следовательно в течение трех ярмарочных месяцев один дом терпимости торговал около 23 тысяч рублей! Каково? Но заметьте, подобных домов бывает несколько десятков, и все торгуют с пользой, да и кроме ярмарок, в каждом городе и заводе бывают такие дома: дело легкое и выгодное! В общем итоге получается то, что на пьянство и женщин ежегодно тратятся миллионы рублей. Бывают в домах терпимости служащие и рабочий люд и даже особы духовного звания: дьякона и священники, конечно отравленные алкоголем, как это ни прискорбно, но это факт.

Проституция пустила широко свои корни, она обитает не только в домах терпимости, а и в частных, так называемых «секретных», квартирах, там женщины-проститутки живут по одной и более. Гостей они себе находят на гуляньях, в театрах и прочих увеселительных местах: это по-ихнему значит «рыбачить». Они платят известную сумму за хлеба хозяйке и полностью пользуются вырученными ими от продажи себя деньгами; хозяйка же, кроме получаемых ею от «секретных» проституток за хлеба денег, пользуется вырученными от продажи спиртных напитков и пива деньгами.

Как в секретных квартирах, так и в домах терпимости производится беспатентная торговля всевозможными спиртными напитками и пивом, цены на которые установлены самими же предпринимателями произвольные. Бутылка шампанского, вместо которого частенько подают «шипучее» или кларет — 10, 15 и даже 25 рублей, смотря по гостю; нежинской рябины — 4 руб. Бутылка коньяку «Ласточка» 7 и 10 руб., Бекмана или Арсланова 4 руб., бутылка удельного красного и белого 4 руб., бутылка малороссийской запеканки 4 руб. Портвейн, нередко наполовину с водой — 3 руб., кроме того, в пользу слуги, который служит без жалования, взимается от каждой бутылки поданного гостям вина по 50 коп. Пиво же продают по 25 коп. и дороже за бутылку. Вина подаются, конечно, самые дешевые, но цену берут предприниматели в пять и шесть раз превышающую стоимость их покупки в ренсковом погребе; и вот главная-то польза предпринимателей есть от продажи всех упомянутых выше напитков.

Кроме домов терпимости официально открытых и тайных притонов, есть еще не менее пошлые и развращающие как молодежь, так и вообще мужчин гостиницы со своими пресловутыми женскими хорами, именуемыми «хорами арфисток». В гостиницах дело поставлено совершенно иначе, дело-то одинаковое с домами терпимости, только на другой подкладке! Там, во-первых, женщины дрессируются как животные, чтобы могли пленить собой самое черствое сердце; конечно, содержатели гостиниц роскошно одевают их и приучают пению всевозможных песен, романсов, сальных шансонеток, а также и танцевать возбуждающие мужчин танцы вроде канкана и кэк-о-уок; а во-вторых, гостиницы без стеснения торгуют всевозможными спиртными напитками, так как имеют патент на торговлю; цены на все берут еще дороже, чем в домах терпимости.

Арфистка это то же самое, что и проститутка, только при разных терминах и разница есть еще в том, что проститутка занимается пагубным промыслом под непосредственным наблюдением врача, который их осматривает и делает отметки о состоянии здоровья в медицинском билете, арфистка же занимается торговлей своим телом бесконтрольно и более чем проститутка распространяет разные венерические болезни.

В чем же заключаются обязанности проститутки и как она проводит время занимаясь развратом?

Наступает вечер. После дневной спячки в домах терпимости начинают копошиться, словно муравьи, женщины-проститутки и прислуга; женщины ходят в одних нижних юбках и спальных кофточках. Иногда прислуга, а большей частью сами женщины с кувшинами идут за водой, чтобы наполнить ей умывальники; умывшись и сделав головную прическу, женщина приступает к уборке своей постели, затем начинается разборка всевозможных коробочек, находящихся на столе и нужные откладываются в сторону, содержимое которых: пудра или очищенный мел, вазелин, сальная свечка, кармин, сажа и пр., и пр. Прежде всего женщина наводит сажей брови и ресницы, после чего смазывает их немного керосином, затем намазывает лицо салом, на сало кармин не сплошь, а известные места, как-то щеки, подбородок, между бровей и потом уже начинают пудриться; окончивши эту процедуру она начинает одеваться, по окончании туалета выходит в «зало» и помещается на стул в ожидании гостя, и так поступает каждая и ежедневно. Часам к семи вечера все женщины уже в «зало», некоторые прогуливаются, разговаривают, смеются; разговоры их обыкновенно на одну тему: некоторые рассказывают эпизоды после проведенной ночи с Васей, другая говорит «сегодня обещался приехать Ваничка», третья в ожидании Миши, Гриши, Степы и т. д. Наконец, этот бессмысленный говор прерывается, входят гости, размещаются по стульям, предварительно снявши верхнюю одежду в передней.

— Закажите что-нибудь спеть или станцевать, молодые люди? — обращаются к ним сразу несколько проституток. Если гости изъявляют желание, то пианист или вообще музыканты, которых бывает по нескольку человек в домах терпимости, дают аккорд и женщины встают в «хор» и поют какую-нибудь песню вроде «Ехал с ярмарки ухарь-купец» или ей подобную, а иногда гости сами указывают, какую им спеть песню. Песня спета, музыканты получают за нее 50 коп., затем женщины опять просят гостей заказать станцевать, и если гости согласны — танцуют какой-нибудь танец: польку, вальс, казачок, падеспань, лезгинку и др. После песни и танцев женщины приглашают гостей пройти в комнату. Идут. Там женщины просят гостей чем-нибудь угостить их, т. е. купить пива или вин. Гости требуют слугу и просят подать то, что им нравится. Подано. Начинается попойка. Сначала идет все чинно-благородно, болтают кое о чем, перекидываются остротами, но по мере выпитых спиртных напитков разговор все становится оживленнее, начинают слышаться время от времени сальности и чем дальше, тем шумнее, начинают слышаться песни, уже совместные — и женщин-проституток и подгулявших гостей.

Дело идет! Тут приходят еще посетители, и еще, и еще, одни уходят, другие приходят; и так часов до четырех, до пяти утра: музыка, пенье, пляски, выпивка, скрип кроватей... Наконец, мало-помалу шум и веселье начинают стихать, некоторые гости разъехались по домам, некоторые в объятьях блудницы засыпают беспробудным сном, двери дома терпимости закрываются, гасятся огни и все окончательно стихает. Вдруг, не проходит и получаса, слышен стук в двери. Усталый слуга неохотно встает, впускает поздних гостей и несмотря на то, что женщины-проститутки полупьяные и только что успевшие заснуть, снова будятся слугой, который ходит по комнате и будит, так сказать, «свободных женщин», так как не все же бывают заняты гостями «на ночь», некоторые имели «на время» гостя. Вот их-то слуга и поднимает: обрюзглые, полупьяные, растрепанные, протирают глаза, глядящие бессмысленно и, кой-как уже, не с такой тщательностью, как с начала вечера, приводят свой туалет в порядок и идут к гостям, поместившимся уже не в «зало», а в одной какой-либо комнате.

Женщина-проститутка считает за великое счастье, если ее гость занял ее «на ночь», она тогда спокойно будет спать, зная, что с приходом поздних гостей прислуга ее не потревожит, а вот те несчастные, которые имели только на время гостя, уже усталые, должны беспрекословно вставать и «завлекать» пришедших гостей, что они и делают, стараясь по возможности быть любезными и каждое слово говорить с улыбочкой на лице, которое скорее же склонно плакать, чем улыбаться; в словах слышится ласка, а в душе одно проклятие пришедшим так не вовремя гостям, потревожившим сон, в котором так нуждалась проститутка.

Пришедшие требуют спиртных напитков, и начинается опять попойка, посылают за музыкантом и снова пляски и песни, иногда часов до 12 дня. Немудрено, что женщины-проститутки преждевременно уходят в могилу: какой организм не подорвется от таких ненормальностей?

Иногда в дом терпимости приезжает подрядчик, заводчик или купец, известный под названием «хорошего гостя» (хорошим гостем у проституток и предпринимателей зовется тот, кто беспощадно тратит деньги в большом количестве), и вот уже начинается основательная гулянка: недостаточно того, что эти богатенькие людишки отравляют женщин-проституток, заставляя иногда женщину выпить бутылку коньяку чайными стаканами, так они стараются еще и надругаться, насмеяться над ними, платя по 50 и 100 рублей хозяйке и требуя, чтобы женщины разделись донага, что, конечно, и исполняется; нагих женщин заставляют танцевать всевозможные танцы, в том числе и канкан... вот до чего иногда доходит человечество! Или еще хуже, заставляют пьяную проститутку с кем-либо из прислуги на глазах, в том кабинете, где пьянствуют гуляки, производить совокупление.

Как некоторые мужчины, так и женщины-проститутки бывают страшно развращены, их развратная болезнь не знает пределов: женщина имеет совокупление в разных позициях, не пренебрегая ничем, даже «задним проходом», устраивают так называемый «миньет»... Мужчины же есть хлыстуны и лизуны. Хлыстуны это те, которые не могут иметь совокупление с женщиной, они раздеваются донага, ложатся на кровать вниз лицом и заставляют женщину-проститутку за известное вознаграждение хлестать их по обнаженной спине ремнем или прутом, находя в этом бичевании половое удовольствие... Лизуны же уподобляются собаке... даже делают во время месячных очищений (regul), бывающих у женщин! И невероятно, а все же голый правдивый факт!

Бывает даже так: устраивают «миньет», плоть мужчины сходит в рот проститутки, откуда ее перемещают в стакан, наполняют последний шампанским и заставляют женщину пить, за известное вознаграждение, что пьяная и бессознательная женщина и делает; или просто после того, как плоть мужчины сойдет в рот проститутки, то ей сейчас же, не давая сплюнуть, дают шампанского, с которым плоть и проглатывается! Вот какое варварское надругание бывает над женщиной-проституткой! Конечно, над бессознательно пьяной все можно сделать, но хорошо ли это?

Дома терпимости наполняют женщины-проститутки разных возрастов и национальностей, а именно: русские, которых наибольший процент, татарки, немки, француженки, чувашки, якутки, вотячки, бурятки и пр. Я знаю одного содержателя (хотя права для содержания домов терпимости выдаются только на имя женщин, но хозяйничают-то всегда их мужья или сожители) в городе Уфе, у которого число проституток доходит иногда до ста! И при том всевозможных вероисповеданий; интересно взглянуть на этот «зверинец», и больно, и смешно! Кормят их чуть ли не отбросами: картошкой, сваренной в мундирах, да холодным мясом, да и то не в достаточном количестве; ходят они полураздетые, некоторые босые, в ситцевых платьишках, не имея положительно ничего, бьют их хуже скотины, и они вполне заслуживают названия «жертв терпения». Терпят и живут, потому что деваться некуда, хоть холодно и голодно, да все же под крышей!

Как проститутки, так и весь персонал дома терпимости попадает в него по разным причинам: кто с пьянства, кто по нужде, кто по охоте, но замечательно то, что ни один член этой развращенной семьи не бывает доволен своим положением, начиная с проститутки и кончая дворником, все жаждут для себя лучшего, т. е. более правильной, разумной жизни, но оказывается дорога в дом терпимости широка, оттуда очень узка! Широкий путь ведет к погибели!

Трудно выбраться из дома терпимости не только проститутке, но и мужскому персоналу; еще порядочный музыкант, если он одинокий, может уехать в другой город, где его не знают, и может поступить в оркестр, а для остальных-то не так легко это сделать, потому что редкий, очень редкий из них знает какое-либо ремесло, большею частью эти люди неспособны ни на что; тяжелый труд им не по рукам, большая часть из них неграмотные, ну как они могут выйти из дома терпимости, да притом же все они пристрастились к спиртным напиткам, бросив которые, им будет уже не по себе; некоторые из них скапливали деньги, и довольно порядочные, рублей 500, оставляли дома терпимости, уезжали в другой город и там занимались торговлей, но не пройдет и двух месяцев, как они снова возвращались в покинутые ими дома терпимости оборванными, без копейки денег. Жизнь слуги, так же, как и жизнь проститутки, течет ненормально: где недоспит, где недоест! Хотя труд слуги оплачивается хорошо (конечно, не предпринимателями, у которых они служат бесплатно, только пользуясь столом и помещением для сна, но посетителями, которые дарят им «на чай», а у некоторых и сами умеют взять), но все же они бывают недовольны своей жизнью.

Музыканты, точно так же, как проститутки и служащие, поставлены в такие же рамки, но немного лучше: музыкант живет, если холостой, на хлебах, а женатый снимает комнатку; является в дом терпимости вечером, как начинаются сумерки, и проводит там ночь до 4 или 5 часов утра. Жалования он от хозяев не получает никакого (впрочем, есть исключение: в Самаре музыканты получают небольшое жалование и пользуются столом), а только пользуются доходами.

Обыкновенно в домах терпимости играют по двое, т. е. скрипач и тапер, а в некоторых домах по три и четыре человека, а в татарских домах терпимости бывает по 12 и 15 музыкантов, но только не оркестр в таком составе; они играют на скрипках и гармониях, преимущественно татары, а потому и играют свои национальные своеобразные песни.

Музыканты играют по просьбе гостей танцы, песни и слуховые вещи; за каждую пьесу получают по 50 коп., а некоторым гостям делается скидка, если они много заказывают играть. Танцуют и поют, конечно, проститутки, а иногда и гости танцуют совместно с женщинами. Заработок музыкантов бывает неопределенный: один день больше, другой меньше, а иногда и вовсе ничего, но живут и кормятся!

Хотя я и сам музыкант, и половину своей жизни провел в домах терпимости и существую с своей семьей только почти благодаря музыке, но должен сознаться, положа руку на сердце, что труд этот не честный: уж не будем говорить о том, что труд этот применяется в таком грязном месте, а не честный он потому, что вознаграждение за этот труд получается благодаря женщине-проститутке, которая иногда обессиливает от танцев и теряет голос до хрипоты, надсаждая свое горло песнями, не получая за это ничего.

Некоторые содержательницы домов терпимости ездят с женщинами-проститутками по ярмаркам. Какие лишения переносят проститутки в дороге, едучи на ярмарки, в особенности в Мензелинскую и Ирбитскую, которые бывают зимой, первая с 25 декабря, вторая с 25 января. В Мензелинск, например, их отправляют на так называемых «протяжных лошадях», которые от места отправления и до места назначения не меняются, и вот на таких-то лошадках и тащатся женщины-проститутки черепашьим шагом на ярмарку, некоторые не имея даже валенок на ногах, в одних резиновых галошах, а некоторые в одних кожаных ботинках без галош, не имея теплой одежды, в осенних, подбитых ветром, как они выражаются, «на рыбьем меху» жакеточках. Иногда поездки на ярмарку в таких костюмах заканчивались обмораживанием конечностей у некоторых проституток. Эксплуататоры же едут, как фабриканты: и в теплых валенках, и в дохе, конечно, не в собачьей, да и в возках у них наложены пуховики, к ним мороз-то не скоро доберется, им тепло, уютно, а через кого они получают все эти удобства, до тех им дела нет! Ведь они проститутки, грязные, низкие женщины, им ладно и так, они не стоят, чтобы об них заботиться и окружать их излишним комфортом. Вот взгляд на женщину-проститутку господ эксплуататоров!

А ведь многие думают, что проститутке живется хорошо, рассуждая так: «квартира и содержание им готовы, следовательно, самая главная необходимость для каждого человека для проститутки обеспечена; одеваются они по картинке, работа сравнительно нетрудная, не требующая предварительной долгой подготовки, ни заботы, ни труда»! Но те люди, думающие так, жестоко ошибаются: в жизни проститутки одни горькие слезы; прежде чем иметь вышеприведенное суждение, нужно поближе узнать несчастную женщину-проститутку, тогда воочию убедились бы, легка и беззаботна ли жизнь проститутки?

Подготовила Мария Бахарева

По Садовому кольцу

Часть седьмая. Новинский бульвар

Мария Бахарева

Новинский бульвар выходит из-под земли. В прямом смысле: эта часть Садового кольца начинается с проложенного в 1961 году под Новым Арбатом тоннеля. Бульвар, устроенный в 1877 году, вырубили и заасфальтировали в конце 1930-х (тогда же Новинский переименовали в улицу Чайковского). В 1990 году улице вернули прежнее название, но в отсутствие самого бульвара оно выглядит анахронизмом.

Впрочем, Новинский был примечательным местом и до возникновения бульвара. С самого начала XIX века здесь устраивались знаменитые пасхальные гуляния с каруселями, качелями и балаганами. Причем веселился здесь не только простой народ, но и сливки московского общества. Да и жили на Новинском, в основном, представители родовитых или, как минимум, очень состоятельных семейств. Даже в начале XX века здесь почти не было доходных домов — большая часть бульвара была застроена особняками, хранившими облик старой, грибоедовской Москвы.

Пройдем по внешней стороне бульвара. Налево, отмечая его начало, убегает вниз, к Москве-реке, Проточный переулок. Угловой дом некогда принадлежал инженеру Сергею Ивановичу Бакастову, потомственному почетному гражданину, директору механического завода Московского товарищества механических изделий, гласному губернского земского собрания. Дом был трехэтажным, но в 1931 году его надстроили и перестроили по заказу нового владельца — Управления строительства канала Москва-Волга. За ним высится восьмиэтажный дом, построенный в конце 1990-х мастерской № 5 «Моспроекта-2». Возвели его на месте трехэтажного жилого дома 1830-х годов постройки. Его соседу и ровеснику, такому же трехэтажному особняку под № 5 повезло больше — он сохранился до наших дней. А дальше — снова утрата. Под № 7 по Новинскому бульвару находилась старинная усадьба: деревянный классицистский особняк с портиком, два флигеля, службы, садик. Усадьба принадлежала семье Офросимовых — главой этой семьи была легендарная московская барыня Настасья Дмитриевна Офросимова, выведенная Толстым в «Войне и мире» под именем Марьи Дмитриевны Ахросимовой. Сын ее Андрей Павлович, гвардейский полковник, женился на Екатерине Александровне Римской-Корсаковой, девушке из не менее известной в Москве семьи. После свадьбы усадьба на Новинском стала домом молодой семьи. А в 1840-х годах успевшая овдоветь Екатерина Александровна обосновалась здесь уже с новым мужем, композитором А. А. Алябьевым. Здесь они провели остаток своей жизни (Алябьев скончался в 1851, жена пережила его на три года). Главный дом усадьбы можно было увидеть еще несколько лет назад: он тихо разрушался во дворе отгородившего его от бульвара сталинского дома. В конце 1990-х особняк сгорел.

По другую сторону Нового Арбата — еще одно помпезное сталинское здание (арх. В. И. Курочкин). До прокладки трассы Калининского проспекта тут стоял собственный дом купца (впрочем, формально он был потомственным почетным гражданином) Семена Ивановича Лямина, директора-распорядителя Товарищества Покровской бумаго-прядильной и ткацкой мануфактуры, гласного Московской городской думы. Соседом Лямина был экстравагантный князь Сергей Александрович Щербатов, художник и коллекционер. На Новинском он поселился в 1913 году. Дом князя был доходным, сам он занимал только два этажа в центральной части здания. Здесь же размещались его уникальные коллекции живописи, графики, фарфора, автографов, икон и так далее. Свой дом Сергей Александрович планировал завещать городу с тем, чтобы в нем открылся Городской музей частных собраний. Однако планам князя не суждено было сбыться: после революции он эмигрировал, а в его доме стали жить рабочие Трехгорки.

Далее — скромный шестиэтажный дом (1941 г., арх. В. Цабель), перестроенный из трехэтажного доходного дома Князевых. За ним, далеко от красной линии бульвара, стоит ореставрированный в 1970-х — 1980-х годах изящный особняк XVIII века, известный москвичам как дом Оболенского. В начале XIX века здесь жил князь Евгений Петрович Оболенский, декабрист, член Северного общества, и его друзья В. К. Кюхельбекер и И. И. Пущин. Дальше по Новинскому — жилая четырнадцатиэтажка 1960-х годов, а за ней, на углу с Большим Девяткинским — особнячок, в котором родился и вырос Александр Грибоедов. Точнее, не имеющий никакого отношения к Грибоедову новодел: подлинный особняк снесли, чтобы отстроить его заново по старым чертежам. Произошло это еще в начале 1970-х годов — как видите, так любимая нынешними московскими властями традиция «воссоздания исторических памятников» имеет давнюю историю. А в 1930-е, когда особняк был еще подлинным, возле него планировалось установить памятник Грибоедову. Об этом свидетельствует Борис Маркус: «Где-то в середине тридцатых годов на бульваре напротив „Дома Грибоедова“ установили огромный гранитный валун. Мне, мальчишке, он тогда показался очень большим. Неотесанный, грубый, с широким основанием и сужающийся кверху. На передней стороне этого валуна чуть выше середки отшлифовали неровную по краям полоску, в которую вписали глубоко врезанными буквами подпись-автограф Грибоедова. И ничего больше. На памятник это не похоже, но я уже слышал, что камень потому и поставили на это место, что именно здесь со временем будет сооружен настоящий памятник с фигурой самого Грибоедова». Но в результате памятник автору «Горя от ума» поставили совершенно в другом месте — на Чистопрудном бульваре.

Напротив дома Грибоедова — очередной монументальный сталинский дом (1952 г., арх. Е. Н. Стамо), защищенный от проезжей части большими каменными плитами. С 1954 года в этом доме находится посольство США. А до 1950-х на этом месте стояло три дома. Один, угловой, принадлежал Александру Ивановичу Афросимову и его супруге. Во втором жил орнитолог Алексей Степанович Хомяков (полный тезка и родственник знаменитого славянофила), товарищ председателя Бюро отдела орнитологии Императорского русского общества акклиматизации животных и растений и действительный член Русского орнитологического комитета. Уникальная коллекция книг по биологии, собранная Хомяковым, сейчас хранится в Дарвиновском музее. Третий особняк принадлежал корреспонденту Главного управления коннозаводства Николаю Михайловичу Петрово-Соловово.

Ничем до поры до времени не выделялся из этого ряда и следующий особняк — остаток усадьбы XVIII века, вполне типичный для Новинского бульвара. Судьба этого дома изменилась в 1910 году — его владельцем стал Федор Шаляпин. В гостях у него бывали едва ли не все московские и приезжие знаменитости: Горький и Куприн, Поленов и Рахманинов, Ермолова и Москвин... В 1918 году дом был национализирован, а в 1922 году Шаляпин эмигрировал, но в доме на Новинском оставалась его семья. Их, как водится, уплотнили и на долгие годы шаляпинский особняк превратился в коммуналку. Только в 1978 году его расселили и передали Музею музыкальной культуры имени М. И. Глинки. Спустя 10 лет на Новинском наконец открылся дом-музей Федора Шаляпина. В состав этого музея вошел и особняк под № 27, в котором жил приятель Пушкина, мемуарист С. П. Жихарев. В начале XX века дом принадлежал богатому купцу Александру Нестеровичу Иванову. За ним, в глубине квартала, на территории вырубленного сада в начале 1930-х годов построили дом-коммуну Наркомфина. А завершался бульвар трехэтажным доходным домом Поповых (1804 г., надстроен в 1911 г.), который стоял на углу с Кудринским переулком. Сейчас на этом месте возвели торгово-деловой центр.

Вернемся к началу Новинского бульвара. По его внутренней стороне исторических домов сохранилось куда меньше. Бульвар начинался от ведшего к Собачьей площадке Дурновского переулка (позже он стал Композиторским). Квартал между Дурновским и Кречетниковском переулками занимали барские особняки: на углу жила семья генерал-майора Шанявского, далее стоял дом статского советника Кукина и, наконец, особняк князей Голицыных. По другую сторону исчезнувшего под асфальтом Калининского проспекта Кречетникова переулка располагались владения Иоаннопредтеченской церкви: сам храм, сад, здание причта, деревянный домишко дьякона. Впрочем, церковь снесли еще до прокладки Калининского, в начале 1930-х. В 1937 году на ее месте построили стоящий и ныне «жилой Дом полярников» № 12. Вплотную к нему прижат дом № 14, его построили позже, в 1959 году. Далее тянется бесконечно длинный дом № 18 (1954 г., арх. М. В. Посохин и А. А. Мндоянц), в котором жил художник Петр Кончаловский. А когда-то здесь находился дом самого знаменитого адвоката России Федора Никифоровича Плевако. Рядом стоял ампирный особняк князей Гагариных (его последним владельцем был гвардейский поручик Виктор Николаевич Гагарин), построенный Осипом Бове. После революции в доме Гагариных разместилась Книжная палата. А в июле 1941 года, во время одного из первых налетов на Москву, этот великолепный особняк был разрушен бомбой.

Большой участок далее по бульвару принадлежал церкви Рождества в Кудрине (сама она находилась в глубине квартала, ближе к Поварской). Церковь снесли в 1931 году. В 1937-м на этом участке построили типовое школьное здание. Рождественской церкви принадлежал и сохранившийся до наших дней доходный дом 1910-х годов (№ 22), в котором с начала 1980-х работает Общество охраны природы.

Следующее здание — дом московского Попечительского комитета императорского человеколюбивого общества — снесли в 1940-е. На его месте возвели жилой дом для работников Гидрометеослужбы. Им и завершается Новинский бульвар.

Победа навсегда

К 200-летию последней войны со Швецией

Александр Храмчихин

Фразу Твардовского про «незнаменитую войну» заездили совершенно, поскольку она подходит отнюдь не только к той войне, про которую была написана: Советско-финской войне 1939-1940 гг. Она подходит ко множеству войн в нашей обширной истории. В частности — к войне, благодаря которой Финляндия 108 лет пробыла в составе Российской империи. То есть к войне России со Швецией 1808-1809 гг. Праздновать сегодня ее 200-летие почему-то никому в голову не приходит. Причиной этого, видимо, является отнюдь не экономический кризис, из-за которого нам не до праздников (этого добра, как раз хватает, в т. ч. и по поводам, мягко говоря, сомнительным). Просто войну 1808-1809 гг. на самом деле абсолютно забыли. Подавляющее большинство наших граждан не знает о том, что таковая вообще имела место.

Между тем это была четвертая война со Швецией, если первой считать Северную. То есть, мы сражались со шведами и раньше, начиная с битвы на Неве в 1240 г. Но как-то так сложилось, что вся история у нас пошла с Петра I, который «сделал себя» именно на войне со Швецией. Потом были войны 1741-1743 и 1788-1790 гг., закончившиеся, по сути, вничью (хотя на поле боя некоторое преимущество имели русские). И, наконец, война 1808-09 гг. Последняя русско-шведская на сегодняшний день (впрочем, нет особых сомнений, что навсегда). С точки зрения достигнутых результатов она оказалась для России не менее успешной, чем Северная, но исторических почестей не удостоилась. Скорее всего, из-за того, что затерялась в тени наполеоновских кампаний.

Парадоксальным образом сам факт нашего участия в войне против Швеции стал результатом нашего поражения в войне с Наполеоном в 1805-1807 гг. После «Советского мира» (т. е. Тильзитского, прусский город Тильзит, где был подписан мирный договор между Наполеоном и Александром, ныне называется Советском и находится в Калининградской области РФ) между Россией и Францией, Россия объявила войну Англии, с коей до этого была союзником в войне против Франции. В этой странной войне Россия потеряла значительную часть своего флота, на суше никаких боевых действий между сторонами, естественно, не было. Зато получилась полнокровная война со Швецией, которая была союзницей Англии. Причем Наполеон заявил, что не возражает, если Россия захватит Швецию целиком, чтобы прекрасные петербургские дамы никогда больше не слышали шведских пушек (в 1790 г. шведский флот подошел к Питеру вплотную, звуки его боя с русским флотом были слышны в тогдашней российской столице).

Швеция в то время владела Финляндией, граница с Россией, в целом, проходила там, где она проходит и сейчас. Шведы имели в Финляндии 19-тысячную армию, Россия выставила против нее 24 тыс. человек при 117 орудиях. То, что силы были такими, в общем-то, незначительными, объясняется тем, что одновременно на юге шла война с Турцией, кроме того, немалая часть русских войск находилась на западной границе, поскольку, несмотря на мир, все ждали продолжения истории с Наполеоном (дождались, как известно, через 4 года).

9 февраля 1808 г. русские войска перешли границу Финляндии и двинулись вглубь страны. Уже 18 февраля они вошли в Гельсингфорс (ныне Хельсинки), 22 апреля пал Свеаборг, сильнейшая крепость шведов в Финляндии, где русским досталась, в частности, шведская гребная флотилия в составе 100 судов, а также 2 тыс. орудий. В плен попало 7,5 тыс. шведов, т. е. больше трети всех их сил на ТВД. В тылу русским большие проблемы создавали финские партизаны, местность была крайне неблагоприятной для ведения боевых действий (сплошные леса, озера и болота), но русские успешно двигались вперед, выигрывая почти все сражения. В конце августа русские на северо-западе Финляндии последовательно нанесли противнику поражения в боях при Куортане и Оровайсе. В середине сентября шведы попытались высадить в тылу у русских на юге Финляндии 9-тысячный десант, за которым с борта своей яхты наблюдал сам король Густав IV. Однако десант был разгромлен за один день, потеряв тысячу человек убитыми и около 400 пленными. К началу ноября русские войска, общая численность которых была доведена до 34 тыс. человек, заняли Улеаборг (нынешний Оулу), т. е. захватили почти всю Финляндию.

Наиболее яркими событиями войны стали действия русских войск в начале 1809 г. Русское командование решило атаковать уже непосредственно саму Швецию через узкий Ботнический залив и через собственно Балтийское море, используя в качестве моста Аландские острова и пользуясь тем, что море и залив были покрыты льдом. Южным и центральным русскими корпусами командовали будущие главные герои Отечественной войны 1812 года — Петр Багратион и Михаил Барклай де Толли. Именно им предстояло пешком пересечь море. По суше на территорию Швеции продвигался пятитысячный северный корпус, которым командовал Павел Шувалов. Его войска проходили по 30-35 верст в день при 30-градусном морозе. В начале марта они вступили на территорию Швеции, захватив город Каликс.

Одновременно трехтысячный корпус Барклая де Толли при шести пушках начал переход по льду Ботнического залива из финского города Васа в направлении шведского города Умео, захватывая лежащие на пути острова. Войска шли по колено в снегу при сильнейшем северном ветре и 15-градусном морозе. Естественно, на льду не было и намека на дорогу или укрытия, зато было очень много ледяных глыб и торосов. Не было практически никакой возможности отдохнуть и согреться, при этом тяжелейшие переходы продолжались по 13-18 часов. Тем не менее к вечеру четвертого дня перехода (9 марта) колонны подошли к шведскому берегу в районе Умео, а казаки, коих в корпусе было 250, проникли непосредственно в город. На следующий день Умео сдался.

Несколько раньше, в конце февраля из района Або на юго-западе Финляндии в поход прямо на Стокгольм по льду Балтики вышел 17-тысячный корпус Багратиона. Условия перехода были примерно те же, что и у Барклая, только расстояние значительно больше. Однако в начале марта русские заняли Аландские острова (здесь было захвачено три тысячи пленных), шведы бежали, почти не вступая в бой.

4 марта в Стокгольме произошел военный переворот. Гвардейские полки свергли короля Густава IV, новым королем стал его дядя, вступивший на престол как Карл XIII. Первым делом новое руководство Швеции стало просить мира с русскими, в корпус Багратиона в качестве парламентера отправился генерал Дёбельн. Увы, русские, в полном соответствии с традициями, повелись. Они предъявили шведам жесткие условия мира (сдача Финляндии и Аландских островов, выход из союза с Англией), но при этом решили проявить добрую волю. Наступление корпуса Багратиона было почти остановлено, до шведского берега добралась лишь конница (менее 1 тыс. чел.) под командованием Кульнева. Его отряд в ходе наступления захватил больше пленных, чем имел собственного личного состава. Выход немногочисленных казаков и гусар на шведский берег вызвал панику в Стокгольме, до которого русским оставалось всего 70 км. К сожалению, даже и этот успех развит не был, более того, всем трем корпусам было приказано вернуться в Финляндию (только Багратиону разрешили остаться на Аландских островах). В частности, на следующий день после взятия Умео соответствующий приказ получил Барклай де Толли. Весь его героический переход через Ботнический залив и практически бескровный захват города оказались бесполезными, не было даже возможности вывезти трофеи, оказавшиеся очень значительными. Воспользоваться удалось только теплой одеждой со шведских складов и подводами для перевозки больных и раненых.

К началу апреля все три русских корпуса вернулись туда, откуда начали наступление. К этому времени льды в Ботническом заливе и на Балтике как раз начали быстро таять, после чего в Стокгольме начали выдвигать совершенно неприемлемые для России условия мира. Таким образом, мы опять, трудно сказать который раз в своей истории, продемонстрировали глупейшее благородство, лишив себя почти завоеванного триумфа.

Александр I, обиженный таким поведением шведов, отдал приказ вновь начать наступление, но теперь положение русских было гораздо хуже, чем месяцем раньше. Преимущество на море было у противника, поскольку большая часть Балтийского флота была потеряна на Средиземном море в ходе войны с Англией. А ходить по льду больше было нельзя в виду почти полного отсутствия такового.

Активной силой оставался только пятитысячный корпус Шувалова, который двигался по суше. 18 апреля он возобновил наступление из финского города Торнео на территорию собственно Швеции. Русские войска двигались по берегу Ботнического залива на юг. 5 мая был взят город Шеллефтео (при этом часть шуваловского корпуса умудрилась совершить обходной маневр по уже почти полностью растаявшему льду залива), захвачено 5 тыс. пленных. После чего к Шувалову прибыл все тот же Дёбельн и вновь предложил перемирие. Шувалов вновь согласился. Благодаря этому шведы вывезли из Умео большую часть припасов. 17 мая город вновь был занят русскими (через 2 месяца после того, как это сделал Барклай де Толли). Тем не менее успех был относителен, поскольку шведы успели вывезти из города продовольствие, а местность вокруг города плодородием вообще не отличалась, к тому же была истощена войной.

Из-за этого продвинуться дальше на юг русским так и не удалось, развернулись упорные бои в районе Умео, продолжавшиеся 3 месяца. Более того, в начале августа шведы предприняли попытку разгромить русский корпус, во главе которого Шувалова сменил граф Николай Каменский. Пользуясь превосходством на море, они высадили восьмитысячный десант (из состава тех сил, которые предназначались для обороны Стокгольма) в тылу у русских у городка Ратан. Одновременно шведы начали наступление на русских с юга, взяв их, таким образом, в клещи. Однако Каменский, умело маневрируя и вводя противника в заблуждение, сначала разгромил десант, заставив его сесть на суда (потери десанта составили 2 тыс. чел.) и убраться, откуда пришел, а затем отбил наступление противника на Умео с юга.

Летом 1809 г. в Финском заливе появился английский флот. Он блокировал действия русских по подвозу припасов и подкреплений войскам, действовавшим на севере Швеции, но ни в какие серьезные бои с Балтийским флотом и береговыми укреплениями вступить так и не рискнул, произошло лишь несколько мелких стычек между гребными судами. Кроме того, английские корабли совершили несколько набегов на русский север, грабя безоружных купцов.

5 сентября 1809 г. в городе Фридрихсгаме между Россией и Швецией был заключен мирный договор. Он был подписан практически на тех условиях, которые русские выдвигали в марте. Швеция отдавала всю Финляндию и Аландские острова и разрывала союз с Англией. То есть из-за ошибки, допущенной после переворота в Стокгольме (прекращения наступления на Швецию и отзыва войск обратно в Финляндию) война продлилась на пять месяцев дольше. Сколько сотен или тысяч человек потеряли русские за эти месяцы, сейчас уже точно не известно. Общие потери России в этой войне составили 7 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными.

Несмотря на указанную ошибку, по соотношению потерь и достигнутых результатов война эта стала для России одной из лучших в ее истории. Особенно учитывая тот факт, что противником была первоклассная европейская армия. Причем, если бы не глупое благородство, проявленное русскими в марте 1809 г., то пожелание Наполеона о полном захвате Россией Швеции могло бы сбыться. Впрочем, другое его пожелание сбылось — прекрасные питерские дамы больше никогда не слышали грохота шведских пушек. Швеция вообще больше никогда ни с кем не воевала. Точнее, в 1813 г. она присоединилась к антифранцузской коалиции (когда Наполеон уже был разгромлен в России и война перенесена в Европу), но это было чистейшей формальностью, в боях шведы не участвовали. Во время Крымской войны 1854-1856 гг. Англия и Франция очень активно соблазняли Стокгольм объявить войну России и вернуть Финляндию, но шведы не соблазнились. С них хватило четырех войн. Видимо, они понимали, что реванш может не получиться. Или, того хуже, если реванш поначалу получится, через несколько лет русские всё отыграют, может быть, даже с процентами.

И в последующие годы, обладая достаточно мощной и хорошо подготовленной армией, шведы умудрились не втянуться ни в одну из мировых войн, а потом не вступить в НАТО. Возможно, сейчас их затянут в строительство армии Евросоюза (сегодня ВС Швеции, вместе с ВС Великобритании, Франции, Германии и Италии входят в большую пятерку армий ЕС), но это будет совсем особая история.

Русская армия в войне 1808-1809 гг. провела много очень успешных сражений (чего стоит одна только оборона Каменским Умео), а уж ледяные походы Барклая и Багратиона должны быть прославлены и канонизированы историками. Особенно учитывая, что эти генералы прославились тремя годами позже в России. Но почему-то не сложилось. Кроме причин, указанных в начале статьи, есть, может быть, еще одна: у нас не любят побед, одержанных не числом, а умением, малой кровью, могучим ударом. Все это только лозунги, а ценятся победы наиболее кровавые и тяжелые.

Со стратегической точки зрения захват Финляндии стал выдающимся успехом русских, столица страны, в начале 1808 г. находившаяся рядом с границей, в конце 1809 г. оказалась вдали от нее, в почти полной безопасности. Правда, всерьез воспользоваться этим успехом русским не удалось. Более того, Финляндия, сохранившая почти полную внутреннюю автономию (вплоть до собственных валюты и армии) и не подвергшаяся русификации, стала серьезной головной болью для руководства страны. А в 1917 г. была не просто потеряна, но сразу превратилась в опасного противника (в «незнаменитой войне», а потом и в ходе Великой Отечественной финны продемонстрировали великолепные боевые качества). Правда, в 1944 г. нейтрализовали и его. Видимо, тоже навсегда.

Похитители младенцев

Неравный брак: мужская и женская версии

Евгения Пищикова

Особенно часто к теме неравного брака, межвозрастного любовного союза обращаются женские журналы.

Сначала (лет десять тому назад) писали только о мужчинах — те как раз приноровились в массовом порядке бросать старых жен и заводить себе новых, молодых. Очень несправедливо! Оставлять равных, чтобы жениться на неравных, — мыслимое ли дело? Однако в самом скором времени возмущенная интонация как-то сбилась, поблекла — во-первых, стало ясно, что особенно склонны к несправедливости мужчины более или менее состоятельные, а значит — рекламоемкие.

Потом решительно омолодились редакционные коллективы (сорокалетнюю сотрудницу глянца днем с огнем не сыщешь); построились лесные рублевские версали, и стало заметно, что ни один богач не заехал в новые апартаменты со старой женой (им оставили московские трешки и воспоминания о совместно проведенном студенчестве), весь артистический бомонд переженился по новой, и как-то само собой вспомнилось, что некоторая возрастная разница между мужем и женой — пожалуй, норма, освященная традициями и здравым смыслом, и чем эта разница больше, тем больше может быть уверена молодая супруга в незыблемости своего счастья. Наши богачи — с их юношескими, быстрыми, горячими деньгами в карманах и в головах — просто еще не начали стариться по-настоящему, всерьез, целым поколением. Так, чтобы мерзнуть в кальсонах, чтобы под крыльцом умирали любимые старые собаки, чтобы начать с тоски разговаривать со стариками-слугами и ненавидеть стук каблуков бодрой подтянутой, молодой, бесконечно равнодушной пятидесятилетней жены. Так, чтобы даже деньги старели и переставали работать.

Это у них все впереди, а пока женские журналы (и общественное мнение, и массовая культура) разрешили мужчинам безнаказанно играться в cradle robbing — похищение младенцев из колыбели. Чрезвычайно мне нравится это английское выраженьице, означающее как раз склонность к брачным союзам с младшими по возрасту партнерами. «Дитя, оглянися; младенец, ко мне, веселого много в моей стороне: цветы бирюзовы, жемчужны струи; из золота слиты чертоги мои».

Мужчинам разрешили шалить — и (в последнее время) принялись за женщин. А им можно похищать младенцев без репутационных потерь? Общественный авангард, женский сводный отряд эстрадных звезд, уже давно занимается подворовыванием юнцов. Пугачева, раскормив несчастного Киркорова до нетоварного вида, чуть было не пошла под венец с кривлякой Галкиным; Долина позволила себе молодого гитариста, Аллегрова — танцора (впрочем, кажется, уже выгнала), Надежда Бабкина нашла свое счастье с неким Евгением Гором — молодым человеком, отличающимся удивительно духовным выражением лица. Нет, действительно, дал Бог человеку особенное лицо, дышащее светлой, возвышенной печалью. Бизнес-элита начинает подтягиваться — Яна Рудковская, к примеру. Или даже что Яна Рудковская! Чрезвычайно обсуждаема в свете Марина Кузьмина, загадочная женщина с мужским бизнесом, будто бы купившая телеведущему Малахову его знаменитую квартиру с видом на Кремль...

И вот начали появляться в глянце обзорные статьи, обсуждающие феномен женской версии неравного супружества. Приводится статистика — ежегодно в Москве заключается шестьдесят тысяч брачных союзов, и в каждой десятой паре невеста старше жениха более чем на семь лет. Шесть тысяч ежегодно. Десять процентов. Процент, между прочим, большой. И для меня — неожиданный. Одной Пугачевой тут не прикроешься. И потому публикуются истории из жизни «простых» людей: «Почему, когда она молодая — это хорошо, а когда женщина старше мужа — плохо? Давайте разберемся в сложившейся ситуации вместе».

«После свадьбы Ленки с Мишкой ее не узнать. Раньше это была типичная Людмила Прокофьевна (героиня фильма „Служебный роман“ — Е. П.), которая, вжав голову в плечи, бежала на работу, затем в садик за маленьким и в школу за старшей, а по вечерам ее ждали уборка, стирка и приготовление борща на завтра и заучивание очередной теоремы. Сейчас это женщина, которая в свои 40 с хвостиком, выглядит не старше 30, ухоженная, одетая с иголочки, а главное — счастливая и влюбленная. А причина такого перевоплощения — ее 32-летний супруг. И сколько было разговоров, что пора уже внуков нянчить, а она замуж собралась, и сколько было переживаний. Но прошло уже около 3 лет, а она все также парит над Землей, как в свой медовый месяц, глазки светятся, и скоро у них ожидается прибавление в семействе. Так что жизнь после 40 только начинается» (LadyCity.ru). Текст я цитирую оттого, что он в достаточной степени типичен. Конечно, яркость нарисованной картинки завораживает — так и видишь эту недостоверную Ленку со светящимися глазками и хвостиком, парящую над землей. А почему Ленка недостоверна? А потому, что без имущественной интриги (он богач, она молода; он амбициозен, но беден, она состоятельна или со связями, или из хорошей семьи) обыватель в межвозрастную любовь не верит. Обыватель, впрочем, вообще в любовь не верит.

Поэтому для нас, обывателей, в более разумных статьях и описывается более разумная (понятная) модель: «Эти браки успешны, стабильны и полноценны, потому что неравный брак — это роскошь людей состоявшихся, которые всегда могут сказать окружению: я так хочу!»

Итак, общественное мнение (пока) склоняется к следующей идеологической конструкции. Неравный брак социален, это гламурный способ потребления брачного партнера. Он доступен только состоятельным людям.

Общественное одобрение или осуждение такого рода союзов связано с традиционным взглядом на «можно» и «нельзя». Что мужчине можно (направлять более слабого партнера, руководить им и властвовать), то женщине нельзя; что девице можно (разделить с мужем заработанное им состояние), то юнцу нельзя.

Очевидно, взгляд этот груб и слишком «плавает по поверхности». Ясно одно — за последние пятнадцать-десять лет чрезвычайно изменилось само понятие «удачный брак» и чрезвычайно изменился брачный рынок.

Крестьянский брак

«Мы с 43 года учились раздельно. В 46 году даже выпускные вечера в мужских и женских школах было решено проводить с разницей в день. И вот представь себе Красную площадь, по которой ночью гуляет пять тысяч девственниц в белых платьях. Такого больше никто никогда не увидит. Время изменилось безвозвратно», — так говорила мне Мирра Вениаминовна Загорянская (вдова маршала авиации В. Н. Тимошенкова). Вот эти пять тысяч девственниц в белых платьях, на мой взгляд — идеальная метафора советского брачного рынка. Мирра Вениаминовна написала мемуары, и каждая страница этого интереснейшего труда посвящена, в сущности, одной теме — феномену неравного супружества. Всю свою жизнь Мирра Вениаминовна оценивает именно с точки зрения брачной карьеры.

Супруг ее был чрезвычайно популярен в артистических московских кругах — насмешливый и наблюдательный собеседник, неутомимый, радушный и хлебосольный хозяин, средоточие блестящего дружеского кружка. В этом кругу маршал (помимо всех прочих своих безусловных заслуг) был широко известен еще и тем, что послужил прототипом авиатора Уфимцева из фильма «Добровольцы». Все в его судьбе совпадало со сценарием — даже знакомство с Миррой Вениаминовной на Красной площади. Действительно, в ночь выпускного бала юная Загорянская в белом платьице смело подбежала к Василию (сверкающий мундир, две звезды Героя Советского Союза) и пригласила его на свидание.

Единственно, событие произошло не до начала войны, как в фильме, а после ее окончания. Сорокавосьмилетний маршал шел по Красной площади один, после кремлевского банкета. «Мы, выпускницы 46 года, — говорила Мирра Вениаминовна, — как институтки-смолянки, занимались „обожанием“ учителей-фронтовиков, подкладывали им в карманы пальто надушенные платочки, сухие цветы, писали признательные записки. Вот я и поспорила, что посмею предложить Герою Советского Союза встретиться со мной. По правде сказать, мне очень хотелось сделать хорошую партию».

Мирра Вениаминовна считает, что ее тяга к брачной карьере скорее типична для сегодняшнего времени, на советском же брачном рынке безраздельно царствовал крестьянский брак.

Что такое «крестьянский брак»? Это союз двух ровесников, одинаково стоящих в самом начале своего жизненного пути. Они могут предложить друг другу только свою молодость, свою работоспособность и надежду, что совместными трудами обретут в итоге некоторое благополучие. Купят сначала холодильник, а потом телевизор. «Крестьянский брак» был не просто одобряем обществом, он считался удачным и даже более того — идеальным браком, ибо предполагалось, что эти браки заключаются по любви, и это одно из важных социальных завоеваний. Подчеркивалась свобода выбора, лишенная корыстных мотивов. Абсолютное бескорыстие партнеров, казалось бы, являлось доказательством истинности чувств, скрепляющих союз. Потому что иначе жениться было НЕЗАЧЕМ.

«Это иллюзия, — говорит Мирра Вениаминовна, — „крестьянские браки“ самые равнодушные браки в мире. Молодые люди соединяются в пару, вроде бы испытывая симпатию друг к другу. Но цель брака — в совместном выживании. И поэтому партнер подсознательно выбирается не по совокупности личных черт, а по наиболее полному совпадению с социальной нормой. Идеальный партнер — это человек наиболее понятный, жизнеспособный, лишенный „опасных“ или „странных“ индивидуальных черт».

«Фильм „Москва слезам не верит“, — продолжает Мирра Вениаминовна, — вот наиболее стройная модель советского брачного рынка. Только фильм несмелый и потому лживый. Там три подруги. Одна выбирает крестьянский брак. Вторая, которую играет Муравьева, хочет сделать хорошую партию. И создатели фильма ее унижают, заставляют претерпеть жизненный крах. Наконец Алентова сама становится хорошей партией — тут бы ей и награда. Но вместо славного молодого парня ей подсовывают обманку, картонного дурилку».

Мирра Вениаминовна не любит образ слесаря Гоши — настолько не любит, что прямая речь далее невозможна. Думает же Мирра Вениаминова вот что: Баталов играет не слесаря-интеллектуала, а чучело слесаря-интеллектуала, потому что сорокалетних слесарей с надеждой в глазах не бывает. Отказ от социальной игры смиряет, и человек довольствуется своей долей. Это вовсе не значит, что он плохо себя чувствует — он удовольствовался, он — доволен. У него есть множество радостей и достижений в жизни, но менять свою жизнь он не хочет и не может. Гоше, чтобы стать настоящим, а не придуманным, должно быть лет двадцать пять. И если бы сценаристы пошли на это, «Москва слезам не верит» стала бы первым честным фильмом о счастливом неравном браке.

Мужская версия

Мужская версия неравного брака обдумана и описана, освящена литературной традицией. Что тут обнаружишь нового? Мужчина — единственная действующая модель машины времени — может прыгать через поколения. Единственно, я хотела бы рассказать две маленьких истории, которые произвели на меня особенное впечатление. Это даже не истории — так, детали.

В одном из поселков, что расположены по Рублевскому шоссе, стоит красивый дом фисташкового цвета. Он окружен надворными постройками — есть и гараж, и коттедж для прислуги, и банный комплекс (просто баней это сооружение никак не назовешь), и домовая церковь. Владеет усадебкой известный русофил и меценат князь Д-н.

Московским газетам князь интервью никогда не дает; однако изредка встречается с журналистами в провинции — в тех черноземных областях (Липецкой и Воронежской), где учреждены его попечениями четыре земские гимназии — с православным уклоном и раздельным обучением мальчиков и девочек. Гимназии хорошие и красивые, в одной из них я была. В девическом классе обнаружила плакат: «Спасем мальчика, сохраним мужчину — сохраним государство».

А в кабинетах для мальчиков другая наглядная агитация: «Спасем в девочке красоту, нежность, целомудрие — спасем семью». И тут же, на стенке, парадные фотопортреты всех учениц — девицы сняты в кокошниках. Вот про важность раздельного обучения князь и рассказывает журналистам, ибо главной опасностью, грозящей национальному здоровью России, считает ранние браки, заключаемые молодыми людьми-сверстниками «со скуки», и, не дай Господь, сразу после окончания школы. Десять (как минимум) лет разницы между мужем и женой — вот, по мнению князя, залог репродуктивного благоденствия страны. За эти десять лет мужчина должен так устроиться, чтобы иметь возможность содержать молодую неработающую жену.

Нужно сказать, слова князя не расходятся с его делами, потому что он устроился так, что содержит четырех неработающих жен. Не думайте дурного — никакого гарема. Три жены бывшие, и одна настоящая. И каждая новая — моложе и прелестней предыдущей.

Дело в другом. Дело в домовой церкви. Она чудесно расписана с пола до потолка, и один из сюжетов росписи — благолепные изображения князя и его супруги. Хозяин с хозяйкой, Сам и Сама стоят, склонив головы, встречая крупного клирика, приехавшего освятить домовый храм. Такой сюжет. И вот, уже третий раз вызывает князь художника из иконописной мастерской и заставляет его переписывать хозяйкин лик — чтобы всякий раз рядом с ним стояла действующая жена, а не бывшая.

А вторая история про бывшую жену и новообретенную невесту одного столичного издателя.

Издатель любит говорить: «Жены — скоропортящийся товар». Обидные слова, но обычные.

Смысл он вкладывает в них забавный. И жена, и невеста издателя (обе) пишут любовные романы. Чрезвычайно плохие. Но это ведь совсем не важно. Важно, что очень разные.

Невеста всего несколько месяцев назад приехала покорять Москву из Торжка — с рукописью в руках и надеждой в глазах. Роман она написала «про красивую жизнь». Главную героиню зовут графиня Сирена дель Монтенегро. Дом у графини стоит в Венеции на берегу океана; на завтрак графине подают сок и крабовые палочки, лирический герой говорит красавице безжизненным голосом: «Я заценил вашу красоту, миледи». Это когда у графини декольте спадает с плеча. Конфликт самый жизненный — графинюшка крутит роман с немолодым благородным дожем; на заднем плане сюжета томится ревностью юный гондольер.

А у супруги издателя книжки совсем другие, хотя еще недавно она была столь же чиста и непосредственна, как дева из Торжка. Но она уже повращалась в кругах, научилась молчать и тонко улыбаться, забыла про крабовые палочки. И пишет теперь про московские клубы, кокаин в дамских сумочках, трупы на пляжах Майами. В общем, поумнела. Выглядит дамой холодной, ничему решительно не удивляющейся — т. е. демонстрирует столичный шик.

А издатель говорит: «Ну и что мне приятнее — привести Лизку (невесту) первый раз в Венецию, чтоб она от счастья пищала, или тащиться в пенсионерский Майами с уже совершенно испорченной Дарьей? Ну что я могу поделать, если жены быстро портятся? Мне жизненной силы не хватает, живой жизни вокруг меня мало!»

Женская версия

«— Ну, что? Как тебе нравится наш храм праздности? — сказал князь, взяв Левина под руку. Пойдем пройдемся.

— Я и то хотел походить, посмотреть. Это интересно.

— Да, тебе интересно. Но мне интерес уж другой, чем тебе. Ты вот смотришь на этих старичков, и думаешь, что они так родились шлюпиками.

— Как шлюпиками?

— Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так, когда много катают, то сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и сделаешься шлюпиком. Ты знаешь князя Чеченского? — спросил князь, и Левин видел по лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.

— Нет, не знаю.

— Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, все равно. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш... ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «Ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «Вы третий». Да, брат, так-то!«

Вот это место из «Анны Карениной» я вспоминала всего неделю назад, на встрече с однокурсниками.

Конечно, куда как грустно оказаться на месте князя Чеченского и вдруг обнаружить, что ты шлюпик. Но нам пришлось пережить еще более сильное потрясение — мы поняли, что наши ровесники, наши мальчики стали папиками. Половина однокурсников пришла с молодыми женами и подругами (престижный предмет потребления), юные девицы толпились у зеркала, говорили на веселом птичьем языке. Одна сказала: «У моего сейчас оттычка шампанского не задастся». Что она имела в виду? Мы пытались пролезть к зеркалу сзади — пустая затея. Каждая из нас была накрашена и убрана как можно лучше, в багрец и золото были одеты наши телеса, но розовые девушки знали, что все зеркала мира принадлежат им. Из-за спин молодух, споря с сияющей юностью, вдруг вылезло и отразилось несколько овечье от злости, но гладкое личико первой красавицы нашего курса; мы несколько передохнули.

Первая красавица пришла с молодым другом (на десять лет младше, тридцать лет), но друг оказался несколько толстоват и ворчлив. Более того — жизненной силы в нем было как-то маловато. Не Тарзан. Почему-то мужчины, живущие со старшими подругами, не долго сияют беззаконной юной прелестью — они как-то очень быстро взрослеют. Так что красавица наша не глядела особенной победительницей. Но пришла бы она хоть со стриптизером Конаном-воином из «Красной шапочки» — разве тогда победа была бы за ней? Принято считать, что не во всякую компанию зрелая дама может пригласить молодого бойфренда — особенно если он профессионал флирта или в недавнем прошлом житомирский штукатур. Юного приятеля не следует выносить из дома на всеобщее обозрение, его следует скрывать, как постельную принадлежность. Если так, то это еще одна несправедливость — и пренеприятная. В окраинных районах наши сверстницы вот так же не признаются в том, что встречаются с кавказцами, — иметь друга-кавказца не шикарно. Выводя в свет юнца, зрелая дама как бы публично признается в своей слабости, в то время как мужчина, демонстрируя дружескому окружению молодую подругу, подтверждает свою силу. Но ведь на самом деле все наоборот! От страха кидается сорокалетний мужчина на поиски отроковицы, и только сильная женщина может позволить себе роман с мужчиной младше ее.

Ах, мирная наша, полуобеспеченная, почти беспечальная жизнь, что ж ты, подлая, сделала! Наших мальчиков превратила в папиков, а нам что оставила? Ровесники утекли меж пальцев, их больше нет в нашем времени, наших старцев похитили жадные молодые Сусанны. Кстати, не в этом ли разгадка удивительных десяти процентов «женских» неравных браков — мы лишены собственных мужчин, и следственно, вынуждены спускаться на поколение вниз. Тридцатилетние мужчины еще не так боятся, что «вокруг них мало живой жизни», им еще не так страшно жить, как нашим чудесным, веселым, успешным, победительным папикам.

У кошки четыре ноги

Монолог неизвестного отца

Денис Горелов

Семь сорок. Это не кабацкий стандарт, а время подъема. Разбудить ребенка. Еще раз разбудить ребенка, который, пописав, оказывается обратно под одеялом. Насыпать корм коту. Не наступить на кота, который в три месяца еще плохо уворачивается от сонных ног человека, последний раз встававшего в такую рань в день демобилизации из Красной армии. Это было давно, когда на Красной площади сел Руст. Кот рискует.

Проверить ингалятор. Проверить теплые штаны.

Отвести ребенка в школу, куда он сам не дойдет, потому что в его стране нет правил уличного движения. Нет, правила есть, толстые и красивые, но маленькая банда людей в погонах за очень маленькие деньги помогает большой банде людей за рулем делать вид, что их нет. В результате, как видно из сайта «Одноклассники.ру», в России не осталось классов, в которых кто-нибудь не погиб в ДТП. Отчего-то нет ни малейшего желания, чтоб эту статистику пополнил мальчик, вечно забывающий теплые штаны и ингалятор. Хоть он и законченный оболтус, и однажды я убью его сам. Право отца. Руки прочь.

Темно, сонно, скользко, холодно. Срочно обратно под одеяло.

Пожравший кот срывается с катушек. Бешеный тыгдым туда-сюда, цокот когтей. Относишь оскорбленного кота в ребенкину комнату. Падаешь спать. Вспоминаешь, что не отнес туда же котову сральню. Относишь сральню. Кот смотрит из кресла с недетской укоризной.

Двадцать минут не можешь заснуть.

Час не можешь заснуть. Надо сдавать заметку про фильм Бондарчука.

Можешь заснуть и просыпаешь светлое время суток. Надо забирать ребенка из школы. Надо бриться, потому что небритому не отдадут. Надо выпускать кота. Надо поливать бегонию. Надо чистить котову сральню.

Надо отвечать на звонки обеих бабушек, что у нас все хорошо. Что мальчик сыт, что я его не убил и что мы делаем уроки. Отзвонив, бабушки перезваниваются меж собой утешать друг друга. Каждый день.

Ребенок хочет кататься во дворе. Распоряжением Лужкова родителей внутрь школы не пускают. Час приплясываешь по сугробам, как Ипполит в ботиночках на тонкой подошве. Час ловишь на себе подозрительные взгляды двадцати пяти мам и двух охранников. Час наблюдаешь гомозню третьего класса, ожидая неизбежного. Катается 25 детей. Падает и ушибается 25 детей. Но если ребенок лежит навзничь на льду, собрав вокруг причитающих взрослых, глотая сопли и слезы и мешая кататься остальным, это сто из ста ребенок, записанный у тебя в паспорте. Конца этому не будет. Вся надежда на право отца. Это существо будет захлебываться слезьми до тех пор, пока ему не откажутся давать девочки. Они уже сейчас плачут меньше.

Бегло объясняешь, что мальчик цел, что у него нормальный болевой порог и что если б он ушиб голову о бордюр, слышно было бы маме в Париже. Ловишь 25 осуждающих взглядов. Кто доверил ребенка извергу. Ободренный поддержкой ребенок катается еще пять минут. Сука.

Надо взять по дороге два хлеба, два сока, сыру, картохи, яйца, огурцы, без киндер-сюрприза обойдешься, но так холодно, что лучше хоть на минуту зайти домой. Два раза сказать, чтоб повесил теплые штаны на батарею, а не тискал кота. Два раза сказать, чтоб переоделся в домашнее, а не лапал кота. Два раза сказать, что переодеться не значит кинуть форменные штаны на подушку, а жилетку с гербом школы на ручку двери. Оказывается, несмотря на продленку, еще уроки делать: «Надо было принести две тетради, а мы принесли одну». Это не мы принесли, а ты принес, я ничего не ношу.

Новость. Всю жизнь в школу собирали мамы-няни-бабушки и вдруг оказывается, что забытую тетрадку забыл ты сам.

Хрен тебе, а не киндер-сюрприз.

Скупка съестного. Магазины в центре делятся на две категории: для миллионеров и для алкашей. Все алкаши в центре цветные, с ближних строек. Полчаса проводишь, как в самаркандском Гарлеме, но с видом на министерство финансов. В порыве сентиментальности берешь киндер-сюрприз. Алкаши в ауте.

Дома подозрительная тишина. Ребенок делает уроки. Взъерошенный кот в слезах выглядывает из-под батареи. В сральне мокро.

Надо смотреть с ребенком про Анну, королеву пиратов, сам купил, сам обещал. Это все же лучше, чем цыпленок Цыпа.

Вычистить коту сральню, насыпать корму, увидеть слезу благодарности в котовьих глазах.

Полчаса свободного времени.

Полчаса на Тургенева, чтоб воскресить хороший русский и садиться за Бондарчука с его «массаракшем».

«Кушать», говорит ребенок. Делаешь жрать себе, ребенку, коту. Сытый ребенок берется за полусытого кота. Жамканье за живот, раскачиванье вниз головой, таскание за хвост и долгое упорное гладенье, как Лев Толстой детей. Вспомнив слишком частые осуждающие взгляды, включаешь доброго следователя, т. е. не перечишь злому. Все познается в контрасте.

Говоришь, чтоб собрал рюкзак — то, что раньше было портфелем.

Говоришь, чтоб собрал рюкзак.

Говоришь, чтоб собрал рюкзак.

«Читать», говорит ребенок. Ему девять с половиной лет, но читать он, как и все его ровесники, развращенные DVD, не умеет. Читаешь на ночь «Незнайку на Луне». Вопреки легендам постмодернистов — на редкость нудная книжка.

Попытки втянуться в Бондарчука безуспешны. Отбой; если проспать шесть часов, можно после школы не ложиться назад и добить текст.

Когда койка постелена, форточка у ребенка закрыта, кипяченая вода налита, веки смежены, оказывается, что кот не ел не от сытости, а оттого, что три часа подряд подвергался вестибулярным пыткам. За час под кроватью он как раз стабилизировался и теперь жрет так, что от хруста просыпаются соседи. Потом шумно, тяжело дыша, хлебает кипяченую воду. Потом шныряет в сральню и долго дисциплинированно закапывает содеянное.

Засыпаешь под утро. Хрен вам, а не заметка. Пять минут спустя будит писк sms-ки из Парижа: «Ну как вы там без меня? Все живы?»

Единственная. Из тех, кто тебе дорог — кажется, все.

Береза на крыше

Петербург как Москва

Александр Можаев

I.

Никогда прежде город на Неве не вызывал у меня особых чувств, может, оттого, что впервые я побывал в нем очень морозной зимой, лет 13 от роду. Осталось ощущение какой-то зябкости, созвучное строгости зданий и прямости улиц. Вскоре город Ленина превратился для меня в город, извините, Виктора Цоя, вроде забрезжила какая-то симпатия, но ненадолго. В 1990-м я оказался там в дни молодежного траура, снова было неуютно. В начале 90-х были студенческие алкотуры в бар «Жигули» (пиво было изрядно дешевле, чем в Москве, ради этого не жалко было тратиться на билеты), но они плохо запомнились. В 95-м приезжал летом, прекрасно гулял по крышам, но одновременно получил тяжелую сексуальную травму... Короче, отношения с городом складывались неоднозначно.

Этой зимою я снова прибыл в Петербург. Холодно, темно, дождь, мокрые ботинки. Никогда Питер не встречал такой гадкой погодой, однако, теперь это почему-то раздражало гораздо меньше. После Москвы здесь почти все выглядит глубоко настоящим, великолепно нестройным, нечесаным — и дома, и очень многие люди. И вот хожу я где-то (ориентируюсь в Питере я по-прежнему плохо), сворачиваю в переулки, и с каждой минутой делается все теплее. Наконец понимаю, в чем дело: я шаг за шагом возвращаюсь в Москву начала 90-х, в свои любимые, несуществующие более подворотни Китай-города.

Здесь так же безлюдно, такие же сутулые, давно не крашенные стены, увитые вязью вентиляционных и водосточных труб, такие же нелепые вывески, офисы не пойми чего, ведомственные столовки. Иду дальше, и время движется вспять все стремительнее: во дворах появляются лотки с какой-то паршивой бижутерией. Достаю фотоаппарат и сразу получаю по шее: чаво надо, это мой рынок! Настоящие ужасы перестройки. А за следующим углом меня наконец озарило: это же знаменитый Апраксин двор, огромный паршивый рынок в самом центре города, в паре кварталов от Невского. Публика, конечно, стремная, но зато какая красота вокруг — настоящий лабиринт старинных торговых строений, брусчатка, чугунные галереи без конца и края. Москва моих грез, и одновременно совсем другой город.

С такими вот удивленными чувствами я и отправился на встречу с Еленой Юдановой, прекрасной участницей прекрасной группы «Колибри». Несколько лет назад мы с Леной незабвенно пили коньяк в культовом московском стояке «Аист», сегодня я тайно надеялся на что-нибудь столь же романтичное.

Встретились на приснопамятной улице Рубинштейна, у дома 13, бывшего рок-клуба. Ностальгия обломилась: ремонт, во двор не пускают, хотя в подворотне — прежние граффити: «НОМ — короли Петербурга», «Цой жив». Вот, говорю, Лена, а некоторые люди сказывают, что мифический Цой существовал на самом деле...

— Да кто ж знал тогда — молодой парень симпатичный, скромный. В гости к кому придешь — там Цой сидит, поет, ну поет и ладно.

Мы неспешно идем в сторону Пушкинской улицы, сворачивая в переулки, вглядываясь в темные арки подворотен. В одном из дворов надпись большими буквами: «Защити свой дом от сноса». Рядом к стене притулилась кирпичная сарайка, поросшая березками.

— Деревья на стенах — очень типично. А еще есть много таких крыш и балконов, люди живут, а на балконе у них березы. У нас же скверов мало, и застраивают их постоянно. Вон тот скверик, на углу Дмитровского переулка, отстояли. Тут такой митинг был, нас тоже приглашали, но мы проспали.

Мы заходим в безымянную поилку на Стремянной улице — крохотный стояк без закусок, в пластмассовые стаканчики разливают водку, 72-й портвейн и шампанское (!), очень приятная атмосфера. Потом еще в какое-то славное заведение, где подают изящнейшие канапе с аналоговой черной икрой, по 8 рублей штука. Северная Пальмира пленяет меня все больше и больше. И, наконец, выходим к довольно основательному заведению по имени «Двадцаточка».

— Вот это место теперь даже модное. С тех пор как газета «У метро» обнародовала атлас дешевых рюмочных, такая разная публика здесь стала появляться, молодежь с гитарами, явно приезжая, иностранцы. Приличные люди, приходят и спят, как полагается, на столиках. С этого места как раз и начинается Коломенская, очень бомжовая улица. Вот здесь дорогие магазины и прочее, а шаг вправо-влево и я тебя уверяю... Жителей, которые запирают воротами знаменитые прежде проходные дворы, я понимаю в принципе. Но я не могу назвать это трущобами — просто реальный, живой мир. Причем это еще вполне приличные дворы, а на Васильевском вообще, будто мхом покрыто. Ты не был на улице Репина? Это уникально, потрясающе, вот там настоящий старый город, еще не тронутый реконструкциями.

На следующий день я поехал на улицу Репина и действительно остался доволен. На Репина мне вспомнилась Новая Голландия, заколдованный остров без набережных, неокультуренные берега, печальнейший из объектов грядущей реконструкции. Доводы сторонников радикальных преобразований вполне понятны: ваша романтика дурно пахнет и грозит обрушением, все эти острова, дворы, крыши подлежат ликвидации, потому что они хрупкие, дряхлые и грязные.

— Одно дело хрупкие, другое — грязные, — говорит Лена. — Голландия — место какое, просто волшебство. Эти заросшие берега, стены — как будто ты попал в другой город. Новоголландский проект Фостера, как и Мариинка — вообще кошмар и издевательство, больше похожие на какие-то акции для отмывания денег, и я надеюсь, они этого все-таки не построят. Точно также я не боюсь и газпромовской бандуры, ее не будет просто потому, что это невозможно. Они выбрали самое неудачное место с точки зрения технических параметров. Я читала, что даже если башню «Газпрома» выстроить до половины высоты, уже начнутся катаклизмы. Там же, как говорят, сверху глина, а под ней вода под офигенным давлением, как в пушке снаряд. У Нострадамуса написано, что город на севере рухнет в столпах воды и пламени. Пламя это, наверное, аллегория Газпрома. Короче, 333 года город простоит, немного осталось.

Теперь мы идем по Кузнечному переулку. Перед нами дом Достоевского...

— Как тебе такие имена? А вот мансарда, а под ней три окошка, здесь я прожила 10 лет. Сначала окошка у нас было два, а третье занимал авторитет Багратион Углава, про него даже в «Бандитском Петербурге» отдельно рассказывали. Мы с моим тогдашним спутником жизни Серегой Кагадеевым подъедались из его холодильника. Как-то утром Серега пошел на кухню ставить чайник, а там Багратион, а по стенам сидят на корточках такие классические ребята, а на столе куча долларов и он их делит, кого-то мирит, решает судьбы. Ребята встают, говорят нам: «Здравствуйте»... Сам жил при этом в коммуналке, да, авторитет не имеет права иметь собственность и семью, а то ты не знаешь! Это уже потом они стали: «А чё, мы хуже всех что ли». В общем, комната в результате отошла к нам, потому что соседа зарезали в Голландии, 19 ножевых ранений.

Владимирская площадь, центр композиции — бессовестная новостройка «Регентхолла». К ней прилепился отбитый общественностью дом пушкинского товарища Дельвига, но теперь уже не понятно кто из них выглядит пришитым не к тому месту рукавом.

— Хотела завести тебя в этот двор позади торгового центра, да не буду. Заходишь, думаешь: блин, как Озерки — ну это у нас спальный район такой. А вот здесь, справа была шикарная круглосуточная разливуха, мы тут очень много времени проводили с Серегой.

Сергей Кагадеев — один из вышеупомянутых королей Санкт-Петербурга — теперь живет в Москве. А мы, проходя по Загородному проспекту, встречаем его брата Андрея. Настоящий Король, прется совершенно запросто по тротуару, тащит картонную коробку с надписью НОМ. Те, кто помнят 93-й так, как помню его я, разделят мою тихую радость. Мы с Кагадеевым договорились о встрече на Невском, на выставке великого русского художника Копейкина.

II.

Галерея, в которой проходит выставка, надежно спрятана во дворе какого-то распонтованного банка: шлагбаум, охрана, потом налево, в подвал без вывески, звонить три раза. Тем не менее, зрители подтягиваются. Николай Копейкин автор, безусловно, культовый. Последние годы работает над художественным циклом «Слоны Петербурга», потому и говорит охотнее всего именно о слонах.

— А я вот про слонов по радио слушал, Запашный Эдгар рассказывал о злопамятных животных. Вот самые злопамятные — это слоны. Они могут десятки лет помнить об обиде, которая им была нанесена человеком, а в один прекрасный момент этого человека убить, причем очень коварно. Например, когда их перевозят в поезде, дрессировщик заходит в клетку, а слон делает вид, что его просто качнуло, и давит, и таких случаев много. А сам стоит: «Ой!.. как же это могло случиться». У нас в городе слонов нету. Была Бетти, которую во время войны убило бомбой. И был один слон, который пережил блокаду, в 78-м, кажется, умер. Его, конечно, могли съесть, но показали характер: вот, даже слона сберегли.

Мы выходим на улицу, встречаемся с Андреем Кагадеевым и отправляемся вверх по Невскому. В паре кварталов отсюда, в доме, также выходящем прямо на проспект, скрывается мастерская и репетиционная база НОМа. Довольно трудно представить что-нибудь подобное на нынешней Тверской, равно как и вышеозначенную галерею в столичном банковском здании.

— У нас пока старая система мастерских на льготной аренде, — объясняет Кагадеев. — Время от времени совершаются попытки перевести это дело на коммерческие рельсы. Я сам участвовал два раза в демонстрациях по этому поводу, но вообще все сейчас сидят и ждут, когда эта халява кончится.

Мы, кстати, с Копейкиным как-то попали в один из первых маршей несогласных. Лимонова сразу арестовали и увезли в кутузку, остальные стояли маленькой группкой с флажками, а вокруг десятки броневиков. Они митинговали, митинговали, тем временем много любопытных пришло. Видимо, ментам не было дано команды мочить, они просто стояли и не пускали. Вдруг эта маленькая группа прорвала оцепление и пошла по Невскому. И все зеваки ломанулись, и скоро все превратилось в огромную демонстрацию, орущую, и только за Домом книги ее встретил кордон с автоматами и щитами. Вот это действительно была общественная жизнь. И с художественной жизнью в Петербурге как-то проще, чем в Москве, — попробуй у вас выставиться в Манеже, а мы со своим творческим объединением «КОЛХУИ», то есть Колдовские художники, уже много лет выставляемся в здешнем Центральном выставочном зале, там нормальные руководители, никакой практически коммерции. Хотя, конечно, Петербург очень отличается от европейских городов, где богатая неформальная жизнь. Там, например, очень много всякой наружной клубной рекламы и прочего. Вот в 90-е мы оказывали культурную помощь городу — выпустили листовки «Правильно-неправильно», сами расклеивали.

Мы идем по Невскому, он прекрасен. Но здесь-то, собственно, я бывал и прежде. «Скажите, — говорю, — есть ли в округе еще что-нибудь столь же фотогеничное как Апраксин двор, заветное как улица Репина и задушевное, как „Двадцаточка“?» Кагадеев призадумался.

— Не знаю, мы вообще-то как коллектив практически все из Пушкина. Он, к сожалению, в последние десять лет стал типа престижным районом, а вообще это провинция такая, хотя и всего 20 минут езды от центра. А в Питере хорошие нетронутые районы — Петроградская, Васильевский остров, всякие линии. Или взял роман «Преступление и наказание» и пошел вон туда от Сенной, и там все точно так и осталось, как оно описано, пошел от Сенной сюда — тоже все на месте.

А есть еще станция метро «Елизаровская»... У нашего первого фильма, у «Пасеки», сценарий основан на всяких советского времени так называемых городских легендах. Дело происходит в некоем условном городе, но это снимали здесь на «Елизаровской», в двух остановках от Невского. Никому и в голову не приходит, что это Питер. Целый район такой, совершенно убитый и жители там соответствующие. Готовый антураж, ничего не надо делать. Даже будку нашли телефонную старую, даже дерево поваленное поперек дороги — вот так и лежало.

— Да, — подтверждает Копейкин, — большой район, который заселен просто отборной алкотой. Персонажей пруд пруди, снимай прям в любое время. Идет какой-нибудь по пояс раздетый в трениках, в уродских татуировках, с бутылочкой, сядет под окошком: «М-а-а-а-ш!»

Но вообще я надеюсь, что финансовый кризис поможет подольше всей этой елизаровской красе продержаться. Потому что новое, которое здесь сейчас строят, еще меньше отвечает нормам эстетическим. У народа вообще с красотой плохо, у архитекторов тем более. А что касается Апраксина, так туда я одно время заходил часто, там обитала редакция газеты «На дне». Приходишь, а жизнь идет, слышны крики: «Грабят!», бежит какая-нибудь женщина: «Ой, кошелек, кошелечек, арестуйте их», ну все такое. И тут еще появились лохотронщики, какие-то люди, которые не бреются, но и бороды у них при этом не растут, они такие прям черные все. И они стоят, ты проходишь мимо: «Фабричный спырт, фабричный спырт...» Что это такое? А однажды я увидел, как человек это покупал. Подходит мужчина лет 60-ти, такого алкотного вида, они ему говорят: «Сейчас», — а внизу дыра в подвал, ржавым щитом забитая. И оттуда такая рука волосатая с бутылкой. Литр. Но если советовать куда пойти... Нетронутый Адмиралтейский район, туда вглубь, к верфям, вот там интересно ходить-бродить. Еще мне очень нравится скверик напротив метро «Технологический институт» с памятником Менделееву, там на одной стене дома — огромная, огроменная таблица Менделеева. Проходить мимо и просто зайти туда — хорошо... Возле Никольского собора, Крюков канал — тоже очень красиво и душевно, особенно в солнечную погоду, когда начинает немного вечереть. Именно отдохнуть, ничего не надо пить даже, просто постоять и посмотреть.

— Скажите, а если вот не только посмотреть... Район Владимирской мы с Леной уже отчасти освоили.

— А справа от Гостиного двора Грядка так называемая, как раз типа Апраксина — концерты, торговля алкоголем, музыка круглосуточно. Вот там пока жизнь, по ночам народу — не войти, очень популярно. Там целый ряд абсолютно неформальных питейных заведений — «Фидель», «Белград», еще какие-то. Но это уже скоро закроется, будут бутики и все такое. Не знаю, в Москве есть ли сейчас что-нибудь похожее?

В Москве такого нет уже лет десять. Поэтому я сделал все, как мне велели. И Грядка добила окончательно: аркада и целый ряд восхитительных кабаков, именно таких, какие мне нравятся. Мокрая барная стойка, угарный дым, сортиры с выбитыми дверями, приятнейшая публика. Я не склонен идеализировать этот жанр, но наличие подобных заведений — тем более на центральной улице — создает ощущение живого, демократичного города, в котором стоимость квадратного метра пока еще не является основополагающим фактором. Также как и наличие пыльных дворов, ржавых крыш и поросших березками балконов. Старый город должен состоять из старых домов, он может жить, развиваться, не брезговать благами прогресса, но ему не пристало молодиться, рядясь в пластмассовые стеклопакеты. Старая Москва ужалась до размера нескольких нетронутых районов. А в Петербурге пока еще есть, куда глазам разбегаться. Веянье времени очевидно: официальный Питер хочет играть по московским правилам, возводить небоскребы, громя кварталы ветхой некомфортабельной застройки. Перенимание столичного опыта добром не кончится, помяните Нострадамуса. И все-таки очень важно, чтобы этот, легендарный, сказочный Петербург протянул дольше напророченных 333 лет

Американская Россия

Выставка в Корпусе Бенуа

Аркадий Ипполитов

И кем там он ей был, я забыла, этот Вронский, мужем или любовником? — на мое замечание, что все же любовником, так как мужем был однофамилец героини романа, и что на этом и сюжет построен, моя собеседница, шикарная манхэттенская девушка, весьма остроумно заметила:

— Да, я тоже так думаю, ведь для мужа он слишком сексуален.

Речь шла, как вы понимаете, о последней западной, тогда, уж чуть ли не лет десять тому назад, еще актуальной экранизации «Анны Карениной», и сексуален был Шон Бин, представивший миру Вронского в виде поджарого спортивного блондина с лицом отважного ирландского борца за свободу Ольстера. Удовольствие этот разговор мне доставил огромное и, время от времени всплывая в памяти, всегда заставляет расплываться в самодовольной улыбочке. Снобизм великой духовности против снобизма великой материальности.

Моему самодовольному снобизму не может помешать даже то, что я прекрасно понимаю: заговори со мной какой-нибудь американец об «Алой букве» Натаниэля Готорна, я бы ничего не вспомнил, кроме того, что Деми Мур слишком сексуальна для квакерши, да и из «Женского портрета» Генри Джеймса я не помню имени ни одного действующего лица, и кто там муж, а кто любовник Николь Кидман, для меня совершеннейшая загадка. Смутно помню, что роман «Женский портрет» об одержимости американцев Италией и что Тома Круза там точно не было. Интересно, были ли воспоминания моей ньюйоркерши об этих произведениях американской литературы более точны, чем мои? Это я, кажется, узнаю только на небесах.

Лев Толстой, конечно, не Готорн и не Генри Джеймс, поэтому улыбаться все же дозволено. Слегка, не перебарщивая, все же Готорн и Генри Джеймс тоже вполне себе писатели, и, к тому же, надо отдать должное жительнице Манхэттена, она вышла из положения с остроумием, достойным лучших сцен секса в большом городе. У меня так вряд ли бы получилось.

Нью-йоркский разговор десятилетней давности снова пришел на память на выставке «Американские художники из Российской империи», проходящей сейчас в Русском музее. И снова вызвал улыбочку, потому что теперь он всегда будет всплывать в сознании при любом разговоре об американо-русских связях, о русской культуре в Америке и американцах в России. И вызывать дурацкую улыбку.

Выставка в Русском музее отличная и качественно сделанная. Она интересна тем, что обрисовывает огромный айсберг русско-американского единства, еще до конца не понятого и не осмысленного. Хронологически экспозиция начинается с десятых годов и доходит примерно до семидесятых, представляя только художников, родившихся до 1917 года, так что художники периода эмиграции из СССР в нее не включены. Эффект получился крайне неожиданным, в первую очередь тем, что, как оказалось, многие художники, которых принято воспринимать как чисто американских, имеют русские корни. С Фешиным, Челищевым, Архипенко, Анисфельдом, Бурлюком и Борисом Шаляпиным все понятно, приехали из голодной России. Про российское происхождение Марка Ротко и Арчила Горки более-менее известно. Но, как выяснилось, и отец американского авангарда Макс Вебер, и лучший американский фовист Бен Бенн, классики нью-йоркской социальной школы Мозес и Рафаэль Сойеры, главный представитель американского сюрреализма Питер Блюм, Бен Шан, один из десяти лучших американских художников первой половины прошлого столетия, мамаша минимализма Луиза Невельсон — все они родились на российской территории. Возникает ощущение, что так или иначе все американское изобразительное искусство двадцатого века произросло из России.

Тут приходится сделать некоторую паузу. На территории Российской империи, включавшей в себя Царство Польское, проживало чуть ли не восемьдесят процентов всех евреев мира. Особой благожелательностью к иноверцам российский режим никогда не отличался, и, несмотря на всю «всемирную отзывчивость» русской души, жизнь иудея в Российской империи была, мягко говоря, сложной. Эмиграция из России в США началась задолго до революции, она даже не то чтобы была эмиграцией, но естественно продолжала политику заселения Америки, и именно эта часть переселенцев натурализовалась на новой родине, став не просто частью американской культуры, но и во многом определив лицо всей американской культуры. Большая часть переселенцев везла с собой не самые радужные воспоминания о своей географической родине, и вопрос о русскости выходцев из России — особый вопрос. Какие бы то ни было, радужные или нет, но воспоминания были, и важно то, что, оказывается, в становлении Соединенных Штатов русско-еврейская составляющая играет не менее важную роль, чем англо-саксонская, испано-латинская или афро-американская.

Русская Америка и американская Россия. Границы этих воображаемых стран заключают в себе не только бесконечное разнообразие сплетен и скандалов русского Голливуда, Аллу Назимову, Михаила Чехова, Ольгу Бакланову в «Уродах» Тода Браунинга, торжество русского пианизма, культ русской музыки, Чайковского, Рахманинова, Стравинского и Прокофьева в Америке, Первый концерт в исполнении Вана Клиберна, нью-йоркский балет Баланчина, русские балетные школы, Нуриева, помешательство на русской литературе, феномен Набокова, коллекции русской иконописи и Фаберже, русские магазины и Брайтон Бич, но и такие, столь же призрачные, сколь и важные обстоятельства, как легенды о русских корнях Стивена Спилберга и Вупи Голдберг. Обстоятельства, определившие то, что лучшей экранизацией русской классики до сих пор остается «Любовь и смерть» Вуди Аллена, замечательно воспроизведшего тот особый запах русской духовности, что ей присущ в американском восприятии России, страны условной, но, в общем-то, симпатичной. Там все графини и князья, всегда — зима, всегда — на санях, все в шубах, женщины в соболях, мужчины — помохнатее, там едят икру ложками и пьют водку прямо из самовара.

У нас «Любовь и смерть» не пользуется популярностью, так как в этом фильме видят злую карикатуру, в то время как это тонкое и нежное рассуждение о предмете, который дорог и любим. Американская Россия, очень милая страна, изображенная Вуди Алленом, но выдуманная отнюдь не им. Она была изобретена выходцами из Российской империи, и на той же выставке в Русском музее висит совершенно потрясающая «Масленица» Сергея Судейкина, написанная в конце двадцатых годов и на пятьдесят лет опережающая фильм Вуди Аллена. Эта картина прекрасна как математическая формула, как штрихкод американской России, по которому тут же можно идентифицировать и оценить русскую российскость в американском супермаркете. Где банки томатного супа Энди и американский флаг Джаспера Джонса.

Судейкин — художник абсолютно петербургский, западнический, насколько западен Петербург по отношению к остальной России, и европейский, насколько европеизирован «Мир искусства» по отношению к русскому искусству, — изощренный эстет и интеллектуал Серебряного века. Его русские вещи — красочный вихрь культурных ассоциаций, философских блужданий богемного поэта среди бумажных рыночных цветов и драгоценного саксонского фарфора. Изысканная аляповатость русского ампира, толстые букеты на синих с золотом чашках, толстые амуры, балетные пастухи и пастушки с толстыми икрами, все у него ярко, пухло, сентиментально-элегично и очень живописно. Живописно до пастозной чрезмерности, живописно так, что красочный слой в судейкинских работах обладает чувственным обаянием лучших строчек Кузмина. Поэтому его американская «Масленица», внешне очень похожая на Судейкина начала века, поражает. Судейкинский примитивизм, теряя материальность, как будто иссыхает. Блекнут и сереют краски, живопись уплощается, и фигуры масленичного разгула печально гротескны, похожи не на пестрых кукол из шелка и фарфора, как в его ранних произведениях, а на их жестяные имитации. Они не просто растеряли всю свою веселость, они просто страшны.

Судейкин запихал в свою «Масленицу» все самое дорогое, что связано с Россией до 1914-го, все лучшее, что осталось от воспоминаний о России: стравинский петрушка, рыдающий нижинский, бенуа с сомовым, меерхольдов маскарад с арапчатами, снег, блины, тройки, шубы, весь дикий романтизм полночных рек, все удальство, любовь и безнадежность. И гипнотизирующая ностальгия перечислений поздней поэзии Кузмина слышится в этой странной, почти пугающей картине: торговые дома, кожевенные, шорные, рыбные, колбасные, мануфактуры, кондитерские, хлебопекарни, чайные, трактиры, ямщики, ярмарки, бабы в платках, мучная биржа, сало, лес, веревки, ворвань...еще, еще поддать... ярмарки... там, в Нижнем, гулянье, лето, купцы и купчихи пьют чай из синих пузатых чашек с розовыми и золотыми розами... парни с гармониками... девки в пестрых шалях... бурлаки поют... пароходства... Волга! подумайте, Волга! Где все это? Ничего нет, только осклизлый туман Петрограда, очереди за хлебом, протухшая вобла и красные флаги. Нет ничего, растерзанные обрывки лирического быта, цвет яблоневых садов, снежинки на отворотах шубки, луга, пчельник, серые глаза, оттепель, санки, отцовский дом, березовые рощи, покосы кругом, так было хорошо, но сейчас не так, все исчезло, и воспоминанья бесцельны, как мечты, все выдумка, нет такой России и не было, и призраки наполняют Фонтанный дом, кружится плоская жестяная козлоногая кукла, актерка, как копытца, топочут сапожки, как бубенчик, звенят сережки, в бледных локонах злые рожки, я еще пожелезней тех, и все превращается в страшный сон, морок, кошмар, за столом сидят чудовища кругом: один в рогах с собачьей мордой, другой с петушьей головой, здесь ведьма с козьей бородой, тут остов чопорный и гордый, там карла с хвостиком, а вот полужуравль и полукот. Еще страшней, еще чуднее: вот рак верхом на пауке, вот череп на гусиной шее вертится в красном колпаке, вот мельница вприсядку пляшет и крыльями трещит и машет; лай, хохот, пенье, свист и хлоп, людская молвь и конский топ... и вьюга вьюжит им в очи дни и ночи напролет.

Вот тебе, американец, Россия, какой ты хочешь ее видеть: разгульная, красочная, кондовая — такой, какой она не была нигде и никогда, только в голове у тебя, американца, придумавшего себе с подачи Судейкина эту Россию именно в то время, когда ничего, напоминающего о красочности и добродушии, вообще не осталось. Великая «Масленица»! Простор, даль, Шаляпин поет, заливается, Павлова с Нижинским, обнявшись, скачут, плывут звуки Первого концерта Чайковского и Второго концерта Рахманинова, широкие, пьянящие, над бескрайней панорамой степей, лесов, маковки церквей сияют, рожь золотится необозримо, озимые всходят, васильки и ромашки, снег валит, густой и пушистый, белая ночь, вишневый сад, соловьи пляшут в присядку, в пруду осетры плещутся, икру меча, и Анна с Вронским — кем он там ей приходится, мужем или любовником, я уж и не знаю.

История одного макияжа

О молодости авангарда

Акимова Дарья

Современное актуальное искусство вечно молодо, словно Ленин (разумеется, тот стремительный Ленин с плакатов былых времен, а не трухлявая мумия в Мавзолее).

Отцы-основатели давно ушли из жизни, корифеям актуальности — под восемьдесят, а contemporary art по-прежнему бойко и непочтительно с предками, как юноша в осьмнадцать лет.

Пора бы уж о вечности подумать, но современное искусство словно не замечает возраста, снова и снова оно совершает подтяжки дряблых фрагментов лица и миру являет себя свежим и здоровым. И кажется, обретен желанный рецепт вечной красоты и вечной молодости: жалкое прошлое истлело, но мы-то не состаримся никогда! Художники, которые жили до наступления двадцатого столетия, именуются «старыми мастерами» или того хлеще — «примитивами» (об авторах раннего Ренессанса). Между ними (объектом исследований замшелых академиков) и задорными творцами нового времени — пропасть.

Тем не менее рецепты вечной молодости были выработаны давно — задолго до рождения Влада Мамышева-Монро и Казимира Малевича. То была своего рода пластическая хирургия в искусстве Запада. В ходе этой операции мировоззрение художника заменили его правом на самовыражение, а биографию автора сделали заметнее, чем его философию. Творец стал выглядеть гораздо моложе (импульсивный, яркий, быстрый), но, увы, — за это пришлось расплатиться. Дориан Грей, а также герой «Шагреневой кожи» Бальзака могли бы многое рассказать об условиях такого кредита. Впрочем, изобразительное искусство позволяет следы пластической операции увидеть.

Приключение вместо мудрости

Прежде художник не боялся стареть. Мастера Возрождения — все как на подбор: Леонардо, Мантенья, Тициан, Микеланджело — жили долго; даже как-то неприлично долго по тем временам, когда чума и холера выкашивала города с завидной регулярностью. «Maggior eta dignitosa» (достойное долголетие) — важная часть изобразительной традиции и самой культуры: с почтительным любопытством писал ее флорентиец Гирландайо. Как правило, лучшие произведения — «поздний период» творчества такого-то автора.

Однако еще при жизни титанов появился художник, который и правда испугался старости. Это был венецианец Джорджоне, создавший одну из самых страшных картин человечества — «Старуху» (1506), где сама Смерть держит в руке нарисованный картуш, на котором написано: «col tempo», «Со временем». В истощенном лице с полуоткрытым ртом и тяжелым взглядом читается пугающая самого автора алчная пустота. Так на свет явился Дориан Грей, который может увидеть в зеркале страшное завтра.

Девиз «Со временем» — брат-близнец memento mori. Он процвел в светском искусстве Нового времени как отзвук грозного средневекового напоминания, высеченного над костями Адама: «Вы станете тем же, что и я». Но только в изречении этом больше не было спасительной веры. Соответственно, мировые катаклизмы стали оказывать особенно губительное действие на творцов. Начиная с маньеристов XVI века, жить долго для художника стало как-то неприлично.

С XVI века картина все более сближается с жизнью своего автора. Главная монография о Караваджо на русском языке называется — «Первый современный художник», а в свое время он слыл даже «Антихристом» от живописи. Дело здесь не в новом «революционном реализме» Караваджо — мало ли новаций знало и до него европейское искусство. Дело не в «узнаваемости» его героев (даже усопшая Мария походила на утопленницу, а говорили, что и на известную проститутку) — гораздо раньше Жан Фуке рисовал Мадонну с любовницы короля. Дело в том, что он сам, Микеланджело да Караваджо, поставил знак равенства между живописью и биографией. Это он смотрел в мир через отрубленную голову Голиафа. Это он жалел «Маленького больного Вакха» — может быть, своего собственного желтушного друга-сожителя. Это он — его двойник, его идол, его мучитель — играл в карты и жульничал; протягивал ладошку гадалке на безлюдной улочке; свершал дела милосердия в городе-Вавилоне, швырял овощами в трактирщика и убивал. Он сам был «Нарцисс» и, как положено, любовался отражением — только в воде у Караваджо отражалось не свеженькое и миловидное, а усталое и мертвое лицо — лицо Дориана Грея. Он умер одиноким, в пути вдоль моря, ограбленным и неузнанным. Он так и не успел получить весть о том, что друзья исхлопотали ему помилование. Он, наверное, удивился бы этому больше, чем тому факту, что Дерек Джармен в 1986 году снял о нем фильм. Вероятно, он своей гениальной дерзостью мог предвидеть, что именно теснейший союз Автобиографии и Произведения составит нерв последующего искусства.

В сущности, все картины великих художников нового времени — автопортреты. Автопортрет стал идеальной творческой лабораторией, как в ста двадцати «опытах» Рембрандта. Но и весь мир стал автопортретом: пейзаж, героическая сцена, натюрморт. Это мои любовные томления отзываются в туманном закате; моя отвага зовет на баррикады. Мера гениальности романтиков XIX века — умение сделать свою жизнь предметом жизни художественной: постичь беды и радость мира — через свои собственные. В музыке абсолютным выразителем «автопортретного» творчества стал Бетховен. В живописи — Франсиско Гойя. Наконец, даже беспримерные абстракции Уильяма Тернера подписывались пространными фразами, чаще всего относящимися к жизни автора: скажем, морская буря получает дополнительное значение оттого, что художник наблюдает ее с палубы тонущего корабля. Но коль скоро мир — это автопортрет, не закономерно ли, что однажды мир пожелал выглядеть посимпатичнее и прибегнуть к услугам пластического хирурга?

Самовыражение вместо мировоззрения

Художникам до XVI века было чем заняться помимо собственных переживаний: они изучали не «себя в искусстве», а просто — мир и место в нем «микрокосмоса», человека как такового, не обязательно себя, любимого.

Средневековый мастер был вполне готов к тому, что само его имя вытеснят со страниц документов имена патронов и жертвователей; его ссоры с соседями не мутили святых лиц на его фресках. Пришедший за ним художник Раннего Возрождения, конечно, хорошо знал, чего стоят его талант и слава. Он был горд своей работой (Андреа Мантенья начистил рыло граверу, который подворовывал у него рисунки, — кстати, это было первым известным делом о плагиате). Он был горд своим именем и семьей (подписывал работы бессмертными латинскими буквами; запечатлевал жену среди персонажей «Святого Семейства»). Однако искать в работах Раннего Ренессанса «закодированную» информацию о том, какой тайной страстью болел автор и как именно он бросался на обидчиков с кулаками, довольно бессмысленно. К прискорбию поклонников Дэна Брауна сообщаем, что никакой скандальной шифровки картины мастеров эпохи Возрождения не несли.

Эти мастера радели об устройстве вселенной, и личный опыт занимал в этой вселенной подобающее скромное место. Конечно, и в картинах, и в письмах художников Возрождения есть автор и его время. За изображениями святого Себастьяна стоит чума, поразившая город. За излюбленным типом лица, которое пишет художник, — его отношение к людям. Скажем, герои Пьеро делла Франческа по-крестьянски скупы на чувства, а святые у Алвизе Виварини — немножко ханжи.

Злобный гуманист Браччолини мог изливать в «открытых письмах» свою досаду на персонажей «светской хроники» (его сплетнями зачитывалась «вся Италия»). Однако ренессансному живописцу суть его верования мешала сделать свой личный мир главным содержанием картины. Вполне естественно для «немножечко пантеистов»: если веришь в божественность всего сущего — трудно представить себя пупом мироздания.

Даже заявления Гамлета о том, что с миром дела обстоят плохо (оттого, что в семье Гамлетов не все ладится), художник Кватроченто вряд ли бы понял. Со мной-то, с художником, случаются всякие передряги (там Папе надерзишь, тут дашь деру из мятежного города, там монахиню обесчестишь, тут поучаствуешь в падении династии) — однако мир не при чем. Мир, вообще-то, должен быть устроен разумно и божественно, и художественная деятельность призвана эту разумность и божественность укреплять, а не разламывать.

И они укрепляли, отставив в сторону свои проблемы. Поэтому трудно утверждать, что целью того, «старого» творчества было привычное нам «самовыражение». Если ты, создавая картины, фрески и трактаты, размышляешь не о своих неприятностях, но об устройстве Вселенной — то до какой именно степени ты выражаешь себя? Действительно ли тот художник полагал целью творчества выражение своих страстей, что так естественно для художника нового? Вот в твоей собственной жизни царит хаос (родина тебя выгнала, меценаты почили в бозе), а ты упрямо выстраиваешь от слова к слову конструкцию Рая. Вот твоя любовница тебя кинула — а ты все равно пишешь незамутненный лик мученицы Цецилии, дабы мир преклонился перед непорочностью женской красоты.

Целью живописи было не разглядеть свои прыщи в зеркале — но выстроить в работах ту самую вселенную, которая хороша, и хороша весьма. Ну, такова, какой ее некогда увидел первый Строитель. Собственно, художники надеялись с божьей помощью вытащить мир за уши из болота. Нам довольно трудно это представить. Миростроительство как главная задача из искусства ушло — просто потому, что божественность, мироздание и все прочие понятия, стоявшие некогда над художником, испарились. Непонятно, чем займется художница Трейси Эмин (которая умеет предъявлять публике содержимое своей постели), если ей скажут, что цель искусства — это создать мир, устроенный по законам божественной справедливости.

Между тем некогда авторы в это верили. Надеялись — потомкам пригодится. Не пригодилось. Мы разучились смотреть на картины мастеров иной эпохи, не применяя к ним современного «анекдотического» анализа. Нам соблазнительно рассматривать «Иоанна Крестителя» Леонардо как намек на оккультные пристрастия художника: уж больно дьявольски хорош этот Креститель в звериной шкуре. Философский, а не приключенческий опыт автора — в расчет не берется.

Конечно, если его учитывать, то надо вспоминать про увлечение Ренессанса античностью, про Аполлона, провозвестника нового дня (день-то наступил, вот только легким не будет — поэтому и улыбается Иоанн лукаво)... Но это так трудно: философия, мифология, христианство, сам черт ногу сломит. Проще прозвать Иоанна «искусителем» и забыть, что имелось в виду искушение не гуриями и бесами, а простым подвигом.

Если самовыражение — это и есть философия, то лучший философ тот, кто выглядит соответственно.

Персона вместо личности

Достоинство, подвиг, талант, трудолюбие — все эти красивые слова для прежних эпох были условиями того, что тебя назовут Личностью. Бесталанный невежда и пакостник на Личность в понимании ренессансного гуманиста не тянул. Новое время понятие личности скорректировало. На троне воцарилась Персона, персонаж хроники, персоналия социума — с положенными ей персональными привилегиями. Существуют разве личные привилегии? А персональных привилегий — навалом.

Для Персоны прежняя ренессансная личность какая-то сомнительная. Как это так: тебя готовы признать Человеком лишь в том случае, если ты исключительный умница. Ведь если ты один, весь из себя утонченный и хорошо образованный — Личность, то как же величать всех остальных? Не ведет ли это к преступной гордыне? За такую требовательность к понятию даже гениальный Алексей Лосев ренессансную «Личность» недолюбливал: считал, что ведет она к «сверхчеловеку», фашизму и так далее. Если Я Один Суть Личность — то и возможность повелевать бессмысленной чернью дана мне вместе с прочими талантами. Вот хотя бы на Макиавелли посмотрите: советует государю-личности управляться с добром и злом по собственному усмотрению.

Такая аберрация, видимо, неизбежна — но это не означает, что она верна. Данная аберрация стала возможной, когда религиозная, божественная составляющая была признана несущественной для общей конструкции социума. Личность в оригинальной трактовке Возрождения обладала ответственностью перед Богом — тем самым, которому все равно, молодой ты или старый. Изображение Страшного Суда отчасти поэтому было самой яркой темой «старой» живописи.

Человек, конечно, поставлен в центре мира, как утверждал Пико делла Мирандола. Но вовсе не потому, что он — главный, а потому, что в состоянии оценивать добро и зло — и выбирать между ними. Не по собственному произволу, а согласовываясь с верой в христианские ценности. Художник Возрождения знал, что он находится «в середине мира»: не потому, что он самый значительный, а потому что он — посредник между людьми и Богом. Сам талант был для него одним из проявлений Бога, до конца художнику он не принадлежал. Если угодно, ему самому до конца не принадлежала и его Личность.

Однако если, согласно новым светским законам, талант принадлежит именно мне, а устройство мира не предполагает божьего суда для наместников разврата, то надпись на вратах Телемской обители обретает как раз тот смысл, которого боялся Лосев. Понятно же, что делать «что хочешь» значит в этом случае — самоудовлетворяться и самовыражаться всеми доступными способами, хороши они или плохи. А главное — право на это самовыражение больше не принадлежит исключительным Личностям. Раз все дозволено — то дозволено всем. Очевидно, что каждому хочется получить свою долю Прав и Свобод гражданина, даже если этот гражданин не сделал ничего особенно выдающегося. Уже само его существование дает ему право претендовать на ценность любого поступка. Пусть и скверного.

Вопреки Лосеву, книги на кострах Рейха сжигали не ренессансные Личности, но скромные обыватели, праздновавшие очередной карнавал. Да и акварели самого Гитлера характеризуют автора не как возрожденческого титана, а как скромного мещанина, который любуется городскими кафешками. В сущности, о повадках такой мещанской Персоны, разросшейся до вселенских масштабов, и пытался предупредить Ницше.

Мгновение вместо вечности

Человек смертен, и уход религии из искусства обозначил этот факт с медицинской точностью. Место предстоящих на картинах заняли несовершенные человеки. Основное деяние святых в комментариях не нуждается: они беспрестанно молятся за зрителей, авторов и донаторов. Дела человеческие, ставшие сюжетами картин, оказались куда более разнообразны, чем те, что запечатлевали мастера позднего Средневековья в бесчисленных «Часословах». К музицированию, соколиной охоте, сбору желудей, свадьбам и прочим полезным занятиям, дозволенным светским героям живописи Средневековья, добавился интим. В смысле — отображение душевных переживаний.

«Движения души» на то и движения, чтобы быть мимолетными. Покой вечного несуетного предстояния, которое не исчезнет никогда, сменился потребностью «остановить мгновение». Не случайно первые серьезные теоретики Нового времени во главе с Лессингом развернули баталию: какой именно момент следует изображать в произведении? Всегда ли кульминацию действия? А если не кульминацию — то что именно? Какой фрагмент бытия, не нарушая принципов гармонии, тронет сердце зрителя? Любопытно, что спор этот происходил вокруг «Лаокоона» — произведения, связанного с «эпохой заката» другой цивилизации.

Вопрос «момента» вообще чаще всего появляется в художественных трактатах в эпохи слома или заката, когда на повестку дня выносятся индивидуализм, эмоциональность, гедонизм и прочие признаки переразвитого общества. Конечно, и «Дискобол» Мирона воплощает только один-единственный момент времени. Однако цель этой статуи вовсе не в том, чтобы отразить «течение времени», а в том, чтобы наилучшим образом раскрыть все достоинства человеческого тела; не случайно лицо героя остается спокойным и отрешенным. А вот с работами последующих эллинистов — совершенно иное; здесь мгновение, движение, страсть, порыв, пляска вакханок, бег безумных коней и воинов (как в творениях Скопаса) всегда главенствует над невозмутимой вечностью.

Так случилось и с искусством Европы Нового времени. На троне ее живописи оказалось мгновение, волнующее своей пленительной неуловимостью.

Эта перемена обусловила, для начала, новую композицию картины. Она должна стать совершенно иной, чтобы поймать движение, запечатлеть секунду. Первым с этой задачей справился опять-таки Караваджо: это он был достаточно дерзок для того, чтобы написать ту самую непредставимую, самую нелепую, самую волшебную минуту, когда ослепленный Савл простирает вверх руки.

«Кинематографичность» Караваджо не отметил, кажется, только ленивый. После него картина стала словно бы одним из тысяч сменяющих друг друга кадров в киноленте. Суетный кадр заменил дыхание вечности.

Больше того: Новейшее время усложнило задачу. Вечность представилась здесь в совокупности мгновений, причем не обязательно значительных. Это только в фильме про Штирлица каждая из секунд наполнена смыслом, а на самом деле мгновения слишком часто бывают скучны и нелепы. Но ведь жизнь человека выражается и в никчемных мгновениях, и в минутах dolce fare niente: сладкое «ничегонеделание» представляет главную приманку Жизни, не так ли? И если автор интересен в каждый момент своего существования, то и его скука может стать предметом искусства. А раз так, то мгновение, пригодное для изображения в искусстве, больше не должно быть исключительным, грандиозным, кульминационным. Оно может и не представлять собой все величие рода людского и все могущество мира (как мечтал Фауст). Вполне достаточно, если это мгновение отразит маленький эпизод из жизни автора, его мимолетное настроение.

Так родились импрессионисты. Они представили своего рода «анти-фаустовскую» идею. Если Фауст хотел остановить не мгновение вообще, а вот именно — самое что ни на есть прекрасное и полновесное, то импрессионисты пожелали остановить мгновение самое тихое, самое необременительное.

Не «Наполеон на Аркольском мосту», не «Плот „Медузы“» воплощает бытие, — а кувшинка, которая покачивается на воде, а блики на волнах Темзы. Именно это мгновение я и ловлю.

Согласно этому же закону появилось многочасовое видео Энди Уорхола про Эмпайр стэйт билдинг: просто здание, просто стоит, просто утро, просто день, просто вечер: такой вот пейзаж из окна. Говорят, если смотреть, не отрываясь и не заснув, то в одном из тысяч кадров можно увидеть отражение автора в оконном стекле. Вот и вся драма. Если я нравлюсь вам — то понравлюсь и таким, скучным и бессмысленным, такова суть авторского послания ХХ века. И больше того: чтобы познакомиться со мной, не обязательно знакомиться с каким бы то ни было уникальным художественным образом. Можно просто посмотреть в «Черный квадрат».

Скандал вместо драмы

Важно, что автор интересен миру не только «чистеньким». Чистенькими-то нас все полюбят. «Персона» априори достойна внимания, будучи даже и «перепачканной», оскандалившейся. Больше того: для достоверности «черненького» в образе творца должно быть как можно больше. Из зала все время требуют «подробностей»: надо вести себя вызывающе, роскошно, неподобающе — иначе не поймут. Это непреложное правило, которое приближает звезду к народу. Чем больше «подробностей» — тем ты понятнее и дороже сердцу потребителя. Смотри-ка, Имярек тоже жену поколачивает, свой парень.

Художник получил право воплощать своей биографией скандальный развал мира. От Караваджо — прямая дорога к богемной жизни Парижской школы начала XX века. Шумные попойки, драки, нищета, романтика, маета от скуки. Этими «мгновениями» и заполнен художественный мир. Художник и выглядеть должен соответственно, в его облике необходим творческий беспорядок. Подойдет и роскошная экстравагантность, и замызганный свитер, но только не «приличная» аккуратность. Леонардо, одевавшийся для работы в чистые удобные одежды, был бы признан сегодня образцом антихудожественного поведения.

До определенного времени скандальная слава не считалась непременным условием гениальности. Чтобы быть гением, не нужно было страдать от сифилиса, мании игрока и склонности к публичным истерикам. В аннотации к фильму «Страдивари» с великим Энтони Куинном сказано: наш фильм — о тех временах, когда быть гением не обязательно означало быть парией. Звучит почти как извинение: простите, Страдивари был осколком эпохи, когда творец имел право не быть скандалистом. Теперь, чтобы слыть незаурядным, художнику-перформансисту следует рубить иконы топором, писателю-интеллектуалу надо иметь легкие садистские извращения, а рок-музыканту рекомендуются напудренные кокаином ноздри.

Быть скандальным еще сто лет назад значило быть смелым, отчаянным, гордым. Быть скандальным значило открывать публике ее собственное мещанское убожество. Вот вы, обыватели, боитесь правды жизни — а она страшна и ужасна; мир расколот, и трещина проходит по нашему поэтическому сердцу. Видите, какие чудища полезли из трещин? Вам, гагарам, недоступны эти видения. Поэтому постарайтесь хотя бы посочувствовать новым Гамлетам, вокруг которых рушится мир.

Публике понравилось участвовать в мазохистских опытах. Ей понравилось, что ее пугают желтыми кофтами, издыхающими лошадями и умирающими детками. Всеобщая любовь к скандалу утвердилась не сразу, но постепенно прочно вошла в сознание. Во времена де Сада увлечения маркиза не были образцом для всеобщего подражания; во времена Набокова любовь к нимфетке стала уже не примером сомнительных увлечений развратного разума — но способом обличения бездуховного буржуазного общества. А сегодня любовь к фотографиям Роберта Мэплторпа уже стала обязательной приметой хорошего вкуса зрителя. Публика полюбила скандал, количество скандальных ситуаций тысячекратно умножилось, количество скандалистов росло, качество искусства падало. Ну, просто потому, что невозможно с одинаковым энтузиазмом ставить рекорды на аукционах, как Дэмиен Херст, и творить в одинокой мастерской, как Ван Гог. Они, конечно, оба скандалисты, но только один из них отдал жизнь за свой скандал — этим и интересен.

∗∗∗

Мир, а с ним и современное искусство, переживает кризис пожилой кокетки: неожиданно расползлись все швы, уродливая старая физиономия явилась публике. Скандальная, самонадеянная, пожилая особа — она ведь так старалась выглядеть интересной, драматической личностью. Неужели она не заслужила права тихо стареть с внуками? Светскому искусству нужен оптимизм, а следовательно — нужна молодость: бурлящие страсти, эпатаж, жадность до жизни — как быть, если подтяжки на дряблой коже больше не держатся? Как быть, если внуки боятся страшной бабушки?

Пикассо, ответивший на этот вопрос в ХХ веке, дожил до глубокой старости — и при этом благополучно не пережил свою славу. Его последние слова достойны того, чтобы их часто цитировали сегодня. Умирающему что-то сказали о его холстах, он не расслышал. Что-то сказали про живопись, он беспокойно оглядел свои картины. «Живопись? Ее нам предстоит придумать заново».

Народная песня «Кирпичики»

«Строится мост». 1965. Реж. Олег Ефремов

Денис Горелов

Парадокс: чистого пролетарского кино в советской России не было. Где угодно было, а в самой что ни на есть кумачовой колыбели — не было, и все. По досугу, развитию, интересам русский пролетарий в жизни и на экране сравнялся с классическим мещанином, утробным городским обитателем, сделавшись кто скопидомом, кто пьянюшкой, кто чубатым ухарем с гитарой. План, трелевка и шпиндель от роду не интересовали даже тех, кто знал, что это такое; интрига мозолистого кино вечно вертелась вокруг служебного романа («Высота», «Большая семья», «Алешкина любовь», «Весна на Заречной улице»), либо вокруг выпивки и связанного с ней пособничества врагу, расхитителю и лодырю («Большая жизнь», «Неподдающиеся»). Такая центральная составляющая итальянского, британского, даже американского рабочего кино, как борьба с работодателем за прибавочную стоимость («Гроздья гнева», «Два гроша надежды», «В субботу вечером, в воскресенье утром», «Рабочий класс идет в рай»), в России отсутствовала онтологически, права были добыты, по труду почет — разве иногда бюрократ не давал вихрастому стажеру койку в общаге, но одумывался практически мгновенно. Гегемон обабился, завел радиолу, стал копить на кооператив и шастать на сторону — короче, соорудил себе классический мещанский закут с удобствами. Разве для чувства общности и локтя он все время кричал: с дебаркадера на баржу, с балкона во двор, с бытовки на кран, из кухонной амбразуры в обеденный зал и просто так, чтоб перекрыть грохот речных дизелей и металлорежущих станков. Крик от веку скрадывал недостатки актерского воспитания — и если главные герои в кепарях и спецовках — Рыбников, Баталов, Белов — просто от избытка чувств чумазо улыбались, то вокруг них вечно стоял задорный, нахрапистый, непроходимый коммунальный хай.

Вот в такой момент неосознанного измельчания и заката целого жанра театр «Современник» решил идти в ногу со временем, встал на рабочую вахту и принял бригадный подряд. Главный режиссер О. Н. Ефремов в качестве северной шабашки написал, поставил и занял всю труппу в производственной фреске «Строится мост» — даже развратно и безнадежно городского М. М. Козакова. Ему наклеили усики, обозвали Мамедовым и сунули к девкам в огород в старом амплуа кастильского соблазнителя. Городок производил диковатое впечатление, целиком до последнего киоскера состоя из артистов театра «Современник». Мамедова прорабатывает на собрании комсорг Людмила Крылова, ее отчитывает главный инженер Кваша, к тому рвутся на прием за дюбелями и научной организацией труда прораб Сергачев и парторг Заманский, мимо скандалит за зарплату бригадир Табаков, хвастает масштабами шофер Земляникин и просто прогуливается в гавайской рубашке буксирщик Даль. Притом известно, что театральный эпизодник в корне отличается от киношного, знающего свой шесток и роль заскорузлого трудового фона. Театральный Робинзон с любого крыла хочет вылезти на центр и дать антраша. Объединяющего действие столичного корреспондента в исполнении впитывающего трудовой азарт Ефремова постоянно трясут за лацкан о международном положении, турнирных видах «Нефтяника», поведении вальцовщика Снегирева, перечислениях наложенным платежом и о том, знает ли он поэта Евтушенко («А говорили — интересный человек!»). Его постоянно знакомят с мужьями и женами (культработница Волчек — со своим реально тогдашним супругом начучастка Евстигнеевым, Крылова — с тоже вполне благоверным Табаковым и т. д. по нисходящей, причем есть подозрение, что все экранные матримонии и менее известных артистов присутствуют и в жизни). Ему пеняют на современный репертуар и вовлекают в семейные неурядицы, чтоб знал. И чем ближе экранные хитросплетения к действительности — тем больше сквозит основная фальшь. Группа рафинированных московских лицедеев с Триумфальной площади переодевается в шершавое и сапоги и едет на субботник истошным криком изображать простонародье. Поскольку времени на экране у каждого в среднем полторы минуты, ему достается его стандартная многажды отыгранная маска, из которой он скорострельной речью пытается выжать зараз все. П. Щербаков бегло исполняет мордатого райкомовского топтыгина, В. Заманский — озабоченного парторга-фронтовика, Н. Дорошина — заполошную тараторку в ситчике, Г. Волчек — доверительную тетю с претензией, В. Павлов — панибратского делягу-соглашателя, Табаков — неравнодушного паренька, Козаков — Мамедова. Когда всем надоедает юркать, шнырять, колготиться, пробегать на заднем плане с ворованной по пьянке трубой, лопотать, базлать, трандычить, все замирают морской фигурой, уносятся глазами вдаль и поют задушевную песню. Камера вместо прыжков и коловращений медленно путешествует по лицам, и видно, до какой степени их всех и в отдельности пришиб неореализм и насколько они все полагают перманентный босяцкий скандал на ярком солнце настоящим искусством. Уже давно и безнадежно иссяк Росселини, уже ушла от него с детьми когда-то столь же зачарованная странница Ингрид Бергман, уже порвали с черно-белыми неореалистическими ересями потомственные аристократы Антониони и Висконти — и только раз навсегда пришибленные эгалитарным средиземноморским веслом русские разночинцы все не могут слезть со своих привязанностей и оценить их со стороны трезвым глазом. Русская любовь долгая и заунывная. У них до сих пор главная певица Пугачева, старый конь лучше новых двух, а президента хотят на третий срок.

При этом в 65-м, вопреки последующим скептическим мемуарам, все близко к сердцу принимают оттепельный гон о коммунизме и искренне прокламируют общинное отношение к ручному труду по образцу театра «Современник». Чтобы возродить военную взаимовыручку и проложить мост к неореалистической солидарности людей трудовой копейки, на плавучем теплоходном общежитии учиняется пожар. По косогору, как под бомбежкой, носятся взбалмошные погорельцы с узлами и чайниками, ревут гудки, бьют брандспойты, летят журавли, народ в саже, кого-то перевязывают, ответственные и партийные кричат: «Внимание!», детей отлавливают и возвращают матерям, не нарушая рабочего ритма установки мостовой фермы. «— Вы на войне были? — Был. — Похоже? — Нет. — Жаль!».Все селятся вповалку в помещении клуба, играют на лестницах на аккордеоне полонез Огинского (прогрессивно), судят товарищеским судом сквернословов (привычка) и пьяниц (рождение сына, русские рабочие по другим поводам не пьют). Главный инженер Кваша в сумерках декламирует спутнице руками, как ему хочется во всем дойти до самой сути. С проезжего теплохода несется «Аве Мария». Быт окультурен, твист преодолен, лучшие военные годы нашей жизни воскрешены, за нетоварищеское отношение к женщине по морде дадено, и внявший звону рабочего вдохновения главный режиссер Ефремов в целях правды жизни и пользуясь тем, что не рабочий, напивается в дым, в драбадан, в полную укатайку, а тут уже открывает всем душу, доходит до самой сути и наставляет на путь молодого-горячего, но задиристого компаньона Табакова. Капустник набирает обороты. Парторгу театра «Современник» Щербакову главный режиссер театра Ефремов пьяно доказывает у костра, что из райкома его поперли правильно, что людями руководить он не дозрел и что механиком ему было лучше. «В сер-р-р-дечной смуте!» — несется из тьмы ритуальное завывание Кваши.

Сотово-коммунальное пролетарское кино дает последний гудок.

И корабль плывет, красиво плывет вниз под оперные раскаты, поражая величием и барской суетой уходящей гегемонской эры.

По экрану карточным пасьянсом проходят три главных режиссера, тринадцать народных артистов с женами и мужьями, обе иконы израильской гуманитарной интеллигенции и один просто всероссийский любимчик, за год до того высаживавший из заводского «Первого троллейбуса» подгулявшего фраера Вицина в тирольке.

Все они пока еще верят, что рабочий — эталон, мерило, золотой стандарт, с которым следует себя сверять. Скоро им будет стыдно.

Многие сопьются.

А. С. из асов

К 70-летию Аркадия Северного

Максим Семеляк

Неcколько дней назад меня под запись спросили — к какому искусству принадлежит Аркадий Северный: элитарному или массовому? Я на всякий случай ляпнул, что в случае Северного это одно и то же. Сейчас я бы сказал, что он скорее ни то, ни другое.

К юбилею Северного на питерском пятом канале сняли фильм «Человек, которого не было» — и это довольно точное название. Есть миф, что Северный играл чуть не в каждом советском магнитофоне. Не знаю. Я, например, рос на окраине Москвы, в микрорайоне Орехово-Борисово, и первые шестнадцать лет жизни мой круг общения составляли бесконечно несложные, как аранжировки блатных песен, люди. Так вот — никто и никогда из этих людей не слушал Северного. Тешились чем угодно — Токаревым, Новиковым, Шульманом, Гулько, я уж не говорю о том, как безраздельно властвовал в чужих кассетниках Розенбаум, но чтобы Северный? Я слышал лишь имя, но никогда при мне никто не заводил его, ни о какой массовости не могло быть и речи. Ни вполне недвусмысленные воры из ближайшей двенадцатиэтажки, ни сосед по съемной даче — пьющий мент, ни кто бы то ни было еще — независимо от возраста. Когда в мои школьные годы вышла пластинка под названием «Памяти Аркадия Северного» (не лучшим образом составленная, зато с гениальной «Косы и бантики»), я помню, что за ней тоже никто особенно ломился — нескончаемая серия «На концертах Владимира Высоцкого» производила несравненно больший фурор.

В определенном смысле Северный — это ровно то, что покойный Константин Беляев называл словом «эксклюзивчик». Непрогнозируемый всплеск этого эксклюзивчика пришелся на самую середину девяностых годов. Забавно, что популяризация Северного (и шансонной культуры как таковой) была напрямую связана с праворадикальной (она же леворадикальная, в те времена это означало приблизительно одно и то же) деятельностью. Я прекрасно помню первый концерт того же Беляева в музее Маяковского на шабаше газеты «Лимонка». Длинношеии столичные неформалы в ботинках Dr.Martens, уже привыкшие одобрительно реагировать на свастику, руны и выражение in voce cataractarum, поначалу были несколько обескуражены (я видел по лицам) введением в привычный набор символов еще и холеры на Дерибассовской улицы. Впрочем, замешательство длилось недолго — вскоре в компетентнейшей «Лимонке» появилась статья, в которой Северный был провозглашен певцом империи. О дивное легковерное время! Моду на Северного, как водится, диктовала захватывающая радиопостановка «Трансильвания беспокоит» (при всей очевидной маргинальности ее роль в культуре девяностых безмерна) — именно на этой частоте песня про «посудите сами, кто есть я, и кто есть Хаим» была приравнена к итальянской эстраде и группам типа Allerseellen, то есть c одной стороны вписана в условно мировой контекст, с другой — зачислена по ведомству тайного знания. Тут-то и началось — если в первой половине девяностых на Кузнецком мосту в поисках музыки все устремлялись вверх по улице на студию вполне приличной звукозаписи, то теперь все, наоборот, сворачивали налево, вниз, к лотку, где торговали разнообразным блатняком на синих TDK. Наивные читатели Лотреамона c упоением переключились на строчки типа «пень просил у елочки четыре раза в день», а Набоков уступил место Набоке, коллекционеру из круга Северного и герою его песнопений («но сей Набока обнаглел уже настолько» etc). В Питере проверенные арт-персоналии даже завозились с идеей памятника Аркадию, позировать для которого должен был не кто иной, как фактурный сценарист и будущий исполнитель роли фашиста (sic!) Константин Мурзенко.

С тех прошло сколько-то лет, я повстречал в своей жизни еще столько-то самых разнообразных людей. Но почему-то закономерность сохраняется — если человек слушает Северного, значит у него непременно будет серьга в ухе, а то и две. Аркадий по-прежнему остается уделом разного калибра и толка маргиналов. Достаточно посмотреть, как отмечается семидесятилетие — а оно не отмечается никак. Максимум, чего удостоился великий блатарь, — это фестиваль продолжительностью в один вечер в клубе «Гоголь». Да и сценарий вышеупомянутого фильма «Человек, которого не было» сочинял не, я не знаю, Юрий Арабов, а мой скромный приятель по имени Саша Бурячко.

Дело тут, видимо, в том, что Северный в принципе противится сколько-нибудь осмысленному объяснению, под него не подвести базы. В гастрономической литературе иногда попадается выражение «довести до однородного состояния». Это как раз то, что делал Северный с практически любой песней — а в конечном итоге и с собой самим. Он перемалывал смыслы, и оставалась только интонация. Он делал все ровно то, о чем много лет назад говорил Фил Спектор: мало спеть песню, нужно ее интерпретировать.

Северный сродни первым блюзменам — в нем одновременно слышна и первичная мощь, и последующая замученность. Он как коренное население, давшее слабину, как индеец, подорванный алкоголем. Его сырая гортань — это проводник такого надрыва и нездоровья, по сравнению с которым тот же Высоцкий — просто военный хор, и там, где один играл Жеглова, второму, случись такое, логичнее было бы изображать Промокашку. Уступив Высоцкому и Галичу в рифме, музыке и общей респектабельности, он во много раз превзошел их в звуке. Его голос — это прежде всего физическое явление, тут интересно не что в голове у поющего, а буквально как устроены его глотка и дыхательный аппарат. Длина звуковой волны в его случае важнее, чем протяженность поэтической строки.

Есть гениальная фотография Северного, где он поет в микрофон, прижав к себе необъятную жену, а за его спиной висит плакат с радостным бородатым Маккартни — странное, но совершенно убийственное в своей очевидности сближение. В его песнях всегда почему-то чудится масса всего — при желании там можно застать и фанк, и даже (самому смешно) даб (послушайте, какая реверберация на подпевках). Кстати, о дабе — старый проныра Ли Скретч Перри, как известно, зарывал ленту в землю, чтобы пропитать ее соответствующими вибрациями и вообще творил с ней бог ведает что. Северный, понятно, ничем подобным не занимался, однако от его записей исходит поразительное ощущение заземленности и какой-то почти святой отсталости — кажется, что его голос записан не на магнитную ленту, но на обрывок обоев, бутылочную этикетку, рублевую купюру.

Всякий эстетизм есть неподвижность, и Северный эстет уже потому, что дарит удивительное, мало с чем сравнимое оцепенение. Это герметичное искусство; площадное пение, заключенное в башню из слоновой кости. Я давно потерял привычку слушать музыку на ходу в наушниках, но когда-то мне было это свойственно, и я отлично помню, что под Северного было физически тяжело передвигать ноги. Каждая его вещь — как трясина, и эта зыбкость в конечном итоге пожирает все — и элитарное, и массовое, да и искомую империю, надо полагать, тоже.

Русский ком

Из чего слеплены «Бруски»

Дмитрий Быков

Роман Федора Панферова «Бруски» был в нашем доме книгой культовой. Правда, самого его в доме не было, я приобрел прославленный текст позже, в букинистическом, почти за тысячу нынешних рублей. Но название было нарицательно: мать, прилежно и с наслаждением прочитавшая всю программную литературу филфака, не смогла продраться только через два романа: «Коммунисты» Арагона и «Бруски» Панферова. Эти последние в домашнем жаргоне обозначали уровень, ниже которого не может быть ничего: про безнадежную книгу мы и поныне говорим — «полные бруски». Даже творчество панферовской жены Антонины Коптяевой на фоне этого текста представляется, ну я не знаю, как-то более нейтральным, что ли, хотя бы в смысле языковом. Не так все могутно-сыромятно. Можно найти в сегодняшней России читателя на Леонова, Эренбурга (включая «Бурю»), даже вон трехтомник Федина только что выпущен «Террой» в точном соответствии с прогнозом из прошлого номера «Русской жизни», — но я не в состоянии найти человека, который бы добровольно прочел четыре тома «Брусков» (1933–1937).

Между тем напрасно — книга интересная, показательная, местами очень смешная. Оказывается, возможен контекст, в котором «Бруски» читаются с любопытством, причем не только этнографическим. Вообразите читателя, который пытается воссоздать российскую реальность нулевых по романам, допустим, Олега Роя или Дмитрия Вересова: у него ничего не получится, кроме набора штампов, неизменных с Серебряного века. Но Панферов запечатлел сразу две реальности, ныне совершенно и безнадежно утраченные: во-первых, упреки в натурализме были не вовсе безосновательны — кое-что из описанного он действительно видел и перетащил в роман без изменений, такого не выдумаешь, не мешает даже кондовейший язык. Во-вторых, существовала реальность второго порядка — РАПП, к которому Панферов принадлежал с самого начала и разгром которого умудрился пережить. Думаю, причина его живучести была в том, что у наиболее активных РАППовцев — Авербаха, Киршона, даже и у Селивановского — была система взглядов, пусть калечных, убогих, антилитературных по своей природе; а у Панферова взглядов не было, и РАППство он понимал просто. Надо писать как можно хуже, и все будет хорошо. Это будет по-пролетарски. Эта же тактика спасла Панферова и в конце сороковых, когда по шляпку забивалось все мало-мальски торчащее над уровнем плинтуса: он написал тогда роман «Борьба за мир» и получил за него сталинскую премию. Этого романа я уж нигде не достал: наверное, те, кто хранит его дома, не готовы расстаться с такой реликвией, а в библиотеку за ним ездить — времени жаль. Но «Бруски» в самом деле отражают стремление отнюдь не бездарного человека писать плохо, совсем плохо, еще хуже — картина получается трогательная и поучительная.

Сюжета как такового нет, то есть линий много. Очень такое роевое произведение, структурно повторяющее русскую жизнь, как ее трактовали конструктивисты. Возьмем Эйзенштейна: во все кинохрестоматии вошла сцена поглощения немецкой «свиньи» русской кашей, роевой массой, бесструктурной, но бессмертной органикой. Структура есть смерть, начало и конец, линейность; инженер, каким его рисовали Платонов (в прозе) и Кандинский (в графике), есть дьявол. Копыто инженера. Россия — каша, субстанция вязкая, глинистая, сырая, неоформленная, но липкая и живучая. Весь панферовский роман, если уж анализировать его образную систему, — апология земли, почвы, глины, грязи, становящейся символом — ну да, жизни! В смысле очищения грязи, ее реабилитации и прямой сакрализации Панферов сделал больше всех коллег: представляю, как эта книга взбесила бы чистюлю Маяковского!

«— Да, трудов тут много, — заговорил Кирька, протягивая руку Плакущеву, но тут же, заметя, что она в грязи, отнял ее за спину.

— Ты давай, — Плакущев с восхищением сжал в своей ладони грязную кирькину руку. — Вот союз с землей давай учиним, — и второй рукой размазал грязь на узле сжатых рук. — Землей бы всех нам с тобой закрепить«.

Читай: замазать.

В каждой главе (а части называются «звеньями», не знаю уж, в честь чего, — цепью, что ли, казался ему собственный роман?) наличествует пейзаж, и в каждом пейзаже — земля, навоз, глина: голос затих вдали, «словно в землю зарылся», куры клюют «перепрелый навоз», в первой же главе — лукошко мякины, и мякина эта сопровождает все действие... Тут не столько желание ткнуть читателя мордой непосредственно в навоз, чтобы знал, так сказать, как трудно дается крестьянский хлеб, — сколько именно такое понимание сельской жизни как липкой, вязкой, сгусточной субстанции; очень много навоза, «дерьма», желудочных расстройств, так что когда узнаешь, что один из героев, поплевав в руки и, засучив рукава, «за день обделал сарай», — не сразу понимаешь, что речь идет о достройке.

Не смейтесь, в романе Панферова имеются образы и даже лейтмотивы: правда, огромно и пространство этой книги — она размером с «Тихий Дон» и, думаю, писалась отчасти в ответ ему, в порядке соревнования. В этом нет еще ничего ужасного, писатель должен равняться на лучшее, а не на усредненное, но именно в сравнении с «Брусками» (как и с «Угрюм-рекой», допустим, хотя она не в пример лучше) выступает величие шолоховского романа, чисто написанного, ясного, не злоупотребляющего диалектизмами, почти свободного от повторов; да и потом — у Шолохова герои сильно чувствуют и узнаваемо говорят. У панферовских персонажей все та же каша во рту, словно они раз навсегда наелись земли (тут есть, кстати, красноречивый эпизод, в котором жадный хозяин Егор Чухляв пробует на вкус аппетитную землю тех самых Брусков — спорной территории, которую все хотят захватить). Читатель понимает, что Панферов гонится за правдоподобием, но натурализм тем и отличается от полновесного реализма, что описывает жизнь «как есть», а литература, гонясь за истиной, неизбежно искажает пропорции. Очень может быть, что в реальности поволжские крестьяне выражались именно так, как пишет Панферов, — то есть могли часами обговаривать любую ерунду, несмешно шутить, недоговаривать, косноязычно и криво подходить к основной мысли, — но в литературе это совершенно невыносимо: в «Брусках» вообще трудно понять, что и в какой последовательности происходит. В героях начинаешь путаться немедленно, ибо индивидуальности они лишены начисто: мы помним, допустим, что один старик лысый, а у другого главарь банды бороду повыдергал, а у бывшего подпольщика Жаркова, приехавшего устраивать коллективизацию, имеются непременные очки. (Этот Жарков вообще со странностями: он все время что-то пишет в записную книжечку, писатель, мля, и среди прочего, например, такое: «Интересна фигура Кирилла Ждаркина. Больших работников дает Красная армия».) Мужики разговаривают примерно так — и это еще на собрании, с трибуны, дома-то с родичами они вообще с полумычания друг друга понимают: «Обмолот показан не сорок, а двадцать пудов. Это ли не обида? Как дурочка-баба — пять пирогов в печку посадила, а вынула шесть, сидит и плачет: горе какое! С такой обиды умрешь. Да кроме того, машиной ему удалось помолотить. Хлеба нет, а машину молотить взял — это тоже обида?! А мы вот не обижаемся, рады бы по-вашему обидеться — машиной помолотить хлеб, да вот нет такой возможности обидеться — цепами и то нечего было молотить». Шесть «молотить» на пять строк — знатно молотит панферовская молотилка, много намолотила, такого обмолоту четыре тома, и молотил бы дальше, кабы не начала молотить война. Видите, как прилипчиво? О какой речевой характеристике тут говорить — выделяется лишь пара городских, выражающихся более-менее книжно. Впоследствии этим приемом воспользовались Стругацкие: не знаю, читали ли они «Бруски», но Панферов же был не одинок, у половины тогдашних авторов поселяне выражались велеречиво и нечленораздельно, — точно как мужики в «Улитке на склоне»: на этом фоне речь Кандида выглядит эталоном ясности и простоты. Только у Стругацких мужики все время повторяют «шерсть на носу», а у Панферова — «в нос те луку». Присказки тоже общие на всех.

Но минусы и тут обращаются в плюсы: тогда много было литературы, в которой герой как бы размывался. Начиналась литература масс. У Всеволода Иванова в «Кремле» герой вообще мелькнет и исчезнет, как прохожий перед статичной камерой хроникера, — сквозных персонажей минимум, героем служит коллективное тело. Сельская жизнь вообще сопротивляется классификации. «Он (Жарков. — Д. Б.) деревню знал по докладам, по выступлениям на съездах... и деревня всегда представлялась ему темным сгустком, причем этот сгусток делился на три части: бедняк, середняк и кулак. Кулак — с большой головой, в лакированных сапогах; середняк — в поддевке и простых сапогах; бедняк — в лаптях». Но все не так, приметы текучи, деревня не только не делится на три типа, а вообще — не делится. Сгусток и сгусток. Жарков, хоть и ведет себя подчас алогично, высказывает весьма своевременную мысль («Головокружение от успехов» уже написано!): «Палкой социализма не создашь».

Читать «Бруски» целиком так же тягомотно и необязательно, как копать глинистую землю: все ясно уже по капле этого вещества, а за героев не болеешь — судьбы их мало волнуют даже автора, да что там, сами они мало о себе заботятся. Даже я, при всей своей критической добросовестности, кое-что пролистывал — ну долго же! Однако некую важную правду Панферов о русской жизни сказал, хотя, кажется, и не имел этого в виду. А может, имел — мы мало знаем о его намерениях. Роман Панферова, в сущности, — онтологическое оправдание коллективизации: такой задачи никто себе не ставил. Социальные, марксистские, исторические оправдания — были, но вот построить апологию коллективизации на том основании, что колхозный и артельный строй лучше всего соответствуют липкой, сгусточной, в буквальном смысле почвенной русской душе, — не мог еще никто. У Шолохова это как раз не получилось, потому что казачество ведь не масса, не стихия, казаки — сплошь индивидуалисты, потому и задирают друг друга беспрерывно и беспричинно. В «Поднятой целине» массы нет — все герои стоят отдельно, каждый хоть и несколько олеографичен, но выписан. У Панферова все перепутаны, никто не индивидуален, и главное — жить и работать на этой территории тоже можно только коллективно. Поодиночке — всех поглотит, засосет, ничего не получится (взять хоть эпизод из первого тома, когда трое первых артельщиков пытаются пахать — не идет, и все тут; а стало их пятеро, и вроде ничего). Бруски, несчастный этот кусок земли, который должен по идее служить метафорой России, приносили беду всем, кто ими владел: одного барина убили, другого парализовало, кулакам Чухлявам тоже счастья нет... Но стоит им оказаться в коллективной собственности — и все становится на места. А поскольку Бруски — недвусмысленная метафора России, то все, в общем, понятно, да она так до сих пор и живет коллективным разумом: власть только думает, что управляет. А решает — масса, ее неосязаемые связи и непредсказуемые хотения.

Больше того: во втором томе есть у Панферова сцена истинно платоновской силы. «Бруски» вообще — своего рода недо-Платонов, подготовительный материал: от этой концентрации грязи и навоза, на котором спят, любятся и размышляют, — один шаг до иррациональности, до фантастики, и такой фантастически-бредовый эпизод ровно в центре романа наличествует. Это мощно написанная сцена осушения Вонючего Затона. Вонючий он потому, что туда многие годы подряд прибивает дохлую рыбу, и тут одного из персонажей — такой там есть Богданов, явный протагонист, с панферовской биографией, и даже описано его прошлое вполне человеческим языком, — осеняет утопическая идея. Вообще русский крестьянский роман двадцатых-тридцатых годов немыслим без трех основных составляющих, и все они у Панферова в наличии: безумная утопия, роковая красавица и подавленный бунт. Безумная утопия Богданова состоит вот в чем: «Эту рыбу следует перекинуть на поля, осушить затон, очистить гору от кустарника и на горе рассадить, — Богданов чуточку подумал, — рассадить виноградник. Что смеешься? Да, да, виноградник. Гора защищена от ветра, прекрасный солнечный припек, нижний слой земли — щебень, его надо перевернуть... и винограду здесь первое место. Каждый гектар виноградника даст нам пять-шесть тысяч рублей». Идея растить виноград в Поволжье несколько оглоушивает даже главного положительного героя Кирилла Ждаркина, но насчет рыбы ему понравилось. «Он припомнил, когда-то его дед Артамон, рассаживая сад, клал в ямки под молодые яблони куски дохлой лошади. — Полезно. Яблони быстро росли. Мясо полезно для яблонь. А рыба — мясо. Хлеб». Это — и по языку, и по способу организации речи — пошел уже чистый Платонов.

Короче, Ждаркин вывешивает объявление: кто наберет пуд дохлой рыбы — тому пять копеек. Охотников нет, но как-то он их в конце концов сагитировал с помощью заводилы, балагура и выдающегося рассказчика Штыркина. (Герои Панферова — малорослые, с мохнатыми икрами, неоднократно упоминаемыми в тексте, похожи на странных древнерусских хоббитов — каждый точно так же наделен одной определяющей чертой, а все равно подозрительно легко сливается с толпою.) В конце концов они начали чистить этот Вонючий Затон, причем гнилая рыба расползается в руках, — все это написано сильно, так, что хочется немедленно вымыться; толку, разумеется, никакого не вышло, но пафос сцены несомненен — всю эту работу никак невозможно делать одному. Ужас кое-как скрадывается артельностью, общностью, прибаутками, подначками, чувством единства участи, если хотите, — но в одиночку с этой природой и в этом климате сдохнешь. У Шолохова все герои — умельцы, труженики, каждый ловок в бою и хозяйстве; у Панферова все надсаживаются, мучаются, все как-то криво и боком, и единственный способ вынести эту работу и эту жизнь — поделить ее на всех. Получается очень убедительно; в критике тридцатых годов это называлось разоблачением частнособственнического уклада, но к социальным проблемам Панферов не имеет никакого отношения. Он просто умеет изобразить ад крестьянского труда и единственное спасение в этом аду — растворение в массе.

Что касается роковой красавицы (у Шолохова в этой функции выступает Лушка, а уж у позднесоветских эпигонов — Иванова, Проскурина — их было по три на роман): она есть, Стешка Огнева, но и здесь сказался панферовский коллективизм: ее вожделеют все, всем она люба и желанна, точно и вкусы у всех героев одинаковы, а достается она признанному вожаку Кириллу. Всего интересней, что в третьем томе (тут, под влиянием горьковской критики, Панферов стал писать ощутимо ясней, с минимумом диалектизмов, и даже речь героев яснеет по мере приобщения их к новой колхозной реальности) Стешка становится шофером — первой женщиной-шофером в русской литературе, и это особо возбуждает всех, кто и так вокруг нее вился; сама же она, как сметана вокруг кота, вьется вокруг Ждаркина, харизматичного лидера, который и овладевает ею в конце концов, естественно, на земле, и хорошо еще, что не в навозе.

Наличествует и восстание — Полдомасовский бунт, который, пожалуй, во всем третьем томе лучшее звено. Он, конечно, ходулен донельзя, но мой однофамилец Маркел Быков произносит там лучшую шутку на весь роман — надо, мол, непременно надо пойти по одной дороге с советской властью! Как это — не пойти с ней по одной дороге?! Вместе, только вместе, чтоб сподручней в бок пырнуть! Что, кстати, и было исполнено. Но хороши там не диалоги, а чувство обреченности, когда бунтовщиков осаждают со всех сторон, когда зачинщиков бунта привязывают к тракторам, чтоб не убежали... Вот в этом — что-то есть; и сама сцена ночного штурма — ничего себе, с напряжением, с лютостью.

Напоследок — еще об одном вкладе Панферова в копилку советской литературы: придумывать-то он мог, этого не отнять. Он умеет завязать сюжет, но тут же бросает — тоже, вероятно, из страха написать хорошо: по его твердому РАППовскому убеждению, всех, кто хорошо пишет, будут критиковать, а впоследствии убивать. Представляю, как он радовался, читая в первом издании советской литературной энциклопедии, что ему не хватает мастерства: и то сказать, если ты чего-то не умеешь — ты как бы не совсем писатель, и, значит, обычные писательские неприятности на тебя не распространяются! Так вот, некоторые его придумки потом, в руках настоящих писателей, превратились в чудо: мало кто сегодня знает, что историю Никиты Моргунка, ищущего страну Муравию, «страну без коллективизации», — придумал Панферов. Только звали его героя — Никита Гурьянов. Изложена эта заявка в третьей главке третьего звена третьего же тома, — да так и брошена, и подхватил ее, придирчиво читая «Бруски», двадцатипятилетний Твардовский. В результате «Страна Муравия» сделалась популярнейшей поэмой тридцатых годов, и автору, заканчивавшему ИФЛИ в 1939 году, вынулся на экзамене билет как раз о ее художественном своеобразии. Если и апокриф, то правдоподобный: в экзаменационных билетах такой вопрос был. Но Твардовский сделал из этой истории народную сказку, подлинный эпос: «С утра на полдень едет он, дорога далека. Свет белый с четырех сторон, а сверху облака». Где Панферову! Он иногда способен нарисовать славный, поэтичный пейзаж — но тут же вспоминает, что он пролетарский писатель, и как ввернет что-нибудь навозное, все очарование тут же и улетает.

...Этот роман трудно читать и невозможно любить, и годится он скорее для наглядного примера, нежели для повседневного читательского обихода. Но как знамение эпохи он показателен и, мнится, актуален — особенно для тех, кто уверен, что Россия рано или поздно вступит на путь индивидуализма. Слишком она велика, грязна и холодна, чтобы жители ее позволили себе распасться и разлипнуться. Роман Панферова — грязный, уродливый, неровный ком сложной и неизвестной субстанции, но из этой же субстанции состоит мир, который им описан. В этом мире есть и радость, и любовь, и даже милосердие — но все это изрядно выпачкано; точность конструкции в том, что эта грязь не столько пачкает, сколько цементирует. Все мы ею спаяны в одинаковые бруски, из которых и сложено наше общее здание — не мрамор, конечно, зато уж на века.

В моем издании 1935 года есть еще чудесный список опечаток. Типа: напечатано «заерзал», следует читать — «зарезал».

Панферову, наверное, понравилось.

Драмы

Евдокимов

Должен признаться в двух вещах. Во-первых, я ничего не знаю о губернаторе Мурманской области Евдокимове, не знаю даже, как он выглядит, и только благодаря поисковым системам интернета мне известно, что его зовут Юрий Алексеевич. Во-вторых, несмотря на то, что я о Евдокимове ничего не знаю, я очень надеюсь, что из политического противостояния, в которое он сейчас оказался погружен, этот человек выйдет победителем. 15 марта Мурманск выбирал мэра. Партия «Единая Россия», которой, как известно, на всех выборах положено побеждать, поддерживала действующего мэра Михаила Савченко, а губернатор Евдокимов, который тоже состоит (это, очевидно, временно) в «Единой России», поддержал другого кандидата — своего бывшего заместителя Сергея Субботина. И этот Субботин в итоге победил, а Савченко и вместе с ним «Единая Россия» проиграли.

Понятно, что Евдокимов и Субботин — это совсем не Сахаров и Солженицын. Обычные номенклатурщики, которые волей случая оказались — явно вопреки своим намерениям — вовлечены в политическое противостояние с федеральным центром. Природа конфликта между Евдокимовым и «Единой Россией» очевидна и не позволяет говорить о какой-то оппозиционности Евдокимова — если Евдокимов и был к кому-то оппозиционен, то только к Михаилу Савченко (губернаторы в России сплошь и рядом конфликтуют с мэрами, ничего интересного), да и то не по каким-то глубоким идеологическим причинам, а только потому, что Савченко не скрывал, что сам хочет возглавить регион, а Москва не скрывала, что поддерживает Савченко в этом стремлении.

Не скрывала — это еще мягко сказано. О том, что Евдокимов вор и взяточник, писали на правах рекламы и от себя все проправительственные федеральные газеты. В «Независимой» анонимный высокопоставленный источник заявил даже, что «Евдокимов готов отсоединить область от России и отдать ее скандинавам и американцам, которые борются за свои интересы в Арктике, в частности за разработку Штокмановского месторождения». Таких слов Кремля в свой адрес не удостаивались даже Аслан Масхадов с Шамилем Басаевым.

И когда на таком фоне избиратели все-таки отдают свои голоса не тому, за кого велено, а представителю силы, которая «готова отсоединить область от России и отдать ее скандинавам и американцам» — это обнадеживает вне зависимости от того, кто таков Сергей Субботин на самом деле. Говорят, за свой демарш Юрий Евдокимов скоро поплатится губернаторской должностью — но это только придает торжественности его нынешнему триумфу. Потому что ситуация, в которой за какую-то партию голосовать положено, — это неестественная и опасная ситуация, и любой, кому удается сломать этот порядок вещей, заслуживает аплодисментов, каким бы упырем он ни был.

Мурманские выборы в этом сезоне оказались не единственным заметным провалом правящей партии. На выборах в городские органы власти Твери победили коммунисты, в той же Мурманской области «Единую Россию» в одном из городов на мэрских выборах победил поддержанный компартией капитан знаменитого траулера «Электрон» Валерий Яранцев, и сколь бы скромно ни выглядели эти маленькие победы, каждая из них — это еще один шаг в сторону от тех порядков, когда «туркменские» результаты голосований были нормой для России.

26 марта исполняется двадцать лет со дня первых в нашей стране свободных выборов. Глупо спорить с тем, что в 1989 году народными депутатами СССР стали большей частью случайные и не оставившие о себе доброй памяти люди, — но такова уж была плата за семидесятилетнюю властную монополию единственной партии. Наверное, в ближайшие годы нам предстоит наблюдать за электоральными успехами не менее случайных людей — но такова уж плата за тот формат отношений между властью и обществом, который сложился в последние десять лет.

Сочи

Еще одна предвыборная история. Город Сочи 26 апреля выбирает мэра, и уже сейчас понятно, что это будет самая интересная предвыборная кампания года. Точнее, не столько интересная, сколько обыкновенная, но обыкновенные выборы, сопровождающиеся реальной политической борьбой, предполагающие реальное участие в ней максимального количества граждан, в России в последние годы превратились в диковину. В такой обстановке даже скучные (но — настоящие) выборы становятся событием общенационального масштаба, чреватым общенациональными же сенсациями.

Наверное, кто-то в Кремле сейчас кусает локти — ведь можно было еще полтора года назад, когда Сочи получил право на проведение зимней Олимпиады 2014 года, принять какой-нибудь закон, меняющий статус этого города, который и без Олимпиады в постсоветские годы по факту превратился в полноценную запасную столицу страны — все российские президенты традиционно проводят в Сочи чуть меньше своего рабочего времени, чем в Москве. Но если Москва, Петербург и еще восемь десятков российских регионов в последние пять лет лишились прямых выборов своих руководителей, то о Сочи никто не подумал, и сочинцы формально остаются жителями обыкновенного города Краснодарского края, а следовательно, имеют право выбирать мэра. И выберут его 26 апреля.

Надо отдать должное либеральному движению «Солидарность» — эта третья производная от «Другой России», от которой никто не ждал каких-либо осмысленных шагов, неожиданно проявила себя как сильная и остроумная политическая сила. Выдвижение одного из руководителей «Солидарности» Бориса Немцова на должность мэра Сочи предоставило самому Немцову, может быть, последнюю в его карьере возможность вернуться из политического небытия, а его движению — встать в один ряд с «легальными» российскими политическими силами. В свою очередь «легальные» (они же лояльные) политические силы, следуя примеру «Солидарности», выдвинули на сочинские выборы своих представителей. И вот уже депутат Госдумы Андрей Луговой заявляет о своем намерении возглавить город, и миллиардер Александр Лебедев говорит, что он тоже будет выдвигаться, и можно смело утверждать, что за несколько дней, которые остаются до выборов, еще некоторое количество федеральных политиков выставит свои кандидатуры на сочинские выборы. А потом — новый мэр, новые общественные отношения и, чем черт не шутит, может быть, и решение олимпийских и прочих проблем, которых у города Сочи, как известно, хватает. Стоило, видимо, лишиться демократии, чтобы понять, насколько это хорошая штука.

Телевидение

5 марта телеканал «Россия» прервал трансляцию своих передач, чтобы в прямом эфире показать пресс-конференцию Аллы Пугачевой, посвященную окончанию ее концертной деятельности. Ситуация выглядела комично, если учесть, что второй темой этой пресс-конференции был юбилейный (Пугачевой в апреле исполняется 60) гастрольный тур артистки. Двенадцать лет назад, когда свое шесятидесятилетие отмечал Иосиф Кобзон, он тоже проделал похожий трюк — в закрытом ныне ГЦКЗ «Россия» висела даже мемориальная доска, на которой было написано, что на этой сцене в 1997 году спел свою последнюю песню Иосиф Кобзон. Стоит ли пояснять, что с того памятного года Кобзон исполнил еще не одну сотню песен?

Роль Аллы Пугачевой в истории советской и постсоветской культуры хоть и преувеличена до неприличия, но, очевидно, велика и заслуживает отдельного разговора. Мне же хочется обратить внимание на происходящие с нашим телевидением метаморфозы — давно убедившись в безграничности своей власти над массовым сознанием, боссы Останкина и Ямского поля в последние месяцы явно проводят над телезрителями какой-то загадочный эксперимент.

Вначале Первый канал в воскресный прайм-тайм показал двухчасовой фильм «Плесень», удивительным образом посвященный не оппозиции и не Михаилу Саакашвили, а буквально плесени — два часа голосом Сергея Безрукова главный телеканал страны объяснял зрителю, почему плесневеет хлеб, откуда взялись антибиотики и чем опасна плесень. Затем — вот эта история с Пугачевой на канале «Россия». Затем — интервью Микки Рурка ежеминутно краснеющей ведущей программы «Время», больше похожее на свидание поклонницы с кумиром, чем на эпизод вечерних теленовостей. Наконец, российский этап эстрадного конкурса «Евровидения», победительницей которого стала Анастасия Приходько с песней на украинском языке. Такое ощущение, что с помощью экстравагантных ходов с претензией на общественно значимое событие российские телеканалы готовят общество к какому-то новому состоянию. Кажется, не хватает только телемостов «Ленинград — Бостон». Ну и программы «Взгляд», конечно.

Батурина

Компания «Интеко», принадлежащая супруге мэра Москвы Юрия Лужкова Елене Батуриной, — это такой чемпион российского бизнеса по народной нелюбви. Выражение «жена предприниматель» применительно к любому российскому чиновнику звучит как политкорректное обвинение в коррупции — во многом благодаря давним интервью Юрия Лужкова, в которых он таким неуклюжим образом пытался доказать, что бизнес Елены Батуриной никак не связан с его деятельностью.

На очередном витке финансового кризиса Батуриной и ее империи с каждым днем становится все сложнее дистанцироваться от государства. В декабре прошлого года вместе с «Газпромом», ОАО РЖД и другими крупными компаниями «Интеко» была внесена в перечень 295 системообразующих предприятий, имеющих право на господдержку. Три месяца спустя Елене Батуриной пришлось этим правом воспользоваться — теперь «Интеко» просит государственных гарантий по кредитам на 49 млрд рублей. Как сообщает «Коммерсант», в заявке, которую компания направила в Минэкономразвития, речь идет о 34 млрд рублей долга, требующего рефинансирования, и о 15 млрд рублей на пополнение оборотного капитала. В качестве обеспечения по кредитам компания готова заложить свою недвижимость, земельный банк и девелоперские проекты, при этом в интервью тому же «Коммерсанту» представители «Интеко» жалуются на то, что в условиях кризиса банки оценивают эти активы слишком низко — иногда даже вполцены, поэтому, получая от государства деньги, «Интеко» рискует растерять то, что было собрано за неполные двадцать лет.

Примерно через месяц выйдет номер журнала «Форбс» с очередным рейтингом российских миллиардеров — очевидно, самым драматическим за все годы существования этого рейтинга, причем не только в России. Год назад этот журнал оценивал состояние Батуриной в 4,2 млрд долларов, как изменятся эти цифры теперь, — представить если не страшно, то очень интересно. А еще интересно, вернутся ли к Батуриной заложенные ею активы — или же через год ее место в рейтинге миллиардеров займет кто-то из тех, у кого она теперь занимает деньги.

Лозунг

Акции протеста против политики федерального правительства в отношении импортных автомобилей, начавшиеся во Владивостоке прошлой осенью, продолжаются до сих пор, уже не привлекая сколько-нибудь серьезного внимания московских наблюдателей, — ну, митингуют и митингуют, что такого. В действительности же, если присмотреться, во Владивостоке по-прежнему происходит много интересного. Так, в частности, прокуратура Фрунзенского района Владивостока приняла к рассмотрению заявление губернатора Приморского края Сергея Дарькина по поводу очередной акции протеста, которая проходила 31 января. Предметом расследования, которое ведет прокуратура, стало, помимо собственно несанкционированной акции, содержание некоторых плакатов в руках ее участников и прежде всего плаката со странным лозунгом «Путлер капут!» Лозунг звучит вполне бессмысленно, но прокуратура уже обнаружила в нем «призыв к насилию над премьер-министром Владимиром Путиным». И, несмотря на объяснения организаторов митингов — мол, авторы лозунга имели в виду «занимающегося автобизнесом конкретного человека по фамилии Путлер, которому в связи с повышением пошлин на иномарки пришел конец — у него в связи с этим обстоятельством пропала работа, исчезли деньги, на которые он содержал свою многодетную семью, и вообще, он, как и тысячи других жителей края, намерен выехать за пределы Приморья, где просто невозможно жить и работать», — можно не сомневаться, что прокуратура найдет и обезвредит авторов этого лозунга. У нас ведь правовое государство, правда же?

Хакеры

Еще один долгоиграющий сюжет на тему гражданского протеста — скандал, связанный с переносом из центра Таллина братской могилы советских воинов и памятника «Бронзовый солдат», случился почти два года назад, весной 2007 года, но только сейчас выяснилось, кто именно стоял за хакерскими DDoS-атаками на правительственные сайты Эстонии той весной. Точнее — эстонская сторона с самого начала обвиняла в этих атаках российское государ-ство в лице поддерживаемых им молодежных организаций, но никаких доказательств этому до сих пор не было. До сих пор — потому что уже этой весной, в марте 2009 года, представитель молодежного движения «Наши» Константин Голоскоков заявил газете Financial Times, что это он организовал кибератаку на правительственные сайты Эстонии два года назад. «Мы преподали эстонским властям урок, что если они действуют незаконно, то мы будем реагировать на это соответствующим образом», — заявил Голоскоков. Стоит вспомнить, что двухлетней давности антиэстонская кампания в России могла вызвать отчаянную тошноту и у самого лояльного к советской версии истории Второй мировой войны человека. Шумные митинги у эстонского посольства, Василий Якеменко и его соратники, одетые в форму советских пехотинцев времен войны, преследование эстонского посла Марины Кальюланд, попытки бойкотировать эстонские шпроты, часто — прямое хамство в адрес Эстонии и эстонцев на страницах проправительственных российских газет. Но митинги, шоу с переодеваниями, даже бойкот шпрот — это все-таки законные формы протеста, а хакерские атаки — уголовное преступление. И если представитель поддерживаемого государством молодежного движения с гордостью заявляет о своей причастности к преступлению, ответственность за него ложится и на государство. Особенно если учесть, что Василий Якеменко, два года назад возглавлявший «Наших», теперь возглавляет федеральное ведомство, координирующее молодежную политику.

Интересно, кстати, что на следующий день после интервью Голоскокова, когда статью из Financial Times процитировал «Коммерсант», DDoS-атаки обрушили сайт этого издания (год назад он уже подвергался кибератакам, когда «Наши» спорили с газетой насчет того, имеет ли она право называть их «ликующей гопотой»). Статья 274 УК РФ «Нарушение правил эксплуатации ЭВМ, системы ЭВМ или их сети» предусматривает лишение свободы за правонарушения в сфере интернета сроком до четырех лет. Будут ли наказаны организаторы атак на сайты эстонского правительства и российской газеты, рубрика «Драмы» предсказать не может.

Олег Кашин

Хроники

Поле. Русское поле

В канун 8 марта в кабинет к гендиректору транспортной фирмы пришел его кредитор, он же — совладелец бизнеса. Неизвестно, о чем они говорили, но по итогам беседы транспортник достал «Сайгу», застрелил коллегу и застрелился сам.

Эта кризисная трагедия не первая и, по всему судя, далеко не последняя. Убивают должники, и убивают должников, до стрельбы доходят и трудовые конфликты. В другом автопарке, что в Нижнем Новгороде, владелец предприятия выстрелил в толпу взбунтовавшихся своих подчиненных, водителей-гастарбайтеров, возмущенных увеличением нагрузки при низкой зарплате; один из водителей умер на месте от огнестрельного ранения. В Свердловской области водитель пожарной машины расстрелял своего молодого начальника — их отношения давно были неприязненными, но известие о сокращении окончательно воспламенило водителя.

Одна из самых показательных — гибель директора небольшой подмосковной фирмы по производству пиломатериалов. Тяжкая дилемма стояла перед предпринимателем: расплатиться с рабочими или купить к Новому году подержанную «Мицубиси»; он выбрал второе — давно планировал, да и праздник без подарков — как-то не по-людски; работники же ушли на каникулы по-людски — без денег, злые, голодные, накормленные пылкими обещаниями «в самые ближайшие дни». В ближайшие дни ничего не случилось, а в конце каникул рабочий, набравшись водкой и храбростью, расстрелял хозяина у подъезда его дома.

Кризис показал: когда надо, у граждан находится оружие. Стреляют и стреляются — из охотничьих ружей, обрезов, пистолетов. Впрочем, букет других суицидных средств тоже не отцветает: граждане режут вены, пьют таблетки, вешаются, бросаются под машины и выбрасываются из окон. Мартиролог растет с каждым днем — раньше говорили о десятках трагических исходов, теперь счет пошел на сотни. Гибнут за металл любой номинации: кому сто миллионов, кому пятьдесят тысяч — равное крушение. Ремонтник дорог из Кстова бросился под машину после того, как банковская ставка по кредиту выросла с 10 до 23 процентов. Смерть стирает иерархии — по одной и той же причине стреляют себе в голову 39-летний учредитель аптечной сети «Первая помощь» (следствие говорит: из-за кредита на квартиру и машину) и узнавший о предстоящем сокращении 24-летний рабочий из Магнитогорска, купивший первый в жизни автомобиль.

Не знаю, уместно ли искать какую-то символику в этих страшных реестрах, но сейчас и звуковой сор праздничных эфиров, все это эпическое «поле, русское поле» выравнивается в какую-то зловещую метафору. Ровно так — на дубе, посреди своего поля, что близ хутора Буерак-Поповский Волгоградской области, повесился 46-летний Федор Любимов, глава крупного частного хозяйства. Под небывалый урожай 2008 года аграрии брали миллионные кредиты, вкладывали, а цена на зерно упала вдвое ниже себестоимости. Любимов — бесконечный труженик, арендатор тысячегектарного угодья, добропорядочнейший семьянин, совсем непьющий — подошел к последнему делу жизни обстоятельно, без аффектаций: коротко попрощался по мобильнику с товарищем: «Простите меня...» — и сказал, где его следует искать.

СМИ много пишут о самоубийстве екатеринбуржского ресторатора, владельца сети фешенебельных бутиков в Нижнем, владельца столичного билетного концерна. О гибели обывателя если и говорят, то вскользь, петитом, как будто существуют маленькие трагедии и маленькие люди. Богатые и бедные оказались одинаково деморализованными разорением и одинаково уязвимыми. И никого ни от чего не предостерег прыжок с перил 11 этажа 21-летней жительницы Уфы, набравшей кредитов на сумасшедшую сумму аж в целых 20 тысяч рублей. В посмертной записке она, честная, ответственная девочка, просила сестру донести в банк деньги за компьютер и телефон. Дело было почти два года назад, летом 2007-го, и никто из нас тогда не услышал прогноза и не распознал диагноза.

Эль пуэбло, унидо

ОБЭПовцы фиксируют возникновение новых бизнесов, точнее, нового вида должностных преступлений: руководители вымогают у подчиненных взятки за право оставаться на рабочем месте. Кэш не обязателен, платить можно просто услугами, например, ремонтировать частный дом главврачу одной из ростовских больниц или брать на свое имя кредиты для поддержки предприятия, как это происходило в астраханской частной скорой помощи. Начальница апеллировала к корпоративной солидарности, к чувству локтя и товарищества, — однако судебные приставы пошли не в ее дом, а по квартирам сотрудников. Да, почему-то люди в белых халатах демонстрируют особенную белизну одежд. Другой слуга Гиппократа — главврач Омской областной стоматологической больницы сейчас под следствием, его подозревают в вымогательстве со всего коллектива полумиллиона рублей — в обмен на обещание остановить грядущие сокращения. Следователи выяснили, что главстоматолог требовал такую же сумму от фармацевтов, поставщиков лекарств, за ускорение оформления поставок. Какая масштабная личность, какое величие замысла. Впрочем, в мздотворчестве замечены не только медики — производственники тоже держат марку. Начальник цеха в Альметьевске с пленительной непосредственностью требовал у своих рабочих наличность, а тем, кто не соглашался, просто отрезал куски премий и зарплат. Все, ясное дело, не корысти ради, но во имя рабочих-сирот. И сколько еще свечных заводиков взойдет на кризисных страхах, на этом тотальном «некуда бежать».

Вроде как бонусы

Из хорошего: в Нижнем Новгороде решено отдавать пустующие билборды под социальную рекламу и заодно публиковать на них же списки вакансий. В Чувашии в три раза снизился производственный травматизм (что неудивительно, но все равно приятно), в Костроме начали выпускать «социальный хлеб» по 10 рублей за единицу, а Госдума намерилась упростить порядок предоставления мест на рынке владельцам подсобных хозяйств. Если законопроект пройдет, хозяева шести соток смогут встать за прилавок. В Кузбассе разрешили открывать домашние детские сады матерям дошкольников и тем, кто воспитывает ребенка-инвалида, им даже обещали платить небольшую зарплату и давать деньги на питание детей. Губернатор потребовал оформлять матерей-надомниц «без проволочек». А на Алтае студентов-льготников, — инвалидов, матерей-одиночек и участников боевых действий — обещают бесплатно кормить в столовых. Сочтут ли ветераны горячих точек для себя возможным ходить на богоугодные обеды — пока неизвестно.

Бесконечность величин

В кризисной статистике поражают не суммы, но кратность и пропорции. В Архангельской области в 76 (семьдесят шесть) раз выросло количество судебных споров, связанных с задержками зарплаты. Треть всех муниципальных предприятий признаны банкротами. Задолженности по зарплатам архангелогородцам составляют 114 млн рублей — это гораздо больше, чем в обширной (и одной из самых тревожных) Челябинской области, где признаны убыточными треть всех предприятий.

Совсем уже

Каждый пятый россиянин выразил готовность участвовать в акциях протеста — к такому выводу пришел ВЦИОМ, опросив 1 200 человек в 42 регионах страны. Категорически исключают для себя такую вероятность 74 процента москвичей. Нет, все-таки с нами, москвичами, надо что-то делать. Если не топить, то что?

Евгения Долгинова

Анекдоты

Искусала до смерти

Выселил мать

Убийство в туалете

Искусала до смерти

В Свердловской области вынесен приговор в отношении женщины, до смерти забившей и закусавшей своего трехлетнего ребенка. Женщина признана виновной и приговорена к 10 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. При вынесении приговора суд учел, что обвиняемая не скрывалась от милиции и совершила преступление впервые.

Как установлено следствием, трагедия произошла в октябре 2008 года. Женщина заставила своего сына мыть руки, но тот раскапризничался. В итоге обвиняемая вышла из себя и начала избивать и кусать ребенка. Судмедэксперты насчитали на теле мальчика более 130 укусов и ушибов.

Жри давай. Жри, говорю.

Что мама? Три года уже как мама. Родила идиота.

Что — горячо? Горячо — подуй. Горячо ему. Через плечо!

Что ты ее размазываешь-то? Возьми ложку нормально! Вот так. И жри давай.

Что не хочу? Ну что не хочу? Бестолочь! Жри давай быстро. Не размазывай! Что ты ее размазываешь-то! Ну куда, куда?!

Довертелся, придурок! Кто теперь это все будет собирать! Мать будет опять корячиться! Урод! Вертится, вертится, довертелся!

Весь в папашу. Папаша — придурок малахольный, и этот весь в него. Что мама! Ну что мама!

Хрясь, хрясь (два ушиба).

Жри давай быстро, остыло все уже. Мать готовит, разогревает. Урод, вот же урода родила. Сама дура потому что, связалась с дебилом. Жри, кому сказала!

Хрясь (третий ушиб).

Что ты хлюпаешь. Я тебе щас похлюпаю. Говно сопливое. Сопли! Сопли подбери!

Сопля отделяется от носа и падает на поверхность недоеденной пищи.

Чучело сопливое! Чучело!

Тарелка с грохотом летит в раковину.

Да не руками, ну куда ты руками лезешь! Платок возьми!

Хрясь, хрясь, хрясь (шесть ушибов).

Вся рожа в соплях! Ну что за урод-то! Ну-ка, быстро руки мыть! Я кому сказала!

Ты мне поори еще! Ты мне поори! Я тебе щас поору. Руки мыть, быстро! Руки!

Хрясь, хрясь, хрясь, хрясь (десять ушибов).

Я тебя что, тащить буду? Быстро в ванную! Я кому сказала!

Хрясь (одиннадцать ушибов).

Кусаться?! Укусил, гад! Ты... На кого?! На мать! На мать зуб поднял! Сученок!

Хрясь, хрясь, кусь, кусь (или как это еще обозначить, не знаю). И так — более ста тридцати раз.

Обед, сопли, мыть руки, ушибы, укусы, смерть от ушибов и укусов, десять лет лишения свободы. Судьбы людские.

Выселил мать

Судебные приставы Центрального района Челябинска вынуждены были приступить к выселению пенсионерки, которая выдала доверенность сыну и лишилась квартиры.

Решение принято на заседании в Центральном суде Челябинска. Суд однажды уже переносил исполнение и оставлял жить в квартире обманутую пенсионерку. Как это ни печально, но приставы вынуждены выселить пенсионерку из квартиры, когда-то бывшей ее собственностью. Никаких законных оснований ее пребывания там нет, как нет и законных оснований оттягивать исполнение решения суда. В противном случае, прокуратура вправе возбудить против судебного пристава-исполнителя уголовное дело по признакам бездействия. Взыскатель обещал предоставить 77-летней старушке время для оформления документов в дом престарелых.

В декабре 2008 года суд Центрального района постановил выселить без предоставления жилья Нину Хлебунову из квартиры. Сделку купли-продажи жилья совершил сын, с которым пожилой женщине жить было невмоготу, и она решилась пойти на размен квартиры. Оформив на сына доверенность на совершение операций с недвижимостью, пенсионерка стала ждать свое отдельное жилье и спокойной старости в нем. Но вместо этого к ней пришли новые владельцы и попросили освободить квартиру.

Суд решил, что сделка купли-продажи состоялась на законной основе. Признаков мошенничества обнаружено не было. Но покупатели до сих пор не могут въехать в купленное жилье.

Продолжение бесконечной темы «отцы и дети», вернее, не отцы, а матери. В двух предыдущих историях жертвами становились сыновья, здесь, наоборот, мать стала жертвой сына, своего любимого сынульки, кровиночки своей.

В этой истории сочувствия заслуживает не только несчастная старушка, но и судебные исполнители, вынужденные осуществлять принятое судом решение. Как они это делали? Что они говорили? Прятали глаза, мялись, не находили слов? Бабуль, это самое... ну, в общем, мы это... ну, мы, конечно, понимаем, ну а что делать. Суд, сами понимаете. Работа у нас такая. В общем, это... выселять вас пришли. Не, ну мы понимаем. Бабуль, да мы все понимаем, но что же делать, что же делать.

А может быть, им все по барабану, этим судебным исполнителям? В конце концов, у них работа такая, все время приходится кого-то выселять, с кого-то что-то взыскивать, тут не до эмоций, надо делать дело, бабуль, выселять вас пришли, да, вот решение суда, вот тут распишитесь, все, съезжать вам надо, надо освободить квартиру и предоставить ее законным владельцам, ничего не поделаешь, бабуль, нас это не касается, у нас работа такая, какие к нам претензии. У нас работа такая.

В любом случае, это даже не ужас, а «ужас-ужас-ужас».

Убийство в туалете

Уголовное дело по факту убийства матерью новорожденного ребенка расследуется Ворошиловским следственным отделом следственного управления Следственного комитета прокуратуры РФ по региону.

Как было установлено следствием, боясь гнева родителей, 20-летняя девушка скрывала свою беременность. Роды начались 1 декабря 2008 года. Она закрылась в туалетной комнате, и, когда показавшийся из родовых путей мальчик издал свой первый крик, подозреваемая налила ему в ротовую полость химический очиститель унитазов «Доместос». Проснувшаяся от шума мать женщины вызвала «скорую помощь» и роженица вместе с ребенком были госпитализированы. Медики констатировали у новорожденного химические ожоги лица, полости рта, входа в гортань, пищевода и трахеи. Несмотря на предпринятые врачами меры по спасению ребенка, 21 февраля он скончался. В соответствии с заключением судебно-медицинской экспертизы, проведенной по поручению следователя, смерть новорожденного наступила в результате токсического действия разъедающих веществ.

По результатам процессуальной проверки возбуждено уголовное дело по ст. 106 УК РФ — убийство матерью новорожденного ребенка. Допрошенная в качестве подозреваемой 20-летняя женщина дала признательные показания и пояснила, что залила ребенку в рот «Доместос», чтобы убить его.

В настоящее время по делу проводятся необходимые следственные действия, назначен комплекс судебных экспертиз.

Обратим внимание на фигуру матери. Спящей. На спящую фигуру матери.

Дочь рожает, мать спит.

Дочь, живущая, судя по всему, с матерью, скрывает от матери беременность, причем скрывает вплоть до самого момента родов. Как она скрывала беременность? Как это возможно чисто физи-чески? Почему мать не знала, что дочь беременна? (Если бы знала, то и скрывать, наверное, было бы нечего?) Может, мало общались, редко виделись. Может, дочь все время приходила поздно, когда мать уже спала. А когда мать утром уходила, дочь, уже беременная, спала. Так бывает, наверное.

Мать спит, но дочь ее очень боится. Хотя при этом мать о беременности не знает. И спит. Мать ничего не знает и спит, а дочь боится. Боится, что будут крики, ор, сука, шалава, проститутка, чтоб ноги твоей в доме не было, чтоб я тебя и выб... дка твоего больше не видела, и так далее. Может быть, так уже было раньше. Почему бы и нет.

Это, конечно, очень ужасно, когда орут и называют проституткой, а особенно когда произносят слово «выб... док». Поэтому, чтобы не слышать этого ужасного слова, лучше применить «Доместос», эффективное средство, его часто рекламируют по телевизору, едкое, хорошо отмывает туалетную грязь и дезинфицирует, раз — и все, правда, мать, проснувшись от своего векового сна, все равно орет и произносит ужасные слова, но теперь, хотя бы, может быть, из дома не погонит.

В фильме «Стиляги» отец главного героя забирает дочь из роддома и обнаруживает у новорожденного явные признаки принадлежности к негроидной расе. Преодолев минутное замешательство, новоиспеченный условный дедушка истово улыбается и выпаливает: «Наш!»

В жизни так, конечно, тоже бывает. Но в данном случае она, простите за набившую оскомину цитату, в очередной раз оказалась жестче.

Дмитрий Данилов

Content

Русская жизнь журнал Гламур

I.

II.

III.

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

Междувремение

Война и эвакуация

Возвращение

Реабилитация

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

«Надо ставить острые вопросы!»

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

I.

II.

III.

IV.

И. Поливин

Перед революцией

Нет больше царя

В бой

М. Степенский.

Два Октября.

Из личных воспоминаний. Октябрь 1913 г.

Октябрь 1917 г.

Зинаида В.

Под знамя революции!

Печальный путь

Город мертвых

Интернационал

В. Щеглов.

Июль и октябрь на Украине

Июль в Липовце

Л. Барбе.

Путь борьбы

Воспоминания рядовика. Преддверие Октября — Февраль

Враг поднимается. Савинковско-Перхуровский мятеж

А. Чижова.

«Мы новый мир построим!»

Воспоминания об Октябре на фабрике «Брокер»

П. Ногановин.

Завоевание Октября

Печатниками. Ради ли шутки?

Крестьянский брак

Мужская версия

Женская версия

I.

II.

Приключение вместо мудрости

Самовыражение вместо мировоззрения

Персона вместо личности

Мгновение вместо вечности

Скандал вместо драмы

∗∗∗

Евдокимов

Сочи

Телевидение

Батурина

Лозунг

Хакеры

Поле. Русское поле

Эль пуэбло, унидо

Вроде как бонусы

Бесконечность величин

Совсем уже

Искусала до смерти

Выселил мать

Убийство в туалете