6 мая 2009 года

6 мая 2009 года

Волоперы

Охранники России: профессионалы бездействия

Евгения Пищикова

Усталый город согревает нас,

Чтобы хранить его покой и славу,

Работают охранники сейчас,

Нелегкая, но нужная работа.

Марш охранников ЧОПа «Правоохранительный центр», г. Омск.

I.

Есть ли какая-нибудь профессия, для достижения успеха в которой важно уметь грамотно бездельничать и правильно ничего не делать? Есть такая. Называется она «охранник», и ей овладели пять миллионов русских мужчин.

Впрочем, скорее, наоборот — профессия овладела пятью миллионами мужчин, настолько она томит и обволакивает, так меняет жизненный ритм и умонастроение своих приверженцев. Как говаривал Георгий Иванов: «Сегодня, кажется, не я брал ванну, а ванна брала меня».

Произнесешь про себя слово «охранник» — и тотчас перед глазами начинают мелькать однообразные картинки и сценки. Вот размаянные мужики в черных пиджаках сгрудились вокруг маленького бедного черно-белого телевизора и сидят так часами, глядя в него, как в прорубь.

Вот популярная в ЖЖ девица Ляля Шопоголик порывается основать сайт «Антивохра»: у нее в приличном магазине осмелились проверить сумочку! От скуки, уверена оскорбленная девушка, от лютой скуки! «Если продавцы обязаны подходить к покупателям со словами: „Я могу вам чем-нибудь помочь?“ — взволнованно пишет Ляля, — то этих халдеев надо обязать произносить другую дежурную фразу: „Я могу вам как-нибудь навредить?“»

А вот сценка из редакционного быта: лежит охранник на диване из кожзаменителя и глядит телевизионный фильм. На дворе ночь и тьма, а офис все еще полон народу. Ни поваляться парню всласть, ни покушать как следует. Томно ему, муторно. Повозился, покурил, попил воды, поглядел в потолок, да и включил на громкую связь автоответчик на телефоне. И тотчас с бесчеловечной бодростью разнесся по редакции голос сменщика: «Братишка, как ты там? Мысленно жму твое весло! Завидуй — я уже дома. Лежу на диване и смотрю телевизор!».

Пять миллионов вневедомственных охранников (из них пятьсот шестьдесят тысяч лицензированных, с правом носить оружие, остальные же так — «на пропусках», вахтовые сидельцы) — что же это они охраняют? Все что ни попадя. Замечали ли вы, что живете в городе, где нет ни одной НЕ охраняемой двери, — кроме подъездов в панельных домах, которые, впрочем, снабжены кодовыми замками. Российский миллионник нынче (и уж Москва тем более) — не просто закрытый город. Это запертый город, крепость. Питерский философ Александр Секацкий в «Дезертирах с острова сокровищ» позволяет себе усомниться в том, что современный мир так уж доступен и прозрачен: «...масс-медиа неуклонно провозглашают доступность любого уголка земли — создается полное впечатление, что опутанный туристическими коммуникациями и всемирной паутиной мир совершенно прозрачен». Между тем в реальности мы имеем дело с «непрозрачностью прозрачности» и «иллюзорностью доступности» — трудно признаться себе, что мы живем в городах, которые нам не принадлежат. Мы вольны сколько угодно гулять по улицам, для нас раскрыты магазинные двери (в магазинах охрана следит не за теми, кто входит, а за теми, кто выходит), мы пройдем дресс-код в ряде питейных заведений средней руки, — и это все, не считая «туристических» культурных учреждений. Интимная, внутренняя жизнь города закрыта для горожанина так же, как и для приезжего. В какое количество московских дверей вы можете беспрепятственно зайти? Вы знаете коды пяти-шести подъездов, у вас есть пропуска в два-три присутственных места — о, вы настоящий москвич!

Города захвачены охранниками, которые, мужественно преодолевая нечеловеческую скуку, «осуществляют пропускной режим»; из-за каждой двери несет мужским духом волоперства (волопер — по Далю, — мужик рослый и дюжий, но ленивый).

II.

Значит ли это, что я не люблю охранников? По законам жанра я должна подпустить хоть какую-то интрижку, ответить на этот вопрос хоть как-то позанятнее. Но я ничего не могу с собой поделать. Я не люблю охранников. Как многие и многие женщины России. Я им завидую. Мы — завидуем. Это тяжелая женская зависть, которую трудно побороть. Мы понимаем, что неподвижность утомительна. Что ничего не делать — тяжело. Что обилие идущих мимо тебя людей раздражает. Что ночью, напротив того, отсутствие всяких внешних впечатлений способно довести до умоисступления — и особенно, конечно, тяжело, если не удается покемарить, а нужно каждый час звонить диспетчеру своего ЧОПа (частного охранного предприятия), доказывая, что ты не спишь. Мы все это понимаем, но легче нам не становится. Все дело в том, что охранник — фигура символическая. Мы о вахтерах, мы о привратниках, мы о магазинных и офисных охранниках — мы о большинстве. О тех ополоумевших от скуки мужичках, что сидят за каждыми дверьми нашего города. Им ведь не нужно стараться, им нужно просто быть. Охранник должен статично наличествовать, и одно его присутствие уже (по философии профессии) сообщает охраняемому объекту эманацию покоя.

Это обстоятельство чудовищно раздражает. Почему мужику достаточно сидеть и моргать, — и за это он уже заслуживает регулярную зарплату? Почему женщина нипочем не получит денег просто за то, что вот она присутствует в помещении и сидит на стуле? Нет для женщины такой символической профессии.

Чувствуется какая-то обидная подмена. Мужское дело (защита) подменяется мужским бездельем (охраной). И самое обидное представлять себе, что вот отсидел мужик свои положенные сутки, опупел от скуки, пришел домой, а там его встречает жена с борщом, и детям говорит: «Тс-с, дети! Папа устал, папа с суток пришел. Не шумите!».

Помнится, лет десять тому назад я впервые испытала этот вид гендерной досады. И повод-то был смешной, несерьезный был повод. В детской поликлинике аккурат к грудничковому дню стену возле кабинета микропедиатра украсили нарядным кустарного производства (гуашь, ватман) плакатом. На плакате была изображена молодая мать с младенцем. Мать была поистине хороша. По крайней мере, ребенок был приложен к груди такого исполинского размера, что ею можно было скорее удушить, чем накормить маленького ангела. За спиною кормящей матери располагалась береза и молодой солдат с обнаженным штыком. Сверху — надпись: «Женщина, семь раз взвесь, прежде чем употребить смесь!» Речь шла о пользе грудного вскармливания. Плакат был совершеннейшей прелестью и радовал собравшихся мамочек. Единственно, всех раздражал солдат. Он как бы охранял молодую мать от соблазна употребить искусственную (да еще и не дай Бог импортную) смесь, всем своим решительным видом напоминая, что свое мужское дело, работу защитника, он выполняет. Честно стоит со штыком возле березы. Значит, и молодайка пусть не ленится и не пытается обойтись малой кровью в серьезном и патриотическом деле вскармливания и взращивания.

Рисованному солдату досталось от молодых матерей. «Стоять-то легко, — говорили в очереди, — хотя бы и с дрыном наперевес, а вот попробовал хотя бы раз сцедиться — мы б на него поглядели!»

Годы миновали, и вот в супермаркете того же самого, что и поликлиника, окраинного района, как бы эти же, только повзрослевшие, язвительные женщины, чуть ли не с теми же словами накинулись на охранников. Собственно говоря — на березовых солдат нового времени. Что случилось? Охранники сделали группе покупательниц замечание: уж коль вы, дамы, вынули продукты из своих тележек, то и отвезите свои тележки на место. «А почему мы-то должны их отвозить? — возопили дамы, — а вы что тут делаете? Целый день на стульях сидите, зады не отрываете! А мы после работы усталые идем, да еще и жрать вам, мужикам, покупаем! Сами, бездельники, отвозите тележки!»

Охранники обиделись: «Это не наша работа!»

Хор возмущенных голосов: «А какая у вас работа? Где ваша работа?» Охранники: «Мы охраняем объект!» Покупательницы: «От кого?»

И столько обиды накопилось в дамах, столько пыла, что тотчас составилась делегация; жалобщицы отправились к управляющему магазином... На следующее утро активистки прибежали оглядеть поле боя — рассеялся ли битвы дым? И что же видят? Приставлен к тележкам маленький печальный узбек, а охрана его в хвост и гриву гоняет. Все-таки охранники победили. Доказали, что тележки таскать — не мужское дело. Западло-с.

А еще раздражает добрую женщину в охраннике «простом обыкновенном» то обстоятельство, что работа такая «мужская-мужская», а быт у волоперов как раз очень женский.

У них ведь нет рабочего места. У них есть ПОСТ (апофеоз мужественности) и бытовочка, уголок, закуток — житейское пространство, отсылающее к жилью, к спаленке, к кухоньке — к женской вотчине. На посту — мужские предметы: журнал посещений, маленький автомобильный телевизор, компьютер (если работодатель расщедрился или если организация элегантная) с постоянно работающим порносайтом, газета с кроссвордом.

В уголке — диван или раскладушка, принесенные из дома постельное белье и тормозок, верный друг охранника-великоросса — электрический чайник. А то еще и подруга — микроволновка.

Опять мужику-лентяю досталось все самое лучшее: собственный теплый домик посреди равнодушного офиса.

И, наконец, последняя причина, по которой женщины относятся к охранникам с холодностью, — это свойственное немалой части профессионалов ничегонеделания дурное морализаторство. Будто не видят, не понимают декоративной своей роли!

Вот представьте себе: сидит школьный охранник возле дверей и не пускает родителей в школу. Не разрешает посмотреть, отчего это ребенок вовремя не спустился после занятий (да не случилось ли чего?), не разрешает мамам и бабушкам первоклассников помочь им переодеться. «Не пущу, — говорит, — а вдруг у вас в сумке бомба?» И продолжает: «А вы помните, отчего Лужков во все школы охранников посадил? Вы помните, из-за чего мы все здесь сидим? Это же мы после Беслана сидим!».

Тут даже сил не было у собравшихся женщин сказать охраннику хоть что-то дурное. Только одна спросила: «Ну и кому б ты помешал?».

Ведь сидят все эти охранники, как сувениры-обереги, как жабы с денежкой во рту на семейном телевизоре (на всякий случай, на домашнее благополучие), — никто ведь не ждет от них ни подвига, ни битвы, ни пользы. Перед нами продукт общественного суеверия — «на всякий случай», «на авось», посаженный возле двери, изнывающий от безделья здоровый мужик, который всерьез считает, что охраняет «объект» от абсолютного зла.

Значит, служит абсолютному добру.

А на практический женский взгляд существуют всего три вида «охранного» труда: бессмысленная деятельность, осмысленная бездеятельность и бессмысленная бездеятельность.

Осмысленная бездеятельность — это удел вахтерской службы на «объектах», с территории которых можно хоть что-то вынести (для охранника-лентяя существует три главных профессиональных термина: «объект», «проникновение» и «вынос»). Вахта — какой-никакой заслон, так что тут свой хлеб охранники, безусловно, оправдывают...

А волоперы в супермаркетах, воля ваша, занимаются бессмысленной деятельностью. Особенно в дорогих. Дело в том, что в мире существует несколько совершенно волшебных закономерностей. Например, во все времена и во всех странах, с неизменностью природного закона, покупатели уворовывают из магазинов самообслуживания четыре процента товаров. Больше — бывает, меньше — нет. Ирина Артемьева, популярный тренер групп личностного роста, известный психолог, рассказывала мне, как ее приглашали в элегантный продуктовый супермаркет провести психологический тренинг для охраны. Зачем? «Хозяин пригласил меня, — рассказывает Ирина Вячеславовна, — и говорит: помогите мне, г-жа Артемьева, у нас в супермаркете стали часты случаи воровства. Пропадает уже четыре процента товаров! Я ему пыталась доказать, что эти четыре процента будут пропадать по-любому — не поверил. Научите, твердит, мою охрану отличать порядочных людей от непорядочных. Что ж, любой каприз за ваши деньги! Начали у него ребята за покупателями ходить, в глаза им заглядывать, в затылок дышать. Начали задумываться, а охранникам думать вредно. Они от этого портятся».

Вот этот случай — блестящий образец бессмысленной, но целенаправленной деятельности.

И, наконец, венец волоперского труда — бессмысленная бездеятельность. Это, например, охрана многочисленнейших бумажных контор и гламурных офисов, на вахтах которых охранники в черных пиджачных парах сутками сходят с ума от скуки. Ни выноса им, ни проникновения.

III.

И все-таки в прекрасном ничегонеделании вахтера-охранника есть и что-то хорошее, важное. В нем есть социальная поэзия — поскольку всякая праздность поэтична.

Вспоминается год 93-й. Несколько первых коммерческих киосков на площади возле метро «Улица 1905 года». Подъезжает богатей со свитой. Что для нас сейчас богатый автомобиль с охраной? Привычная картина. Проносится молнией какой-нибудь великий человек, а за ним с неотвратимостью грома тарахтит охрана в лакированном ящике на колесах. А тогда... Приехал скоробогач на вишневой «девятке», а охрана следовала сзади на мотоцикле с коляской.

И что-то там богатей с продавцом не поделили (продавец коммерческого киоска образца 93 года — чуть ли не ровня денежному человеку)! И тотчас за нарушителем начал бегать пьяненький охранник в штатском костюме и армейской фуражке. И бегает, хохочет, будто кто его щекочет, и кричит: «Эй, мужик! Я свистну, быки приедут! Эй, мужик! Я свистнул, быки уже едут!»

Наконец, скоробогач остановился: «Ну и что они мне сделают?». А охранник подумал-подумал, и отвечал: «Да ничего. Потому что я не свистнул!»

Я вспоминала этого дышащего поэзией охранника, когда попал мне в руки поэтичный журнал «Записей распорядка дежурств». Обычный журнал, в обычном ЧОПе. И записи обыкновенные: «Ушел в день»; и «Ушел в ночь», «За ночь НИЧЕГО не произошло».

У волоперов есть свой профессиональный праздник — День вневедомственной охраны. Он приходится на 11 февраля и празднуется с 92 года (в честь утверждения закона «О частной охранной и детективной деятельности»). Имеются, конечно, уже и свои праздничные ритуалы, и корпоративные традиции. Например, во многих трудовых коллективах охранники начинают праздник с тоста: «Чтобы никогда и ничего!»

Представляете, перед нами мечта пяти миллионов русских мужчин: чтобы НИКОГДА и НИЧЕГО.

А ведь исполнится.

Имитация лени

Русский человек может быть трудолюбив, но никогда в этом не признается

Борис Кагарлицкий

Моя коллега вернулась из Афин в состоянии тихого бешенства. После нескольких дней препирательств с греческими организаторами Европейского социального форума, она добилась, наконец, поставленных целей, но чего это стоило! Пришлось целыми днями сидеть в офисе, по три или четыре раза повторяя одни и те же разговоры и выявляя неизменное нарушение договоренностей.

«Знаешь, в чем разница между ними и нами? — спрашивала она меня, захлебываясь рассказывая о неэффективности афинского центра. — Греки, как и мы, православные, поэтому они обязательно все перепутают, все, что могут, сломают, испортят, сделают не так, как надо. Но в отличие от нас, они считают себя западными людьми, потому никогда в своих ошибках не признаются и ничего не исправят».

Здесь ключевое понятие, конечно, «признаться». У нас в итоге выходит очень даже неплохо, но обязательно после того, как что-то сперва забыли и поломали. Однако, с другой стороны, откуда такая уверенность в собственной изначальной неэффективности?

Представление о том, что мы работаем плохо, что «мы беспечны, мы ленивы, все у нас из рук валится» сидит глубоко в русской культуре, и, как ни удивительно, не оспаривается даже самыми отчаянными патриотами. Напротив, западный человек, согласно нашим понятиям, трудолюбив, надежен и эффективен. Что, действительно, соответствует его представлениям о себе. Француз может подолгу говорить, как он четко и добросовестно выполнил свое дело — travail bien fait. Наоборот, русский, справившись со своей работой, никогда не будет хвастаться этим. Кроме того случая, когда для успеха надо было проявить смекалку, что-то сделать не по правилам, по собственной инициативе. Зато он будет взахлеб рассказывать про каких-нибудь идиотов, которые все запороли, наворотили невесть чего. А потом за ними непременно пришлось все переделывать. И что удивительно: переделка-то оказалась вполне успешной!

Столкнувшись с неэффективностью и некачественной работой на Западе, русский человек обижается. Не возмущается, а именно обижается эмоционально, лично. Его обманули. Его система ожиданий предполагала противоположность между нашей бестолковостью и их протестантскими ценностями. Однако тот факт, что протестантские ценности могут сочетаться с крайней бестолковостью, является для нас крайне неприятным открытием.

Несколько лет назад из Финляндии в Норильск по воздуху отправляли какую-то металлическую дверь особо сложной конструкции. На аэродроме финский менеджер обнаружил, что дверь в пенопластовой упаковке не влезает в самолет. Распаковав дверь, он погрузил на борт пенопласт, решив отправить саму дверь следующим рейсом. Ошибку обнаружили, когда борт был уже в воздухе. Можете представить, какие слова зазвучали потом в эфире! Самолет вернули, пенопласт выгрузили, дверь отправили.

Почему-то думается, что будь на месте финна русский прораб, ситуация сложилась бы противоположным образом. Дверь бы, конечно, поцарапали, люк самолета помяли бы, но загрузили всё вовремя и доставили бы как надо. И кто, спрашивается, после этого эффективнее?

Либеральные публицисты обожают жаловаться на щуку, из-за которой Емеля всего добился, не слезая с печи, на двоих из ларца, одинаковых с лица, делавших чужую работу, и на прочих сказочных героев, в образах которых закрепился русский культ лени. Однако так ли плоха русская работа на практике? Индустриальная культура закрепилась у нас в стране сравнительно легко, а пьянства и прогулов на отечественных заводах всегда было много, но не больше, чем на американских. Организация труда в офисах отличается у нас крайней бестолковостью, но все равно не хуже, чем в Англии. Мне всегда казалось, что хуже, чем в Сбербанке наладить обслуживание клиентов невозможно в принципе, но как-то раз мне пришлось обратиться по делам в один лондонский банк — я понял, до чего же я ошибался!

Вообще британские бестолочи могут запросто соревноваться с нашими. Однажды на окраине Лондона я обнаружил здоровенный столб, стоящий посреди велосипедной дорожки. Поставлен он был очень удачно, так что у велосипедистов не оставалось ни малейшего шанса. Столб был установлен здесь ради висевшего на нем знака, напоминавшего (если кто-то не понял), что тут проходит велосипедная дорожка.

Столкнувшись с итальянскими коллегами, российские рабочие неизменно повышали самооценку, особенно если речь шла о выходцах с юга Италии.

Разумеется, отсюда не следует, будто наши соотечественники неизменно эффективны и трудолюбивы. Но по этим показателям они отнюдь не хуже среднего европейского уровня.

И все же, несмотря на то, что итальянец или англосакс может в своем нежелании работать превзойти русского, он никогда не сможет об этом своем настроении рассказать так ярко и подробно, как наш соотечественник. Максимум на что хватает итальянца это на общую формулу dolce far nulla (сладостное безделье). Кстати, с чего вы взяли, что русское безделье сладостное? Наш человек вообще не любит находиться в состоянии покоя, если только силы его совершенно не оставили или алкоголь окончательно его не сломил.

На бытовом уровне он готов усилий потратить немерено. Особенно, если нужно решить какую-то задачу, выходящую за пределы нормы, сделать что-то не по правилам. Или, наоборот, настоять на своем. Родной язык является поразительным примером того, как энергия и изобретательность сочетаются с отказом от движения по правильному пути.

Мы, например, постоянно жалуемся на англицизмы, заполнившие нашу речь. Лет двести назад так же язык был полон галлицизмами, а еще раньше голландскими и немецкими словами. Что за безобразие, однако! Неужели невозможно перевести? Вот, в финском языке, любое иностранное слово переводится, даже если местного аналога и в помине нет. Глазу иностранца, читающего финский текст, зацепиться не за что. Ни слова знакомого, ни корня даже! Иное дело русский язык.

Наглядное и упорное стремление упростить конструкцию, использовать одно слово там, где по логике вещей требовалось бы два, вогнать в родную речь иностранное словечко без перевода, но еще и поставив его в русскую глагольную форму.

На экран компьютера выгружается инструкция к очередной программе, и я читаю варианты своих действий. Если что-то не так, можно «забанить юзера».

Понятно: ban user. В самом деле, не говорить же «запретить доступ пользователю». Длинно, скучно. И кто сказал, будто язык, насыщенный англицизмами (как прежде галлицизмами) становится непонятен без знания слов-первоисточников? Ведь даже без знания английского можно понять, что за приказом «забанить юзера» ничего хорошего не последует. Для «юзера» во всяком случае.

А вот еще одна великолепная команда: «приаттачить файл». Почему «приаттачить», ведь можно же сказать «прикрепить, присоединить». Тут уже логика упрощения не работает. И там одно слово, и тут. Перевод прямой, безвариантный. Но нет, мы переводить вообще не будем. Мы новое слово придумаем.

Главный принцип — работа не по правилам. Затащить упирающееся иностранное слово в родную речь, лишь бы только не сделать то, чего эта речь от вас вроде бы требует. Пойти в обход, обмануть логику собственного языка, но таким образом, что в итоге именно эта логика и торжествует! Потому что загнанное в русский язык иностранное слово мгновенно осваивается, уютно устраивается в предложении и начинает жить по местным правилам.

Нет ни малейшего стремления экономить энергию. Но есть горячее желание использовать ее не так, как от вас требуют. Даже если конечный итог совершенно соответствует исходному заданию. Наша способность часами смаковать собственное нежелание работать, многочисленные разговоры о том, что работа не волк и не убежит от нас в лес, связаны не столько с самим трудом, сколько с нашим отношением к себе и к своему начальству. Лень русского человека не бытовая, а экзистенциальная. Она относится к сфере убеждений и идеологических принципов. Русскому человеку стыдно признаваться в трудолюбии.

Происхождение экзистенциальной лени проследить нетрудно. Оно лежит на поверхности — в барщине, в крепостном праве. Столетия принудительной работы на «чужого» не могли не оставить свой след в культуре. Общие навыки труда развиваются независимо от того, на чьем участке ты работаешь. Но стыдно хвастаться добросовестностью на барщине. Скорее доблестью можно считать саботаж, уклонение от работы. Но и тут проблема: индивидуальное увиливание оборачивается увеличением нагрузки на остальных. Такое в общине не поощряют. Следовательно, поощряться может только смекалка, когда и свои силы сэкономил, и барскую работу все же выполнил.

Ну, или не выполнил. Но этого все равно не заметили.

Многочисленные разновидности фигуры «начальника» упирались в одну и ту же из века в век повторяющуюся ситуацию. Приказы не обсуждаются. Вопрос «почему» не задается.

Боярин, чиновник, помещик, городской комиссар — все они действовали по единой логике, даже если исходили из разных целей и ценностей. Но и буржуазный порядок ничего не изменил, поскольку частный хозяин в сознании работника занял место барина. Впрочем, не только в сознании подчиненных, но, главное, в своем собственном. Русский капитализм авторитарен прежде всего на уровне предприятия, трудовых отношений. Либеральный интеллигент готов противопоставить добродетели «свободного рынка» и «частного бизнеса» страшным порокам авторитарной государственной машины. Но потому-то и не хочет он заглянуть внутрь частной компании и предприятия, что от увиденного потерял бы всякую веру в «ценности»: каждый хозяин у себя на фирме Сталин и Иван Грозный в одном лице.

Причина не только в культуре, но и в механизме формирования капитала. Западный капитал в значительной мере формировался снизу. Естественно, он тоже не мог существовать без вмешательства государства, и порой весьма агрессивного. Неизменно в итоге он приходил к концентрации, к той же отчужденной авторитарно-бюрократической структуре, воплощаемой средневековым термином «корпорация». Но в процессе развития, хоть и временно, он все же мог опереться на инициативу снизу, на свободного труженика, мелкого буржуа, йомена, фермера. Именно их опыт формировал повседневные нормы протестантской культуры и идеологию «хорошей работы».

Макс Вебер не случайно заметил, что свобода — это лишь побочный эффект, возникающий на ранних стадиях формирования капитализма. И тут же добавил, что у русского капитализма есть принципиальное отличие от западного: он эту раннюю стадию не проходил и в этом побочном продукте не нуждается. Россия получила капитализм сверху, причем два раза кряду. И это уже ни исправить, ни переделать невозможно.

Отечественный работодатель не пришел как тот, кто освободит зависимого труженика от его пут, предоставив ему выбор «свободного» труда. Он не пришел свергать помещика или бюрократа. Он сам и есть тот самый помещик и бюрократ, только усвоивший передовые западные теории и технологии.

Рынок — это сочетание публичной свободы со скрытым принуждением. А наш рынок ничего не скрывает. Он и есть воплощенное принуждение. Потому российский наемный работник с легкостью воспринимает идею марксизма о том, что наемный труд, в конечном счете, есть то же самое рабство, только добровольное, опосредованное рыночными отношениями. Хотя у Маркса в описании наемного труда разворачивается диалектика свободы и принуждения, а нам эта диалектика без надобности. Наш человек по собственному опыту особенно рельефно видит одну сторону противоречия.

Экономика и политика вполне органично дополняют друг друга, не оставляя даже иллюзии того, что в частном секторе что-то происходит иначе, нежели в государственном. Мы с удовольствием называем наших капиталистов олигархами, сами не сознавая, что в подмене слов кроется очевидный политический смысл. Олигарх это не только тот, кто командует большой нефтяной корпорацией и ходит на прием в Кремль. В небольшом поселке мне сообщают, что «у нас есть два местных олигарха». Не слишком ли много для одного нищего поселка? Но это только на первый взгляд так кажется. Олигархия это отношение власти. Не только по отношению к чиновникам, но и по отношению к собственным рабочим. Сотрудники превращаются в подданных. Каждый предприниматель становится именно олигархом, не переставая от этого быть капиталистом.

Русский капитализм не отсталый. Он откровенный.

Авторитарное государство продолжает и завершает авторитарную структуру бизнеса. Система обретает законченность и последовательность, которой нет у западного общества, обремененного демократической историей и гражданскими институтами, постоянно мешающими правящему классу.

А у нас гражданского общества нет. Мы устраиваемся по-своему. Мы не сопротивляемся, а прячемся. Причем порой вполне эффективно.

Работник вполне успешно существует в этой авторитарной системе, как и подданный под властью самодержавия. Он добросовестно справляется со своими обязанностями, совершая порой чудеса, преодолевая любые препятствия, исправляя чужие ошибки. Он не отказывается от выполнения работы, тем более, что сознает: сделанное им дело может пойти на пользу не только хозяину. Но вот гордиться таким трудом он не будет.

Итальянская забастовка на отечественном предприятии, как ни странно, дается с трудом, немедленно выливается в прямой скандал, конфликт с начальством, а порой даже драку. Тихий саботаж не в нашей культуре. Швейк не наш герой.

Русский человек часто не труд, а безделье симулирует. Оно нужно ему для того, чтобы сохранить самоуважение. И накопить потенциал протеста, которое время от времени вырывается бунтом.

Тем самым бунтом, который бессмысленным и беспощадным кажется только с точки зрения тех, против кого бунтуют.

Лень становится синонимом затаенной свободы. Она доказывает, что человек не побежден. Можешь подчинить мой труд, мое тело, но не мою душу. А душа непременно даст себя знать. Она отказывается от подчинения. Она свободна.

Душа, она-то как раз и ленится. Демонстративно, напоказ, из идейных соображений.

Емеля побеждает царя. По крайней мере, в сказке.

Впрочем, не только.

Когда-то мой дед, известный реставратор Николай Николаевич Померанцев, обнаружил в одной из кремлевских палат — под самым потолком — десятки клейменых кирпичей XVII века. Ситуация реконструировалась просто. Кто-то из царского начальства, видимо, велел укрепить потолок. Усилить подпорки. Добавить кирпичей в стену. Рабочие-то знали, что делать это бессмысленно. Но и спорить тоже. Бояре, они жирные, в одеяниях своих тяжелых на верхний ярус не полезут. Так и лежали мужички на верху, время от времени сообщая начальнику, как продвигается дело.

Все, мол, хорошо, ваша милость. Работаем!

Ленивый русский человек умудряется не только дело сделать, но и начальника дураком выставить. И в такой момент получает высшее наслаждение, которое неведомо честному протестанту.

Апология стрекозы

Золотой век

Аркадий Ипполитов

«Alle s′en est, et je demeure» — «Оно (время юности) ушло, а я продолжаю жить» — эта строчка из «Большого завещания» Франсуа Вийона, являясь результатом личного опыта автора, в то же время, как всегда у великих поэтов, превращается в общечеловеческое обобщение. Действительно, сколько бы ни молодилось человечество, сколько бы ни пыталось обновиться за счет свежей крови варваров, войн и революций, оно безнадежно старо. Самое печальное, что старость приходит к каждому отдельно взятому его представителю, и ничего от нее не избавляет, кроме смерти.

«Alle s′en est», оно ушло, время юности человечества, а хорошее было время. Люди были близки к богам как никогда. Они не знали печали, не знали болезней, радости тоже не знали, ибо радость была постоянна, а чем постоянная радость отличается от печали? Они были прекрасны собой, но не ощущали этого, потому что когда прекрасны все, красота кажется нормой, а не особенностью, и тогда красота не приводит к гордости, высокомерию и самовлюбленности. В красоте своей они все были равны, поэтому им было нечего ни скрывать, ни показывать. Любые их желания тут же исполнялись, поэтому они были скромны, никогда не желали неисполнимого, так что желания никому не приносили мучений. В своей удовлетворенности они не знали пресыщенности; удовлетворенность и скромность — две родные сестры, а порок — сын стыда и алчности, младший брат самомнения. Никто ничего не боялся, не боялся даже смерти, смерть была легка как полуденный сон, и отсутствие страха будущего и страха смерти превращали каждый миг в вечность, преодолевая время, которого, в общем-то, не существовало. Время — главный враг счастья, а тогда, как рассказал нам Гесиод в своей поэме «Труды и дни», «...жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою, горя не зная, не зная трудов. И печальная старость к ним приближаться не смела. Всегда одинаково сильны были их руки и ноги. В пирах они жизнь проводили, а умирали, как будто объятые сном. Недостаток был им ни в чем неизвестен. Большой урожай и обильный сами давали собой хлебодарные земли. Они же, сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства».

Гесиод не упоминает Золотой век, используя выражение χρυσεον γενος, что можно перевести как «золотой род». То есть не век, а именно род, не временное, историческое состояние человечества, а физическое. У Гесиода люди «золотого рода» не то что бы были нашими предками, они были совсем другим племенем, генетически от нас отличным и впрямую никак с нами не связанным. Люди «золотого рода» исчезли, ничего не оставив нам в наследство, кроме воспоминаний, и во время их существования ни о каком веке не могло идти и речи, так как само понятие времени отсутствовало.

Гесиод, размеренный и вдумчивый трудяга, поэт «почвы и крови», воспевающий простые радости жизни и очень любящий давать практические сельскохозяйственные советы, в своем описании «золотого рода» очень похож на мудрого муравья, возбудившегося от рассказов стрекозы о том, как она проводила лето, и оформившего стрекозиные сбивчивые воспоминания в строгое и стройное повествование о прошлом. Всем грекам повествование понравилось, да и не могло не понравиться: в греческой мифологии с будущим было как-то очень тускло, Аид представлялся мрачным подвалом, полным мокриц и пауков, так что лишенным какой-либо надежды на будущее грекам хотелось думать, что хоть в прошлом, хоть у кого-то из смертных все было не так уж и плохо. Особенно история Гесиода понравилась поэтам Александрии, восточного мегаполиса с греческой культурой, выстроенного Александром Великим, города нового и современного, этого Нью-Йорка эллинизма. Под впечатлением от рассказа о «золотом роде» Феокрит и его сподвижники выдумали блаженную Аркадию, населенную пастушками и пастухами, проводящими время легко и счастливо, занимаясь лишь любовью и игрой на свирели. Аркадия Феокрита ничего общего не имела с реальной греческой Аркадией, суровой и бедной местностью, где рыскали волки и медведицы, но в выдуманную александрийцами страну так приятно было убежать от жары и пыли эллинистического Нью-Йорка, пусть даже ее и не существовало. Поэзия сильнее истории, и Аркадия александрийских поэтов, находясь в условном поэтическом пространстве, обрела вечность, в то время как в реальную Аркадию даже туристы сегодня не ездят.

В Риме первым о счастливых временах завел речь Тит Лукреций Кар в поэме «О природе вещей». Этот отец материализма, марксизма и научного коммунизма был столь же суров, как и Гесиод, но еще и склонен к наукообразности. Картина прошлого, нарисованная Лукрецием чем-то напоминает о характерном для современной России стоне о временах, когда страна была шире, полей и лесов было больше, и груди вольнее дышали: «Прежде порода людей, что в полях обитала, гораздо крепче, конечно, была, порожденная крепкой землею. Остов у них состоял из костей и плотнейших и больших; мощные мышцы его и жилы прочнее скрепляли. Мало доступны они были действию стужи и зноя иль непривычной еды и всяких телесных недугов. Долго, в течение многих кругов обращения солнца, жизнь проводил человек, скитаясь, как дикие звери. Твердой рукою никто не работал изогнутым плугом, и не умели тогда ни возделывать поле железом, ни насаждать молодые ростки, ни с деревьев высоких острым серпом отрезать отсохшие старые ветки. Чем наделяли их солнце, дожди, что сама порождала вольно земля, то вполне утоляло и все их желанья. Большею частью они пропитанье себе находили между дубов с желудями, а те, что теперь созревают, — арбута ягоды зимней порой и цветом багряным рдеют, ты видишь, — крупней и обильнее почва давала. Множество, кроме того, приносила цветущая юность мира и грубых кормов для жалких людей в изобилье. А к утолению жажды источники звали и реки; как и теперь, низвергаяся с гор, многошумные воды жаждущих стаи зверей отовсюду к себе привлекают».

Далее Лукреций повествует о том, как люди стали мельчать и выдумывать всяческие несправедливости. Смысл его рассказа мало чем отличается от дарвиновской теории эволюции и сказочек о семье, частной собственности и государстве, которыми до сих пор кормится наука, но по языку Лукреций намного выразительней. Поэма «О природе вещей» более исторична, чем мифологична, но все же это — поэма, и именно она послужила основанием для замечательной классификации человеческой истории, оформленной Овидием. Овидий первым заговорил о Золотом веке, создав лучшее его описание: «Первым век золотой народился, не знавший возмездий, сам соблюдавший всегда, без законов, и правду, и верность. Не было страха тогда, ни кар, ни словес не читали грозных на бронзе; толпа не дрожала тогда, ожидая в страхе решенья судьи, — в безопасности жили без судей... не было шлемов, мечей, упражнений военных не зная, сладкий вкушали покой безопасно живущие люди. Также, от дани вольна, не тронута острой мотыгой, плугом не ранена, все земля им сама приносила. Пищей довольны вполне, получаемой без принужденья, рвали с деревьев плоды, земляничник нагорный сбирали, терн и на крепких ветвях висящие ягоды тута, иль урожай желудей, что с деревьев Юпитера пали. Вечно стояла весна; приятный прохладным дыханьем, ласково нежил эфир цветы, не знавшие сева. Боле того: урожай без распашки земля приносила; не отдыхая, поля золотились в тяжелых колосьях, реки текли молока, струились и нектара реки, капал и мед золотой, сочась из зеленого дуба».

Вот это уже Золотой век на все сто. Овидием узаконено деление истории человечества на три основных периода: век Золотой, век Серебряный и век Железный, благополучно дожившее до сегодняшнего дня. Ну, и чем же мы лучше древних авторов? Заменили золото на камни, серебро на бронзу, железо до сих пор оставили нетронутым и понаписали учебников, не более правдивых, чем поэмы Гесиода, Лукреция и Овидия, но только гораздо более скучных. Ведь правда то, что «Землю теперь населяют железные люди. Не будет им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя и от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им... Чуждыми станут приятель приятелю, гостю — хозяин. Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то; старых родителей скоро совсем почитать перестанут... И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель, ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право. Стыд пропадет»... Это тоже Гесиод написал — как в воду глядел.

Но главным певцом Золотого века стал поэт всех поэтов Вергилий, в IV эклоге своих «Буколик» перенесший Золотой век из прошлого в будущее: «Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской, сызнова ныне времен зачинается строй величавый, Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство. Снова с высоких небес посылается новое племя. К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену роду железному род золотой по земле расселится. Дева Луцина! Уже Аполлон твой над миром владыка. При консулате твоем тот век благодатный настанет, о Поллион! — и пойдут чередою великие годы. Если в правленье твое преступленья не вовсе исчезнут, то обессилят и мир от всечасного страха избавят. Жить ему жизнью богов, он увидит богов и героев сонмы, они же его увидят к себе приобщенным. Будет он миром владеть, успокоенным доблестью отчей. Мальчик, в подарок тебе земля, не возделана вовсе, лучших первин принесет, с плющом блуждающий баккар перемешав и цветы колокассий с аканфом веселым. Сами домой понесут молоком отягченное вымя козы, и грозные львы стадам уже страшны не будут.

Будет сама колыбель услаждать тебя щедро цветами. Сгинет навеки змея, и трава с предательским ядом сгинет, но будет расти повсеместно аммом ассирийский. А как научишься ты читать про доблесть героев и про деянья отца, познавать, что есть добродетель, колосом нежным уже понемногу поля зажелтеют, и с невозделанных лоз повиснут алые гроздья; дуб с его крепкой корой засочится медом росистым. Все же толика еще сохранится прежних пороков и повелит на судах Фетиду испытывать, грады поясом стен окружать и землю взрезать бороздами. Явится новый Тифис и Арго, судно героев избранных. Боле того: возникнут и новые войны, и на троянцев опять Ахилл будет послан великий. После же, мужем когда тебя сделает возраст окрепший, море покинут гребцы, и плавучие сосны не будут мену товаров вести — все всюду земля обеспечит. Почва не будет страдать от мотыг, от серпа — виноградник; освободит и волов от ярма хлебопашец могучий; шерсть не будет хитро различной морочить окраской, — сам, по желанью, баран то в пурпур нежно-багряный, то в золотистый шафран руно перекрашивать будет, и добровольно в полях багрянец ягнят принарядит«.

У Вергилия гениально прописана картина остановившегося времени, сливающая прошлое с будущим, здравый смысл муравья, живущего настоящим, с фантастическим стрекозиным трепетом об утерянном прошлом. Четвертая эклога стала образцом всех утопий. Своим золотым свечением она пленила и христиан, увидевших в ней предсказание Рождества Христова и наступление нашей с вами эры. Впрочем, ничего хорошего ни Риму, ни кому-либо еще наша эра не принесла. Что бы там ни пророчествовал Вергилий, Железный век все продолжается. Христианство Четвертой эклогой восхитилось, но Золотого века не обрело, позаимствовало у сурового иудаизма образ потерянного рая и безжалостно поместило человечество в промежутке скорбного существования между блаженством утерянным и блаженством грядущим, смутно обещанным немногим избранным. А так, на все время земного существования каждого христианина, «проклята земля за тебя: со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей». Золотым веком и не пахнет, а только пот лица твоего, «доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься». Потом, может быть, что-то и будет, но и то — сомнительно.

Оставаться равнодушным к проклятью, наложенному христианством на самое себя, к этому страшному унижению, нанесенному себе самому, в искупление бесчисленных грехов, навешенных на каждого новорожденного его прародителями задолго до его появления на свет, было невозможно. Кто виноват, что Адам с Евою хотели быть как боги, знающие добро и зло? Как хотелось бы о добре и зле забыть, не возделывать землю, из которой ты взят, а верить в то, что хоть когда-то все было хорошо. Мир, конечно же, темница, но можно же позволить себе мечту, и из камеры своего земного существования создать пространство, подобное «Отелю» Гийома Аполлинера: «В окно мне солнце подало огня как узнику еду принося в клетку от жара наступающего дня прикуриваю молча сигаретку работать не хочу хочу курить».

«Работать не хочу, хочу курить» — вполне естественное желание. Столь же естественное, как желание вытащить рыбку из пруда без всякого труда и влезть на елку, зад не ободрав. Именно оно всегда двигало человеком, несмотря на проповеди аскетов с горящими глазами. Быть может, труд и сделал из обезьяны человека, но человека человеком делает только стремление к безделью. Оно, это стремленье, идеально, а, следовательно, безнадежно, но многое ли из того, к чему стремилось человечество, было реализовано? Что может быть благороднее, чем погоня за призраками и охота на миражи, вожделение к несуществующему и одержимость воображаемым? Да ничего. Муравей обречен ползать, а стрекоза летает. Ничего лучше Золотого века человечество не придумало.

Верил ли кто-нибудь когда-нибудь в Золотой век? Верили ли в Золотой век минувший Гесиод, Лукреций и Овидий и в Золотой век будущий Вергилий, Чернышевский, а вслед за ним — Малевич и Ульянов? Сомнительно, чтобы они всерьез воспринимали свои собственные россказни о блаженном промискуитете, о благостной природе, в изобилии рождающей все, что душе угодно, о хрустальных дворцах, об отсутствии социальных противоречий и о летающих городах-проунах. Сомнительно, но все равно, этот дурацкий Золотой век так манящ и так привлекателен, само словосочетание будит какие-то сладостные чувства, какую-то надежду на то, что все не так уж и плохо. Ведь эта так называемая реальность отвратительна, ибо «сердце в будущем живет; настоящее уныло: все мгновенно, все пройдет, что пройдет, то будет мило». Прошедшее при этом милее будущего, Золотой век милее Утопии.

Давно уже развеян миф о счастливом детстве человечества, исчезла малейшая надежда на возможность существования безоблачной Аркадии где-то в прошлом, никто не ищет невинных и прелестных дикарей, довольствуясь фешенебельными курортами на экзотических островах. Уже в девятнадцатом веке жесткое прикосновение позитивизма превратило эфемерный Золотой век, выпестованный античностью, в палеолит и неолит, в весомый каменный век, и вечно юные хороводы прекрасных людей из древних мифов обратились в стада волосатых чудовищ. Исторический позитивизм не оставил места для поэтической фантазии ни в прошлом, ни в будущем, и повел себя как царь Мидас наоборот, превращая золото в камни. Историзм утверждает, что человек определяется не своим происхождением, данным ему свыше, а историей, сотворенной его руками. Все надо самому делать, и рыбку тащить, и на елку лезть. Время секуляризуется, и никакая магия больше не озаряет начало бытия. Нет ни взлетов, ни падений, а лишь бесконечный ряд событий, делающий нас такими, какими мы есть сегодня. Нет особых различий и предпочтений между этими событиями; все они заслуживают воскрешения в памяти и оценки историографическим анамнезом. Перед Богом все исторические события равны, как и перед историей, и История встает на место Бога.

Может, и справедливо, но довольно тупо. Что ж, глупость всегда наказуема, и, подобно Мидасу, своему мифологическому прообразу, историзм оказался наказанным за свою жадность. Превратив все вокруг в камни, доведя сам себя до отчаяния, умирая от голода в своем позитивистском тупике археологической достоверности, современный историзм пытается вернуть потерянную мечту любым способом, представляя Золотой век там, где его с трудом различал самый лицемерный царедворец. Золотой век в елизаветинской Англии, в Испании Филиппа IV, в николаевской России — этот ряд можно множить бесконечно — привел к утверждению, что Золотой век есть у каждого из нас, — спасительная реакция на отнятую мечту. Распрощавшись с мифологической картиной Золотого века, мечту мы превратили в убеждение, что золотой век конкретен и что он есть у каждой страны, каждой культуры, каждой истории. Более того, мы старательно убеждаем себя в том, что Золотой век есть у каждого человека, и когда обман мифологической истории оказался развенчанным, его место заняла безумная погоня за «утраченным временем», не менее иллюзорная и утомительная, чем придворные пасторали маньеризма.

Мы в Золотой век не верим, но чтобы мы без него делали? Счастлив, конечно, тот, кто вслед за Фукуямой считает себя существующим в постисторическом пространстве, подобном Золотому веку Гесиода, и всегда доволен настоящим, то есть собой, своим обедом и женой, кого раздражает трескучий интеллектуализм трепливых бездельников, и кто превыше всего ценит достоверность информации, а все это пресловутое искусство сводит к прослушиванию четвертой части Третьей симфонии Брамса в своей машине по пути на дачу. Чудное муравьиное удовлетворение от самого себя, положительное, позитивное, на котором держится мир. Впрочем, оно интересует только хозяев муравейника, а мир муравейником не исчерпывается. Стрекозы тоже существуют.

Золотой век исчез из времени и географии. Ни тебе Аркадии, ни тебе Эдема. Так, литературная фикция, простой сюжет. Но этот сюжет продолжает трепать нервы, превращаясь то в карикатуру, то в гротеск. Над Золотым веком издеваются как могут, но даже обезображенный до неузнаваемости, он продолжает существовать, хотя идиллистические пейзажи Клода Лоррена превращаются в притоны, населенные монстрами-извращенцами, наподобие сюрреалистического «Золотого века» Дали и Бунюэля или его ремейка, «Республики Сало» Пазолини. Христофор Колумб и Поль Гоген также страдали ностальгией по Золотому веку: они искали его и считали, что смогут найти его за далекими морями. И Колумб, и Гоген ошиблись: ни Гаити, ни Таити ничего общего с Золотым веком не имеют.

Сегодня Золотой век часто смешивается с Утопией, более поздним и более безжалостным порождением человеческого разума, и, расширяясь, захватывая все новые и новые области сознания, Золотой век, утратив какую-либо определенность, смысл и образ, расплылся, расползся, мы видим его везде и во всем. Кто-то пытается распознать его во Флоренции времени Медичи, а кто-то — в покинутом величии ВДНХ. Но сильнее всего нас захватило открытие Фрейда, что у человека существует изначальный период, в котором все решается — очень раннее детство — пренатальный рай и время до отнятия от груди. Это и есть Золотой век, присутствующий в каждом из нас, стрекозиное лето, время великого счастья, полной безответственности и чудной праздности, оканчивающееся необходимостью вступать в мир реальности, воспринимаемой как катастрофа. Но, какова бы ни была позиция взрослого по отношению к этому изначальному счастью, именно оно формирует смысл его бытия.

Жизнь природы там слышна

Тунеядцы

Евгения Долгинова

I.

...Раздвигала простыни на балконе, ложилась на перила, звала сквозь три этажа: «Коль! Кому сказала!» — «Смольный у аппарата», — не повернув головы кочан, надменно ответствовал Николай со скамейки. — «Рыбу в муке валять? Или будешь так?» — двадцать лет супружества и все равно не научилась угадывать, валять или так, а ведь не спросишь — не угодишь. Она была справная, свежая женщина, окутанная, будто облаком сладких духов, волнующим словом «база», — кладовщицей служила, что ли, а может и цельным товароведом, — серьги финифть, помада перламутр, сапожки Югославия, дубленка Афган, все при ней, все кипит, хозяйка исключительная, — и вот такой загадочный супруг. Николай, скамеечный будда, основную часть жизни посвящал созерцанию окрестности — и стал ее органической частью, по дороге в школу я обходила его, как детскую площадку, а если случалось ему отлучиться с лавки по какой нужде — уже зиял провал в ландшафте, в мире было не то, не так. Он был барственно толстоват, опрятен, а в некотором ракурсе даже напоминал Демиса Руссоса, была в нем нездешняя, левантийская, что ли, пухлость. Решительно невозможно вспомнить его деятельность, ну, иногда шуршал газетами, беседовал на благородные мужские темы — футбол, НЛО, гонка вооружений, — но главное, чем он занимался — это обозрением жизни: неизменно строго, взыскательно смотрел окрест, как бы инспектируя маслиновым глазом невзрачную окраину промышленного города. Другие дворовые сидельцы сильно отличались от него — фиксатые, пахучие, рыгающие, с нагрудными татуированными русалками и синими ногтями. Вино-домино с ними Николай себе дозволял, конечно, но умеренно, скорее, из вежливости, соблюдал культурную дистанцию.

В половине шестого вечера он двигался на остановку и встречал супругу с сумками; хлеб и молоко покупали по пути.

Наверное, дети стеснялись бы его.

Но детей у них не было.

II.

Не знаю, наличествовала ли у него, как у всякого тунеядца, идея, но легенда — была: брутальная юность с ошибками и заблуждениями, любовь к роковой пригородной женщине и, как расплата за полет, «химия» года на два — результат какого-то красивого, резкого, мужественного поступка. То ли пырнул соперника, то ли хапнул брильянт с витрины — все вспоминали разное. Из-за химии как-то не складывалось с работой, придирались, обсчитывали, и однажды шмара-кадровичка сделала морду гузкой, вот так (показывали), и тогда он взял трудовую и порвал (тоже показывали: эффектно, с треском, — а коленкоровую обложку вроде как порвал зубами) и бросил ей в лицо отважно, бескомпромиссно: «Я имел вас в такое-то место, Марьиванна». Баба в слезы, а он решил: никогда больше не работать на эту власть, не буду прогибаться под изменчивый мир, а любимая женщина поняла и приняла его выбор («Потому что Вера — это не ты, Валя, не мещанская прорва, дай-принеси-обеспечь, — ненавижу. Молчи, Валя, в тряпочку, тебе не понять», — ставили ее в пример друг другу соседи).

Она пресекала сплетни и соболезнования: «За своим следи. Мой-то не валяется», — и была права, потому что ведь как рассудить: работающей алкашни доставало, а Николай был невозмутим и чистоплотен, пиво пил только из стакана, содержал квартиру в порядке, всем на зависть отделал балкон вагонкой, летом же исправно трудился на огороде, благодаря чему она закручивала необыкновенные тигровые салаты — синенькие проложены желтым перчиком, красные помидорки врезаны в паттисоны — банки, похожие на аквариумы с диковинными рыбами, выставлялись на балкон аж до холодов, смотрите-завидуйте. По выходным они иногда выбирались на рынок и в кино, в парк культуры и отдыха.

Было начало восьмидесятых; отгрохотала олимпиада, умер Высоцкий, ко всеобщему изумлению умер Брежнев, буквально за месяц до его смерти Президиум Верховного Совета уже внес ужесточающие поправки в знаменитую 209-ю статью Уголовного кодекса, согласно которым бродяжничество, попрошайничество и иной паразитический образ жизни (а Николай вел, безусловно, образ жизни паразитический) карались лишением свободы от года до двух или исправработами, и теперь для наказания не требовалось, как раньше, двух предупреждений: четыре нетрудовых месяца — и пошел, а рецидивистам могли дать и три года колонии. Участковый, конечно, появлялся, но Николай был оскорбительно трезв и снисходительно смотрел на хмурого, тонкошеего засранца. Николай не нарушал общественный порядок, не злоупотреблял спиртными напитками, сквозь зубы обещал устроиться на работу. Может быть, когда-нибудь. Появлялась Вера — свежая, приветливая. Она знала, что у засранца есть жена, и ей хотелось пальто с ламой.

III.

Ариадна Эфрон, вернувшаяся в СССР в 1937 году после пятнадцатилетней эмиграции, писала парижским друзьям большие восторженные письма. Ее восхищало, кажется, все: булочные и кондитерские, которым позавидовал бы Париж, на улицах не пристают, во всей Москве — ни одного человека, который не знал бы Пушкина, ни единого бранного слова в толпе, в театр ходят целыми заводами, а особенно ее пленило вот что: «...за все свое пребывание я не встретила ни одного человека, который бы не работал или не учился бы».

В самом деле — найти такого человека было затруднительно. К тридцать седьмому году тунеядца надо было искать днем с огнем.

Особенное очарование феномена российского тунеядства — в его внесословности; были, конечно, попытки идентифицировать нетрудящиеся классы как целиком тунеядские (аристократию, духовенство), но тунеядец попер изо всех социальных страт. Уже в декабре 1917 года Ленин в статье «Как организовать соревнование», мечтая об «очистке земли российской от всяких вредных насекомых», смешал сословные метки в одном флаконе: «В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы. ...В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их, по отбытию карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ до их исправления надзирал за ними, как вредными людьми. В четвертом — расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве. В пятом — придумают комбинацию из этих средств».

Комбинировались не только средства, но и социальные признаки, — после 1930 года, когда в СССР была официально ликвидирована безработица, тунеядцем могли объявить не просто человека, находящегося в поисках работы, но и заслуженную домохозяйку, и многодетную мать, и деятеля культуры, не состоящего в творческих союзах. (Так, например, исключали из партии А. Аскольдова — будущего режиссера фильма «Комиссар»; легендарный первый секретарь московского горкома В. Гришин, общенародную ненависть к которому не ослабила даже щемящая его сверхсимволическая смерть в собесе, требовал, чтобы тунеядец Аскольдов шел работать дворником; Аскольдов и пошел — правда, не в дворники, но на строительство КАМАЗа, работал плотником-бетонщиком). Собственно, тунеядством стали считать любую невключенность в социалистическую экономику и любой нестандарт занятости, — однако полную юридическую субъектность это явление обрело довольно поздно, в знаменитом 1961-м. До того язык документов и указов обходился громоздкими причастными оборотами. Например, тунеядцев называли «лицами, злостно уклоняющимися от трудовой деятельности в сельской местности» (по указу 1948 года полагалась высылка в отдаленные районы) или, напротив, яркой, образной, прямо-таки ленинской инвективностью: «летуны, лодыри, прогульщики и рвачи», — как выражался Указ «О мероприятиях по упорядочению трудовой дисциплины, улучшению практики государственного социального страхования и борьбе с злоупотреблениями в этом деле» (1938 г.).

Знаменитый постоттепельный закон «О борьбе с тунеядством» 1961 года, сделавший «биографию нашему рыжему», был жестокой, но довольно-таки беспомощной попыткой государства противостоять наглой стихии консьюмеризма. Казалось, всего-то и было — XX съезд, культ личности забрызган грязью да всемирный фестиваль молодежи, — а железный занавес стал на глазах превращаться в сквозные французские жалюзи. Пугали не только экспансия фарцы и расцвет валютчиков, но главным образом, конечно, утверждение новых, устрашающих и непостижимых в своей неуправляемости форм жизни. «К началу шестидесятых в СССР скопилось слишком много цеховиков. Эти подпольные миллионеры не знали, куда девать деньги», — вспоминал один из известнейших советских фарцовщиков и стиляг Макс Герасимов, тоже сосланный в Архангельскую губернию. Бродского судили, конечно же, не за стихи и не за тунеядство как таковое, а за общую стилистическую враждебность. Заразу давили публично, массированно, суды над тунеядцами были в большинстве эффектными зрелищами со своими штатными вязальщицами; как писала ленинградская «Смена» в 1964-м про дело Бродского, «постановление суда было встречено горячими аплодисментами людей с честными рабочими руками».

Под бульдозер шли совсем уж безвинные граждане. Юрий Домбровский вспоминал в «Записках мелкого уголовника»: «Не очень давно в „Известиях“ писали о высылке из Москвы такой тунеядки: дочь по уговору сестер и братьев ушла с работы, чтобы ухаживать за умирающей матерью (рак). Кроме этих двух пожилых женщин — умирающей и ухаживающей, в квартире никого не было. И вот все-таки одну из них оторвали от смертного одра другой и угнали в Сибирь, а другую оставили умирать. Прокурорского протеста не было». Он же, о другом случае: «„Общественность“ какого-то дома требовала высылки нескольких соседей: образ жизни их, их интересы, их знакомства не помещались в сфере понимания этих соседей. То же формальное затруднение, что тунеядцы эти каждое утро вскакивают в восемь часов и несутся на службу, они обошли с гениальной легкостью. Одна старая общественница (вот уж поистине „зловещая старуха“) вывела такую формулу: „Они работой маскируют свое тунеядство“. И для кого-то, восседавшего за столом какого-то президиума, это оказалось вполне убедительным».

IV.

Сегодня слово «тунеядец» и не произнесешь в простоте — вмиг запишут в «судью Савельеву». Однако быть тунеядцами — в буквальном смысле, без подтекстов, то есть жить на не тобой заработанные средства, а на «что бог пошлет» — случалось и мне, и едва ли не каждому из моих знакомых; исключения можно перечесть по пальцам одной руки. Причины банальны: периоды зависания между работами, ликвидация предприятий, где-то — просто обломы, затянувшееся ожидание конструктивных предложений, у кого-то — тяжелая депрессия. Про эти мутные пятна в биографии, как правило, не любят рассказывать, бедность мучительно застенчива, нищета интровертна. Одна из самых жгучих форм стыда — брать взаймы у родителей (зная, что они, конечно же, не возьмут деньги обратно), с друзьями чуть легче, все плавали, все знают, никого не удивишь. Человек переходит в норный режим существования, прирастает к мебели. Будет день — будет пища; пища и в самом деле как-то появляется, об остальном уже жирно мечтать. Я знала внешне благополучную даму, которая одно время вместе с ребенком наносила визиты друзьям единственно с целью отобедать — свежеуслышанная сплетня про общих знакомых, приносимая в дом, была ее честным вкладом в застолье (и по сумме творческих усилий, которые она совершала, расцвечивая и шаржируя сплетню, — вкладом вполне себе трудовым).

Здесь еще один водораздел между мегаполисами и периферией: большой город сам склоняет к дармоедскому существованию, маленький — заставляет противиться ему. В большом городе, где люди изо всех сил делают вид, что им нет друг до друга никакого дела и имитируют учтивое нелюбопытство, утрата горизонтальных связей — при всем их изобилии — происходит быстро, почти стремительно. Если человек ушел в свой кокон — мало кто будет его доставать. «Ты в порядке?» — «Да-а-а» — «Ну, не хочешь — не говори», — он и не говорит. Знакомый, химик по образованию, не работает десять лет — закрылся институт, свернули программу, закончился грант, жена сбежала, и он заскучал. Не опустился, не деградировал — просто заскучал на много лет. Живет на пенсию родителей, иногда — впрочем, редко — подрабатывает курсовыми. «Мне много-то не надо, я аскет, я (усмехается) — это не вы». Сидит на кухне, варит кашу пшенную на обед, разговор не выходит, он хочет сказать тонкую гадость, но нет запала. «Ты что куришь-то, голуаз? Бога-а-а-то живешь...» Вокруг не то чтобы враги, но глухие, равнодушные, сытые люди, им говори — не говори, — не вникнут. Не способны. На попытки друзей встретиться отвечает вежливым тоскливым ядом. Мать его говорит: «Ну хоть бы он пил, это было бы понятно!» — она устроилась ночной няней в интернат, отец подрядился электриком на подмосковную ферму. «Мы не можем не работать, — говорят они, будто бы извиняясь, — не умеем».

В провинции он пошел бы на биржу труда — там это не западло; не открыл бы дверь друзьям — они вошли бы сами, растеребили бы с поллитрой, обзвонили бы кумовьев и сватьев, под конвоем проводили бы на работу. В мегаполисе он всем любезен и никому не нужен, здесь, в плотном пространстве статусов и социальных ролей, он иронически обыгрывает свое положение — «я деклассированный ученый, что из этого следует?»

Ничего, ничего, кроме жалости и милости, — но они-то и есть самое невыносимое в этом раскладе.

V.

Вот родина: осины, качели, ларек, эпический Николай в хорошем, толстом пуховике сиреневого цвета. Сколько-то лет назад умерла прекрасная кладовщица, и он должен был бы — немедленно — отравиться рыбой, аннигилироваться, уйти, как дождь в асфальтовую трещину. Но свято место! Но активная деревенская племянница! Она перебралась в город из помирающего совхоза, поселилась у дяди Коли, первые годы вела себя хорошо, благодарно — кормила, стирала, обихаживала, осела плотно, даже вагонку на балконе поменяли на сайдинг, и вот осенью что-то не пошло у нее с торговлишкой мобильниками, говорит — кризис, но посмотрим правде в глаза: испортилась в городе и очерствела душой. Стыдно, но скажу: пьет, водит женатого мужика, а как засрала кухню! Перед Вериной памятью стыдно, не знаю, куда глаза девать.

«Современная женщина — она раба легких денег, — назидательно говорит Николай. — Выпишу-ка я ее к гребаной матери, а то привыкли — в рай на чужом горбу», — говорит, тычет палкой в сугроб, и бывшие волосы — серый одуванчиковый пух — дрожат на его голове.

Швайнехунд

О свинском и собачьем

Михаил Харитонов

Помнится, в какой-то книжке по психологии я прочитал: лень — это отсутствие внутренней мотивации к действию. Формулировка эта мне запомнилась своим чрезвычайным прекраснодушием. Чувствуется, что писал счастливый человек, никогда всерьез не боровшийся с этой страстью. Ибо назвать лень «отсутствием мотивации» можно только в порядке тонкого английского юмора. «Дживс, что с Джоном?» — «У него пропал аппетит, сэр». Читай — Джона неудержимо рвет на фамильный ковер.

Лень относится к «просто нехотению делать чего-то» именно как рвота к отсутствию аппетита. Это совсем не нейтральное чувство. Нет, это именно что неприятие довлеющей необходимости — не делать, не делать, не делать вот эту самую вещь, которую надо, надо, надо, вот прям сейчас надо сделать. Ни-ха-чу. Вот хоть режь меня, хоть режь меня — с места не двинусь.

Как всякая страсть — а она, проклятая, является, конечно же, типичной страстью — лень может и даже должна восприниматься как нечто отдельное от человеческой личности. Это что-то вроде демона, некоей внутренней силы, гения, если угодно. Гения, правда, вредного — но не всем достается добродетельный даймон Сократа, чаще в наших душах пасется всякая нечисть.

Итак, леность как таковая. В разных культурах ее представляли по-разному. Например, существует католическая традиция изображения греха Лености. Изображения эти довольно-таки соблазнительны. Лень на них предстает как томная, румяная, с полуприкрытыми очесами баядерка, соблазнительно возлежащая на ложе. Чувствуется, что если сейчас к ней подойдет прекрасный принц и осуществит харрасмент, она даже и не проснется, ну разве что немножко постонет под конец. Ну как не сорвать такой сладкий персик.

Славянская традиция, как обычно, переводит стрелки с гендерно-эротической темы на родственничество-материнство. Лень-матушка, которая «раньше нас родилась», — образ, не отраженный, может быть, на полотнах великих руских живописцев (хотя Кустодиеву она, безусловно, удалась бы), но вполне узнаваемый. Это чрезвычайно богатая телом баба, закрывающая ладонью распяленный в долгом зевке рот. Игривых желаний она, однако, не вызывает даже у любителей легкой добычи — так как, увы, неопрятна. Возможно, поэтому Кустодиев и побрезговал таким сюжетом, что, несомненно, обеднило отечественную культуру.

Однако антропоморфные изображения Лени все же не отражают ее внутреннюю сущность. Глубже вcего это прочувствовали немцы, народ спиритуалистический и способный к духовидению — и, кроме того, поставивший борьбу с ней, ленью, своей главной национальной задачей.

Они-то и подобрали для нее крайне выразительное имя — innere Schweinehund.

Буквально это — «внутренняя собако-свинья». Однако образ этот настолько слитен и смачно един в себе, что тут потребно какое-то более певучее слово, например, «нутряная Свинопсица» или «сокровенный Пёсосвин». Впрочем, это скорее все-таки сука, нежели кобель — уж очень сучья у нее стать.

Выглядит она, если верить иконографии — а дойчи любят изображать швайнехунда на всяких рисуночках и карикатурах, — довольно-таки неприглядно. Это что-то вроде очень жирной собаки неопределенной породы (ближе всего, кажется, к чау-чау). Встречал я, впрочем, и изображения худых швайнехундов — эти, кажется, самые злобные.

Швайнехунд обычно имеет скорее собачью, чем свиную, но морду, обязательно со свиным пятачком и злобными поросячьими глазками. Хвост швайнехунда иногда тоже изображается поросячьим, иногда нет, а иногда его рисуют и вообще без оного — в этом вопросе канон оставляет простор для творчества. Порой швайнехунду пририсовывают кабаньи клыки и делают рожу бульдожью. Впрочем, на единственном в мире памятнике швайнехунду (в Бонне) он изображен скорее в романском стиле: с человеческим телом, закутанным в плащ — правда, с пуговицами — и свинячьей башкой. Вообще говоря, пропорция «свиного» и «собачьего» у разнонутряных свинопсиц различна, о чем мы еще скажем отдельно.

Швайнехунд лежит на горе наших дел и интересов, как собака на сене — видимо, она приходится ей ближайшей родней. Если сено не ворошить, она спит с прихрапом и свинским хрюкотанием. При попытке же начать делать что-то из означенной кучи швайнехунд просыпается и начинает злобно рычать.

Кроме того, швайнехунд мстителен и грязен — а поэтому вполне способен справить нужду прямо там, где лежит. Откровенно говоря, он все время так делает — ну так встать ему лень, он же швайнехунд.

О важности швайнехунда для внутреннего мира немца можно говорить долго. Вкратце: нутряная свинопсица, по мнению немцев, не «просто лень», а символ всего «мешающего», «низменного». В наше политкорректное время на швайнехунда списывают даже расизм и прочую нетолерантность — например, на том самом боннском памятнике написано, что швайнехунд вызывает подобные чувства в человеке и обществе. Это, конечно, клевета, ибо данное животное чем-чем, а расизмом не страдает уж точно. Скорее, в этой надписи проявляется извечная немецкая склонность валить абсолютно все грехи именно на швайнехунда.

Да, о позитивчике. Он есть. Противоположностью швайнехунду является Немецкая Воля aka Категорический Императив, тот сияющий клинок золингенской ковки, которым Истинный Немец может и должен den inneren Schweinehund überwinden — преодолеть свои низменные инстинкты и стать на путь служения Немецкой Истине, состоящей, как известно, в Труде и Дисциплине, то есть двух величайших противоположностях лени. И если бы у немцев был некий национальный немецкий символ или эмблемат, открывающий самую суть духа тевтонического, на нем, вне всякого сомнения, должен был бы быть изображен конный и оружный Иммануил Кант в парике с буклями, пронзающий хорошо заточенным императивом поверженного швайнехунда, прям самое свинячее его поражая рыло! — но русские тут, как всегда, некстати подгадили со своим Святым Георгием...

Впрочем, это мы отвлеклись. Теперь поговорим о пропорциях свиного и собачьего.

Выше мы сказали, что лень — это неприятие. Покопавшись в этом чувстве, мы видим, что оно из двух компонентов: «тяжело» и «противно». За тяжесть отвечает жирная, поросячья часть швайнехунда, за отвращение — кусючая, собачья.

Если швайнехунд больше похож не на собаку, а на свинью, и притом крупный, то человека одерживает совершенно определенного свойства лень. В славянской традиции она называется «отеть». Отеть — это когда лениво подняться, лениво двигаться, и все кажется неподъемно тяжелым и одновременно рыхлым, как бы оседающим в руках. Мир вокруг одержимого отетью как бы наливается свинцом — причем дурным, темным, не имеющим цены и блеска.

Отеть обычно приводит к ожирению, причем самого скверного свойства, когда человек становится свинообразен в самом буквальном смысле: пузо не торчит, а уныло свисает, щеки не блестят румянцем, а бледны и унылы, разваливая своей тяжестью уголки губ в кислую гримасу. Правда, в том случае, если отеть совмещается с умом и добрыми душевными качествами — а такое бывает — эти черты, сами по себе малоприглядные, могут быть отмечены печатью своего рода печальной красоты, подобной красоте неубранной в срок нивы. Обломов, классический носитель отети, производил, судя по гончаровскому описанию, именно такое впечатление на ближних.

Характерной чертой отети является полное нежелание заботиться о себе и ближних, вплоть до ситуаций смертельной опасности. Даже если дом горит, отеть может навалиться своей свинской тушей и не дать спастись — и уж тем более, когда подходят сроки закладной или на груди обнаруживается нехорошая припухлость. Опять-таки, тот же Илья Ильич упускает Ольгу не из-за «нерешительности», а все по той же отети, задавившей его целиком и полностью.

Но это свинское. А лень бывает еще и собачья.

Швайнехунд сучий — это существо умное, изобретательное и невероятно вредное. Именно оно отвечает за особый вариант лени, которую можно назвать ленью деятельной.

Всякий человек попадал в ситуацию, когда ему позарез нужно сделать что-то очень-очень нужное и срочное, и вдруг на него нападает непонятное ему самому состояние. А именно — он вдруг начинает делать все что угодно, кроме того, что нужно. Он в охотку берется за дела, за которые он раньше брался только с большого перепугу, проявляет живейший интерес к тому, чего век бы не видел, делает то, чего не делал годами. В ситуации страшнейшего цейтнота человек вдруг бросается к раковине с грязной посудой, копившейся там неделю, и начинает ее люто, бешено мыть, поскольку внезапно прозревает, что срач в раковине нетерпим. Или находит в пыльном углу завалившийся туда учебник по матанализу — и минут двадцать тупо перелистывает страницы, не в силах оторваться от непонятных, но чем-то притягательных теорем Коши-Буняковского. Некоторые даже хватаются за запыленные гантели, подаренные отцом и годами лежавшие без движения — и начинают отчаянно срывать себе мышцы, размахивая тяжелыми штукенциями. Короче, делать все что угодно — лишь бы не то, что требуется.

Это бесится собачья часть свинопсицы. Такое нападает на нее, когда ей кажется, что из-под самого ее пуза тянут клок сена. Сено это ей нафиг не нужно, но посягательство на ее собственность она считает оскорблением. И вцепляется в это самое сено зубами, страшно рыча. Если продолжать попытки вытащить из-под нее нужное, она начинает тянуть на себя. Чем сильнее тянешь ты, тем сильнее упирается швайнехунд. Если вдруг удается вырвать из слюнявой пасти нужное, тварь начинает кусаться. Душа человеческая, соответственно, мечется, пытаясь подобраться к делу то с одной, то с другой стороны — отсюда и хватание за разные занятия. Кстати, иногда это помогает — если швайнехунд все-таки достаточно свиновиден и не очень поворотлив: в какой-то момент он выпускает из зубов добычу, потому что устает вертеться. Внешне это выражается в том, что, помаявшись дурью, человек все-таки «берет себя в руки», садится и начинает работать. Но если свиного в свинопсе мало, то есть он вертляв и злобен, дело плохо: ты отсюда, а он р-р-р, ты сюда, а он цап. «Ну что ты будешь делать».

Интересна тут национально-культурная раскладка. Свинская отеть — свойство в большей степени славянское и немецкое. Сухопарые и прыткие англичанцы же более одержимы собачиной. В англо-американской классической литературе имеется даже описание чисто собачьего швайнехунда, лишенного какого бы то ни было намека на свинство, — это великий рассказ Эдгара По «Бес противоречия». Не удержусь от обильного цитирования первоисточника: «Перед нами работа, требующая скорейшего выполнения. Мы знаем, что оттягивать ее гибельно... Работа должна быть, будет сделана сегодня, и все же мы откладываем ее на завтра; а почему? Ответа нет, кроме того, что мы испытываем желание поступить наперекор, сами не понимая почему. Наступает завтра, а с ним еще более нетерпеливое желание исполнить свой долг, но по мере роста нетерпения приходит также безымянное, прямо-таки ужасающее — потому что непостижимое — желание медлить. Это желание усиливается, пока пролетают мгновения... Бьют часы, и это похоронный звон по нашему благополучию. В то же время это петушиный крик для призрака, овладевшего нами. Он исчезает — его нет — мы свободны. Теперь мы готовы трудиться. Увы, слишком поздно!»

От себя добавим, что романтический По напрасно вводил новые сущности. Увы, не прекрасный и гордый бес удерживает от труда, но самый обычный швайнехунд.

Разумеется, свинство и сучность — не единственные приемчики швайнехунда. Например, пресловутое вытеснение. Фрейд, его открывший, почему-то думал, что вытесняются в основном всякие сексуальные фантазии. О нет, как же он ошибался, несчастный труженик! Скольким людям случалось забыть о важной встрече, профорготить дедлайн или в упор не увидеть лежащую поперек стола записку типа «сегодня выкупить билеты!!!» Чья работа? А это швайнехунд, притворившись игривым песиком, увлек мысли хозяина в совершенно другом направлении... В своем умении отвратить нас от полезного труда швайнехунд на выдумки неистощим.

Ну, вы, в общем, теперь знаете врага в лицо. А сейчас — как же нам, собственно, den inneren Schweinehund überwinden?

Швайнехунда можно напугать. Если пойти на него с отчаянным затравленным лицом — хоть сгрызи меня, а мне нужно! — он может поджать хвост. Множество людей, включая меня самого, способны сесть и сделать нужную работу только под угрозой срыва всех и всяческих сроков, дедлайнов и клятвенных обещаний. И то: я, к примеру, периодически отвлекаюсь на что-нибудь даже в самый разгар страшнейшей запарки, которую я же — и я это прекрасно понимаю — себе и устроил. Точнее, устроил швайнехунд, а мне приходится отдуваться. Способ затратный и к тому же опасный, но что поделаешь, коли по-другому не умеешь.

Есть несколько психологических приемчиков. Например, если швайнехунд что-то крепко держит зубами — перестать у него это вырывать, вообще перестать его теребить, авось отпустит. Делается это так: нужно вообще перестать что-либо делать. Встать посреди комнаты, ну или лечь — и не двигаться, закрыть глаза, дышать ровно, ни о чем особенно не думая. Правда, от отети это не помогает. Обломов, попытавшись таким способом обороть лень, просто задремал бы — хотя деятельном Штольцу, ежели вдруг на него напал бы его зверь, такой приемчик был бы кстати.

Свинскую сторону швайнехунда тоже можно обмануть разными способами. Главное — не дать ему улечься на гору дел удобно. «Откладывать на завтра» опасно именно потому, что животное успевает пригреться на свежей подстилке. Поэтому, например, как только принято решение о начале какого-то дела, нужно немедленно сделать хоть малюсенький его кусочек, а лучше не малюсенький. Тогда швайнехунд может подумать и решить, что тут его будут дергать — и перейдет на более удобную и привычную лежку типа «надо когда-нибудь позвонить маме»... Или можно выдергивать из-под него сено по клочочку, чтобы он лежал и не особенно рычал, — то есть делать дело по частям, разбивая его на мелкие задачки. Правда, целиком и полностью все так сделать не удастся: обязательно настанет момент, когда свинопсица почует, что у нее под пузом пусто, вскочит и зарычит. Но тут уж нужно на нее как следует наорать — другого выхода нет.

Еще один совет от немецких товарищей. Свинопсица иногда спит, причем предпочитает дрыхнуть по утрам — тогда сон особенно сладкий. Поэтому те, кто просыпаются раньше своей лени, обычно успевают больше: отсюда заметная «жаворонковость» нашей цивилизации. У некоторых же она, скотина, рано засыпает — и тут же резко повышается работоспособность, особенно если ее не будить неловкими движениями.

Ну а теперь последнее и самое важное.

Описывая мерзкую природу швайнехунда, мы не должны забывать о том, что он — не просто зло. Всякое зло — искажение какого-то блага. Швайнехунд — это всего лишь «низший аспект» чего-то очень высокого.

Что ж. Напрягаем память — или смотрим в словарь символики.

Пес, высший аспект символа. То, что защищает и охраняет, — и то, что нуждается в охране и защите. Самость. Смысл.

Свинья, тоже высший аспект. То, что плодится и размножается. Мать-Природа. Жизнь.

Складываем значения. И получаем то, чего никак не ожидали. В своем высшем, духовном аспекте швайнехунд — это... да, смысл жизни. Ни больше ни меньше.

То есть та сила, которая время от времени смотрит на нашу суету и копошение — и говорит примерно следующее.

«Ты живешь неправильно. То, что ты делаешь, тебе на самом деле не нужно — никому, и прежде всего тебе. Ты подчиняешься каким-то идиотским правилам, которые тебе навязали родители, окружающие, или ты просто привык к ним и не знаешь, что можно жить по-другому. Ты не радуешься своему труду. Ты ходишь на работу, которая тебе противна, и делаешь дело, которое тебе глубоко противно. Ты выживаешь в системе — которой ты не нужен, и которая не нужна тебе. Чтобы этого не замечать, ты морочишь себе голову, загружая себя множеством совершенно бессмысленных дел, не нужных даже пресловутой системе — лишь бы не думать. Перестань же, наконец, заниматься фигней и морочить себе голову, оставь свои срочные дела и тупые развлечения и подумай, наконец, зачем тебе все это надо».

И в этот момент человек чувствует отвращение к жизни, которая как-то незаметно стала такой тошной и тяжкой, тяжкой и тошной — настолько, что ради нее не хочется и шевелиться.

Вот тут лучше и не пытаться брать себя в руки, заряжаться позитивом или кричать на себя — «иди работай». Лучше оставить все дела, включая самые срочные, презреть все злобы дня, наплевать на любимые страхи и обычные удовольствия, и в самом деле подумать: нужен ли я кому-то, и прежде всего себе?

Последствия таких размышлений могут быть весьма неожиданными. Иногда они кажутся разрушительными — например, когда человек бросает налаженное дело и уезжает куда-нибудь в Аргентину, а то и дальше — скажем, в Псков или Воронеж (сейчас это именно что дальше) преподавать в сельской школе. Или наоборот — замызганный алкоголик перестает пить и начинает рисовать акварели. Или совсем неожиданно — когда, скажем, человек писал заказные статейки, а становится политическим трибуном радикального свойства... Бывает по-разному.

Я знавал таких людей. Не могу сказать, что от них обязательно идет фаворский свет — иногда совсем даже наоборот. Многое из того, что я видел и слышал на эту тему, вызывало у меня недоумение, а то и хуже. Потому что смысл жизни у разных людей бывает разным, так что иной раз лучше не пытаться его понять... Но что их отличает — это какая-то спокойная толковость в своем труде, отсутствие внутреннего сопротивления. Такой человек может устать — физически или умственно. Он может бросить дело — если сочтет, что оно бесполезно. Он может ошибаться, иногда сильно. Но вот чего у него нет — так это чувства тяжести и отвращения к тому, что он делает.

У него нет швайнехунда.

Цыган

Факультет прекрасных вещей Юрия Домбровского

Дмитрий Быков

12 мая исполнится сто лет со дня рождения Юрия Домбровского — не знаю, будет ли этот юбилей широко отмечен, но почти наверняка в его отмечании скажется некая двусмысленность, половинчатость, странность положения этого автора в русской литературе. Домбровский — один из самых сильных прозаиков ХХ века, что по нашим, что по западным меркам; он написал достаточно — и на достаточном уровне, — чтобы числить его в первых рядах. «Факультет ненужных вещей» печатался во время перестройки одновременно с «Жизнью и судьбой», «Доктором Живаго», «Колымскими рассказами» — и не только не терялся на этом фоне, но во многих отношениях выигрывал. Стихи Домбровского, немногочисленные — общим числом до полусотни — и крайне редко издаваемые, заставляют говорить о нем как об оригинальнейшем поэте, сочетающем балладный нарратив с отважным метафорическим мышлением (обычно уж одно из двух: либо человек умеет рассказывать истории, либо у него все в порядке с образностью). Публицистика его, филологические изыскания и рецензии написаны увлекательно и уважительно, что опять-таки в нашей традиции почти несочетаемо. При этом он был силач, женолюб и алкоголик, человек большой доброжелательности и внутренней свободы. В общем, у него как-то все очень хорошо. Я назвал бы его — наряду с еще двумя-тремя авторами — своим идеалом писателя и человека.

И в совокупности все это привело как раз к традиционному местному результату: отсутствие главной составляющей отечественного успеха, а именно потаенной или явной ущербности, привело к странному, полулегальному существованию, к полупризнанию, к пылкой любви немногих и почтительному равнодушию большинства. Никого не хочу побивать Домбровским, он бы этого не одобрил, но: Гроссмана знают не в пример лучше и уважают больше, говорят о нем с придыханием, хотя сыпучая, по-аннински говоря, проза «Жизни и судьбы» с демонстративной толстовской претензией не идет ни в какое сравнение с горячей и густой живописью «Факультета» или «Хранителя древностей», с их очаровательной иронией и действительно внезапными, в отличие от гроссмановских, эссеистическими обобщениями. Человеконенавистническая и безбожная, беспощадная к читателю проза Шаламова вызывает исключительно сильные чувства, но и самый ярый поклонник Шаламова готов усомниться в их душеполезности, тогда как Домбровский к читателю милосерден, он умудрился о следствии и тюрьме тридцать седьмого написать смешно, а на ужаснейшем не стал сосредоточиваться, хотя ничего не забыл («И с многим, и очень со многим, о чем и писать не хочу»); иногда мне кажется даже, что эмоции, вызываемые рассказами и романами Домбровского, — умиление, восторг, гордость за человечество, — более высокого порядка, чем шаламовская ледяная антропофобная ненависть. Статьи и рассказы Домбровского о Шекспире — в особенности блестящая аналитическая работа, адресованная итальянским читателям, — должны бы померкнуть на фоне пастернаковских штудий, но не меркнут, ибо особенности шекспировской стилистики с ее коренным британским сочетанием грубости и тонкости, неотесанности и барочности, избыточности и прицельности отслежены у него даже нагляднее и не уступают пастернаковскому открытию о шекспировском ритме. Но все эти авторы о Домбровском либо не знали, как Пастернак, либо уважали его несколько вчуже, как Шаламов: иногда начинает казаться, что нехарактерное признание из гениальных стихов 1957 года — «И думаю: как мне не повезло!» — не временная слабость, а вполне объективный диагноз. То есть даже если он так думал в немногочисленные и худшие свои минуты, то у него были все основания, и применимо это не только к его человеческой судьбе (две отсидки, травматическая эпилепсия, в конце концов его, семидесятилетнего, убили в подстроенной драке), но и к литературной, посмертной. Ведь как увлекательно читать Домбровского, какая интересная книга тот же «Факультет» с его подробным и веселым прослеживанием кафкианской логики процессов, с его ослепительными красавицами и философствующими стариканами, с алма-атинским солнцем, щедро и жарко освещающим все на этом огромном полотне, — но многие ли его толком читают? Поистине, в русском читателе есть скрытый мазохизм: он не доверяет тому, что интересно, ему непреодолимые препятствия подавай. Много ли в русской прозе таких рассказов, как «Леди Макбет» или «Ручка, ножка, огуречик»? Много ли в русской поэзии таких стихов, как апокриф «Амнистия», которую почти невозможно не запомнить наизусть с первого прочтения? А теперь вспомните, часто ли вы слышали и читали о Домбровском в последнее время, много ли знаете о его судьбе и видели ли хоть одну биографическую книжку, посвященную ему.

Я думаю, тут дело вот в чем. Путь Домбровского в русской литературе очень уж отделен, нетипичен, эволюция его пошла по непредусмотренному сценарию, он из другой парадигмы, что ли, — не варяг, не хазар и не коренное население, если возвращаться к собственной терминологии, — и отсюда становится понятна одна его навязчивая идея, к которой он возвращался в старости. Правда, в его случае и о старости можно говорить с натяжкой — как многие лагерники, он словно законсервировался: зубов лишился уже к сорока, а волосы оставались черные как вороново крыло и не редели, выпить мог больше любого молодого собеседника и дрался безжалостно. Так вот, в замечательной статье Марлена Кораллова «Четыре национальности Юрия Домбровского» утверждается, что в конце пятидесятых, после возвращения, Домбровский называл себя русским (прежде — то иудеем, то поляком). А в семидесятые развивал экзотическую версию о своем цыганстве, сочинив для нее вдобавок метафизическое обоснование в статье «Цыгане шумною толпой» (он подрабатывал популяризаторскими текстами для АПН). Там цыганство заявлено как позиция, замечает Кораллов, — позиция принципиально третья: цыгане — не коренные и не пришлые, и не участвуют в их вечном споре. Цыгане — везде. Они вольные певцы, да вдобавок «робки и добры душою», что не мешает им понемногу конокрадствовать. В «цыганы» Домбровский справедливо зачислял Пушкина, отчасти Толстого и Лескова.

Вероятно, его убежденное «русачество» пятидесятых имело примерно ту же природу, что окуджавское намерение вступить в партию в 1956 году: обоим показалось, что Россия наконец выходит на ровную и светлую дорогу, прошлое прошло, можно будет жить и т. д. Для нормального, не-подпольного человека соблазн «труда со всеми сообща и заодно с правопорядком» всегда актуален. И Окуджава, и Домбровский очень быстро все поняли. Окуджава радовался, когда первичная (писательская) организация в 1972 году его исключила из КПСС, и огорчался, когда горком испугался и писательского решения не утвердил. Домбровский в семидесятые снова перестал называть себя русским и придумал легенду о далеких цыганских корнях. Я думаю, здесь корень проблемы, то есть в самом деле некий третий путь. Приняв национальность, вещь невыбираемую и, в общем, вторичную, в качестве этической метафоры, мы обозначим неповторимую особенность Домбровского: его эволюция, его реакция на нечеловеческий и за-человеческий опыт идет не по традиционным местным сценариям, которые представлены в наиболее наглядном варианте Солженицыным и Шаламовым. Путь Солженицына — вывод о благотворности страдания и, в конечном итоге, о необходимости сильной государственности; добро должно быть сильно, чтобы не повторилось чудовищное советское зло; альтернатива Ленину — Столыпин; альтернатива варварской модернизации — добрая консервативная архаика (у нее свои риски, но Солженицын предпочитал их не замечать). Путь Шаламова — уверенность в том, что лагерный опыт не может быть благотворен ни в каком отношении; любая государственность есть насилие и мучительство; человечество — проект неудавшийся. В конце концов, страдание редко меняет человека: обычно он выходит из испытаний (если вообще выходит), лишь укрепив свои априорные представления. В этом смысле наиболее точен Шоу, сказавший, что Уайльд вышел из тюрьмы не изменившимся. Солженицын и до ареста был государственником, Шаламов и до Колымы был радикальным революционером-атеистом, Домбровский и до двух своих лагерных сроков, и даже до ранней (1933) высылки в Алма-Ату был вольным певцом, бродягой-одиночкой, с начисто отсутствующим инстинктом самосохранения.

Ни для кого не секрет, что условно-варяжской ментальности ближе Солженицын, а условно-хазарской (которая к еврейству далеко не сводится) — Шаламов, русейший из русских, со священническими корнями. Да ведь и большинство русских радикальных революционеров были беспримесно местными, и опирались в своем радикализме не на Троцкого, а на Циолковского с Федоровым да Бакунина с Кропоткиным, на странную смесь анархизма и космизма, которую при внимательном изучении можно проследить и у Шаламова. Домбровский — путь совершенно иной, и немудрено, что он поддерживал вполне дружелюбные отношения с непримиримо не любившими друг друга Шаламовым и Солженицыным (с первым попросту дружил, второго уважал на расстоянии, но, уверен, если бы Солженицын вообще был склонен к неформальному общению, Юрий Осипович и с ним нашел бы общий язык). В чем состоит эта цыганщина? Попробуем проследить ее составляющие, это тем более важно, что случай Домбровского, в общем, единичен. Цыгане и так-то количественно немногочисленны по сравнению с русскими и евреями, и, может быть, именно потому тема цыганского геноцида почти не отражена в литературе, а ведь Гитлер истреблял цыган так же поголовно, как евреев (об этом, в сущности, написана одна приличная книга, и то косвенно — «A Brief Lunacy» Синтии Тэйер). Домбровский мог бы повторить самоопределение Хлебникова: «А таких, как я, вообще нет». Ученики — отсутствуют, из современников, кажется, ближе всего был ему упомянутый Окуджава, из последователей — не знаю даже, кого и назвать. С чьих страниц еще бьют такие снопы света, так хлещет радость, так смеется мир? И все это написано так, что опыт автора читателем чувствуется и учитывается, Домбровский умел как-то это в проговорках протащить, так что солнце еще ярче по контрасту; у него и прототипа нет в русской литературе — вырос ниоткуда, торчит одиночкой, генезис неясен. Стихи его мало похожи на творчество других тогдашних замечательных аутсайдеров — Липкина, Тарковского, Штейнберга, хотя формальные сходства прослеживаются; у Домбровского нет их классичности, холодности, некоторого ассирийского герметизма, которого набрались они в своих восточных переводах; он гораздо менее пафосен и более открыт. Нет и блоковской самоцельной музыкальности — все очень по делу; сам он часто — формально и содержательно — отсылается к Лермонтову, и роднит их, пожалуй, сознание силы, — но Домбровский начисто лишен лемонтовского демонизма. Пожалуй, поставить рядом с ним действительно некого — разве что в Пушкине что-то такое было, но в Пушкине ведь есть все. Домбровский уникален, как уникальны в мировой культуре цыгане — следы очень древнего и очень странного народа; были, наверное, и другие такие, но поголовно вымерли. А эти как-то ушли.

Одна из доминант мировоззрения Домбровского — врожденное отсутствие страха; даже в последнем рассказе «Ручка, ножка, огуречик», где он предсказал собственную судьбу, повествователь боится не того, что нападут гэбэшные урки, а того, что не сумеет как следует отбиться. Метафизика страха в русской литературе — тема отдельная, мы тут ее коснемся бегло, — но вообще русская литература очень много боится, и есть чего. И это не легкий, развлекательный в сущности страх готических историй, и даже не тяжелый, но смиренный, покорный страх Кафки, — а трепет бунтаря, обреченного на вечное преодоление себя. Он иначе не может, уважать себя не будет и, как следствие, лишится творческой способности, а значит, приходится вставать и делать шаг, ничего не попишешь. Но он слишком знает, что будет, и понимает даже, что никто не оценит, — а тысяча не сделавших никакого шага еще и возненавидит, — а потому никаких утешений, кроме сознания своей правоты, у него нет. Да и с сознанием правоты — проблемы. Кому-то этот страх необходим для игры и самоподзавода, как Синявскому (вот кто отчасти близок Домбровскому, тот же авантюризм, вызов, примат эстетического); у кого-то, как у Бориса Ямпольского, он становится главным содержанием жизни. Даже у Солженицына много этой оглядчивости. У Домбровского ее нет начисто — когда надо драться, он дерется, причем, как цыган, без правил.

Меня убить хотели эти суки,

Но я принес с рабочего двора

Два новых навостренных топора.

По всем законам лагерной науки

Пришел, врубил и сел на дровосек;

Сижу, гляжу на них веселым волком:

«Ну что, прошу! Хоть прямо, хоть проселком...»

— Домбровский, — говорят, — ты ж умный человек,

Ты здесь один, а нас тут... Посмотри же!

— Не слышу, — говорю, — пожалуйста, поближе!

Не принимают, сволочи, игры.

Стоят поодаль, финками сверкая,

И знают: это смерть сидит в дверях сарая,

Высокая, безмолвная, худая,

Сидит и молча держит топоры!

Как вдруг отходит от толпы Чеграш,

Идет и колыхается от злобы:

— Так не отдашь топор мне?

— Не отдашь!

— Ну, сам возьму!

— Возьми!

— Возьму!

— Попробуй!

Он в ноги мне кидается, и тут,

Мгновенно перескакивая через,

Я топором валю скуластый череп,

И — поминайте, как его зовут!

Его столкнул, на дровосек сел снова:

«Один дошел, теперь прошу второго!»

Сравните в «Ручке, ножке, огуречике»: «Он подошел к столу, открыл ящик, порылся в бумагах и вынул финку. С год назад с ней на лестнице на него прыгнул кто-то черный. Это было на девятом этаже часов в одиннадцать вечера, и лампочки были вывернуты. Он выломал черному руку, и финка вывалилась. На прощание он еще огрел его два раза по белесой сизо-красной физиономии и мирно сказал: „Уходи, дура“. Что-что, а драться его там научили основательно. Финка была самодельная, красивая, с инкрустациями, и он очень ею дорожил. Он сжал ее в кулаке, взмахнул и полюбовался на свою боевую руку. Она, верно, выглядела здорово. Финка была блестящая и кроваво-коралловая». Посмотрел сейчас и я на эту «боевую руку» — и понял: ближайший к нему — все-таки Лимонов, конечно. Та же нежность, умение ценить прелесть мира и его краски, то же бродяжничество, элегантность, веселье — и совершенная безбашенность в экстремальной ситуации. И та же равная одаренность в стихах и прозе.

Другая составляющая этой литературной — и этической — цыганщины задана уже в ранних текстах Домбровского: это эстетизм, конечно. Не эстетство, а именно эстетизм, который в идеале сводится, по-моему, в прицельной способности замечать в мире главным образом прекрасное, в сосредоточенности на нем. Вот ведь что еще очень важно в позиции Домбровского: для Солженицына лагерь — горнило, кузница, точка преображения. Для Шаламова — модель мира, невыносимо сгущенная, более откровенная, но в целом он и в мире видит только это: насилие, ужас, все под прикрытием лицемерия. Для Домбровского же лагерь — досадное препятствие на пути вольного странника; это есть, и мир в значительной степени из этого состоит, но фиксироваться на этом нельзя, не нужно. Это как в гениальной реплике Юрия Живаго: «Смерть — это не по нашей части». Она есть в мире, она играет в нем немалую роль, но это — не сущностное, не наше; может быть, это мировоззрение наиболее целостно описано у Грина в «Отшельнике Виноградного пика», и не зря Домбровский любил Грина (и не зря столько же пил: чтобы поддерживать себя в этом бесстрашном, жизнелюбивом, любующемся состоянии — нужно пить много, и вообще скольких гадостей и подлостей не было бы совершено, если бы все мы были слегка подшофе, слегка, не слишком!). И третья составляющая этого мировоззрения, неразрывно связанная с предыдущей, — женолюбие, культ женской прелести; один из лучших его рассказов о любви — «Хризантемы на подзеркальнике», но у Домбровского ведь и в романах нет ни одного непривлекательного женского образа. Не считая, конечно, самой «Леди Макбет» в замечательном рассказе, — и то этим абсолютным злом он отчасти любуется: очень уж законченный, совершенный в своем роде случай: «У меня — на что я спокойная! — все сердце вскипело, на него глядя. Ходит, дохляк, книжечки читает, зудит себе под нос невесть что! Я за свое самолюбство убью! И на каторгу пойду! А он что? Ни стыда, ни совести, наплюй ему в глаза, все будет божья роса! Вон видишь, какие у меня зубы? Живьем слопаю, как только узнаю! Так ты и помни!».

И еще кое-что есть в нем, и это, пожалуй, наиболее привлекательно, если не брать в расчет художественный талант, золотой запас, которым все это обеспечено. Ведь без таланта, без певчего голоса, не может быть никакого цыгана; не будь Домбровский прежде всего превосходным писателем, экономным, точным, пластичным, с замечательным умением дать героя тремя фразами, с безупречным поэтическим слухом, — он, может, и не сохранил бы себя в такой беспримесной чистоте. Но помимо таланта, который дается от Бога и собственно авторской заслугой может считаться лишь в той степени, в какой автор смог не скурвиться и себя сберечь, — в людях этого редкого типа особенно привлекательно милосердие, сострадание, ненависть к бессмысленному мучительству. И «Амнистия», один из самых сострадательных, самых религиозных русских стихов, когда-либо написанных: «Как открыты им двери хрустальные в трансцендентные небеса... Как, крича, напирая и гикая, до волос в планетарной пыли, исчезает в них скорбью великая, умудренная сволочь земли»: вот этой умудренной великой сволочи он готов сострадать, а мелких шавок крушит, не особенно замечая. Домбровский жалеет всех, — убитого в пьяной драке соседа, пьяницу, кутенка; самого его, чуя защитника, обожали звери, и даже не поддающийся дрессировке дикий кот жил у него дома, как домашний. Тоже цыганская черта — ладить со всяким зверьем, договариваться с ним на его языке.

— Полноте! — вскричит читатель. — А как же его фанатичная преданность закону, культ римского права, юридическая дотошность — на фоне цыганского правогого нигилизма?! Как же «Записки мелкого хулигана» и вся юридическая, процессуальная часть «Факультета», который, собственно, как раз о ненужных в эпоху террора, но важнейших вещах: о законе!

А я отвечу: но ведь и цыгане чтут закон, и жизнь их регламентирована строжайшими, тончайшими установлениями, о которых посторонние понятия не имеют. Просто главная цель этих законов — не унижение и не мучительство, не подчинение или шантаж, но упорядочение жизни. Законы табора — законы свободных людей, и свобода у них не исключает порядка, поскольку порядок этот органичен. Так всегда в вольных сообществах. Отсюда законопослушность Домбровского, его нравственная щепетильность — и неизбежные в условиях насильственного, угнетающего государства столкновения с его так называемым законом на каждом шагу: он уже и в семидесятые умудрился загреметь на 15 суток, и написал подробную официальную жалобу — как раз те самые «Записки мелкого хулигана», и вообще в последние годы писал очень много жалоб и кляуз — не только по собственному поводу, — добиваясь справедливости. В отдельных частных случаях — добивался. Другого способа заставить работать отечественную юридическую систему, в которой все прописано правильно, да вот практика подкачала, он не видел, и его, может быть, нет. Не считать же единственным способом такой борьбы смену милицейского начальства, которой мы только что были потрясенными свидетелями; но означает ли это, что в милиции станет больше законности? Законность бывает там, где люди собрались для жизни, а не для взаимного угнетения; вот Домбровский понимал, что это такое.

Большое счастье, что он у нас был. Большое несчастье, что он так погиб. Но где вы видели цыгана, умирающего в чистой постели? Погиб, как герой, в драке. После выхода «Факультета» они, давно ему звонившие, подстерегли у входа в ЦДЛ и избили до полусмерти — их было больше. Но он им тоже хорошо навалял, до сих пор при одном его имени трясутся.

Кажется, Светов запомнил один диалог с ним в людном московском шалмане, где, по уверениям Домбровского, подавали совершенно исключительные котлеты (котлеты были как котлеты, недоуменно замечает Светов, не привыкнув еще тогда, видимо, к спасительной манере Домбровского гипертрофировать все прекрасное, да пусть хотя бы только не-ужасное). Домбровский стремительно опустошает бутылку, запивая пиво водкой.

— Юра! Не гони ты так, я все-таки не могу, как ты...

— Да вы все ни х... не можете, что я могу, — сказал он просто.

И невозмутимо продолжил объяснять, почему Шекспир лично играл тень отца Гамлета.

Скажи-ка, дядя!

Москва 1812 года. Воспоминания очевидца

Печатается в сокращении по изданию: Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 году. С видом пожара Москвы. Москва: типография М. П. Захарова, 1862.

Сородичи! Вам посвящаю невымышленный, правдивый рассказ свой: примите его в воспоминание грустных, тяжелых дней, проведенных мною с семейством в плененной Москве, в эпоху достопамятного для России Двенадцатого года. Долгом считаю присовокупить, что лица, выведенные мною на сцену происшествий, во время неприятеля натерпевшись страданий и насмотревшись ужасов, в течение времени, один за другим, по воле Божией, уже померли.

Когда весть о войне с Францией достигла Москвы, тогда между простонародьем распространились разные суеверные слухи и толки; одни утверждали, что французы, оставив христианскую веру, обратились в идолопоклонство, изобрели себе какого-то бога Умника и раболепно поклоняются ему, что этот чурбан Умник приказал им быть всем равными и свободными, запретив веровать в истинного Бога, и не признавать никаких земных властей. Идолопоклонники, послушавшись своего истукана, возмутились, разграбили свои церкви и обратили их в увеселительные заведения, уничтожили гражданские законы, и к довершению своих злодейств убили безвинного, доброго, законного своего короля. Другие толковали, что французы, предавшись Антихристу, избрали себе в полководцы сына его Аполлиона, волшебника, который, по течению звезд, предугадывает будущее, знает, когда начать и кончить войну; что чародей Аполлион, сверх того, имеет жену-колдунью, которая заговаривает огнестрельные орудия, противопоставляемые ее мужу, отчего французы и выходят победителями.

Носились также слухи, что когда Наполеон собирался воевать с Россией, то колдунья-жена его неоднократно говорила мужу: «Остерегись, не ходи в Россию, не раздражай Северного Орла; он могуч, крепок и отважен в бою; если попадешь в его острые когти, растерзает как цыпленка». Многие также объясняли, что храбрость французов происходила от беспрерывных кровавых сражений: они привыкли к убийствам, и смерть считают за ничто, лезут, как шальные, грудью вперед, не страшась и не разбирая никаких преград, имея в предмете, чтобы только исполнить повеление своего полководца.

Мое юное, фантастическое воображение рисовало французов не людьми, а какими-то чудовищами с широкой пастью, огромными клыками, кровью налившимися глазами, с медным лбом и железным телом, от которого, как от стены горох, отскакивают пули, а штыки и сабли ломаются, как лучина. Непобедимого же их вождя я представлял себе ростом с колокольню Ивана Великого и с длинными, как шесты, руками, которыми он загребал завоеванные государства, как карточные домики...

В первых числах июня месяца, с школьною сумкою через плечо, шел я утром учиться в Духовную Академию, в то время находившуюся на Никольской улице, при Заиконоспасском монастыре. Проходя по Ножевой линии Гостиного двора, я заметил собравшуюся толпу купцов, внимательно слушавших одного из своих собратьев, который читал им московские газеты.

Примкнув к толпе, приставив свое любопытное ухо, я услышал: «Многочисленная французская армия, переправясь чрез Неман, вторглась в пределы России». Слушавшие, грустно повеся головы, набожно крестились.

Среди толпы, с открытой головой, стоял, как лунь седой, старик; он, обратив взор на образ Спасителя на Спасской башне, произнес: «Царю Небесный! Попущение Твое — вторгнуться неприятелю в наши пределы — есть уже верное предзнаменование Твоего справедливого гнева, ниспосылаемого на нас за наши беззакония. Господи! Умиротвори гнев Твой и спаси погибающих!»

Окружающие слушали умилительные слова старика и также молились. После того один купец с окладистой черной бородой сказал старику: «Абрам Терентьич! Мы тебя знаем, по благочестивой твоей жизни; ты недаром предсказал о грядущем гневе Царя Небесного, недаром появилась на небе и комета с длинным хвостом, в виде метлы, как бы она не повымела начисто нашу матушку-Москву! Недаром и буйные ветры более месяца дуют с Запада; не нагнали бы нам какой грозной тучи?»

Старик, возведя глаза к небу, проговорил: «Православные, бдите и молитесь, да не внидите в напасть! Больше ничего не скажу вам».

В эту минуту в кружок толпы вошел толстобрюхий, краснорожий купец в китайчатом холоднике, подпоясанный ниже живота пестрым кушаком, по всему вероятию торговец маслом, потому что передняя часть его одежды лоснилась, как глянцевая кожа; он, пыхтя, как запаленная лошадь, густым басом проревел: «Позвольте, православные, и мне объявить вам, что толковала моя законная жена: будто варившаяся каша в печи вон из горшка вся повылезла; курица-хохлушка запела петухом; пирожная опара вовсе не стала всходить. Сначала подумал, что это вздор — бабьи приметы: но когда сам уже заметил, как Васька — сибирский кот, мой любимец, целый день загибает лапы за уши и ставит костыли, тут и я, братцы, струхнул и подумал: ахти, неладно, не зазывает ли сирый гостей в Москву? Недаром, бестия, то и дело облизывается, к тому же у меня верная примета: когда Васька начнет загибать задние лапы за уши и охорашиваться, так уж жди — или нагрянут незваные гости, или кредиторы за уплатой, или покупатели в долг. А главное-то, что меня сбила с толку моя хозяйка, Домна Сидоровна; она у меня такая набожная, держит строго посты, сверх того понедельничает, а по субботам печет блины на помин души родителей; так вот и она, божась, крестясь и творя молитвы, сказала, что ее каждую ночь давит домовой».

Вся толпа разразилась громким смехом от рассказа пузана; но старик, сурово взглянув на всех, сказал: «Любезные братья! Грешно смеяться над тем, чего мы не понимаем; все рассказанные замечания предвещают много нам бед, страданий и слез. Слыханное ли дело, чтобы неприятель врывался в наши пределы, напротив, бывало русское воинство хаживало в чужие земли усмирять беспокойных и возвращалось всегда с миром и победами». Смеявшиеся, как уличенные в дурном поступке, повесив головы, разошлись в разные стороны.

Когда появились неприятельские шпионы в Москве, старавшиеся возбудить жителей к мятежу, рассеивая в народе разные злонамеренные слухи, московский градоначальник граф Растопчин предпринял против их козней строгие меры, с неутомимою бдительностью преследовал незваных гостей, между прочим, объясняя: «Хотя у меня и болел глаз, но теперь смотрю в оба».

Несколько лет жили в Москве два француза: хлебник и повар; хлебник на Тверской содержал булочную, а повар, как говорили тогда, у самого графа Растопчина был кухмистером. По изобличению их в шпионстве, они были приговорены к публичному телесному наказанию. Хлебник был малого роста, худ как скелет, бледен как мертвец, одетый в синий фрак со светлыми пуговицами и в цветных штанах, на ногах у него были пестрые чулки и башмаки с пряжками. Когда его, окруженного конвоем и множеством народа, везли на место казни — на Конную площадь, — он трясся всем телом и, воздевая трепещущие руки к небу, жалостно кричал: «Братушки переяславные! Ни пуду, ни пуду!» Народ, смеясь, говорил: «Что, поганый шмерц, теперь завыл — не буду, вот погоди, как палач кнутом влепит тебе в спину закуску, тогда и узнаешь, что вкуснее: французские ли хлебы или московские калачи!»

Повар был наказан на Болотной площади; широкий в плечах, толстопузый, с огромными рыжими бакенбардами, одет он был щегольски в сюртук из тонкого сукна, в пуховой шляпе и при часах. Он шел на место казни пешком, бодро и беззаботно, как бы предполагая, что никто не осмелится дотронуться до его французской спины. Но когда палач расписал его жирную спину увесистою плетью, тогда франт француз не только встать с земли, но не мог даже шевельнуться ни одним членом, и его должны были, как борова, взвалить на телегу. Народ, издеваясь над ним, со смехом кричал: «Что, мусью? Видно, русский соус кислее французского? Не по вкусу пришелся; набил оскомину!»

На рынках и площадях продавались лубочного оттиска карикатуры на французскую армию, с разными аллегориями и шуточными текстами.

На одной изображался ратник — мужик с бородой, наступивший ногой на живот лежащему навзничь французу и, замахнувшись ружейным прикладом, говорил: «Мусью! Вот тебе раз, а другой бабушка даст, что, брат, видно, от чужого пива отворачиваешь рыло?»

На другой картинке представлен казак с длинной пикой, на которой, как вяленые яблоки на лучине, нанизаны французы, с надписью: «Французы тонки, бока у них звонки и легки, как пух. В семидесяти двух — один поганый дух».

На третьей несколько баб в кичках и сарафанах били башмаками неприятелей, приговаривая: «Хранцуз! Зачем тебя черт занес на Русь? Заморский гусь, сидел бы, дурак, дома, от скуки глодал бы свои кости, и незваный, не ходил бы в гости».

На четвертой мужик с вилами, поражая лежащего неприятеля, приговаривал: «Жалко тебя, камрад, вижу, ты и сам не рад; хотел взять сена клок, впустили вилы в бок».

Простой народ, любуясь на замысловатость русского размашистого воображения, в большом количестве раскупал подобные картинки.

Быстрое вторжение неприятеля в Россию своими последствиями сходствовало с огнедышащим вулканом, извергавшим все сокрушающую лаву. Жители столицы, узнав о приближении неприятеля к Смоленску, впали в отчаянное уныние; всюду только и говорили: «Видно, дело плохо; наша армия отступает, а неприятель по пятам идет в сердце России».

Среди всеобщего страха вдруг разнеслась радостная весть, что Государь по Смоленскому тракту прибудет в Москву. Народ, как бы воспрянув от сна, одушевился бодростью. Утром Ивановский большой колокол возблаговестил жителям о прибытии Государя в Москву. Народ гурьбами повалил в Кремль к Красному крыльцу, и я протеснился туда же, желая взглянуть на Помазанника Божия.

В день прибытия Государя в Москву, во время обеда в Кремлевском дворце, Император, заметив собравшийся народ, с дворцового парапета смотревший в растворенные окна на царскую трапезу, встал из-за стола, приказал камер-лакеям принести несколько корзин фруктов и своими руками с благосклонностью начал их раздавать народу. Счастливцы, получившие от Монарха неожиданную, великую милость, в восторге неся на открытых головах полученные фрукты, со слезами радости рассказывали всем встретившимся: «Сам Батюшка-Государь пожаловал собственными своими ручками».

По мере приближения неприятеля Москва принимала воинственный вид; тихая, безмятежная столица сделалась сборищем военных: в ней формировались ополчения и два конных полка из охотников всех сословий, исключая крепостных людей: первый гусарский полк формировался графом Салтыковым, второй казацкий графом Мамоновым.

Горестные известия о приближении к Москве неприятеля умножили страх жителей и побуждали многих следить за ходом военных действий. С раннего утра собирались толпы народа на Никольскую улицу дожидаться раздачи объявлений. Преимущественно в этом отличались купцы: они платили деньги тем, кто первый доставлял им объявления, эта каста охотников походила на шпионов, они денно и нощно находились во всех сборищах, вмешивались в толпу, в особенности между военными; вслушивались в их речи, ловили каждое слово, относящееся к военным действиям, хотя бы оно вовсе не объясняло ничего положительного; и тотчас разглашали всякий слышанный вздор.

После Бородинской битвы, когда денщики, по приказанию своих офицеров, являлись в Москву для закупки разных вещей, они тотчас были окружаемы охотниками-политиками, заводившими разговор о военных действиях. Денщики божились и клялись, что они, как нефрунтовики, никогда не видали ни одного сражения, а потому ничего не могут сказать, при том объясняя, что их обязанность и служба состоит в том, чтобы чистить сапоги и платье для офицеров, сонливых будить, чтобы не опоздали в наряд, находиться во время сражения в обозе и беречь офицерское имущество, греть воду для чая и готовить кушанье из небывалой провизии. Ho охотники до новостей, не отставая от денщиков, сулили им чай, водку и деньги; денщики, видя доброхотных дателей, пускались в импровизации и врали очертя голову, что на ум взбродило. Политики, принимая их россказни за истину, передавали вести другим со своими прибавлениями, — отчего в столице в разных местах носились самые нелепые слухи.

Слышавши, что пленные неприятели находятся за Дорогомиловской заставой, мне хотелось удостовериться, действительно ли, как носились слухи, что неприятельские солдаты не походят на людей, но на страшных чудовищ?

Недалеко от села Филей находилось сборище народа, в виде кочующего цыганского табора, состоящее из двухсот пленных неприятелей разных племен, наречий, состояний, окруженное конвоем из ратников с короткими пиками и несколькими на лошадях казаками. Мундиры на пленниках были разноформенные; некоторые из них были ранены и имели повязки на разных частях тела; они, издали завидев приближавшихся к их стану любопытных зрителей, показывая руками на небо и на желудок, кричали: «Русь! Хлиба!» Одни из них, свернувшись в клубок, спали на траве, другие чинили платье, третьи жарили картофель на разложенном огне; но были и такие, которые, со злобою косясь на зрителей, что-то себе под нос ворчали. Русские со свойственным им добродушием и христианскою любовью к ближнему, исполняя Евангельские заповеди — «за зло плати добром врагу твоему, алчущего накорми, жаждущего напои, нагого одень», — раздавали пленным хлеб и деньги.

В близком расстоянии от пленных, в обширной крестьянской избе помещалось человек до тридцати штаб- и обер-офицеров неприятельской армии; здесь царствовало веселье, сопровождаемое разными оргиями: одни пили из бутылок разные заморские вина, шумели между собою и во все горло хохотали, другие играли в карты, кричали и спорили; некоторые, под игравшую флейту, выплясывали французскую кадриль; прочие, ходя, сидя, лежа курили трубки, сигары или распевали, каждый на свой лад, разноязычные песни.

Русские, смотря на иностранное удальство, говорили: «Каков заморский народ! Не унывают и знать не хотят о плене; как званые гости на пир пожаловали, пляшут себе и веселятся. Недаром ходит молва в народе: «Хоть за морем есть нечего, да жить весело».

Москва день от дня пустела; людность уменьшалась; городской шум утихал, столичные жители или увозили, или уносили на себе свои имущества, чего же не могли взять с собой, прятали в секретные места, закапывали в землю или замуровывали в каменные стены, короче сказать, во все места, где только безопаснее от воровства и огня.

Мать городов — Москва — опустела, сыны ее — жители — бежали кто куда, чтоб только избавиться от неприятельского плена. Да было много таких, которые, по своему упрямому характеру и легкомыслию, не хотели верить, что Москва может быть взята неприятелем; к последней категории принадлежал и мой отец. Эти люди утверждали, что московские чудотворцы не допустят надругаться неверных над святынею Господней! А другие, надеясь на мужество и храбрость войска, толковали: ледащих французов не токмо русские солдаты, как свиных поросят, переколют штыками, но наши крестьяне закидают басурманов шапками. Прочие уверяли, что для истребления неприятельского войска где-то на мамоновской даче строится огромной величины шар с обширной гондолой, в коей поместится целый полк солдат с несколькими пушками и артиллеристами. Этот шар, наполненный газом, поднявшись на воздух до известной высоты, полетит на неприятельскую армию, как молниеносная, грозная туча и начнет поражать врагов, как градом, пулями и ядрами; сверх того, обливать растопленною смолою.

Во время ретирады русской армии через Москву, те же неверящие говорили: «Наши войска не отступают от неприятеля: но, проходя столицею, ее окружают для защиты; в самом же городе назначена главная квартира, почему по всем обывательским домам расставлены, на каждый двор по две и по три подводы с кулями муки, чтоб печь из нее для армии хлебы и сушить сухари».

За сутки перед вступлением в Москву неприятеля город казался необитаемым: остававшиеся жители как бы предчувствовали, что суждено скоро совершиться чему-то ужасному; они, одержимые страхом, запершись в домах, только украдкой выглядывали на улицы; но нигде не было видно ни одной души, исключая подозрительных лиц, с полуобритыми головами, выпущенных в тот же день из острога. Эти колодники, обрадовавшись свободе, на просторе разбивали кабаки, погребки, трактиры и другие подобные заведения. Вечером острожные любители Бахуса, от скопившихся в их головах винных паров придя в пьяное безумие, вооружась ножами, топорами, кистенями, дубинами и другими орудиями, и со зверским буйством бегая по улицам, во все горло кричали: «Бей, коли, режь, руби поганых французов и не давай пардону проклятым бусурманам!» Эти неистовые крики и производимый ими шум продолжались во всю ночь. К умножению страха таившихся в домах жителей, дворные собаки, встревоженные необыкновенным ночным гамом, лаяли, выли, визжали и вторили пьяным безумцам.

Эта страшная ночь была предвестницей тех невыразимых ужасов, которые должны были совершиться на другой день.

Через несколько времени мы увидали ехавших по улице на рыжих лошадях двух вооруженных улан с короткими пиками и с красными на них развевавшимися значками; в высоких четвероугольных касках, в синих мундирах с красными, шерстяными эполетами: они, озираясь на все стороны, о чем-то разговаривали. Мы, сообразив, что уланы были неприятельские, тотчас присели за каменную ограду, не двигаясь на месте и не говоря ни слова между собою; в таком положении находились мы до тех пор, пока на улице не услыхали крик: «Русские! Куда вы попрятались, выходите, французы в Москве! Берите оружие и марш на врагов!» Такое воззвание заставило меня приподняться и взглянуть на прокламатора, и к удивлению своему, я увидал среди улицы стоявшего с ружьем в руках русского офицера, в мундирном сюртуке нараспашку, с голой шеей и с непокрытой головой.

Не проспавшийся ратоборец, храбруя около калитки нашего дома, не переставая орал свою прокламацию; я, наблюдая из-за решетки, заметил с другой стороны улицы ехавшего верхом улана: лошадь его шла шагом, всадник, устремив глаза на безумца, держал саблю в правой руке, а в левой наперевес пику. Полупьяный герой, увидя неприятеля, закричал: «Трусы! Подлецы! Двое от одного навострили лыжи!» — и потом, грозя кулаком, продолжал горланить: «Шмерц поганый, попробуй! Подъезжай поближе, так я тебе морду-то расквашу!» Улан молча, шагом приближался к нему. Храбрец-русак, видя в недальнем расстоянии от себя неприятеля, тотчас приложил ружье к плечу и начал целиться, как бы желая выстрелить: между тем ружье было с деревянным кремнем. Улан остановил лошадь и начал прятаться за ее шею, то уклоняясь на правую, то на левую сторону, смотря по направлению дула ружья. Производимая с обеих сторон эволюция продолжалась довольно времени; но, вероятно, улану надоело кривляться.

Он, пришпорив лошадь, закричал: en avant! — и поскакал на целившегося в него: наш горе-герой бросил ружье и мигом юркнул в отворенную калитку на двор. При сем должно заметить, что над низкой калиткой была толстая, бревенчатая перекладина — уланская лошадь, расскакавшись, вскочила в калитку, но всадник, ударившись животом о перекладину, полетел с нее. Улан после сильного ушиба с трудом поднялся на ноги и, скорчившись, ворча что-то сквозь зубы, взял за повод лошадь и, едва передвигая ноги, пошел с места поединка, часто оглядываясь назад, как бы боясь преследования пьяного ратоборца.

Смеркалось. Темный покров ночи распространился над плененной Москвой: наступила ничем не нарушаемая тишина. Победители и побежденные, опасаясь возмутить общее спокойствие, находились в тревожном положении: первые, овладев столицею, в радостном упоении мечтали об ожидавшей их славе и наградах за геройские подвиги, вторые с ужасом, в отчаянии страшились будущих бедствий.

Окончание следует.

Публикацию подготовил Евгений Клименко

Пасека

Труды и дни пчеловода Карпова при новом режиме

В начале 90-х гг. событием стала публикация в журнале «Новый мир» воспоминаний Ивана Степановича Карпова «По волнам житейского моря», которые двадцать лет хранились в Древлехранилище Пушкинского дома в Петербурге и только в новой России стали достоянием гласности. В этих воспоминаниях Иван Степанович постарался рассказать о своей жизни, полной драматических, а нередко и трагических событий.

И. С. Карпов прожил долгую жизнь, он умер в возрасте 98 лет в 1986 году. Родился Иван Степанович в обычной крестьянской семье в деревне Звягинской Ляховской волости Сольвычегодского уезда Вологодской губернии. С ранних лет познал, что такое нужда. Его отец был запойным пьяницей, за стакан водки готов был отдать последнее.

Религиозная мать с ранних лет воспитывала сына в православии, в глубоком уважении к церкви. Когда ему исполнилось 14 лет, она, исполняя ранее данный обет, отдала мальчика на год в Соловецкий монастырь, где того приметил регент — руководитель соборного хора. Так Иван стал певчим на знаменитых Соловках. Они и определили всю дальнейшую жизнь юноши. Он был псаломщиком одной из сельских церквей на Северной Двине, а после революции рукоположен в дьякона.

Именно тогда началось «хождение по мукам» Ивана Степановича. Лишенный избирательных прав как служитель культа, он не мог дать своим детям полноценного образования. По той же причине ему отказывали в медицинской помощи, облагали непосильным налогом, не принимали в колхоз. Окружающим его «строителям новой жизни» он, глубоко верующий человек, отказывающийся изменить свои взгляды, казался странным, чудаковатым, а нередко и опасным. В 1937 году как «враг народа» он попал в лагеря, где провел более полутора лет и освободился в тот короткий период, когда новый руководитель госбезопасности Берия чуть-чуть отпустил беспощадные тиски репрессий. Жил впроголодь, иногда без единой копейки, вынужден был отправить детей нищенствовать, чтобы хоть как-то прокормиться, — через все прошел Иван Степанович, но сохранил светлую веру в Бога. Вся его жизнь была пропитана любовью. Любовью к Богу, ко всему окружающему миру, к духовной музыке, книгам, резьбе по дереву. В суровых условиях Русского Севера он увлеченно и плодотворно занимался пчеловодством, садоводством и огородничеством.

В Архангельском областном архиве сохранилось его заявление 1931 года в сельсовет с просьбой о восстановлении в избирательных правах, на которое в итоге он получил отрицательный ответ.

К заявлению приложена автобиография Карпова, представляющая собой яркий и впечатляющий документ начала 30-х гг. ХХ века. Это обычная школьная тетрадь, полностью исписанная крупным, разборчивым почерком. В тексте практически нет ошибок, для публикации пришлось только несколько поправить пунктуацию, приведя ее к современной норме.

В ходатайстве отказать ввиду долголетней службы в религиозном культе.

2.11.31 г.

(подпись неразборчива)

В Ляховский сельсовет дер. Звягинской

гр-на Ивана Степановича Карпова

Заявление

Как бывший служитель религиозного культа (псаломщик) я лишен избирательных прав, а потому лишен прав быть в какой-либо организации, и при моей многосемейности, материальной необеспеченности нет возможности вести хозяйство, а дети не могут учиться в какой-либо школе, и все лишены медицинской помощи.

Происхождение мое — из крестьянской бедняцкой семьи — знает весь Ляховский сельсовет. Поступить на означенную псаломщическую службу заставила меня материальная нужда из-за куска хлеба, так как мы остались от отца малолетними, а мать, вдова, не могла дать никакого другого образования. В настоящее время материальное мое положение таково: дом-изба — пополам с братом, 1/2 души пахотной земли, 1 корова, 30 ульев, которые составляют весь источник существования с семьей в 8 человек, из которых 6 малолетних детей. Находясь в таком критическом положении, я решил обратиться в Ляховский сельсовет, не найдет ли он возможным восстановить меня в избирательных правах ввиду того, что служба мною избрана была не совсем сознательно, так как я не кончил никакой духовной школы кроме своего Ляховского училища, а более все зависела от воспитания, данного мне религиозной матерью, что подробно видно из приложенной биографии.

1931 года 2 августа.

Гр-н Иван Степанович Карпов

Биография гражданина Ивана Степановича Карпова

В 1898 году остались мы от отца впятером: дед, старик 84 годов, мать 41 года, я 9 лет, сестра 2 лет и брат Василий 3 месяцев. Отец был самый прегорький пьяница и пропил все хозяйство, так что в наследство нам осталось: полуразвалившийся дом из двух изб, одна корова и хромой конь 30 годов, которого продали за 1 рубль под кожу. Души сенного покоса были пропиты соседу Степану Ефимовичу Журавлеву, тогда сидельцу винной лавки. В то время я учился в школе. Рабочих рук в семье не было, кроме матери, а потому приходилось нанимать всю работу по хозяйству: сенокос, пашню, молотьбу, а для уплаты приходилось продавать, что имелось в хозяйстве: амбар, последнюю корову. В 1900 году помер мой дед 86 годов, померла и сестра 4 годов. Остались мы втроем: мать, брат и я. Мать моя была очень религиозная, так что большую часть жизни провела в молитве, хождении пешком за тысячи верст по святым местам: Саров, Киево-Печерскую Лавру, в Москву и Соловки, чтобы умолить Бога избавить мужа от пьянства, но так и не могла ничего поделать, отец мой скончался самоубийством в пьяном виде. Как самая религиозная, слепо верующая, неграмотная, мать моя старалась и нам с братом дать такое же воспитание, которое состояло в ежедневной утренней и вечерней молитве с поклонами и хождении в церковь каждое воскресенье.

В 1902 году мать отправила меня в Соловецкий монастырь на год, чтобы выполнить данное Богу обещание при моем рождении, так как по словам матери я родился мертвым и совсем окоченел. Так как мать не в силах была укрыть меня и привести в чувство, то помогла соседка — подняла на печку и укрыла, где я и очнулся. В монастыре у меня нашли приличный голос — альт — и взяли в соборный хор, предварительно изучив ноты, так что в течение года выработали из меня певца, самостоятельно ведущего свою партию альта. Тут стал развиваться у меня певческий вкус, так что я вполне понимал ту мысль или чувство, которое было вложено композитором при сочинении песнопения или концерта. Прожив в монастыре 1 год 3 месяца, я вернулся домой, чтобы заняться хозяйством. Какое убожество я нашел дома в сравнении с монастырской жизнью. Хозяйство наше совсем пало: нет ни лошади, ни коровы, а о питании и говорить нечего. В таком бобыльском хозяйстве мне было совершенно нечего делать, и вот появилось желание научиться столярному ремеслу, и осенью 1904 года я поступил в качестве бесплатного подмастерья к столяру Прокопию Ивановичу Казакову деревни Гурьевской, где работал в течение двух зим и научился кой-какой деревенской работе и начал работать у себя на дому, но работа не давала мне средств, достаточных для существования, и приходилось браться за восстановление упавшего сельского хозяйства. В 1905 году продали последний амбар Алексею Петровичу Мокееву, взяли у соседей взаймы денег и купили лошадь за 25 рублей. С каким усердием я взялся за хозяйство, знают все соседи. Все концы полос были отвезены, весь мусор и земля со старого дворища были свезены на полосы, так как навозу было очень мало, и удобрять землю было нечем. Приходилось наниматься пахать у соседей.

Пробившись три года, я никак не мог свести концы с концами в своем хозяйстве, так как сена было всего на три едока, всего на одну корову, а потому я решил, что лучше еще поучиться столярному делу и быть мастером-столяром. Но случилось совершенно другое. Проезжал по школам инспектор-наблюдатель, через которого было сообщено устюжскому архиерею обо мне, деревенском парне, имеющем голос тенор и знающем нотное пение. Через месяц было предложено мне явиться в Устюг к регенту хора на испытание. Вот тут-то и решилась моя судьба, что я ушел из дома и был принят в хор. Обеспечение мне было: своя одежда, готовый стол с квартирой да доход хора 3 руб. 50 копеек. При таком обеспечении я едва дотянул год и то благодаря тому, что иногда находил столярную работу. Нужно было устраиваться иначе. Согласно прошению я был определен исправлять должность псаломщика и то временно к Лябельской церкви Красноборского района, так как не кончил никакой духовной школы, кроме своего земского училища. По приходу из Устюга на Ляблу на место псаломщика обязанности мои заключались в беспрекословном подчинении священнику во всем. Все письмоводство по церкви и приходу и никуда на час не отлучаться без ведома священника. Обеспечение положено такое: 50 копен сена, 1 1/2 десятины пахотной земли и 100 рублей в год жалованья. При таком небольшом обеспечении землю приходилось обрабатывать самому, и я подряжался ежегодно в пахаря к крестьянину-судоходцу, а взамен платы с него я брал у него лошадь для обработки своей земли.

В 1912 году я женился, пришлось обзаводиться хозяйством: купил корову, да и мать была уже 62 годов и совершенно ничего не могла делать. В 1916 году был взят по мобилизации на военную службу, где работал в столярной мастерской 2-го пулеметного полка в Петрограде. Во время революции был в Петрограде — местечко Стрельна, недалеко от Петергофа. В 1919 году вернулся домой к окончательно разоренному хозяйству, потому что никакого солдатского пособия или пайка семейству не выдавали, а доход от церкви поступал заместителю, а по закону следовало бы моему семейству. В 1919 году отошла земля от церкви, и был я нанят прихожанами по 1/2 фунта с души хлебом и 60 руб. в год деньгами при своей квартире, так как дом приходский занят под 1-й класс школы. При такой обеспеченности приходилось убежать со службы. Но так как убежать было некуда и не к чему — нет нигде ни земли, ни своей избы-угла, то приходилось терпеть. Питание тогда было с усадебного огорода в количестве 55 кв. сажен, который давал ежегодно 20 пудов моркови и кроме того порядочно других корнеплодов и огурцов, так как в бытность на военной службе в Петрограде я работал у чухни на огородах, которые приносили огромный доход овощами и в особенности клубникой, где я присмотрелся к уходу за овощами, каковой уход и применяю дома в настоящее время и вижу превосходные результаты на своем маленьком огороде, что, я думаю, видят мои соседи. Брат мой, Василий Степанович Карпов, служил в Черевковском РИК счетоводом, тоже не имея своей избы-квартиры, так как дом наш был в Ляхове разломан и сложен в штабель, чтобы не догнил без крыши окончательно. И вот мы сообща с братом решили строить избу из развалин старого с условием: на средства брата срубить и отделать, а мне в 1928 году войти жить, предварительно сделав рамы, двери, печь и помещение для пчел. Служба не давала почти никаких средств да и не стала удовлетворять, так как приходилось сталкиваться частенько с такими противоречивыми вопросами, которых разрешить не могу ни сам, ни другие с богословским образованием люди.

Встретился однажды в Красноборске с одним пчеловодом с Падзер, около Сольвычегодска, с которым познакомился, и рассказал о своем положении. «Брось-ка ты, парень, эту бесполезную службу и займись пчеловодством, которое даст тебе кусок хлеба», — дал он мне совет. — «Да вдобавок, ты еще и столяр, так тебе только пчел и водить». Вот где я услышал драгоценные слова. В 1920 году у меня было четверо детей и старуха-мать. Подал заявление на родину в Звягинскую — не принимают, семья велика, земли много надо, а вот у них псаломщика нет, то, пожалуйста, поступай. Но такая служба мне уже слишком надоела в кабале у попа. Между тем время шло. Брат срубил избу и почему-то бросил службу в Черевковском РИК, уехал в Кемь, где и сейчас служит. А в Красноборском районе в 1924 году провели землеустройство, и земельный суд наделил меня землей, так как я осуществил право на землю, прожив 15 лет, но никак не приняли в сенокосное общество будто бы от желания всего общества, а не от закона. Корову, конечно, кормить было нечем, и вот тут-то я окончательно решил заняться пчеловодством. Но как? Не имея ни знаний, ни средств, ни практики, — никак не мыслимо начать. Решено было купить два улья с условием поработать на той же пасеке летний сезон с выставки до выставки — до окончания сезона. Удалось купить на Комарице (Забелино, дер. Богородская Кулига) у Прокопия Васильевича Подсекина, где и начал учиться. Цена ульям 30 пудов хлеба за улей. Пришлось поставить на карту все: продал пальто, мебель своей работы и у жены все, что можно продать из вещей. И вот из этих двух ульев выросла имеющаяся в настоящее время пасека, и выработался у меня опыт по пчеловодству на самых грубых ошибках в практике, описывать которые за неимением здесь места невозможно. На Лябле нанимал квартиру за 5 руб. в месяц, одна изба, где зимой день и ночь работал ульи, в подполье зимовали пчелы. Пришлось окончательно проситься на родину в Ляхово с пасекой и всем семейством. Не помню, которого числа мая месяца 1924 года было собрание, созванное мной к соседу Афанасию Ивановичу Карпову, на котором мне было отказано в приезде, кроме нескольких лиц, которые ничего не имели против, остальные долго шумели, подозревая в моем приезде вред от пчел и боясь моего наделения землей, так я и приехал против желания соседей.

24 мая 1928 года я отказался от должности псаломщика Лябельской церкви, навсегда бросив эту службу. 2 июня я приехал на родину и поместился в доме соседа Афанасия Ивановича Карпова, так как своя изба братом была не достроена. Средств существования у меня не было. Вся надежда была на пчел, а нужно было войти в свое помещение и сохранить зимой пчел. Лето 1928 года выпало самое плохое: дожди уничтожили весь взяток пчел, которые собрали 13 пудов меду, а на зиму себя не обеспечили и вдобавок заболели самой опасной болезнью — гнилец. Ну, кажется, дело мое совсем погибло! Было подано прошение в Черевковский РИК, который послал для обследования губернского инструктора А. Верещагина, и был 4 августа составлен т. Верещагиным и райагрономом акт обследования моего хозяйства и болезни пчел, и согласно постановления РИК была оказана помощь через Ляховское кредитное т-во в сумме 50 руб. ссуды и 28 полос стекла. Мед весь сдан в Черевковское ЕПО на обмен товаров. Для лечения пчел дана сумма в 25 руб. на формалин и денатурированный спирт, которого не оказалось нигде, а потому даннные средства пришлось израсходовать на сахар для осенней подкормки пчел, не обеспечивших себя.

Весной 1929 года вся пасека была накануне гибели, но Черевковское кредитное товарищество дало для пчеловодов сахар в количестве 5 фунтов на улей, и я из положения вышел, год был немного лучше 1928 года, но собранный мед пошел частью для уплаты ссуды Кредитному товариществу и 7 пудов сдано Черевковскому РПО из-за 7 рублей 90 копеек за пуд. В 1929 году я сам не пахал на Лябле и снял так мало хлеба для семьи в 8 человек, что не хватило хлеба до урожая на 3 месяца, пришлось просить в счет будущего урожая меда у тех, кто имеет хоть немного хлеба, и благодаря помощи кой-как пробились, а 2-х из детей отдал в няни в Архангельск, да двое — Борис и Николай — 2 месяца ходили по Черевковскому району, прося хлебца на пропитание. Какие кусочки они приносили — маленькие засохшие корочки. Такой хлеб есть было не очень приятно, но что же я мог поделать? В 1930 году Красноборский земотдел лишил меня на Лябле земли, разрешив мне снять озимовой корень, но беда в том, что более половины хлеба съели мыши, потому что молотить пришлось в конце зимы за неполучением из Ляховского сельсовета увольнения на молотьбу, пришлось послать сына, мальчика 13 лет, и заплатить за молотьбу чудовищную цену. 1930 год для пчеловодства был средний, но пасека серьезно пострадала от воров, которыми оказались соседние ребята своей деревни, которых я поймал 13 июля в час ночи, о чем я не буду писать, но только скажу, что результаты весеннего воровства очень губительны: не закрыв как следует 6 ульев, 35 рамок детки, которая погибла, и текущий год ушел на поправку этих ульев, не давших в этом году дохода.

48 килограммов меда сдано Черевковскому РПО. Хотелось сдать больше, но у них не было установки в снабжении: нет вощины, нет сахару, а заготовительная цена на мед была 98 коп. кило. В конце 1930-й год прошел неблагополучно, пчелы осенью были брошены без всякого ухода, так как никакие мои просьбы предсельсоветом не удовлетворены. Несмотря на то, что в ульях 30 пудов меду, караула не было, один улей № 35 задохся в снегу, шесть ульев во время осенней метели замело снегом, и я во время сильной метели прибежал с биржи Коптелово и откопал шесть ульев из-под снега, пчел больше половины задохлось. На состановку в омшаник пчел дано 1 сутки, снегу в ульях до отказа. Третья часть рамок заплесневела от сырости, но все-таки удалось спасти пчел благодаря своевременному зимнему уходу, добыванием подмора и вытиранием плесени. В настоящем 1931 году я занимаюсь пчеловодством на старой черной вощине, которой кооперация не могла достать даже на предложенный ей взамен вощины мед, а потому пчелы, чувствуя духоту и запах старой вощины, неудержимо роились и не дали полного дохода по случаю плохого осеннего дохода и порчи вощин от плесени. Я говорю всегда в защиту пчеловодства, потому что это для меня есть самый больной вопрос, и я всегда обращался в серьезных случаях к органам Советской власти за помощью и согласно Декрета об охране пчеловодства получал содействие и помощь, без чего пчеловодство в нашей несознательной крестьянской среде едва ли возможно. Да еще больной вопрос в том, что несознательная часть деревни считает это не работой, а получением меду даром, а пчеловод торгует медом и ничего более не делает. Такое современное отношение деревни очень вредно отражается на развитии пчеловодства и убивает весь интерес пчеловода, потому что его могут лишить избирательных прав за то, что он пчеловод. Но пчеловод должен быть вполне уверен, что он никоим образом не относится к кулачеству и что широкие массы того взгляда, что пчеловодство не пустая прихоть, а важнейшая отрасль сельского хозяйства, но требующая громадных усилий, труда и заботы со стороны лица им занятого. Высказанное я испытал на себе, когда не знаю, к какой части населения я причислен, когда при обложении сеном или хлебом всегда ставили вопрос так: отобрать у меня с полудуши 5 пудов хлеба, ведь у него меду много. Или: взять у него весь урожай сена, ведь он корову медом кормить может; да он ничего не работает, все с пчелами. Так проводились собрания в прошлую осень 1930 года. В результате оставили меня без хлеба и без сена взамен того, что я сложил все силы и здоровье в пчеловодство с семьей в 8 человек, всех нетрудоспособных, от своих нищенских средств. Я слышу, что меня надо убрать, что я не всех снабжаю медом. В настоящее время хозяйство мое в таком виде: 1/2 души земли на 8 человек, трудоспособных 2 человека, ульев 30, хлеба не сеяно, дом-изба пополам с братом, которому должен уплатить 200 рублей за произведенные работы по постройке дома. Корова одна.

Я не описал никаких обрядов религии и церковной службы, думая, что они никому не интересны и большинством теперь забыты. Про себя же скажу, что я в первое время службы был как верующий человек, слепо верующий, так как не кончил никакой духовной школы и решать религиозные вопросы не в силах, так и остановился в нерешенном состоянии в истинности религии. Ни в какой общине верующих не состою и никаких религиозных обрядов не исполняю. От советских органов я жду защиты, потому что в деревне не все с понятием и потому что я вреда государству не приношу, а мед сдавал в кооперацию, а на деньги опять через кооперацию же выписывал вощину из Вятской губернской пасеки.

Этим и заканчиваю свою безграмотную биографию и прошу ее рассмотреть.

1931 года, 2 августа

Ляховского сельсовета деревни Звягинской

гр-н Иван Степанович Карпов

Публикацию подготовил Владимир Щипин

Печатается по: Государственный архив Архангельской области. Ф. 615. Оп. 3. Д. 150. Списки лиц, лишенных избирательных прав, и жалобы на неправильное лишение избирательных прав.

Буйные шиши

Махновцы Смутного времени

Ярослав Леонтьев

Если Гоголь хотел кого-либо ославить, то хоть святых выноси лет этак на двести. Так-то и произошло с чем-то не потрафившим ему Загоскиным. Cупруга городничего Анна Андреевна спрашивает Хлестакова: «Так, верно, и „Юрий Милославский“ ваше сочинение? — Да, это мое сочинение, — отвечает Иван Александрович. — Ах, маменька, — возражает Марья Антоновна, — там написано, что это господина Загоскина сочинение». Но Хлестаков, нимало не смутившись, подтверждает: «Ах да, это правда: это точно Загоскина; а есть другой „Юрий Милославский“, так тот уж мой».

Этот обмен репликами оказался убийственным приговором для автора исторического романа «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году». Между тем роман, напечатанный в 1829 году и выдержавший восемь прижизненных переизданий, имел необыкновенный успех. Его выход приветствовали Пушкин, Жуковский, старший Аксаков... Пушкин, к примеру, писал в своей рецензии: «Господин Загоскин точно переносит нас в 1612 год. Добрый наш народ, бояре, казаки, монахи, буйные шиши — все это угадано, все это действует, чувствует, как должно было действовать, чувствовать в смутные времена Минина и Авраамия Палицына. Как живы, как занимательны сцены старинной русской жизни!» Ему вторил Сергей Тимофеевич Аксаков: «Наконец словесность наша обогатилась первым историческим романом, первым творением в этом роде, которое имеет народную физиономию: характеры, обычаи, нравы, костюм, язык... Это небывалое явление на горизонте нашей словесности».

Загоскин, которого называли теперь русским Вальтер Скоттом, получил от Николая I перстень за роман, а за единственную хулительную рецензию, появившуюся в «Северной пчеле», ее редактор — небезызвестный Фаддей Булгарин — едва не лишился газеты... Так чем же все-таки Михаил Николаевич (тоже, кстати, юбиляр — в этом году 220 лет со дня рождения) не потрафил Николаю Васильевичу. Рискну высказать предположение. Все дело в запорожских казаках, за которых оскорбился Гоголь. Вчитайтесь внимательно в такие строки «Юрия Милославского»: «Никогда Россия не была в столь бедственном положении, как в начале семнадцатого столетия: внешние враги, внутренние раздоры, смуты бояр, а более всего совершенное безначалие — все угрожало неизбежной погибелью земле русской. Верный сын отечества, боярин Михайло Борисович Шеин, несмотря на беспримерную свою неустрашимость, не мог спасти Смоленска. Этот, по тогдашнему времени, важный своими укреплениями город был уже во власти польского короля Сигизмунда, войска которого под командою гетмана Жолкевского, впущенные изменою в Москву, утесняли несчастных жителей сей древней столицы. Наглость, своевольство и жестокости этого буйного войска превосходили всякое описание. Им не уступали в зверстве многолюдные толпы разбойников, известных под названием запорожских казаков, которые занимали, или лучше сказать, опустошали Чернигов, Брянск, Козельск, Вязьму, Дорогобуж и многие другие города».

Стерпеть сравнение с разбойниками для потомка полковничьего запорожско-шляхетского рода и главного мифотворца Запорожской Сечи было выше его сил. Полистайте начальные страницы «Гоголь в жизни» Вересаева, где собраны сведения о предках писателя, фамилия которого происходила от казацкого прозвища основателя рода Остапа, полковника Подольского, а затем Могилевского. (Слово «гоголь» по-староукраински означает «селезень»). Евстафий (Остап) Гоголь был сподвижником гетмана Правобережной Украины Петра Дорошенко. Когда в борьбе за власть на Украине левобережный гетман Иван Самойлович разбил войско Дорошенко, то полковник Остап Гоголь вместе с сыном Прокопом и верными им казаками не поддался на уговоры Самойловича, передал непокоренную Могилевскую крепость Речи Посполитой и перешел на службу к воинственному польскому королю Яну III Собесскому. В награду Остап и сын получили в 1674 году от короля жалованную грамоту («За приверженность к нам и к Речи Посполитой благородного Гоголя, нашего могилевского полковника... поощряя его на услуги, жалуем нашу деревню, именуемую Ольховец...») и осели в Польше. В том же году Остап Гоголь стал наказным гетманом и получил булаву от короля.

Генеалогией Гоголя интересовался еще первый биограф писателя Пантелеймон Кулиш. Современный автор В. Батурин, идя по его стопам, останавливается на таком примечательном факте: в 1792 году, оформляя документы на дворянство, секунд-майор Афанасий Гоголь-Яновский специально утаил имя Остапа и назвал своим прадедом не его, а никому не известного полковника Андрея Гоголя. «В связи с этим фактом, всплывают в памяти имена сыновей легендарного Тараса Бульбы», — отмечает Батурин. То, что дед писателя хотел этим наложить печать забвения на полонофильство своего прапрадеда, — объяснимо, но зачем его внуку понадобилась такая подмена — не ясно.

25 лет от роду Гоголь задумывал написать историю Малороссии в «шести малых или в четырех больших томах». В «Северной пчеле» он даже поместил объявление «Новые книги. Об издании Истории Малороссийских Казаков, сочинения Н. Гоголя (автора „Вечеров на хуторе близ Диканьки“)», в коем анонсировал и просил о помощи одновременно: «До сих пор еще нет у нас полной, удовлетворительной истории Малороссии и народа... Я решился принять на себя этот труд... Около пяти лет собирал я с большим старанием материалы, относящиеся к истории этого края. Половина моей истории уже почти готова, но я медлю выдавать в свет первые Томы, подозревая существование многих источников, может быть мне неизвестных...»

И далее он просил «просвещенных соотечественников» адресовать ему оные «в С.П.Б. или магазин Смирдина или прямо в мою квартиру, в Малой Морской в доме Лепена, Н. В. Гоголю». Тогда же, в январе 1834 года он делился в письме историку Погодину: «Я весь погружен теперь в историю малороссийскую и всемирную; и та, и другая у меня начинает двигаться... Ух, брат! Сколько приходит ко мне мыслей теперь! да каких крупных! полных, свежих!.. Малороссийская история моя чрезвычайно бешена, да иначе, впрочем, и быть ей нельзя. Мне попрекают, что слог в ней уж слишком горит, не исторически жгуч и жив; но что за история, если она скучна!»

Романтическая идеализация запорожского казачества не просто вдохновляла Гоголя — она пленила, околдовала, заставляя выдавать желаемое за действительное. И он действительно умел заставить историю двигаться, но вот только не всегда в верную сторону.

Батько из Бреста

Автор бессмертного «Тараса Бульбы» лукавил, изображая запорожцев заклятыми врагами ляхов с молока матери и до скончания века. Бывали и другие времена, когда запорожцы были верными слугами Его Королевской Милости, как тогда было принято говорить в Речи Посполитой, и сам Богдан Хмельницкий находился на королевской службе в качестве Чигиринского сотника. На Руси их называли «черкасами» (существует версия о том, что ядро как запорожских, так и донских казаков составили черкасы — потомки черных булгар, а затем донских булгар-ясов), и не было врага более лютого при самозванцах у «москвы» (как они величали наших предков). Землепашцам, посадскому люду, смиренным инокам — всем доставалось на орехи от воинства батьки Лисовского, на три четверти состоявшего из «черкас» в лихие времена самозванцев и польских претендентов на Московское царство. Особенно охочи были лисовчики до беззащитных монастырских обителей, которые грабились ими нещадно. Свидетелей эти сухопутные пираты в живых предпочитали не оставлять: множество монастырских насельников богатых обителей и скромных лесных пустыней сложили головы под ударами казацких сабель.

Главный герой романа Загоскина князь Милославский «с верными дружинами под предводительством юноши-героя, бессмертного Скопина, громил врагов России; веселый, беспечный юноша, он любил Бога, отца, Святую Русь и ненавидел одних врагов ее». Перед читателем чередой по всему роману проходят образы этих врагов, из которых особенно выделяется образ лихого атамана Лисовского. Напоминая о героической 16-месячной обороне обители Сергия Радонежского, романист пишет: «Тридцать тысяч войска польского, под предводительством известных своею воинской доблестью и зверским мужеством панов Сапеги и Лисовского, не успели взять приступом монастыря, защищаемого горстью людей, из которых большая часть в первый раз взялась за оружие...» Порой даже кажется, что бывший офицер-доброволец Отечественной войны Загоскин снимает шляпу пред этим «зверским мужеством». Прилепившийся к Милославскому, спасшему ему жизнь, казак Кирша рассуждает про своего бывшего полковника Лисовского: «...у него, бывало, расправа короткая: ладно так ладно, а не так, так пулю в лоб!.. Эва! слышишь, как покрикивают... подле самого шатра княжеского, — как будто б им черт не брат! Небось у Лисовского не стали б этак горланить. Бывало, как закрутит усы да гаркнет, так во всем лагере услышишь, как муха пролетит...» Ну чем, спрашивается, не полковник Бульба?

Прозванный запорожцами «батькой» Александр Иосиф Лисовский-Янович (хорошо еще, что не Яновский!) от рождения был не то православным, не то униатом. Православных шляхтичей в Речи Посполитой тогда еще хватало, а для предводительства «черкасами» это обстоятельство было не из последних. Правда, современные белорусские националисты, при дефиците героев национального эпоса, тоже записали Лисовского в число своих кумиров. Курсирующий между США и Беларусью популярный бард Сержук Соколов-Воюш записал даже альбом «Песни лисовчиков»!

Подробными сведениями о жизни будущего «батьки» до его появления в Московском государстве автор почти не располагает. Известно лишь, что он родился на Виленщине и что в конце XVI столетия его семья перебралась в Брест. Военная карьера Лисовского началась в войсках гетмана Яна Кароля Ходкевича, отряды которого действовали в Прибалтике. Известность гусару Лисовскому принесло его участие во внутреннем мятеже (рокоше) в пределах Польско-Литовского государства, случившемся в 1607 году. Шляхтичи-рокошане во главе с Зебжидовским выступили против реформаторской политики Сигизмунда III, нацеленной на централизацию власти и управления. За участие в рокоше ротмистр Лисовский был объявлен вне закона (заочно осужден на вечное изгнание и казнь в случае возвращения в отечество). И тогда прославленный наездник продолжил партизанскую войну... в другой стране. Его прибытие в Московию во главе небольшого отряда из 200 запорожских казаков оказалось очень своевременным. Летом 1607 года в Стародубе объявился человек без роду, без племени, вошедший в историю под именем «Тушинского вора», а 10 октября под Тулой войсками Василия Шуйского был разгромлен «воровской» воевода Иван Болотников. Пока в Белокаменной столице Московского государства царила «передышка» от ужасов братоубийственной войны, Лисовскому удалось рекрутировать в свой отряд около полутысячи донских казаков в районе Орла. С этим сводным формированием он двинулся из Северской земли на север Рязанской и осадил Зарайск, который пал вследствие перехода на сторону лисовчиков городовых казаков и посадского населения. Под Зарайском Лисовский дал бой подступившим рязанцам во главе с воеводой князем Иваном Хованским и Захарием Ляпуновым и разбил их отряд. В Михайлове удачливому авантюристу удалось собрать под свои знамена остатки рассеявшихся болотниковцев. По непроверенным данным (у страха глаза всегда велики), теперь численность войск Лисовского составила тридцать тысяч человек. Так или иначе, но лисовчикам удалось взять даже такую мощную крепость, как Коломна. В это время отряды Лжедмитрия II разбили под Болховом царское войско во главе с братом царя Дмитрием Шуйским и князем Василием Голицыным, и летом 1608 года, подойдя к Москве, создали укрепленный лагерь в селе Тушино.

Лисовский тоже двинулся из Коломны в направлении Москвы, но на полпути был остановлен одним из лучших царских воевод — князем Иваном Куракиным. Набранное во многом из случайных людей войско, больше напоминавшее шумную ватагу, не выдержало внезапного натиска, сбилось в кучу, сломав правильный строй, а затем разбежалось, побросав «огневой наряд» (артиллерию), захваченную в Коломне. Однако первая неудача не охладила пыл Лисовского, а только раззадорила его. С этого момента он не гнался больше за количеством, а обращал внимание на качество своего отряда, численность которого в разное время колебалась в среднем от двух-трех до пяти-шести тысяч всадников.

Махновцы Смутного времени

Если проводить аналогии между двумя Гражданскими войнами — малоизвестной в начале XVII века и памятной нам по «Тихому Дону», «Хождению по мукам» и десяткам других текстов и кинофильмов, — то роль лисовчиков в чем-то была схожа с ролью махновцев. Вооруженные саблями, луками, пиками и легким огнестрельным оружием, лисовчики отличались исключительной мобильностью. Они были способны совершать молниеносные рейды, преодолевать сотни верст, проводить умелую разведку, наносить стремительные удары и отступать с наименьшими потерями в безнадежной ситуации. Люди Лисовского не признавали обозы и добывали необходимое в бою. Все это позволяло им неоднократно разбивать превышающие силы противника, штурмовать крепостные стены городов и хорошо укрепленные монастыри. Не знаю, слышал ли о батьке Лисовском Нестор Махно, но тактика его повстанцев до боли напоминала тактику лисовчиков. Само же это название прочно закрепилось за легкой конницей, позволяя отличать этот род войск от тяжелой кавалерии: закованных в панцыри польских крылатых гусар и их боевых собратьев — пятигорцев (литовских гусар).

В сентябре 1608 года лисовчики вместе с войском гетмана Яна Петра Сапеги двинулись из Тушина в сторону Троицкого Сергиева монастыря. Своей главной базой Лисовский избрал Суздаль, где можно было укрыться за крепкими стенами Спасо-Ефимьевского монастыря, а Сапега положил глаз на Дмитров. Отсюда они наведывались в свои многочисленные таборы к Живоначальной Троице. Героическая осада монастыря, основанного преподобным Сергием Радонежским, длилась 16 месяцев и, в конце концов, закончилась для осаждавших неудачей. Отсюда, из-под Троицы и из Суздаля, лисовчики совершали свои опустошительные набеги на соседние города. Один из эпизодов этой эпопеи, а именно захват Переславля-Залесского, был запечатлен в повести писателя-декабриста Бестужева-Марлинского «Изменник», напечатанной незадолго до восстания в 1825 году в издававшейся им вместе с К. Ф. Рылеевым «Полярной звезде». Вот как представлял он себе лисовчиков: «Чудна и пестра была смесь народов, составлявших хоругвь Лисовского. Польская шляхта, своевольно наехавшая на Русь, служить себе, без воли сейма и против воли короля. Они гордо похаживают, крутя усы и отбрасывая назад рукава своих кунтушей, клянясь и хвастая ежеминутно. Казаки косо поглядывают на союзников, лениво дымя трубками, и часто сабли их крестятся с польскими, хотя к их знаменам, для добычи и славы, привязали они переметную дружбу свою. Полудикие литовцы, приведенные панами на разбой и на убой, бесстрашно сидят или спят вокруг огней. Наконец изменники русские, иные из привычки к мятежу и бездомью, другие алкая корысти, третьи из надежды воротить грабежом у них отнятое передались к гультаям (в словаре Даля: «человек праздный, шатун... охочий до гостьбы, пирушки, попоек». — Я. Л.) польским. Роскошь и бедность вместе разительно виделись в стане. Инде ходил часовой с заржавленным бердышом, в рубище, но в золоченом шишаке; другой в бархатном кафтане, но полубос; здесь поят коня серебряным ковшом, а там на дорогом скакуне лежит вместо седла циновка. Штофный занавес, вздетый на копье, завешивает из бурки сделанную ставку какого-нибудь хорунжего, который нежится на медвежьей полости, склоняя голову на седло. Здесь бобровое одеяло кинуто на грязной соломе. Все это было странно и дико, но все кипело жизнью и силою. Везде говор и ржание коней, звук и блеск оружий во мраке.

Перед ставкою у огня лежал на ковре Лисовский и с ним двое изменников, Хворостинин и Ситцкий. Крепкий склад и суровое, загорелое лицо показывали в Лисовском обстрелянного воина, а быстрые глаза и думные на челе морщины — опытного вождя...»

Отмечу в скобках, что сюжетная линия «Изменника» перекликается с «Тарасом Бульбой». Здесь тоже речь идет о двух братьях, оказавшихся во враждебных станах, — князьях Владимире и Михаиле Ситцких (Сицких). И перед нами все те же запорожские казаки, хотя и в другую историческую эпоху.

Продолжение следует.

По Садовому кольцу

Часть восьмая. Смоленский бульвар и Смоленские площади

Мария Бахарева

На Смоленском бульваре зеленых насаждений давно нет — их уничтожили в 1938 году, когда расширяли Садовое кольцо. Левая сторона бульвара начинается с восьмиэтажного дома на углу с ул. Бурденко (арх. В. Я. Вольфензон). Проектировался до войны, строился после. За ним сплошной застройкой идут похожие, как близнецы, пышно украшенные «сталинки», построенные накануне Великой Отечественной. Из уничтоженных при их возведении домов особого сожаления заслуживает последний, стоявший на углу с Первым Неопалимовским переулком. Он с 1904 по 1918 год принадлежал знаменитому инженеру-конструктору Владимиру Шухову. Дом этот, по некоторым данным, еще допожарной постройки, был одноэтажным, с большими окнами (их было девять по фасаду), украшен изящной колоннадой. В архиве Шухова сохранилось множество фотографий самого особняка и его окрестностей. На одной из них, снятой с крыши, виден угол двухэтажного особняка (№ 11) по другую сторону Неопалимовского, построенного в 1810-е годы. Этот дом сохранился до наших дней. За время своего существования он сменил несколько владельцев, но в истории остался только один из них, известный московский спирит Николай Львов. На одном из спиритических сеансов в его доме присутствовал Лев Толстой. В дневнике еще одного участника того сеанса, Н. В. Давыдова, сохранилась запись: «Сеанс не удался; мы сели, как оно полагается, за круглый стол, в темной комнате, медиум задремал, и тут начались стуки в стол и появились было фосфорические огоньки, но очень скоро всякие явления прекратились; Самарин (имеется в виду Петр Федорович Самарин, брат известного славянофила. — М. Б.), ловя в темноте огоньки, столкнулся с чьей-то рукой, а вскоре медиум проснулся, и дело этим и ограничилось... На другой день после сеанса Лев Николаевич подтвердил мне свое мнение о том, что в спиритизме все или самообман, которому подвергаются и медиум и участники сеанса, или просто обман, творимый профессионалами». Сам Толстой в результате своего неудачного спиритического опыта написал комедию «Плоды просвещения» — ее герои Звездинцев и Сахатов списаны с Львова и Самарина. Любопытно, что в советские времена в этом особняке работал Совет по делам религий при Совете министров СССР.

Два следующих дома числятся под одним номером — 13. Первый из них так же, как и дом Львова, был построен в 1810-е годы: скромный оштукатуренный деревянный особнячок с мезонином. В самом начале XX века в нем квартировал полузабытый сегодня художник Виктор Батурин (пик его славы пришелся на 1910-е годы). Несколько лет назад дом снесли, сохранив только одну фасадную стену. В новостройке, пристроенной к этой стене, сегодня находится банк. Соседний бесцветный дом в три этажа — образец застройки середины XIX века. Некогда он принадлежал Московскому городскому кредитному обществу.

Далее — доходный дом Головлева (№ 15), построенный в 1913 году по проекту арх. Ф. Н. Кольбе. В 1920-е годы в этом здании размещалось студенческое общежитие МГУ. Впрочем, оно занимало только часть здания, были здесь и обычные квартиры. В одной из них почти двадцать лет прожил легендарный генерал Карбышев.

Усадьбу Римских-Корсаковых (№ 17) сегодня узнать практически невозможно: в 1930-х годах выходившие на бульвар флигели соединили между собой и надстроили двумя этажами. Главное усадебное здание, находящееся в глубине двора, перестроили еще раньше, в начале XX века, когда усадьба принадлежала московской Земледельческой школе. Эта же школа владела и соседним участком, бывшей усадьбой фельдмаршала Каменского.

Далее Смоленский бульвар переходит в Смоленскую-Сенную площадь. До самой революции на ней шумел Сенной рынок, на котором, вопреки названию, торговали не только и не столько сеном, но еще и дровами и углем. Левая сторона площади, застроенная невзрачными двухэтажными домишками с лавками и простонародными трактирами в первом этаже, была уничтожена в середине XX века. В 1950-е годы построили жилой дом с кинотеатром «Стрела» (№ 23-25). Этот кинотеатр приобрел особую популярность в годы перестройки — на его базе был организован экспериментальный центр неигрового кино. В нем, в частности, прокатывали самый нашумевший документальный фильм 1980-х — «Легко ли быть молодым». В начале 1960-х построили соседний дом (№ 29) с большим универсальным магазином «Руслан». Дальше застройка прерывается небольшим сквером, по обе стороны которого стоят высокие гостиничные здания. В былые времена на месте дальнего от площади угла сквера стояла церковь Смоленской иконы Божией Матери, построенная в XVII веке. Церковью заканчивалась Смоленская-Сенная площадь и начинались владения Смоленского рынка. Здесь торговали в первую очередь съестными припасами — Смоленский рынок был главным конкурентом Охотного ряда. С самого края рынка, на углу, — доходный дом братьев Орловых, сохранившийся до наших дней. Дальше начиналась типичная рыночная застройка: трехэтажные дома с лавками, фасад одного из них сохранился. Если пройти чуть дальше, то можно найти и нетронутую временем застройку (№ 9) — правда сейчас вся она закрыта рекламой. Такие же домики стояли и на месте огромного жилого здания, построенного по проекту И. В. Жолтовского в 1940-е годы.

Правая сторона Смоленского бульвара начинается с доходного дома А. А. Кунина (№ 2), построенного в 1903 году и надстроенного в конце 1990-х. За ним — четырехэтажный Городской училищный дом (№ 4), построенный в 1905 году на средства известного благотворителя Василия Алексеевича Бахрушина. Рядом с ним стоял особняк самого Бахрушина, снесенный в 1970-е годы, на его месте — семнадцатиэтажный жилой панельный дом. При его строительстве уничтожили и изящный старинный особнячок Лосевых, в котором в 1920-е годы работал московский Музей игрушки.

Далее — доходный дом (№ 10), построенный в 1892 году и надстроенный в 1930-е. За ним, на углу с Большим Левшинским переулком — двухэтажный домик 1870-х годов. Одну из его квартир в 1890-е годы занимал профессор Московского университета, будущий академик Владимир Иванович Вернадский. По другую сторону переулка — восьмиэтажный «сталинский» дом (№ 22), для строительства которого снесли почти целый квартал двух- и трехэтажных домиков, построенных, в основном, во второй половине XIX века. Как они выглядели, можно судить по единственному сохранившемуся зданию (№ 24): скромная отделка фасада, в нижнем этаже — лавки или мелкие конторы, два верхних сдаются внаем под квартиры.

Из серенькой застройки выделялся (да и до сих пор выделяется) великолепный особняк (№ 26/9) на углу с Глазовским переулком. Первым владельцем этого дома был чаеторговец К. С. Попов. В 1890-е годы его купил фабрикант Михаил Абрамович Морозов. Впрочем, обычно этот особняк связывают с именем его жены, одной из первых красавиц Москвы, покровительницы художников, Маргариты Кирилловны Морозовой. В этом особняке не раз бывали Серов, Скрябин, Дягилев, Врубель, Бердяев, Коровин, Левитан, Серов. В зимнем саду хранилась прекрасная коллекция живописи — помимо полотен друзей дома в ней имелись работы Ренуара, Дега, Ван Гога и Гогена. После революции особняк стал рабочим клубом, а позже в нем разместился райком партии. В 1980-х его планировали сделать домом приема делегаций (как это произошло с особняком Саввы Морозова на Спиридоновке), но в итоге здание досталось банку «Российский кредит». Ему же принадлежит и дом напротив, уже на Смоленской-Сенной — недавний новодел «по мотивам» исторического здания 1810-х годов. К нему примыкает бывшая усадьба Несвицкой, над обликом которой, по некоторым сведениям, работал сам Матвей Казаков. С 1878 по 1925 год в этой усадьбе находился приют. Справа от усадьбы, на красной линии бульвара, — двухэтажный особняк, построенный в 1888 году специально для бесплатной городской читальни им. А. Н. Островского.

Оставшееся пространство площади с 1940-х годов занимает одна из семи высоток Москвы — здание МИД, заменившее собой целый квартал до Денежного переулка.

На углу Арбата и Смоленской площади стоит конструктивистский дом, хорошо знакомый каждому москвичу: в его первом этаже находится гастроном «Смоленский» (бывший Торгсин, описанный Булгаковым в «Мастере и Маргарите»). За ним застройка прерывается пышными, почти триумфальными воротами — они ведут ко входу на станцию метро «Смоленская» Арбатско-Покровской линии. Следующее здание (Карманицкий, 9) было построено в 1980-е для «Дома моды на Арбате». А вот дальнейшая застройка до самого конца площади сохранилась неизменной с начала XIX века — снесенная часть Смоленского рынка состояла из таких же домов.

Впрочем, площадь была застроена и посередине — там, где сейчас проезжая часть. Там, собственно, и находился крытый Смоленский рынок. Он занимал большую часть площади — проезды для пешеходов и экипажей по обе стороны рынка имели ширину всего лишь в 8 саженей (около 17 метров). В 1930-е годы, после уничтожения рынка, на том же самом месте возвели наземный вестибюль станции метро «Смоленская» Филевской линии. Просуществовал он всего несколько лет: уже в конце тридцатых, при реконструкции Садового кольца, здание вестибюля снесли.

Реквием по сверхчеловеку

Русский взгляд на закат Европы

Максим Кантор

Личность и ее друзья

Не Бенкендорф, не Берия и не Малюта Скуратов вершат суд над отечественной культурой — что могут они? В крайнем случае убить. А вот осудить на века, предать забвению — это под силу только мощной корпорации русской интеллигенции, организации более влиятельной, нежели охранное отделение. Никакому опричнику не под силу сотворить кумира из пыли и повергнуть в прах титана. А могучая российская интеллигенция проделывает эту операцию ежесекундно. Суд, который выносит она, оказывается более пристрастным, а приговор — окончательным. Русская интеллигенция не знает пощады, для нее нет авторитета. Творец думает, что он уже достаточно велик и неуязвим, может позволить себе иметь свое мнение — о, как же он наивен! Пристально наблюдает за ним прогрессивная интеллигенция, и если творец допустит оплошность — спросит с него строго.

Лев Толстой интеллигенцию разочаровал, Маяковский оскорбил в лучших чувствах, Зиновьев в последние годы жизни оскандалился, и с Гоголем тоже вышел конфуз. То есть начинали авторы неплохо, даже, можно сказать, весьма хорошо, а вот потом что-то в них портилось. Есть определенная закономерность в динамике общественного поощрения и осуждения. Общество успевает выдать авторам авансы, объявить их гениальными, а затем авторы оказываются недостойными общественного признания. Вероятно, обласканные признанием, они уже воображают о себе невесть что; думают, могут себе позволить что угодно. Отнюдь нет — требуется строгое соответствие стандарту. «Облако в штанах», «Война и мир», «Зияющие высоты», «Ревизор» — это отлично, это приветствуется, однако требуется, чтобы автор всегда соответствовал нашим представлениям о нем, — и, как на грех, авторы частенько сбоили. Начинали здорово — а что потом? Толстовское евангелие, поэма «Хорошо!», критика «западнизма» и «Выбранные места из переписки с друзьями» — это просто неприлично. Помилуйте, их ведь словно подменили! Неужели это те самые люди, коих мы поспешили возвести в генеральский чин? Не мы ли рукоплескали этому крикуну, этому многообещающему поэту? А он? Прогрессивная интеллигенция вежливо, но твердо указывала авторам на то, что они провинились, поясняла, в чем именно, и лишала автора своего расположения. Время и мнение очередных поколений интеллигенции утверждало приговор, отливало его в бронзе. Так и постановили: Толстой был велик, но к старости стал ханжой, Зиновьев был смел, а в пожилые годы спятил, Маяковский в юности был гениален, но предал свой талант, а Гоголь сначала написал гениальные произведения, а потом на религиозной почве свихнулся.

Интеллигенция тонко чувствует, где проходит рубеж между талантливым самовыражением и скандальной искренностью. Так, в творчестве обожаемого всеми Пастернака наступает перелом, когда он берется писать свой главный роман. Казалось бы — ну, что еще надо, и так небожитель; однако откладывает заумные стихи и пишет унылые прописи. И ведь предупреждал же сам: нельзя, мол, не впасть в простоту. Однако одно дело предупредить, другое дело — действительно в простоту впасть. И ничего уже не поправить, поэта окончательно приговорит не съезд советских писателей, не самодур Хрущев; его пригвоздит мнение либеральной интеллигенции. «Доктор Живаго» Пастернака сродни «Выбранным местам из переписки с друзьями», заметила некогда Ахматова, а уж княгиня Марья Алексевна скажет, как отрежет. Ахматова развила свою мысль, добавив (цитирую по запискам Бобышева): «Когда их объявили гениями, они уж и решили сказать все что думают, и ничего хорошего из этого не получилось». Действительно: ляпнули — и понесли заслуженное наказание.

Разрешить казус логически невозможно. Казалось бы, чего легче опровергнуть известный тезис о том, что Маяковский прислуживал Советской власти. Защитник должен был бы сказать: почему именно Маяковский? Почему он, который ни одной строчки не написал во славу Сталина? А поглядите на Ахматову: «Где Сталин, там свобода, мир и величие земли!» Поглядите на Мандельштама: «На Земле, что избежит тленья, будет будить радость и жизнь Сталин!» Поглядите на Пастернака: «Живет не человек — деянье, поступок ростом с шар земной!» Поглядите на Булгакова и его пьесу «Батум». Вот эти авторы — да, льстили, боялись. А обвиняемый — нет, не прислуживал, не было этого, граждане судьи, ошибка вышла!

Логично? А до чего же легко было бы защищать на вселенском суде разума Гоголя или Зиновьева! Защитник сказал бы: помилуйте! Как вы можете называть их ретроградами, если именно эти авторы написали произведения, которые сделали вас свободолюбивыми? Вы упрекаете авторов в соглашательстве с режимом с позиций «Зияющих высот» и «Мертвых душ», но — прошу вас, будьте последовательны — эти произведения написаны именно теми, кого вы обвиняете в ретроградстве! Так не вменяйте авторам того, что они сами давно высмеяли. В юриспруденции существует положение: обвиняемый не может давать показания против себя, значит, заклеймивший режим в «Мертвых душах» не может быть обвинен в сотрудничестве с режимом — исходите из буквы закона. Автор «Зияющих высот» не может быть причислен к апологетам социализма — в обвинении ошибка.

Однако в обвинении действительно нет ошибки. При чем тут формальная логика? Либеральная интеллигенция чует предательство за версту, как его не камуфлируй. Предательство состоит в отказе от доктрины личности, поступке совершенно недопустимом. Уж лучше бы поэт примкнул к фашистской партии, сделался наркоманом, пропил отчий дом! Это — проходит по разряду самовыражения. Но, изглоданный всевозможными пороками, автор никогда не предаст основной устав интеллигенции. Доктрина Личности — есть самое важное внутриведомственное соглашение, столп корпоративной этики. Мир может рушиться, но незыблемой пребудет доктрина сия — она, как путеводный маяк для поколений умственных людей. Со времен Ренессанса, с первых трактатов, написанных в защиту свободы воли, интеллектуал связал свое существование с принципом личного самоопределения. История развивается, доколе движется она к своей заветной цели — к свободе, а таковая возможна лишь при наличии носителя этой свободы — Независимой Личности.

В условиях России, то есть страны по определению тоталитарной, присяга доктрине личности всегда обозначала если не бунт против власти, то, во всяком случае, намерение вырваться за рамки регламента, желание установить перпендикуляр к бесправному социуму. Автор, отвергающий личное начало, — не помогает ли он всегдашнему российскому произволу? Личность (то есть индивидуальность, то есть самостоятельность, то есть непохожесть на казарму) — вот скрепа, коей держится в наших северных широтах история свободной мысли. Интеллигенцию травили, затыкали ей измученный рот, ссылали в Сибирь — но невозможно победить ее, пока существует доктрина личности. Мандельштам мог испугаться Сталина и написать «Оду», но он же не написал «я горд, что я этой силы частица», он же не предал доктрину личности! Одно дело лично льстить, совсем другое дело — от своей личности отказаться. «Общие даже слезы из глаз» — вот этого интеллигент принять никогда не сможет. Вот где вина — в толстовском отказе от привилегий свободы, в гоголевском склонении перед патриархальным устоем, в зиновьевском повороте прочь от либеральных ценностей, в маяковском «каплей льешься с массами», в пастернаковском сюсюканье перед «бабами, слобожанами, учащимися и слесарями», в этакой, извините за военную терминологию, капитулянтской, пораженческой позиции.

Впрочем, военная терминология уместна. Идет война, ежечасная война за прогресс и историю, — и каждый автор мобилизован. Наши российские правила нипочем бы не утвердились, если бы значение Личности в истории не было подтверждено бытием западной культуры. Личность — вот пароль западной цивилизации, личность — это флаг, водруженный над крепостью западной культуры. Культурологи объяснят вам как дважды два, что все прогрессивные вещи происходят с Запада, гражданские права раздаются там же, а главное, именно в западной цивилизации существует волшебное понятие Личности, совсем не известное на Востоке. Любой, предающий концепцию Личности, выходит врагом цивилизации в целом. Литература — лишь форпост, оборонительная башня цивилизации. Дашь слабину в литературе, оставишь лазейку для сомнительных баб и слобожан, классовых братьев, платонов каратаевых и акакиев акакиевичей — и оглянуться не успеешь, как чуждая идеология затопит осажденный лагерь! Начинается вроде бы безобидно, с натуральной школы, с сочувствия «малым сим», но потом как удержать этих «малых» в узде? Не они ли, не акакии ли акакиевичи, преисполнившись самоуверенности, объединились в колонны, вооружились и ворвались в осажденную крепость личной культуры просвещенного мира? Так стоило ли вообще сострадать шельмам? Если разобраться, так именно реализм натуральной школы и подготовил нашу революционную катастрофу. Подумаешь, шинель у дурня отняли! Так он тебя за эту шинель со свету сживет, усадьбу разграбит и библиотеку спалит. Где прикажете остановиться в сострадании?

Личность и ее враги

В ушедшем веке Запад предпринял несказанные усилия, чтобы удержать приоритет в истории, платя за этот приоритет многомиллионную плату (имеется в виду количество человеческих жизней, а не фальшивые векселя). Вероятно, данная плата считалась оправданной, если иметь в виду выгоды от сделки. Уинстон Черчилль однажды сказал с подкупающей откровенностью: в сущности, не секрет, что мы воюем за сохранение исторических привилегий. Привилегии состояли, прежде всего, в монополии на исторический процесс, носителем которого является Личность, которая развивается только в условиях свободы, которая возможна лишь при наличии демократии, которая зиждется на свободном предпринимательстве — из этого уравнения не изъять ни единого звена, не поломав концепции цивилизации. Другое дело, что термин «демократия» все трактуют несколько по-разному — но не будем педантами: ведь понятно уже, что это рабочий термин. На деле, речь, разумеется, идет не о том, чтобы дать волю обобщенному Акакию Акакиевичу, — но о том, чтобы сделать его смиренно счастливым в отведенном ему пространстве.

Распространено мнение, будто Гитлера воспитал Ницше — но нет же, вся немецкая философия, весь европоцентричный свод представлений о мире, все наследие западной классики (считая от Ренессанса) говорило о том, что человек обязан преодолеть узкую бытовую мораль ради героического становления личности. Да, двадцатый век явил наиболее болезненную, уродливую трактовку этого процесса — но оттого лишь, что силы Запада были уже на исходе. То было последнее героическое усилие западного мира — вернуть былую мощь мифу, распрямить сутулую спину сверхчеловека, помочь ему, одинокому, выстоять среди маленьких людей. Гитлер, Муссолини, Франко и прочие диктаторы в данной перспективе выглядят последними рыцарями Запада (пожалуй что излишне кровожадными — впрочем, про Муссолини и Франко этого уже и не говорят — но кто сказал, что Ричард Львиное Сердце был альтруистом?). Да, диктаторы наломали дров, да, с концентрационными лагерями неловко вышло, но каков же замысел, господа! Для этой последней вылазки осажденных годились любые средства — и кто мог особенно выбирать, если с дикого Востока катилась пролетарская мораль, если родной западный обыватель жирел и чах, если иммунитет Личности слабел с каждым днем? Дайте, дайте нам последний шанс построить сверхчеловечество!

Как горько ответил однажды Гитлер на вопрос Леона Дегреля: «Мой фюрер, откройте секрет — кто же вы?» — «Я древний грек!» И сколь же тяжело героическим ахейцам держать оборону, если количество троянцев множится и множится, а силы античного мифа на исходе.

Нет нужды добавлять, что все умственные усилия Запада были направлены на создание такой победительно-романтической концепции бытия, которая бы позволяла удерживать осажденный лагерь Личности как можно дольше. И причины для тревоги, несомненно, есть — дикарей вокруг уж больно много, плодятся как тараканы. Нас, героических личностей, всего горстка — осажденных в горном замке цивилизации. Ницшеанская мораль Сверхчеловека или «бремя белых» Киплинга, бодлеровская концепция «Маяков» или конкистадорская бравада Гумилева, политология элиты Карла Шмитта или героическая историография Карлейля, эстетика Вагнера или трактовка Ренессанса Буркхарда, — все это варианты одной и той же оборонительной идеологии.

Безличное, оно же, несомненно, варварское — подкрадывалось к бастионам Запада откуда-то из диких степей, из плоских пустынь, из нецивилизованных окраин христианского мира. Почему так повелось считать, что цивилизация — это непременно Запад, теперь разбирать уже поздно. Некогда считалось не так, однако после битвы при Лепанто, после разгрома Оттоманской империи под Веной как-то само собой соткалось убеждение, что цивилизация — это непременно западный мир, а Личность — форпост этого мира.

Куда более интересен иной вопрос: как получилось, что в странах христианского мира Личность стала выражать себя преимущественно через насилие? От отчаяния, да, понятно. От безвыходности должны мы слать войска в Ирак и Афганистан, рады бы поступить иначе, но никак не можем — надо спасать личную культуру, цивилизацию свободного человека. Но свободен ли тот человек, которого мы собираемся спасать? Иными словами, вполне ли является личностью та Личность, что себя таковой декларирует?

Насколько цивилизованная личность — и личность религиозная совместимы? Некогда мыслители Возрождения полагали, что это единство возможно — собственно весь Ренессанс это и есть попытка прирастить античную личность к личности христианской. Мы видим титанические усилия Микеланджело, слепившего единый образ из атлета и святого. И Марсилио Фичино и Лоренцо Валла именно так и трактовали развитие человечества — как создание универсальной личности, соединяющей в себе благую волю и стремление к созиданию. На наших глазах, в двадцатом веке, процесс выращивания гомункулуса завершился. Опыт не удался, пересаженный орган не прижился в организме. Волевое личное начало, которое пестовал героический миф, и духовное напряжение религиозного сознания пришли в непоправимое противоречие.

Загадочное слово «Личность» служит паролем современного мира, ради торжества личного начала создают картины и симфонии, возводят банки и выдают кредиты. Но как же непросто понять, что теперь это слово значит! Видимо, просто родиться и жить недостаточно для того, чтобы вступить в эту почетную должность. Тут надо приложить старания, отличиться, тогда тебя произведут в личности. Вот, допустим, бабушка на лавочке — личность она или так себе, просто человек? Быть хорошим человеком (не вредить ближним, по мере сил помогать) — достаточно ли этого, чтобы стать личностью? Вот писатели — они в большей степени личности, нежели контролеры в автобусе, не так ли? Но контролеры в московском автобусе имеют больше шансов стать личностями, нежели их коллеги в отсталом Житомире. Личность — это, по-видимому, такой человек, который разительно отличается от толпы, не разделяет массовых инстинктов, не мерится общей меркой. Всех ведут стройными рядами, а личность существует сама по себе. Например, толпа голосует за уравниловку и социализм, а личность имеет индивидуальное мнение. Возникает вопрос: как быть, если личностей собирается очень много — целая толпа? Будут ли эти личности в толпе вести себя по тем же законам, что и прежде, — но тогда что станет с толпой? Распадется, придет в состояние хаоса? А как быть с государством? Очевидно, что править должны личности, но столь же очевидно, что подчинить проще толпу, нежели отдельных несогласных. Стало быть, личность нуждается в толпе, как в необходимой для жизнедеятельности субстанции. Нет ли здесь противоречия?

И совсем дикий вопрос: а сколько всего может быть личностей? Допустим, сравнительно малочисленное население Европы может все вдруг стать личностями, но что делать с Китаем? Мыслимо ли — два миллиарда личностей разом? Разве не очевидно, что изрезанная на отдельные участки, феоды, города Европа представляет собой образ вертограда, где взрастают индивидуальности, а плоские степи Востока производят просто людей, сбивающихся в бесправные массы? Не сама ли география (вкупе с демографией и традицией) указывает, где именно обитает личность, а где живет толпа.

На все эти вопросы западная культура последних ста лет спешила дать ответ — и, если бы не резня в колониях, ответ убедительный. Куда ни кинь взгляд в Европе, поражаешься обилию свободных людей; и ведь каждый, наверняка, личность! В двадцатом веке эти личности сцепились насмерть, чтобы, наконец, выстроить такую непобедимую крепость, что перестоит волны восточных варваров. Так и русские князья грызлись, определяя лидера, что отстоит государственность, отменит дань татарам. Называйте это «закатом Европы», или «столкновением цивилизаций», или «войной с терроризмом», но ведь ясно, что западная крепость должна быть отстроена заново. А то, что перестройка (Горбачев в своем термине выразил общую проблему западного мира) идет поспешно, в полевых условиях, — так что ж теперь делать? Спешим, земля горит под ногами! И при чем здесь гуманизм и злодейство — есть последний шанс западной империи устоять, а кто там у руля, людоед или фанатик, историки рассудят потом. У Гитлера не вышло, так выйдет у Франко; не получилось у де Голля, но ведь почти получилось у Черчилля! Да, рушится конструкция, но ведь еще можно пытаться: вот стараемся, шлем войска туда и сюда, трагическим усилием сопрягаем ложь и правду, печатаем деньги, возводим банки. Дайте еще один шанс!

А трещит замок.

Переписка с человечеством

Никогда англичанин не будет рабом, как поется в гимне Британии, — но что делать русскому интеллигенту, который вынужденно наблюдает крепостное устройство своей родины? Положим, на Западе можно быть личностью, закрыв глаза на далекие восточные ужасы; а каково в России, где Восток с Западом встречаются? Поскольку рабство есть доминирующая черта нашей истории, то специфически русский вопрос звучит так: возможно ли существование свободной личности при наличии рабства соседа? И что делать вообще с этим крепостным соседом? Не замечать — вот самый разумный совет, но ведь трудно не заметить! «Выбранные места из переписки с друзьями» проще всего рассматривать как реплику на «Философические письма» Чаадаева. И то и другое произведение исполнено в виде связки личных писем, что придает сообщению интимный характер. Пишется (в случае Чаадаева) даме или (в случае Гоголя) нескольким наперсникам — но важен личный тон в разговоре об онтологии. От сердца к сердцу, минуя общественный пафос, говорится самое важное о бытии нашего народа; следовательно, история — не привилегия королей, но субстанция, принадлежащая каждому. Чаадаев сказал одно, а Гоголь возразил, но это не более как обмен частными мнениями, эпистолярная дуэль. Адресат писем пропущен, при желании всякий читатель может подставить свое имя, это письмо и ему тоже.

Примитивные проповеди Толстого, морали Зиновьева, агитки Маяковского, пантеизм Пастернака — «Выбранные места» Гоголя похожи на все это разом. Даны занудные советы крестьянам, губернаторам, помещикам, судьям, женам — как себя вести, дабы не нарушать нравственный закон, но совершенствовать его. Выбраны примеры для подражания — живописец Иванов, например. Монашествующий, чуждый мирской славе художник — вот как надобно жить: не самоутверждаясь, но самоотрекаясь. Много ли современных творцов возьмут его за образец?

Сегодня «Выбранные места» знают лишь по гневной отповеди Белинского, а между тем это произведение заслуживает внимательного прочтения хотя бы потому, что это и есть вторая часть «Мертвых душ», на что сам автор в соответствующем месте и указывает. Если и впрямь интересно, про что же второй том, о чем вся поэма целиком, — так про это все подробно написано. То есть второй том писатель действительно сжег, но лишь потому, что вещи, сказанные в нем, не нуждались в художественном обрамлении. Точнее и доступней для восприятия сделать так, как он и сделал, то есть обратиться к читателю непосредственно, не через художественный образ, а в интимном назидании: делай так-то и так-то, вот это хорошо, а это — плохо.

Второй том «Мертвых душ» — это попытка вновь сопрячь личность религиозную и личность деятельную, перевести плутовской роман в житие. И ведь кажется, что природа России дает основание для такой попытки (см., например, «Истоки и смысл русского коммунизма» Бердяева, там все конспективно изложено). Кажется, что постараться можно — а вдруг через общину, а вдруг через коммуну, а вдруг как-нибудь, да и получится отменить принцип переписи мертвых душ? Эта попытка найти резоны, чтобы остановить поступь капитализма и неизбежной централизованной демократии — не могла понравиться никому. Белинский выговаривает своему оппоненту — прогресс не остановить, демократия непременно наступит. И он, увы, прав.

Всего лишь через год после «Выбранных мест» и ответа Белинского появился Манифест Коммунистической партии — твердый, ясный текст, и Манифест дает возможность определить жанр гоголевских писем: это всего лишь обыкновенная утопия. Лев ляжет рядом с ягненком, вол станет пастись рядом с волком, а русский помещик будет раздумчиво бродить по меже, беседуя с крепостным. Не запарывай его до смерти, барин, поговори с ним об урожае! Ах, нет, все равно запорет, вот в чем штука. Рад бы не пороть, да ведь надо просвещенным соседям нефть качать и в Канны на фестиваль либеральной кинематографии ехать. Рад бы не пороть, но задачи личности превыше общественного договора.

Мы были свидетелями того, как новоявленный Чичиков провел в России новую перепись крепостного населения; было предложено считать российских крепостных свободными, а рабскую страну объявили гражданским обществом. Не школы стали строить для вновь образовавшихся свободных людей, не санатории, не дома профсоюзного отдыха — стали возводить элитное жилье для лучших из свежеиспеченных личностей. Казалось бы: ну, если и этих убогих произвели в человеческое сословие, так дадим им, чертям полосатым, жить по-человечески? Не в том была грандиозная миссия Чичикова. И просвещенный мир рукоплескал этому блефу — как рукоплещет просвещенный мир всякому блефу, всяким кредитам и любым фальшивым векселям.

Век бы стоять этой крепости мертвых демократических душ и неоплаченных кредитов, но время вышло. Не удержали замок. Сегодня на окраинах мира появляются те, кого Ницше называл «маленькими людьми», а новая либеральная философия именует «варварами» — просто люди, которым не посчастливилось стать богатыми, родиться на правильной параллели, выбрать верный цвет кожи. И ведь рано или поздно эти чуждые цивилизации субъекты сбиваются в толпы, начинают размышлять о неравенстве. Для них, конечно, придумали демократию, им дают ходить к избирательным урнам, печатают ради их удовольствия плакаты и снимают фильмы. Если подумать, сколько сил кладут личности на то, чтобы ужиться с недо-личностями, то впору упрекнуть толпу в неблагодарности. Но ведь однажды даже толпа поймет, что у нее есть душа. И эта душа болит.

Личность не любит толпу, и не зря: личность инстинктивно чувствует, что от сбившихся в кучу людей исходит опасность. Для личности нет страшнее врагов, чем просто люди.

Что делать

Лопнула финансовая система, точно затычку выдернули из шарика, и свистит воздух, вырываясь из пустой игрушки. То фаустовский дух с шумом выходит из непомерно раздутого пузыря цивилизации. Пузырь надували пятьсот лет — но в ушедшем столетии дули с остервенением, из последних сил накачивали философией и культурологией, отчаянным враньем, и проектами, проектами, проектами. Вот есть такой интересный проект — считать Россию Европой. А что, недурно придумано. А еще давайте выдумаем средний класс — настрижем акций, раздадим дурням, и дело в шляпе. Тоже красиво. А еще давайте будем самовыражаться. Что выражать-то? А самих себя, вот что. Можно завернуть пианино в войлок и измазать навозом. Казалось бы — зачем? А это есть торжество свободного духа, личностной культуры. Актуально. И ширится шаг современной культуры, пустой, торгашеской, языческой — ничего общего не имеющей с обещанной Ренессансом парадигмой.

Личность религиозная и личность цивилизованная — распались, как и прежде, на две неслиянные субстанции, и не под силу западной культуре собрать их воедино.

Откуда, откуда же начался обман? С того ли момента, как школа фон Хайека восторжествовала над кейнсианцами? С отмены золотого стандарта? Или с фаустовской максимы, столь любимой всяким интеллигентным человеком — «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой»? А прочие, что, недостойны жизни?

Началось ли искажение представления о личности с того момента, как человек стал отстаивать свои права в ущерб обязанностям? Разве нажива — главное из человеческих прав? А ведь либерально-демократическая мораль сказала именно это. Если богатый, то непременно умный, и уж пожалуй что и добрый, и наверняка отзывчивый — как мы все поверили в эти нелепые слова. Ясно сказано, что богатому не войти в царство Божие, но караваны верблюдов, груженных ворованным барахлом, прогнали сквозь игольное ушко.

Следующим поколениям западных людей придется ни много ни мало, как пересмотреть культурный стереотип, безотказно работавший пятьсот лет подряд. Это настолько дико, что даже написать такое трудно — а каково сделать? Личность — в понимании западной цивилизации — свой век прожила, эта личность оказалась смертна; вот, смотрите, как жалко она умирает, цепляясь за ипотечный кредит, — и личности даже нечего сказать в свои последние часы.

Смотрите, как умирает Сверхчеловек: он хотел хорошего, он хотел подвига. Он, пожалуй, даже намеревался многих осчастливить. Сверхчеловек хотел построить сверхчеловечество — положим ему на могилу венок, который он заслужил: поделки салонного авангарда, листики фальшивых акций, чертежи элитного жилья.

Мы входим в новое Средневековье, где Запад займет прежнее скромное место. Традиция Ренессанса отброшена и продана, надо будет заново придумать язык культуры, и новым гуманистам придется снова начать переписываться со своими друзьями. Вопрос в том, что им ответят друзья.

Давайте объяснимся

Ревнивые ленивцы

Захар Прилепин

У нас странное представление о лени.

Кажется, с тех пор, как написан «Обломов» принято считать, что ленивый человек — в сущности, приятное существо, незлобивое и в чем-то даже очаровательное.

Но чаще всего все ровно наоборот. Ленивые люди сплошь и рядом — мстительные, истеричные, пакостные типы.

Далеко ходить не будем и посмотрим, к примеру, на писателей.

Про хороших и успешных я ничего говорить не буду, я буду говорить про неуспешных, но тоже иногда хороших.

Самое печальное качество хорошего, но неуспешного писателя — то, что он читать не любит.

Не знаю, что это — лень или не лень; мне кажется, что лень. Замешанная, впрочем, на желчной завистливости.

Мне известен добрый десяток изначально очень одаренных литераторов, которые ладно что меня не читали, они не знают, кто такой Распутин, не знают, кто такой Битов, равно как Мамлеев и Маканин, слышали фамилию «Иванов», но писателя Алексея Иванова тоже не читали, а также Сенчина и Шаргунова. Дмитрия Быкова опять же не читали, но заочно буквально ненавидят: «Что может написать этот...» Хорошо, не будем.

Быков, кстати, сам знает, что раздражает многих. Причины для раздражения могут быть самые разные, и некоторые вполне обоснованны... но главная причина все-таки связана с темой наших нехитрых рассуждений: на Быкова невыносимо смотреть людям ленивым, вялым и медленным, которые ничего не успевают, или никуда не торопятся, или никому, в конечном итоге, не нужны.

«Меня раздражает, что его так много», — говорят они.

Нет, тебя раздражает, что тебя так мало.

Быков — это просто пример, не о нем речь.

Тут вопрос типажа.

Кого у нас в России из ныне здравствующих людей презирают и ненавидят особенно страстно, на кого вылиты ведра и ушата мерзости, хулы, грязи?

Пожалуй, в победители выйдут два человека, которые, кстати, и друг друга не особенно любят: это Никита Михалков и это Эдуард Лимонов.

Если поискать в просторах сети, что говорится об одном и втором в течение хотя бы одного дня, то можно быть уверенным: пред нами исчадия ада, пакостные упыри.

Не возьмемся оценивать качество всего сделанного этими людьми, тема у нас не та — но надо согласиться, что оба успели за свою, дай им Бог здоровья, жизнь сделать так много, как будто быуже прожили две или три.

Такое не может не раздражать!

«Почему их так много?»

А помните, как раздражал всех, например, Горький?

Написал великое множество отличных текстов, был успешным предпринимателем, сам зарабатывал и добрую дюжину литераторов сделал очень обеспеченными людьми... и так далее, и так далее.

Причем раздражал Горький не только бездарей, но даже равных ему.

— Наследие Горького — пять тысяч текстов! — желчно, если не сказать злобно ругался Бунин.

Ну, «пять тысяч» и что? Хочешь читай — хочешь не читай. Тем более, что половина из этих пяти тысяч — переписка Горького с молодыми писателями, которых он холил и лелеял, с которыми неустанно возился, и многих в итоге вывел в люди. В отличие, опять же, от Бунина, который никем никогда не занимался.

...Оставим людей искусства, возьмем шире.

В прошлом номере журнала «Русская жизнь» я написал статью, где говорил о неизбежности прихода диктатора в Россию: просто потому, что мы погрязли во зле и в подлости, и нас кто-то должен наказать.

Какая-то часть прочитавших эту статью была возмущена и возбуждена. О чем возмущенные и возбужденные публично сообщили.

Я с интересом ознакомился с их высказываниями.

Эти люди уверены, что они, вот лично они, не отвечают за тот гигантский абортарий, в который превращена наша страна, за детей, пущенных на органы, и за прочие приметы нашего замечательного российского бытия.

Несогласные со мной, конечно же, всячески порицали и даже обзывали меня, что еще раз подтвердило мою правоту. Если человек обзывается — значит, ему наступили на больное место. У него там гноится. И нас объединяет тайное знание об этом гнойнике.

Один отзыв мне особенно понравился. Я вообще часто смеюсь, но тут, сидя у монитора, просто захохотал в голос.

Человек написал: «Я никому ничего не должен! Я плачу налоги!»

Нет, действительно смешно.

Налоги он платит. Подати... Оброк. А если завтра придут татаро-монголы — им тоже можно платить налоги. А послезавтра китайцы придут — и с ними тоже можно будет договориться.

Дико, что так (или схожим образом) рассуждает огромное количество людей в нашей стране.

Мы давно ничего никому не должны. Чувство долга заставляет работать, а нам лень.

У нас отчего-то исчезло ощущение огромного — до и после нас — бытия. Зато у нас есть ощущение, что мы невиданные цветки, которые нужно держать в ладонях и ласково дуть им в темя... или что там у цветков есть.

Но земля, на которой мы живем, — она на тысячу лет вглубь пропитана человеческой кровью.

На этой земле сто миллионов раз кто-то не пощадил и не пожалел себя. Ни мужик, поймавший грудью смерть, да не одну, а сразу дюжину смертей... ни баба, вскормившая грудью жизнь, да не одну, а дюжину жизней...

И что, все эти люди до нас растратили себя для того, чтоб на белый свет появились мы? Такие ранимые, такие нежные, такие никому ничего не должные, на которых сошелся клином свет, и мы нежимся в этом свету, в сладостной лености, пропитавшей всю наше существо...

Разве вы не знаете, что от налогов рождаются дети? Разве вы не в курсе, что налоги берут любые крепости и приращивают новые земли? Разве вам не сказали, что налоги приносят людям свободу?

Когда нас спросят на Страшном Суде, что мы сделали, чтоб прекратить мерзость в своей земле и оставить после себя сад, полный плодов и детей, мы можем гордо сказать в ответ: «Мы платили налоги!»

И Он расплачется, и прижмет нас к груди, так и будет.

Это очень русский ответ — про налоги. На том стояла земля Русская и стоять будет вовек!

...В ленивых людях нет ничего хорошего — вот собственно все, что я хочу сказать.

Ленивым людям лень читать хорошие книги и лень писать их. Лень слушать хорошую музыку и тем более лень сочинять ее. Вообще лень различать хорошее и дурное.

Еще им лень ломать и лень строить. Размножаться очень лень. Лень отвечать хоть за что-то всерьез.

Долго еще можно перечислять.

Зато не лень быть снисходительными ко всему и вся, неустанно ерничать, истекать желчью, презирать и ненавидеть.

Идите в ЖЖ, напишите пост, какой я ублюдок.

Я вас тоже терпеть не могу.

Изгнанник

В Жулебине у первого президента Азербайджана

Олег Кашин

I.

В ночь на 16 мая 1992 года, уже под утро, к военному аэродрому Калы в тридцати километрах от Баку подъехали «Жигули» — темно-синяя пятерка. За рулем был мужчина лет тридцати — очевидно, охранник. Пассажир на заднем сиденье то ли дремал, то ли просто сидел с закрытыми глазами, чтобы справиться с волнением.

Дежурный офицер на КПП спал, стука не слышал или делал вид, что не слышал, — охранник барабанил в дверь и в конце концов просто выбил ее ударом ноги. Разбудил офицера. Когда тот вышел на улицу, пассажир из пятерки уже стоял рядом с машиной. Протянул офицеру удостоверение, тот подсветил себе фонариком — в документе на двух языках, русском и азербайджанском, было написано: «Президент Азербайджанской республики Аяз Ниязи оглы Муталибов».

Муталибов попросил офицера связать его с командованием Закавказского военного округа — командующего, генерал-полковника Валериана Патрикеева офицер так и не смог найти, минут через тридцать вызвонил кого-то из патрикеевских заместителей. Муталибов ждал в машине. Офицер окликнул его, президент подошел к телефону:

— Слушай, — сказал он в телефон, — если ничего не сделать, произойдет трагедия. Речь идет о сохранении жизни — моей и моей семьи. Дай мне самолет, мне нужно отсюда улететь.

Заместитель командующего попросил подождать на проводе, и уже через минуту или две ответил, что самолет будет. Ту-134 без опознавательных знаков приземлился на аэродроме Калы в семь часов утра. В десять утра самолет с президентом Муталибовым совершил посадку на подмосковном аэродроме Чкаловский. В Баку Муталибов больше не вернется.

18 мая парламент Азербайджана официально прекратил его полномочия.

II.

На юго-восточной окраине столицы МКАД с городской чертой не совпадает, город продолжается и за кольцевой дорогой. Один из наименее престижных московских районов встречает гостей светящимися буквами на крыше двадцатиэтажки — «Жулебино — цифровой район». Здесь, в Жулебине, уже четырнадцать лет живет первый президент независимого Азербайджана. Квартира ему не принадлежит — в 1995 году премьер Черномырдин дал семье Муталибовых эту жилплощадь во временное пользование. С Черномырдиным дружил Виктор Поляничко, работавший у Муталибова вторым секретарем азербайджанского ЦК, и уже после того, как Поляничко убили в зоне осетино-ингушского конфликта, его вдова Лидия Яковлевна помогла Муталибову выйти на российского премьера — до этого три года Муталибовы жили у друзей и знакомых, своего дома в Москве у них не было.

А в жулебинской квартире на мебели — инвентарные номера. Даже мебель не своя, а Управделами президента РФ.

III.

Карьеру Аяза Муталибова, очевидно, правильнее всего сравнивать с карьерой Николая Рыжкова, аполитичного технократа, возглавившего советское правительство за несколько лет до распада СССР. Муталибов всю жизнь проработал на заводе «Бакэлектробытмаш» — рабочий, техник, мастер, инженер, начальник цеха, генеральный директор. Потом ненадолго на партийную работу, вторым секретарем Наримановского райкома партии в Баку, а потом опять в «реальном секторе» — министр местной промышленности Азербайджанской ССР, председатель Госплана и с 1989 года — председатель Совета министров советского Азербайджана. О своих сверстниках, делавших партийную карьеру, отзывается почти презрительно: «Как они росли? Комсомол, партия и руководящая работа. Он пороха не нюхал, заводского дыма не чувствовал, он не знал, что такое быть отцом для рабочих, заботиться о них, отвечать за них». О январском 1990 года пленуме ЦК компартии Азербайджана, на котором его избрали первым секретарем, Муталибов говорит: «Январский, будь он трижды проклят, пленум», — и, очевидно, не лукавит. Возглавить республиканскую компартию в те дни — это был очень неоднозначный поворот карьерного пути. 13 января в Баку начались армянские погромы, закончившиеся 20 января вводом в город танков. Первый секретарь ЦК компартии Абдул-Рахман Везиров с ситуацией справиться не смог — демонстранты на площади перед зданием ЦК сжигали свои партбилеты, активисты Народного фронта обвиняли Везирова в том, что именно по его вине из Карабаха бегут азербайджанцы, а он даже не может их разместить по-человечески, в то время как армяне живут в комфорте. Везиров ушел в отставку и уехал в Москву. Внеочередной пленум ЦК компартии избрал новым первым секретарем премьера Муталибова, единственного из республиканских руководителей, о котором было точно известно, что он пытался остановить ввод танков в столицу Азербайджана.

— Я был против танков. Я звонил Рыжкову дважды ночью — Николай Иванович, я вас прошу. Вы поймите, советская армия ассоциируется с русским народом. У нас 500 тысяч русских. В какое положение вы их ставите? Если бы не было карабахского фактора, ничего бы не было никогда. Азербайджанский народ — он мирный, толерантный. Он никогда... Работать, пахать, торговать — горазд. Но не воевать. Он не хочет воевать (Я не удержался и уточнил: «Не хочет и не умеет?» Муталибов согласился: «И не умеет, да».)

В тот момент Аяз Муталибов, очевидно, был самым популярным политиком Азербайджана. С самого начала погромов, когда республиканский ЦК был фактически парализован, именно Совмин начал эвакуацию (армянские источники называют ее депортацией) армян из Баку:

— Мы сделали все, чтобы эвакуировать армянское население всеми доступными способами — куда угодно. Мы были против того, что произошло в Сумгаите (речь идет об армянском погроме 1988 года, с которого началась война в Нагорном Карабахе. — О. К.), потому что понимали, что это была провокация против нашего народа. Вы знаете, как армяне вцепились в глотку Турции и везде и всюду вот издеваются над этой страной за геноцид, который имел место в начале прошлого века. Я понимал, что то же самое грозит нам, если прольется кровь, хоть капля крови. Мы не отмажемся, не отмоемся. Поэтому весь аппарат Совета министров, все были мобилизованы, сосед соседу помогал, потому что мы знали, что в городе работают провокаторы.

IV.

К началу 1990 года Азербайджан и Армения, две советские республики, уже два года по-настоящему воевали. Союзный центр фактически не вмешивался в конфликт. До сих пор в обеих странах вспоминают известную фразу секретаря ЦК КПСС Никонова о «двух мусульманских народах», которые — странное дело! — не могут поделить какой-то там Карабах. А председатель Президиума Верховного Совета СССР Андрей Громыко, когда к нему после сумгаитской резни пришел отпрашиваться находившийся в Москве председатель Президиума Верховного Совета Азербайджана Сулейман Татлиев, удивленно спросил: «Беспорядки? А что за беспорядки, расскажите, я не слышал ничего». Осенью 1989 года активисты Народного фронта Азербайджана заблокировали железную дорогу, связывавшую Армению с остальным Советским Союзом, — республика, недавно пережившая страшное землетрясение, оказалась отрезана от внешнего мира. Союзный вице-премьер Воронин звонил Муталибову: безобразие, мол, наведите порядок, а Муталибов разводил руками. Один из лидеров Народного фронта Этибар Мамедов накануне приходил к премьеру республики и обещал, что если хотя бы один поезд попытается пройти по дороге, активисты-смертники, одетые в белые саваны, лягут на рельсы и пускай поезда идут по их телам.

— Мы уже тогда были никто, — говорит Муталибов. — Не было никакой власти. Что я им мог сделать? Милицию наслать? Прокуратуру? Так ведь не было никакой нормативной базы, даже за нарушение общественного порядка их нельзя было привлечь.

Народный фронт Азербайджана к концу 1989 года превратился в политическую силу, сопоставимую по влиянию с республиканской компартией. Азербайджан, впрочем, не был в этом смысле уникален: на Украине уже существовал «Рух», в Литве «Саюдис», и так далее.

— Это было решение ЦК о создании неформальных общественных движений и организаций, которые должны были стать провозвестниками оппозиции коммунистической партии. Ну, если ЦК решил, значит так надо. Создали у нас Народный фронт. Лидера не было, было 15 человек членов правления, символом был Эльчибей — единственный, хоть и сомнительный, диссидент. Но ведь у нас больше не было диссидентов в Азербайджане — вообще не было! Азербайджан — это знаете, что такое было? Мне казалось, что победные зори коммунизма возгорятся с нашего небосклона и пойдут в Москву! Вот такой у нас был народ, он не думал ни о какой независимости, ни о какой Турции, вообще ни о чем он не думал. Понимаете? И когда потом стали говорить, что народы не хотели жить в Советском Союзе, поэтому Советский Союз распался, — да это чушь несусветная. Это все равно, что плохому танцору что-то мешает. Прибалты — да, не хотели. А Закавказье, Средняя Азия — мы же всегда были за Союз. И на референдуме в девяносто первом году, и до, и после.

V.

15 марта 1990 года Третий съезд народных депутатов СССР отменил шестую статью советской конституции о руководящей роли КПСС и избрал президентом Михаила Горбачева. Очередная сессия Верхового Совета Азербайджана должна была принять решения в развитие этой политической реформы, предполагалось, что первый секретарь республиканской компартии станет председателем Верховного Совета.

— Накануне сессии мы обсуждали: дескать, надо нам определяться, смещается центр власти, партийной власти нет, должна быть власть государственная. Первый, кто подсуетился в этом плане, — Каримов, он и стал, первым после Горбачева, называться президентом. Я позвонил Горбачеву: «Михаил Сергеевич, вот у нас будет через несколько дней сессия Верховного Совета, будем обсуждать, какой быть власти. Я решил вам позвонить и уточнить у вас». Он говорит: «Может, председателем Верховного Совета?» Я говорю: «Я не возражаю, но узбек-то стал президентом, и это у нас очень хорошо встречено, и теперь я не могу по-другому». Горбачев говорит: «Ну ладно, пусть решает Верховный Совет».

Верховный Совет избрал Муталибова президентом Азербайджана. Через год, когда оппозиция стала говорить, что президент, избранный парламентом, — не вполне легитимен, Муталибов инициировал прямые всенародные выборы главы государства и выиграл их.

Ислам Каримов, коллега Муталибова по последнему Политбюро ЦК КПСС, до сих пор занимает должность президента Узбекистана и до сих пор не дает Муталибову покоя, за время нашего разговора он четыре раза вспоминал о Каримове:

— Если бы не было территориальных конфликтов, я бы до сих пор был в Азербайджане президентом. Узбек вон сидит долго, ему посчастливилось, что у него нет соседа армянина!

VI.

События августа 1991 года Муталибов встретил в Иране; за год своего президентства он дважды успел побывать в Турции, и иранская сторона относилась к этому с плохо скрываемой ревностью.

— Ко мне прибыл министр иностранных дел Ирана Вилаяти, дает письмо, приглашает в Иран. Я пытался уклониться, но он твердо сказал: мы настаиваем, чтобы вы в ближайшую неделю приехали в Иран. Такая жесткая директива. Я говорю: ну раз вы настаиваете, я приеду.

В Иране Муталибов давал комментарии журналистам по поводу ГКЧП. Сам он сейчас говорит, что ни о какой поддержке «этих маразматиков» речи не было, но мировая общественность восприняла его слова именно как поддержку ГКЧП. Возможно, это как-то повлияло на дальнейшие отношения между Муталибовым и Борисом Ельциным, но сам Аяз Ниязович говорит, что Ельцин на него зла не держал, «и даже на наших эсэнгэшных соберунчиках всегда подходил ко мне и чокался».

— Но не удержался я потому, что в России к власти пришли люди, у которых я не пользовался доверием. Демократическая тусовка московская. Бурбулис, Старовойтова и так далее. Как в 1917 году Россия стала советской, и периферия тоже должна быть советской, вот этой концепции и следовала Старовойтова. Какими рычагами? Очень простыми. Карабахом. И оппозицией. Они же на всех митингах выступали. Они при мне однажды Ельцину сказали: «Борис Николаевич, избавьте нас от коммуниста Муталибова». Они при мне это говорили, эти негодяи.

Мы разговариваем с Муталибовым, по телевизору идет программа «Время». Президент Медведев принимает в Завидове президента Армении Сержа Саргсяна, выходца xиз Нагорного Карабаха. Муталибов прерывает свой монолог, кричит, показывая в телевизор:

— Вот, он! Человек с ружьем карабахский, вот! Стрелял в азербайджанцев. Гражданин Азербайджана, по нему плачет тюрьма — и президент! Они же все граждане Азербайджана, и за нарушение конституции Азербайджан мог их всех привлечь к ответственности. Не привлекли, как и чеченцев в России.

VII.

В ночь с 25 на 26 февраля 1992 года, в четвертую годовщину сумгаитского погрома, армянские вооруженные формирования напали на город Ходжалы в десяти километрах от Степанакерта. В Ходжалах селились азербайджанские беженцы, и армянская сторона считала, что таким образом Азербайджан хочет изменить этническое соотношение в Нагорном Карабахе. Несколько сотен (цифры в разных источниках сильно разнятся) мирных жителей были убиты. Газета «Известия» в те дни писала: «Время от времени в Агдам привозят обменянные на живых заложников тела своих погибших. И в ночном кошмаре такого не привидится: выколотые глаза, отрезанные уши, снятые скальпы, отрубленные головы. Связки из нескольких трупов, которые долго таскали по земле на веревках за бронетранспортером. Издевательствам нет предела». Ходжалинская резня до сих пор остается самым кровавым эпизодом в истории локальных конфликтов на территории бывшего СССР. Когда новости из Ходжалов дошли до Баку, 4 марта парламент республики собрался на чрезвычайную сессию. Сторонники Народного фронта два дня не выпускали депутатов из здания, требуя отставки президента.

— Моей вины в этом не было, — говорит Муталибов, — но я добровольно взял на себя ответственность и подал в отставку.

Исполняющим обязанности президента стал спикер парламента Иса Гамбаров (теперь он называет себя Иса Гамбар), один из лидеров Народного фронта. Муталибов уехал на одну из правительственных дач под Баку и начал тихую пенсионерскую жизнь. Из теленовостей он узнавал о ходе расследования ходжалинской резни: парламент создал специальную комиссию, выводы которой сводились, помимо прочего, к тому, что никакой персональной вины Муталибова в этих событиях нет.

— Два месяца жил пенсионером. Стали ко мне подтягиваться люди, депутаты. Люди говорят: вас погнал в отставку Народный фронт, но голосовал-то за вас народ. Я отвечаю: хорошо, а где был народ, когда два дня нас там держали? Народный фронт привел туда тысячу — полторы тысячи человек. А где наши сторонники? Вот ты чего пришел ко мне сейчас после шапочного разбора. А где ты был раньше?

Муталибов снова срывается на крик, сам замечает это и поясняет:

— Это у меня манера говорить такая. Я с Горбачевым когда говорил, у него начинался тик. Он мне сказал однажды: «Да мне же тяжелее, чем тебе». Я говорю: «А чего это вам тяжело? У вас есть указательный палец. Ударьте им по столу — ребята, не мешайте мне работать. Но вы же этого не делаете!»

VIII.

Когда парламентская комиссия закончила расследование событий в Ходжалах, Верховный Совет собрался еще на одну сессию. Обстановка была уже более спокойной, доклад комиссии заканчивался словами о том, что Муталибов не мог предотвратить резню, и депутаты — а большинство в парламенте составляли сторонники Муталибова — отменили свое же решение об отставке президента.

— Это было 14 мая. Я вернулся в свой кабинет. Звоню в Ташкент; там проходил саммит СНГ. К телефону подходит Каримов. Я говорю: «Ислам Абдулганиевич, я с тобой говорю из своего кабинета». Он говорит: «У-у-у, поздравляю, давай, лети сюда, мы все здесь». Я говорю: «Так и сделаю, только мне надо какие-то распоряжения дать и обстановку посмотреть». А в Ташкенте был мой помощник Аббас Аббасов. Я подозвал его к телефону. Говорю ему: «Разыщи Шапошникова и свяжи меня с ним».

Маршал авиации Евгений Шапошников тогда возглавлял Объединенные вооруженные силы СНГ, бывшую Советскую армию, еще не разделенную между бывшими союзными республиками. Решение о создании собственной армии Муталибов принял осенью 1991 года, в Карабахе воевала азербайджанская милиция и ополченцы, так что армия республике, конечно, была нужна. В состав ОВС СНГ новая азербайджанская армия не входила. В начале 1992 года Муталибов пытался провести решение о вхождении в ОВС через парламент, но депутаты это решение не поддержали; в самом деле, еще не успели создать армию, и сразу же куда-то присоединяться, зачем?

— Когда меня соединили с Шапошниковым, я сказал: «Евгений Иванович, я прошу иметь в виду, что ситуация не совсем нормальная, надо какие-то меры принять, меня поддержать, а главное, доложите Борису Николаевичу, что я только что подписал телеграмму в штаб-квартиру СНГ о вхождении азербайджанских вооруженных сил в состав ОВС СНГ. Мне еще в феврале Ельцин звонил и просил передать депутатам, что он обещает расформировать 366-й мотострелковый полк в Степанакерте (в Азербайджане принято считать, что этот полк воевал на стороне армян. — О. К.). Я это довел до депутатов, но под давлением Народного фронта мое коммунистическое подавляющее большинство мудаков это решение провалило.

На площади перед парламентом тем временем собирались сторонники Народного фронта, недовольные возвращением Муталибова. Митинг был мирным, никто не знал, насколько силен или слаб вернувшийся президент. Очевидно, Муталибов прав, когда говорит, что никакой власти в республике не было — Карабах воюет, Баку митингует, а президент сидит в своем кабинете и смотрит в окно на митингующих.

— До сих пор меня называют пророссийским политиком, и правильно делают. Я прекрасно понимал геополитический расклад и роль России в нем. Без поддержки России, хотя бы моральной, мне делать было нечего. Даже если бы просто в новостях сказали бы: «Саммит СНГ поддержал возвращение Муталибова», наша оппозиция успокоилась бы. И я попросил Шапошникова связать меня с Ельциным. Он передал мою просьбу. До ночи я сидел у телефона и ждал звонка. Ушел спать, помощника посадил на телефоне.

Помощник, который дежурил на телефоне ночью, общался с активистами Народного фронта. Наутро вся площадь знала, что Муталибов больше суток не может связаться с президентом России. К вечеру в Баку приехали грузовики с вооруженными активистами Народного фронта из сёл. Муталибов уехал на дачу.

— Не мог найти жену и детей, до глубокой ночи я из своего кабинета звонил в разные резиденции, нигде их не было. А на площади уже стрельба. Наконец один мой телохранитель сказал: «Я думаю, что вам здесь оставаться нельзя. Что-то непонятное происходит». И вот я поехал на одну из дач. Там я пришел немножко в себя, умылся, полежал и стал думать, что делать. А оказалось, что меня уже ищут, в аэропорту вооруженные люди ждут. Кто-то из тех, кто был рядом со мной, сказал: давайте пробиваться на военный аэродром Калы.

IX.

В 10 утра 16 мая 1992 года самолет без опознавательных знаков с Аязом Муталибовым на борту приземлился в подмосковном Чкаловском.

— Меня потом спрашивали: а почему в Москву, почему не во Францию куда-нибудь? Вот если бы у меня там были счета, я бы поехал. Но у меня всех счетов — 14 тысяч зарплаты из Верховного Совета на книжке, которые погорели уже. Если у меня были какие-то связи, то только в Москве.

Московские связи — это Виктор Поляничко, бывший второй секретарь азербайджанской компартии, который в то время работал в Москве в администрации президента. С десяти утра до восьми вечера Муталибов ждал на аэродроме, пока Поляничко выяснит, может ли президент (еще действующий президент) Азербайджана остаться в Москве. К вечеру выяснил — можно. Муталибова отвезли на какую-то пустующую дачу в Жуковке.

— Повезли меня на дачу спешиться, помыться и потом я позвонил Поляничко: слушай, ну что мне дача, давай найдем пристанище, что-то у меня сердце болит, давай я лягу в ЦКБ или куда-нибудь еще. Положили, около десяти дней я пролежал с ишемической болезнью сердца.

На третий день пребывания в больнице к Муталибову приехали жена и дети, оказалось, их прятал на своей даче один из друзей Муталибова, который потом нелегально перевез их на машине в Махачкалу, откуда они и улетели в Москву. Когда Муталибов вышел из больницы, он случайно встретил своего школьного приятеля по фамилии Новрузов. Он занимался каким-то бизнесом, у него была дача в подмосковных Соснах, и на этой даче Муталибовы прожили до зимы.

— А потом информация про дачу дошла до Баку, и у Новрузова начались проблемы. Я сказал, что не хочу его подставлять, и мы съехали. С тех пор два с половиной года, как бомжи. То у одних знакомых неделю, то у других месяц.

Пришедшее к власти в Баку правительство Народного фронта (президентом стал Абульфаз Эльчибей) охотилось на Муталибова, руководствуясь только революционной целесообразностью. В розыск по обвинению в подготовке мятежа его объявит только Гейдар Алиев — бывший первый секретарь ЦК компартии Азербайджана снова возглавит республику летом 1993 года после бегства Эльчибея.

— С Гейдаром Алиевичем мы работали, отношения у нас были очень хорошие, когда меня избрали первым секретарем, я в первую же московскую поездку позвонил ему, сказал, что зайду в гости. В тот день в «Правде» вышла статья «Алиевщина» с какими-то нелепыми разоблачениями, Гейдар Алиевич думал, что я к нему не приду, побоюсь, а я пришел, мы с ним до четырех часов утра проговорили. И когда мне Борис Карлович Пуго (тогда председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. — О. К.) обещал дать компромат на Алиева, я сказал, что не нужен мне этот компромат, потому что я азербайджанец.

Когда Алиев вернулся к власти, Муталибов через Поляничко спрашивал, может ли он вернуться в Баку. Алиев ответил, что пока рано, но он обязательно решит эту проблему, — так, по крайней мере, говорит Муталибов. Тогда в Баку уехала жена Муталибова.

— В первый же день она мне позвонила, включила телевизор на полную громкость — слушай, мол. А Гейдар Алиевич там про меня рассказывает, что я в Дагестане собираю боевиков, чтобы идти на Баку. Я все понял, вызвал жену обратно и больше Алиева не беспокоил.

Аяз Муталибов до сих пор гражданин Азербайджана. В России живет по удостоверению беженца, за границу ездит по советскому загранпаспорту лица без гражданства. В 2001 году Землячество азербайджанцев в России избрало Муталибова своим почетным президентом, но, как говорит Муталибов, после звонка из Баку организацию расформировали, и больше с московскими азербайджанцами он отношений не поддерживает, чтобы не портить им жизнь. В Баку по-прежнему хочет вернуться — недавно Ильхам Алиев провел референдум по поправкам в конституцию, среди которых — гарантии бывшим президентам. Муталибов надеется, что эти гарантии относятся и к нему, и ждет.

В начале 1990 года журналист Андрей Караулов брал интервью у доживавшего свой век в Москве персонального пенсионера Гейдара Алиева; 67-летний Алиев выглядел призраком из брежневского прошлого, говорил, что у него все позади: «Знаете, я ни с кем не хочу быть, я хочу быть сам с собой. Я хочу быть самим собой. Ни с кем не хочу, хватит... Я и так уже осложнил себе жизнь». Кто бы мог тогда подумать, что всего через три года изгнанник Алиев триумфально вернется в Баку, проруководит страной еще почти десять лет и передаст власть сыну? Параллель с Муталибовым (сейчас ему семьдесят) слишком очевидна, но еще более очевидно, что на Алиева он совсем не похож, и в Баку не вернется — никогда.

Апельсиновая аллея

Вспоминает Дарья Максимовна Пешкова

Я родилась в Неаполе, а моя сестра Марфа на два года раньше — в Сорренто. Именно там мы жили с папой, Максимом Пешковым, и дедушкой Максимом Горьким, до самого возвращения всей нашей семьи в Россию в 1930 году. Не могу сказать, что жизнь в Италии как-то сильно отпечаталась у меня в памяти, но хорошо помню несколько эпизодов.

Например, такой: в доме, где мы жили, была специальная детская столовая, с камином. Нас каждое утро кормили творогом — так, что в какой-то момент я этот творог просто возненавидела. Тайком ото всех, пока никто не видит, я выбрасывала творог в камин. Так продолжалось довольно долго, пока в доме вдруг не завелись мыши. Никто не мог понять, откуда они взялись.

И вот вдруг в один прекрасный момент меня именно за этим занятием застает мой дедушка. Что тут началось! Он схватил меня за шкирку, стал трясти, поволок в комнату. Бабушка за меня вступилась, кричит: «Отпусти! Хватит!» Позже мне рассказывали (я этого не запомнила), как он выговаривал мне за то, что я смею выбрасывать еду в то время, когда детям в России нечего есть. Надо думать, Алексей Максимович действительно вышел из себя, — всем известно, что нас с Марфой он просто боготворил.

Помню еще апельсиновую рощу — деревья, растущие вдоль дорожки, выходящей к морю.

∗∗∗

Как ни странно, переезд из Италии в Россию совершенно не произвел на меня впечатления. Конечно, во многом произошло это потому, что переехали мы не в Москву, а в Тесели, а Крым, в общем, имеет больше общего с Аппенинами, чем улица Малая Никитская или Горки, куда мы в конце концов переехали и где я жила до школы. Так что акклиматизировались мы постепенно.

∗∗∗

О моем отце Максиме Пешкове написано незаслуженно мало, и многое из того, что написано, тоже незаслуженно. Это был веселый, брызжущий энергией человек огромного таланта. Прекрасно рисовал, прекрасно владел словом. Был такой эпизод: он поехал с партийным поручением в Сибирь за хлебом, и в этой командировке написал рассказ под названием «Лампочка Ильича». И отослал его для публикации, подписав своим настоящим именем. В итоге, не разобравшись в именах и псевдонимах, его опубликовали как рассказ Максима Горького. Помню, как они в шутку препирались с Алексеем Максимовичем: мол, ты такой известный, что даже мои труды на тебя записывают...

С моей мамой у отца была совершенно замечательная история отношений. Познакомились они на катке на Патриарших прудах. Мама, урожденная Надежда Введенская, дочь известного московского врача, была (в общем, против своей воли) сосватана отцовскому ординатору Синичкину, венчалась с ним, а потом в первую брачную ночь сбежала к Максиму Алексеевичу.

Приходилось читать, что моего отца спаивали. И это правда: спаивали его чекисты, и он, конечно, был их жертвой. У партии были на него большие виды — в нем видели агента влияния при Горьком, который, как вы знаете, по отношению к революции был большим скептиком; Ленин даже давал моему отцу наказ перед отъездом в Италию, чтобы он как следует разъяснял Горькому суть революции.

Отец много ездил по стране и видел жизнь реальную, а не ту, которая представлялась из Кремля. И поэтому вскоре понял, что то, во что он верил, несет народу не благо, а сплошные несчастья. Отец стал отходить от партийной работы, охладевать к революции, и его тут же взяли под контроль, стали им манипулировать. Поди-ка не выпей за Сталина, потом еще раз за Сталина, потом за Ворошилова? Горький, конечно, был очень болен, у него, например, легкие были в ужасном состоянии, и его смерть была событием ожидаемым, — думаю, она произошла без всяких посторонних вмешательств. А вот смерть отца явно была срежиссированна. Его оставили ночевать на морозе, и он умер от пневмонии. Как его лечили, никто не знает, — хотя бабушка от него не отходила.

∗∗∗

Сказать честно, я не очень замечала сгущающиеся над домом тучи, — просто потому, что была еще очень мала. Но, конечно, тридцатые вспоминаю как тяжелое время, — мы потеряли отца и деда.

Но куда более драматично складывалась судьба моей матери. После смерти отца и деда любой мужчина, который приближался к ней, был обречен. У нее завязались отношения с директором Института русского языка и литературы Лупполом, и он был тут же арестован. Затем ее избранником был архитектор Мержанов, арестовали и его. Мать при этом не трогали, зато вокруг нее оставляли «выжженную землю». У мамы была приятельница, которая была вхожа в высшие круги власти, и перед самой смертью, уже в наше время она рассказала, что Сталин сам имел виды на мать и предлагал ей соединить судьбы (он действительно часто приезжал к Горькому в Горки, и всегда с букетом цветов). И потому убивал любого, кто к ней приближался. Но я бы не исключала мотив мести Горькому за его вроде бы предательство. Ну и к тому же, о Ленине Горький написал книгу, а все-таки о Сталине — нет.

∗∗∗

Коммунистической идеологии как таковой дома никогда не было, но из нас, так сказать, делали порядочных людей, стремясь, чтобы мы не превратились в барчуков. Вот, например, был такой случай: одна фабрика прислала нам с Марфой шелковые платья; до сих пор помню — синие, с птицами... Можете себе представить, что такое шелковое платье в 30-е годы? Нас в них одели, подвели показать дедушке. Реакция была мгновенной: «Откуда это?» Ему объяснили. «Немедленно снять и отправить обратно!» Для нас, понятно, это было одно расстройство, но подношений Горький не принимал и нас учил тому же.

∗∗∗

Мы переехали в дом на Никитской, когда пошли в школу. Школа была известная — 25-я, впоследствии 175-я, где учились дети членов правительства; были там ученики и познатнее меня, так что я не стала объектом пристального внимания. В одном классе с Марфой училась Светлана Сталина, со мной — Света Молотова. У обеих были охранники, только Сталина была с характером и выставляла своего топтуна в учительскую, а охранник Молотовой сидел прямо на уроке. При выходе на перемену нашей главной задачей было в общем потоке постараться сбить ее с ног, чтобы охранитель занервничал.

В 1940 году, после поездки Молотова в Германию, Риббентроп подарил его дочери парту. Ее поставили в нашем классе, и честь сидеть рядом с ней доставалась той, кто в тот или иной момент была лучшей ученицей класса. У меня же со Светланой была единственная стычка: школы, как вы знаете, делились на мужские и женские, и быть вместе мальчики с девочками могли только на школьных вечерах. В тот раз вечер устраивала наша школа, и я захотела пригласить Володю Ильюшина. Как оказалось, Светлана была в него влюблена. Меня вызвали к ее матери, жене Молотова Жемчужиной, — и та стала говорить мне, что Володю пригласит Света, а не я. Я стояла на своем, Жемчужина тоже. В итоге, кстати, Светлана добилась-таки его сердца, они недолго были мужем и женой, и у них были дети.

Однако в школе чванства не было, по крайней мере, когда я поступала. Если не считать, например, того, что специально для Светланы Сталиной был построен лифт на второй этаж. Но при этом в школу принимали и тех детей, которые просто жили в окрестных домах, и учили ничуть не хуже, чем остальных. Среди учителей мне особенно запомнилась Анна Алексеевна Яснопольская, которая обращалась ко всем ученикам на вы. Но в определенный момент нашу школу все же стали превращать в заповедник элиты. Однажды благоволившая ко мне преподавательница сообщила, что закончить школу мне не дадут. И я, уже в 10 классе, перед самыми экзаменами перевелась в другую школу, где и получила аттестат. Возможно, это было как-то связано с тем происшествием с Молотовой, возможно, нет — я до сих пор в неведении.

Случилось в нашей школе и одно страшное событие. Учился у нас странноватый мальчик Володя Шахурин, сын министра авиационной промышленности. А к нам из Мексики приехала семья Уманского, который работал в этой стране послом. В одну из двух его дочерей Володя по уши влюбился. Перед самым их отъездом обратно он вызвал свою избранницу на свидание, пришел с ней на Большой Каменный мост, получил, видимо, отказ и застрелил ее, а потом себя. Был страшный скандал, в школе несколько дней работали следователи НКВД, мальчишек вызывали на допросы. Дело осложнялось тем, что пистолет Володе, по слухам, дал сын Микояна...

∗∗∗

Отдельно хотела бы рассказать о Екатерине Павловне Пешковой. Мало того что это была любящая, заботливая бабушка для нас с Марфой, это был просто святой человек. Она, по сути, была первым советским правозащитником. Только не путайте с диссидентством, она защищала именно обездоленных, а не инакомыслящих. В 1934 году она возглавила Красный Крест и руководила этой организацией до своей смерти в 1965-м.

Чтобы проиллюстрировать ее характер, приведу такой эпизод. В 1963 году я снялась в фильме «Апассионата», в котором рассказывается об общении Ленина и Горького. В финале есть сцена, где Ленин очень тепло прощается: «До свидания, дорогой Алексей Максимович. До свидания, милая Екатерина Павловна». После просмотра у бабушки спросили ее мнение о фильме. Она холодно ответила: «Там есть одна грубая ошибка. Мои отношения с Лениным никогда не были настолько теплыми, чтобы он на прощание говорил мне „милая“».

Сама она в революционное время была эсеркой, затем размежевалась с ними и вообще отошла от публичной политики как таковой, посвятив себя совсем другому служению. Она просидела в зале суда все процессы 1937 года. Она заботилась о «детях войны» из Испании. Она помогала евреям выезжать в Палестину — не в 60-х, когда начался великий отъезд, а в 40-х. На ее счету — сотни спасенных жизней, ее слово было ключом от тюрьмы. Конечно, она работала в плотном контакте с НКВД, но совсем не так, как хотелось бы властям. Сталин ее просто ненавидел, и однажды мы получили тому живое подтверждение. Марфа была приглашена Светланой Сталиной на дачу. За столом Иосиф Виссарионович умудрился поинтересоваться у моей сестры: «А как там поживает эта старуха?» Марфа даже не поняла о чем речь. Светлана наклонилась и сказала: «Это он о твоей бабушке».

∗∗∗

Не могу сказать, что мучительно выбирала профессию, — я еще в школе стала играть в театре, так что вопрос с выбором ВУЗа решился сам собой, как и с выбором театра. Правда, сначала я поступила в ГИТИС, где на занятиях по вокалу мне серьезно сорвали голос. Через год, восстановившись, я решила попытать счастья в другом месте — в училище при Вахтанговском театре, откуда и попала в труппу. И с тех пор никогда и никуда не уходила. Даже вопроса такого не возникало.

Меня часто спрашивают, что я чувствую, когда играю в спектаклях по пьесам своего деда. Этот вопрос ставит меня в тупик — это все-таки вопрос мастерства; когда играешь, так или иначе отстраняешься от любой родственной связи. Другое дело, что я люблю и ценю и драматургию, и прозу Горького.

Я стараюсь поддерживать память о деде и вне стен театра, тем более что чувствую в этом необходимость именно сейчас, когда Горький начал возвращаться в память народа таким, каким он был в действительности. Советская власть сделала из него партийного писателя, хотя он ни дня не был в партии и, как я уже говорила, относился к революции скептически. Сейчас, слава Богу, — после некоторого перестроечного перерыва — Горького стали больше изучать в школах, а его драматургия снова вышла на сцену, причем зачастую в постановках молодых режиссеров.

А вот знаете ли вы, какова судьба дома в Горках, где Алексей Максимович жил и где умер? В советские годы там был Дом партийной работы ЦК КПСС — коммунистические руководители приезжали туда готовиться к съездам и конференциям. Там висела мемориальная доска. Зато теперь там, не поверите, «режимный объект». Именно так сказал мне охранник, когда мы с мужем в нынешнем году приехали туда. На территорию нас, естественно, не пустили. Я представилась, показала паспорт — не помогло. Точнее, охранник честно позвонил своему начальству, и начальство дало команду нас не пускать. Единственное, что мне было видно из-за забора, так это то, что мемориальной доски на доме нет. Я привлекла в союзники Институт мировой литературы, мы написали письмо министру культуры и со дня на день ждем ответа.

Да, кстати, совсем недавно мы снова побывали в Сорренто, и я встретилась со своей тогдашней подружкой Адой, дочкой хозяина дома, в котором мы жили. Она провела меня в дом (он несколько раз менял хозяев, в данный момент им владеет племянник Ады). Он, уж не знаю, к счастью или к сожалению, здорово перестроен, я даже не могла найти нашу детскую. Но апельсиновая аллея осталась, как была.

Записал Алексей Крижевский

Человек бегущий

Исчезновение праздного класса

Екатерина Шерга

I.

Герберт Уэллс в своей «Машине времени» предсказал разделение человечества на элоев и морлоков. Прекрасные, беспомощные и глуповатые элои — результат эволюции правящих классов, выродившихся в результате столетий абсолютного безделья. А где-то под землей живут морлоки — зверообразные, кровожадные и дикие потомки пролетариев. Они, напротив, вечно работают, ибо уже к этому привыкли.

Футуристический прогноз Уэллса, как чаще всего с прогнозами и случается, сбылся с точностью наоборот. Кто он, этот хорошо знакомый нам персонаж, бледный, с красными от недосыпа глазами, с языком на плече, с приросшим к уху мобильником, по которому он непрерывно кричит: «Извини, у меня вторая линия!» Это — современный элой, представитель элиты двадцать первого века. Еще недавно он был просто менеджером, его рабочий день составлял десять часов, сейчас сделался топ-менеджером и получил законное право посвящать работе часов по двенадцать-четырнадцать. За один сегодняшний день он успел побывать на трех деловых встречах, провел четыре совещания, на семь утра у него билет до Гонконга, и он хочет перед вылетом повидать детей, с отчаянным упорством это повторяет, пока какой-то разумный коллега не спросит: «А уверен ли ты, что твои дети захотят с тобой общаться в четыре часа утра?»

Я спрашивала у многих людей, уже обеспечивших благополучную жизнь себе и потомкам, зачем они живут в таком античеловеческом ритме. Получала, в общем-то, один ответ: «Смысл жизни — в расширении экспансии». Эту мысль, помнится, когда-то горячо пропагандировал Борис Абрамович Березовский, который в итоге доэкспансировался.

Как-то раз мне довелось оказаться в Париже в компании двух таких энтузиастов бесконечной экспансии. Один из них впервые оказался во французской столице и жаждал насладиться всеми ее соблазнами. Прибыв поздним вечером, сразу решил отправиться в лучший ночной клуб. Сказано — сделано. Мы устроились за столиком, стали размышлять над заказом. Тем временем, в качестве комплимента от заведения перед нами поставили по бокалу вина. Едва его пригубив, мои собеседники упали головами на скатерть и синхронно заснули. Тут же возникла официантка, взглянувшая на эту сцену с неподдельным ужасом. Она, вероятно, подумала, что меня с моими спутниками связывают какие-то запутанные личные отношения, и я, решив все разрубить одним ударом, их обоих и отравила.

Я успокоила ее, объяснив, что господа за последние двое суток совершили три перелета и спали в общей сложности часов пять. Попросила не тревожить эти несчастные тела. Действительно, сорок минут спустя тела подали признаки жизни и были транспортированы в отель. Тем более, что в восемь утра их уже ожидали первые переговоры, а в три часа дня — самолет то ли в Пермь, то ли в Сан-Франциско. На этом и закончился их короткий роман с Парижем.

Еще у одного товарища я спрашивала, отчего раньше на корпоративные праздники в их фирме приглашали жен (коллектив там мужской), а теперь эту практику прекратили. Причем посиделки с супругами длились иногда до утра, а когда превратились в холостяцкие пирушки, все участники уже к полуночи оказывались дома.

— Понимаешь, когда рядом жены, надо какие-то темы для разговора изобретать, — честно ответил он мне. — Книги там, театр, путешествия. В общем — напрягаться. А на это уже никаких сил не остается. Единственное, на что ребята способны — побазарить о делах, поорать под караоке, напиться, а дальше уже шоферы всех развезут по адресам.

Тот, кто это говорил, был не наперсточником, а выпускником физтеха, образованным человеком. Впрочем, что такое в наши дни — образование? Человек, с блестящими экономическими познаниями запросто может не представлять, кто правил раньше — Петр Первый или Иван Грозный. И у него не будет ни малейшей возможности обогатить себя подобными сведениями, потому что потребуется напрягаться, а на это нет уже никаких сил.

II.

На протяжении столетий как-то само собой считалось, что досуг — привилегия тех, кто находится на вершине социальной лестницы. Богатые люди могут себе позволить много отдыхать и много есть. Бедняки голодают и трудятся. В наше время все поменялось. Чипсы, пиво, сидение у телевизора — все это пролетарские радости. Состоявшийся человек сосредоточен, серьезен, он не употребит зря лишнюю калорию и не потеряет ни минуты времени.

С едой все просто. Действительно, чем ниже у человека достаток, тем психологически ему сложнее отказаться от еды. (Знакомый, учившийся в американском университете, рассказывал о примечательном контрасте между толстыми уборщицами и сухощавыми профессорами.) Ситуация с досугом кажется более странной. Ибо если от лишних калорий бывает вред, то от свободного времени разумному человеку вреда быть не должно. И непонятно, почему утерялось высокое искусство досуга, которым была славна Европа да, в общем, и Америка. Ладно, если бы речь шла о печальных неудачниках, у которых не было других достойных занятий. Но, например, Коко Шанель с Сергеем Дягилевым связывала настоящая дружба, они много общались, что не помешало им обоим войти в число самых успешных людей двадцатого века. Сейчас все это исчезает, и что самое странное — никто особенно об этом не жалеет.

Владислав Иноземцев, доктор экономических наук, основатель некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества», объяснял мне:

— В восемнадцатом-девятнадцатом веках в Европе, где существовала целая салонная культура, практически отсутствовала дифференциация элит. Принадлежавшие к высшему обществу люди были приблизительно одинаково образованы, обладали навыками литературной деятельности, были знакомы с важнейшими течениями в искусстве, в равной степени хорошо владели несколькими языками. Их «профессии» (участие в политической жизни, военная служба, литературная деятельность или служение церкви) были скорее временными амплуа, своего рода «вторичной идентичностью». Основной же была принадлежность к дворянскому сословию и интеллектуальному классу. Современная ситуация радикально изменилась. Она характеризуется возникновением «функционального» человека. На первый план вышел профессионализм — а с ним и специализация. Люди изолированы по профессиональным группам. Сегодня бизнес, научная, военная и политическая элиты четко разделены.

— Но не кажется ли вам, что разделение на мало соприкасающиеся элиты, когда представители деловых, политических и военных кругов живут собственной жизнью, не могут свободно общаться, понять точку зрения друг друга, вредит эффективности?

— Наши генералы не потому неэффективны, что не общаются в салонах, а американские стратеги в Ираке не потому эффективны, что они там общаются. Скорее наоборот — насильственное насаждение взаимного диалога может повредить эффективности, так как этот диалог будет вестись вокруг пустых и отупляющих тем. Просто человечество прошло тот уровень знаний, когда каждый талантливый человек может иметь адекватное представление обо всем.

Интересное мнение, но война в Ираке представляется примером несколько странным. Там, судя по всему, как раз бизнесмены занимались бизнесом, политики — политикой, генералы — войной, в результате сама операция превратилась в цепочку отдельных весьма эффективных действий, приведших к сомнительному результату.

В России разобщенность элит усугубляется еще и благодаря местной специфике. Социолог Роман Абрамов, руководитель проекта «Люди ХХI» в фонде «Общественное мнение» объяснял мне:

— В западных странах буржуазия укоренена в городское комьюнити. Особенно — пожилые представители элиты, они обычно состоят в местных краеведческих, исторических, благотворительных организациях, в Ротари-клубах. В российских городах есть момент, связанный с близостью к администрации, к руководству города. Такая деятельность властью может восприниматься, как вызов. А если ты потерял доверие местных властей, ты утонешь. У нас по сути сохраняется наследие советской номенклатуры — подпольная светская жизнь, банные встречи. В начале девяностых создавались разнообразные «Ассоциации предпринимателей». Но они так и не стали площадкой для общения.

III.

Бешеный ритм современной жизни — это то, чем мы гордимся, так как больше гордиться нечем. Досуг — признак лузерства или источник опасностей. «Для праздных рук найдет занятье сатана!» Успешный человек все время куда-то бежит с выпученными глазами. Иногда он сокрушенно рассказывает в интервью какому-нибудь глянцевому журналу: «Стыжусь признаться, у меня нет времени даже чтобы пообщаться с семьей». Не верьте, это неправда, он не стыдится, он гордится. Когда чего-то стыдятся, в этом не исповедуются репортерам иллюстрированных изданий. Со свободным временем сражаются, как с тараканами или чумой. В любом книжном магазине на полках стоят сотни книг по тайм-менеджменту. В каждой из них популярно объяснят, как максимально использовать время, как догнать, поймать, не оставить на свободе буквально каждую секунду жизни.

Как-то забыто, что лень и праздность могут быть не только приятны, но и продуктивны. Российский историк Сергей Аркадьевич Иванов изучал устройство жизни в средневековых университетах. Известно, что студенты помимо изучения наук находили себе много интересных занятий: пели серенады, устраивали шутовские шествия, пьянствовали, дрались. Начальство безуспешно пыталось с этим бороться. Исключением стал Неаполь, где император Фридрих II железной рукой ввел строжайшую дисциплину. «Но, — замечает далее историк, — веселый дух бурсацкой вольницы непостижимым образом способствовал успеху наук». Все выдающиеся ученые эпохи Ренессанса были выходцами из «недисциплинированных» университетов. А именно неаполитанский так и остался захолустным, не дав ни одного гения.

В нашу эпоху царствуют менеджеры Фридриха. Вот показывают по телевизору интервью с оперной певицей. Она сидит прямая, как солдат, серьезная, как министр. Отвечает на вопросы. «Почему сейчас нет великих певцов, личностей, кумиров? Таких, какими были, например, Шаляпин или Карузо?» — «Да, знаете ли, тогда был другой ритм жизни. Артисты могли позволить себе чуть ли не по полгода работать над ролью, сомневаться, пробовать, размышлять. Сейчас такое невозможно, все расписано по минутам, на годы вперед». — «А изменить ничего нельзя?» — «Нет, что вы, в наше время все должно быть максимально эффективно».

На такие рассуждения натыкаешься постоянно, и говорящие почти никогда не замечают здесь, мягко говоря, непоследовательности. Почему так мало новых книг, спектаклей... да чего угодно: хороших кофеен, моделей сапог, парфюмерных новинок? Да потому что бешеный ритм жизни заставляет все делать быстро, не задумываться, не оглядываться. Получается халтура, а клиент не дурак, он шарахается в сторону.

Тут еще подоспел кризис, благодаря которому заработанные безумными усилиями деньги вдруг, словно в «Варьете» у Воланда, превращаются в фантики. Мне известен человек, любой разговор с которым безошибочно можно было начинать фразой: «Как ты долетел?», и услышать в ответ «Спасибо!» либо же: «Да я еще в аэропорту!» Он занимался строительством офисных центров в городах Урала. Жену видел редко, детей — никогда. Спал только в самолетах. Впрочем, нет, в самолетах он тут же открывал ноутбук и готовился к переговорам. Вокруг все восхищались тем, как блестяще отстроен его бизнес, как все продумано, как замечательно работает команда. Но в регионах спрос на офисы резко упал, выплаты по долларовым кредитам выросли вследствие падения рубля. То, что обещало прибыль, обернулось долгами. Если бы последние три года этот воздушный странник занимался тем, что выращивал розы, коллекционировал открытки или писал стихи, он был бы сейчас богаче на несколько десятков миллионов евро.

Нет, честное слово, в нашу неясную, полную неприятных неожиданностей эпоху новой глобальной идеей могла бы стать идея праздности. Точнее — правильного соотношения между праздностью и работой. Проблема в том, что замена нормального человека на человека функционального, о которой говорил Иноземцев, очевидно действительно произошла. А когда долго производится отбор по одним признакам, атрофируются другие, это вам скажет любой селекционер. Превращение жизни в непрерывную гонку происходит не потому, что это хорошо, правильно и продуктивно, а потому, что иначе нельзя. Образ жизни превращается в подобие религиозного культа, а тут уже надо не размышлять, а быть твердым в вере и приносить жертвы.

Окажись Герберт Уэллс в нашей эпохе, он бы, вероятно, скорректировал свое представление о будущем. На земной поверхности у него жили бы морлоки, симпатичные, глуповатые, наслаждающиеся бездельем, потому что за них давно уже все делают машины. А в темных подземных офисах обитали бы элои, потомки сильных мира сего. Почти бестелесные, угрюмые, безумные и больные. С четырьмя ушами. И в каждом — по мобильнику.

Четвертая китайская стратагема

Побеждает тот, кто не торопится

Александр Храмчихин

Четвертая китайская стратагема звучит так: «В покое ожидать утомленного врага». То есть пассивность на войне может быть очень даже полезна. Но, разумеется, польза или вред пассивности очень сильно зависят от конкретной ситуации.

В августе 1787 г. началась очередная Русско-турецкая война. Турки собирались наступать на Херсон. Чтобы это наступление было успешным, они должны были захватить крепость Кинбурн, блокировавшую с юга вход в Днепро-Бугский лиман.

В крепости находился гарнизон численностью четыре тысячи человек, которым командовал сам Суворов. Орудий было примерно 350, в основном крайне устаревших. Рядом с крепостью находилась русская флотилия, состоящая из двух фрегатов и четырех галер.

12 сентября двенадцать турецких кораблей начали обстрел Кинбурна, однако были отогнаны артиллерией крепости. 15 сентября обстрел начали уже 38 кораблей. Русская флотилия, которой командовал капитан 2 ранга Обольянинов, проявляла пассивность, объяснявшуюся, видимо, отнюдь не расчетом, а подавляющим превосходством противника в силах.

Тут, правда, командир галеры «Десна» мичман Юлий Ломбард пошел в атаку по своей инициативе. Один против 38. И обратил противника в бегство, повредив при этом 2 галеры противника.

1 октября турки начали третью атаку с моря. 25 кораблей (в том числе три линейных) с 400 орудиями бомбардировали крепость, а с 23 транспортных судов на Кинбурнскую косу началась высадка десанта общей численностью 6 тысяч человек.

И вот тут пассивность проявил Суворов. Совершенно сознательно. Он видел, как противник высаживает десант, но не мешал ему. Прямо так и сказал: «Пусть все вылезут».

Все турки вылезли, вырыли поперек косы 15 рядов траншей и двинулись в сторону крепости. Навстречу им Суворов вывел отряд численностью 1,5 тысячи человек, то есть в четыре раза меньше, чем у противника. Они с ходу выбили турок из десяти траншей, однако тут в дело вступил турецкий флот. Своим огнем он стал наносить русским серьезные потери, был ранен сам Суворов. Пришлось отступать в крепость.

И тут снова в атаку пошла одна-единственная «Десна». И снова в одиночку разогнала весь турецкий флот, потопив при этом две галеры. После чего раненый Суворов повел своих солдат и казаков в повторную атаку. К ночи десант был разгромлен полностью, турецкие корабли сумели снять с берега всего 600 десантников, то есть 10 % от первоначальной численности. Фраза Суворова «пусть все вылезут» оказалась очень правильной. Русские потеряли убитыми 138 человек.

3 октября к Кинбурну подошла русская эскадра под командованием контр-адмирала Мордвинова. Теперь русские имели здесь четырнадцать кораблей, в том числе один линейный и четыре фрегата. Против них у турок был 61 корабль, в том числе три линейных и пять фрегатов. Адмирал Мордвинов в бой отнюдь не рвался, при этом пассивность у него была отнюдь не суворовская. Однако князь Потемкин приказал Мордвинову атаковать противника. И тот отправил в бой одну-единственную плавбатарею, которой командовал капитан 2-го ранга Веревкин. На эту батарею был направлен и героический мичман Ломбард, продемонстрировавший свой талант одиночных атак.

Увы, плавбатарея обладала крайне низкой мореходностью, кроме того, на ней при выстрелах стали взрываться собственные пушки. В итоге она была выведена противником из строя, села на мель и была захвачена турками. В плен попал и Ломбард.

Лишь после этого Мордвинов двинул в атаку целых восемь судов, после чего турки сразу ушли. На этом и закончилась кинбурнская эпопея.

Годом позже, все еще воюя с турками, Россия начала очередную войну и с другим традиционным противником — Швецией. На суше война шла на редкость вяло, за три года войны не произошло ни одного крупного сражения. Русским воевать со шведами было почти нечем, поскольку основные силы были задействованы против турок. В шведской армии вообще имело место разложение вплоть до мятежей, особенно не хотели воевать финны.

На третьем году войны шведский король Густав III решил компенсировать эту вялость на суше ударом с моря. Целью шведов стали Кронштадт и Санкт-Петербург. Предполагалось разгромить русский флот «в его логове», высадить десант в районе Выборга и оттуда совместно с сухопутными войсками наступать на русскую столицу.

В конце мая 1790 года шведская эскадра, насчитывавшая 22 линейных корабля и 12 фрегатов, двинулась на восток. В Финском заливе она повстречалась с русской Кронштадтсткой эскадрой, которой командовал вице-адмирал Круз. Она включала 17 линейных кораблей и четыре фрегата.

23-24 мая эскадры вели между собой долгое и, в общем, безрезультатное сражение. К вечеру 24 мая к русским подошло подкрепление из Ревеля (ныне Таллин) под командованием адмирала Чичагова, после чего русские стали располагать 27 линейными кораблями и 23 фрегатами. Шведы были загнаны в Выборгский залив, куда, собственно, изначально и стремились. Только теперь он стал для них ловушкой, поскольку выход из залива был блокирован превосходящими силами русских.

Однако Чичагов, который теперь принял командование всеми русскими силами, пассивно наблюдал за шведами, не предпринимая абсолютно никаких действий. Эскадра стояла на якоре аж до 21 июня, несмотря на откровенное недовольство личного состава столь странным поведением начальства. В конце концов, шведы, которым было уже нечего терять, пошли на прорыв.

Русские, простоявшие почти месяц на якорях в полном безделье, были просто не готовы к этому. В итоге шведы, ведя сокрушительный огонь, прорвались сквозь наиболее слабые отряды русских кораблей. Огонь шведов был так силен, что шесть русских кораблей спустили флаги. То есть сдались. К счастью, шведы просто не имели возможности их захватить и увести с собой, поэтому вся шестерка, хоть и тяжело поврежденная, осталась в составе нашего флота.

Лишь через три часа после начала шведского прорыва Чичагов отдал приказ своим главным силам сниматься с якоря. Было, однако, поздно, практически все шведские корабли уже прорвались.

Выборгское сражение не превратилось для нас в полный позор только потому, что несколько шведских кораблей в дыму сражения столкнулись между собой или сели на мель. Кроме того, несколько гребных судов не смогло уйти из-за своей малой скорости. В итоге три линейных корабля, один фрегат и тридцать семь мелких кораблей шведов были потоплены, четыре линейных корабля, два фрегата (в том числе один бывший русский, который шведы захватили в начале войны) и семнадцать мелких кораблей захвачены. В плен попало 4,6 тысяч шведов, от 3,5 до 4 тысяч погибло. То есть шведы потеряли примерно треть флота. В тактическом плане русские победили. Но в стратегическом — крупно проиграли, поскольку были обязаны уничтожить и захватить весь шведский флот. Таков был результат пассивности Чичагова.

Во время Отечественной войны 1812 года Кутузов, вряд ли что-то слышавший о китайских стратагемах, реализовал четвертую из них идеально. В Тарутинском лагере после сдачи Москвы он именно в покое ожидал утомленного врага. Он не выиграл ни одного сражения (кроме сражения у Красного на самом исходе кампании, когда все было и так абсолютно ясно), только великая армия Наполеона в результате перестала существовать.

Добить остатки великой армии предстояло на Березине. Важнейшую роль в этом деле должен был сыграть тот самый адмирал Чичагов, «потерпевший победу» в вышеописанном Выборгском сражении. Теперь он командовал сухопутной группировкой русских войск, прикрывавшей южное направление. После нескольких стычек в самом начале войны боев здесь практически не было, французы на Украину не продвинулись, да и не пытались после поражения у Кобрина. Осенью, когда Наполеон двинулся на запад, войска Чичагова (30 тысяч человек) вместе с наступавшей с севера группировкой Витгенштейна (50 тысяч) должны были преградить путь остаткам войск Наполеона (75 тысяч).

Увы, французам с помощью ряда обманных маневров удалось увести войска Чичагова от того места, где они начали наводить переправу через Березину. А Витгенштейн вообще не испытывал особого энтузиазма. Он проявлял пассивность, отнюдь не суворовскую и не кутузовскую. Поэтому Наполеону удалось наладить переправу и отбить вялые и неумелые атаки Чичагова и Витгенштейна. Лишь подход главных сил под командованием Кутузова изменил ситуацию и превратил таки французское отступление в катастрофу. Из России ушли лишь 25 тысяч человек, треть тех сил, что подошли к Березине. В Выборгском сражении Чичагов упустил две трети.

Впрочем, от тех сил, что вторглись в Россию в июне 1812 года, прорвавшиеся в Польшу 25 тысяч составляли чуть больше 6 %.

Драмы

Пронин

28 мая 1987 года на Большом Москворецком мосту приземлился легкомоторный самолет Cessna 172B Skyhawk, за штурвалом которого находился западногерманский студент Матиас Руст. 19-летний немецкий летчик-любитель беспрепятственно пересек государственную границу СССР и, оставаясь незамеченным советскими силами ПВО, сумел долететь даже не просто до Москвы — до Красной площади. Более чувствительного удара по обороноспособности Советского Союза не могли нанести никакие «звездные войны». Вскоре после инцидента с Рустом своих должностей лишились несколько десятков высших советских военачальников, в том числе министр обороны маршал Советского Союза Соколов, командующий войсками ПВО главный маршал авиации Колдунов, маршалы авиации Ефимов и Константинов, командовавшие ВВС и московским округом ПВО соответственно. Годы спустя (см., например, интервью генерала Игоря Мальцева в «Русской жизни» № 2 за 2007 год) возобладала точка зрения, согласно которой инцидент с Рустом был если и не специально подстроен, то, по крайней мере, цинично использован Михаилом Горбачевым для того, чтобы избавиться от нелояльных ему высших военных чинов.

Сейчас модно проводить параллели между нашим временем и первыми годами перестройки. Майор милиции Денис Евсюков очевидно напрашивается на роль нового Матиаса Руста — из-за милиционера, устроившего кровавую бойню в супермаркете «Остров» на Шипиловской улице в Москве, своих должностей лишились несколько милицейских начальников, самый крупный из которых — руководитель ГУВД Москвы генерал-полковник Владимир Пронин.

Начальник московского ГУВД — должность по нынешним временам вполне маршальская. Московской милицией Пронин руководил все двухтысячные — то есть все главные московские события последних лет, будь то «Норд-ост» или марши несогласных, пришлись на время его начальствования — но для отставки генерала Пронина потребовалось, чтобы психопат в милицейском кителе расстрелял из ворованного пистолета посетителей супермаркета на окраине Москвы.

О самом Евсюкове говорить нечего — иллюзий насчет российской милиции давно ни у кого нет, и безумный убийца на репутацию милиционеров едва ли повлияет, как и на ситуацию с общественным порядком в российских городах. За несколько дней до бойни Евсюкова по Садовому кольцу ездил «вайнахский автопробег» со стрельбой по прохожим — участников этого пробега даже до утра не продержали в милицейских отделениях. В те же самые дни «дети топ-менеджеров одного из российских банков» на Ferrari устроили серьезную аварию на Кутузовском проспекте. Московские криминальные сводки этой весны увлекательны и разнообразны, в их контексте преступление Евсюкова совсем не кажется громом среди ясного неба. Впрочем, как повод для отставки одного из наиболее одиозных символов стабильности двухтысячных бойня на Шипиловской — самое то. Успех или неуспех Матиаса Руста тоже никак не зависел от личных качеств маршала Соколова, но сердца ждали перемен, и в 1987 году в СССР не нашлось никого, кто вступился бы за отставленных генералов и маршалов. Не найдется и теперь.

Националисты

Своеобразный постскриптум к отставке Владимира Пронина. На следующий день после того, как начальник ГУВД Москвы был снят с должности, о своем намерении покинуть возглавляемые ими организации объявили сразу двое лидеров радикальных националистических движений — Александр Белов из ДПНИ и Дмитрий Демушкин из «Славянского союза». Слухи об особых отношениях между национал-радикалами и милицией, прежде всего московской, ходили давно, и заявления Белова и Демушкина на фоне отставки Пронина выглядели именно как продолжение связанных с этой отставкой событий — уходит начальник, уходят и самые верные подчиненные, все логично. Настолько логично, что трудно отделаться от ощущения какого-то подвоха, сопровождающего эти события. Русская история богата Азефами и Гапонами, но ни о ком из известных провокаторов нельзя было сказать, что он был полностью управляем, — активисты подпольных организаций начинают работать на спецслужбы совсем не для того, чтобы становиться холуями. Наверняка кто-то из «крышевателей» Белова и Демушкина был уверен, что эти люди полностью ему подконтрольны — но это обстоятельство если о чем-то и свидетельствует, то только о наивности «крышевателя». Любой провокатор обязательно ведет двойную или тройную игру — это закон. И вот с точки зрения этого неписаного закона «отставки» Демушкина и Белова выглядят не как свидетельство их подконтрольности Пронину, а ровно наоборот — как фрагмент разворачивающейся на наших глазах политической кампании, первой жертвой которой уже стал Пронин.

Бахмина

Светлана Бахмина на свободе. Юрист ЮКОСа Бахмина, осужденная вместе с другими руководителями компании, с декабря 2004 года сидела в тюрьме (в апреле 2006 года ее приговорили к семи годам, затем срок снизили на полгода) и давно превратилась в символ несправедливости, чинимой государством по отношению к Михаилу Ходорковскому и его коллегам. Бахмина — не Ходорковский и тем более не Пичугин. Бахмина — мать троих детей (ее младшая дочь родилась в конце прошлого года в тюрьме), попавшая под безжалостную репрессивную машину без веских на то оснований. В какой-то момент общественная кампания за освобождение Бахминой превратилась в своего рода фон — призывы ее освободить, регулярно повторяемые авторами и ньюсмейкерами либеральных СМИ, выглядели как ритуальные заклинания, и непредвзятому наблюдателю даже могло показаться (и наверняка так оно и было), что, по крайней мере, некоторые защитники Бахминой меньше всего заинтересованы в том, чтобы она вышла из-за решетки, — грубо говоря, чтобы было кого защищать. Отголоски этих кампаний можно заметить и сегодня — либеральные публицисты разной степени умеренности всерьез полемизируют по поводу того, кому именно из них Светлана Бахмина должна быть благодарна за свое освобождение.

«Русской жизни» в этом смысле проще — не уверен, что здесь есть повод для гордости, но ни в каких кампаниях мы не участвовали и поэтому ни на что не претендуем, просто поздравляем Светлану Бахмину и всех, для кого это важно. Одним символом несправедливости стало меньше, не радовать это не может.

Сочи

Предвыборная кампания в Сочи закончилась избранием Анатолия Пахомова. Но говорить о том, что сочинцы избрали Пахомова или что Пахомов победил, — было бы нечестно. Победила действующая власть, и неважно, как звучит ее имя-отчество на конкретном участке фронта. Будь сочинские выборы рутинным эпизодом из жизни власти, они не заслуживали бы и ломаной строчки, но так уж получилось, что эта избирательная кампания стала первой за долгое время, в которой полноценное участие приняла оппозиция. Борис Немцов шел на эти выборы даже не как «умеренный либеральный политик», а как сопредседатель движения «Солидарность», проходящего по официальной политической классификации чуть ли не как экстремистское. Тот факт, что Немцова не сняли с дистанции еще на стадии регистрации кандидатов, мог свидетельствовать как об ослаблении непомерно закрученных гаек, так и о стремлении власти к декоративному обновлению политической системы. Ситуация, при которой даже слова, произносимые разными политиками, придумываются в одном месте, и в лучшие годы выглядела сомнительно, а теперь и вовсе стала невыносимой.

Итак, Борис Немцов вернулся в актуальную политику, и Кремль не стал ему в этом мешать. То есть стал, конечно (кандидаты-клоуны, десантированные в Сочи в начале кампании, молодежные активисты, разоблачающие «кучерявого недомэрка», мелкие провокации и прочее), но вполсилы — достаточно, чтобы позволить Немцову всерьез бороться за должность мэра. Он и боролся. Официальные данные — за Пахомова почти 77 процентов, за Немцова — 13 с небольшим, третьим идет коммунист Дзагания, у которого что-то около 7 процентов. Понятно, что эти цифры надо воспринимать с учетом очевидных нарушений и прочего административного ресурса, но даже если допустить, что сколько-то голосов у Немцова отняли, приписав их Пахомову, трудно представить, что Немцов мог бы победить на этих выборах. Трудно представить, что мог, — и трудно представить, что хотел. Наверное, это прозвучит обидно для тех, кто всерьез надеется на смену власти в России (да хотя бы в Сочи!) и на какие-то положительные перемены, которые со сменой власти могут быть связаны, но приходится признать, — если и борется за что-то российская оппозиция, то только за право быть легальной оппозицией. Состоять в политическом истеблишменте и не получать за это омоновских дубинок. Либерализация, о которой в последние месяцы принято мечтать, невозможна не в последнюю очередь потому, что нет среди российских политиков тех, кто всерьез намеревается бороться за власть, а не имитировать борьбу (а само участие в пахомовских выборах с запрограммированным исходом — это именно имитация борьбы).

В этом номере «Русской жизни» опубликовано интервью первого президента Азербайджана Аяза Муталибова. Помимо прочего, он вспоминает о том, как создавался Народный фронт Азербайджана, — существовала установка из Москвы на то, что в каждой республике должно быть создано оппозиционное компартии движение, но в Азербайджане не было даже бывших диссидентов, способных его возглавить. И компартии пришлось самой форсировать создание Народного фронта. Боюсь, если Кремль всерьез настроен на либерализацию, ему придется самому делегировать в ту же «Солидарность» десяток-другой активных единороссов — сами оппозиционеры, кажется, ни на что не годны.

Маннергейм

Президент Дмитрий Медведев во время визита в Финляндию возложил венок к могиле Карла Густава Маннергейма. На этом протокольном эпизоде не стоило бы и останавливаться, если бы не личность шестого президента Финляндии, память которого впервые в истории двусторонних отношений решил почтить глава Российского государства.

Когда-то Маннергейм служил в русской армии, имел генеральский чин и назывался Густавом Карловичем. Но в историю русско-финских отношений он вошел благодаря двум войнам (наша историография признает одну, «зимнюю» 1939-1940 годов, а вторую называет Великой Отечественной, но для финнов она — «война-продолжение»). Во время первой войны Маннергейм возглавлял Комитет обороны Финляндии; сейчас и в России принято считать ту войну несправедливой со стороны СССР, но того, что солдаты Маннергейма убивали наших солдат, это не отменяет. Во время второй войны, когда Финляндия воевала на стороне гитлеровской Германии и, среди прочего, участвовала в блокаде Ленинграда, Густав Маннергейм был верховным главнокомандующим. Преемственность по отношению к Советскому Союзу, победившему 9 мая 1945 года, для современной России — государственная политика и идеология, и, с этой точки зрения, президент России, поклоняющийся могиле гитлеровского союзника — выглядит достаточно странно.

Меньше всего хочу тиражировать нашистскую риторику и говорить о памяти и великом подвиге советского народа. Маннергейм — не Гитлер и даже не Антонеску. Советский Союз первым напал на его страну, и Маннергейм героически ее оборонял от советских захватчиков. Да и во Второй мировой войне он капитулировал, не дожидаясь водружения красного знамени над президентским дворцом в Хельсинки, — вышел из войны в сентябре сорок четвертого, осложнил положение Гитлера, облегчил войну нашей стране. Я не хочу обвинять президента России в том, что он неправильно поступил, возложив венок к могиле Маннергейма. Я хочу сказать, что Вторая мировая война и наше к ней отношение — проблема гораздо более серьезная, чем принято считать. Из-за того, что в массовом сознании россиян вместо трезвого разговора о событиях 1941-1945 годов живут устаревшие и не вполне добросовестные советские паттерны, наша страна то и дело балансирует на грани ссоры с европейскими соседями и национального унижения. Президент России, молча возлагающий венки к могиле одного из союзников Гитлера, нагляднее всего демонстрирует, как сильно Россия запуталась в собственной истории.

Яндекс

Компания «Яндекс» — самое дорогое, что есть у России в интернет-бизнесе, — объявила о намерении продать свою «золотую акцию» одной из госкомпаний. Гендиректор «Яндекса» Аркадий Волож сам заявил об этом в интервью «Коммерсанту». «Золотая акция», позволяющая блокировать решение о продаже более чем 25 процентов акций компании, будет продана за 1 евро, но сделка носит не только символический характер. Решение о продаже «золотой акции» принималось, по данным газеты «Ведомости», при деятельном участии администрации президента, и основная цель сделки — недопущение продажи «Яндекса» какой-нибудь иностранной компании. Стратегические предприятия или, как говорили на заре советской власти, командные высоты, должны находиться в руках российского государства.

Лет, может быть, пять назад такие объяснения звучали бы более-менее убедительно. Стратегическая отрасль, национальная безопасность и прочее. Сейчас формула «наш гангстер лучше иностранного бизнесмена» уже не работает, и объяснения по поводу «золотой акции» «Яндекса» звучат жалко. Какого черта государству делать в интернет-бизнесе, какого черта государство вообще должно решать судьбу созданной частными лицами компании, какого черта, наконец, Волож должен ходить советоваться в чиновничьи кабинеты — ни на один из этих вопросов невозможно ответить с точки зрения логики нормального человека. Впрочем, какую вообще логику можно искать в отношениях российского бизнеса и государства?

Делимханов

Когда в печать уходил позапрошлый номер «Русской жизни», рубрика «Драмы» редактировалась буквально до последних минут перед отправкой номера в типографию. За три дня до этого в Дубае было совершено покушение на Героя России Сулима Ямадаева, и на протяжении всех дней, когда верстался номер, информагентства сообщали: «Ямадаев убит», «Нет, Ямадаев жив», «Ямадаев жив, но находится в тяжелом состоянии», «Ямадаев скончался», «Нет, все-таки жив». Прошло больше месяца, о судьбе Ямадаева до сих пор толком ничего не известно, зато известно о ходе расследования, которое, по счастью, ведут не прославленные российские siloviki, а скучная дубайская полиция. В России бы объявили план «Перехват», сказали бы, что дело находится на особом контроле у генпрокурора, и никого бы не нашли. Дубайская полиция вышла на подозреваемых безо всякого плана «Перехват». Теперь Интерпол разыскивает неких Зелимхана Мазаева, Элимпашу Хацуева, Рамазана Мусиева, а также троих Кимаевых — Салмана, Марвана и Тирпала. Но самое главное — список разыскиваемых открывает фамилия депутата Государственной думы (фракция «Единая Россия») Адама Делимханова.

Делимханову 39 лет, биография его достаточно запутанна — в «Новой газете» даже писали, что Делимханов во время первой чеченской войны работал водителем Салмана Радуева. С начала двухтысячных служил в личной охране Ахмата Кадырова под началом его сына — нынешнего президента Чечни, которому Делимханов вроде бы приходится кузеном. В 2006 году стал вице-премьером Чечни, через год — первым вице-премьером. Звезды Героя России у Делимханова вроде бы нет.

Понятно, что никакому Интерполу Делимханова, конечно, не выдадут. Но и, в отличие от других подобных случаев, никаких заявлений о происках врагов России, пытающихся оклеветать честного патриота, никаких митингов в поддержку и открытых писем — тоже не будет. Розыск Делимханова может вызвать только неловкость и стыд. Ну да, у нас такие депутаты. Ну да, это тоже называется «Россия поднимается с колен». Ну да, все всё понимают, но говорить об этом — зачем?

Олег Кашин

Хроники

∗∗∗

Вторую половину апреля публика с увлечением обсуждала пряный скандал с большим питерским человеком Бодруновым, руководителем городского комитета по экономике. Во время прямого эфира на Пятом канале ведущие и телезрители перебивали бравурный речитатив (в духе «растет и ширится благосостояние трудящихся») чиновника неудобными вопросами о безработице и кризисном положении города. Уйдя за кулисы, С. Бодрунов дал себе волю — назвал звонивших безработных «быдлом», пообещал «купить канал с потрохами», а телевизионщиков — уволить, — не подозревая, что его все еще записывают на камеру. Их нравы, вахлак на царстве — Бодрунов явил манеры предынфарктного красного директора («всех уволю») и упоительного торгаша эпохи первоначального накопления («всех куплю»). Знакомые устроили тотализатор: уйдет в отставку или, в лучших популистских традициях, будет выпорот, то есть уволен? Промахнулись все: губернатор Матвиенко назвала выступление Бодрунова недопустимым, на сайте комитета появилось официальное — «сквозь зубы» — извинение, однако об увольнении чиновника речи нет, — напротив, главный оппонент Бодрунова, ведущая Пятого канала оказалась отстраненной от эфира. Правда, Бодрунов объявил, что готов принести личные извинения телевизионщикам; увлекательный конфликт второй и четвертой власти — в разгаре, попкорн — на пике спроса.

Так или иначе, а Бодрунов вызывает своеобразное сочувствие. Реакция его, в сущности, была изъявлением его глубочайшего простосердечия, классической чиновничьей рефлексией первого уровня. По глупости ли, по дремучести этот «реальный чел», выдвиженец из большого бизнеса, еще не отшлифованный административным этикетом, проговорился своей истерикой о действительном положении вещей: народ и его «администрация» существуют в альтернативных пространствах — и пересекаться им не должно, противоестественно. Чиновники много и интенсивно работают для какого-то статистического, арифметического народа, кровью сердца пишут антикризисные программы, их мир герметичен и расчислен — и всякое явление другого народа, который живой, безработный, из плоти и крови, воспринимается ими как восстание фауны. Так природа захотела, почему — не наше дело, а господину Бодрунову — спасибо за откровенность.

∗∗∗

Скромная, но безусловная радость всех трудящихся масс: начались аресты за умышленные невыплаты зарплат. Множественное число здесь, впрочем, для оптимизма, но был бы прецедент, а он есть: в Ямало-Ненецком автономном округе арестован руководитель акционерного общества «Северная экспедиция» — с октября прошлого года он не выплачивал зарплату 625 своим работникам, имея для этого, как определил суд, все возможности. Деньги были, но направлялись на другие нужды, кризис, как считается, просто легализовал «корыстный или иной личный интерес». В изолятор временного содержания попали и руководители новосибирской сети New York Pizza, один из них — гражданин США; правда, им вменяется не только отъем зарплат, но и неуплата налогов и мошенничество. Впрочем, их довольно скоро выпустили под залог, а бывшие работники пиццерий продолжают митинговать в скверах; надежды на то, что холдинг, имеющий более 50 млн рублей задолженности, расплатится с работниками, очень зыбки.

В Воронежской области климат мягче, и санкции мягче: директор предприятия за то же преступление всего лишь отстранен судом от должности сроком на два года, оказалось, что ему не впервой: за невыплаты зарплат он уже отвечал перед законом. Чем южнее, тем нежнее: за то же самое в Чечне попал под суд директор совхоза, но обошелся штрафом в 30 тысяч рублей — как «чистосердечно раскаявшийся и имеющий на иждивении пятерых детей». Дети, находящиеся на иждивении работников совхоза, пострадавшими, видимо, не считаются.

∗∗∗

Человек в робе надел на голову сварочную маску, встал у метро «Купчино» в Петербурге и начал просить милостыню. На груди — плакат: «Нищий рабочий завода Дженерал Моторс». Средняя зарплата на сборочном производстве — 14 тысяч при четырехдневной рабочей неделе, объяснял он сочувствующим прохожим, жить на эти деньги невозможно, только с голоду помирать. Доколе? Хеппенинг автосборщика не потряс горожан, но дал повод лишний раз перетереть о щах и жемчуге, а нам — еще раз подумать о принципиальной невозможности общероссийской рабочей солидарности, о непреодолимой финансовой разобщенности пролетариата. 14 тысяч — по столичным меркам малые деньги — даже и в тучные годы считались не самой плохой зарплатой на множестве предприятий Нечерноземья, Севера, Поволжья, Урала, Сибири, да и в той же Ленобласти не всякий их зарабатывал. Как-то жили, перебивались, не жаловались, впрягались в кредитные тяготы, разводили огороды — а в Москву начинали кричать лишь когда и эту малость отбирали под «банкротство предприятия», обрекали на многодневные голодовки. Как отреагируют на дженералмоторсовский перформанс рабочие умирающего Копейска или Златоуста, где то и дело вспыхивают голодовки, или рабочие военного завода в Балтийске, обещавшие на прошлой неделе перекрыть «Калининградский морской канал», потому что блокировка железных дорог давно уже не производит ни малейшего впечатления?

∗∗∗

С волнением наблюдаю за стремительным вознесением колбасы «Брауншвейгская» — своего рода маркера гастрономического благополучия; лучше всяких биржевых сводок она отражает реальный ценовой рост. На послепасхальной неделе знаковая колбаса в «Перекрестке» взяла рекордную высоту в 900 рублей за кило, превысив минимальное месячное пособие по безработице. Вроде бы обыкновенная колбаса — холестериновая, гастритогенная, отдай врагу на ужин — а какая говорящая, выразительная, как тарифы на ЖКХ (читающие граждане оживленно обсуждают декларацию о доходах Константина Цицина, генерального директора фонда ЖКХ, — за прошлый год он получил 16 с половиной миллионов рублей).

Запредельной колбасе, впрочем, жить недолго. В одном из районов Вологодской области начали резать скот, чтобы расплатиться с работниками совхозов, — на негодования о грядущей гибели производства отвечают печально, размеренно: молоко подешевело, тарифы взлетели до небес, какое теперь производство.

∗∗∗

В городе Павловске Воронежской области «отмолили» начальную школу от ликвидации. Буквально: повесили в двух городских храмах призывы молиться за то, чтобы не ликвидировали (кризис, как и следовало ожидать, активизировал большой секвестр малокомплектных школ). И — вышло. Не иначе как с Божьей помощью — что школу оставили.

Расходы на образование и медицину считаются защищенными (в основном сокращаются расходы на развитие образования и здравоохранения, инновационные программы и штаты управленцев). Однако все чаще в новостных сводках проходят радостные рапорты: «Рассчитались с долгами по зарплате с учителями и врачами» (как, например, в Иркутской области). Учителям и врачам, пережившим девяностые, психологически легче, они активизируют опыт безденежья, — молодые же специалисты, обнаружив, что бюджетный иммунитет не так устойчив, как им обещали, пребывают в растерянности. Похоже, что все разговоры о кризисном «реванше бюджетников» все-таки были чрезмерно оптимистичными.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Придавило надгробием

Выпив на природе

Довел мать до самоубийства

Озверение

Придавило надгробием

В г. Коркино Челябинской области на женщину, пришедшую на кладбище к могилам своих родителей, упала надгробная плита. Как сообщили в пресс-службе следственного управления при прокуратуре РФ по Челябинской области, когда плиту убрали, женщина была уже мертва.

Как установлено, 70-летняя женщина пришла на кладбище вместе со своей родственницей. На могиле ее отца была установлена мраморная надгробная плита размером 190 на 50 сантиметров, стоящая на мраморном основании, к которому крепилась с помощью короткого штыря. Когда женщина целовала плиту, та упала на нее и придавила. Причины и обстоятельства происшедшего выясняются.

Памятники мертвым убивают живых... Хочется, прежде всего, выразить соболезнование близким этой женщины и в особенности ее родственнице, которая стала свидетелем этого чудовищного и одновременно невообразимо нелепого происшествия. Но в то же время нельзя не сказать некоторые слова против надгробных сооружений высотой под два метра. Не знаю, как на других, а на меня эти гигантские черные стелы и статуи производят крайне гнетущее впечатление. Мрачные, угрожающие, по большей части некрасивые. Навевающие самые печальные мысли. Зачем, зачем это все. Надгробие, как мне кажется, должно создавать ощущение смирения и покоя. Даже если умерший — герой бандитских войн, губернатор или космонавт-исследователь, можно ограничиться просто крестом. Если позволяют средства — дорогим, мраморным. Или изображением другого религиозного символа. Или, там, пирамидкой с красной звездой, если покойный придерживался атеистических убеждений. Тихо, спокойно, умиротворенно. И никого не придавит.

Выпив на природе

В Приморском крае в селе Киевка Лазовского района окончено расследование уголовного дела по факту жестокого убийства. Обвинение предъявлено трем молодым людям, которые в мае 2008 года, выпив на природе, решили совершить разбойное нападение на незнакомого парня, который со своей девушкой отдыхал неподалеку от них.

По словам старшего помощника руководителя следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Приморскому краю Авроры Римской, целью нападения обвиняемых Артема Колесникова, Николая Андрейцева и Андрея Бурмина стал автомобиль потерпевшего.

Воспользовавшись моментом, обвиняемые избили потерпевшего, поместили в багажник его же автомобиля и увезли в безлюдное место на территорию хранения бытовых отходов, где, связав его, сожгли заживо. Несмотря на все попытки замести следы, преступление было раскрыто, преступники задержаны и взяты под стражу.

Органами следствия их действия квалифицированы по ст. 162 ч. 4 п. «в» УК РФ (разбой), ст. 105 ч. 2 п. «д, ж, з» УК РФ (убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку, совершенное с особой жестокостью, группой лиц по предварительному сговору, сопряженное с разбоем).

В настоящее время предварительное расследование закончено, обвинительное заключение утверждено прокурором, уголовное дело направлено в Приморский краевой суд для рассмотрения по существу.

Трое парней отдыхали на природе, выпивали. И другой парень, он тоже отдыхал, вместе с девушкой. Выпивали ли они, неизвестно — наверное, нет, надо было еще с отдыха на машине ехать. В общем, они все отдыхали на природе. И вот что из этого вышло.

Как-то так получилось, что отдых на природе в наше время и в наших краях представляет собой нечто довольно-таки омерзительное. Обычно это что-то вот такое... Пляж у водоема, у речки или озерца. Замусоренный, грязный. Тут и там располагаются «компании». Или просто бездельничающие (картишки, пивко, семечки), или агрессивно-задиристые. Машина или несколько машин с открытыми дверями и багажником, из салона раздается оглушительное «бум-бдыщ» (компании слушают музыку). Кто-то играет в волейбол (хотя довольно трудно назвать волейболом тупое перекидывание мяча друг другу, без площадки, сетки, правил, счета и так далее). Мамаши с детьми. Запах шашлыка, детский визг. В кустиках кто-то справляет нужду. Пиво-шашлык-водка. Жара, солнце.

И вот в чьей-то взбодренной пивом и водкой голове начинают роиться мыслишки. Глянь... чувак с телкой... тачка... нормальная тачила... телка классная... замочить... да ладно... замочить чувака... да не ссы... отвезем, есть тут местечко...

В результате отдых на природе кончается одной мучительной смертью, одной, возможно, искалеченной психикой, тремя гигантскими, возможно пожизненными, сроками.

Еще, конечно, поражает быстрота и какая-то почти детская непосредственность принятия решения о совершении преступления. Никакой длительной, тщательной подготовки, никакого обдумывания — ничего. Увидели парня с девушкой и с машиной, машина хорошая, парня вывезти на мусорный полигон и грохнуть, тачку продать на запчасти или номера перебить. Экспромт, импровизация, мои мысли — мои скакуны.

Довел мать до самоубийства

Ленинский районный суд приговорил жителя Ставрополя, который довел до самоубийства мать, на 2,5 года тюрьмы с отбыванием наказания в колонии-поселении. Гражданин признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 110 УК РФ (доведение до самоубийства).

Из материалов дела следует, что осужденный проживал в квартире со своей матерью. С 2000 по 2006 год он нигде не работал, злоупотреблял наркотиками, потом алкоголем. На наркотики и алкоголь мужчина требовал деньги у матери. Единственным источником существования их семьи являлась пенсия матери, и деньги от сдачи внаем квартиры, которые сын забирал и приобретал на них спиртные напитки. Если мать отказывалась давать деньги, сын устраивал скандалы.

«Своими умышленными действиями, выразившимися в систематическом жестоком обращении со своей матерью путем лишения ее возможности приобретать продукты питания, медицинские препараты, учинением постоянных скандалов на почве алкоголизма, сын ставил мать в безвыходное положение, причинял ей физические и психические страдания», — рассказали в суде.

Все это привело к тому, что женщина решила покончить жизнь самоубийством. Она неоднократно предупреждала об этом сына, но последний не изменил отношение к ней. Не выдержав жестокого обращения к себе со стороны сына, женщина, используя пояс, повесилась на газовой трубе. Подсудимый вину не признал.

Конечно, не признал. Он даже, скорее всего, не очень понял, что вообще произошло. Мать чё-то повесилась. Почему повесилась? Да хрен знает. Нормально жили. Не, не бил. Я чё, изверг. На мать руку поднять. С наркоты слез, давно. Наркота — это давно было. Слез. Цыган прижали, трудно достать стало. И дорого. Ну, выпивал, бывало. Да ладно, чего там. Ну, как все. Чего отбирал. Сама давала. Я ж говорю, жили нормально. Не бил, ничего. Сама давала. Жить-то надо как-то. Работать... Нету работы. Чего ее искать-то... Нету работы у нас. Сами знаете, жизнь какая. Другие не знаю как, а я вот так. Нету работы, нету. Довели страну, разбазарили. А я виноват теперь. Да не знаю я, чего она. Я-то причем, не трогал я ее, нормально жили. Ну, жалко, конечно. Жалко... А чё жалко? Чё жалко-то? Меня вот никому не жалко... Жалко у пчелки. Не признаю. Я еще и виноват! Не признаю.

Судебное решение вызывает противоречивые эмоции. С одной стороны, отраден уже тот факт, что уголовное дело возбудили при, судя по всему, отсутствии следов прямого физического воздействия, фактически, за причинение морально-социальных страданий. С другой — если на одну чашу весов положить многолетние муки этой женщины и ее страшный конец, а на другую — два с половиной года даже не колонии, а колонии-поселения, то первая чаша явно перевесит.

Озверение

Следственным отделом следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Тюменской области расследуется уголовное дело в отношении 19-летней Екатерины Никитиной, которая подозревается в причинении тяжкого вреда здоровью 4-месячного сына.

Следствием установлено, что 22 апреля молодая женщина избила и искусала малыша. 26 апреля здоровье мальчика резко ухудшилось, и он потерял сознание. С закрытой черепно-мозговой травмой его доставили в больницу. Медицинские работники сообщили об этом в милицию.

Следственным отделом при ОВД по Тюменскому району было возбуждено уголовное дело по п. «б» ч. 2 ст. 111 УК РФ (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью человека, в отношении лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии). Суд заключил нерадивую мать под стражу.

Что-то часто стали покусывать матери своих детей. В одном из недавних номеров мы писали, как мама сына искусала за то, что руки не мыл. Теперь вот другая мама обработала своего мальчика. Не исключено, что за последний месяц или два еще многие матери впились клыками в своих детей.

Мне, конечно, трудно судить, не пробовал. Но, кажется, человеку для того, чтобы укусить другого человека, нужно или впасть в дикий страх, когда срабатывает голый инстинкт самосохранения, или переступить внутри себя какую-то черту, которая отделяет человека от животного. Бить — это еще хоть как-то, но все же по-человечески. А вот чтобы взять и укусить, да еще и ребенка — это надо немножечко озвереть. Или не немножечко. Вы звери, господа.

Дмитрий Данилов

Content

6 мая 2009 года

6 мая 2009 года

I.

II.

III.

I.

II.

III.

IV.

V.

Батько из Бреста

Махновцы Смутного времени

Личность и ее друзья

Личность и ее враги

Переписка с человечеством

Что делать

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

I.

II.

III.

Пронин

Националисты

Бахмина

Сочи

Маннергейм

Яндекс

Делимханов

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

Придавило надгробием

Выпив на природе

Довел мать до самоубийства

Озверение