Русская жизнь журнал

Массовая культура 08.05.2008

Массолит

Культуру для бедных надо уважать

Дмитрий Быков

I.

Как показывает практика и свидетельствуют опросы, Советский Союз образца семидесятых во многих отношениях был идеальной для России моделью общественного устройства. Речь не о том, что такое устройство хрупко и недолговечно, зависит от нефтяных цен и международной конъюнктуры, растлевает собственных граждан молчанием и дурманит водкой, - но о том, что именно умеренный застой (до перехода в маразм) лучше всего соответствует особенностям российской истории и национальному характеру. Выбирать надо из того, что есть. Из разных образов России, которыми мы располагаем, образ России брежневской едва ли не наиболее привлекателен. Репрессий мало, они точечны, на них еще надо нарваться. Сатрапы сами чувствуют определенную вину за подавление свобод (а не гордую расстрельную правоту, которую демонстрируют сегодня философствующие заплечных дел мастера). Отдельные совестливые гебешники даже предупреждают диссидентов о грядуших обысках, что уже похоже на общественный договор. Есть узкий, но действующий канал для эмиграции («Еврей - не роскошь, а средство передвижения»), и у этого канала есть тот несомненный плюс, что принадлежность к еврейству из постыдной превращается в завидную. Есть интернационализм, окультуривание окраин, немедленная расправа с пещерной националистической идеологией (которой, я убежден, так и надо) и попытка создать политическую нацию под названием «Советский народ». Разумеется, в газетах полно лжи, а смотреть телевизор вовсе невозможно, - но это, как мы убедились, вовсе не эксклюзивная принадлежность застоя. В остальном все укладывается в один из главных принципов советской империи, удерживающий ее как от крайностей тоталитаризма, так и от бездн либерализма: «Ничего нет, но все можно достать». Это одинаково касается неизданных шедевров и докторской колбасы, причем распространяется как на столицу, так и на провинцию (более того - у провинциала вполне есть шанс дорасти до московского статуса, а если не хочет - можно состояться и вне Москвы, как Дедков или Курбатов; Новосибирск, Красноярск, Владивосток - центры умственной и культурной жизни, вполне сопоставимые с Москвой или Петербургом). Принцип ежедневной борьбы за существование в СССР был блестяще реализован - так что если нам и есть к чему стремиться, этот идеал находится в прошлом, а не в будущем. Типологически эта эпоха, давшая небывалый расцвет культуры, соответствует Серебряному веку - и в описании Анатолия Королева (роман «Эрон») предстает чрезвычайно на него похожей: кружки, сборища, тайные оргии, всеобщая сексуальная озабоченность, тепличная закрытая жизнь, перегрев которой становится все ощутимее, а тяга к энтропии - повелительнее… Кстати, и в романах Мамлеева о московской эзотерике тех времен отчетливы параллели с тем же началом века и русским религиозным ренессансом, приобретшим в семидесятые оккультный характер в связи со слишком долгим ущемлением православия.

Были девушки, роковые и загадочные; были мечты о радикальном переустройстве общества, расплывчатые и усладительные; был свой Блок, воплотившийся в столь же музыкальном и универсальном Окуджаве (сделавшем после революции истинно блоковский выбор); был свой Столыпин, называвшийся Косыгин и кончивший более мирно; при Брежневе хватало своих Распутиных; была конкуренция с дряхлеющим Западом и конвергенция с ним же, имевшая все перспективы успешно закончиться, но обрушенная бунтом простоты, которую по глупости приняли за свободу. Короче, все было довольно интересно - и равняться на этот образец сегодня уже затруднительно, ибо тогдашняя Россия в интеллектуальном, промышленном, да и в нравственном отношении давала нынешней серьезную фору (нынешнее наше время скорей похоже на середину тридцатых). Но по двум параметрам не грех ориентироваться на те застойные, а на деле бурные и сложные времена: во-первых, удержание окраин осуществлялось не только военной и административной силой, но и культурной экспансией, главным отечественным ресурсом. Кавказ, Средняя Азия, собственная наша Сибирь (ныне полузаселенная китайцами) были полноправными составляющими не только административного, но и культурного пространства империи. Об этой культурной и образовательной экспансии на Кавказ, об опоре на местную интеллигенцию (которая не могла же вымереть и разъехаться поголовно!) сегодня смешно и говорить, а между тем в таком говорении было бы куда больше смысла, чем в риторике о поднятии с колен и всякого рода суверенностях. Второй прекрасной особенностью позднего СССР было большое количество и высокое качество массовой культуры. «Совок» был вообще страной довольно культурной, образованной, и если элита тогдашнего гуманитарного сообщества, может быть, и не поражала философическими прорывами и широтою эрудиции - то и низы не были столь очевидно быдловаты, невежественны и агрессивны. Существовал подлинный средний класс, столь взыскуемый ныне; он составлял реальное большинство и совершенно размылся в результате последующего расслоения. Впоследствии его пытались формировать искусственно, но возникнуть он может только сам собою. Для этого достаточно обеспечить его соответствующей культурой. Это ведь процессы взаимосвязанные: иногда сначала появляется читатель, и тогда писатель отвечает на его заказ. А иногда (и в России, где все делается сверху, так бывает чаще) сначала появляется культура, а потом нарастает ее правильный потребитель. Агрессивно насаждаемая классика и всеобщее среднее образование сотворили советское чудо: появился огромный слой читающего и мыслящего обывателя. Кого-то это бесило - скажем, Солженицын называл этого обывателя «образованщиной» и отказывал ему в праве называться интеллигентом; для консерватора-Солженицына большое количество мыслящих людей в государстве, разумеется, представляется опасностью. Это губительно для архаических традиций, которым он всю жизнь интуитивно симпатизировал. Кто-то, напротив, усматривал в этом постепенном превращении народа в интеллигенцию главную надежду для советского проекта; в числе последних были Стругацкие, Трифонов, Искандер и другие «прогрессисты». Грань между элитарной и массовой литературой постепенно стиралась. То, что представлялось тогдашнему читателю посредственной беллетристикой и вызывало регулярные нападки высоколобых критиков, - сегодняшнему показалось бы переусложненным, почти эзотерическим текстом. В самом деле, читатель современной молодежной прозы (не будем называть имен, чтобы лишний раз не пиарить их) едва ли одолеет даже раннюю, «городскую» прозу Юлиана Семенова, а уж в «Семнадцати мгновениях весны» увязнет безнадежно. О том, как выглядит война в современном понимании, лучше всего свидетельствует только что законченный фильм Марюса Вайсберга «Гитлер капут» - утробно-гыгыкающий парафраз анекдотов о Штирлице.

Впрочем, у тогдашнего и нынешнего «массолитов» принципиально разные задачи. Тот ставил себе целью в популярной форме внушить некие идеи, образовать, развить - то есть вместе со всем советским проектом был устремлен все-таки ввысь, к образу нового человека, к усовершенствованной модели, прочь от имманентностей и данностей. Нынешний ставит себе целью опустить, опередить в падении, окончательно низвести к планктону. Тогдашний - цивилизаторский и в некотором смысле просветительский масскульт; нынешний ориентирован на предельную деградацию масс, чтобы они окончательно сделались собственностью элиты, инструментом ее прокорма, и не отваживались даже задуматься об изменении такого положения вещей. Ситуацию эту еще можно выправить, если сами авторы массолита задумаются о ее возможных последствиях - и вспомнят о советском опыте массовой литературы, к которому мы и обратимся ниже.

II.

В советские времена был распространен термин «для бедных». Он обозначал высокое в упрощенном и омассовленном варианте. Скажем, Владимира Орлова - кстати, безосновательно - называли «Булгаковым для бедных», хотя «Альтист» и «Аптекарь» - прекрасные примеры современного городского мифа. Эдуард Асадов считался поэзией для бедных - и в статье «Баллада об Асадове» (1998 года) я пытался доказать, что лучше такая поэзия для бедных, чем никакой; Асадов тогда очень обиделся, и я об этом горько сожалею, но статья свое дело сделала - после десятилетнего забвения его стали много издавать. В этой статье была, помнится, мысль о том, что суррогатная культура необходима, что она - мост к культуре настоящей, что качественная массовая литература важней и насущней элитарной, и бессмысленно пенять массовому автору на отсутствие вкуса - его миссия важней любой эстетики. Отечественная же массовая проза стояла на трех китах, чьи тексты были принципиально недоставаемы; при каждом пансионате или санатории была библиотека, и получить журнальные номера с этими сочинениями было невозможно по определению, да и затрепаны они были сверх всякой меры. Эти сверхпопулярные авторы были: Валентин Пикуль, Юлиан Семенов и Анатолий Иванов.

Измывались над ними кто во что горазд. Один критик называл СССР «самой читающей Пикуля и Юлиана Семенова страной». Пикуля упрекали в бульварности, Иванова - в жидоедстве, Семенова - в сотрудничестве с ГБ. Семенов действительно сотрудничал с ГБ, но не штатно, а на общественных началах (пользовался их оперативными материалами для оперативного же написания романов вроде «ТАСС уполномочен заявить», - халтурных, конечно, и не очень правдивых, но увлекательных). Пикуль был неподдельно бульварен, Иванов ужасно не любил евреев и искренне верил во всемирный антирусский заговор, но все эти реальные недостатки названных топ-писателей меркли перед их несомненными плюсами. Тогда многие (и я в том числе) считали эти плюсы скорее пороками: казалось, что попытка низвести серьезные темы до уровня массового читателя компрометирует эти темы и ничего не дает читателю. Результат убеждает в обратном: страна, читавшая Пикуля, Семенова и Иванова, была все-таки умней страны, читающей Доценко, а потом Минаева. Более того: читатель Пикуля или Семенова знал больше и думал интенсивней, чем поглотитель Макса Фрая или Марты Кетро.

Их функция была - посредническая; полуобразованность лучше необразованности, хотя последняя - честней. Все трое писали, в общем, конспирологические романы (о мировом заговоре против нас и наших отважных борцах с закулисой). Русскому сознанию вообще свойственна вера в заговоры - отчасти потому, что других форм самоорганизации у русской оппозиции, как правило, нет (не в легальном же поле ей действовать!), а отчасти потому, что вера в заговор есть именно религия среднего класса, недостаточно глупого, чтобы вовсе отрицать наличие Высшей воли и смысла, но недостаточно умного и нравственного, чтобы сделать метафизический скачок к вере. Обыватель, безусловно, верит - но не в Бога, а в Алана Чумака или в сионских мудрецов; он, безусловно, практикует что-то духовное - но вместо богословия у него магия, эзотерика, йога… Россия в семидесятые была (и во многом осталась до сих пор) «страной победившего оккультизма», по формуле Андрея Кураева, и Пелевин в эссе «Зомбификация» блестяще объяснил это явление. Бульдозер, разгребая почву под собой, проваливается все глубже; так Россия, борясь с православием, обречена была провалиться в пещерные верования. Этим верованиям вполне соответствовали Пикуль, Семенов и Иванов, рисовавшие одну картину мира: Россия окружена тайными врагами, но успешно и хитроумно с ними борется. При этом стратегии поведения у них были разные - Пикулю больше нравился изоляционизм, Семенов ратовал за конвергенцию, а Иванов был более ранней и грубой разновидностью Проханова, но сюжетно все их тексты схожи. Есть таинственное и опасное осиное гнездо, обезвреживаемое либо изнутри (так действует Штирлиц у Семенова), либо снаружи (так борется Россия с внешним врагом и его агентами у Пикуля и Иванова). Было ли такое мировоззрение плодотворно - вопрос отдельный; конечно, оно по-своему ущербно, и конспирологическая проза - в силу своей бульварной увлекательности - рассчитана, конечно, на глуповатого читателя. Однако в силу хорошей подготовленности, широчайшей начитанности и редкой трудоспособности названных авторов они умудрялись сообщить читателю массу полезных сведений, и весь сюжетный и мировоззренческий примитив служил лишь упаковкой для этой разнородной информации. Читая Пикуля и Семенова (Иванова это касается в меньшей степени), обыватель получал массу удивительных сведений о рейхе, о русской юриспруденции, о национальном характере, об истории спецслужб, о быте императорского двора и нравах большевистского подполья. Немудрено, что любимой темой обоих авторов была разведка - она давала массу возможностей как для сюжетостроения, так и для читательского просвещения. Да и сами они были, по сути, разведчиками в мире массовой культуры - потому что по воспитанию и образу жизни принадлежали не к массе, а как раз к элите.

III.

Первым на них обратил внимание - именно как на серьезных писателей, а не графоманов - Михаил Веллер, филолог по образованию, умеющий не только увлекательно сочинять собственные тексты, но и доброжелательно разбирать чужие. Он-то и заметил, что бесконечные внутренние монологи Штирлица - заветные мысли самого Семенова, у которого не было возможности оформить их иначе; все, что думает Штирлиц о русских судьбах, о русском характере и культуре, о мужском и женском, о прошлом и будущем, о Востоке и Западе, - конспекты ненаписанных романов и трактатов. При этом Семенов наделен был фантастической эрудицией, которую щедро обрушивал на читателя. Вопрос - зачем он это делал? Вопрос не праздный, и ответить на него может только тот, кто вспомнит его биографию. Сын репрессированного Семена Ляндреса, секретаря и помощника Бухарина, - Семенов отлично понимал, что произошло в России в 1937 году. Да большинство шестидесятников это понимали, поскольку почти все они были детьми репрессированных коммунистов. Они отлично знали, что 1937 год не был «русским реваншем», как пытались это называть сторонники имперской идеи. Говорить так - значит слишком плохо думать о русских, ассоциируя их с пещерностью и дикостью. Это был реванш именно пещерных сил, ненавидевших прогресс и просвещение (у прогресса и просвещения тоже много недостатков, но они лучше темноты и топтания на месте). Россия необразованная и дикая слопала Россию жестокую, красную, но все-таки ориентированную на движение вперед. Семенов знал, чем кончается разрыв между большевистской элитой и пролетарской массой, просвещенным меньшинством и агрессивным большинством. Он из-за этого разрыва потерял отца и прожил двадцать лет с клеймом сына врага народа. Единственная спасительная стратегия для элиты - просвещать массу, а если получится - становиться ее героем. У Семенова, как показал Веллер, были все данные, чтобы стать элитарным писателем: он был умен, образован, допущен к уникальным источникам. Но он выбрал путь писателя массового: не потому, что это сулило бешеные бабки (бабки советского писателя мало зависели от тиражей), а потому, что это было стратегически перспективно. Конвергенция по всем фронтам - вместо конфронтации; превращение народа в интеллигенцию - вместо разжигания вражды; совместная работа с американскими интеллектуалами - вместо философии искусственного суверенитета, основанной на паническом страхе за сырье.

Случай Пикуля был иной - его родители не были репрессированы (отец погиб под Сталинградом), но у него был опыт внимательного и независимого чтения исторических источников. Что особенно важно - Пикуль работал с фактами, а не с концепциями, и голова его не была с самого начала отравлена истматом-диаматом. Он понял, что основа истории, ее главный двигатель - по крайней мере в России, где все убеждения иллюзорны, а материальные факторы традиционно вторичны, - заключается не в борьбе бедных и богатых, левых и правых, а в противостоянии простоты и сложности, системы и энтропии, ума и глупости. Открыв эту внеидеологическую, а потому весьма перспективную истину, он написал свой главный роман - «Нечистая сила», посвященный как раз энтропии сложной системы. Роман (изданный под названием «У последней черты» в четырех номерах «Нашего современника» за 1979 год) вызвал резкую партийную критику не потому, что в нем усмотрели антисемитизм, хотя хватало и антисемитизма; в нем справедливо увидели предсказание. Именно отрыв элиты от массы стал причиной краха России в семнадцатом и самоистребительной катастрофы в тридцать седьмом. Этот же отрыв наметился в семидесятые и опять развалил страну. Распутин виделся Пикулю фигурой символической - именно посреднической; через него низовая Россия напрямую обращалась к властям - но такая фигура обречена на перерождение, и это перерождение Пикуль показал честно и безжалостно. Его роман проникнут состраданием и отвращением к Распутину, который элементарно не сознавал собственной миссии. Но Пикуль ее сознавал - он себя как раз посредником и мыслил, популярно рассказывая читателю о тайнах отечественной истории и щедро приправляя свою историческую (весьма точную в фактологическом отношении) прозу пряными сплетнями и сомнительными анекдотами. Лучшей книги о бироновой России, чем «Слово и дело», я не знаю до сих пор - «Ледяной дом» Лажечникова много слабей, хоть Пикуль на него и ориентируется; во всяком случае картина безграмотного и безжалостного тиранства удалась Пикулю не хуже, чем картина петровского кровавого просвещения Алексею Толстому. И ведь не сказать, что у него немцы во всем виноваты. Чудовищная жаба Анна - вот самый запоминающийся образ романа; фрейлины, обгрызающие ей ногти на ногах. Такого не выдумаешь. Эта книга написана сильно и останется надолго, как и «Париж на три часа», и «На задворках великой империи», и «Три возраста Окини-сан».

Случай Анатолия Иванова - вовсе особый, этот никакого месседжа не нес, кроме того, что Америка хочет нас развалить, а революция была единственным способом спасти Россию. (В этом, кстати, все трое сходились, их философия вполне укладывалась в рамки сменовеховства.) Понять их можно: власть, которая палкой гонит в светлое будущее, все-таки предпочтительней власти, которая той же палкой гонит в доисторическое и внеисторическое прошлое. Но у Иванова был несомненный дар романиста. Говорю, конечно, не об ужасном «Вечном зове» (из которого, впрочем, можно извлечь много полезного), не о «Тенях», вот уж который год исчезающих в полдень на отечественных телеэкранах, но о сравнительно небольших романах, и прежде всего о «Вражде». Эта вещь сегодня совершенно забыта, а зря. Я бы настоятельно рекомендовал ее всем, кто усматривает в русской деревне патриархальную идиллию. Конечно, малая проза Иванова - типичный «Шолохов для бедных», но ведь и препарирование высоких образцов для усредненного читателя - задача вполне благородная. «Вражда», «Печаль полей», «Алкины песни» - не самая плохая проза; конечно, до изобразительной мощи и надрывной тоски Валентина Распутина Иванову далеко, зато он писал увлекательно, и читать его даже сейчас интересно. Он писатель более низкого класса, чем Семенов или Пикуль, но чутья у него не отнимешь - русскую тягу к самоистреблению он чувствовал и умел описать. Не зря «Вечный зов» - в сущности, лишь бесконечно расползшаяся версия бабелевской новеллы «Письмо»: о расколе семьи. Национальность одна, корни одни, одна родная деревня - а вот поди ж ты, в буквальном смысле брат на брата. Почему это так? Потому ли, что делать больше нечего? Или потому, что нет никакой единой для всех цели и общих нерушимых правил, а потому каждый избирает свои, примыкает к своей секте? Не поймешь. Но факт есть факт: летописью этого самоистребления стал не только великий роман Шолохова, но и посредственный роман Иванова, и «Вражда», написанная на ту же тему. И когда мы начнем наконец выстраивать нормальную национальную идентификацию, общую для всех (и не навязываемую никому), - нам придется перечитать и его прозу, которая тоже - свидетельство.

Адаптация великих образцов для неподготовленного читателя, воспитание этого читателя, снабжение его информацией об истории и современности - одна из задач литературы, от которой она не вправе уходить. Это важная культуртрегерская функция, а что выполнять ее чаще всего приходится авторам конспирологической прозы - не беда. Они берутся за это, во-первых, потому, что именно такая проза способна нести наибольший груз полезной информации, а во-вторых - потому, что сами они ведут вполне конспирологическую жизнь. Они - Штирлицы, засланные в чуждое пространство. В каком-то смысле они сродни прогрессорам, играющим по чужим правилам, но решающим собственные задачи. А поскольку литература была в СССР заменой всего - философии, публицистики, даже экономики, - прогрессорство шло именно по этой линии. И те, кто вырос на Пикуле, Семенове и даже Иванове, - как раз и обеспечили стране запас прочности, благодаря которому она не развалилась после очередной революции.

Странно, что Пикуль и Семенов умерли почти одновременно. Пикуль - в девяностом. Семенов - в девяносто первом. Иванов дожил до девяносто девятого, но с 1985 года ничего не публиковал.

Если бы сегодня нашелся человек, который не побоялся бы стать гением для бедных, - в стране стало бы ощутимо меньше бедных.

Да где ж его взять.

Стеклянный дом

Кумир и толпа - не любовь, а родственность

Евгения Пищикова

Художник Игорь Меглицкий

I.

Семейный ужин немыслим без телевизора. А в телевизоре у нас живут звезды. Только схватишься за пульт - и из телевизора, прямо в твою тарелку с винегретом, вываливаются знаменитые люди. Вот они пошли по кривой красной дорожке - фабричные девчонки, вывалянные в страусовых перьях, знаменитый парикмахер, к которому побоится идти стричься даже голая китайская собачка, главный принц страны Дима Билан. Поспешают сериальные актрисы, которым ведущие (до поры до времени, пока зритель не привыкнет к дебютантке) присваивают причудливые монгольские имена: Яна Есипович - ИВсеТакиЯЛюблю; Наталья Рудова - ТатьянинДень. А то и гламур пойдет - светские дивы, главные редакторши журналов о селебритиз, дамы-продюсеры, или уж совершенно невыносимые, в прелестных платьях, незнакомки-променадки.

Испорчен ужин! Как будто постылые родственники, не позвонив, завалились в гости. Но мама посмотрит на папу, папа на угрюмую дочку, и все вздохнут - если уж пришли, что ж теперь поделаешь? Нужно здравствуй говорить. Ба, вот же Катя Лель на дорожке! Платье ужасное. И почему это она на прием со Зверевым пришла? Совсем запуталась девчонка.

А возле телевизора лежит журнал «Семь дней», фаршированный звездами; у дочки в спальне журнал «ОК!» - пропуск в мир звезд, в зале, на журнальном столике (для редких гостей) лежит толстый «Караван» - он продает звезд «вместе с их историей». Попросту, без звезды, ни газетки легонькой не купишь, ни сканвордика не разгадаешь, ни нового кулинарного рецептика не отыщешь. Обложили. А в газетных редакциях сидят ученые люди и рассказывают друг другу, что без портрета селебритиз на обложке ни одного номера и не продашь. Народ любит звезд. Народ хочет все-все знать про жизнь любимой знаменитости!

Да разве же?

Разве ж у наших папы, мамы и дочки такой уж неистовый интерес к жизни любимой звезды? У них интерес к жизни вообще. К чужой жизни. Дружеский круг достаточно узок, некоторая бедность личных впечатлений тяготит семью. Знакомые давно обдуманы и обсуждены. В открытости звезд они находят главный интерес - доступ к чужой жизни. Это великая ценность: когда ссоришься с подругой, расстаешься с возлюбленным, больше всего мучит отказ в доступе. Как узнать, что он делает, с кем она встречается? Не звезды нужны, а их повседневность.

Интерес наличествует, а вот любви, воля ваша, никакой нет.

И пиетета не наблюдается. И строить свою жизнь по звезде собираются только девицы до восемнадцати лет, которые, прямо скажем, жизни не знают. Так, по крайней мере, считают добрые матери семейств.

II.

Самое частое разъяснение народного интереса к знаменитостям у нас таково: звезды полезны. Улица корчится безъязыкая, а через институцию селебритиз (ох, и отвратительное же все-таки слово) народное бессознательное обретает язык.

На звездах социум отрабатывает новые жизненные стратегии. Знаменитости, живя открытой, публичной жизнью, легализуют поведенческие и мировоззренческие новинки. Звезда живет в стеклянном доме; быт, взгляды, поступки и образ жизни знаменитости - род гражданского высказывания. Звезды посылаемы обществом далеко вперед, во имя расширения нормы. Богатый и известный человек плывет резвее и дальше прочих по волнам житейского моря. За горизонтом обыденности таятся неизведанные пространства и новые источники радостей. Обратно звезды возвращаются, как все путешественники, с новыми вещами и новыми идеями. «И во все корабли, поезда вбита ясная наша звезда».

Полезная деятельность? Не без того.

Но, однако, эта важная работа может вестись и без всякого звездного мира, без доступной любознательному взгляду светской жизни. Без профессионалов публичности. Но, конечно, не без образа героя. Общество не живет без фигуры героя, и разве советская публицистика 60-70-х годов - не доказательство тому?

Личная жизнь советских знаменитостей, административной и торговой элиты и уж тем более - приближенного ко двору высшего света была предельно закрыта. Единственные информационные носители - сплетня, слух, анекдот, актерская байка. А вот жизнь обывателя, «простого человека» в те же годы была предельно обсуждаема. Расцвел и достиг горней высоты (в иерархии профессиональных умений) особый газетный жанр - очерк на морально-нравственную тему, командировка по письму. Письмо позвало в дорогу! Жанр, нужно заметить, уникальный - перед нами не открытость знаменитости, живущей в стеклянном доме по причине публичности избранного пути и в качестве платы за популярность, а стеклянный дом простого человека. Грехи или сложные жизненные обстоятельства обывателя активно обсуждались, оценивались, обдумывались. Журналист выносил вердикт - прав или не прав инженер Иванов, кладовщица Попова, рентгенолог Роза Фридман. Сомнительные пороки или нетривиальные добродетели именно маленького человека расширяли границы общественной нормы. Можно ли бросить постаревшую жену? Позорно ли рожать без мужа? Поздняя любовь - это нормально? А ранняя любовь - это как? А сколько раз можно разводиться и создавать новую семью, не вызывая к себе болезненного интереса ближнего окружения и административных органов? Вслушайтесь в названия статей Инны Руденко - «Жена», «Женщины», «Просто правда», «Он и она». А Татьяна Тэсс, а Евгений Богат, а (лучшая из лучших) Фрида Вигдорова? Эти блестящие журналисты, в сущности, выполняли двоякую функцию - они помогали людям и одновременно являлись первыми желтыми репортерами страны. «Меня больше всего интересовал человек, - пишет Инна Руденко, - когда коллеги говорили, что хотят на Кубу, или на Северный полюс, или в Африку, я их не понимала. Мне были интересны не экзотические места, а люди, их судьбы, их страсти. Видимо, герои моих публикаций это чувствовали, когда я брала у них интервью. Господи, да какое интервью?! Я же приезжала и жила там с ними их жизнью - ходила с ними на работу и в гости, знакомилась с их родными, мы вместе пили чай, мы ходили в театр. Может, как раз поэтому они меня и помнят. А сейчас торжествует странный интерес к VIPам через замочную скважину. А где же так называемый "маленький человек", который на самом деле не маленький?» Инна Руденко, как истинный светский журналист, посещала тусовки своих героев и формировала образ звезды в беззвездном обществе. Она - родоначальница жанра, но самой ей кажется, что жанр умер… Цветет жанр-то, герои сменились.

Вспомните, как обсуждалась каждая статья на морально-нравственную тему! Сколько народного пыла и жара, сколько волнений… так и про Пугачеву не спорили. Вот история о верной собаке, брошенной хозяином в аэропорту. Общественный скандал, дискуссия. Спор, в который включилась вся читающая страна. Вал писем, и главная эмоция каждого письма - возмущенное недоумение. Как он мог это сделать? Это невозможно. Он так поступить не мог! Да кто он-то? Хозяин собаки? Да какой, к матери, хозяин собаки? Советский Человек! Вот этот самый мифологический, вымечтанный, невозможно прекрасный Советский Человек и был звездой, главным героем массовой культуры, подразумеваемым и описываемым журналистами старой школы. Объяснить «какой он» никто не брался (фигура коллективная, да и можно ли понять звезду); образ был дан в ощущениях. Очевидны были только границы возможного и невозможного - точно было ясно, каким ОН не может быть.

Я помню миг печального отрезвления, миг, в который я поняла, что Герой навсегда уходит от нас, звезда оставляет народ сиротой. Острое чувство сиротства пронзило меня давним утром возле газетного киоска. В коротичевском, пореформенном, «Огоньке» я увидела большую художественную, очень красивую фотографию «Утро Родины». На фотографии долгое бледное поле, туман. Еле видны задки тяжелых машин. Трактора? Танки? Бронеходцы? Посреди поля, еле заметной смутной тенью, фигура писающего мужчины. Все. Даль. Туман. Острое, трепетное ощущение жизни. Мир развалился на куски. Эта фотография никогда не могла бы появиться в старом «Огоньке», в старой жизни. Потому что Советский Человек не может ссать посреди поля, туман там или не туман. Не может - и все. Звезды не писают. Не ходят без косметики. У них не может быть вислых грудей и расстегнутых штанов. Все это есть, но этого не может быть. На этом основополагающем противоречии вырос Большой советский газетный жанр, а сейчас - делают свои состояния охотники за знаменитостями, в желтом миру - папарацци. Старатели таблоидов. Удивительные, нужно сказать, люди, большие энтузиасты. Меня до самой глубины души потрясла фраза из книжки Бори Кудрявова, самого известного желтого фотографа страны, сотрудника «Экспресс-газеты»: «Случайно мне пришлось однажды пролетать на мотодельтаплане над резиденцией президента России Владимира Владимировича Путина. Видели бы вы состояние дельтапланериста, увидевшего под собой такое!» Да уж. Обычно, надо полагать, Боря летает на своем мотодельтаплане над резиденцией Аллы Борисовны Пугачевой. Удовлетворяет общественный интерес к жизни Примадонны - такое у Пугачевой дежурное именование в «Экспресс-газете». И есть еще замок резвунчика Галкина, именьице Наташи Королевой, домище Аллегровой… Витать и витать Кудрявову в облаках!

Пришел новый звездный образ, победительный Гламур Героев - на него и работают братья-журналисты. Но считают, что работают на народ. Все для читателя.

Ох. Разве и вправду без знаменитостей общество не может себя понять и обдумать? Может-может. Герой всегда найдется. Народ и сам еще недавно был звездой. Только недавно отошел от соборной звездности. Коллективный герой ушел в небытие вместе с коллективными идеалами, и дорогу к звездам теперь пролагает индивидуалист. Ему кажется, что он антинароден по своей сути. Он вырвался, он взлетел, он беззаконная комета в кругу расчисленных светил. Он - профессионал успеха, народная мечта. Его жизнь - сказка. Ну, если сказка, то только народная.

Художник Игорь Меглицкий

III.

Ибо второе по распространенности объяснение общественного интереса к светскому миру формулируется так: жизнь звезд - это мечта общего пользования, сказка о Золушке. И нужна она, потому что побеждает земное притяжение обыденной жизни.

Шахри Амирханова, элегантнейшая девица, светский персонаж, с двадцати лет главный редактор благородного глянца (Harper‘s Bazaar, пилотная версия Tatler), и не сомневается, что успех звездного мира в его сказочной природе: «Все хотят верить в сказку. Гламур - это сказка нашего времени. Если ходить по улицам - все серое, люди серые, страшно. На самом деле гламур - он очень маленький, простому люду его не заметить. Те же герои гламура - они простые, для них это работа. Ксюша Собчак работает как лошадь. Она продает сказку о том, что есть люди, которые живут красиво, наряжаются, ходят по презентациям, поют и целуются. Приходит с работы какой-нибудь офис-менеджер, садится перед телевизором, и ему есть о чем мечтать».

Скучающий офис-менеджер. Мечтательная провинциальная юница («Экспресс-газета» с нею спит) - вот потребители сказки.

Ну что ж, против общего мнения не пойдешь. Я согласна - жизнь звезд это сказка о Золушке.

А вы читали эту сказку? Не в диснеевском переложении, с самоотверженными мышами и дружелюбными синичками, а сказку братьев Гримм - древнюю, страшную, земляную, народную. Конструктор голливудских чудовищ Тим Бартон говорил, что в детстве смотрел фильмы ужасов оттого, что боялся читать сказки: «Они переполнены символикой, насилием, и нарушают душевное спокойствие больше, чем "Франкейнштейн", чья мифическая природа одомашнена».

Помните ли вы, что в настоящей «Золушке» нет никакой феи, а есть только кладбище, деревце и два голубка на могиле матери, куда сиротка каждый день ходила плакать и молиться? И в ответ на ее слезы, в полном молчании, без тени теплоты или слащавого одобрения (ни ветерка, ни воркованья), слетало с дерева на могилу золотое платье и валились золотые башмаки. А дальше уж справляйся, сирота, как можешь - дальше трудное дело, жестокое испытание. Первый бал. Принц же, между прочим, тот еще подарок - на третий бальный вечер, с целью поймать нашу прекрасную незнакомку, вымазал лестницу смолой - как маленький дьяволенок из фильма «Один дома». Так что золушкин игривый побег мог кончиться совершеннейшим конфузом. Да, впрочем, что это я, какая там игривость?

В сцене примерки башмачка золушкиными сводными сестрами мачеха заходит в комнату старшей своей (любимой) дочки, подает ей нож и говорит:

- А ты отруби большой палец; когда станешь королевой, все равно пешком ходить тебе не придется.

И что же? «Отрубила девушка палец, натянула с трудом туфельку, закусила губы от боли и вышла к королевичу. И взял он ее себе в невесты, посадил на коня и уехал с нею. Но надо было им проезжать мимо могилы, а там на ореховом деревце сидели два голубка. И запели они: "Погляди-ка, посмотри, а башмак-то весь в крови; башмачок, как видно, тесный, плохо выбрал ты невесту!"» Второй же дочери добрая матушка (искренне желающая родным деточкам добра) посоветовала отрезать пятку: «Белые чулки совсем красные стали». И вот счастливый финал: «Когда пришло время справлять свадьбу, явились к Золушке вероломные сестры - хотели к ней подольститься и разделить с ней ее счастье. И когда свадебное шествие отправилось в церковь, старшая оказалась по правую руку от невесты, а младшая по левую; прилетели голубки и выклевали каждой из них по глазу. А потом, когда возвращались назад из церкви, шла старшая по левую руку, а младшая по правую; и выклевали голуби каждой из них еще по глазу. Так были они наказаны за злобу свою и лукавство на всю свою жизнь слепотой».

Вот такая «Золушка» - я согласна - вполне описывает жизнь звезд. Такие принцы и такие голуби в изобилии встречаются на наших просторах. Встречается и нечеловеческое мужество мачехиных дочерей, готовых ради сказочной жизни отрезать себе все что угодно. Вот с кого надо брать пример офис-менеджеру и провинциальным мечтательницам.

Ксюша Собчак, старшая сестра всякой золушки, не только работает как лошадь - она еще и умеет выпорхнуть из сортира, где только что подралась с соперницей, и, «закусив губы от боли», вернуться к принцу за ресторанный столик. Умеет, не моргнув, снести любое публичное оскорбление, всякое предательство богатых своих женихов. А уж кроткие гули, охранители морали и добродетели, святым делом считают поклевку популярной девицы.

Разве же легка жизнь русской звезды?

Вот представьте. По ночной проселочной дороге бойко бежит лакированный автобус. В автобусе сидит группа усталых людей. Это музыкальная группа. У ребят чес. Они уже два месяца не были дома. Им неуютно. За автобусными окнами холод и тьма. Редко-редко мелькнет панельный поселочек, деревенька. На мгновенье тепло засветится пара желтых окошечек. Лучше бы не светились. Парни знают - это страна неспящими желтыми глазами следит за ними - едете, голубчики, скоро ли будете? Вы только подумайте: в дождь и в метель, воробьиными грозовыми ночами странно одетые люди с горой пожитков таскаются по дорогам. С собой они возят фанеру, а вовсе не бриллианты. Всегда наряжены не по погоде, в карнавальные свои одежки. Это же настоящие беженцы! А приезжают, прибиваются к месту - тоже холод и страх. Например, наткнутся на объявление: «Впервые в нашем городе - живой Дима Билан» (афиша, Набережные Челны). Неуютно как-то.

Или вот группа «Блестящие». Улыбчивые немолодые девушки. Что ни песня, выстраиваются грядочкой, выставляют перси, принимают позы. Устали ведь, наверное, и мы устали смотреть. У девиц - возраст элегантности. Им бы носить хлопок и кашемир, светлые, легкие, просторные вещи. Так нет, надевают на них жесткие лифчики, трусы со стразами, гонят на сцену. Ведь небось и пенсии-то у красавиц нету, и трудовые книжки неизвестно где. Помнится, мое детское воображение поразило одно место из романа Вадима Кожевникова «Щит и меч». Речь там идет о быте советского разведчика, неимоверно тяжком в силу свинцовой мерзости вражеского житейского уклада. С неохотой, по крайней необходимости, молодой конспиратор отправляется в немецкое варьете и тотчас видит отвратительное: кучку «пожилых герлс в потертых парчовых трусах». И когда девицы принялись «болтать в такт музыке ногами, пытаясь скрыть под деланными улыбками, что для резвых телодвижений им не хватает дыхания, Иоганн смотрел на них с жалостью». Очень, знаете ли, похоже на впечатление от выступления группы «Блестящие». Ну и как не пожалеть красавиц, как не посудачить о нелегкой их доле? Как не ощутить мимолетную, родственную к ним теплоту?

Тяжелой же работой заняты девчонки - героически несут на себе всю тяжесть общественного любопытства и общественного жизнетворчества. Что делать, когда богатый мужчина изменяет? Стоит ли идти за нелюбимого? Могут ли сиськи восьмого размера быть «своими», и так ли уж важно, сделана операция по увеличению груди или нет? Есть ли жизнь после тридцати лет? Все эти вопросы обсуждаются на примере «Блестящих»!

Художник Игорь Меглицкий

IV.

Ровно два года назад группа ярчайших звезд обратилась к высшим властям страны с просьбой унять желтую прессу. В письме-обращении были сильные выражения: «грязные статейки», «вероломные мошенники от журналистики», «беспринципное использование свободы слова». Удивительный конфликт - Белоснежка с гномами поссорилась. Подсматривают. Скандал, мелькание и упоминание - общемировая формула «производства успеха» - куда ж звездам без газет? Главная обида: «Журналисты интересуются только личной жизнью. Почему никто не спрашивает, как мы занимаемся творчеством?»

Как вы думаете, почему?

Звезды не сами по себе родятся. Их делают не деньги, не личная сила желания, не скандал. Это тонкая работа совпадения.

Образ звезды таинственно и тихо растет в народном сознании. Долгими зимними вечерами, когда делать особенно нечего, когда картошка не только посажена и выкопана, но уже и съедена, есть время для работы воображения. Формируется поэтический спрос, а где-то в такой же обдуваемой ветрами панельной пятиэтажке растет предложение - маленький бойкий мальчик или маленькая жадная девочка. Как оголодавшие магниты, народный интерес и личный интерес будущего героя притягиваются друг к другу.

В общем, вы уже поняли. Наши звезды не занимаются творчеством. Это вся страна занимается творчеством. Мы их сами себе делаем.

Они у нас кустарные, соловьиные. Мы своих буратинок сами строгаем. Вот говорит знаменитый человек Серега: «Я человек нового времени, я репчилу гоню!», - а глаза у него светлые, простые, березовые, родные.

Какие народу интересны, такими они и получаются. Людей не обманешь. Народ не согласен делегировать в звезды беззаконную комету. Только социально близкого товарища. Родственника. Свое коллективное «я». Наши звезды только наши - они не составляют представительского капитала страны. Это горькая родственная привязанность. А родственность больше любви, дольше страсти.

Экая пошлятина эта вечная присказка про хавающий пипл.

Древние отношения связывают народ и звезду. Как говорил один из героев Митчела Уилсона: «Я зазывала. Меня не интересует настроение людей на сцене, меня интересует настроение людей в зале. Театр - это мода, а мода быстро меняется. А публика не меняется. И знаете, что еще не меняется - цирк! А что самое главное в цирке? Что все актеры смертны, а зритель всегда останется жив». По-моему, с этой идеи начался Голливуд.

Не знаю уж, как называется то, что делают наши звезды на сцене, но самое в них интересное - их жизнь, жизненная сила, манеры и, главное, эстетический образ, облик - это цирк.

И самую лучшую биографию звезды, которую только можно придумать, придумал Вуди Аллен: «Ее мама была канатоходцем, а папа исполнял смертельный номер - им выстреливали из пушки. Однажды папой попали в маму, и наша восходящая звездочка осталась сиротой».

В цирке за героев можно бояться. Переживать. Циркач не кажется божеством. Цирковая звезда не совершенна, ее костюмы всегда чрезмерно пестры, а номера чаще всего кажутся простоватыми. Уж сотни лет одно и то же. Но зато это наглядное, живое усилие маленького человека, которому на твоих глазах тяжело и страшно.

А в России испокон веков не любят совершенных героев. Любят тех, которых можно пожалеть.

Ведь всегда важно знать, чего народ ждет от своих звезд. Например, когда Бритни Спирс растолстела, спилась, опустилась - ее в Америке разлюбили. А мы бы только сейчас ее и приняли в семью - как Буланову, которая пела и плакала. Наши звезды никуда от нас не уйдут. Ведь нельзя же быть бывшим родственником.

Вот они стоят на сцене - старая мельница, старая перечница, ягода-малина урожая пятидесятого года, господин офицер в солдатском исподнем, добрый батюшка Мармеладзе со своим сералем, группа принцезаменителей, главная барыня страны. Хорошо стоят! Любо-дорого посмотреть.

И мы никогда не будем покупать их фирменные кассеты и диски. Не потому, что жадные. А потому, что нам хочется, чтобы они зарабатывали деньги, объезжая родную сторонку. Они нам нужны живьем. Пусть приедут и поклонятся. Потому что так всегда было - если кто богател, выходил из деревенского мира, он на сельской сходке кланялся народу в пояс на четыре стороны и говорил: «Благодарствуйте, соседи». Но нам и «Спаси-и-и-ибо!» сойдет.

Зато мы отплатим им нерушимой, несокрушимой верностью. Пройдет тридцать лет. Нынешние пятнадцатилетние девочки раздобреют, родят детей, присмиреют. И придут в концертный зал, где будет гала-представление ретро-группы «Корни». Дискотека 2000-х. На сцену с гиканьем выбегут обрюзгшие испитые мужики и запоют: «А где-то лондонский дождь, до боли до крика поздравляет тебя!» И многие в зале будут плакать.

Вечная весна в одиночной камере

Ненавистный русский pops

Юрий Сапрыкин

Вначале декабря мне позвонили с Первого канала - пригласили вручить приз прессы на новогоднем концерте в Кремле. Что такое новогодний концерт Первого канала и откуда берется приз прессы - я не знал, но голос в трубке сказал, что приз нужно будет вручить то ли Пугачевой, то ли певице Максим - и оба варианта показались мне справедливыми, к тому же у меня плохо получается отказывать незнакомым людям, если они просят о чем-то безобидном; в общем, в назначенный вечер я оказался в Кремлевском дворце. По скользкому паркету фойе прохаживались дамы, заставляющие вспомнить строчку из песни Ларисы Долиной «Я надену все лучшее сразу», в буфете подавали жюльены и семгу, девочки-подростки пили шампанское, в воздухе было разлито предчувствие праздника. Раздался третий звонок, ведущий Галкин объявил Кобзона, и началось.

На сцене было много удивительного - красные сапоги Леонтьева, похожее на яйцо Фаберже платье Маши Распутиной, обдуваемые искусственным ветром куклы-несмеяны из группы «Серебро». Музыка, под которую выступали эти люди, напоминала звуковое сопровождение в недешевом столичном ресторане - она не отвлекала от разглядывания сапог, в ней не было страсти, восторга или ужаса, она существовала на правах необязательного и не раздражающего фона - как если бы трещали дрова в камине. Ни одна мелодия не застревала в голове, ни за одну строчку невозможно было зацепиться; когда Ирина Аллегрова выдала нелепый, в стилистике лихих 90-х, припев - «Улетали принципы под откос», - это было хотя бы что-то. Я списывал собственное равнодушие на слабое знание материала, но потом огляделся - оказалось, что публика, мягко говоря, тоже не бьется в экстазе. Никто не подпевал, не танцевал, не вскакивал с мест. Люди смотрели на сцену немигающими пустыми глазами, многие достали видеокамеры и наблюдали за концертом через видоискатель - будто репетируя новогодний телепросмотр. Зал оживился лишь однажды, и «оживился» - слабо сказано, это была массовая истерика: выступала Ротару, и впавшим в исступление зрителям удалось даже выпросить не положенную по регламенту вторую песню. На исходе шестого (!!!) часа представления меня вызвали за сцену, выдали почетную грамоту и сообщили, что вручить ее нужно вовсе не Пугачевой и не Максим (которых, собственно, и не было), а некоей Вике Дайнеко, чье имя я слышал во второй раз в жизни - до этого я мельком видел Дайнеко в каком-то телешоу, там она каталась на коньках. Но на исходе шестого часа было уже все равно.

В самом слове «поп» нет ничего дурного - это музыка для развлечения (застолья, танцев, секса), которая нравится большому количеству людей. И ничего более. Челентано, Нино Феррер, Вадим Мулерман и даже Жанна Агузарова - это все поп, попс, попса, как угодно. Шестнадцатилетний Лагутенко, спевший клейким лукавым голосом: «Алло, попс, я выхожу на связь!» - явно имел в виду нечто такое, к чему стоит стремиться. Поп требует не столько мастерства или таланта, сколько интуиции, прирожденной точности, дзенского умения попасть в яблочко, не целясь. В англоязычных источниках это называется pop sensibility - чувство попа - и в смысле этой самой сенсибилити, способности создать легкий, совершенный в своей простоте и точности продукт - Юрий Шевчук и группа «Гости из будущего» мало чем отличаются (я прекрасно представляю почему-то, как Ева Польна поет под хаус-аккомпанемент шевчуковскую «Осеннюю» - «Люби всех нас, Господи, тихо, люби всех нас, Господи, громко»). Если уж мы заговорили об англоязычных источниках - гипотетическое противостояние Шевчука и Евы Польны на этой территории давно осталось в прошлом, последние рецидивы конфликта относятся ко времени возникновения панка и индастриала, сейчас вся неакадемическая англосаксонская музыка - это, в некотором смысле, поп. Манифест новой поп-эпохи - книга бывшего журналиста New Musical Express Пола Морли Words and Music. Вся современная музыка выводится в ней из двух произведений - ультраавангардного опуса Элвина Люсье I am Sitting In My Room и песни Кайли Миноуг Can‘t Get It Out Of My Head. С точки зрения вечности они равнозначны и в равной степени прокладывают дорогу в будущее. Поп может не быть оригинальным, но не может не быть модным, поп обязан учитывать звук и образ, который «сейчас носят». В этом смысле идеальным российским поп-музыкантом является, конечно, Виктор Цой, - который, кстати, во всех интервью настаивал, что «Кино» играет поп-музыку, и не гнушался передирать The Smiths и The Cure, а в посмертном альбоме коллеги и вовсе положили две его песни на эйсид-хаусный синтетический ритм и басовый рифф, позаимствованный с пластинки New Order Technique.

Разумеется, в современном российском попе ничего подобного и рядом нет. Русский попс - это вялый и неповоротливый зверь, хоть каким-то подобием «поп сенсибилити» обладают в нем 2-3 человека - Меладзе, Матвиенко, Фадеев, но и у тех после поточной работы на «Фабриках» дзенское чувство хита срабатывает в одном случае из десяти. Русские поп-звезды (за исключением ветеранов и все той же певицы Максим) интересны не в качестве музыкантов, а как некие экзотические существа - c похожим чувством люди посещают зоопарки или смотрят фильмы про пингвинов, а уж Киркоров всяко занятнее и пингвина, и бегемота, и жирафа. В популярности артистов вроде Билана или Лазарева тоже есть нечто зоологическое - так, одна моя университетская знакомая говорила в начале 90-х про Преснякова-младшего: «Песни мне не нравятся, но вот его экстерьер…» И совершенно непонятно, почему эти нелепые и в чем-то трогательные люди вызывают такую бешеную ненависть.

По количеству проклятий в свой адрес с российской поп-музыкой могла бы конкурировать только «банда Ельцина»: попсу громят православные фундаменталисты и патриоты-государственники, творческая интеллигенция и внесистемные рокеры. У последних с попсой особые счеты: послушать здешних мейнстримных рок-музыкантов и их рупор «Наше радио» - так в стране попросту нет беды страшнее и напасти злее. Прекрасный музыкант Шевчук на полном серьезе разыскивал записи, где Киркоров поет без фонограммы, и собрал однажды внушительный хор рокеров, чтобы спеть песню «Попса - розовая пасть голодного пса»; «Наше радио» снабжало свои диски нашлепкой «Проверено - попсы нет». При этом никаких внятных претензий к попсе - за вычетом абстрактных разговоров о пошлости и бездуховности - практически не существует. Дешевые бессмысленные тексты? А если Билан по-английски поет - по-прежнему тексты раздражают или уже нет? Фонограмма? ОК, у любого электронного музыканта - хоть у Kraftwerk, хоть у Daft Punk - музыка на концерте идет из маленькой пластиковой коробочки, никто не делает вид, что она делается прямо на глазах у потрясенной публики. И ничего. Да, русская попса вторична и старомодна, но вряд ли это такой уж смертный грех; клиенты «Нашего радио» тоже не отличаются свежестью музыкальных идей.

На самом деле, ненависть вызывает не собственно поп-музыка, все претензии - не к текстам или аранжировкам, а к способу, каким они попадают в мир. Попса как таковая обязана быть действенной и эффективной, экономические показатели кажутся вполне объективным способом ее оценки - Кайли Миноуг лучше Натали Имбрульи просто потому, что продает больше пластинок. Русский попс выглядит так зловеще потому, что природа популярности в нем абсурдна и непрозрачна, здесь люди становятся звездами нипочему, и звездность их ни в чем не выражается. Что, у какого-нибудь Влада Топалова фанатки дежурят в подъезде? Или альбомы его расходятся миллионными тиражами? Или песни звучат из каждого окна? Он вообще кто? Для русского попса настоящий успех - это сигнал опасности, выскочек здесь не любят (см. все недавние success stories, от Земфиры до Максим). Русский попс согласен быть фоном, обоями, белым шумом; хитрость в том, что у этого фонового шума не может быть альтернативы, его невозможно просто взять и выключить, он всегда где-то рядом и будет рядом всегда. Идут годы, люди рождаются, взрослеют и стареют, меняют цвет волос и страну проживания, бьют спортивные рекорды и совершают научные открытия, - а Леонтьев и Долина по-прежнему здесь, и выглядят точно так же. Вечность в России 2008-го - это не банька с пауками, а зал Кремлевского дворца, где люди смотрят на сцену немигающими пустыми глазами. Можно даже не аплодировать и не подпевать.

Бирюлево-товарная

Счастье с «Биркин»

Елена Веселая

Художник Игорь Меглицкий

Любимая поговорка интеллигентных родителей - «Встречают по одежке, провожают по уму» - снова актуальна. Только если раньше логическое ударение делалось на второй части фразы, то теперь всепоглощающей популярностью пользуется первая. По одежке и встречают, и провожают, от тряпочек зависит чистое небо над головой, успех на работе и счастье в личной жизни. Из всех сказок для нас важнейшей оказалась сказка о Золушке. В роли феи выступают все кому не лень, даже телевизор. «У вас никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление!» - повторяет с экрана Эвелина Хромченко. И ей трудно не верить.

Миллионы девушек вступают во взрослый мир с мыслью, что для счастья достаточно переодеться. И это не может быть неправдой - хотя бы потому, что об этом каждый день вещает Первый канал. «Неудивительно, что у хозяйки нашего магазина все получается! - вздыхая, поведала мне продавщица в ювелирной лавке. - Мне бы ее возможности одеться, я бы мир перевернула!» Вера в то, что сумка «Биркин» превращает бирюлевскую красавицу в леди Диану, настолько сильна, что носит характер эпидемии.

Отечественные «служительницы культа» (культовые сумки, культовые туфли, культовые средства для укладки волос), юные и не очень, впитывают «философию» (еще одно модное слово, относящееся теперь ко всему - от йоги до вуду) роскоши с жадностью, начисто лишенной рефлексии. Здесь не до метафор и самоиронии - девушка каждую минуту своей жизни готова к встрече с прекрасным. Принцем, естественно. Или даже королем - возраст значения не имеет. Важен размер королевства.

Я вовсе не против Бирюлева как вполне, может быть, симпатичного района нашего города, где, вероятно, живут прекрасные люди. В смысле своего отношения к вещам все мы немножко из Бирюлева, вне зависимости от того, где живем - в Москве, Риме или Лондоне. Сообщения о Даше Жуковой, покупающей в лондонском бутике десяток одинаковых сумок разных цветов, время от времени будоражат незрелое воображение пользователей сайта compromat.ru. Московские барышни, коллекционирующие «Биркин» и идущие бог знает на какие ухищрения, чтобы хоть немного продвинуться в очереди за счастьем, отдадут все на свете только за то, чтобы потом, небрежно развалясь на диванчике в ресторане и поставив свое сокровище на специальную скамеечку, лениво пропеть подругам: «Я "Биркин" люблю за то, что это самая удобная сумка!» Не верьте, подруженьки. «Биркин» - сумка большая, тяжелая, носить ее можно только на сгибе локтя, внутри все сваливается в кучу, как в мешке. «Биркин» - чистый случай «удушения за престиж».

Вообще, понятие «удобство» из этого мира изгоняется со страстью почти шаманской. «Я привыкла носить неудобные вещи, - говорит одна моя московская знакомая, красавица и светская дама, - поскольку все красивое обычно неудобно». «Сошла с каблука - сошла с дистанции», - говаривал один известный московский стилист, ныне покойный. За ним эту остроту повторяют все кому не лень. Без туфель «Маноло» в борьбу за счастье лучше не вступать - шансы равны нулю. Если, конечно, смотреть на жизнь серьезно и не увлекаться гитаристами, менеджерами средней руки и прочими бывшими одноклассниками.

Но вернемся к «Биркин». Несколько лет назад в московском бутике Hermes, куда рвутся души любительниц «Биркин» и где, как в любом другом магазине этой марки, девушек выстраивают в очередь (сумку приходится ждать года два), было введено устное правило: сумку кому попало не продавать. Это значит, что Hermes был немало озабочен тем, что культовая сумка попадала в руки молоденьких золотоискательниц, «не заслуживших», с точки зрения магазина, этой высокой чести. Магазин понять можно - этак любая простушка обзаведется «Биркин» и станет вводить общественность в заблуждение по поводу своего статуса. Магазин попытался максимально усложнить доступ к предмету престижа. Каждой соискательнице рекомендовали стать сначала клиенткой Дома, проникнуться его философией (опять же!), купить пару сервизов или седел, а уж потом становиться в очередь. Наши девушки, не будь дуры, съездили в Милан и Париж и заказали себе сумки без всех этих хлопот.

Те, кому счастье занять очередь в «Hermes» не светит даже в перспективе, утешаются польскими и китайскими подделками под вожделенный символ статуса. Они свято верят в то, что определить подлинность сумки может только тот (или та), кто Знает. На московских презентациях можно видеть смышленых барышень с «Биркин» поросячье-розового цвета из фальшивой, покрытой перламутром змеиной кожи. Вызывая зависть подруг, они вправе не ждать от них подвоха, какой, бывает, подстерегает обладательниц настоящих сумок - когда ты даже не можешь уследить момент, в который доброжелательница легким профессиональным движением нырнет в твое кожаное сокровище, вывернет внутренний ярлычок и завистливо протянет: «О-о, какой у тебя номер маленький! Из первой серии? Сколько ждала?»

Настоящая «Биркин» или китайская, суть одна - вещь призвана произвести впечатление на окружающих, придать своей обладательнице товарный вид. Можно сколько угодно рассуждать о том, что наша страна была долгие годы ущемлена, не одета, не обута и не накормлена, и то, что мы имеем сейчас, лишь следствие всеобщего равенства в бедности. Может быть, то, что мы сегодня переживаем, напоминает годы Великой Депрессии в Америке, когда на фоне всеобщего кризиса появился термин «золотоискательницы», и девушки были готовы голодать, а также пойти на все праведные и неправедные уловки, лишь бы скопить на серебристую норковую шубку (именно серебристую, сначала короткую, а потом и в пол - таков был критерий успеха тех лет, тогдашний «Биркин»). Стремление «казаться, а не быть», столь мало популярное в сегодняшних странах с устоявшейся демократией, похоже, еще долго будет заставлять наших барышень тратить на экстерьер больше зарплаты. И это, кажется, вполне оправдывается. В смысле, приносит желаемые дивиденды.

Недавно одна моя знакомая «урвала» у прогрессивных одесских дистрибьюторов новый фетиш - сумку «Kieselstein». Стоит, как «Биркин», выглядит победительно уродливо, из кожи рептилии, с металлическими головами грифонов в качестве украшения. Эффект, производимый сумкой на окружающих, приятельница оценила сразу. «Представляешь, я захожу в бутик в Швейцарии, а они как все на меня набросятся! Да где вы взяли, да сколько стоит… Я реально почувствовала себя женщиной богатой и со вкусом!»

Вот ради этого все и делается. Хочется чувствовать себя богатой, и чтобы это чувство с тобой разделяли окружающие. Хочется быть похожей на картинку, красиво одеться, носить бриллианты (почему-то никому не хочется копировать образ жизни кумиров, например, усыновить пару-тройку эфиопских младенцев, как Анджелина Джоли или Мадонна), приобщиться к внешнему проявлению успеха. И тогда от тебя, как от заговоренной, отступят бедность и подлость ежедневного бытия. И будет тебе счастье. Как раз такое, какое бесконечно улыбается нам из всех глянцевых дыр. Счастье настолько же попсовое и целлулоидное, насколько попсовы и целлулоидны сами персонажи, на которых нам предстоит быть похожими.

Мое мармеладное

Ребенок и масскульт

Евгения Долгинова

I.

Несколько лет назад мы с писателем Харитоновым М. ехали в машине, водитель включил радио.

«Ты прости меня, малыш, ду-ду-ру-ру. Если любишь, то простишь - ду-ду-ру-ру». Мы как-то одновременно замерли. «Скажите, кто эта прекрасная женщина, как ее имя?» - спросила я у водилы. «Русское радио, кажись», - ответил он. «Гениально, - сказал Харитонов М. - Сделайте, пожалуйста, погромче! Слушай, я в восхищении. Это… это же… это какие-то подрейтузные формы жизни!»

Определение форм жизни мне понравилось, и я немедленно довела его до сведения дочери, которой в тот момент было лет 12; времена были тяжелые, она ежедневно травила меня дихлофосом по имени Бритни Спирс. Однако идиома не произвела на нее ни малейшего впечатления. «Ну, подрейтузные, - сказала она, - а почему это дурно?» Вот, подумала я, злонравия достойные плоды! «Ну как почему, - сказала я. - Ну пакость же». - «А кто слушает "Эхо Москвы" и говорит то же самое? - спросила ядовитая девочка. - И кто читает Устинову?»

Мне стало стыдно.

II.

Интеллигент заходил в попсу то застенчиво, исподтишка, как семьянин в бордель, то агрессивно-инспекторски, как мент в подсобку, - но всегда выскакивал будто бы в потрясении от распахнувшихся бездн. Омерзение, говорит, испытал я и глубочайшую брезгливость! За гранью, говорит, за гранью. Блевать, говорит, не переблевать. Три кусочека колбаски, да отсырели все спички, за нами Путин и Сталинград, носишь майку с Че! - нет, как я выжил? Будем знать только мы с тобой. И снова к MTV, где телки в томлениях, огненные пупки с языками, бег золотой чешуи. Душепротивно, сладко, томительно, гнусно. Полноценный культурный досуг.

Сейчас и заходить не надо: сами приходят, в каждую жизнь прется реальность газеты «Жизнь». Это экспансия. Их «неизлечимые болезни» (у Лолиты болит зуб, лекарства больше не помогают), их детские похоти (первый мужчина Маши Малиновской завалил ее на школьной парте), их «ужасные трагедии» (маленькая дочка Газманова не идет к нему на руки) прыгают в лицо с федеральных новостных сайтов, как голодные насекомые. Вот тебе новости регионов: скандалы с ЖКХ, забастовки, голодовки, катастрофы, массовые отравления, онкологические больные без лекарств, социальный хлеб по талонам - и всю эту социальную реальность покрывает, как бык-производитель, ликующий баннер «секс-видео Пэрис Хилтон», и снова кто-то смертельно неизлечим (не иначе как подхватил грибок в бане). Откуда я, мирный обыватель, знаю, что Алена Водонаева, хроническая невеста из «Дома-2», «потеряла ребенка»? Зачем мне это трагическое знание, когда у меня борщ пригорел. Да и неизвестно, в самом ли деле она потеряла ребенка, но мне сообщили об этом в восемнадцати информационных пунктах, пока я искала статистику грузоперевозок РЖД за прошлый год. По какому праву этот эмбрион занимает место в моем сознании? - мой стол не столь широк, чтоб грудью всею. Но жизнь продолжается, несмотря на горечь потерь, Оксана Робски без смущения говорит о любви и творчестве, а женщина-романист Т. Устинова, мастерица межсословных семейных счастий и певица олигарших «античных тел», царственно восседает на троне в передаче «Культурная революция». Сорок минут она причитает на тему «Не считаю медицину наукой, потому что в ней нет формул, как в физике». Ее слушают, ей возражают, с ней соглашаются, все серьезны до одури. Интеллектуальная дискуссия.

Я с почтением смотрю на это торжество философии, на лучистый ленинский лоб мыслящего Швыдкого и в честные, теплые глаза Устиновой, - и понимаю, что да, культурная революция свершилась бесповоротно.

Она такая.

Не то чтобы выть хочется, но и забить не получается. Потому что «дети смотрят». Потому что их догоняет - в первую очередь.

III.

Роман с попсой - непременное приключение детства и отрочества. В любой культурной резервации (забор, бонны, - а что такое телевизор? - Рахманинов, двенадцать приборов на тарелку) «естество свое берет» - и организм потребует своей дозы «пародии на катарсис» (Т. Адорно), что же говорить про наши хрупкие жилища. Дитя грязи найдет - можно не сомневаться. Девочки в этом смысле намного уязвимее мальчиков - кич как «сентиментализация обыденного и конечного до бесконечности» совпадает прежде всего с девичьим (мелодраматическим) строем души, мальчики же больше ориентированы на брутальные субкультуры. У девочек же засада на каждом шагу: не музыка - так поганые книжки, не телевизор - так журналец с рассуждениями Ксении Собчак о духовности.

Но чего мы, собственно, боимся? Не эгоистично ли наше отвращение? Ведь попса по большей части своей - благопристойна и целомудренна, ее преобладающая тематика - в рамках вечной «любви и разлуки», тоски и преданности, одиночества и встречи. Если пересчитать на деньги Серебряного века, всходит та же Дева-Заря-Купина, через речку несут Вечную Радость, а я с гордостью ношу его кольцо. Но тягота в том, что нынешние селебритиз оказались практически монополистами в роли романтических героев времени и лиц эпохи. Нам, подросткам начала 80-х, жилось, как ни странно, много проще: помимо попсы (тяжеловесной советской и смутно представляемой западной) был пантеон идеологических, исторических и литературных героев - было из чего выбирать. Лица Гули Королевой, Олега Кошевого, Зои Космодемьянской и Рубена Ибаррури - право же, были не худшими лицами (может быть, их и канонизировали, среди прочего, из-за романтического потенциала). Пугачева, опять-таки, существовала не во вред здоровью, проявлялась по выходным и праздникам, функцию девичьих глянцев выполнял журнал «Работница» с рубрикой «Подружка». Уже умерла Анна Герман, но дурманом сладким все равно веяло, и из каждого второго окна звучало «Эхо любви». Комсомольский дуэт Рузавина-Таюшев откровенно признавался: «Звенит высокая тоска, не объяснимая словами». Типажи мужественности и женственности были на удивление разнообразны, мода задавала направление, но не стандарт, настоящее же (искусство, музыка, красота, литература) было где-то за кадром, его достраивали воображение и вечная неудовлетворенность, стремление в «иные области», знаки и частные приметы альтернативного языка культуры (рока, западной литературы, интеллектуальных и религиозных учений, недоступных - и от этого по-настоящему значительных - книг). Еще незрелые для разрешенных Гоголя, Толстого и Достоевского, но уже переросшие «ешь что дают», советские старшеклассники вечно пребывали в состоянии «эстетического поиска», - иногда комического, иногда болезненного, но очевидного, кажется, для всех.

Нынче что ж: плюрализм, принципиальная внеиерархичность, интеграция классических образов в эстрадное хозяйство. Например: «И невозможное возможно», - утверждает Дима Билан, бедный крепостной мальчик (недавно Савеловский суд отказал ему в праве выбирать продюсера), - «сойти с ума, влюбиться так неосторожно». По естественному ходу вещей, Билан должен лечь на Блока, тогда будет забавно и безобидно. Но у ребенка нет культурной памяти, и Блок для него станет эпигоном Билана. Рэп-группа «Многоточия» забавно вплетает в речитатив цветаевские «рас-сто-яния, версты, мили», - но что взрослому постмодернизм, то ребенку - путаница, и уродливые отражения забивают оригинал.

Печаль даже и не в том, что нынешняя «звездная» женственность, за немногими исключениями, - шлюховата, а мужественность - гоповата либо педерастична. И не в том, что ликвидированы многие табу (культура - единственная сфера, где утвердились подлинная свобода и демократия). По-настоящему задевает антиромантичность и антилиричность нынешней попсы. Ее ценностный императив травой прорастает сквозь иллюзорное разнообразие типажей и посланий: это en masse потребности юного жлобья, желающего приобретать и наслаждаться, наслаждаться и приобретать - любовь, секс, красоту, Лондон-Париж, черный бумер, ветер с моря, нежность и страсть. Это пропаганда недорогих гедонистических практик и бодрой, задорной, животной легкости бытия.

Да, конечно: так и должно быть, «так во всем мире», такова онтология попсы. Но это не детское питание.

IV.

В журнале «Русский репортер» недавно опубликовали оптимистическое исследование - характеристику «новой молодежи». Авторы определили новое поколение как равнодушное к карьере, равнодушное к консьюмеризму и - о счастье! - отвергающее ценности массовой культуры. Богу бы в уши эти слова! Одна деталь: изучению подверглась молодежь «блогосферы» - авторы сетевых дневников, их обозвали «трендсеттерами». Но если эти чудесные юноши и девушки и в самом деле «задают тренд», то кто же тогда танцует в партерах, скупает тиражи глянца, разоряет родителей на тряпочки и «кремА» (люблю это слово, Ксюша Собчак так говорит), «колбасится» в Гоа и на Ибице, горбатится за алую машинку в кредит, обеспечивает аудиторию «Дому-2» и покупает лицензионные диски какой-нибудь, господи боже, Валерии. Нет, голосующее рублем большинство знать не знает своих трендсеттеров и в авторитетах держит лиц из телевизора, а не видных писателей Живого Журнала. Даже при желании прикоснуться к модному антибуржуазному дискурсу, боюсь, многие из них не поймут половины слов. (Давеча один главред мужского глянца, бывший историк, попытался в своем блоге постулировать новую моду на «идеалы» и «роскошный минимализм». И попал под лошадь: интеллектуалы («задроты», по его выражению) простебали его по самое не могу, наиздевались всласть, а мажорные вахлаки хоть и одобрили, но так и не поняли, о чем речь. Горька судьба поэтов всех времен, тяжеле всех судьба казнит гламурных.)

Но представить себе, что и твоя деточка окажется в этом сообществе, - как-то совсем печально. Совсем невыносимо.

V.

Конструктивное родительское отношение к попсе исключает только одну реакцию: возмущение. Все можно - гневаться нельзя; тем более исключено прямое морализаторство. Если не терять отчаяния, то из террора попсы можно извлечь определенную педагогическую благодать.

Во-первых, попса может поработать полигоном для опытов поощряемого злоязычия. Всякий родитель рано или поздно сталкивается с необходимостью воспитывать у ребенка то, что называется «критическим отношением к жизни», а это, в свою очередь, довольно-таки сложно без бытовых практик злословия - при известном дефиците поводов. Но много ли в повседневной жизни субъектов пошлости, не вызывающих хоть какого-нибудь сострадания; достаточно ли в ней подлинно дурного, уродливого, страшного - того, что нельзя было объяснить несовершенством, странностью, неудачей, слабостью?

Вообще же поводов для такого отменного духовного удовольствия, как глум, в действительности очень мало: слишком перепутано все причинно-следственное, да и внутреннего шендеровича следует периодически прижигать керосином, чтоб знал свое место. Не смеяться же, к примеру, над Марьиванной из ДЭЗа - у нее на лице написана такая женская доля, что мы бы сошли с ума и удавились, а она - сильная женщина! - всего лишь выросла дурой и хамкой. Политик нынче тоже пошел скучный, застегнутый, без былой фриковатости, глазу отдохнуть не на чем. Но вот всего этого повсеградно обэкраненного - сытого, наглого, агрессивного, ликующего, праздноболтающего (насчет рук в крови не знаю, но ничего не исключено), огнедышащего - не жалко, и если может быть в нем какая-то прагматика, пусть это будет прагматика боксерской груши для вербальных тренингов.

В шоу-индустрии, конечно, тоже люди, но даже то уважаемое обстоятельство, что все они суть великие труженики, пахари (а это так), стахановцы репетиций и ударники гастрольных галер, люди со сломанным здоровьем, противоречивой личной жизнью и трагической, в общем-то, участью, не должно служить оправданием Делу, Которому Они Служат. Женщина, которая в здравом уме и твердой памяти поет «Мой мармеладный, я не права», не должна рассчитывать на снисхождение публики. Мужчина, ничтоже сумняшеся рифмующий кровь с любовью, - тоже.

Конечно, попса - это тренажер короткого действия. Не великая доблесть - презирать Петросяна, «бороться с пошлостью - пошлейшее занятье» (В. Павлова), да и само издевательство над попсой - одно из самых попсовых занятий. Но почему бы не защищаться от врага его же оружием?

Второе достоинство попсы - ее исключительная наглядность, схематичность. Здесь «небо в чашечке цветка» - и тексты, и судьбы можно использовать как стенд для объяснения специфики нынешнего общественного устройства. Это пригодится не только на уроках обществознания. Что стоит за тернистой дорогой славы, сколько стоит эфир и почем имиджмейкер, что такое феномен российского продюсерства, как Люда Пыткина из Верхнезажопинска стала Клеопатрою эстрады, ослепительная судьба Айзеншписа - все это чрезвычайно познавательный и поучительный материал, большое зеркало нравов и обычаев. О чем и, главное, зачем пишет свои бездонные саги Дарья Донцова, как создавались рублево-успенские состояния, является ли мужчиной стилист Сергей Зверев.

Читать желтые новости не придется - они, как упоминалось выше, приходят сами.

И, конечно, есть третий способ, для особо тяжелых случаев, когда остается только борьба. Способ жестокий.

Надо символически приватизировать попсу, маркировать ее родительской печатью - и внедрять, внедрять, внедрять.

Чтобы дети не травили нас подрейтузным искусством, мы должны травить их, пока они не запросят пощады.

Пусть кружит музыка, музыка, музыка, никогда не устанет кружить.

Пусть изо всех носителей звучат божественные голоса Кати Лель и Стаса Пьехи, Ирины Дубцовой и Бори Моисеева, Сливок и Стрелок, Аллы Борисовны и Евгения Вагановича.

Пусть глянцы лежат в туалете и на кухонном столе. Десять страниц на ночь в обязательном порядке, десять страниц с утра, письменный отчет прилагается.

И по тому Донцовой в день, никак не менее.

До слез: чтобы мутило тебя, тошнило, выворачивало.

Чтобы тебя наконец-то вырвало мармеладом, мармеладный мой.

Все они нищие

Живьем петь вредно и дорого

Максим Семеляк

Бари Алибасов. Фото Игорь Мухин

Худрук советской рок-группы «Интеграл», создатель первого в стране бойз-бэнда «На-на», мыслитель, острослов и либертен Бари Алибасов объясняет, куда катится местная поп-музыка.

- Вы не помните, откуда вообще взялось само слово «попса»? В какой момент оно появилось?

- По-моему, в самом начале девяностых годов. Это, скорее всего, было спровоцировано засильем «Ласкового мая». Тогда вообще наблюдалось жесткое противостояние - рокеры и попсовики. Особенно когда появилась программа «Взгляд» и вместе с ней на поверхность выплыло огромное количество так называемых рок-групп. Собственно, ничего пренебрежительного в слове «попса» поначалу не было - просто деление жанров.

- А до этого не было никакого специального жаргонного обозначения поп-музыки?

- В советское время это называлось «вокально-инструментальный жанр». И «Интеграл», кстати, был единственной рок-группой. Я тут недавно наткнулся в интернете на дискуссию между эмигрантами по поводу Советского Союза - они там ностальгируют и говорят, что вот-де рок, конечно, запрещали, но не было никаких официальных документов. Как это, позвольте, не было? Был, например, официальный приказ, запрещающий петь под фонограмму, запрещающий иметь более двадцати процентов собственных произведений в программе, а собственные песни были запрещены, если ты не член Союза композиторов. Потом был приказ с вполне конкретным перечислением зарубежных и российских коллективов, запрещенных для так называемого массового использования, - Deep Purple, Led Zeppelin и какие-то российские коллективы, в том числе и «Интеграл». Но в Министерстве культуры, как, наверное, и сейчас, один отдел не знал, что делает другой. Не может быть такого, что у коллектива есть гастрольное удостоверение, подписанное и выдаваемое Министерством культуры, кроме того,исполнитель аттестован как профессиональный артист, а выступать ему нельзя.

- А аттестат - это был пожизненный пропуск на сцену?

- Нет, аттестат давался на пять лет, и каждые пять лет происходила переаттестация. И вот Министерство культуры выдает документ, дающий право на гастроли, а идеологический отдел ЦК КПСС запрещает. Так и было с «Интегралом». Мы никогда не звучали ни на радио, ни на телевидении.

- Постойте, а как же «Не бойся, я с тобой!», там же «Интеграл», насколько я помню, вовсю звучит?

- А кино - это была другая организация. И в кино мы снимались, в той же «Звезде и смерти Хоакина Мурьеты» на музыку Леши Рыбникова. Но с кино тоже были свои проблемы. Когда «Мелодия» выпускала песни Полада Бюль-Бюль-оглы к «Не бойся, я с тобой!» (а в фильме очень много музыки исполнял «Интеграл»), там поставили условие - либо мы не ставим имя «Интеграл» на пластинке, либо эти песни вообще не входят. Мне позвонил Полад, объяснил ситуацию, я сказал: «Да не проблема, естественно, пусть выходят, кому надо - тот узнает».

- Конец восьмидесятых все-таки больше ассоциируется не с поп-музыкой, а с русским роком. У вас с ним какие отношения были?

- «Интеграл» был настолько не похож на вокально-инструментальные ансамбли, что даже чиновники Министерства культуры не знали, куда его засунуть. Поэтому в разделе «рок-музыка» в Советском Союзе официально числился один коллектив - «Интеграл», больше никого там не было. Причем аттестация происходила раз в пять лет, а тарификация - раз в год. И в одной тарификации мы числились как ВИА, а в следующей - уже как рок-группа, ну и так далее. Вообще, конечно, жанровая принадлежность в те годы определялась очень точно и значила многое. Надо отдать должное советской музыковедческой школе и музыкальной критике - это были профессионалы, в отличие от современных. Сейчас умеют только перечислять имена и названия, и кто какой звукозаписывающей компании принадлежит, и все это подается с невиданным пиететом, а в суть и глубину никто не может вникнуть. Я за последние сорок четыре года прочитал, может быть, три внятные статьи про музыку. Это естественно - образование-то уничтожено напрочь. Идеологи и теоретики марксизма-ленинизма, по меньшей мере, были профессионалы.

Что до рокеров, то у нас были совершенно разные мотивации в момент, когда мы так или иначе прикасались к музыкальным инструментам. Тогда бытовала теория, что лучше играть для себя в кочегарке, но настоящую музыку. На самом деле, когда хлынул вместе с перестройкой весь этот поток, и повалили через вышеупомянутую программу «Взгляд» эти подпольные коллективы, меня они откровенно раздражали. Во-первых, своей политичностью, а во-вторых, полной беспомощностью в музыкальном отношении. Как музыканты они были очень плохие. А как актуальные политологи - тем более. В те времена газеты были более откровенны, оперативны, адекватны, и самое главное - более вразумительны в оценках, чем эти песни. Мы ждем перемен! Ну и ждите - каких перемен? В какую сторону? Собственно, группа «Кино» раскрутилась благодаря Сереже Соловьеву и его «Ассе». Когда впервые увидели, как можно реагировать на рок-группу - ну как же, весь советский народ вверх руки задирает. Контровой свет - и на этом фоне лес рук. Такой реакции раньше на концертах просто не разрешалось, были же специальные разнарядки - свист запрещается, крики. И я не очень любил всю эту публику, хотя в то время был очень сильно политизирован.

- В чем выражалась политизированность?

- Ну, например, дважды стоял в кольце от Зеленограда до Белорусского вокзала за Ельцина. Меня больше занимала актуальная политика, чем не первой свежести установки этих рок-музыкантов. События менялись куда радикальнее, чем эти их песни. Советский Союз исчез за три дня, а они все еще поют об этом. И по сегодняшний день наши музыканты оставляют желать лучшего.

- Почему, по-вашему, так происходит?

- Это естественно, если нет среды, в которой формируется понимание инструментальной культуры. Я вот полуглухой, потому что до сегодняшнего дня в инструментальном ансамбле у нас отсутствует культура аккомпанемента. По сей день считается, что чем громче играет музыкант, тем он круче, профессиональнее. Виртуоз. У меня до драки доходило дело с музыкантами! Я однажды Юрину, гитаристу «На-на», просто разбил башку стойкой. А у меня с репетиции запрещалось уходить, ну он пошел, купил каску хоккейную, ну и в каске играл на репетиции. Потому что ну невозможно с ним. Я предпочитаю музыку, а он предпочитает только соло-гитару. И у него была такая педаль, и я вкрутил туда винтик, чтобы он эту педаль не нажимал до конца. Представляешь, уровень! А нам же приходилось много общаться с американскими музыкантами - там совершенно другое отношение к звуку.

- В чем разница?

- Разница в том непередаваемом состоянии музыки, которое меняется с каждым звуком. Для американских музыкантов аккомпанемент приносит больше удовольствия, чем какой-нибудь самый громкий запил на гитаре. У них есть драйв, и есть состояние биофизиологического ритма, в котором одинаково все торчат, и важно слышать друг друга. Это как в сексе - когда есть взаимность, то и стоит без проблем. Как только напряги начинаются, все падает. Вот у нас все и играют с вечно опущенным х… из-за этих соло. Невозможно заставить людей играть в ансамбле. И так играли поголовно все - лишь бы на полной громкости, это и считалось здесь музыкой. И до сих пор так. Впрочем, сейчас-то все более-менее устаканилось - просто музыкантов вообще не осталось, а в студии все что угодно отрегулируют по уровню на компьютере. Я сегодня смотрю на тогдашних музыкантов - они как слушали рок и хэви-метал, популярные тогда, так они по сей день остаются их агрессивными защитниками. Так не бывает, человек-то должен совершенствоваться, диапазон должен развиваться. Нельзя зацикливаться на музыке своей юности. Ну, я вот торчал от рок-н-ролла, а еще раньше от джаза - и что ж это, на всю жизнь? Нет, конечно, со временем приходит понимание, что звуки, которые нас окружают, куда многообразнее. А эти остаются фанатами какого-то хэви- метала! Им по пятьдесят, уже седые яйца, а они как начинали с узколобым сознанием, с таким и живут до сих пор. Меня удивляет, когда взрослые музыканты говорят про клубную музыку, мол, что это такое, бум-бум-бум и все дела. А клубная музыка настолько же разнообразна! Просто ее надо почувствовать, там другое состояние, в нее надо воткнуться. И тогда ты услышишь все многообразие. Вообще, эта проблема зашоренности всегда будет в мире, где нет закваски, где музыка органично развивалась бы в любом направлении в зависимости от поколений и мировоззрений. Поэтому и остаются борцы за права рока перед попсой. Когда я это почувствовал в конце восьмидесятых годов, то бросил рок-музыку и сделал группу «На-на». Мне не хотелось становиться в один ряд с этой хренью под названием «рок-музыка». Я считаю, что местная рок-музыка на «Интеграле» началась, на «Интеграле» она и закончилась. И я решил сделать совок - то, с чем всю жизнь боролся. Сделать группу на основе традиционного для России музыкального жанра, который называется «советская песня». Этот минор, он заложен в этногенез местного сознания, - мы же явно выходцы из Средиземноморья.

- А в «Интеграле» откуда эта закваска?

- В «Интеграле» всегда были безупречные музыканты. Потрясающий гитарист Юрка Ильченко. Не менее потрясающий гитарист Сережка Перегуда. Несмотря на то, что мы дистанцировались от тогдашних джазменов - а тогда был джаз-рок в моде, - когда приходили на наши концерты тот же Алексей Козлов или не менее яркий саксофонист Малышев, или Зацепин, или Тухманов, или Леша Рыбников, они поражались в первую очередь исполнительскому мастерству инструменталистов. На «Интеграл» в те времена невозможно было попасть на концерты - и менты стояли с собаками, и пограничников вызывали, потому что люди с билетами не могли пройти. А у «Интеграла» не было ни одного хита! Люди ходили за эмоциями.

- Какой период был самым благоприятным для местной поп-музыки?

- Потрясающий период не только для попсы, вообще для любой здешней музыки - это примерно 94-97-е годы.

- Почему?

- Вдруг на основе конкуренции стало появляться огромное количество звукозаписывающих компаний. Не всегда, конечно, в честной борьбе, но это основа любой конкуренции. Конечно, это был нерегулируемый капитализм, бандитский, какой угодно, - но конкуренция была. И тогда каждая компания понимала - чтобы удержаться на рынке, ты должен предложить нечто оригинальное. И вдруг у людей стали просыпаться вкусы. Вкус на «Коррозию металла», вкус на «Иванушек», вкус на «Блестящих», на Линду, на «Мумий Тролль», на «Ленинград». Практически весь спектр мировой музыкальной индустрии в те годы здесь был отражен, даже рэп появился. Я уж не говорю про электронную музыку. Все артисты, выстрелившие тогда, до сих пор существуют, потому что они зародились в естественной среде обитания, они не искусственные. Все было очень разное - совершенно невозможно сравнивать группу «Иванушки» и группу «На-на». Эта многожанровая история появилась благодаря конкуренции. Артисты не платили за телевидение! Индустрия обретала лицо, присущее физическим законам вселенной. А потом случился кризис, и денег ни у кого не стало. Самое смешное, что в период, о котором я говорю, звукозаписывающие компании принялись выплачивать сумасшедшие - даже по нынешним временам, а уж для тех лет тем более, - гонорары за альбом.

- Это сколько, например?

- Мы за альбом «Прикинь, да» - для меня это лучший в музыкальном отношении альбом «На-на» - получили четыреста двадцать тысяч долларов. За предыдущий альбом - двести пятьдесят тысяч.

- А почему вдруг в этом завертелись такие деньги?

- Конкуренция, я ж говорю. Потому что у людей появилось отчетливое понимание того, что они имеют право выбора. Можно выбрать Зюганова, можно Ельцина, можно ДДТ, можно «На-на». Я когда в первый раз попал за границу, в Прагу, с группой «На-на», это был восемьдесят девятый год, мне ни во сне, ни в моих фантазиях - а уж я человек с фантазией - никогда бы не пришло в голову, что можно выбирать из такого количества сыров и колбас. Потому что в 89-м году в «Шереметьево» все прилавки были заставлены водой «Ессентуки». Больше не было вообще ничего.

- Что с музыкой вообще происходит?

- Современная музыкальная индустрия сдохла напрочь - благодаря интернету. Если уж даже Мадонна изменила своей звукозаписывающей компании впервые за двадцать лет и подписала договор на десять лет с антрепренерской компанией. Бог и царь музыкальной индустрии Тони Моттола вообще расстался с работой. Все. На сегодняшний день выживание настолько дробно, настолько дифференцировано, что просто нерентабельно издавать по сто песен и по сто пластинок. Если говорить о России, то у нас в стране просто умерла гастрольная система, умер институт импресарио. У нас нет звукорежиссеров. Исчезли как класс.

- Это потому, что советская школа звукорежиссуры умерла, а новой не появилось?

- Да не было никакой советской школы! В то время выпускали звукорежиссеров только для студий - кино, телевидения. Их было так мало, что даже и там не хватало. Эти люди по тридцать-сорок лет работают. Приходишь иной раз куда-нибудь, а там все те же сидят. Меня приходят снимать для телевизора три-четыре раза в неделю. Процентов тридцать после этого звонят: «Можно переснять? У нас брак по свету, по звуку, по картинке». А это профессиональные телеканалы! И у них два микрофона! А у «Интеграла» было сорок два микрофона на сцене, и за балансом надо следить. При этом звучало все настолько безупречно, что Тухманов с Зацепиным не верили своим ушам. Но это надо было дрочить звукорежиссеров, учить их держать баланс. Кто это сейчас может? Есть, конечно, какие-то звукорежиссеры, но они будут стоить тыщи полторы за концерт, кто таких возьмет на работу? Главное действующее лицо сейчас - это х.. под названием продюсер. Он издатель, он агент, он пиарщик, он импресарио, он менеджер, он юрист. Самое смешное, любой американец в таком положении получил бы тысячу лет тюрьмы. Потому что даже совмещение должностей агента и менеджера - это уже тюрьма. В Америке в начале шестидесятых был знаменитый процесс, когда обнаружилось, что некоторые радиодиджеи работают консультантами в звукозаписывающих компаниях. Этим вопросом занимался Конгресс США! Потому что это было нарушение основополагающего закона жизни. Гражданин США лишается права выбора - дураку понятно, какие песни ставит диджей, если он работает на звукозаписывающую компанию. И Конгресс США выступил с запретом на совмещение профессий. И всех диджеев, которые были пойманы, лишили права работы на всю жизнь. И даже Алан Фрид, который вообще придумал сам термин «рок-н-ролл», был изгнан. Отчего Алан Фрид через два года и помер, потому что запил. Вот так работает нормальная система. Жить надо по законам среды обитания.

А у современных продюсеров главное слово - «проект»… Это они артистов и музыкантов так называют. Молодцы. А лучше бы еще назвали «узлом». Или «деталью»! Вот депутаты собираются запретить фанеру. Но фанера - это средство монополизации, это симптом. А болезнь - отсутствие антимонопольного законодательства. Чем закончился эксперимент с монополизацией, мы знаем - Советский Союз, который казался вечным, приказал долго жить. Нестабильность - это свойство вселенной, а тут была попытка организации вечного кайфа - разумеется, ничего не вышло.

- Ну, здешняя поп-музыка, так или иначе, всегда соответствует генеральной линии, ей же вменяется в обязанность объединять людей?

- Нет, это именно многообразие объединяет. Единообразие как раз нацию разделяет. Потому что люди ходят, слушают одно и то же и плюются - сколько же можно слушать это говно? Люди думают, что продюсер выбирает лучших. А он не выбирает лучших! Он выбирает под себя. Лучшие всегда строптивы от природы, какой же монополист будет держать лучшего? Наоборот, надо уничтожить все талантливое, яркое, самобытное, непохожее. Продюсеру нужно выжать из артиста максимум за первый год. Один раз ты прокатываешь его по стране, только один, потому что второй раз на это говно никто не пойдет. А зачем продюсеру вкладывать в артиста сумасшедшие деньги, когда он у него на один раз, как гондон? Вместо этого он запускает его по сумасшедшим гонорарам. Двадцатку с тура, с каждого концерта. Концертов мало. Владелец аппаратуры, он тоже в своем городе единственный - соответственно он заламывает цену за свет, за звук по три штуки. Залы тоже заламывают сумасшедшие цены. Телевизионщики в свою очередь. То есть каждый сам себе монополист. Хитрожопые посредники объявляют сразу двадцать исполнителей, причем даже не тратятся на расклейку, не то что на телевидение. На телевидение вообще давно никто не тратится! Отсюда и получается средняя цена билета - сорок долларов. А зарплата - двести. То есть, если вдвоем пойти, - ползарплаты.

(Кстати, в 94-97-м реклама концертов стоила десять процентов от рекламы известных брендов. Сейчас реклама концертов на телевидении стоит столько же, сколько Coca-cola. Как это может быть?) В результате вся гастрольная деятельность на сегодняшний день просто уничтожена. До семидесяти процентов отмены концертов. Нет импресарио…

- Ну почему, концерты происходят и как-то организуются, и я знаю директоров довольно успешных групп, которые…

- …Так эти директора групп сидят на телефоне и ждут заказников! Вот и вся профессия. Собственно организацией никто не занимается.

- Должен сказать, что двадцать тысяч за концерт, которые вы упомянули, - это не самый плохой гонорар.

- Так у артиста из этой двадцатки остается пятьдесят долларов. Все остальное уходит на посредников, на телевидение, на студию, на костюмы, на пиар. Все артисты, включая Пугачеву и Киркорова, - нищие. Вон сейчас Киркоров делает юбилейные концерты, что, у него есть деньги? Как же. Спасибо, Борис Исаакович Шпигель помог. А зачем обращаться к Борису Исааковичу, если ты Мадонна или Майкл Джексон? Все же понятно. А в 94-97-м индустрия сама зарабатывала. И те деньги, которые мы зарабатывали, мы тратили на творчество. «На-на» в те годы летала на самолете, у нас коллектив был 54 человека! Потому что звукозаписывающая компания оплачивала и альбом, и его раскрутку. А поскольку в большинстве случаев те, кто владел компанией, владел и телеканалом, и радиостанцией, то проблем с трансляцией не было. Разумеется, для того, чтобы бизнес развивался, все договорились, что реклама концертов должна стоить значительно дешевле, чем реклама зарубежных брендов. Все тогда понимали, что нельзя ставить в один ряд оборот местного шоу-бизнеса, который только вставал на ноги, и оборот кока-колы.

Недавно отменены были полностью: тур Лазарева, тур Леонтьева, тур Долиной, тур Баскова. У Тимати максимальный сбор был сто билетов. И это все имена, и артисты хорошие. А даже им уже не верят. Но это не главная причина. Главная причина, что билет на концерт стоит тридцать процентов от зарплаты. Я в Лас-Вегасе иду на самые крутые шоу в мире с сумасшедшей техникой - билет стоит восемьдесят долларов. В советское время билет стоил два тридцать. А зарплата была сто двадцать. Так что те, кто еще ходит сейчас на концерты, сидят и ждут своего исполнителя, чтобы сходить на него раз в год. Все уничтожено.

- На Пола Анку в Москве билет вообще десять тысяч стоит и это не в театр, а в ангар Б1 с чудовищным звуком.

- Так ведь есть же масса проходимцев и дилетантов. В Набережных Челнах я насчитал - в один день «На-на», Кузьмин, и на следующий день Лайма Вайкуле. И все это проводят разные посредники. Не может быть с такими дорогими билетами три исполнителя в городе практически в один день. Денег нет таких у народа. Поэтому должен быть закон о лицензировании концертной деятельности. Потому что все абсолютно безответственны.

В общем, дилетантство… Вот я тебе расскажу случай. Я был тут на концерте Нани Брегвадзе. Пианист и она. Два микрофона. Она поет необычно, очень тихо, это ее манера. А микрофон настроен на обычный голос, а когда поешь тихо, вперед прут шипящие и свистящие звуки, и ничего не слышно. Болван сидит за пультом! В какой-то момент он попытался поднять звук, и все вообще зафонило. Два микрофона всего! А он не может справиться. О чем тут можно говорить? Ну, я, чтобы как-то сгладить неловкость, зашел к Нани в антракте и сказал: «Видишь, как вредно петь живьем».

Сатириконцы

Воспоминания

Ефим Зозуля

Портрет Ефима Зозули

Жутко подумать - то, о чем пойдет речь в настоящем очерке, происходило без малого двадцать пять лет назад… четверть века!

Но это - обычное лирическое отступление, в котором, к сожалению, ничего утешительного не содержится и содержаться не может…

Приступим к делу.

В январе 1914 года я приехал в Петербург. Куда было направиться в поисках литературной работы? Тогда к начинающим писателям относились не так, как теперь. Незадолго до моего приезда я послал в петербургский еженедельник «Солнце России» рассказ на конкурс, организованный этим журналом. Рассказ получил премию и был напечатан. Не без чувства торжественности я пришел в редакцию. Но меня, премированного автора, приняли так холодно и небрежно, что я долго туда не ходил. В журнале все были чем-то заняты - было не до молодых авторов.

Сделав некоторые другие попытки получить работу, я решил зайти и в «Новый Сатирикон», к его редактору и знаменитому писателю-юмористу Аркадию Аверченко.

Дело в том, что Аркадий Аверченко иногда, главным образом, по праздникам печатался не только в столичных, но и в крупных провинциальных газетах. В некоторых печатался и я. Бывали случаи, когда наши рассказы помещались рядом. Может быть, думал я, - просматривая номера газет со своими рассказами, Аверченко заметил и мою скромную подпись?

Расчет оказался верным.

Когда я, прийдя к Аверченко, назвал себя, он знал мою фамилию.

- Как же, как же, - любезно сказал он, - я знаю ваше имя и фамилию.

И, как решительно все, с кем я знакомился, он спросил:

- Это настоящая фамилия?

- Да, - ответил я. - Настоящая.

Аверченко жил на Троицкой улице, в доме № 15. Двор был опрятный, гладко выложенный и выходил, так как был проезжим, и на Фонтанку.

Квартира Аверченко, состоявшая из трех комнат, производила очень уютное впечатление. В комнате побольше, куда был ход из передней, была столовая и приемная. Рядом, в комнате поменьше - с всегда открытой дверью - за письменным столом у окна, работал Аверченко, а в следующей, последней комнате была спальня. Дверь в нее тоже всегда была открыта, и виднелись штанги разных размеров, гантели и стул или два, заваленные газетами и книгами.

Стены во всей квартире вместо обоев были обтянуты сукнами. В спальне - синего цвета, в столовой - кремового, а в средней, рабочей комнате - лилового, или в этом роде.

Дверь мне открыла горничная Надя, небольшого роста блондинка с умными, зоркими глазами. До моего прихода она говорила по телефону, и, впустив меня без всяких расспросов в столовую, поспешила продолжать разговор.

Телефон стоял на столе Аверченко, и для того, чтобы держать трубку постороннему человеку, т. е. не сидящему за столом, нужно было нагнуться. Как-то так неудобно был расположен аппарат. И Надя говорила, нагнувшись над плечом Аверченко. Разговор был не деловой. Речь шла о родственниках Нади, о поклонах какой-то куме, о чьем-то приезде.

В дальнейших моих посещениях Аверченко (он по всем делам редакции «Нового Сатирикона» принимал у себя на дому), я не раз видел Надю в такой позе, что не мешало Аверченко работать. Надя, простая девушка, но очень тактичная и умная, держала себя свободно, с достоинством, чувствовала себя как дома и поддерживала в квартире и в обращении с многочисленными и разнообразными посетителями удивительно теплый тон.

Аркадий Аверченко

Это было характерно для Аверченко, ибо источником этого тона был, конечно, хозяин.

Аверченко был добродушен, доброжелателен, глубоко порядочен, демократичен, и - при наличии в нем также и воли и решительности и достаточной доли упрямства и всяких других человеческих слабостей - все же нельзя было представить себе, чтобы он был с кем-нибудь груб, резок или неделикатен.

В первую голову это видно было по тому, как себя чувствовала горничная Надя.

Аверченко был высок ростом, плотен, носил пенсне с очень толстыми стеклами. Один глаз у него был вставной, а другой очень близорук. Глаза он лишился в молодости, в Харькове: психически заболевший человек ударил палкою в стеклянную дверь, за которой стоял Аверченко. Осколком стекла был выбит глаз.

Выражение лица у него было неизменно приветливым. На вид он казался лет 34-35-ти. Да так ему примерно и было.

Он принял меня очень ласково. Пригласил позавтракать. Надя мгновенно приготовила кофе, яичницу. Все было так просто, скромно, человечно. Аркадий Тимофеевич расспрашивал меня о том, когда я приехал, как я думаю устроиться, просил дать в «Новый Сатирикон» рассказ.

Ни разу за приблизительно два с половиной года моей работы (в качестве секретаря редакции «Нового Сатирикона») этот тон моих встреч с Аверченко не нарушался. Отношение Аверченко ко мне оставалось неизменно теплым и заботливым. И на этом не стоило бы останавливаться, если б точно такое же отношение не было характерно ко всем служащим редакции и издательства и к сотрудникам.

Между тем молодость Аверченко была не из легких. Он много нуждался, и поголадывал, и менял профессии, и прогорел в Харькове с журналом, и натыкался на резкие отпоры со стороны авторитетных людей.

Так, например, горестна была его первая (и единственная) встреча с А. М. Горьким.

Как-то, в молодых своих странствованиях, Аверченко явился к Горькому со своими рассказами.

Горький прочел его рассказы, посмотрел на их автора, молодого человека в узких брюках со штрипками, в крылатке, в высоком котелке - на молодого человека, блиставшего, по-видимому, в то время манерами завсегдатая оперетки и летних загородных садов, - и сказал:

- Ничего не выйдет, молодой человек, из ваших рассказов. Плохо. Займитесь чем-нибудь другим.

М. Горький, как известно, отличался весьма широким диапазоном в оценке литературных произведений. Многогранность его вкуса достаточно известна.

Но неизвестно, какие рассказы дал ему читать Аверченко - у него были рассказы и очень легкого поверхностно-щегольского тона, а были рассказы и глубокие, сердечные.

Так или иначе, Аверченко это отношение к нему Горького ошеломило.

Он никогда не говорил об этом, хотя история этого была известна вокруг и, конечно, с его же слов. Заговаривать об этом с ним не советовали, хотя вообще Аверченко не был внешне самолюбив и мстителен.

Больше ни к каким крупным писателям Аверченко со своими рассказами не ходил.

И странно - другой, достигнув такой славы, как Аверченко, такой самостоятельности и независимости, мог бы «проявлять власть» над теми, кто зависел от него.

Но сколько благородства, сдержанности, доброжелательности, терпения и чуткости проявлял Аверченко к молодым писателям!

Каким чутким показал он себя редактором!

Какое высказывал он несокрушимое добродушие, когда даже задевали его!

Были сотрудники «Нового Сатирикона», которые позволяли себе открыто издеваться над ним, а Аверченко нисколько не реагировал на их выпады.

Например, поэт Василий Князев написал на него, когда Аверченко уже был в расцвете славы, эпиграмму, одновременно гордясь рифмой к трудному слову «Аверченко»:

Крючок приверчен ко

Двери. Дверь заперта. Чудесно!

Твори, Аверченко!

Твори!

Бумага бессловесна.

Этот Князев был близким сотрудником «Нового Сатирикона». Он подписывал свои стихи, фельетоны и прочее - кроме имени и фамилии - псевдонимами «Джо», «Вильгельм Теткин».

Это был удивительный человек. В нем клокотал боевой темперамент. Любимым его развлечением было участие в петербургских пригородах в кулачных боях, в так называемой «стенке». «Стенкой на стенку» в то время шли извозчики, мясники и всякие молодцы подобного типа. Небольшой и щуплый Князев лишился всех передних зубов в этих доблестных боях.

Поразительно терпение и подлинное добродушие, с какими относился к нему Аверченко.

Князев обзывал его в глаза буржуем, ругался, требовал денег. Как-то я зашел по делу к Аверченко и застал его в столовой несколько растерянным и смеющимся.

Аверченко рассказал мне, что за несколько минут до моего прихода здесь был Князев и до того разошелся, что хотел разбить большую дорогую вазу, которая стояла на столе, наполненная фруктами. Надя его с трудом успокоила.

- Я угостил его, - сказал Аверченко, - честь честью, а он… чорт его знает… Ну и публичка! - добродушно пожал он плечом.

- Это уж слишком, - сказал я. - С чего он это?

Аверченко опять пожал плечом.

- Чорт их знает, - сказал Аверченко, - мелкая богема, а ведь интересно - он ведь не пьет!

Мне как-то при встрече - ни с того ни с сего, как говорится, без «здравствуйте» Князев сказал, что если он не буйствует и не подерется с кем-нибудь, то не может писать… И улыбнулся всем узким своим лицом и странным кривым ртом с выбитыми зубами…

Писал он резво, претендовал на знание русского народного языка, был зол, ядовит. Беспощадно налетал на группу правых поэтов и писателей, решившихся печататься за крупный гонорар в журнале «Лукоморье» - еженедельнике, издававшемся при «Новом Времени» и имевшем явную тенденцию культивировать шовинистически-патриотическую литературу.

Прикидывался он очень левым, выдавал себя чуть ли не за пролетария, но ничего путного из него не получилось.

Видным «сатириконцем» он не стал - его сатира все же не сильна. Это был дезорганизованный человек, и творчество его было хаотическое. Он был стихийным анархистом-забиякой, и таковым оставался, по-видимому, и в годы революции.

Он работал в «Красной газете», и на этой работе успеха не имел.

Когда хоронили Блока - я видел его сухощавую фигурку впереди траурной процессии. Он был «весь в коже» - кожаная тужурка, кожаные брюки, кожаная фуражка (летом, в жаркий день…). В таком виде он возглавлял похоронную процессию - важно поворачивая во все стороны свое узкое лицо с тем же кривым беззубым ртом…

Затем я видел его лет шесть назад в Ленинграде совершенно состарившимся. Где он сейчас, мне неизвестно. В печати его работ нет.

Аверченко умел просто и благожелательно относиться к самым различным людям, не обращая внимания на неприятные выходки по отношению к нему с их стороны.

В этом отношении характерен, как сотрудник «Нового Сатирикона», не один только Князев.

Причем важно отметить, что положение «Нового Сатирикона» и его редактора, знаменитого писателя, было не таково, чтобы журнал зависел в какой-нибудь мере от тех или иных сотрудников, как бы они ни были желательны для журнала.

Трудно даже представить себе, что в те времена должен был вытерпеть заурядный издатель, чтобы заполучить знаменитого и, следовательно, выгодного для тиража писателя. Что, например, приходилось переживать Корецкому, издателю журнала «Пробуждение», пока А. И. Куприн или другой известный писатель давал ему рассказ. Тут играли роль не только денежные авансы. Сколько нужно было - помимо этого - ухаживать за знаменитостью, удовлетворять его прихоти, таскаться с ним по ресторанам, пока знаменитость не давала, наконец, своего произведения.

Аверченко никогда не приходилось этого испытывать. Самым знаменитым и желанным автором в «Новом Сатириконе» являлся он сам, заискивать перед сотрудниками ему было совершенно незачем, и поэтому было удивительно, что он так терпеливо относится к причудам и странностям молодых и неизвестных авторов.

А Аверченко очень охотно печатал именно молодых, нисколько не страшась их принадлежности к богеме.

Какие разговоры и слухи ходили, например, о В. Маяковском, приехавшем из Москвы, где он разгуливал в своем знаменитом розовом фраке и в еще более знаменитой желтой кофте.

Аверченко смело начал печатать Маяковского в «Новом Сатириконе» и охотно печатал его.

Но прежде чем написать о Маяковском - несколько слов о Валентине Горянском - втором после Князева мучителе Аверченко.

Валентин Горянский

Валентин Горянский был более «сатириконцем», нежели В. Князев.

Было в нем что-то хорошее и наряду с этим - что-то странное. Безвольный, поддававшийся любым влияниям, он иногда, вдруг, ни с того, ни с сего, со свирепым упрямством защищал какое-нибудь свое мнение или решение.

Так, например, он в 1918 году возненавидел «Двенадцать» Блока. Какую хулу он изрыгал против этого шедевра! Меня - за то, что я был в восторге от неповторимой поэмы - он изругал последними словами. Это происходило на улице, на Невском проспекте, и ругань его привлекла внимание нескольких прохожих.

Некрасивый до уродства, слабый, полубольной, он постоянно к тому же еще и нуждался. Был период, когда он приходил в Петербург из Ораниенбаума, где жил одно время, пешком, 17 верст, чтобы занять у кого-нибудь из товарищей полтинник.

Семейная жизнь его тоже была несчастна.

Аверченко бережно относился к нему, часто печатал, хорошо платил, но крайняя бедность не расставалась с Горянским. Его можно было встретить у Аверченко и утром, и днем, а иногда и вечером.

Писал он прозо-стихом, темы были скорбно-неопределенные, стиль иногда мужиковствующий, иногда же представлял странную смесь юродивости и сентиментальности.

Вот тема одного из его стихотворений - «Манька в трауре». Проститутка носит траур не по одному убитому на войне близкому человеку, а по многим, потому что многие были ей близки, и ей всех жалко.

Иногда он писал такого типа стихи:

Послушайте, господа нищие! Студенты! Конторщики!

Продавцы из кондитерской!

Не вами ли, нищими, полны столицы?

Не вас ли сотни и даже тыщи

На любой улице питерской,

Не имеющих двугривенного зайти побриться?

Так нельзя, невозможно просто,

Противно идти по городу.

Глядеть на испитые нуждою хари.

Вы все на подбор дрянного роста,

Всем вам хочется плюнуть в бороды,

Мечтающим годами о пиджачной паре.

Революция испугала его невероятно. Нельзя было без улыбки смотреть на его перекошенное от ужаса лицо.

- Ну, что тебе, - говорили ему, - ты бедняк, нищий, бедный поэт и бывший начальный учитель - чем тебе страшна революция? Тебе - во всяком случае - будет лучше. Ты должен приветствовать революцию, ты должен молиться на нее.

Но никакие уговоры на него не действовали. Глядя на него, не могли не вспоминаться слова Горького: «Иной без штанов ходит, а рассуждает так, словно в шелка одет».

Нельзя было без той же улыбки и отвращения слушать его мутные, смехотворные разглагольствования о том, что большевики «погубят культуру» - об этом в то время распинался, не зная, что означает слово «культура», каждый трактирный газетный листок.

Он уехал на юг, а затем - за границу. Каким образом ему, нищему, удалось пробраться в Турцию, а оттуда в Париж - трудно понять, но он все же пробрался. В Париже он, если жив, влачит жалкое существование. Лет семь-восемь назад в «Известиях» появилась корреспонденция, в которой говорилось о том, что в Париже белогвардейский поэт Валентин Горянский отказался подать руку своему старому знакомому - московскому советскому писателю. «Я чекистам руки не подаю!» - заявил он.

В корреспонденции сообщалось, что за это «доблестное» поведение писатель Иван Бунин устроил в честь Горянского обед.

По-моему, Горянский очутился в эмиграции не по политическим причинам - в политике он ничего не понимал. По-моему, подлинной причиной его бегства были тяжкие семейные переживания, нечеловеческая ревность ко всему и ко всем и - в том числе - и к Маяковскому. Ему казалось, что Маяковский пишет в том же жанре, что и он, но несравнимо талантливее, и поэтому он рано или поздно будет «затерт».

- Маяковский меня погубит, - говорил он довольно часто и вздыхал.

- Почему? - возражали ему. - Что у вас общего с Маяковским?

- Есть общее, - вздыхал он опять, - но Маяковский силен, а у меня силенки сами видите какие…

И он болезненно улыбался.

Аверченко выслушивал и стихи его, и всякие жалобы, когда бы тот не приходил.

Выслушивал и удовлетворял также вечные финансовые притязания…

В Аверченко не было ничего меценатского. Он просто хорошо относился к людям, и это, повторяю, было тем более приятно, что жизнь его, несмотря на славу, огромные деньги и внешнее благополучие, - была не из легких.

Я ни разу не слышал, чтобы Аверченко нервничал, сердился, проявлял свое «хозяйское» положение.

Он был удивительно добр, необидно снисходителен, терпелив и благожелателен.

Всему этому, правда, пришел конец в середине 1917 года и позже - об этом будет сказано ниже, как вообще в очерке придется часто возвращаться к Аверченко. Пока же, начав рассказ о сотрудниках «Нового Сатирикона» - буду продолжать его.

Маяковский начал печататься в «Новом Сатириконе» в 1915 году и сразу, с первого стихотворения, занял такое большое положение (если вообще можно было бы говорить о «положении» в «Новом Сатириконе», а об этом нельзя было говорить - порядки были весьма демократические), что с ним нельзя было сравнить «положение» ни одного из сатириконских поэтов.

Сразу почувствовалась большая сила. Чувствовалось, что и сам Маяковский очень дорожит своим сотрудничеством в «Новом Сатириконе». В сущности, это было первое издание - из числа «большой прессы», - в котором печатались его стихи.

Раньше он печатался в футуристических листочках и брошюрках, не имевших почти никакого тиража. Имя его начинало становиться известным в литературной среде главным образом из-за выступлений его в кафе, из-за футуристических скандалов и вызванных ими газетных заметок.

Свои стихи для «Нового Сатирикона» Маяковский тщательно, как-то особо прилежно просматривал, брал у меня (секретаря редакции) гранки, читал их сам, читал многим знакомым и товарищам. Видно было по всему, что он очень дорожил тем, что его печатали в «Новом Сатириконе».

Печатал он не только стихи на свои темы, за своей подписью. Иногда, по просьбе редакции, писал и на заданную тему и без подписи. Например, для специального номера «Нового Сатирикона» о взятке он написал вступительное стихотворение.

С В. Маяковским я познакомился в 1915 году. Не помню точно, где. Кажется, в «Привале комедьянтов» - кабачке Пронина. Помню, он был грустен - в этом состоянии его нечасто можно было видеть. Обычно он был развязен, грубоват, насмешлив. Любил задевать людей шутками. Но - я заметил - он легко смущался, если собеседник давал ему отпор. При первой встрече мы мирно о чем-то побеседовали, очень кратко, не помню о чем. При второй - помню - на узкой лестнице, ведшей в редакцию «Нового Сатирикона», он говорил мне:

- Мои дела - ничего. Есть у меня такой купец - все стихи у меня покупает, что бы я ни написал. И за каждую строку - рубль. (Он сказал «рупь»). Написал строку - рупь. Десять строк - десять рублей, сто строк - сто. Верно. Фамилия его Брик.

Он уже был вхож в редакцию «Нового Сатирикона». К нему все хорошо относились, прощали ему его нарочитую, наносную развязность. Моисея Израилевича Аппельхота, заведующего конторой, «солидного» человека, он звал «детка»:

- Детка, нет ли у вас папиросы?

И на это не обижались…

Как-то в редакции говорили о темах. Поэтесса Лидия Лесная, робкая, скромная, всегда в густой коричневой или темно-фиолетовой вуали, тихо сказала:

- Вот я недавно была в Москве - сколько там прекрасных тем!

- Да, - басом, издевательским тоном сказал Маяковский, - говорят, в Полтаве еще много хороших тем…

Почему-то все засмеялись. Лидия Лесная смутилась.

- Зозуля, - протяжно произнес Маяковский после победной паузы, которой он явно насладился.

Я почувствовал, что он разошелся и наметил меня в жертвы для очередного укола. Признаться, мне не хотелось быть жертвой - особенно в присутствии сотрудников «Нового Сатирикона», умевших смеяться, и, воспользовавшись новой паузой, пока он что-то задумывал, я подчеркнуто-унылым тоном сказал:

- Ну да, Зозуля, а сейчас вы скажете, что по-украински это кукушка, и сообщите нам оглушительную новость - «тай куковала та сива зозуля»…

Действительно, не было почти человека, склонного к шутке или к фамильярности, который при знакомстве со мною, услышав мою фамилию, не сообщал бы с торжествующим видом этих двух сакраментальных сведений…

Я и не думал вступать с Маяковским в единоборство, он был очень остроумен, а я никогда не претендовал на это прекрасное умение. Но какое впечатление произвело это на Маяковского! Хотел ли он, в самом деле, вспомнить про кукушку и «закуковала та сива», и я попал в точку, или что-то другое осекло его, но он смутился невероятно. Мне показалось даже, что он как-то подался назад, пока многие - видимо, расположенные смеяться, громко и весело смеялись, хотя ничего остроумного я не сказал. Маяковский явно смутился - мне даже стало неловко. Его, очевидно, смутило то, что его заподозрили в возможности быть банальным, или он действительно, собирался высказать обычную ассоциацию, которую у многих вызывает бедная моя фамилия.

Обычно допекал он шутками поэта Валентина Горянского. Горянский, как я уже говорил, был мал ростом, очень уродлив, к тому же страдал несварением желудка, и на лице его не высыхали вечные язвы и прыщи.

Маяковский его спрашивал непринужденно-весело:

- Горянский, как поживаете - все нарываете?

Или так:

- Горянский, почему у вас лицо как пемза?..

Горянский горько страдал и едва ли не плакал.

Страдание его было тем глубже, что он считал свою работу и свой прозо-стих идентичным во многих отношениях стихам Маяковского, но не мог не признать, что ему не сравниться с огромным талантом Маяковского.

Маяковского любили в «Новом Сатириконе». Все, что он давал журналу, - печатали, добродушно относились к его поведению, которое он старался делать неспокойным и бурным, - хотя ни одного бестактного поступка он не совершил - а ведь тогда был расцвет его «эпатирующего» тона.

Аверченко часто говорил ему:

- Слушайте, Маяковский, вы же умный и талантливый человек, и ясно, что у вас будет и слава, и имя, и квартира, и все, что бывает у всех поэтов и писателей, которые этого заслуживают и этого добиваются. Так чего же вы беситесь, ходите на голове, клоунадничаете в этом паршивом кабаре «Привал комедьянтов» и так далее? Честное слово, для чего это? Чудак вы, право!

И когда Маяковский, бывало, хотел что-то ответить (а мне было интересно, что он скажет), Аверченко не давал ему говорить и оживленно повторял сказанное, но обращаясь уже не к Маяковскому, а к кому-нибудь, кто находился рядом:

- Нет, серьезно, вы скажите, ведь человек ломится в открытые двери! Ну, что ему надо? Какого рожна? Парень молод, здоров, талантлив…

И так далее.

Начал печататься Маяковский в «Новом Сатириконе» (в 1915 году) - серией прекрасных стихотворений - «Ученый» («Народонаселение всей империи - люди, птицы, сороконожки…»), «Гимн критику» («От страсти извозчика и разборчивой прачки…»), «Гимн обеду» («Слава вам, идущие обедать миллионы! И уже успевшие наесться тысячью») и др.

Сильно страдал от цензуры. Цензор его черкал, но Аверченко неизменно хлопотал о восстановлении зачеркнутых строк, и иногда это ему удавалось.

В одном из своих стихотворений Маяковский почти предсказал год революции:

В терновом венце революции

Грядет шестнадцатый год!

Слово «шестнадцатый» было зачеркнуто. Маяковскому пришлось заменить словом «который-то».

В одном из первых послереволюционных номеров «Нового Сатирикона» это стихотворение Маяковского было полностью восстановлено.

Маяковский был частым посетителем редакции. Высокий, худой, большеголовый, коротко остриженный, он сидел на кожаном диване или на краешке стола и читал свои стихи, широко раскрыв большой рот, в котором не видно было зубов. Помню, художник Ре-ми набросал на него в одно из посещений редакции очень удачный шарж.

Ефим Давидович Зозуля (1891-1941) - советский писатель-фантаст. Фрагмент его воспоминаний печатался в 90-е годы в журнале «Русская литература». Полностью печатается впервые.

Продолжение следует

Публикацию подготовил Дмитрий Неустроев

Страшная ночь

Рассказ

Михаил Зенченко

Словечко «попса» - прилипчивое, но невнятное. Оно на самом деле не для классификаций. А для того, чтобы пригвоздить к позорному столбу автора, нелюбезного сердцу диванного критика. «Ум незрелый, плод недолгой науки, не побуждай к перу его руки!..» Примерно так.

Но часто ли пошлость несусветная и тупость непроходимая царапали сердце и слух читателя-денди, часто ли он жаждал, чтобы его друзья и соседи не милорда глупого с базара понесли, а кого почище? Борцов с «литературной пошлостью» на самом деле всегда было немного, а любителей легкого чтения, призванного пощекотать нервы или выбить слезу - сколько угодно. Скажем, уездная барышня, приученная гувернанткой к французским романам, вряд ли могла проникнуться суждениями высокого вкуса. Ее нежная натура тянулась к описанию страстных признаний, разбойничьих авантюр или святочных страшилок. Шекспир и Жорж Санд в одном флаконе!

Тем более что написать хорошее развлекательное чтиво тоже стоило определенного труда. Недаром генералы от литературы любили использовать его ходячие сюжеты - взять хоть происхождение знаменитых белкинских «болдинских побасенок». Или вот популярная в XIX веке «Любовь атамана Прокла Медвежьей Лапы, или Волжские разбойники». Эта вещь напоминает пушкинского «Дубровского». Только герой много брутальнее. И нет трогательных сцен наподобие той, где крестьянину «кошечку жалко». И мироеда Троекурова нет, и отказа от дворянства ради чести. Никакой такой философии, одна лишь страсть и храбрость безрассудства.

Неплохим материалом для классика мог бы послужить и рассказ «Страшная ночь» - о солдате, пришедшем на побывку и прикинувшемся перед родителями чужаком. Убийство, обнаружение родства, безумие стариков. Чем не сюжет для новеллы Эдгара По или раннего Гоголя? Литературный сор - он тоже требует внимания. Хотя бы как почва, на которой произрастают литературные баобабы.

Рассказ печатается по отдельному изданию: Зенченко М. В. Страшная ночь. Военно-Книжный магазин Н. В. Васильева. С.-Петербург, Типо-Литография В. И. Штейн. 1886.

Рядовой Ермило Дегтяренко весело и бодро шел в свою родную деревню Лемяши. Немного ему до нее пути оставалось - верст десять, не более. День склонялся уже к вечеру, и путник прибавил шагу.

- И во сне не снилось батьке и матке, что я в бессрочный домой иду, - думал, самодовольно улыбаясь, Ермило: ничего нарочно не писал. Пусть-ка узнают они теперь меня. Я сразу-то не сознаюсь, что их сын, а просто зайду, будто мимоходом, и попрошусь на ночь. Да трудно и узнать: пошел на службу еще и пуху на лице не было, а теперь во какая бородища!

Путник поравнялся с малым березняком, за которым в лощине стоят и Лемяши. Уже стемнело, и хат нельзя было видеть, только мелькавшие то там, то сям огоньки давали знать о близости деревни. Сердце Ермилы сильно застучало. Многое из прошлого воскресло в его памяти. Вот он вошел на мостик, перекинутый через ручеек, и невольно приостановился.

«Эка! Будто вчера был здесь, никакой перемены, - подумал он. -Журчит ручеек, как и тогда журчал… Пожалуй, и моста за это время не переделали, хоть и короток был; осенью и весной сколько шагов от моста по воде еще нужно было сделать, чтоб до сухого места добраться. Жаль, что темно, не вижу. Но такой же маленький, кажись, какой и был. Эх, - вздохнул он, - будет ли мне так житься сладко, как жилось когда-то? Вон сосна-то, голубушка, и в теми заметна. Не срубил никто ее, спасибо: дорога она мне. Сколько ноченек скоротал я возле нее, поджидая Марусю… пока это она, бывало, тайком улизнет из хаты, когда заснут, а потом, ползучи через огороды, доберется до меня… Зато радости сколько тогда было!.. Прижмется ко мне крепко и дрожит, бедная, боясь, чтобы из людей кто не нашел. А мне ничего: целую ее щеки белые, да к сердцу ее прижимаю. Да, было времечко да сплыло, не поймаешь его. А теперь, писали мне, Маруська замужем за Корнилой и детей имеет. А еще ждать меня обещалась! Эх, жалко! А краше девки на деревне не было, что и говорить. Другой такой не найдешь! А жениться мне теперь кстати: 300 рубликов имею. Хозяйство можно завести. Земли батька даст, да и за женой тоже сколько-нибудь дадут».

Размышляя таким образом, Ермило поравнялся с корчмой, стоявшей перед самым входом в деревню, и увидал стоявшего в дверях человека.

- Здорово, земляче! - говорит Ермило.

- Здорово, - слышится ответ. - А кто будешь таков?

- Признай.

- Где - в такую темь признать-то! Голос незнакомый.

- А я тебя сразу по голосу узнал, - сказал Ермило: - ты корчмарь Ицка будешь?

- А вот заверни в корчму, так лучше распознаем друг друга, - ответил жид. - Водка у меня богатая есть, только бы деньги были.

- Ладно, зайду, - ответил Ермило. - Деньги найдутся, не голяк какой.

Вошли они в корчму, и видит Ермило, что за прилавком сидит жидовка с чулком в руках, а перед прилавком мужик стоит, узнал Ермило и жидовку и мужика, да не высказал этого.

- Ну что же, признал меня? - спросил Ермило, войдя в освещенную корчму.

- Где там, служивый, признать!

- Ну, давай осьмушку, выпью со всеми вами, а за это время приглядитесь ко мне, так и узнаете.

- А, знаю! - воскликнул жид, - ты будешь сын Очкура, мужика из села Хоробич. Заезжал батька твой вчера ко мне, ехавши из города, говорил, что ждет из полка сына. А ты как тут.

- Узнал, нечего сказать, - засмеялся Ермило.

Жидовка и мужик приглядывались к солдату, но тоже не узнали его.

Водка была подана. Подошел Ермило к прилавку, взял четыре стаканчика, поставил их в ряд и налил в них водки.

- Ну, пейте, братцы, все за мое здоровье, - предложил Ермило.

Жидовка отказалась.

- Нет, этак нельзя. Хайка, должна и ты выпить, - настаивал Ермило.

- А ты откуда меня знаешь, что я Хайка?! - удивилась еврейка.

- Потому что знаю, - улыбался Ермило. - Это у вас у всех такие глаза плохие, что не можете признать меня.

- Ну, скажи, служивый, сам, кто ты такой, - сказал корчмарь, видимо, довольный предложенным угощением солдата.

- Сын Дегтяренко.

Bce так и ахнули.

Начались расспросы. Надолго ли Ермило домой пришел, где служил и тому подобное. Поговорил с земляками Ермило и, вынув деньги, начал за водку расплачиваться. Как увидел жид в руках Ермилы целую пачку ассигнаций, так и задрожал всем телом.

- Ой, вей! - воскликнул он. - Откуда у тебя, Ермило, столько грошей?

- Это мое дело, брат, - ответил холодно Ермило и нарочно перебирал в руках бумажные деньги, точно дразнил жида.

- Вот счастье батьке, вот счастье, - восклицал жид.

- А там увидим, что будет, - ответил Ермило, спрятал деньги в карман, попрощался и ушел.

Подходит Ермило к своей хате, видит огонь. Постучался.

- Кто там? - спросил старый Дегтяренко, повернув голову к окну, откуда послышался стук. Он сидел на лавке и гнул обручи на бочку. Старуха лежала на полатях.

- Солдат, - ответил Ермило.

- А что тебе нужно?

- Пустите на ночь. Иду в село Крапивну, да далеко она отсюда. А темь большая, и ноги пристали.

- У нас негде, служивый, иди к Зезюле-сотскому, он пускает, у него и хата для этого отдельная есть. Он плату берет.

- Где мне по ночи искать сотского? Пусти к себе, добрый человек, - проговорил Ермило, - плату я дам: мне все равно кому ни платить.

- Да пусти уж, - отозвалась с палатей Дегтяриха. - Плату даст, чего же тебе? - А лавка за столом свободная, выспится на ней, к тому же солдата нужно пожалеть, ведь и Ермило наш тоже солдат.

- Добре, пущу, - сказал старый, лениво поднимаясь с лавки. Вышел он из хаты и отворил ворота. Солдат вошел во двор, а там за хозяином и в хату. Сбросил шапку, перекрестился, поздоровался с хозяевами; снял котомку с плеч и уселся.

- Может, и поесть что найдется у вас? - спросил он.

- Яичница разве с салом? - отозвалась хозяйка.

- Давай и яичницы.

Опустилась с палатей Дегтяриха и пошла в амбар за яйцами.

- А чей будешь в Крапивне? - спросил хозяин солдата, принимаясь снова за свои обручи.

- Зарубы мужика.

- Такого не знаю.

- А у тебя, старик, есть сыновья?

- Есть. Один женился и двором теперь живет, а другой в солдатах.

- Весть о себе подает?

- Подает, да редко. Почитай, больше года не писал.

- Что же так?

- Не знаю.

- А урожай этого лета какой у вас был, старик? - помолчав, спросил Ермило.

- А что тебе?

- Да так.

- Плохой. Засуха была.

- И в Крапивне, значит, не уродился хлеб.

- Должно быть, и там плох, не далече она от нас - верстов пятьдесят.

- Хорошо теперь выходит, что с деньгами домой иду: батьке помогу, - проговорил Ермило.

- А много грошей имеешь?

- Довольно будет. Для целой семьи на весь год хватит, - ответил Ермило и, вынув кошелек с деньгами, развернул пачку ассигнаций и показал их старику.

Забилось сердце у старого Дегтяренко. А Ермило, ради хвастовства, разложил бумажки по столу и начал считать их.

В это время в хату вошла старуха, взглянула на деньги и затряслась. Отроду не видала она так много денег. Потом взяла топор и начала откалывать от дров щепки, чтобы приготовить на них яичницу. А грешная мысль о том, что хорошо было бы завладеть деньгами солдата, не выходит у ней из головы. Старый Дегтяренко продолжает гнуть обручи. И его голову осаждают те же грешные думы.

А Ермило посчитал деньги и спокойно спрятал их в карман.

- Ну, хозяйка, - сказал он, - потом, приготовишь яичницу, скажи мне, а я прилягу на лавку, устал. Усну если - разбуди.

- Ладно, - ответила Дегтяриха и начала медленно возиться около печки.

- Да! - спохватился Ермило. - Нужно ведь и водки выпить. Сходи, старик, в корчму за водкой, заплачу тебе за это и выпьем вместе.

- Можно. Давай деньги.

Ермило дал 30 копеек.

Одел свитку старый, засунул бутылку в карман и вышел.

Дегтяриха не выдержала, выбежала за мужем.

- Ну, что тебе нужно? - спросил Дегтяренко жену, когда она дернула его на дворе за полу.

- У солдата грошей много, - шепнула она.

- Так что же с этого? - отозвался так же тихо старый.

- Убьем его.

- Дурная, как же мы его убьем?

- Топором.

- Страшно.

- Что тут страшного? Убьем, вывезем в поле и бросим в овраг.

- Обожди, вернусь с корчмы, тогда поговорим об этом.

Ермило, оставшись один в хате, прилег на лавку и думает: старики завидуют деньгам беда как, а не знают того, что я их сын. Завтра откроюсь.

Забыл он, что сознался корчмарю, который мог выдать его батьке, и мечтал о том, сколько радости даст он родным, когда признается им, кто он! Закрыв глаза, он притих, боясь говорить с матерью, чтобы не проговориться.

Вошла Дегтяриха в хату, видит: солдат спит. Забила ее лихорадка, скорее захотелось покончить с ним.

Взяла она топор в руки и подкралась к Ермилу сзади. Размахнулась и ударила острием в лоб. Шевельнулся было Ермило, да так и застыл на месте. Залила кровь хату, и мозги из черепа Ермилы брызнули на пол.

Тучи заволокли небо. Поднялся ветер. Старый Дегтяренко спешил в корчму, чтобы скорее взять водки, да домой до дождя поспеть. Думает: а погодка славная становится, упрятать солдата можно будет так, что и концов не останется.

- Здравствуй, Ицка! - сказал Дегтяренко, а в глаза жиду не смотрит, на лице тревога.

- Ой, вей, яким ты барином, Дегтяренко, сразу стал, на нашего брата и глядеть теперь не хочешь! - говорит корчмарь и усмехается.

- Яким таким барином? - спрашивает старый сердито. - Давай-ка водки скорее, Ицка, а языком лишнего не болтай.

- Ничего лишнего не болтаю, а правду говорю. Разбогател, так и загордился.

Раскрыл глаза широко на жида Дегтяренко и диву дается, что он говорит, про какое такое богатство.

- Что глядишь так? - продолжал жид. - Ты думаешь, я ничего не знаю, что у тебя теперь грошей и куры не клюют?

- Про якие гроши говоришь ты, чертов жидюга? - не на шутку рассердился Дегтяренко.

- А про такие, которые Ермило твой принес.

- Чи ты сумасшедший, Ицка, чи правду говоришь? Який Ермило?

- Сын твой, солдат, он шел около корчмы и заходил сюда, водку тут пил. А як вынув гроши для расплаты, ой, вей!.. Тут в целом уезде ни у одного пана столько денег нет!

Догадался тогда Дегтяренко, в чем дело, схватил скорее бутылку водки и побежал домой.

На дворе гудит ветер, дождь идет и рубит прямо в лицо Дегтяренко; ветром у него с головы шапку сорвало, а старый бежит, не слыша под собой ног. Добежал до своей хаты, стучит в ворота, а сам чуть дышит от усталости.

- Это ты, старый? - спрашивает тихо Дегтяриха со двора.

- Я, пусти скорей.

- Чего стучишь так, что вся деревня слышит? - ворчит Дегтяриха, отворяя ворота.

- Ну, что солдат? - спрашивает старый.

- Припирай ворота, а потом спрашивай; да не кричи, - ворчит снова Дехтяриха.

- Что так?

- Да так; покончила я с ним.

- Убила?!

- А что ж, тебя дожидала.

- Что ты наделала! Это же сын наш Ермило. Он в корчме был, там его распознали.

- О, Боже мой! Окаянная я! - закричала Дегтяриха, - не будет мне покоя ни на этом свете, ни на том!

На дворе сделалось так темно, что хоть глаз выколи. Поднялась страшная буря: закрутились вихри, разъяренным зверем завыл ветер, деревья гнулись, затрещали обветшалые крыши и дождь хлынул, как из ведра.

Деревья с корнем вырываются из земли, срываются крыши и солома носится по улицам, ровно пыль какая.

Никто не пожелал бы и злейшему врагу своему быть в эту ночь на улице, а не только самому выйти. Но вот слышат лемяшевцы, что на улице раздается, вместе с ужасным воем ветра, плач и вой женщины. Замрет ее голос на минуту, потом снова раздается. И навел этот голос на всех, кто слышал его, страх и уныние. «Это ведьма ходит по деревне», - говорят люди промеж себя по хатам, и страх их берет еще больший. «Повесьте, зарежьте меня, люди добрые, я сына убила, окаянная!» - ясно долетает до них.

Некоторые из них хотели уже выйти на улицу, чтобы узнать, не человек ли это кричит, да боятся: А вдруг да ведьма? Схватит тогда она человека, потащит в болото, чтобы утопить его.

Наконец ведьма подбегает то к одной, то к другой хате, стучит кулаками по окнам; бьются стекла и летят со звоном на пол. Дети, пугаясь, с плачем бросаются под лавки, под столы, под печи и прячутся там. Bетер, свистя и шумя, врывается с дождем в разбитые окна. Льются уже целые лужи с подоконников, а никто из жильцов не подходит к разбитым окнам, чтобы закрыть дыры: боятся, как бы ведьма не схватила за руки, да не вытащила в окно.

Но вот явились смельчаки, повыскочили на улицу, бегут за ведьмой и ловят ее. Что за чудо? Ведьма в руках, а не оборачивается ни в свинью, ни в собаку и кричит все свое: «Зарежьте меня, окаянную, я сына убила».

Теперь и трусы все сделались смелыми: ни буря, ни ливень не удерживает их в хатах, каждому хочется посмотреть на ведьму. Тащат они ее к старосте, чтобы у него спросить, что делать с ней. Привели. В хате начали заглядывать ведьму. Страшной она показалась: волоса на голове у ней распущены, всклокочены, частью порваны, руки и лицо в крови; одежа мокрая. «О, Господи, что за страсти такие, - говорят мужики, - ведь это Дегтяриха! Когда же она ведьмой стала?»

Оборвавшимся, охриплым от крика голосом несчастная мать поведала им свое ужасное, страшное дело.

Бросились тогда люди к хате Дегтяренко. Входят к нему и видят: весь пол залит кровью, а на лавке лежит солдат с разрубленным черепом; под полатями висит на веревке сам старый Дегтяренко. Язык у него высунут, глаза открыты, лицо распухшее…

С тех пор прошло много лет. Дегтярихи давно на свете нет. Она сошла с ума в ту же ночь, когда убила сына. Но лемяшевцы и теперь еще с ужасом вспоминают эту страшную ночь, и долго еще будут помнить ее.

Материал подготовил Евгений Клименко

Горькая колбаса

Соцзаказ: писатели о мясо-молочной промышленности

Ирина Глущенко

Советская система не разделяла жизнь и искусство. Ключевая идея соцреализма состояла в том, что художник должен находиться в гуще социалистического строительства. Другое дело, что, как объяснял А. В. Луначарский, не обязательно показывать, что есть на самом деле, - важно, чтобы читатель или зритель получил представление о том, что будет, что в итоге получится. Но пафос строительства нового мира пронизывал все стороны жизни, а потому для художественного произведения не было тем низких, недостойных. Были, возможно, темы запретные, но это уже совсем другой вопрос. «Мастера пера, инженеры человеческих душ теперь привлечены в качестве квалифицированных специалистов к общественно полезному труду: ездят по стройкам, создают истории заводов, описывают процесс производства», - пишет Ирина Лукьянова в биографии Корнея Чуковского.

Неудивительно, что бурно развивающаяся пищевая промышленность тоже должна была быть воспета.

В Совнаркоме озаботились этим вопросом.

Перед нами удивительный документ, представляющий собой стенографическую запись совещания наркома мясной и молочной промышленности СССР Смирнова с писателями. Дело происходит 25 июля 1939 года.

Открыл совещание нарком.

Тов. Смирнов: Мы решили созвать сегодня совещание для того, чтобы помогли нам организовать работу, как можно было бы лучше и быстрее создать историю мясной и молочной промышленности, ибо мясная и молочная промышленность развивалась под непосредственным руководством тов. Сталина.

С места: У меня к вам такой вопрос: как вы мыслите, что это будет история мясной и молочной промышленности в отдельных томах или это будут отдельные книги отдельных писателей - очерки на материале совхоза, птицеводческой фермы. Может быть, это будет повесть на этом материале, может быть, это будет роман, который будет написан тем или иным писателем?

Тов. Смирнов: Я не писатель, я хозяйственник. И мне кажется, что желательно было бы, чтобы история развития мясной и молочной промышленности была написана в порядке очерков, но последовательно. Допустим, если описывается процесс развития только мясной промышленности, то этот процесс должен идти от начала до конца, будет ли это один том или десять томов, все равно… Если описываю свиноводческую ферму, то должно быть описано все от начала до конца. Я так представляю это себе… Но, во всяком случае, здесь интересно послушать точку зрения автора.

Х.: Мне кажется, что прежде чем приступать к этой работе, нужно создать здесь, в Наркомате, краткую схематическую историю, нужно создать скелет, который бы потом оброс художественным мясом…

Вопрос: Где это будет издаваться?

Смирнов:…это уже дело техники.

С места: Это дело стиля.

Смирнов: У нас в этой части затруднений не будет.

С места: Дело в том, что издание книги сейчас представляет собой известную трудность. Издательства чрезвычайно ограничены бумагой.

Смирнов: Если дело в бумаге, мы сделаем.

С места: Это большая трудность… Все зависит от того, что будет написано - беллетристическое ли произведение, или очерк, или прикладное произведение…

Тов. Аргутинская: Дело не в бумаге… Дело в том, в какой форме будет издаваться и печататься то, о чем вы говорите. Мне казалось, что в основном нужно взять отображение живого человека. Если вы показываете отображение живого человека, то вы его показываете в определенном производстве, в котором он находится…

Юфит: Если писателю хочется писать на материале мясо-молочной промышленности - это его личное дело, он это будет делать независимо от совещания, которое сегодня созвано.

Последнее высказывание можно считать уже немножко еретическим. Что это за такая свободная воля художника? Во всяком случае, поддержки взгляды Юфита не получили, наоборот, с места поднялся товарищ Беркович и еще раз разъяснил стоящую перед писателями задачу.

Тов. Беркович: Тов. Смирнов говорил относительно Московского и Ленинградского мясокомбинатов. Работники мясной и молочной промышленности знают, какое огромное значение сыграли для трудящихся эти предприятия, которые были созданы под руководством т. Микояна.

Однако у писателей все еще были сомнения.

Тов. Рихтер: Я боюсь выступать. Я не искусный оратор. Это мне всегда мешает. Но другой раз нельзя не выступить… Для колбасников интересно делать хорошую колбасу, чтобы ее ели. Это такое же условие, которое нужно и нашему писателю, чтобы его читали. Как бы нам ни платили, если книгу не будут читать, нам будет очень горько.

Но пищевики очень хотели получить книгу. Они говорили, безусловно, искренне: ведь каждому хочется, чтобы его дело было воспето.

Фирсанов, нач. Главхладопрома: Я руковожу главкомом холодильной промышленности. Если бы я был мастером художественного слова, я бы мог написать такую книгу, которую перепечатали бы за границей, потому что история холода очень богата.

Тов. Волынкин: Мастера художественного слова испугались предложений, которые были выражены, что надо писать историю мясной и молочной промышленности. Я слышал со стороны отдельных товарищей, что история будет неинтересна, что ее никто не будет читать. Я хочу рассказать об интересной странице нашей промышленности - яично-птичной промышленности. Возьмем наши подмосковные фабрики. Колхозник до сих пор считает, что куры не носятся без петухов, а в наших социалистических предприятиях, где сидят в клетках сотни, тысячи кур, и мы снабжаем прекрасным диетическим яйцом, правда пока только нашу столицу. Когда говоришь, что наши куры несутся без петухов, то колхозники не верят.

Мы эту курицу заставили - у колхозников курица дает 50 -70 яиц в год - давать 180 яиц в год на круглое стадо.

Смирнов: В нашей промышленности работает около миллиона людей. Наш народ воспитан товарищем Микояном - у нас текучесть небольшая, у нас есть люди с большим стажем, для писателя это является плюсом.

Несмотря на все усилия, дело с места не двигалось. Никто не хотел писать ни про холод, ни про кур, которые несутся без петухов. Пришлось обращаться к самому Алексею Толстому - патриарху советской литературы.

Беседа его со Смирновым тоже стенографирована. Состоялась она 3 октября того же 1939 года. Судя по всему, автор «Хождения по мукам» был не очень в теме, поэтому Смирнов начал с краткого изложения истории вопроса.

Смирнов:??Мясо-молочная промышленность до организации Советской власти была в руках прасолов, которые, с одной стороны, стремились обжулить мужика, скупая у него скот за бесценок, с другой стороны, продавали мясо животных, обманывая потребителя.

За годы Советской власти ЦК нашей партии, товарищи Сталин и Микоян создали сильнейшую индустриальную промышленность, такие комбинаты, как: Московский, Ленинградский, Бакинский и др. Например, Московский комбинат кормит четырехмиллионное население, армию, дает превосходные продукты: колбасы различных сортов, различные деликатесы, мясо-консервные комбинаты-гиганты, затем молочную промышленность, сыродельную, холодильную, промышленность мороженого сухого льда, клее-желатиновую промышленность. Все это создано за годы Советской власти. Примерно в июле месяце мы собирались здесь с некоторыми товарищами-писателями посоветоваться, как эту промышленность отразить в литературе, отразить людей, которые создали эту промышленность, отразить роль товарища Микояна, который в 1926 -1927 гг. вступил на пост Народного Комиссара снабжения и поставил вопрос о создании мясной и молочной промышленности и вообще о создании пищевой промышленности.

В ЦК партии тов. Сталин лично давал указания по этому поводу.

Когда началось строительство Московского и Ленинградского мясокомбинатов, всякие леваки, правые оппортунисты, троцкисты писали массу жалоб в ЦК партии о том, что Наркомснаб, в данном случае, тов. Микоян, неправильно делает, начиная строительство этих комбинатов. Они считали, что этого делать не следует, что это выброшенные деньги и т. д. Был бы скот, а переработать всегда сумеем.

Тов. Сталин написал тогда лично: за что можно ругать тов. Микояна, так это за то, что он поздно стал строить мясокомбинаты.

История показала, что если бы не было таких мясокомбинатов, то как бы пришлось снабжать трудящихся крупнейших столиц колбасными изделиями, копченостями, мясопродуктами. То же самое и по ряду других городов. Вот и хотелось как-то написать, отразить в литературе, в художественной литературе, все великие, большие дела.

Прошлый раз, когда мы собрали товарищей, в порядке совета высказывались различные предложения, чтобы это изобразить в художественной литературе, в виде очерков, повести, рассказа, но окончательно не нащупали правильного направления, поэтому у нас к вам просьба, которая заключается в том, чтобы нам помогли советом, что лучше написать: повесть, очерк или рассказы, и порекомендовали писателей, кто сможет справиться с этим делом, и чтобы мы могли быть уверенными, что это дело будет сделано. А то бывает так в части художественной литературы, что начинаем хорошее дело, но не доводим до конца. Вот в чем заключается наша просьба.

Мысль была изложена достаточно ясно. Не вдаваясь в дальнейшие дискуссии, патриарх советской литературы перешел к конкретным предложениям.

Тов. Толстой: Я думаю, что надо создать две вещи, по линии кино и по линии художественной литературы. Это нужно написать, и я даже могу назвать имя автора и думаю, что он справится. Это должен быть не простой очерк, а художественный очерк.

И пишется не так, что дают писателю аванс, а он пишет, что видел то-то и то-то, скот и т. д. Это никому не нужно. Нужны люди, лучшие люди, которые все это делают. Ведь это само не делается, с неба не падает.

Постольку поскольку дело касается людей, то тут вступает в силу искусство, но не очерк, не повесть, построенная на вымышленном материале. Это очень интересно. Это грандиозное предприятие… Я думаю, что можно рекомендовать вам одного такого очень интересного толкового человека - ленинградский писатель Григорьев Борис. Очень добросовестный, и он мог бы, я думаю, взяться за это дело. Если хотите, я могу его вызвать, он приедет, с ним поговорите. Он большой художник, настоящий, и человек культурный, любит работать по материалам - и, второе, я считаю, необходимо кино.

Причем кино должно быть фактическое. У нас почему-то пренебрегают кино. Непременно нужно выдумывать. Покажем сейчас, как оно есть. Это фантастичнее самой фантастики и для нашего зрителя было бы интересно, а мы не знаем, что делать. Мы рассказываем и слушаем с интересом об этих гигантах. История вредительства, которое там было, левачество и борьбу, очень интересно это отобразить.

Это правильно - показать наши гиганты. Наши продукты. Я постоянно езжу за границу. Там нет таких продуктов, как у нас.

Тов. Владов: Нигде нет, кроме Америки, таких гигантов, как у нас.

Писателя было уже не остановить. Он с вдохновением принялся перечислять знакомые ему продукты.

Тов. Толстой: Там сплошь тухлятина. Вы покупаете у нас продукт, он свежий. Наши колбасные изделия очень хороши. Некоторые сорта сосисок - они не отстают от пражских знаменитых сортов. Сосиски, ветчина, лучшие эти продукты - пражские. Все оттуда пошло.

У нас в искусстве еще живы политпросветские тенденции: публика - дура. И ее нужно учить. Да она не желает этого, народ у нас стал ученый, образованный.

Судя по всему, приглашая к себе Толстого, Смирнов смутно надеялся, что ему удастся уговорить его самого. Но настаивать не решался. Толстой, напротив, твердо стоял на своем.

Тов. Толстой: Мне кажется, что писатель Григорьев Борис - ему сорок лет, он участник гражданской войны, я его хорошо знаю, я с ним много раз разговаривал - будет подходящим. Он ищет всегда фактический материал, он умеет с ним обращаться.

Тов. Владов: А если вас, т. Толстой, попросить написать эту книгу?

Тов. Толстой: У меня столько работы, что, пожалуй, из этого ничего не выйдет. У меня: один сценарий, роман «1919 год», Академия наук - литература СССР и всемирная литература, две правительственные комиссии… Руководить этим делом я буду с удовольствием, поговорю с т. Григорьевым, посоветуюсь с ним.

Тов. Владов: А если бы, грубо выражаясь, этот заказ дать вам, а вы уже можете пригласить в помощь, кого найдете нужным, но чтобы книга была ваша.

Тов. Толстой: При той нагрузке, которую я сейчас имею, я этого сделать не смогу. Я думаю, что из московских писателей вряд ли кто сможет это сделать, а Григорьев это сделать сумеет.

Разговор явно шел в русло, избранное Толстым.

Тов. Смирнов: Важно, что вы дали согласие на то, чтобы взять общее руководство. Это двинет дело вперед. Мы ходим уже два-три месяца вокруг этого дела, и оно не двигается, а все уже есть, чтобы начинать работать. У нас на комбинате сидит т. Казмичов. Вы, может быть, знаете его, это писатель, но у него ничего не выходит.

Тов. Толстой: Нет, я не знаю его. Я с ответственностью говорю. Я предлагаю тов. Григорьева. С ним я поговорю.

Поняв, что большего от Толстого не добьешься, нарком перевел разговор на другую тему.

Тов. Смирнов: Или возьмите сыроделие. Старая Россия знала только такие сорта: голландский, русско-швейцарский, а у нас сейчас более 60 сортов сыров.

Тов. Толстой: Я никак не соберусь съездить в этот магазин сыров.

Тов. Смирнов: Мы вам пришлем образцы сыров. Особенно интересные сыры в керамической таре. Вы кушаете сыр, а он оказывается с селедочкой или с килькой. Замечательная закуска - острая. И сейчас в большом ходу. Во-первых, содержание вкусное и, во-вторых, в керамической банке, которая оседает в доме для хозяйственной надобности.

И все же другие сотрудники Наркомата не успокаивались. Григорьев почему-то не вызывал доверия.

Тов. Троицкий: Одного человека мало.

Тов. Толстой: Если создать бригаду, то ничего не сделают, будут валить друг на друга.

Тов.Троицкий: Здесь может быть рассказ и повесть. Как вы на это смотрите? Наряду с целой книгой, которой займется тов. Григорьев, написать ряд очерков.

Тов. Толстой: Я говорю против бригады. Когда создаются бригады, начинают друг на друга валить.

Тов. Троицкий: Мы это знаем по опыту наших Коллегий: как создашь комиссию, так и валят друг на друга, и никто не работает.

Тов. Толстой: Я представляю себе, в какой манере это должно быть. В манере, как пишут американцы. С одной стороны, жизнь взята как она есть, а с другой стороны, художественный очерк.

Идея понравилась.

Тов. Владов: Вот, Киплинг написал джунгли. Описывает там все ужасы…

Тов. Толстой: Все европейские литераторы постоянно в оппозиции. Всякий выдающийся писатель на Западе, он находится в оппозиции к существующему строю. Писать отрицательные стороны -это легче. У нас часто вместо художественной литературы начинают давать все в сладких тонах. Это все неверно. Все это фальшь, подхалимаж. Нудно читать. Избегнуть этого можно человеку, который серьезно занимается этим делом.

Однако Троицкий не унимался. Ухватившись за идею художественного многообразия, он снова вернулся к вопросу об авторе.

Тов. Троицкий: Тогда можно было бы, чтобы наряду с Григорьевым работали три-четыре писателя над тремя-четырьмя произведениями. Нас интересует молочная промышленность, консервная и другие.

Тов. Толстой: Я бы сделал так: открываете книгу, и там первое «О прошлом» - московские бойни. Жулики-купцы. Зощенко чудно напишет об этом интересную, сатирическую вещь.

Тов. Владов: У меня есть интересные материалы по бакинской бойне: для того, чтобы не мыть бойню, не давать туда воду, пускали на бойню 25-30 свиней, которые языком вылизывали все дочиста.

Тов. Толстой: Я думаю, что Зощенко заинтересуется таким живописным, интересным материалом.

Тов. Смирнов: Нужно одну книгу издать по мясной промышленности, одну - по молочной и специально по яично-птичной промышленности. Это очень интересная промышленность.

Тов. Постригач: Вы были на выставке и видели инкубаторы?

Тов. Толстой: Был три раза и не мог дотолкаться. Я считаю - нужно вызвать сюда писателя Григорьева и с ним поговорить. Нужно обязательно привлекать молодежь, а генералов, вроде Пильняка, не надо.

Откуда в беседе, датированной 1939 годом, упоминание о Борисе Пильняке, который к тому времени был уже не только арестован, но и расстрелян? Видимо, ведущий советский писатель А. Н. Толстой не слишком следил за судьбами своих коллег. В любом случае, поручить Пильняку новую литературную задачу было никак невозможно. Тем более, что свой долг перед мясо-молочной промышленностью СССР он уже выполнил, написав роман «Мясо». Скорее всего, именно изъятие из обращения этого романа, принадлежавшего перу «врага народа», и вызвало в наркомате потребность заполнить вакуум, организовав новый художественный проект.

В любом случае, сотрудники наркомата тактично промолчали, поправлять Толстого не решились. Разговор завершился на двусмысленной ноте.

Тов. Владов: Если Алексей Николаевич берется за это дело, то нам нечего больше искать.

Тов. Толстой: Я думаю, на этом мы с вами остановимся. Можете вы мне завтра позвонить. Я буду в 2 - 2.25 минут на городской квартире. Я живу сейчас за городом. Мы с вами поговорим.

***

Было ли недоверие к товарищу Григорьеву чем-то обосновано или сотрудники наркомата инстинктивно чувствовали, что Толстой просто пытается таким способом снять с себя ответственность, но ожидаемых результатов встреча не дала. Не написал произведения о мясной промышленности и Михаил Зощенко.

Спустя некоторое время следующий шаг вперед все же был сделан. На стол Смирнова лег план романа, посвященного героическому труду мясников. Автором, однако, был не рекомендованный Толстым писатель Борис Григорьев, а некий Павел Казмичов.

План эпического романа о мясе так и остался нереализованным, пополнив список других амбициозных, но несостоятельных творческих проектов предвоенного периода, самым масштабным из которых был, разумеется, так и не построенный Дворец Советов.

Дмитрий Быков в биографии Бориса Пастернака заметил, что Сталину удавалось побеждать политических противников, строить гиганты индустрии, изменять образ жизни людей, но справиться с литературным процессом, несмотря на все усилия, он не мог. В известном смысле это можно отнести не только к отношениям Сталина и Пастернака, но и вообще к отношениям между советской властью и искусством. Ведь литература нужна была не только идеологически выдержанная, но и качественная, а поколению политических лидеров, воспитанных на русской классике, было несложно отличить серьезное художественное произведение от предлагаемой им ремесленной поделки.

И все же советская пищевая промышленность создала себе памятник, имеющий огромное культурное и даже эстетическое значение. Только произведение это сочинили не профессиональные писатели, и проходило оно не по ведомству художественного творчества. Тем не менее эта книга потрясла воображение миллионов людей и, отпечатавшись в их сознании, стала образцом, на который оглядывались следующие поколения.

Речь идет о «Книге о вкусной и здоровой пище».

Все на продажу

Судьба человека и культура успеха

Борис Кагарлицкий

Итак, попса. Модное жаргонное слово, выражающее презрение интеллигенции к массовой культуре и самодовольство представителей все той же массовой культуры. В эпоху, когда материальный успех становится главной целью, сетования сторонников высокой культуры оказываются все более невнятными, тем более что сама цель не подвергается сомнению. Жалуются лишь на то, что не так он достигнут, как следует, не те пожинают его плоды, кто этого наиболее достоин. «А судьи кто?» - недоумевает мир массовой культуры. «Пипл хавает», - это цинично жаргонное высказывание может приводиться в качестве примера пошлости и презрения к массам. Но оно же становится символом своеобразного демократизма. Переведем это на другой язык. «Народ поддерживает».

Поскольку сторонники высокой культуры, как правило, презирают массы еще больше, чем они презирают попсу, то по большому счету все правильно. Массы по определению «дикие», «необразованные», лишенные вкуса и меры. Значит, они и получают ту культуру, которую заслуживают. Проблема не в том, что культура масс плоха, а в том, что интеллектуалам не перепадает достаточного финансирования, и нет у них прежнего ощущения статуса. Отсюда и вывод, который сам собой напрашивается: попса была всегда, только теперь занимает неподобающее ей большое место.

Не по чину берешь.

Если противопоставление «настоящей культуры» и «попсы» происходит на такой основе, возникает подозрение, что «настоящая культура» вполне заслужила свою гибель. Не имея возможности ничего предложить обществу, она, тем не менее, настаивает на всевозможных знаках внимания и почитания, которые изменившееся общество все менее склонно оказывать. При всей пошлости попсовой культурной практики, она выглядит куда более осмысленной и перспективной, чем высокая культура, демонстрирующая принципиальный и последовательный паразитизм.

К сожалению, однако, вопрос не исчерпывается противостоянием «попсового» и высокого в неком вечном и неизменном культурном пространстве, которого на самом деле не существует. Феномен попсы следует понять не через противопоставление «высокому», а на его собственной основе. Откуда он? Для чего? Для кого?

Самое простое определение, буквально лежащее на поверхности, - это варваризация культуры. Приспособление классики к вкусам варваров. Тонкости и нюансы, эстетические и философские сложности убираются, технические приемы и привычные элементы стиля остаются. Мебель стиля рококо может производиться на любой фабрике, и для этого совершенно не требуется проникнуть в душу французских аристократов XVIII века. И православный храм построить очень несложно: для этого не требуется глубоких религиозных переживаний. Главное знать, что наверху здания должна обязательно находиться позолоченная луковка с крестом.

В таком техническом смысле попса действительно была всегда, по крайней мере со времен Древнего Рима. Чем быстрее варвар приобщался к цивилизации, тем более этот процесс сводился к механическому копированию формальных приемов. Классика остается необходимым источником любой подобной продукции, ведь она отнюдь не предполагает новаторства. Напротив - тиражирование, массовое воспроизведение, упрощение.

Упрощать надо и для удобства массового культурного производства, и для доступности восприятия. Это та самая простота, которая хуже воровства. Через некоторое время уже невозможно понять, где копия, а где оригинал. Многократное копирование и воспроизведение создает самодостаточную стихию, в которой оригинал исчезает.

Ребенок, который постоянно употребляет конфеты «Мишки», рано или поздно увидит и картину Шишкина «Утро в сосновом бору». И поймет ее как дополнение к конфете. На худой конец, как первоисточник конфеты. Так лучше будет?

Самоочевидно, что попсовая культурная продукция не может быть авангардной, экспериментальной или новаторской, хотя она с легкостью впитывает в себя результаты прежних экспериментов: совершенно не важно, что авангард сорок, шестьдесят или сто лет назад бросал вызов классике, для массовой культуры новейшего времени он сам превращается в классику.

По той же причине попсовому сознанию недоступна ирония. Смех - сколько угодно, юмор - как можно больше. Но не ирония. Ибо ироничное отношение к миру предполагает сомнение. А сомнение подрывает убедительность простоты и гарантированную доходчивость банальности.

Естественный принцип такой культуры - это консерватизм. Не обязательно в политической области, хотя, как правило, и в ней тоже. Но политика - это не главное. Культурная продукция такого типа запрограммирована на успех, а потому просто не может позволить себе отступления от канона, который (как показывает опыт) этот успех гарантирует. Если элементы политического радикализма входят в рецепт успеха, значит, будет и радикализм. Майка с лицом Че Гевары - фундаментальный атрибут попсы. Но в данном случае образ революционера помогает решению сугубо прагматической и фундаментально консервативной задачи. Он должен быть знаком привычного, якорем, привязывающим вас к знакомому, безопасному и простому смыслу, не требующему анализа и понимания. На майке может быть Христос, Че или Кенни из South Park?а. На худой конец, сойдет и борода Карла Маркса (что бы мы делали, не будь у основоположника бороды?). Не может быть на майке, например, Герберт Маркузе или Марк Аврелий. Почему? Потому что публика не узнает их по внешнему виду. Появление незнакомой физиономии вызывает вопросы. А это уже плохо.

Банальность и доходчивость - два важнейших принципа. По-английски это называется play safe, играть наверняка. У банальности есть огромное преимущество. Она понятна. Ее можно презирать и осмеивать, но ее нельзя не знать.

Дурной вкус и пошлость? Как ни хочется прибавить и эти два пункта к списку характеристик попсовой продукции, но это не соответствовало бы истине. Да, 90 % подобной продукции пошлы и безвкусны, но есть еще 10 %, которые свидетельствуют о наличии хорошего вкуса. Никто не запрещает сделать работу хорошо. Это в принципе не требуется, но специально и не наказывается. Если очень хочется, то можно. Посему отдельные проявления хорошего вкуса то здесь, то там наблюдаются в сфере массовой культуры, хотя и в умеренных количествах.

Безусловно, подобная массовая культурная продукция существовала задолго до нашего времени. И, живя по этим законам, она далеко не всегда приносила только зло. В конце концов, такие методы способствовали закреплению некоторых культурных норм, и далеко не всегда - самых худших.

Однако современная попса имеет еще одно принципиальное отличие, о котором нельзя забывать.

Попса - это то, что создается всегда ради денег. А количество денег, поступающих в данную отрасль, выросло неимоверно. Попса становится индустрией, а индустрия растет. Тут важен размах, масштаб, недостижимый и немыслимый в недавнем прошлом.

Можете себе представить автора диалогов для мыльных опер, пишущего в стол? Сочинителя популярных песенок, который эти песенки не продает на радио, а скрывает от публики, мучаясь мыслью, что он пока так и не достиг совершенства? Пиарщика или политтехнолога, составляющего проект медиа-кампании исключительно для того, чтобы прочитать его вслух избранному кругу из полудюжины ценителей? Автора рекламных плакатов, сжигающего свои произведения в камине?

Конечно, не все проекты реализуются. Но все они создаются для реализации. В сфере попсы могут быть неудачные - сорвавшиеся или не состоявшиеся - проекты, но нет и не может быть обращения к будущим поколениям. Потому что будущего нет. Есть только настоящее, определяемое спросом и предложением на рынке.

Рынок - главное. Место встречи покупателя и продавца, место оценки товара, пространство реальной практики. Для католиков вне церкви нет спасения. Для попсы вне рынка нет творчества. И это уже принципиальное отличие современной эпохи.

Товар на рынке имеет ценность лишь тогда, когда он реализуется. Вещь самостоятельного значения не имеет. Только как меновая стоимость.

Проект не может быть незавершенным или получившим неожиданный, незапланированный смысл. В противном случае - это неудача, а неудача - это самый главный грех, главное преступление, главный кошмар, который преследует любого представителя попсовой культуры.

На мой взгляд, трудно представить себе воплощение идеи попсы более полное, чем дворец в Царицыне, достроенный Лужковым. Тут вам и классика, и новейшие технологии, но главное - деньги, деньги, деньги. Проект великого В. И. Баженова, не удовлетворивший Екатерину II, переработанный не менее великим архитектором М. Ф. Казаковым, но так и не завершенный, на два столетия превратился в живописные романтические руины, изящно-трагичное воплощение блестящего века, уникальный памятник эстетическим разногласиям между художниками и императрицей.

Но это только уходящему в прошлое романтическому сознанию кажется, будто руины остаются архитектурным шедевром. А с точки зрения столичного чиновника - это просто возмутительный долгострой. Проблема Баженова состояла в несвоевременном прекращении финансирования. Но сегодня проблема финансирования решена, и дворец будет достроен - в соответствии с новейшими вкусами и технологиями.

Обращая свой взор на руины Царицына, Лужков, вероятно, считал, что спасает проект Баженова. Ну, кто был Баженов до прихода Лужкова? Неудачник. Лузер.

А теперь все в порядке. Помощь пришла.

В этом смысле попса принципиально нова и, несмотря на весь свой консерватизм, тотально современна. Представление о том, что художественную или мировоззренческую проблему можно решить с помощью достаточного финансирования, отражает высшее развитие буржуазного сознания, недоступное даже для людей, живших в «золотой век» европейского капитализма. Это уже не классический либерализм с его сентиментальностью и моральными условностями. Перед нами передовой, современный, циничный и бескомпромиссный неолиберализм, для которого гуманистическая мишура прошлых двух веков окончательно (и резонно) представляется не более чем балластом, в лучшем случае - идеологической ветошью из бабушкиных сундуков.

Принцип неолиберализма - тотальный рынок. Следствие этого принципа - проникновение рынка в сферы, ранее ему не принадлежавшие. Попса великолепно выражает этот дух, это настроение. По отношению к неолиберализму культура попсы - это то же, что и авангард по отношению к эпохе революций.

Попса - принципиальное, бескомпромиссное и по-своему яркое выражение духа времени. То, что немцы XIX века называли Zeitgeist. Не нравится? Что поделаешь. Какой Zeit, такой и Geist.

Строго говоря, сам неолиберализм представляет собой не более чем попсовое переложение либерализма классического. В нем нет новых идей, зато он мастерски популяризирует и вульгаризирует идеи Адама Смита, Джона Локка и любого другого либерального мыслителя, который подвернется под руку. И не останавливается на уровне теории, а немедленно воплощает эту вульгарную версию в практику, тут же подкрепляя каждый свой шаг потоком охранительного славословия. На такой основе появляется целая литературная школа, суть которой состоит в способности складно и красиво излагать азбучные истины торжествующей пропаганды. Общие места пересказываются многократно, восторженно и талантливо. Заголовок книги Томаса Фридмана «Плоский мир» с удивительной точностью воспроизводит идеологию этой школы. Это автор, про которого кто-то из его поклонников восторженно сказал: «Фридман уверен, что в мире нет ничего такого, в чем он бы не разбирался». И в самом деле, почему нет? В плоском мире невозможно заблудиться. В нем нет загадок. И нет завтрашнего дня.

Для более требовательной интеллектуальной публики есть собственный продукт, соответствующий ее вкусам. Постмодернизм - философская попса. Это философия эпохи глянцевых журналов, создаваемая людьми, которые не столько сидят в библиотеках, сколько дают интервью.

Интеллектуалам надо приобщиться к попсе, не переставая быть интеллектуалами. Это очень сложная, но вполне исполнимая задача. Ведь товар должен не только удовлетворять какую-то потребность, но и соответствовать статусу покупателя, подтверждать его.

Покупка определенных книг является статусным приобретением не в меньшей степени, нежели приобретение джинсов, блистающих модной торговой маркой.

Интеллектуальная мода обычно еще более поверхностна и куда менее интересна, нежели мода на одежду. А «чистый» статус выступает здесь даже в большей степени. В конце концов, джинсы (хоть модные, хоть не очень) прикрывают наготу.

Модные книги ее не прикрывают. Скорее наоборот.

Здесь нет исследования, зато есть высокое искусство конструирования. Смыслы могут конструироваться или деконструироваться. Какая, в сущности, разница? Все знания, образы и идеи прошлого - не более чем строительный материал современности. Старые идеи перерабатываются в новые образы. Они не имеют теперь ни самостоятельной ценности, ни перспективы, обращенной в будущее. «Большие нарративы» (собственно, попытки придать смысл человеческому существованию и выстроить соответствующую стратегию принципиальных действий) остаются достоянием прошлого. Без кафедры, журналов, высокооплачиваемых и рекламируемых лекций постмодернизм мертв. Он не предполагает ни жертвы, ни испытания, ни даже поиска. Ибо конструирование и деконструирование означают принципиальный отказ от поиска. Это работа - вернее, игра - с наличным и оказавшимся под рукой материалом. Раз этот материал - классика, значит, и игра будет вестись с обломками классики.

У постмодернизма не будет «Тюремных тетрадей». Здесь не может быть Грамши или Сократа, погибающих за убеждения, ибо его тезис - свобода от всяких убеждений.

Философ должен быть успешен, так же как и музыкальный исполнитель или предприниматель. Он не может позволить себе погрузиться в молчание и одному ему понятные размышления - это значило бы утратить внимание публики, уйти с рынка. Место немедленно будет занято.

Рынок неотделим от публичности. Строго говоря, уже в Древней Греции рыночные пространства становились публичными пространствами. Народ средневекового города собирался на рыночной площади, чтобы услышать ораторов и принять решение. Здесь же строили первую ратушу. Однако публичное пространство стремилось отделиться от коммерческой площадки, отстоять собственное значение, выработать собственную этику и логику. Теперь мы наблюдаем обратный процесс. Все публичное делается рыночным.

В свою очередь, политика становится пиаром (еще одно модное слово из новояза неолиберальной эпохи), а рекламные технологии - политическими. Пропаганда прошлого пыталась внушить слушателям какие-то идеи, пусть и весьма примитивные, а зачастую и ложные. Современный пиар силен тем, что все чаще отказывается от использования идей, даже самых примитивных и вульгаризированных. Идеи заменяются образами. Лозунги (по-немецки - решения, ответы на вопросы общества) уступают слоганам, красота которых обратно пропорциональна их содержательности. Имена сменяются брендами.

В этом мире много фигур, но мало лиц. Звезд делают здесь на фабрике, конвейерным способом по заранее разработанной рецептуре. Кукла Барби или манекен в модной лавке были первоначально подражанием женщине, сегодня женщина - певица, телеведущая, актриса - становится подражанием кукле. Она изготовляет себя по готовому лекалу, затачивая под готовый образец. Этот образец, кстати, определяется отнюдь не вкусами и сексуальными влечениями мужчин. Напротив, мужские вкусы и даже сексуальные фантазии организуются индустрией массовых коммуникаций в рамках общей политики управления спросом.

Соблюдение правил - важнейшее условие победы. Демонстративное нарушение правил при определенных обстоятельствах тоже допускается - но тоже в соответствии с установленными правилами.

Успех по рецепту является общим принципом политики, литературы и шоу-бизнеса. И главное: рецепты вправду срабатывают! Только не для всех. Количество мест ограничено. Миллионы людей могут прочитать книжку о том, как стать миллионерами. Но миллионерами все они не станут, если даже с одинаковой добросовестностью выполнят все рекомендации. Первое место может быть только одно. Как и второе. И даже третье.

Ирония ситуации в том, что культура успеха порождает массу лузеров. И обрекает этих лузеров на адские муки морального саморазрушения, ибо не дает им ни оправдания, ни опоры. Поражение недопустимо, но неизбежно. Неудачниками станет большинство, однако именно к этому большинству обращена пропаганда успеха и культ достижения.

Для того чтобы народ ценил звезд, сам он должен обратиться в пыль. Звезд может быть непомерно много, само понятие «звезда» девальвируется, поэтому все, кто достиг минимального успеха, уже называются «суперзвездами», «топ-моделями», точно так же, как хозяин мелкой конторы начинает величать себя «генеральным директором», а уборщицу политкорректно именуют «менеджером по уборке помещений». Увы, суть от этого не меняется.

Если все станут звездами, никто не будет покупать диски. Если все станут предметом поклонения, где взять поклонников? Поражение приходит по той же логике и по тем же рецептам, что и успех.

Тот, кто добился успеха, становится продавцом.

Терпящие бедствие оказываются покупателями.

Приобретая товар, вы закрепляете разрыв и подтверждаете свое место в социальной иерархии.

Все идет по плану.

Пипл хавает.

Голову в духовку

Нынешний обыватель и его философия

Дмитрий Ольшанский

Я посоветовал бы им наслаждаться театром или танцами, устрицами и шампанским, гонками, коктейлями, джазом, ночными клубами, если им не дано наслаждаться чем-нибудь получше. Пусть наслаждаются многоженством и кражей, любыми гнусностями - чем угодно, только не собой. Люди способны к радости до тех пор, пока они воспринимают что-нибудь, кроме себя, и удивляются, и благодарят.

Честертон

Поговорим о духовности.

Всем известно, что такое духовность в старом, уходящем значении этого жаркого слова. Духовность, какой представлялась она бородатым патриотическим литераторам и заслуженным народным художникам, когда они гвоздили ее именем своих легкомысленных оппонентов. Помянем еще раз ее старомодные, принадлежащие былому черты: ангелов, поражающих огненными мечами Статую Свободы, пока из падающих небоскребов во все стороны прыгают бесы; Пересвета и Коловрата с атомной бомбой, грозно наступающих на щуплого еврея в кожаной куртке, за спиной у которого виден бордель и коммерческий банк; верного слугу государева Малюту Скуратова, чей коленопреклоненный доклад слушает Сталин (в углу его тайного кремлевского кабинета лампадка перед образами и портрет Николая Второго). А еще отроки, видения, старцы, казаки, березы, спецназовцы, витязи, опричники, кресты и слезы, думы о вечной России.

Все это прочно забыто. Слезы высохли, богатыри проиграли, опричников переманили бесы, евреи и банки. Байеры, шоперы, мерчендайзеры и релукеры, которыми сделались прежние отроки, как будто бы равнодушны к видениям: старцы, даже если бы и пожелали явиться к ним, все равно не смогли бы ни как следует вштырить их, ни расколбасить. Те, радевшие о вечной России литераторы и художники, пожалуй, сказали бы, что байеры и релукеры - это, дескать, и есть победившая бездуховность, и ошиблись бы. Ныне здравствующий обыватель, с виду лакированно-материальный, офисно-развлекательный и торгово-деловой, как раз до краев полон духовности. Он раздувается от переизбытка морали, погружен в нравственные искания и гордится своей философией куда больше, чем сумкой, трусами или пиджаком. Заговорите о жизни с хорошеньким шопером, задумчивым и румяным.

- Кристина (Илона, Регина), - спросите вы, - в чем смысл жизни? Знаешь ли ты, как устроен мир вокруг нас, и как надо жить, чтобы не было мучительно больно за бесцельно и пр.?

И в ответ вам последует целая проповедь, где не будет ни слова о блузках и туфлях, а все только о вечном, высоком, возвышенном и неземном.

У жизнестроительной программы, которую исповедуют все без исключения активные, бодрые и позитивные личности, есть три источника, три составные части: древняя мудрость Востока, американский протестантизм, психологические брошюрки. Взятые в нужной пропорции, перемешанные, мелко нарубленные и незаметно отделенные от излишних сложностей философские истины поданы на дизайнерский евростол - хочешь, накладывай, хочешь, любуйся. От каждого из первоисточников оставлено ровно то, что идеально подойдет мерчендайзеру, то, что вызовет у активной личности цепочку спонтанных (непременно спонтанных, личности это любят!) эмоций: сперва будет ощущение тайны, прикосновения к чему-то глубокому и очень важному, затем счастливый эффект узнавания, легкого и гармоничного (принципиальный для релукера термин - гармония!) осознания всего того, что он и так знал, но не мог, не умел так изящно и коротко сформулировать, как бразильский писатель, американский психолог, индийский учитель. Наконец, в финале знакомства с духовностью, личность встряхнется, потянется, отложит книжку и пойдет самосовершенствоваться и развиваться, убежденно повторяя, как заклинание, все прочитанное. У байеров это называется «личностный рост». От чего же они так сильно выросли, что же они прочитали, счастливцы? А вот что.

Первым делом в ход идет мудрость Востока. Включаю. Весь мир находится внутри человека, человек - это космос и мироздание, бесконечная и непостижимая красота которого скрывается за покровами нашего «я», и все, что нужно для обретения равновесия, для переживания духовного откровения, - избавиться от иллюзии внешнего мира, открыть Бога в себе, и тогда вечная энергия, заложенная в нас, будет освобождена, чтобы… Выключить? Выключаю. Нетрудно заметить, что подлинная, бесчеловечная сила буддийского, например, учения милосердно отцензурирована в интересах релукера: ибо какой у него будет «лук», если он, как тибетский монах, вздумает медитировать, сидя на горе разлагающихся трупов? Нет, о цене ориентального созерцания, о радикальной логике безмятежности евродуховность умалчивает. Вы просто заучите про космос и внутренние глубины вашего «я» и живите, как жили. И сразу счастье, счастье навалится на вас липкой волной.

Следом за гуру идут пуритане. Так как Кристина-Регина уже знает, что весь мир находится у нее в голове, следующий шаг - команда к прямому действию, чуждому сонным индусам. Человек - это не просто вселенная, он - единовластный хозяин своей судьбы, строитель и председатель совета директоров своей внутренней корпорации. Он должен быть уверен в себе и решителен, и тогда гарантированно победит, и добьется поставленной цели, потому что все зависит от него, от него все зависит, только и исключительно от него самого (этот рефрен повторяется несколько раз, и желательно нараспев). Просто скажи себе - ты это можешь, и тогда… Выключаю, уже выключаю. И опять-таки, оборотная сторона этики протестантизма аккуратно срезана перед погружением в евродуховку: как же можно лучезарному, зеленоглазому шоперу, а то и целому бренд-менеджеру сообщить об адских муках и вечном проклятии, уготованном тем, кто не рожден для победы? Ад, может, где-то и есть (только внутри дисгармонической личности! - забыли про мудрость Востока?), но там мучаются одни некрасивые. Ну, а нас ждет успех.

Наконец, третья ступень современной духовности, вслед за медитативным самосозерцанием и бульдожьей хваткой - улыбчивый позитив. Неизбежный поклон в сторону психологической индустрии с брошюрками: мало носить в себе вселенную, бездну и космос, мало чеканным решительным шагом направляться к заслуженному триумфу, нужно еще и радоваться-ликовать-веселиться, только что не колотясь головою об стену от зашкаливающей приятности ощущений. Страшно даже представить себе минутное погружение в гущу такого веселья: одной из самых ужасных сцен голливудского кинематографа мне кажется та, где герой артиста Кейджа, угрюмый нью-йоркский миллионщик, в одно утро волшебным образом просыпается уже не в пустой, как и полагается по его угрюмству, городской квартире, но в захламленном пригородном доме, где его лижет пес, кричат дети, а кругом лежит тот самый мир, в котором повсюду царят нескончаемые праздники на природе, вечеринки, покатушки, улыбки. Герой, натурально, в прострации. Еще бы: а если бы вас - неожиданно, из-за угла - шарахнули пригородом, свежим воздухом, активным отдыхом, фотками, псами, байдарками, торговыми центрами, психологией, медитацией, а напоследок еще и как следует улыбнули? Неужели вас еще ни разу в жизни по-настоящему не улыбнуло? Значит, вы не созданы для евродуховности, как еврей - не чета Пересвету и Коловрату. Значит, вы не мерчендайзер. Простите, Илона-Регина.

Но здесь и вправду нечему улыбаться. Всеобщая склонность недурных, тем более - зеленоглазых, безобидных, в сущности, обывателей складывать головы в эту духовку вызывает нечто вроде священного ужаса. Хорошо бы найти тех, кто научил бедных байеров-шоперов всей этой гадости, и отлупцевать, что твой опричник-урядник. Благо резонов достаточно.

Очевидно, восточная мудрость в ее праздничном виде слегка привирает. Если б брэнд-менеджер в самом деле был буддийским монахом, он плевал бы на провокации иллюзорной реальности - но никто не кусает провинившихся ближних сильнее, чем клерк, уверовавший в гармонию с космосом. Интересно, отчего эта вера во «внутренний мир» обыкновенно приводит к самой хищнической саблезубости? Парадокс в честертоновском вкусе.

Психологический позитив привирает тем паче. Жизнь вообще подражает искусству: и уж тем более она заимствует его трагический и драматический жанр, роковую зависимость человека как от судьбы, так и от шага, единожды сделанного, причем неправильно. Все эти сценические ошибки можно оплакать и оплатить, но никак не исправить - в этом смысле евродуховность пытается жить одной комедией, и потому она вечно сбивается, падает, плачет и снова натужно смеется.

Да и про волю к успеху бедных менеджеров опять обманули. Вселенная, космос, что там у них? - управляется вовсе не нами, и все существенное в биографии релукера творится мимо его пожеланий. Что уж там появление на свет и смерть, если даже «релук», если туфли и блузку с трусами выбирает не он, а надменный гламурный журнал? Мир лежит вне нашей воли. Жизнь - это по большей части кресты и слезы, Илона-Кристина.

Кстати, кресты и слезы.

Уж лучше бы милые шоперы видели старцев, влюблялись в спецназовцев-витязей, молитвенно плакали под березкой. Хоругви, цари, Пересветы, весь этот плач Ярославны - уж лучше бы он, чем глубины самосознания и подсознания. Даже коленопреклоненный Малюта Скуратов, признаемся, лучше гордыни. Да только чужой духовностью не покомандуешь. Увы, духовность, как и жизнь в целом, сама знает, как и кому улыбаться.

Умняк

История книжных подобий

Михаил Харитонов

Художник Дмитрий Коротченко

Второй номер за восьмидесятый год, третий и четвертый. Первый, разумеется, был, но кому он нужен. На второй очередь без шансов, книговыдавальная тетка смотрела на меня с понимающим сожалением: вы б еще Булгакова спросили, молодой человек, вот, возьмите Мопассана, вчера сдали.

Я не хотел Мопассана, мир его перу. Я хотел «Альтиста Данилова», по которому тогда с ума сходила вся интеллигентствующая Москва. Правда, уже приклеилось обидное - «Булгаков для бедных». Но читали все, до дыр. Читали все - и ни у кого не было, хоть убейся о ту дыру.

Оставался еще Андрей.

Он был человеком интеллигентной профессии - то ли филолог, то ли театровед. Жить с этого даже в советское время было невозможно. Но Андрей жил, и неплохо, так как имел доступ к театральным билетам, журналам, книжкам и прочему дефициту. Нет, он не торговал дарами духа - в смысле за деньги. С ним приходилось вступать в сложные отношения, беря на себя не вполне определенные обязательства без четко обозначенного курса, но с учетом возможностей облагодетельствованного: кто-то расплачивался полдневными поездками на дачу, кто-то - устройством Андрюшиного сына в ведомственный пионерлагерь, кто-то - горами кавказских фруктов. У меня ничего такого не было, поэтому я всегда был в конце всех очередей. Но иногда и мне что-то перепадало - надо думать, в счет будущего.

Когда я пришел к Андрею, то застал его за странным занятием - он паковал пачку книг и журналов, перекладывал их оберточной бумагой и газетами. Пачка была внушительной.

- Это на обмен, - любезно объяснил он мне. - Тут один товарищ мне принес. «Агни-Йога», первый том. Прибалтийское издание.

Альтист со свистом вылетел у меня из головы - речь шла о настоящей редкости. Про «Агни-Йогу» я слышал, что это великое и абсолютно недоступное произведение Елены Рерих, написанное со слов Великих Махатм, Учителей Востока. Книжка считалась запрещенной, хуже кокаина. Говорили, что у некоторых особо продвинутых экстрасенсов она есть и что сама великая Джуна «работает по Агни-Йоге». Но у меня тогда не было знакомых продвинутых экстрасенсов, а Джуну я и вообразить себе не мог, это был какой-то космос.

- Покажи, - потребовал я.

Андрей упирался недолго: ему отчаянно хотелось похвастаться.

Томик «Агни-Йоги» поразил меня миниатюрностью (я почему-то думал, что он должен быть очень большим) и ухоженностью: книжица была обута в вощеную кальку, с проклеенной обложкой, всячески снаряжена для долгого хождения по рукам.

Не без трепета я раскрыл ее где-то на середине, ожидая прочесть там нечто великое и ужасное.

Предчувствия меня не обманули. Там было написано: «Я вам уши украшу песней Истины».

Я протер глаза, перелистнул страницы и увидел: «Чистые слезы приносят розы». Дальше шло: «Окно ведет к воздуху», «птичка хохлится в холоде, но солнце расправит ее крылья», и через каждые три слова - «шлю благословение верным».

Добило меня относительно невинное: «Верь мне. Скоро. Скоро. Скоро».

Тут уже я не выдержал и скорбно заржал.

I.

Попса. Производное от англоязычного pop, популярный. Популюс - народ по-латински, отсюда и слово. Есть еще слово «вульгарный», опять же от латинского «народный». Vulgata - это Библия на простом латинском, а не порножурнал, как некоторые думают.

Тут нюанс. Народное, общераспространенное - не значит обязательно попсовое. Скажем, народные песни: да, затертые, да, навязшие, да, поют их пьяненькие людишки над салатом оливье, все так, но вот попсовыми их не назовешь. Не то.

Было еще хорошее слово «пошлое» - в значении «простонародное, грубо сделанное, немодное». Но и тут есть тонкое отличие. Пошлое - это, как правило, вышедшее из моды, но задержавшееся в нижних, придонных слоях социума. Это, попросту говоря, устаревшее. Попса же рождается попсой, она пошла и вульгарна изначально.

Довольно часто «попсовым» называют то, что в английском обозначается как mainstream. Но это, опять же, неверно. Мейнстримное - то есть изготовленное в расчете на максимально возможный спрос - бывает попсовым, но не обязательно. И даже наоборот - среди бестселлеров, вообще говоря, попадается больше шедевров, чем среди малотиражной литературы, рассчитанной на узкий круг непонятно кого, а порвавшие кассу кинофильмы смотреть, как правило, и приятнее, и душеполезнее, чем «арт-хаус» какой-нибудь.

Обратимся тогда к истории понятия, оно иногда полезно.

Как ни странно, глубоко копать в данном случае не приходится. Термин родился в музыкальной индустрии и имеет конкретного автора: советского (впоследствии американского) композитора и продюсера Юрия Чернавского. В одном интервью Чернавский - на правах матерого профи, - излагал эту историю так: «Я придумал слово "попса"… Однажды мы говорили с каким-то парнем, кажется, из Днепропетровска. А на сцене начали "пилить" какие-то пацаны, ну прямо чистые копии ребят, которых я помогал продюсировать. Только намного хуже. Я что-то обозлился. Долго сидел и соображал, что бы сказать по поводу их манеры и вдруг один из них выдал такое коленце - твист на кавказский лад. Я пробормотал: "Ас-са-а… Это даже не поп, это какая-то… Попс-са-а… твою мать…"»

Ну, может, мэтр и присочинил - большие люди склонны чуть-чуть подтягивать на себя одеяло. Но сама картинка очень точно соответствует слову, служит его идеальным описанием.

Представим себе ситуацию, еще раз, глазами, подробно. На сцене гумозничают пацаны, беззастенчиво подражающие кому-то «классом выше». Отсутствие искры Божьей заменяется «коленцами» - то есть приемами за гранью фола, которые оригиналы себе не позволили бы. Дешево и сердито.

Вот мы и получили определение. Попса - подобие качественного продукта, вроде бы похожее на него, но сляпанное кое-как. Симулякр, да простится мне такое интеллектуально-попсовое словечко.

Для производства попсы нужна наглость, жадность и отсутствие вкуса. Наглость - чтобы осмелиться украсть и изгадить хорошую идею. Отсутствие вкуса - чтобы не заморачиваться попытками «сделать все-таки не так уж плохо». Опять же наглость, чтобы сыпать перец - вставлять в продукт похабщину и мерзотину. И, конечно, жадность, потому что основная причина существования попсы - экономическая. Ее погонный метр обходится много дешевле, чем радиевая крупица настоящего. Например, чтобы сочинить и исполнить хорошую песню, нужно долго искать людей, возиться с ними, вкладываться и т. п. А можно взять захожее тесто с улицы, нанять небрезгливого рифмописца, чтоб сочинил «что-нибудь этакое под Цоя, но про любовь», и поставить ребятишек лабать. Чтобы это можно было продавить, используются шокирующие приемы - любовь, скажем, воспевается голубая, солист солирует во френче на голое тело и трясет гузном. Можно так же сочинить и книжку - «ну, типа чтоб Булгаков, только чтоб Гарри Поттер был, и секса туда напихать, пипл схавает».

Попса процветает в основном в сфере нематериального производства. Но в принципе, попсовым может быть что угодно - тут важен сам метод. Например, можно стырить хорошую красивую тряпку (а еще лучше лекала) и сшить почти такую же, но из какого-нибудь акрила. Вещь получится с виду ничего, и стоить будет процентов на двадцать, на тридцать дешевле, чем оригинал - можно недорого и стильно прибарахлиться. Сейчас такую тряпичную попсу гонят несколько быстроразогревшихся на этом фирм и контор, и она уходит влет, девки давятся в примерочных какой-нибудь «Зары», куда дважды в неделю завозят новье. Тряпочки служат до первой стирки, да, ну и что - девки ж давятся, бабло пенится. Все довольны.

Это, конечно, тоже не предел. Есть еще попсовые автомобили, часы, учебные заведения, даже награды, в том числе и государственные. Вроде и почетен какой-нибудь орденок, а степень четвертая, и дается он, чтобы бабла не платить…

Но оставим эти скользкие темы.

Нас будет интересовать попса совершенно особого рода, а именно попса интеллектуальная, обозначаемая в определенных кругах словом «умняк».

II.

Умняк - это, прежде всего, книжки. В отличие от прочей читкой попсы - какой-нибудь «Дарьи Донцовой», или «славянской фэнтези», или подделок под Гарри Поттера, умняк призван удовлетворять духовные потребности читателя.

Впрочем, нет. Духовными эти потребности назвать можно только метафорически.

Скорее уж так: у определенной части публики существует потребность в «прикосновении к смыслу». Вот эту самую потребность умняк и тешит - с переменным успехом, разумеется, но, как правило, все-таки пипл хавает.

В чем тут дело. «Прикосновение к смыслу» - это не настоящее желание что-то «по большому и серьезному счету» понять и разобраться в жизни вообще или хотя бы в какой-то ее части. Скорее, речь идет о том, чтобы успокоиться насчет себя и своего места в мире. Вроде бы у жизни должен быть какой-то смысл, у окружающего мира тоже. Поскольку ни того, ни другого не наблюдается, а разбирательство в этих вопросах может привести к крайне неприятным выводам, нужно убедить себя, что на самом-то деле он есть и умные люди его знают. И даже могут показать краешек этого самого смысла, а что целого не видно, так это оттого, что оно очень большое и сложное, что-то вроде высшей математики, «чего туда смотреть». Но важно знать, что оно где-то есть - чтобы на сей счет более не беспокоиться.

«Смысел жисти» ищут обычно в трех областях.

Во-первых, в окружающей реальности, не столько природной, сколько социальной. Состоит этот смысл либо в достижении успеха, либо в убеждении себя в том, что успех уже достигнут и его нужно удержать. На этом поле пасутся авторы книжек про карьеру, про то, как выйти замуж за миллионера, и те пе. «Духовностью» здесь вроде бы не пахнет, но это если не принюхиваться.

Второй слой, пониже - это поиск упомянутого смысла в самом себе. Это поле переводной и доморощенной психологии, групповой и индивидуальной. Тут залегают слои сочинений про поиск идеального партнера, психологические типы, манипулирование и прочие пилюли на тему «Как, наконец, перестать страдать фигней и начать жить». «Духовность» здесь превращенная, но вполне узнаваемая.

И, наконец, «смысл» можно искать вне сущего, «где-то там». Неудивительно, что самый нижний этаж умняка - придонный, как я уже говорил, слой - занимает разнообразная мистика.

III.

Пойдем с самого низа - с книжек по бытовому мистицизму. Эта литература лежит в переходах, в ларьках у метро, в прочих подобных местах. Ее можно встретить в сетевых магазинах, как правило, не самых-самых, а для низов и серединки - в «Седьмой континент» она еще может попасть, а в «Глобус Гурмэ» уже нет. В книжных она есть обязательно, независимо от класса магазина - разве что в совсем уж небольших и блюдущих себя лавках такого не держат.

Подпирает все это здание гороскопный бизнес. Гороскоп из журнала - это своего рода апофеоз духовной попсы. Умняком его, правда, не назовешь, но совсем уж проигнорировать это явление невозможно. Мало кто себе представляет масштабы этой фиготы. Гороскопы публикуют все, повсюду и везде, и такая дрянь пользуется неизменным спросом. Разумеется, к астрологии - какой-никакой, но все же традиционной дисциплине - фигота не имеет никакого отношения. Настоящий гороскоп - довольно сложная штука, а уж предсказание, даже самое расплывчатое, будущих событий, если все делать по традиционным рецептам, и вовсе нудно и утомительно. Но товарищи, бодро пишущие в бабском журнальчике что-нибудь вроде: «На следующей неделе Скорпионов ждет удача в делах и любовные приключения, остерегайтесь занимать деньги в долг и совершать пешие прогулки», - даже и не пытаются поинтересоваться, как там чего. Схавано будет все.

Выше гороскопов идет собственно мистика для бедных. Как правило, это небольшие брошюрки. Для озабоченных здоровьем предложат «Кармическую медицину», про «лечение кристаллами воды» и разнообразную уринотерапию. Для интересующихся историей - «От кого мы произошли - тайна Суперпупергипербореи», «Загадки древних цивилизаций», или даже Фоменко в популярном изложении. Для психологически замороченных - «Сто советов по повышению уровня энергии в организме», «Манипуляция подсознанием» и что-нибудь про борьбу с комплексами, ну и опять же - «Кармическая диагностика» и прочее в том же духе. Некоторые из этих книжек называются вроде бы прилично и даже наукообразно - например, «Развитие способности к самореализации». Но не обольщайтесь, это тоже мистика, особенно если книжка клееная.

Дальше идет всякого рода священная физкультура: йога, цигун, прочие такие штуки. Не все такие сочинения попсовы: в конце концов, есть и толковые книжки про то, как правильно дышать и те пе. Но в массе своей это именно попса.

Еще выше - книжки с авторами. Верхняя триада - теософская литература (от Блаватской до все той же «Агни-Йоги»), Карлос Кастанеда и слабанное под него, ну и «околохристианское», какие-нибудь «откровения старцев» и прочее в том же духе.

Попсовое психоложество - тема необъятная, рынок его громаден. Начиная от книжек «практически не попсовых» (особенно посвященных конкретным аспектам тех или иных типовых ситуаций - тут иногда даже проскакивают крупицы здравого смысла) и кончая подвалами в журналах для блондинок. Тут тоже есть свои верхи и низы. Начиная от перепевов Карнеги, что в наше время уже считается все-таки несколько устаревшим, и кончая новейшей переводной литературой по все той же «самореализации».

К попсовому психоложеству примыкает и умняк литературный, деланный под «художественное». Как правило, это либо псевдофрейдизм, либо псевдомистика, либо то и другое сразу. То есть надо, чтобы про чувства (читай: про пипиську и ее томление), про духовные поиски, про сильные страсти, соблазны, отказы от соблазнов, про жестокий Духовный Путь и Окончательное Просветление (или Падение), воплощенное в чем-нибудь невразумительном.

Грань тут тонкая. Дело в том, что вполне себе хорошие книжки могут быть тоже попользованы как умняк. Для этого книжку нужно замочалить неправильным чтением до потери качества - то есть сделать «пошлой», в смысле «потрепанной семантически». Зрелище грустное - все равно что смотреть на половую тряпку, которая когда-то была маленьким черным платьем… Но что поделать - заносили. Так и книжку можно заносить. Классический пример - булгаковский «М М», очень хороший роман, непоправимо испорченный гуртом навалившихся читателей, которые буквально вытоптали текст, как кабаны. Теперь читать «Мастера» сколько-нибудь всерьез просто невозможно, а вот как умняк он еще годится к употреблению. Немало девочек еще пролепечут немеющими губками: «Невидима и свободна!» - рассматривая в зеркале прыщики на рожице. А вот зато Маяковский, имевший все шансы попасть туда же, и предвидевший это, и заранее написавший про плачущую курсистку, которая будет вечно жить на земле, оказался огражден от подобной участи своей дурной коммунистической репутацией. Повезло? В каком-то смысле…

Впрочем, использование хорошей литературы «за умняк» - это все-таки неправильно. В этом жанре пишутся специальные книжки, изначально рассчитанные именно на такое потребление. Тот же «Альтист Данилов» - не столько «Булгаков для бедных», сколько умняк для тех самых читателей Булгакова, которым лучше бы оставить в покое несчастного Мастера. Жест по-своему героический, правда, тогда уже было поздно. Зато сейчас этого богатства хватает: например, есть такой жанр, как фантастика с психоложеством и духовностью «внутре». Герой там не только бегает с бластером-шмастером, но и «совершает всякие нравственные выборы». Избавим читателя от имен - сами, небось, читали.

Но это отечественная почва, на которой все растет скудно. На литературном умняке делается большой международный бизнес с миллионными оборотами. Классическим образчиком является, пожалуй, Коэльо - как он сам, так и его многочисленные клоны. Если коротко, это некая развернутая имитация «духовной притчи, рассказанной старцем» - каковой жанр был популярен в Европе позапрошлого века в среде скучающих домочадцев богатых коммерсантов. Тетенька в шелках, муж которой целыми днями пропадает на бирже, уже закисшая, но еще не дозревшая до адюльтера, была основным потребителем подобной литературы. Сейчас то же самое потребляет офисный планктон женского пола, обделенный не столько физиологически, сколько эмоционально. После перепихона в офисном туалете с менеджером по продажам из соседнего отдела хочется чего-то чистого.

И, наконец, книжки, всерьез - ну или почти всерьез, юмор там поощряется, - учащие жить.

«Карьера - разбогатеть - замуж за миллионера - как стать начальником и ничего не делать». Рынок тут беспределен, только отворяй ворота.

Эти книжки можно разделить на две категории. В одних даются советы на тему того, как перестать быть лохом голимым (в женском варианте - дурой без подарка). В других - как сделать лохами голимыми всех остальных. В обоих случаях рецептура не работает, но книжки второй категории стоят обычно процентов на двадцать дороже.

Книжки пишутся, как правило, конкретными людьми, желательно известными и чего-то достигшими. Ну или за них пишутся, техника дела тут не важна. Вряд ли кто будет читать о выходе за миллионера, если автором будет не приснопамятная Ксюша Собчак, а вот если к ней добавить еще какую-нибудь монструозную «Оксану Робски» (есть ведь и такое), выйдет самое оно.

Отдельной прослойкой идет попсовая историческая литература. Тут используются приемы из всех трех умняцких жанров, но в целом к умняку она не относится - скорее, это подразряд развлекалова для башковитых.

IV.

Картина мира, предлагаемая умняком во всех его ипостасях, довольно последовательна. Она реализуется на всех трех планах - в дешевой мистике, самопальном психоложестве и инструкциях по достижению успеха - не меняясь в своих основных чертах.

Как уже было сказано, попса является сниженным, бюджетного исполнения вариантом чего-то хорошего. То же самое относится и к умняку: он вроде бы похож на настоящие книги «про это», но труба пониже и дым пожиже. Зато такое легче писать и гораздо легче читать.

Чтобы понять, как это выглядит на практике, приведем несколько образчиков.

Вот, например. В серьезных непопсовых сочинениях, посвященных духовной жизни и мистическому опыту (хотя бы в хорошей христианской литературе, такая есть), можно прочитать, что следует прощать людей, причинивших тебе зло. Это говорится очень осторожно, с пониманием того, что прощение - дело тяжелое, нетривиальное, и по последствиям своим едва ли не более разрушительное, чем месть или держание обиды. Говорить о таких вещах приходится, но нужные слова даются считанным единицам.

В любом умняке можно прочесть то же самое. Но это будет простое объяснение. Если книжка мистическая, то там будет сказано, что непрощение отягощает «карму», а прощение, наоборот, списывает кармические кредиты. Если книжка психологическая, будет дан совет: «Не порть себе нервы, больше думай о позитиве». Если карьерно-бытовая, посоветуют не тратить время на ерунду, не обижаться на конкурентов, ибо конкуренция - вещь естественная, а постараться понять, как тебя ущучили, выучить прием и самому кого-нибудь ущучить впоследствии. Во всех трех случаях дается вроде бы правильный совет - «надо прощать». Но сам тон разговора и предлагаемые обоснования пошлы, глупы и отвратны.

Или, скажем, попсовые книжки о семейных отношениях. В самом деле, существует проблема выстраивания таковых, и на эту тему даже можно сказать кое-что осмысленное. Попсовая литература может воспроизводить некоторые штампы - например: «Даже если ты очень любишь человека, не позволяй ему собой манипулировать». Мысль на самом деле сложная и требующая, во-первых, тактичности и деликатности от того, кто ее высказывает и объясняет на практике, и, во-вторых, работы ума читателя или читательницы. Попсовая книжка решает эту проблему с хрустом и хряком, превращая сказанное в пошлую рекомендацию типа: «Любовь-морковь - все фигня, ты не расслабляйся, а то тебе на шею сядут, а чтоб не сели, делай то-то и то-то». Разумеется, «то-то и то-то» не работает, а вот отношения портит и чувства убивает.

И, разумеется, никому не выйти замуж за миллионера, воспользовавшись умняцкой рецептурой. А вот какое-нибудь говно может и прилипнуть: если женщина ведет себя так, как написано в попсовой книжке, ее будут считать дурой - то есть легкой добычей.

***

- Извините, пожалуйста, вот вы книжку смотрите, я хочу тоже посмотреть… - раздалось у меня над ухом.

Я держал в руке толстый синий том, на котором было написано: «Агни-Йога. Учение Елены Рерих». Он стоял на полке в магазине «Москва», чуть правее Гурджиева, но левее Кастанеды.

Книжку я взял, чтобы освежить впечатления. Они оказались теми же: я скорбно ржал, и даже как-то увлекся.

- Так вы берете или нет? - голос над ухом стал настырным.

Я поднял глаза и увидел женщину средних лет, совершенно обыкновенную, слегка побитую жизнью, но не более. Правда, лицо выдавало: выпуклость глаз, впалость щек. Было как-то сразу понятно, что тетенька не чужда духовности, и, может быть, даже практикует уринотерапию.

- Пожалуйста, - я отдал ей синий том.

Та быстро, жадно пролистала его, ища что-то свое, и разочарованно положила на полку.

- Не понравилось? - поинтересовался я. Такое проявление хорошего вкуса со стороны явной потребительницы умняка удивляло.

- Это у меня есть, - отмахнулась тетенька. - Прибалтийское издание, первое еще. Я думала, тут остальные книги. «Высшая Агни», - наклонилась она ко мне со значением. - Там практики здоровья. Лечение ауры через энергию. Не знаете, не проходило?

- Нет, но скоро издадут, - пообещал я уверенно. - Скоро-скоро.

Так не пойдет

Цензура в глянце

Эдуард Дорожкин

Мы все ужасно страшимся введения политической цензуры. Некоторые даже говорят, что она уже есть. На этот счет ведется полемика, в защиту свободы слова от вмешательства власти пишутся воззвания, журналистские организации ведут печальную статистику случаев, когда отбить СМИ от атак политиков не удалось. Но кто, кто поднимет голос против цензуры значительно более опасной - и существующей уже давно, зримо, осязаемо? На каждой газетной полосе, на любом журнальном развороте. Даже в интернете. Цензуры, которой подвергает журналистский труд неквалифицированный, боязливый, малообразованный редактор и главный цензор современности, как бы начальник нынешнего Главлита, - Рекламодатель.

За 17 лет работы в журналистике с цензурой собственно политической мне пришлось столкнуться лишь однажды - причем совсем не в наших, а как раз в западных СМИ. Я тогда был переводчиком у московских корреспондентов «Фигаро», «Либерасьон» и британской «Обсервер»: они очень дружили. Я был их языком и ушами - по-русски корреспонденты не говорили. Проработал два месяца - и ушел. Потому что там, где по-русски было «да», на страницах их свободных изданий выходило «нет». И наоборот. Точку поставила поездка в Гомельскую и смежные с ней области, попавшие под чернобыльское облако. Тогда все трое напечатали тонны не то чтобы совсем лжи, а довольно странного, вязкого продукта, в котором реальные факты были повернуты таким образом, чтобы у читателя сложилось впечатление вселенской катастрофы, тотального ужаса, конца света. Впечатление, которого, клянусь, в той поездке не было.

Все остальные мои случаи столкновения с цензурой к политике никакого отношения не имеют. Но некоторые из них, особенно в последнее время, не просто настораживающие - а прямо пугающие. По сравнению с ними казавшаяся мне ужасно несправедливой замена коммерсантовским редактором «цена ему - рупь с копейками» на - «цена ему - рупь с мелочью» кажется мне верхом лояльности.

Взять хотя бы еженедельный городской журнал «ТаймАут», где я год с лишним вел колонку. Звонят, предлагают тему - письмо академиков против клерикализации нашего общества. Отлично. Я припоминаю, как Клара Новикова по телевизору объясняла, что «Великий пост хорош, как всякая диета», еще какие-то забавные факты, свидетельствующие о том, что общество-то воспринимает религию исключительно фольклорно - как повод пить или не пить, есть или не есть. И под конец мне удается выудить из памяти сюжет действительно нестандартный. В советские еще времена один мой приятель из числа людей с нетрадиционной ориентацией познакомился с неким чудесным фрезеровщиком и, сев на велосипед фрезеровщика, они отправились к месту отправления порока. Местом этим оказалась каморка фрезеровщика с обязательной иконой Божьей Матери в углу. Так вот, прежде чем приступить к греху, фрезеровщик накинул на икону платок: «Чтобы не увидела». С таким отношением к Богу, писал я, об излишней клерикализации общества беспокоиться не стоит. Эффектно? Нет! Вокруг этой совершенно невинной истории в редакции разыгрался невероятный скандал. Меня, человека, ненавидящего публичные проявления любых форм и видов сексуальности, обвинили в пропаганде гомосексуализма и потребовали выкинуть абзац из текста. Я сказал, что вместе с ним полетит в урну и колонка. Думали-гадали, что делать. И меня осенило. А если, спросил я, на велосипеде с моим приятелем поедет проститутка - и она накинет на Божью Матерь косынку, тогда о?кей? О?кей. Колонка пошла. Ее хвалили. Но ведь это глупо, абсурдно, невозможно.

Возможно. В последнем, так и не пошедшем в печать тексте я должен был размышлять о благотворительности. «Вы уж там помягче, - говорил редактор, заказывая колонку. - Все-таки дело такое, богоугодное». Я объяснил, что по Москве бродят своры журналистов, писателей, литераторов, готовых сделать помягче, пожестче, как скажут, - и это обойдется дешевле, чем собачиться со мной. «Но хотелось бы все-таки вашего взгляда, иронии, дорожкинщины, что ли». Я написал колонку. На мой взгляд, абсолютно безобидную. Про то, что сейчас благотворительность вошла в арсенал пиар-агентств как один из главных, надежнейших инструментов для привлечения внимания к персоне или продукту. В качестве примера привел акцию в одном элитном супермаркете: звезды эстрады и ТВ фасовали икру, хамон, взвешивали маракуйю, запаковывали рябчиков; прибыль от акции шла в детские дома или куда-то еще в хорошие руки. Но сумма этой прибыли, те деньги, на которые звезды наторговали, была совершенно несравнима с пиар-эффектом от акции: в гастроном повалила вся Рублевка. Нужна ли нам светская благотворительность - и стоит ли поддерживать именно такие ее формы? Я написал также о «благотворительном» рэкете со стороны государства: что это такое, знает каждый бизнесмен, начинавший в нашей стране свое дело. «Текст не пойдет, - сказал редактор. - Вы что? У нас героини - Чулпан, Дина! А вы тут со своими сомнениями портите всю картину. Они обидятся. Вот перепишете заметку, скажете, что все должны заниматься благотворительностью и как славно, что все это у нас есть, тогда ради Бога».

Я не стал переписывать заметку не из упрямства. Того, чего от меня хотели, я сказать не мог. Это была бы колонка не Эдуарда Дорожкина, а кого-то еще. Для меня в тот день закрылось еще одно издание, где можно было высказывать соображения, хоть сколько-нибудь отличные от тех, которые приняты на рынке.

Авторская колонка вообще - жанр исчезающий. Авторов нет, а те, что есть, отказываются писать по указке. Еще в одном городском журнале я, в числе прочих, вел колонку, посвященную миру СМИ. Главный редактор журнала известен как истовый борец за свободу слова, мысли, жеста - и мы с ним дружны. Но факт остается фактом. Мне было предписано не взирать на лица, должности и звания - о, для таких целей я прекрасно подхожу. Как-то под мое критическое перо попал Аркадий Мамонтов - человек, утверждавший с экрана, что моряки «Курска» стучали в обшивку. Сейчас реальные обстоятельства страшной истории уже известны. «Эдуард, - голос главного редактора был очень, очень, очень взволнован, так, как будто речь сейчас пойдет о совместном рождении детей. - Я не могу, понимаете, при всей моей любви к вам, при всех своих установках я не могу». Что такое? Оказывается, журнал заключил чрезвычайно выгодный рекламный контракт с РТР. И вот на столе свободолюбивого редактора с одной стороны лежал мой текст, а с другой - контракт на несколько миллионов. И что было делать? Сделав все возможные реверансы, вычеркнули - и продолжают же писать об ужасах заглотного режима!

В безвыходной ситуации оказалась и девочка-редактор, заказавшая мне колонку для одного глянцевого журнала. Мне таких девочек вообще ужасно жалко. Руководство требует повышать литературный уровень глянца, а авторы, те, которые со слогом, пишут все, что в голову взбредет - да к тому же взбалмошные. У меня она вычитала: «Вся обвешанная Луи Вюиттоном». «Понимаете, Эдуард, нельзя быть обвешанной Луи Вюиттоном - они наши рекламодатели, будет скандал, обидятся. Давайте обвесим ее… ну хоть Гуччи, пусть вся будет в Гуччи».

Но я-то, когда пишу про Луи Вюиттон, имею в виду определенный социальный слой, привычки, представления о роскоши, манеры, возраст, если угодно. Это для великого писателя, с его лупой или чем-то там еще, неважно, на чем плывет господин из Сан-Франциско, - «Атлантиде», «Титанике» или «Принцессе Софье», а для нас, живописателей текущего момента в периодической печати это все - никак не детали, а самая суть. В общем, и здесь не договорились. Зато рекламодатель торжествует.

Если так пойдет (а скорее всего именно так оно и пойдет), шутка Довлатова про бдительного редактора, исправившего «На столе стояли Марс и Венера» на «На столе стояли Маркс и Венера», уже не будет казаться приветом из далеких времен. И политическая цензура будет совсем ни при чем.

Путь солдата

Патриотизм - последнее прибежище эстрадных артистов

Олег Кашин

Лубок «Гибель японского броненосца «Хатсузе» и крейсера «Иошино». Москва. 1904

I.

Когда-то они вместе выступали в ресторанах города Николаева - Александр Серов пел, Игорь Крутой аккомпанировал ему на рояле. Потом вместе поехали покорять Москву, и покорили вполне успешно - после нескольких эфиров «Песни-87» сочинения Крутого в исполнении Серова стали общенациональными хитами, а еще через несколько лет Крутой стал главным поп-композитором России. Песни Крутого запели все российские звезды, и на фоне Аллы Пугачевой, Валерия Леонтьева, Лаймы Вайкуле, Филиппа Киркорова и других исполнителей Александр Серов со своей кабацкой удалью смотрелся, может быть, достаточно бледно, но Крутой оставался верен старой дружбе, и на каждом концерте, к организации которого имел отношение этот композитор, Александр Серов обязательно пел какую-нибудь новую песню своего друга.

А потом - вечная история про певца и продюсера - Серову показалось, что он и без Крутого может быть звездой. Записал несколько альбомов с другими композиторами, перестал появляться на творческих вечерах Крутого и в его телепередачах - и исчез куда-то, потерялся. Даже на «Дискотеках восьмидесятых» не выступал.

Теперь он возвращается. После нескольких лет молчания Александр Серов записал новый альбом - «Беско-нечная любовь». Среди прочих песен - явный потенциальный хит под названием «Путь солдата». Серов никогда раньше не пел ни про солдат, ни про армию, ни вообще про каких бы то ни было силовиков - не его стиль. Но сейчас, когда на кону дальнейшая карьера, нужно петь не то, что тебе нравится, а то, у чего есть рыночные перспективы. А рыночные перспективы «Пути солдата» более очевидны, чем рыночные перспективы «Бесконечной любви».

Лет пять назад похожий трюк здорово помог вышедшим в тираж Леониду Агутину и «Отпетым мошенникам» - к началу двухтысячных и у Агутина, и у «мошенников» давно не было новых хитов, артистов редко показывали по телевизору, и, казалось, еще год-два, и нигде, кроме «Ретро-ФМ», их песни не будут востребованы. И, наверное, так и случилось бы, но Леонид Агутин и «Отпетые мошенники» записали свой знаменитый теперь дуэт «Паровоз умчится прямо на границу». Песня сразу стала хитом (ее до сих пор в радиоконцертах по заявкам заказывают дембеля). Поговорка про последнее прибежище негодяев давно не работает - у негодяев и без прибежищ все в порядке. А вот для артистов, теряющих популярность, патриотизм действительно превратился в беспроигрышный вариант. О тебе стали забывать? Спой что-нибудь про родину, про армию или еще что-нибудь в этом духе - и твои шансы на успех заметно возрастут. Правило, между прочим, работает и применительно к молодым исполнителям - Алексей Хворостян, например, стал звездой после первой же записанной песни, потому что песня называлась «Я служу России». Ее, кстати, тоже часто заказывают по радио.

II.

Совсем недавно все было не так. Характерная телевизионная легенда из девяностых: весна 1996-го, предвыборная кампания «Ельцин-Зюганов», на всех каналах есть аналитические итоговые программы, только на первом канале их нет. За два месяца до выборов ОРТ запускает передачу «19.59» - ее ведут Дмитрий Орешкин и Владимир Мау, такая смесь репортерского тележурнала и интеллектуального ток-шоу, а в конце каждого выпуска - эстрадный номер.

В первой передаче пела группа «Любэ» про комбата-батяню. Во второй - Людмила Гурченко, специально для которой Александра Пахмутова и Николай Добронравов написали песню «Веры тонкая свеча». Это была такая грустная лирическая песня с пафосным текстом ни о чем: «От небесного луча, что на грешный мир пролит, веры тонкая свеча в темноте горит». И вот легенда гласит, что именно из-за этой песни, которая показалась телевизионному начальству скрытой прозюгановской агитацией (просто потому, что грустная спокойная песня «о Родине» по тем временам воспринималась как что-то заведомо оппозиционное), передачу «19.59» закрыли. Так это или нет - доподлинно неизвестно, но третьего выпуска этой передачи действительно не было, и больше о ней никто не вспоминал.

Сейчас о тех временах говорят: тогда, мол, само слово «патриотизм» было ругательством. Конечно, это неправда - никаким ругательством это слово не было, в высшей лиге русского шоу-бизнеса и тогда имелись исполнители, все творчество которых базировалось на эксплуатации патриотических ценностей. Речь, разумеется, идет об Олеге Газманове и о группе «Любэ». До сих пор они - главные патриоты на российской эстраде. Вообще удивительно: на протяжении многих лет возделывая одну и ту же эстрадную грядку (у них даже имидж был примерно один и тот же - Газманов в первые годы своей карьеры выступал в полковничьей шинели, а солист «Любэ» Николай Расторгуев - в послевоенного образца гимнастерке), Газманов и «Любэ» никогда не были ни конкурентами, ни соперниками. Выступали на одних и тех же сборных концертах, пели для одной и той же аудитории, но друг другу совсем не мешали.

III.

Первые хиты Газманова - это такая нормальная перестроечная «гражданская лирика». Песня «Свежий ветер» даже звучала в снятом советским телевидением к 60-летию Михаила Горбачева фильме «Первый президент», а написанная после августа 1991 года «Тень буревестника» («Хватит крушить тени старых вождей, пусть мертвецов судит Бог. Прах паутины безумных идей мы отряхнем с наших ног», - такие куплеты на злобу дня) стала титульной песней официального праздничного концерта в «Олимпийском» 12 июня 1992 года - в первый День независимости России; концерт, кстати, вел Иван Демидов, будущий лидер «Молодой гвардии». В том концерте Газманов исполнял две новые песни: кроме «Буревестника», который настоящим хитом так и не стал, певец впервые спел песню «Господа офицеры», ставшую по меркам тогдашней эстрады настоящей сенсацией. Антиармейская риторика была одним из ключевых трендов в медиа тех времен (даже в «Тени буревестника» была строчка: «Ложная правда, правдивая ложь в лицах безликих солдат»), и вдруг модный певец выходит на сцену с сочувственной по отношению к армии песней: «Господа офицеры, по натянутым нервам и аккордами веры эту песню пою тем, кто, бросив карьеру, живота не жалея, свою грудь подставляет за Россию свою». Вдруг оказалось, что даже столь убогий текст может произвести впечатление на миллионы слушателей, которые, оказывается, ждали хотя бы от кого-нибудь добрых слов в адрес армии. «Офицеров» до сих пор поют (не только сам Газманов, но и какие-то армейские ансамбли песни и пляски, и даже Иосиф Кобзон) на всех праздничных концертах - и ко Дню защитника Отечества, и ко Дню милиции, и к прочим Дням спасателя, налогового инспектора и так далее. Газманов же, случайно нащупавший военно-патриотическую колею, с нее уже не сходит, даже в менее пафосных его песнях обязательно промелькнет какой-нибудь «туман вместе с дымом последнего боя»; вроде ничего прямо не говорится, но ассоциации с чеченской войной вполне прозрачные, народу нравится.

IV.

Группа «Любэ», несмотря на гимнастерку Расторгуева, к этой тематике шла гораздо более сложным путем. Первый альбом «Любэ» - «Мы будем жить теперь по-новому», позднее переизданный под названием «Атас» - это такие гопнические народные песни: «Штангою качайся, в проруби купайся» или «Сшей мне, мама, клетчатые брюки, а я в них по улице пойду». Герой Расторгуева - подмосковный пацан, слоняющийся по темным улицам ночных Люберец и ни о чем патриотическом не думающий. Неудивительно, что пацана достаточно быстро посадили - альбом 1992 года «Зона Любэ» - это классика «русского шансона». «Нет у меня ничего, кроме чести и совести. Нет у меня ничего, кроме старых обид. Ой, да почто горевать, все, наверно, устроится, и поверить хочу, а душа не велит». Потом пацана, вероятно, отпустят по амнистии, и он пойдет служить в Чечню - только в 1995 году продюсер Игорь Матвиенко наконец поймет, что петь про армию - разумнее, чем про зону. Написанная к 50-летию Победы песня «Батяня-комбат» неожиданно попала в резонанс с общественными настроениями времен первой чеченской кампании - все почему-то решили, что это песня про Чечню, а Матвиенко с Расторгуевым никого в этом разубеждать не стали - записали альбом «Комбат», полностью состоящий из песен про войну и про армию, и с тех пор, о чем бы Расторгуев ни пел (он, кстати, и в гимнастерке давно не выступает), он - главный военно-патриотический голос российской эстрады. В 2005 году у «Любэ» вышел альбом «Рассея», состоящий из белогвардейских и казачьих песен (в одной из них Расторгуеву подпевал сам Никита Михалков) - большого успеха он не имел, но сама попытка десоветизации песенной тематики вместо тиражирования заведомо успешных штампов заслуживала уважения. Пацан из Люберец вырос, стал читать книги и обнаружил, что история не ограничивается Великой Отечественной и двумя чеченскими войнами.

V.

Интересно, что на волне общей моды на военно-патриотическую песню (даже у самой попсовой группы «Руки вверх» была песенка про армию - «Крошка моя, я по тебе скучаю») никак себя не проявили мастера советской эстрады, спевшие в свое время не один десяток шлягеров про родину и про войну. Лев Лещенко в последние полтора десятилетия работает другом Владимира Винокура, ни на что большее не претендуя, а когда Иосиф Кобзон в промежутках между исполняемой вместе с Хором Турецкого «Хава нагилой» поет что-нибудь злободневное, выглядит это чаще всего вполне пародийно. Как, например, песня о «Норд-осте»: «Вытрем слезы, врачи и артисты, мэр, президент и отважный спецназ». Зато настоящие патриотические хиты получаются у тех, от кого их совсем не ждешь, - несколько лет назад комическое трио «Дискотека Авария» выпустило альбом «Четверо парней», на котором среди традиционных шедевров хохмаческой тематики внимательный слушатель мог обнаружить брутальнейший политический рэп под названием «Зло» («Вспомнишь ли ты, господам подавая салфетки, тот праведный меч, что завещали великие предки? Но что-то продано, что-то украдено, а что-то в шкафу пылится рядом с медалями прадеда»). Рецензируя этот альбом сразу после его выхода, я предположил, что эта песня будет штурмовать хит-парады в предвыборные недели 2008 года. Ошибся всего на месяц - в декабре 2007-го, после парламентских выборов, прокремлевские молодежные движения митинговали под песню «Зло» на Васильевском спуске и на Манежной. По меркам того политического сезона, такая свирепая агитпесня не выглядела чем-то совсем уж чрезмерным. В мейнстриме, впрочем, снова были Олег Газманов с хитом «Как мы можем победить, если нас легко купить» и «Любэ» - под песню «На битву с врагами собирал дружину Владимир-князь» на сцену предвыборного концерта к Николаю Расторгуеву выходил сам Владимир Путин. Мода на песни о президенте, впрочем, прошла еще в начале двухтысячных - хиты «За нами Путин и Сталинград» группы «Белый орел» и «Такого как Путин» «Поющих вместе» были слишком постмодернистскими, а как петь о президенте всерьез, никто так и не придумал.

VI.

В девяностые, между прочим, о Ельцине пели гораздо чаще, чем о Путине в двухтысячные, - правда, большая часть песен о президенте была записана во время предвыборных концертов в рамках проекта «Голосуй или проиграешь» («Может, кто и за кого-то, а я Ельцина люблю», - пела, например, группа «Вкус меда») - а это уже не искусство, это чистые политтехнологии. Среди поющих о Ельцине был и артист по имени Сергей Минаев со своим хитом «Давай, Борис, на бис исполни песню президентскую для нас». О Минаеве тоже можно было подумать, что он поет за деньги или просто потому, что так надо. Но вот прошли выборы, все успокоилось, и группа «Вкус меда» снова стала петь о нелегкой женской доле. А Сергей Минаев вдруг (тогда Борис Ельцин как раз приходил в себя после операции на сердце) записал песню «Сердце» - имени Ельцина в ней не было, но герои минаевского клипа взволнованно смотрели в телеэкран, в котором президент вместе с внучкой гулял по аллеям парка Центральной клинической больницы. Политтехнологического смысла в таком клипе не было, зато всем стало ясно - Минаев поет про Ельцина не за деньги, а просто потому, что действительно его любит.

VII.

Эстрадная мода на патриотизм коснулась, кажется, всех. Даже у звезд блатного шансона патриотическая тематика органично соседствует с тюремной - например, в песне Михаила Круга «А сечку жрите сами» лирический герой призывает свою спутницу станцевать для него: «Ты ж ножками, ножками давай! Душа ж за Россию болит!» Болит душа за Россию и у более легкомысленных исполнителей: «В эту лунную ночь, - поет певица Триши, - все девчонки страны для любимых мужчин рождены». Ключевое слово здесь - «страна». В девяностые девчонки из песен, как правило, жили в абстрактном городе «Каждую ночь с тобой мы танцуем, город живет в танце моем». Теперь у девчонок есть страна, и - ну как же иначе - к стране время от времени обращается ее первое лицо, вот: «Живи спокойно, страна, я у тебя всего одна. Все остальные в тени. Ну, извини». Разумеется, это Алла Пугачева.

В принципе, это могло быть интересной находкой для каких-нибудь художников соц-арта - картина, иллюстрирующая советские патриотические песни. У деревни Крюково погибает взвод, рельсы упрямо режут тайгу, идет солдат по городу, и вот опять, как в детстве, я смотрю на твою огромную зарю - все так и просится на холст. На такой же холст просятся и современные песенные сюжеты - паровоз, который мчится на границу, батяня-комбат, вдыхающий газмановский туман вместе с дымом последнего боя, медали прадеда, которые пылятся в шкафу у «Дискотеки Аварии» - материала для эпического полотна предостаточно. Эти картины - советскую и постсоветскую - можно публиковать рядом, на одной журнальной странице, с подписью «Найди десять отличий». Найти их с каждым разом становится все труднее, но почему-то кажется, что пока отличия есть, у нас еще не все потеряно.

На обследовании

Русское фэнтези как заповедник скуки

Дмитрий Данилов

Лубок «Великая европейская война». 1914

Некоторое время назад видел в метро рекламу книги. На обложке был изображен, условно говоря, витязь - могучего сложения русобородый человек, одетый во что-то типа кольчуги и с островерхим шлемом на голове. Взгляд у витязя был героически-пламенеющий, в руках - какое-то замысловатое оружие (в фантастике это, кажется, называется бластер). На заднем плане парила сверкающая металлическими бликами и переливающаяся разноцветными огнями конструкция (в фантастике это, кажется, называется звездолет). Не помню, как называлась книга - то ли «Светозар, воин добра», то ли «Добромысл, воин света», что-то в этом роде. В аннотации было сказано, что Светозар-Добромысл, воин добра и света, на протяжении всей книги сражается с Межгалактическим Злом и одерживает над ним полную и окончательную победу.

Фамилию автора и название книги я забыл секунд через десять. И все же где-то в глубине сознания затаился вялый насмешливый интерес к подобного рода литературе. Надо же, витязь на звездолете. С ума сойти. Наверное, уморительный текст.

Отдел фантастической литературы магазина «Москва» огромен и многолюден. Среди бесконечных кричаще пестрых книжных полок бродят любители фэнтези.

Парень с девушкой, молодые совсем. У девушки выражение лица восторженно-мечтательное, у паренька - сосредоточенное и даже слегка угрюмое. Девушка щебечет: «Вот мне книги писателя N очень нравятся. Знаешь, почему? У него диалоги классные. Прямо целые страницы диалогов. Так захватывающе! Не оторваться. И так читается легко. А еще я тут недавно читала книгу X писателя Y - так у него вообще интересно - диалогов очень мало, помню, там кусок есть, страниц пятьдесят, - и ни одного диалога, представляешь? А тоже - не оторвешься. Представляешь, какое мастерство - пятьдесят страниц написать без единого диалога, и чтобы интересно было, чтобы читалось легко. Диалоги-то всегда читать интересно, а вот без диалогов интересно написать - это должно быть мастерство, представляешь, какой молодец!»Парень молча слушает щебетание девушки, потом, не открывая рта, издает гудящий неопределенный звук, что-то среднее между «м-м-м», «н-н-н» и «э-э-э», этот звук не означает заинтересованности или согласия с утверждением собеседницы, просто - «Сообщение понял, принял к сведению». «Ой, смотри, Олди новые появились, давай, может, купим?» «Давай», - отвечает парень.

Мужичок лет сорока пяти застыл с книгой в руках. От мужичка сильно пахнет дешевым куревом. Просто-таки весь отдел фантастики пропах. Мужичок поставил на пол матерчатую черную сумку (такие выпускает сумочная фабрика «Медведково») и неотрывно смотрит в книгу. Весь облик мужичка несет на себе печать материальных, а возможно, и психических проблем. Он стоит, слегка раскачиваясь, и смотрит в книгу, прошло уже довольно много минут, а он все еще ни разу не перевернул страницу.

Бабулька со сварливым выражением лица перебирает книги какой-то бесконечной серии, кажется, Лукьяненко. Берет книгу, несколько секунд лихорадочно листает, говорит «говно», ставит обратно, берет следующую, листает, опять говно, ставит на место, и так повторяется много раз, методично перебирает все книги серии, вот понапишут говна всякого. Заинтересовался. Надо же, такая пожилая дама интересуется фэнтези, жанром скорее молодежным. Почему, спрашиваю, вы говорите - говно? Вам не нравится Лукьяненко? Бабулька смерила меня взглядом, полным глубокого искреннего презрения. Ну ты, бородатый, порассуждай мне еще тут. Сильно умный, что ли? Понапишут говнища всякого, потом спрашивают, почему говно. По кочану. Отвернулась, набрала большую стопку, штук десять, книг, которые были ею квалифицированы как говно, и устремилась к кассе.

Я тоже набрал стопку книг, правда, не такую большую, как бабулька. Решил сосредоточиться именно на русском фэнтези, полностью игнорируя бесчисленные книги, написанные на западном материале - в основном, бесконечные перепевы Толкиена, все эти эльфы, хоббиты, замки, рыцари и так далее. Я выбирал книги, в которых действуют русские, славянские персонажи. Выбирать было легко - о содержании практически любой книги можно было судить по обложке. Если нарисован длинноволосый персонаж с задумчиво-эльфийским выражением лица на фоне, допустим, средневекового замка, - это подражание Толкиену. Если богатырь, витязь, или волхв, или, к примеру, человек в военной форме, если на заднем плане купола или терема, - значит, это наше, родное, славянское.

Когда стоял в очереди в кассу, поймал себя на мысли, что хочется сказать кассирше, что я все это покупаю не потому, что мне интересно это читать, не потому, что я, упаси Господи, любитель фэнтези, а просто по работе надо, пишу материал про фэнтези, знакомлюсь с предметом. Естественно, ничего такого я говорить не стал, но мысль была, не скрою.

Теперь собственно о книгах.

Дмитрий Беразинский. «Задолго до истмата». Начал с этой книжки - она самая маленькая из купленных, выглядит не так угрожающе, как остальные. Думал, быстро управлюсь. Не управился.

Действие происходит в конце XVII века. Из далекого XXI века волшебным образом просочились несколько персонажей и лихо меняют прежнюю реальность на новую, неведомую. Главный персонаж - полковник Волков, «руководитель проекта "Метаморфоза G", командир Лазурного Корпуса и практически министр внутренних дел России» (это, напомню, в XVII веке все происходит). Есть еще Каманин, премьер-министр России. Книга изобилует чрезвычайно глумливым юмором. Например:

«Царица Софья Алексеевна, сидевшая у камина и вязавшая на спицах какую-то новомодную феньку, потягивалась и с наслаждением замечала, что вспоминает два промелькнувших мира как сон художника-футуриста. Попугай Федор молча поклевывал сосновые ядрышки и, сплевывая шелуху через прутья решетки, изредка сообщал, что «связка ломов, как правило, тонет» и что «не каждый лось перекусит рельсу»«. Так проходили долгие зимние вечера в ожидании прихода весны».

Шутки такие. Связка ломов тонет. Вязавшая новомодную феньку.

Дальше - хуже. Описывается некий «Вселенский собор» в Москве, на котором «премьер-министр» Каманин дает указание высшему духовенству провести радикальные догматические реформы - например, отменить догмат о Святой Троице и, наоборот, придумать догмат «об особой святости женского начала». Даже цитировать эту гадость не хочу.

Ну и далее все в том же духе. В сто тысячный раз эксплуатируется этот пошлый, донельзя избитый прием - «столкновение времен». До конца не дочитал из-за не проходящего чувства гадливости.

Юлий Буркин, Сергей Лукьяненко. «Остров Русь». Книга написана в начале 90-х, когда Лукьяненко еще не был мэтром фэнтези. Ранний Лукьяненко, так сказать.

В первой части полностью воспроизводится сюжет «Трех мушкетеров», только с другими действующими лицами. Иван-дурак, перспективный молодой богатырь, покидает отчий дом (где-то под Муромом) и идет в Киев с целью наняться в княжескую дружину в качестве витязя (это такая официальная должность). В Киеве он сталкивается с тремя богатырями - Ильей Муромцем, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем. Все они - витязи. Ивану-дураку удается за короткое время вступить с тремя богатырями в конфликт, каждый забивает ему стрелку на Куликовом поле (sic!), там происходит столкновение с какими-то темными силами, богатыри братаются, и Иван-дурак становится витязем.

Текст книги под завязку наполнен юмором, не особо тонким, прямо скажем. Авторы явно постарались сделать так, чтобы читатель «ухохатывался». В отличие от предыдущей книги, здесь юмор не особо глумливый. Но донельзя простой. Например:

«Заступив в караул, Емеля выбрал удачный момент и прокрался в опочивальню Несмеяны. Несмеяна рыдала над книжицей. Поднапрягшись, Емеля прочел на обложке название "Муму". Емеля, умилившись, замер в дверях. В этот миг Несмеяна приостановила рыдания, смачно высморкалась на пол, выжала мокрую от слез простыню, затем открыла книжицу с начала и разрыдалась с новой силой».

Повествование некоторое время следует в русле, проложенном Дюма, а потом начинаются «игры со временем». Из будущего в Киев проникают Кубатай и Смолянин (два сквозных лукьяненковских персонажа, их прототипы - писатели-фантасты Кубатаев и Смолянинов). Персонажи объясняют Ивану-дураку и прочим, что на самом деле никакой Руси давно нет, а все действие происходит в национальном русском заповеднике, созданном «Новыми славянофилами» на острове Мадагаскар. Киев - не что иное, как бывший город Антананариву. В процессе общения с представителями будущего Иван-дурак почему-то становится негром. Впрочем, заканчивается все хорошо.

Опять юмор с претензией на иронию, опять прошлое сталкивается с будущим. Книга очень скучная, способная заинтересовать и развеселить разве что не слишком умного, но мечтательного подростка. Правда, гадливости, в отличие от предыдущего опуса, не вызывает. И на том спасибо.

Василий Головачев. «Ведич». Здесь все по-другому. Юмора и иронии - ни грамма. Все зубодробительно серьезно. От этой звериной серьезности текст местами кажется очень смешным. Другая крайность.

Действие происходит в современной России. Члены тайного ордена витязей и волхвов, последователи славянского язычества, оккультно борются с Черным Синклитом, тоже тайным орденом, но противоположной (темной) направленности. Главный герой - Егор Крутов, бывший полковник ГРУ, в совершенстве овладевший древними славянскими магическими техниками и ставший главным волхвом. Ведич - так называют 13-летнего мальчика, на котором лежит миссия спасителя и возродителя Руси. Ведич - практически дитя-индиго, сверх-мальчуган: владеет телепатией, видит сквозь стены, умеет становиться невидимым, задачки из программы Физтеха щелкает, как орехи. Главная задача Крутова - уберечь Ведича от Черного Синклита, который стремится паренька устранить.

Интересно, что одной из главных «сил Зла» выступает… Русская Православная Церковь. Старая языческая песня: греки и евреи навязали нам еврейского, чуждого бога, своих родных богов мы забыли, христианство - религия рабов, и так далее. Попы у Головачева - сугубо отрицательные персонажи: например, диакон поселковой церкви (богатый чувак на крутой тачке, очень смешно) «заказывает» местным бандитам директора славянско-ориентированной школы. Более того, свирепые бандиты у этого диакона практически на побегушках.

Автор трогательно выводит на страницах романа себя самого - под видом патриотически, в языческом духе, настроенного русского писателя Тихомирова. Романный Тихомиров на 16 лет моложе настоящего Головачева, его книги миллионными тиражами издает московское издательство МОЭКС (sic!). Силы Зла преследуют честного русского писателя, шантажируют издательство, требуют отказаться от выпуска очередного романа. Сильно насолил писатель Темным Силам. Титаническая фигура. Страсти-мордасти.

Головачева не назовешь выдающимся стилистом. Видно, что человек старается писать аккуратно, и это, в общем-то, ему удается, но все равно тут и там из текста торчат разнообразные нелепости. Особенно поражают диалоги. Персонажи, даже в самой непринужденной обстановке, разговаривают на языке газетных статей. Например, вот два старых друга, бывшие боевые офицеры, а ныне витязи, беседуют на полночной кухне - за чаем, разумеется:

- Ты тоже в этом отряде?

- Нет, я чекист, на мне лежат задачи аварийного планирования, когда требуется быстрое и прямое воздействие на ситуацию. Обычно же наша превентивная служба рассчитывает вектор воздействия на десяток ходов вперед, чтобы само воздействие выглядело, как случайность.

- Д-трафик… неужели работает?

- Милый мой, война нынче ведется сначала в пространстве планов, замыслов и намерений, а уж потом на физическом уровне. Наш враг силен, умен и могуч, и справиться с ним можно, только переняв, изучив и применив его же хитрости и умения…

Повторюсь: это мужики на кухне разговаривают, давно не виделись. «Враг силен и могуч…»

Справедливости ради надо отметить, что есть у этой книги и сильная сторона. Это единственный фэнтезийный роман из проштудированных мною, в котором присутствует некая отчетливая идея. В других обследованных книжках с идеями - полный швах.

Александр Бушков. «Сварог. Чужие берега», «Сварог. Война за мир». На серию про Сварога я возлагал особые надежды - имя героя сулило нечто густо-славянское. Как я ошибался! Оказывается, это типичное «условно-западное» фэнтези. Выдуманный мир, выдуманная планета, выдуманная страна, люди с выдуманными, несуществующими именами. Сварог, оказывается, лорд. Лорд Сварог. Звучит. Сварог в результате случайной цепочки событий становится королем сразу нескольких государств на планете Талар. Дворцы, замки. Инопланетная аристократия. Интриги, восстания. Летающие острова какие-то. Написано все чрезвычайно гладко. Ровное такое, степенное повествование. Странице на тридцатой начинает неудержимо клонить в сон.

Николай Басов. «Князь Диодор». Какая-то невообразимая муть. Москва примерно XVII века. В романе город называется Мирква. Руквацкая Империя - Русская Империя. И еще в тексте много таких дико-нелепых словечек. У князя есть верный оруженосец по имени Стырь. На протяжении текста происходит вялая борьба Светлых Сил со Злом. Тоже много сомнительного юморка. Скука смертная.

Все, хватит, сколько можно. Сил больше никаких нет читать все это.

Прогулялся немного по фэнтезийному интернету. Зашел на сайт Василия Головачева. В гостевой книге царит однообразие. Василий Васильевич, спасибо Вам за Ваши прекрасные книги. Василий Васильевич, мне очень нравится Ваше творчество. С удовольствием читаю Ваши прекрасные книги, Василий Васильевич.

Почитал форумы нескольких самых популярных сайтов, посвященных русскому фэнтези. Тишь да гладь. Мне очень нравятся произведения писателя N. И мне тоже очень нравятся произведения писателя N. Хорошо пишет, легко читается. Скажите, пожалуйста, с чего лучше начать знакомство с творчеством писателя X? Я Вам советую начать с пятнадцатой книги цикла, потом прочитать девятую и только после этого переходить к чтению восемнадцатой, самой известной и популярной. Иначе Вам будет трудно вникнуть в творческий мир этого сложного автора. Не подскажете, когда выйдет долгожданная новая книга писателя Y? Говорят, в сентябре.

Ни дискуссий, ни ругани. Только немудреные вопросы и такие же незамысловатые ответы.

Скучно, господа. Главное мое впечатление от чтения фэнтези - это очень скучно. Я несколько дней подряд буквально заставлял себя открывать эти цветастые книжечки и вчитываться в их убогое содержание.

Нет, не то что бы я какой-то сноб. Вовсе нет. Я хорошо понимаю людей, потребляющих попсу. И сам ее периодически потребляю. Пару лет назад я прочитал какой-то роман Дарьи Донцовой. Из чисто исследовательского интереса. Роман, конечно, вполне ужасный, но я прочитал его часа за три, не отрываясь. Действительно, «легко читается», есть какая-то, пусть топорно скроенная, но интрига, а все многочисленные нелепости текста воспринимаются как-то весело. Нет, конечно, я вряд ли когда-нибудь буду читать тексты этого автора, но я понимаю людей, которые развлекают себя таким чтением.

Но я совершенно не понимаю, почему люди добровольно читают фэнтези. Зачем они продираются сквозь мегабайты унылых, плоских, серых текстов, сквозь полки выдуманных, высосанных из пальца героев с дурацкими выдуманными именами. Скучно, тяжело, неинтересно.

И еще один факт я для себя открыл: русское фэнтези, оказывается, заметно изъедено иронией (вернее, своеобразным фэнтезийным юмором). Я-то думал, что все фэнтези уныло-серьезно, а оказалось, что не все - есть фэнтези уныло-веселое, и его много. Оказывается, ирония - это такая ржавчина, которая разъедает не только что-то величественное, серьезное, важное и святое, но и глупое, мелкое, банальное. Глупость, изъеденная иронией, - печальное, хотя и довольно комичное зрелище.

Кстати, классического, серьезного, без шуточек и иронии, фэнтезийного романа «про витязей на звездолетах» я так и не нашел, хотя обследовал несколько крупных московских книжных магазинов. Видно, не такой уж это распространенный жанр.

Лиза бежит к пруду

Любовь крестьянки больше не cool

Евгения Долгинова

I.

Главной героиней женского романа традиционно считается Золушка. Бедная сиротка-замарашка, которую любовь сажает в стремительный социальный лифт и возносит к вершинам жизни.

Однако жизнь, как говорится, вносит свои коррективы.

«От одной бабы ушел муж, оставил ей фирму и половину наследства. Все друзья отвалились. Она думала: надо на работу идти, где взять мужика-телохранителя. Ну, нашла бомжа на помойке, отмыла, напарфюмерила, оказался справный мужик. И они полюбили друг друга. Но они поссорились, и он ушел. Потом было много всего, страсти-мордасти, ее убить хотели, это бывший муж подстроил, трупы ей подкидывали, но это все неважно. Представьте, девчонки, бомж этот оказался переодетым журналистом, который писал книжку про бомжей! Они встретились, поцеловались и решили писать новую книжку, про ее приключения».

Так или примерно так можно пересказать содержание романа «Е. Б. Ж.» Татьяны Гармаш-Роффе с подзаголовком «детектив высшего качества». Я бы писала именно такие аннотации на обложку, ей-богу: зачем грузить потенциального читателя интригой, надо рассказать, «про что любовь», - и сделать классификатор по архетипу (здесь - красавица и чудовище). Раньше писательница звалась Татьяной Светловой и внесла в русскую литературу вклад в размере дюжины романов. Книга заинтересовала меня новым межсословным союзом: инфантильная, но матереющая в борьбе нимфа и журналист-погруженец а-ля Гюнтер Вальраф. Ведь самое интересное в женском романе - кто с кем. Какие классы и прослойки идут навстречу друг другу, сбивая барьеры?

II.

Женский детектив - самый женский роман, ударение на «роман»; собственно женские «мелодрамы» - практически нечитаемы. Не потому, что мы какие-то снобы поганые (мы, напротив, добросовестные потребители), но потому что уже на десятой, максимум двадцатой странице книга беспощадно распахивается во всей своей, так сказать, полноте пустоты. Два притопа, три прихлопа, сиськи, шуточки, объятья, фата.

Нужны какие-то сверхчеловеческие силы, чтобы дочитать, например, Екатерину Вильмонт или Анну Данилову. Качественные (т. е. как минимум не косноязычные) любовные романы пишет только Анна Берсенева (Татьяна Сотникова) и писала - Анастасия Крылова (псевдоним покойной Ирины Полянской), обе - профессиональные литераторы. Александра Маринина, автор очень хороших, на мой взгляд, детективов, переквалифицировалась и стала писать очень плохие семейные саги, мутные и тяжелые, с тоскливыми вымученными финалами, - однако, к ее чести, не изменила своей социальной группе, по-прежнему отдавая симпатии «не вписавшимся в рынок» интеллигентам.

Наиболее интересным автором остается Татьяна Устинова - одна из главных поп-звезд нашего времени. Романы Устиновой дрейфовали от золушкинского канона «Полюбил богатый бедную, золотой - полушку медную» к сюжету «Средь шумного бала, случайно» - встречи двух почти равноценных одиночеств. Раньше-то было как сказочно: совсем простецкие женщины, на удивление бесцветные, умудрившиеся доползти до 30 с лишним лет без женской биографии и не нажить хотя бы индивидуальности, вызывали иррациональное возбуждение у министров и олигархов («Что-то с ним случилось. Он понятия не имел, как это назвать, но знал только одно - если он сейчас же, сию же минуту не получит ее, всю целиком, с ее зажмуренными глазами, шелковой кожей, крепкой грудью и даже синяком на скуле, вместе со всеми ее мыслями, и страхами, и попытками убежать, от него ничего не останется, кроме кучки холодного перегоревшего пепла»). Симптоматично было, что сиятельные мужчины думали о пастушках в категориях не только «целиком», но и «навсегда», то есть возгорались матримониальным пламенем. Вдруг, почему-то, что-то, нечто, как током ударило. В эпилоге героиня расцветала профессионально или просто рожала.

Но далее пошла героиня совсем другой породы: политтехнолог, журналистка, ослепительные телеведущие (2 шт.), главредши общественно-политического журнала и большой деловой газеты (2 шт.), начальник информационного управления большого сибирского края, рекламистка, профессорша математики. Не каждой выпало по олигарху, но каждая, добросовестно вожжаясь с подброшенными трупаками, пошла на женское повышение - кончила честным пирком да за свадебку. Этих женщин любили уже не иррационально, а заслуженно, мотивированно; все они, если не очень богатые, то социально успешные, оказывались, в отличие от секретарш, урожденными красавицами и сильными волевыми личностями. Обаятельная простушка уступила место современной, в меру гламуризованной, деятельной труженице.

То есть с кастингом героинь произошел какой-то серьезный сословный сбой. Почему же, думала я, писательница, так старательно выстраивающая свой усредненный уютный образ, гибрид пригородной интеллигентки (важно: научно-технического, то есть народного, происхождения) и одновременно душевной тетки, изменила мещанке и ушла к мажорке? Это какой-то социально безответственный поступок, прискорбное проявление гражданского легкомыслия. Мажорка, конечно, поярче будет, позанимательней, а ее миры (редакции, курилки Останкино, казенные дачи и пр.) описывать проще, чем быт матери-одиночки, хотя бы потому, что они незнакомы большинству читательниц, здесь реализмов не требуется, гони что хочешь. Но кто же тогда устроит судьбу бедных и неказистых, кто случит их с роскошными самцами-миллионщиками? Кто продолжит благодатную традицию присоединения народа к капиталу?

III.

В романе «Седьмое небо» молодая журналистка принимает от совершенно неизвестного человека компромат на главного юриста большой финансовой империи (бумаги кладут в водосточную трубу) - и ничтоже сумняшеся публикует его. Это был мой шанс, невинно объясняет она - и все относятся с пониманием: что ж, нормально. Оболганного юриста его босс, всемогущий олигарх Кольцов (сквозной персонаж многих романов и теперь уже - сериалов) с позором, с унижениями вышвыривает на улицу и дает неделю на сбор опровержений. «Иначе - смерть», написано в аннотации романа. Тут уж позвольте, думает читатель. Почему смерть, по какому праву смерть, даже если юрист воровал и работал на конкурентов, - почему же, извините, смерть? Но добродетельность олигарха Кольцова - строго-справедливого царя (вся страна мечтает на него работать; он много платит, щедр в соцпакете) ни на минуту не ставится под сомнение. Да и обижен ли юрист на босса, которому много лет, верой и правдой и прочая? Нет, ему и в голову не приходит обидеться, он горит желанием вернуться. Дальше понятно - вместе с журналисткой они бьются за правду, находят, монарх доволен, что не нужно лить кровь, а девушку берут на работу аж в сам «Коммерсантъ».

Эти этические установки - по определению необсуждаемы. Устиновский капиталист - не латынинский жлоб-производственник. Он же не просто кормит, обогревает и вожделеет, - он сначала спасает, распутывает узлы, мчится среди ночи на помойку с пистолетом, и длинное кашемировое пальто за сколько-то тысяч у. е. развевается на нем, как бэтменовский плащ. Женщина, конечно, тоже может что-то дать - например, капиталист и в 40 лет мучается, что его недолюбила мама, и ему пригодится душевная теплота, сочувствие; или она способна интеллектуально, благородно повлиять, подружить с книжкой. Но это все по мелочи. Главное - теплый плащ богатства, которым капиталист накрывает женскую душу. Богатство спасительно, его происхождение прозрачно и легитимно («много работал»), его носители благородны, хороши собой и эротически совершенны. Народ - эта добрая, неприкаянная дебелая баба - должен положить прохладную ладонь на усталый лоб олигарха и сказать, по-буберовски так: «Я с тобой». И запоют райские птицы, откроются волшебные пещеры, в холдингах и корпорациях перестанут воровать дорогой канцтовар.

Судя по перемене кадрового состава в творчестве социально чуткой романистки, эти ожидания изжили себя. Народная героиня уволена за невостребованностью. Ну, не вышло. Не получилось внедрить в массовое сознание образ чувствительного и народолюбивого хозяина жизни. Не получилось умиротворяющее соитие на месте извечного конфликта. Миф не работает - а значит, отменяется и попытка иллюзии.

Нынешний капитал обслуживают начальницы, а не секретарши. Что ж - так, по крайней мере, честнее. Номенклатура кладет влажную и нежную ладонь на горячий лоб олигархии, Эраст женится на девушке благородных кровей, и Лиза с изменившимся лицом бежит к пруду.

Следи, как я исчезаю

Третий пол в массовой культуре

Дмитрий Воденников

Неловко даже признаться, но лет до 24 я не знал, кто такие Битлз. Нет, то есть, конечно, я слышал о них и, разумеется, понимал, что все вокруг их любят, и даже, думаю, «Yesterday» слышал не раз и не два (ну, не настолько же я был не в себе, чтоб и «Yesterday» не знать), но факт остается фактом - как они выглядят и как поют, я даже не представлял. Умудрился.

Поэтому (принимая во внимание факт священного к ним отношения) я был совершенно уверен, что это трагическая четверка, что поют они жесткие песни и что их концерты в далекой Англии или США - это прежде всего мистическое действие. Настолько пронзительное, что кажется, будто все четверо сейчас погибнут на сцене.

Другого варианта я не допускал. Как можно кого-то любить, если он не готов погибнуть? А иначе - зачем?

В 24 года - по перестроечному телевизору - я их все-таки увидел.

И был потрясен. Примерно так же, как был потрясен лет в 35, когда выяснил, что краеугольным камнем (и, насколько я понял, самым утешительным манком) христианства является обещание воскрешения. Причем в твоем же собственном теле. Я же всегда полагал, что это метафора. Опять-таки умудрился. Но однажды воскресный телевизионный батюшка (все-таки я углядываю тут какую-то закономерность и прихожу к выводу, что телевизор - зло) рассказал, что так именно все и будет. «Так что не бойтесь, - сказал он. - Это не переносный смысл. И вы действительно воскреснете. В том виде, как вы сейчас. И увидите всех своих родственников. И любимых».

И вот тут-то я испугался.

Потому что воскресать в этом виде я не хотел.

Я вообще все это представлял несколько иначе. Как сгусток света и растворение. Освобождение навсегда.

И за тело свое совершенно не держался. Уже тогда подозревая, что оно лишь - для чего-то. И родственников видеть не желал. (В конце концов у каждого свои недостатки - я вот еще, например, люблю разговаривать с телевизором. Бывает.)

Но вернемся к Битлз.

…Самым удивительным в этих бегущих по какому-то взлетном полю мальчиках на тонких ножках было не то, что они были разноцветные, как египетские жуки-скарабеи, в своих переливающихся пиджаках, и не то, что они были вполне обыкновенными и радовались визжащим девочкам, а то, что они не желали гибнуть. Ни один из этих мальчиков на героя не тянул. Ни в комплекте, ни по отдельности.

И на сцене они прыгали очень довольные.

Это просто было какое-то - предательство.

Весь фильм про ливерпульскую четверку я досмотрел в гробовом молчании.

…Но теперь-то я знаю, что тогда ровным счетом ничего не понял. Я сам еще не знал этого механизма: прихода силы. Не знал элементарной вещи. Что когда к тебе приходит удар (силы, успеха, энергии ли или личного дара), какое-то время тебе совершенно не важно - что делать: гибнуть, говорить с птицами, возрождаться из пепла, плясать под луной и деревом, писать музыку, стихи или длить свой разноцветный бег по аэродрому.

И Битлз были не виноваты. Они бежали, как четыре лошадки, по бесконечному взлетному полю, молодые и смешливые, еще вполне люди, и чувствовали себя богами. И бог действительно бил через них своим лучом. Из каждого - по лучу. И они думали, что так будет вечно.

И они - не ошиблись.

Потому что если ты принял на себя этот удар - он останется в тебе навсегда. Заменив что-то на молекулярном уровне. Разъедая твое тело, делая из тебя мутанта, чтобы приспособить его для своих нужд. А ты думал, что для твоих? Ну да, каждый мутант так сначала думал.

Но различия начинаются позже…

…Как бы ни относиться к персоналиям, но Майкл Джексон - конечно, человек, пошедший в этом смысле до предела. Сыгравший по-честному… Потому что через тебя проходит заряд такой силы, такая светоносная энергия чужой любви и собственной творческой судороги, что ты уже просто не различаешь границы. И это не он хочет осветлить кожу и подправить нос, а это изменения на самом глубинном уровне заставляют его выносить эту работу по самоустранению на поверхность. И нос отваливается. Но зачем «сущности» нос, с другой стороны? Незачем. Вот поэтому на Джексона нельзя теперь и посмотреть без содрогания. - А ты и не смотри.

У Хулио Кортасара есть короткий рассказ «Мы так любим Гленду». Он как раз об этом. Там поклонники стареющей актрисы, чтоб уберечь ее от оскудения таланта, которое становилось для них все очевидней, приходят к выводу, что лучше ее убить…

И их замысел - это не месть постаревшей целлулоидной возлюбленной (они не хотят ее в физическом смысле, потому что она изначально для них лишена тела). Их замысел бескорыстен. Они просто не хотят смотреть. Они слишком много вложили в нее любви, чтобы видеть теперь, что их жизнь напрасна. Она перестала светить - она должна умереть. Потому что она не человек, а энергоноситель. А они - кормятся светом.

Все логично.

Собственно, вся моя речь - об осознанности. О том, что если ты начал этот путь, то иди шаг за шагом, и уже не бойся. За тебя все сделали. Тебе остается сделать последний шаг. Когда уже все лошадки отбегали, когда уже тело мутировало, кожа осветлилась, и, наконец, можно не смущать человека, сидящего у телевизора, - и действительно - гибнуть. Только гибель эта - не смерть Гленды, а растворение. А иначе - зачем?

…Пугачева, возможно, единственная, которая знала об этом с самого начала. Поэтому, будучи еще человеком и обыкновенной женщиной, она с первой хитовой песни угадала и нашла правильный выход. Все ее песни в большей степени - именно о сцене (ни у кого в России, да и в мире, наверно, нет такого количества песен о театре и пении), чем о любви. И это люди чувствуют. То, что хотя она вся какая-то «мясная», она уже почти бестелесна. И поэтому даже условная «Мадам Брошкина» (впрочем, что вы еще знаете, помимо «Мадам Брошкиной»?), кроме первого юмористического любовного смысла, имеет и второй, опасный: «Мой поезд ушел. Я кончилась. Я выключаю себя из розетки». Мало кто может на это отважиться. Но когда ты чувствуешь себя мишенью для энергетического притока - ничего другого у тебя в принципе не остается.

И это очень важный момент.

Ибо картинка сцены - это и есть мистерия. От этого никуда не денешься. Черный задник, ослепительный серебряный свет, одинокая фигура, люди внизу (паства, народы), а может быть, и не служба вовсе, а просто ты - громоотвод, и ты просто всех спасаешь или тебя спасают, неважно. Но главное - ты один. Причем в совершенно космическом смысле. И при этом - не одинок. Это и есть - настоящий опыт. Первая ступень.

Запомни ее. И расскажи.

Как тебя еще нужно расплющить, унизить, чего лишить и что дать, чтоб ты наконец рассказал о главном, перестал быть лошадкой?

(Бедная моя девочка, - шептала девушка 18 лет, когда Пугачева бежала по залу, собирая цветы. Девочка была младше АБП лет на сорок. Но я ее - понимаю.)

И Пугачева тут много сделала.

Но на этом все и кончилось.

Это-то и обидно.

Потому что мало стать мутантом и монстром. Надо все это осознать и смириться. Надо перестать петь «сказки о любви» и «сказки о сцене», и начать петь об энергии. Сказать: смотри, как я исчезаю. Назвать все по имени. И тогда - напружившись, как апрельская почка или плотный цветок, соединив две энергии в одну дугу, взяв на себя настоящий, а не сценический громоотводный удар, ты набухнешь лиловым и мохнатым и - откроешься. Чпок.

…У Лорки есть такое эссе, где он пишет про знаменитую испанскую певицу. Что она там пела, не помню (наверное, жгучие испанские песни, возможно, даже танцевала, как Эсмеральда с козой). И вот однажды ее попросили спеть в узком избранном обществе - для лучших музыкантов, лучших поэтов и не последних философов того времени.

Они много слышали о ее гениальности и хотели убедиться. Она пришла.

Голос ее плыл по комнате, обволакивая всех, как расплавленное серебро, и ласкал, как прохладный шелк. (Кажется, этот голос делал еще что-то, ну допустим, как драгоценный барахат: то ли нежил, то ли грел, черт его знает - я в этом опять ничего не понимаю…) Но люди в комнате оставались безучастны. Они сами слишком многое знали про чудо. И гениальность. Чтобы их можно было удивить чужой виртуозностью.

И тогда она расцарапала себе все лицо, спутала волосы, изорвала платье - и стала петь дико и странно. Как будто в последний раз. И ей поверили.

Они - ей.

Эти снобы - этой изуродовавшей себя женщине.

С расцарапанной кожей, с нелепой и бесстыдно повисшей лямкой, со сбитым шиньоном.

Стоящей перед ними в полном одиночестве - перед ними - сидящими в креслах.

С лиловым и мохнатым цветком вместо лица.

Нежеланная, ненужная, немолодая и страшная.

Как искореженный громоотвод.

Вот интересно, на каком космическом языке она стала им петь - тогда?

Чпок.

Любители

Монологи о кумиротворчестве

Алексей Крижевский

Они совершенно разные - молодые и взрослые, стеснительные и раскованные, одинокие и счастливые в семейной жизни, экстравагантные тусовщики и тихони-домоседы.

Их всех объединяет одно - из огромного пантеона массовой культуры каждый из них выбрал себе по маленькому культу и посвятил ему жизнь.

Марианна Калинина, поклонница Филиппа Киркорова

Моя жизнь круто изменилась, когда мне было шестнадцать. Ни до, ни после в моей жизни не было переживания столь сильного, как той зимой 2002 года. Я увидела Артиста - и с тех пор, можно сказать, началась моя сознательная жизнь. Я смотрела на экран телевизора и не могла оторваться. После того как песня закончилась, я кинулась на кровать, меня распирало, мне хотелось плакать и смеяться одновременно. Позже пришла мама и спросила, что со мной случилось. Я сказала ей, что устала, день был нервный. Что в некотором роде было правдой.

То впечатление никак не выходило у меня из головы. Появилось ощущение, что жизнь как будто сдвинулась с места и поехала в каком-то непонятном мне направлении. И что я своей жизни больше не хозяйка. Я стала интересоваться всем, что происходило в его жизни. Следила за гастрольным графиком, мечтала отправиться за ним в Израиль и Америку… Тогда как раз вовсю шла подготовка мюзикла «Чикаго» - я пыталась проникать на репетиции… Знаете, там есть сцена, где девушки томно поют «Где наш Билли?» А Билли Флинна играл Филипп. Вот это как раз выражает то, что я чувствовала в 16 лет.

В школе я никому про свою страсть не рассказывала - потому что некому было рассказывать: у меня никогда особенно не было ни друзей, ни подруг. Мои одноклассники - люди, которые никогда особенно ничем не увлекались. Дома, конечно, видели - брат надо мной смеялся, папа спрашивал для проформы: «Что новенького у твоего Филиппа?», мама, кажется, откровенно боялась, что я сойду с ума. Да, я вешала на стены плакаты, покупала диски и программки с автографами. У каждого ведь должны быть свои увлечения. Школу я закончила, а в институт провалилась. И у меня был целый год, чтобы между занятиями на подготовительных курсах исследовать предмет обожания.

Конечно, я искала единомышленников - я, собственно, и интернет дома провела ради этого. Искала долго - и нашла ноль. В сети есть несколько фан-клубов. Я написала одним, другим - не было ответа. Подождала, написала еще, завязалась какая-то вялая переписка… Я никак не могла понять, чего именно всем этим организованным было надо, зачем они всем этим занимались. Ну, то есть меньше всего эти люди, с которыми у меня даже не дошло до реального общения, горели творчеством Филиппа. Они тусовались, надеялись работать поближе к его продюсерской компании, надеялись заработать, - но при этом у меня было ощущение, что я, со своей немаленькой коллекцией DVD и редких материалов, им просто была не нужна. Ну, а они мне - тем более. Моя сводная сестра, - она меня сильно старше, - тогда посоветовала мне организовать свой фан-клуб, хотя бы и в интернете. Я тогда промолчала - мне стало противно. Представьте, что вам предлагают создать клуб тех, кто влюблен в вашего любимого человека. Вам понравится?

Однажды мне довелось услышать - мол, ты не дура, а увлекаешься таким… не буду говорить чем. Мне стоило сил сдержаться и не ударить в ответ по лицу. Я могу сказать, что я в нем нашла. Он - Артист. Не просто вокалист, не просто актер, не просто мужчина, а очень многое вместе. Он яркая и запоминающаяся личность, таких больше нет, так больше никто не работает, не показывает себя. Его ругали за внешний вид, - но есть ли хоть кто-нибудь, кто отваживается выглядеть настолько смело? Помните, в интернете ходила запись, якобы сделанная на концерте, где он поет песню «Единственная моя» якобы под фонограмму? Я помню, брат мой поставил мне ее и спросил, как я к этому отношусь. А я отношусь очень просто: можно сколько угодно тыкать в глаза какими угодно записями, говорить, что они поддельные там или подлинные - все это неважно. Важно, что артист выходит на сцену и что от этого случается со зрителями. Вот он выходит… и все начинается. Вы видели, как он играл в «Чикаго», который сам же и перенес на русскую сцену? Вы знаете, что в 1997 году он дал тридцать аншлаговых концертов подряд? Для кого на нашей эстраде это мыслимо? Можно ли сомневаться в профессионализме этого человека?

А все эти его драки с Шевчуком, случай с журналисткой… Не хочу даже говорить об этом. Я никак к ним не отношусь. У Артиста своя жизнь, у меня своя - меньше всего я хотела бы раздавать комментарии по поводу того, что меня не касается. Могу только сказать, что помои на него лили с каким-то нечеловеческим удовольствием. Все как будто повода только ждали, чтобы с цепи сорваться. Именно тогда, после случаев с Шевчуком и с Ароян, я поняла, что никогда не буду журналистом. Хотя мало найдется людей, знающих творчество Киркорова лучше меня.

Как сейчас отношусь к Филиппу? Не знаю как, а если знаю, то не скажу - сильные чувства незачем выставлять напоказ. Могу сказать, что он мой идеал мужчины, наверное, так. Работать с ним я почла бы за счастье (и очень хотела - на «Чикаго»), водить с ним знакомство - ни за что, это не нужно ни ему, ни… никому. Я ни за что не хотела бы доставить ему беспокойство. Хотя в моем сердце никогда не было никого другого. И, кажется, не будет.

Саид Гаджиев, поклонник групп «Гости из будущего», «Чи-Ли»

Началось все еще в моем родном городе, Махачкале - однажды я увидел по телевизору группу «Гости из будущего». Я и раньше что-то слушал, но так же как обычные люди. Играет музыка в кафе, или по радио - послушал и забыл. А тут - послушал… и не забыл. Сейчас не вспомню, что это была за песня - кажется, «Беги от меня». Понравилось… немного не то слово, меня она как-то поразила. Меня, что называется, зацепило, засело в голове. Я дал объявление в газету, призывал всех, кому нравятся «Гости», писать на мой абонентский ящик, который я специально завел. Получил несколько писем - не электронных, обычных писем. Кто-то номер телефона сразу указывал, кто-то обратный адрес. Так у нас собралась небольшая компания - менялись фотографиями, видеозаписями. Звонили в эфир на радио, заказывали их песни (меня, кстати, в какой-то момент стали узнавать по телефону, и ди-джеи не выпускали в прямой эфир, и я начал хитрить - давал трубку другому человеку, тот начинал разговаривать, а потом трубку брал я, и спокойно выходил в прямой эфир). Ну, словом, вели обычную жизнь маленького фан-клуба.

Ах да, я же сделал сайт, посвященный творчеству группы. Он даже выиграл в конкурсе на лучший сайт, посвященный «Гостям из будущего». Я даже не посылал заявку на этот конкурс. Как-то организаторы конкурса сами выдвинули мой сайт… Вообще-то, днем рождения нашего фан-клуба я считал дату выхода газеты с объявлением, но, конечно, по-настоящему все началось с сайта. Я собирал материалы, писал статьи о группе сам - и однажды, конечно, попал в поле зрения самих «Гостей». К нам в Махачкалу артисты ездят, прямо скажем, редко - мы считаемся опасным регионом из-за близости к Чечне. Так вот, Ева и Юра (Польна и Усачев соответственно, участники дуэта. - Ред.), с которыми мы к тому моменту уже установили связь по электронной почте, сказали, что «приедут из-за Саида». Знали бы вы, какими глазами на меня после этого смотрели организаторы концерта. Типа, кто он такой, что ему такие почести? Приехали. Представляете, какое событие? Встретились, познакомились. Уезжая, они передали мне очень теплую записку - через одного из членов нашего клуба. Записку прочитали. Началась ревность и раздор - часть людей ушла и образовала другой фан-клуб. Вообще, ревность в фан-деле - оборотная сторона медали. Если кумир тебя заметил - тут начинаются страсти настоящие.

А объединяло нас многое. Вместе выезжали на концерты в большие города. Помню, была романтичная одна поездка в Москву - концерт закончился после часа ночи, метро не ходит, а денег на такси не было. В результате вместе с московским фан-клубом «Гостей» ночевали на каких-то скамейках. Удивительное дело.

Вообще, я бы различал фанов и фанатов. Фан - это увлеченный исследователь творчества и жизни другого человека, фанат - немного сумасшедший, и немного фетишист. Ну, например, во время тех самых гастролей «Гостей» в Махачкале мы перекусывали вместе с группой, а после обеда одна девушка сказала: мол, жалко, я вилку не взяла, которой Ева ела.

В какой-то момент я переехал в Москву. Это с моей фан-деятельностью никак связано не было - в Москве нашлась хорошая работа. Я продолжал вести сайт, писать статьи о группе, потихоньку налаживать контакты с ее московскими поклонниками… В какой-то момент, при подготовке к одному большому концерту, я позвонил в офис группы и предложил свои услуги в качестве сотрудника пресс-службы. Согласие я получил с формулировкой вроде: «Будем рады принять на работу такого ответственного и знающего человека». Я начал сотрудничать с пресс-службой «Гостей», совмещая это с основной работой. И для меня это было удивительное переживание - я никогда не думал, что моя сугубо любительская деятельность выльется… вот в это.

Друзья мне говорили: мол, смотри, сказка обязательно кончится, когда пойдут трудовые будни, и до поры я в это не верил, отмахивался. Но потом произошел случай - совершенно незначительный и банальный, - когда мне вдруг стало ясно, что мы с ними на полном ходу приблизились к развилке, на которой их унесет в одну сторону, а меня в другую. Это был их выбор - повести себя со мной таким образом, и мой выбор - принять решение о том, что я ухожу. Ведь можно медленно и печально остывать к любимому делу, - а можно вот так, однажды услышать некий сигнал - и все понять. Это была данность - хуже всего сопротивляться течению жизни, которое вдруг делает резкий вираж.

Я им очень благодарен за бесценный жизненный опыт. Кстати, благодаря им я нашел своего сводного двоюродного брата - на своем сайте. А так - в общем, правы оказались мои друзья. Самое большое испытание - это постепенное узнавание с разных сторон того, кого ты любишь. Просто какую-то грань, наверное, переходить не надо - хотя я сам же первый эту заповедь и нарушаю.

Впрочем, мое сердце фаната пустовало недолго. Я еще когда с «Гостями» работал, услышал такую певицу - Лина Милович. Вы ее совершенно точно не знаете. У нее вышло только два альбома, и прославиться как следует она не успела. А года полтора назад меня сильно зацепила группа «Чи-Ли». Слышали? Там солистка девушка, а поет мужским голосом - так странно… невозможно не обратить внимания. Как только я включился в фан-работу с этой группой, я сразу увидел некоторый ответ с их стороны. Так, к примеру, недавно они дали закрытый концерт только для членов своего фан-клуба, на котором подарили нам специальные карточки, дающие право на бесплатный проход на любой их концерт. Я, кстати, в какой-то момент раздумывал, а не пойти ли мне в их пресс-службу, - но потом напомнил себе, что однажды у меня в жизни все это уже было.

Что я во всех них нашел? Я никогда это не формулировал для себя, боялся разрушить тайну. Дайте себе труд, послушайте «Гостей», Лину Милович, или «Чи-Ли» без предубеждения; даже самый строгий критик признает, что в них есть какая-то загадка. И что все это делается не только ради шоу-бизнеса, и не ради денег.

Светлана Юрченко, поклонница Олега Меньшикова

В 1998 году вышел на экраны фильм Михалкова «Сибирский цирюльник» с Олегом Евгеньевичем в главной роли. Я была очарована - как, наверное, и большая часть женского населения России. Первое, что сделала - пришла в интернет. В гостевой книге одного из сайтов нашла вполне живое и душевное общение. Однако через какое-то время стало ясно, что у администратора не хватает времени активно поддерживать сайт, и возникло подозрение, что рано или поздно страница закроется. Уходить в никуда не хотелось. И мы решили сделать свой сайт Меньшикова - с тем, чтобы, как говорится, «под его именем» беседовать о театре, о кинопроцессе. Так оно все и началось.

Процесс создания страницы поначалу невероятно захватил: я уже взрослый человек, а тут пришлось многому выучиться, пришлось освоить и HTML, и поиск в интернете, и много чего еще. Разыскивали статьи и фотографии, следили за всеми работами Олега Евгеньевича, - но, к моей радости, разговор в гостевой никогда не концентрировался только на его личности.

Был момент, когда сайт у меня отнимал много времени: я читала, смотрела кино, спектакли - и сразу же выносила все на сайт. Сейчас уже посвящаю сайту не так много сил - как-то все улеглось, сложилось, отстоялось. У нас - и у тех, кто делает сайт, и у тех, кто там общается, - появилась хорошая привычка к отслеживанию новинок и немедленному их обсуждению на сайте, но теперь у этого есть и еще одна функция - это дает возможность отдохнуть от довольно тяжелой работы и повседневности.

Я бы не назвала себя фанаткой - фотографиями и афишами комната моя не увешана, у меня нет автографов артиста. Я, скорее, его продвинутый библиограф и архивист - за шесть лет работы сайта у меня скопилось много интересных, а то и просто эксклюзивных материалов.

Пару раз автограф я все-таки брала. Меньшиков привозил в Питер спектакль «Кухня», и я в фойе театра купила книгу, и Олег Евгеньевич торопливо нацарапал там какую-то закорючку, в которой ни один человек не узнал бы его подписи. После спектакля дома я похвасталась мужу книгой, он ее полистал и спросил, ткнув пальцем в подпись - а почему ты грязную купила, что, без пятен не нашлось?

В другой раз я подошла к Меньшикову, чтобы он написал несколько слов для посетителей сайта. Он мне отказал. С тех пор я решила больше его не беспокоить.

Могу ли я, например, относиться к работам Олега Евгеньевича рационально? Могу, конечно. С поправкой на то, что шесть лет занимаюсь его творчеством и уже несколько вовлечена в его деятельность, что ли. Но, конечно, при любом конфликте или разгромнойкампании в прессе я буду его защищать - поклонники должны поддерживать артиста, а тычков и затрещин он предостаточно получит от критиков и зрителей. Были моменты, когда я критиковала его за не самый удачно отыгранный спектакль… ну, он же сам любит повторять фразу кого-то из великих: «Вышел на сцену, будь любезен».

Я не фанат - я поклонник. Я всегда готова поклониться Меньшикову за творчество и за его пример личного роста - в жизни и в искусстве. И без этого пиетета, с «холодным носом», я бы просто не смогла делать то, что я делаю.

На данный момент у нас, наконец, установился контакт с артистом. К сожалению, не прямой - но все же он иногда находит время, чтобы ответить на вопросы наших посетителей. Очень бы хотелось в будущем прийти не к сеансам вопрос-ответ, а к живому диалогу. Только как это осуществить на практике мы пока не знаем. Ну да ладно, всему свое время.

Екатерина Архипова, поклонница Аллы Пугачевой

Пугачеву я услышала еще в школе, в конце семидесятых.

А в 1988 году появился фан-клуб Аллы Пугачевой «Апрель». В этом году мы отмечаем его двадцатилетие. Тогда, если помните, вообще была эпоха клубов: клуб любителей английского языка, клуб киноманов. Как правило, эти клубы появлялись после объявления в «Московском комсомольце» - мол, откликнитесь, поклонники того-то, любители сего-то. Письмо, давшее жизнь «Апрелю», написала девушка по имени Света Джой, она приехала в Москву из-под Одессы.

Поклонники, приезжавшие из других городов, шли сразу к дому Аллы Борисовны на улице Горького. Обстановка там была… ну, скажем так, не очень дружелюбная. У Светланы отношения там не заладились - в связи с чем она, собственно, и прибегла к помощи объявления в МК. На первую встречу приехало человек двадцать - вроде не так уж много для такой звезды. Однако потом выяснилось, что Света просто поленилась отвечать всем, и послала только двадцать ответов. Я вижу в этом руку судьбы - получился такой компактный, очень приличный и интеллигентный кружок. Мы собрались, кажется, на «Маяковской», посмотрели друг на друга - поехали гулять. Почему-то на ВДНХ. Заодно и перезнакомились.

«Апрель», между прочим, подошел к делу очень серьезно. Я противилась этому, но мои товарищи настояли - мы подали документы в райком комсомола и даже были зарегистрированы как общественная организация! Нам выделили помещение. Я, надо сказать, тогда удивилась тому, что нам пошли навстречу, - думала, посмотрят как на умалишенных и выкинут за дверь. Мы выбрали президента - им стала Лена Чекмарева, она сейчас сделала очень успешную карьеру на телевидении. Мы написали устав, нам выделили помещение.

Собственно, «уличной» фанатской жизни мы никогда не вели. Встречались мы регулярно, обменивались информацией, выезжали на крупные гастроли, издавали «Вестник "Апреля"» (я его всю жизнь считала и считаю бюллетенем течения нашей болезни). Между прочим, едва ли не первые опыты в жанре светской хроники (только без жареных фактов и интимных подробностей) были опубликованы в нашем, как вы сказали, фэнзине - он, кстати, выходит до сих пор.

Конечно, были и другие поклонники Пугачевой, и другие структуры, но мы всегда были сами по себе. Вот, например, так называемые «горьковские» - те самые люди с улицы Горького. Не то чтобы мы относились к ним враждебно, нет. Просто мы были разными людьми. Хотя я помню, что когда одна из тамошних девушек родила тройню, мы все скидывались для нее и собирали ей детские вещи - просто из корпоративной солидарности. Но мы как-то не стремились общаться со звездой. Это, наверное, нас и отличало. Мы все время находили себе свои собственные занятия, лишь тематически связанные с Пугачевой. Свою роль сыграло и то, что Алла Борисовна тесной связи со своими фанатами никогда не поддерживала. В отличие, скажем, от Софии Ротару. А мы всегда были в некотором роде сами по себе - и слава Богу.

Одной из самых памятных страниц нашей жизни была работа на нескольких «Рождественских встречах» в девяностые. Мы там были и за бутафоров, и за декораторов, и за реквизиторов, и даже выходили в массовке (это был наш звездный час). Иногда бесплатно (разве что за массовку нам заплатили) - только «проходки». Кстати, именно с «Рождественскими встречами» связан самый, так говоря, напряженный момент нашей клубной жизни. Вместе с нами там присутствовали «горьковские». Из-за какой-то неурядицы Пугачева скомандовала удалить всех фанатов из спорткомплекса. И нас, и «горьковских» вытеснили за сцену, на противоположную сторону СК «Олимпийский». «Горьковские» заявили, что это решение было принято из-за нас, запахло конфликтом. Дракой, говоря прямо. И мы их просто задавили интеллектом, уболтали. Но после этого случая некоторые, кстати, ушли из «Апреля» - обиделись.

Лично у меня в 1991 году наступил перерыв, связанный с рождением старшего ребенка. А в то время вместе с Союзом разваливалось все - если раньше мы рассылали в регионы свой «Вестник» по почте, то теперь она просто не работала. Затем были какие-то невразумительные попытки нас, представьте себе, купить… Не могу сказать, что у меня тогда не возникало мысли, что неплохо бы как-то профессионально работать с нашим артистом, но тут было два момента. Во-первых, я видела некоторых людей из Театра песни Аллы Пугачевой - они были настолько напыщенны и самодовольны, что дел с ними иметь никаких не хотелось. Во-вторых, пока я возилась с ребенком, упустила момент, когда можно было сделать какой-то прыжок, превратиться из фаната-любителя в профессионального сотрудника. Но я об этом особенно не жалею: работая в Театре Песни, вряд ли я бы смогла уделять достаточно внимания семье, а для меня это очень важно.

Сейчас уже, конечно, не то, что раньше, былой интенсивности нет, - но ведь все течет и изменяется. Раньше мы периодически устраивали себе каникулы, выезжали за Аллой Борисовной - в Киев, в Саратов… Теперь выезжаем тоже, но уже на день-два. Зато делаем сайт, пишем книги. До сих пор очень весело отмечаем дни рождения - и свои, и Пугачевой. В прошлом году мы отмечали ее день рождения даже с размахом - пригласили артиста-двойника, подготовили целую программу. Пришли многие и старые, и новые поклонники - двери для всех были открыты. Потом, помню, шли из кафе, пели песни, скандировали здравицы - в общем, хулиганили.

Мой круг музыкальных интересов, кстати, Пугачевой не ограничивается - я люблю и «Аббу», и Smokie, и Сукачева, и The Beatles, и Franz Ferdinand. Просто Пугачева - это моя самая большая любовь. Несколько лет назад мне довелось прожить достаточно долгое время в США - и ее песни в то время возвращали меня на Родину, и поддерживали меня в то не самое легкое для меня время.

Как любой фанат, на концерте могу и повизжать, и покричать… Но в целом у меня нет такого, чтобы вся моя жизнь была посвящена одной Алле Борисовне. Я нормальный, рациональный человек - у меня двое детей, муж, два высших образования, полноценная жизнь, и дружеский круг отнюдь не ограничивается «Апрелем». Просто в число потребностей человека, помимо прочего, должно входить еще и общение с единомышленниками. Можно называть это словом «хобби» или еще как-нибудь, но человек должен искать и общаться с собратьями по интересам. У меня двое детей, и я у них пока не наблюдаю никаких признаков «поклонничества». Но я готова поддержать их в любых их привязанностях и занятиях так же, как моя мама поддерживала меня: она занимала мне очередь за билетами, и вообще всегда к моей деятельности относилась с пониманием. И я считаю, что именно так с детьми и надо себя вести.

Вообще, настоящий фанат - это не сдвинутый по фазе человек, а просто очень и очень увлеченный. И это для любого человека хорошо и нормально - ненормально, когда у человека этих самых сильных увлечений нет. А что касается фанатской дикости, то видала я артистов (не говоря уже о папарацци), которые выкидывали фортели, какие ни один фан не выкинет.

Записал Алексей Крижевский

«Молюсь Богу и Кругу»

Женщина, которая поет за убитого мужа

Олег Кашин

Ирина Круг. Фото Виктор Борзых

I.

Все началось с Александра Петровича.

У Александра Петровича был ресторан «Малахит», очень приличное место, уважаемые люди в нем часто бывали, и вообще, куда еще можно пойти в Челябинске как не в «Малахит». Ирине тогда было двадцать три (разведена, дочке три года), и она в «Малахите» работала официанткой. «И вот однажды, - вспоминает Ирина, - Александр Петрович мне говорит - Ира, ты опытная официантка, поэтому останься сегодня сверхурочно, к нам Михаил Круг приезжает. Он лук не ест, чеснок не ест, с ним вообще нужно очень ответственно себя вести, и я хочу, чтобы его обслуживала ты».

1999 год, «Владимирский централ» звучит изо всех форточек, и даже Ирина, которая никогда не любила то, что в России принято называть шансоном (ей всегда больше нравились обыкновенные поп-исполнители, которых показывали по телевизору), уже тогда понимала, что Круг - это очень круто. Осталась его обслуживать. «Сидят, кушают, а потом Миша говорит - Сядь, пожалуйста. Нам, конечно, не положено садиться к посетителям, но это же Круг, и я к нему села» (кстати, на официальном сайте Ирины Круг - более романтическая версия знакомства: «Круг приехал с концертами в Челябинск. На одном из них в зале среди зрителей была и Ирина. Девушка страшно волновалась, когда ее спутник, оказавшийся приятелем Михаила, решил их познакомить»).

Ирина подсела за стол к Кругу. «Я хочу предложить тебе работу, - сказал официантке певец. - Мне нужен костюмер, и мне кажется, что ты с этой работой справишься». Ирина, конечно, засмущалась, все-таки видятся впервые, в голову разные нехорошие мысли полезли, а он уговаривает: «Я не шучу, серьезно тебе предлагаю подумать». Уговорить не смог, Ирина отказалась. Когда Александр Петрович об этом узнал, он почему-то очень сильно расстроился. «Что ты как дурочка? - говорит. - Так и просидишь здесь всю жизнь, от такой работы отказалась», - и Ирина, наверное, уже сама начала бы о своем отказе жалеть, если бы через несколько месяцев, в феврале двухтысячного, Круг не приехал еще раз. Он снова предложил ей работу костюмера, и Ирина уехала с ним - сначала в Москву, потом сразу же в Волгоград на гастроли. Когда вернулись из Волгограда, Круг за свой счет снял Ирине квартиру в Твери, и это вполне могло стать поводом для полагающихся в таких ситуациях сплетен, но не стало, потому что он действительно относился к ней только как к костюмеру, никаких намеков не делал и ничего такого не предлагал.

«Год он на меня просто смотрел. Я уже потом поняла, что это он ко мне присматривается, потому что в самом деле - восемь лет в разводе, жил с мамой, стеснительный был. Только когда Катя Огонек (ну, Катька всегда резала правду-матку) сказала: "Девчонки, а ведь Круг-то влюбился!" - вот только тогда он мне признался в любви и забрал меня к себе».

Ирина говорит, что ей до сих пор непонятно, почему он выбрал именно ее: «Одна на всю страну оказалась, - смеется она. - Мы даже женились как во сне. В спортивных костюмах пришли в загс, его там, конечно, все узнали, он говорит: "Быстро-быстро, нам в паспорта штампы нужны!" Нас расписали, потом он друзьям позвонил, сказал, что женился. Вечером свадьбу отпраздновали. Все как во сне».

II.

Сон, впрочем, был короток. Через месяц после рождения сына Саши Михаила Круга убили.

«В первое время, когда мы стали вместе жить, я очень боялась, когда он уходил. Говорю ему: Михаил Владимирович (мы всегда друг друга по имени-отчеству называли), я боюсь - дома сейф, дорогие вещи, и двери нараспашку, вдруг не дай Бог что. У нас же всегда двери были нараспашку, он ведь не зря пел: Приходите в мой дом, мои двери открыты. Всегда все было открыто, и я боялась. А он смеялся: Ирина Викторовна, вы забыли, какие я песни пою? И я успокаивалась».

В ту ночь дома была вся семья - Михаил, Ирина, дети, мама Михаила и мама Ирины, которая приехала к дочке из Челябинска в гости. Двери в доме действительно были постоянно открыты и, вероятно, грабители сумели незаметно пробраться на третий этаж. Первой их заметила мама Ирины, хотела позвать на помощь, но ее стали избивать (потом женщина несколько лет будет лечить отбитые почки). Когда наверху зашумели, Михаил побежал на лестницу, Ирина за ним, а мама Михаила вместе с детьми (было уже понятно, что происходит что-то серьезное) убежала к соседям.

«Они начали стрелять, - вспоминает Ирина, - и Миша - он же такой широкий был, а я маленькая - закрыл меня своим телом, обе пули в него попали. Меня он столкнул с лестницы, у меня потом долго нога болела, хотя мне, конечно, сильнее всех повезло. А сам побежал за мной. Почему-то везде пишут, что он умер сразу же - нет, мы с ним вместе пошли к соседям, он шутил, говорил что-то. Почему-то долго не ехала скорая, и в конце концов мы сами его в больницу отвезли. Ему сделали операцию, но под утро он не вышел из наркоза».

III.

Много раз мне приходилось слышать, что убийц Михаила Круга - грабителей-гастролеров («Не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал») - его влиятельные поклонники быстро нашли и уничтожили. Ирина Круг говорит, что это легенда - только сейчас, спустя почти шесть лет после преступления, дело раскрыто, убийцы арестованы, и она их опознала, но, поскольку у нее подписка о неразглашении, то ничего на эту тему говорить она не будет.

Что подписка - это правильно, конечно, а так - жаль, легенда была красивая.

IV.

Для тех, кто сталкивается с шансоном только в машинах таксистов-бомбил, слушающих одноименную радиостанцию, Михаил Круг - не более чем один из сотен одинаковых певцов, поющих одну и ту же заунывную песню о нелегкой тюремной доле. Но считать Круга «одним из» - примерно то же самое, что не видеть разницы между Владимиром Высоцким и КСП-движением. И дело даже не в том, что Круг написал, может быть, самую главную русскую песню девяностых - тот самый «Владимирский централ». Бард Воробьев, взявший псевдоним «Круг» и переключившийся с традиционного бардовского формата на уголовную романтику, как-то сумел разгадать некий важный секрет всероссийского коллективного бессознательного. Разумеется, он не изобрел блатную песню, но до него тюремная Россия и те, кто себя с ней по каким-либо причинам ассоциирует, пели голосом Одессы, которая давно уже не мама, и Ростова, который тоже трудно назвать папой. Круг придумал песенный язык бандитской Твери, и в отличие от «Мурки» и «Гопа со смыком» «Владимирский централ» и «Жиган-лимон» - по-настоящему русские песни. Пока автор российского гимна вымучивал свое «От южных морей до полярного края», из Круга лилось - «Я Тверь люблю, как маму, люблю свой город детства, и нет России без Твери, Санкт-Петербурга, Тулы, Ростова и Смоленска, где по этапам нас везли», и Россия подхватила его песню.

Песня, конечно, так себе, но ведь Россия же подхватила.

V.

Вскоре после гибели мужа Ирина Круг начала сама выступать с концертами. Поет хиты Михаила Круга и те его песни, которые он не успел записать. Я спрашиваю, пела ли она, когда Круг был жив, и Ирина смеется: «Бросьте вы, зачем мне тогда было петь? У меня же и так все было». Честно признается: «Нужно было зарабатывать, вот и запела. Но, конечно, я все искренне пою, не так чтоб только для заработков».

Нормальные заработки, впрочем, начались не сразу. В первый год пела по ресторанам да по домам культуры маленьких городов в Тверской области. Это сейчас она - звезда русского шансона, собирающая, почти как сам Михаил Круг, стадионы и большие концертные залы. «Я не думала, что смогу собрать большие залы. До сих пор перед выходом на сцену дрожу и молюсь: Господи, помоги! Михаил Владимирович, помоги! Молюсь Богу и Кругу».

В Твери Круга, разумеется, до сих пор помнят и любят. Герои его песен - местная братва, бизнесмены и даже мэр города Олег Лебедев. Со всеми у Ирины до сих пор хорошие отношения, но жить в городе, где убили ее мужа, она, по ее словам, не смогла физически - начала болеть, слегла, «и пришлось убежать, все в жизни изменить». Убежала, впрочем, уже с новым мужем - Сергей, он моложе Ирины на три года, у него небольшой автомобильный бизнес и одновременно он - ее продюсер и директор (до этого Ирина сменила двух директоров, ей с ними не везло, и тогда Сергей, который изначально к карьере супруги относился не очень хорошо, занялся ею сам). Познакомились в парикмахерской - «Он стригся, а я красилась». Купили квартиру в Куркине, сейчас там заканчивается ремонт, пока живут у друзей.

«Думаете, наверное, что живем на Мишино наследство? На самом деле я только недавно переоформила авторские права - на себя, на сына и на Мишину маму, поровну. Он же не знал, что таким популярным будет, вот и продал все права записывающим компаниям. Все эти годы я от них по семь тысяч рублей каждый квартал получала, представляете?»

VI.

Собственно, по-настоящему Ирина поняла, что такое шансон, только после гибели Михаила. «Раньше я вообще эти песни не слушала. Ну, муж себе и муж, поет себе и поет. Теперь жалею. Он же пел о жизни, о России - как никто. И не он один, хотя он всегда был сам по себе. Но вы не представляете, на каком уровне сейчас русский шансон! Это уже шансон с большой буквы! Конечно, я люблю, допустим, Диму Билана, но шансон - это совсем не попса, в нем больше жизни, и поэтому шансон - это гораздо важнее. У нас ведь полстраны сидело, а еще не забывайте, что шансон слушает и молодежь, и интеллигенция. Все слушают». Я спрашиваю, в чем, по мнению Ирины, секрет популярности этого жанра, она задумывается, а потом неуверенно произносит: «Может быть, все потому, что в этих песнях есть какой-то смысл?»

«И, конечно, - продолжает Ирина, - очень важно, что его поклонники меня приняли. Это не сразу произошло, поначалу не все меня понимали, тяжело было, но теперь меня услышали. Недавно в Одессе на концерте ко мне подошел мужчина и сказал: Вы достойная замена Мише. И я так была счастлива это слышать, особенно от мужчины. А первыми меня приняли девчонки, особенно вдовы. Увидели во мне родственную душу, тоже постояно подходят, плачут: Ира, какая вы сильная».

VII.

Спрашиваю Ирину, кто из ее коллег по цеху ей наиболее симпатичен, а потом ощутимо напрягаюсь - она перечисляет какие-то имена и искренне удивляется тому, что они мне не известны. Виктор Королев - кто это такой вообще? Ирина говорит, что очень хороший и популярный артист. А еще есть Жека - тоже прекрасный. Черт подери, кем нужно быть, чтобы выбрать себе сценический псевдоним «Жека»?!

Отдельной строкой идет Катя Огонек - та самая, которая в свое время первой заметила, что Круг влюбился. Катя недавно умерла, поэтому ее имя на слуху. Ирина говорит, что Катя была очень неоднозначным человеком, «но ей все было можно простить за сцену». «Она, как никто, чувствовала зал. Когда я приходила на ее концерты, то чувствовала, что попала в сказку. Это была потрясающая артистка, просто великолепная». «Где-то пальмы и песок, и соленый бриз в висок, загорелые девчоночки. А кому-то - черствый хлеб, да похлебка на обед, да проклятие вдогоночку», - это из Кати Огонек. У Ирины - все больше про последнюю любовь да про разлуку, потому что слишком гламурная на вид. Про похлебку и про черствый хлеб неубедительно получится.

VIII.

Впрочем, при благоприятном развитии событий Ирина Круг в русском шансоне будет жить еще года полтора-два. «Очень устала от всего этого, - говорит она. - Попою еще немного и уйду в бизнес. Уйду без слез - я уже сделала, что хотела, надеюсь, меня будут любить и помнить».

Прежде чем уйти без слез в бизнес, Ирина Круг мечтает познакомиться с Софией Ротару и Аллой Пугачевой. С Иосифом Кобзоном она уже знакома: «Он такой добрый и отзывчивый человек. Мы случайно однажды встретились, и он целый час со мной разговаривал, когда узнал, кто я. Офигенный человек - я это даже не как артистка говорю, а просто как обыватель».

Музыканты, которые работали с Михаилом Кругом - группа «Попутчик» - тоже поют его песни, выступая сами по себе, независимо от Ирины. «Мы совсем отдельно с ними существуем, но я не считаю их своими конкурентами. Я вообще не знаю, что такое конкуренция, я всех люблю и радуюсь чужим успехам, никому не завидую». Сама Ирина Круг записала три альбома - «Первая осень разлуки», «Тебе, моя последняя любовь» и еще один, пока без названия. Однажды она спросила у руководителя звукозаписывающей компании - как, мол, у нас дела с продажами. «Мы счастливы, что у нас есть Ирина Круг», - ответил бизнесмен, но цифр почему-то не назвал. «Так и напишите, что у меня все нормально, шоколадно, все О?кей», - смеется вдова.

Цвет - земля

В Социальном доме

Наталья Толстая

В январе позвонили из Колпино и предложили работу на три дня. Приезжают соцработники из Дании, будут изучать наш опыт работы на базе Социального дома, первого в районе. Моя задача - переводить, разъяснять и помогать. Напоследок - съездить в Царское Село, показать янтарную комнату. Этой комнаты никому еще не удавалось избежать.

В аэропорту встретила датскую делегацию: трех женщин партикулярного вида. Все окончили курсы по уходу за инвалидами, зарплата небольшая, в России впервые. Замужние. У одной муж - шофер автобуса, у другой - тоже соцработник среднего звена, у третьей - повар. Сели в микроавтобус и поехали в Колпино. Колпино было когда-то знаменито из-за Ижорского завода, старинного, богатого. И городок соответствовал: пруды, бульвары, красивый стадион, аттракционы для пролетарских детей… В Социальном доме нас ждали улыбки и цветы, все начальство в сборе. В кабинете у директора Аэлиты Тихоновны был накрыт стол. Соленые грибы, горячая картошка, консервированные огурцы-помидоры. «Угощайтесь, пожалуйста. Все свое, ничего покупного!» Все было так вкусно, что датчанки, обычно сдержанные в еде, умяли всю банку соленых груздей. Кто часто бывает в России, тот привык к подобным приемам. Отвалившись от стола, пошли осматривать дом. Оказывается, сюда попасть не просто. Очередь, на всех мест не хватает. Главное условие: надо безвозмездно отдать государству комнату или квартиру. Ваши родственники ничего из вашей жилплощади не получат… Представляете, как они обрадуются? Сдав государству свое жилье, вы получаете в Социальном доме отдельную комнату, в крайнем случае вам подселят соседку… Зато вам положена круглосуточная медицинская помощь, дешевая столовая на первом этаже, библиотека, массаж, лечебная физкультура, кружки по интересам. Приезжают артисты из областной филармонии, раз в месяц устраиваются коллективные дни рождения. Правда, половину пенсии отбирают, но старикам здесь лучше, чем дома, иначе они не стояли бы годами в очереди, чтобы попасть сюда.

Комната для лечебной физкультуры была уютная, на стенах картины колпинских художников - утка с утятами, котята играют клубком с шерстью. Старушки лежали на ковриках и шевелили пальцами ног - занимались лечебной физкультурой. Датские соцработницы одобрительно кивали. Одна бабушка поднялась, кряхтя, с пола и направилась к выходу. «Вы куда, Анна Васильевна?» - «На кудыкину гору». Преподаватель физкультуры смущенно улыбнулся: «Обиделась на что-то…»

Следующая остановка - посещение медпункта. Чисто, пусто, свежий воздух. По-видимому, больных сегодня не принимали, чтобы не огорчать иностранных гостей неприглядной стороной жизни. На стендах крупным шрифтом - советы, как сохранить здоровье. «Обрести в себе уверенность поможет мята курчавая», «Вас успокоит крапива двудомная, а расслабит - пион уклоняющийся». Тут же на бумажке в клеточку (начальство недосмотрело) висело объявление: «Продаю зимнее пальто 62-го размера с пояском. Носила один сезон. Цвет - земля».

После обеда в ресторане осоловевших гостей опять повели к старикам. По программе предстояло посетить комнаты, поговорить с жильцами. Интересно, как их отбирали? Сперва пошли на третий этаж, к Ольге Романовне Лилеевой. «С утра вас жду, в окошко все поглядываю - не пропустить бы. Посмотрите, какая у меня чудесная комната, квадратная, солнечная. Коллектив нашего дома дружный, сплоченный…» Чувствую, старушка проинструктирована. «Ольга Романовна, что это у вас за фотография на секретере?» «Вот этот молодой - мой дедушка, а рядом его отец и дядя. Все трое были священниками, видите - все в рясах». «Какая у дедушки судьба?» - «Ох, не спрашивайте. Храм в тридцать четвертом закрыли, дедушку лишили всех прав состояния. А мамочка моя любимая мечтала поступить в институт, но ее, как дочь священнослужителя, туда не брали. Дедушка ей сказал: "Доченька, отрекись от меня, уезжай с Богом". И мамочка отреклась, уехала в Ленинград, поступила в институт. На химика училась. Один только раз приехала в Вятку, но даже близко к дому отца побоялась подойти. Я ее не осуждаю. Молодая была, ей жить хотелось». - «Ольга Романовна, а что с дедушкой стало?» «Его незаконно репрессировали, он ни в чем не был виноват, у меня все документы есть. Да что же мы болтаем-то? Чай остыл. Тортик, тортик кушайте!»

Следующий жилец был ветеран войны, Иван Николаевич. Он сидел на кровати, чаем не угощал, но рад был поговорить с иностранцами. «Иван Николаевич, расскажите, как вы воевали и где». - «А? Говорите громче, плохо слышу, контуженный. Победу встретил в Австрии, да». - «Расскажите, что было самое тяжелое на войне?» - «Вы переведите: я - человек-легенда. Понимаете? Легенда я». Больше про войну Иван Николаевич ничего вспомнить не мог. Зато мы узнали, что ветеран вышивает гладью. «В пятьдесят первом году, когда у нас была борьба за мир, я вышил гладью голубя. На выставку возили. Так и пошло, обо мне в многотиражке писали. Еще в прошлом году вышивал - глухаря, с фотографии. А сейчас не могу, глаза не видят. Скажите зарубежным гостям, что пенсия у меня двойная, ветеранская. Богатый жених!»

Следующий визит был к лежачей, бабе Вале. При ней постоянно находилась медсестра, дежурила «сутки через двое». Пока мы разговаривали с бабой Валей, медсестра мыла в кухне пол. Потом позвала нас в кухню. «Вы не глядите, что баба Валя лежачая. Придуривается. Ленивая очень. Как лето, так она - прыг и в садоводство ускакала. У нее там десять кустов черной смородины. За лето тридцать литров варенья закручивает! Всю зиму нас за сахаром гоняет, запасы делает. И еще требует круглосуточной помощи. Артистка. А сделаешь ей замечание, так в горздрав жалобу напишет. Намучились мы с ней». Этот монолог я переводить не стала. Ни к чему.

По дороге в гостиницу датчанки делились впечатлениями: они были в восторге и от трогательных стариков, и от подарков, которыми их задарило начальство. Обсуждали, кого пригласить с ответным визитом в Данию. «Пригласите тех, кто ежедневно ухаживает за инвалидами. Ведь они никогда не были за границей и не будут, если вы не пригласите. Только ничего у вас не выйдет, вот увидите. Поедет начальство. Поспорим?» Подавленные датчанки затихли и погрустнели.

На следующий день в плане пребывания значилось «ознакомление с реабилитацией постинсультных жильцов». В большой комнате за столами сидело двадцать постинсультных. Во главе каждого стола - медицинский работник. Сегодня по программе предстояло играть в лото. «Как вы себя чувствуете?» Бабушка с первого стола заголосила: «Полюбила одного, старого, седого. Положила на кровать - лучше молодого!» Медицинские работники заулыбались: «Это Дуся наша, юмористка. Такая охальница… Ничего, она больным настроение поднимает. Дуся, потише, у нас иностранные гости!» Перед стариками лежали карточки с номерами. Услышав свой номер, надо было закрыть бочонком нужную клеточку. Кто первый закроет все клеточки, тому - приз. Постинсультные плохо понимали правила игры, поэтому женщины в белых халатах сами расставляли бочонки на карточках. Датчанки принесли призы: выигравшие получали мини-шоколадку китти-кэт. Старики оживились, всем хотелось шоколадку. «После ужина съем». - «А я внучке подарю, когда придет». Петру Михайловичу, ветерану-подводнику, приза не хватило. Закончились. Видя, как он расстроился, я пообещала: «Завтра вручим приз, Петр Михайлович. Завтра наши гости заедут сюда по дороге в аэропорт». Датчанки закивали: «Завтра, да!»

На следующий день, в полвосьмого утра мы подъехали к Социальному дому, чтобы попрощаться с директоршей и получить новые подарки: шампанское, расписные платки, янтарные бусы. Шел снег. Фары нашего автобуса осветили одинокую фигуру на крыльце. Ветеран-подводник дежурил у входа, боялся нас упустить. Ведь ему вчера был обещан приз. Он его заслужил.

Зеркало - Крым

Две неизвестные битвы

Александр Храмчихин

Убитые немецкие солдаты. Севастополь. 1944

Применительно к Великой Отечественной начало мая у нас ассоциируется только и исключительно с Победой 1945 года. Однако с этими днями связаны еще и события в Крыму в 1942-го и 1944 годах. События 1942 советская историография постаралась забыть вообще, события 1944-го затерялись на фоне Победы.

Крым занимает исключительно удобное стратегическое положение, господствуя над Черным морем и его побережьем от Румынии до Грузии. Крупные боевые корабли из Севастополя в течение максимум одних суток могут добраться до любой точки Черного моря. Самолеты с крымских аэродромов могут доставать до румынских нефтепромыслов (главный источник горючего для европейских стран Оси во Второй мировой), до почти всех объектов на Украине и до значительной части Северного Кавказа. Полуостров легко оборонять благодаря узости Перекопского и Чонгарского перешейков, ведущих в Крым с юга Украины. И при этом он является на редкость благодатным местом, замечательным призом для любого завоевателя.

Кроме того, факт владения Крымом сильно действовал на Турцию. Не то чтобы эта страна в начале 40-х годов ХХ века была слишком сильна в военном отношении, но слишком удобное географическое положение она занимала, во-первых, владея проливами, во-вторых, обеспечивая через свою территорию доступ на Кавказ и Ближний Восток (если бы выступила на стороне Германии) или на Балканы (если бы решила воевать на стороне антигитлеровской коалиции). А из Крыма как раз очень легко воздействовать на саму Турцию.

Правда, в начале войны немцы, рассчитывавшие на блицкриг, не очень интересовались южным флангом своего фронта. Здесь даже не была создана танковая группа (1-я ТГр Клейста продвигалась по северу Украины в направлении Киева) - а ведь именно эти группы и были основным инструментом осуществления блицкрига. Однако уже к августу 1941 года немцы поняли, что получается не совсем блицкриг, может быть даже и совсем не блицкриг, поэтому в Берлине вспомнили о стратегическом значении Крыма. Для его захвата была выделена 11-я армия под командованием самого Манштейна. Эта армия количественно была нисколько не сильнее оборонявшей Крым советской 51-й Отдельной армии. А после того как, ради спасения Крыма, мы сдали Одессу и перебросили в Севастополь оборонявшие ее части (из них была сформирована Приморская армия), советские войска, защищавшие Крым, стали значительно сильнее штурмовавших его немецких. Однако советское командование умудрилось размазать свои войска по всему полуострову, обороняя его от мифических морских и воздушных десантов противника. Черноморский флот обладал абсолютным превосходством над румынскими ВМС (1 линкор, 5 крейсеров, 16 лидеров и эсминцев, 82 торпедных катера, 44 подлодки против 7 эсминцев и миноносцев, трех торпедных катеров и одной подлодки). Никаких десантных средств у румын не было, а боевые качества этой нации (точнее, отсутствие таковых) прекрасно известны. Поэтому ни о каких десантах и речи быть не могло. Но наши полководцы их ждали, поэтому Манштейн в конце сентября без особых проблем вошел в Крым по суше через слабо защищенный Перекоп, к началу ноября захватив весь полуостров, кроме Севастополя. Там сосредоточились все уцелевшие советские войска. А против них-почти вся 11-я армия. Остальную часть полуострова немцам оборонять было почти нечем, а ведь советский флот, в отличие от румынского, имел возможность высаживать десанты. Что и сделал в самом конце декабря, проведя Керченско-Феодосийскую операцию. Никаких специальных десантных кораблей у Черноморского флота не было (собственно, в то время их еще не имел ни один флот в мире), высадка происходила прямо на причалы Керчи и Феодосии с крейсеров и эсминцев. Операция проводилась ночью и в отвратительную погоду, тем не менее она оказалась поначалу вполне успешной. Единственная немецкая дивизия, находившаяся в восточной части Крыма, была отброшена на запад (ее командир за это отступление был расстрелян). Как признавал Манштейн, если бы советское командование проявило хоть какую-то инициативу, ему легко удалось бы захватить север полуострова, окружив 11-ю армию у Севастополя. В этом случае Севастополь стал бы наковальней, а десант - молотом. Увы, никакой инициативы проявлено не было, более того, уже 18 января немцы отбили Феодосию.

Тем не менее советские войска удержали Керченский полуостров, узкую полоску земли на востоке Крыма, чрезвычайно удобную для обороны (именно в силу своей узости), при этом являющуюся мостом на Кавказ. Наличие мощной советской группировки в своем тылу не давало немцам возможности штурмовать Севастополь.

В конце февраля, с опозданием на два месяца, советское командование начало проявлять инициативу на востоке Крыма, только было уже поздно - немцы укрепились. Наступление велось в характерном для начального периода войны стиле пробивания лбом стены - с огромными потерями и почти без всякого продвижения. Лишь на тех участках фронта, которые занимали румыны, наши войска добивались успехов, но немцы неизменно успевали спасти своих недееспособных союзников. Фронт принял довольно сложную конфигурацию - на северном участке, который обороняли румыны, советские войска продвинулись дальше, чем на южном, в направлении Феодосии, которую немцы удержали. Поэтому линия фронта в северной части далеко выгибалась на запад, именно в этом выступе находилась значительная часть советских войск.

К началу мая советский Крымский фронт включал 3 армии (44-ю, 47-ю, 51-ю), насчитывавшие суммарно 17 стрелковых и 2 кавалерийские дивизии, 3 стрелковые и 4 танковые бригады, около 300 тыс. человек при 350 танках. Против них немцы имели 7 пехотных и одну танковую дивизию, одну кавалерийскую бригаду, 150 тыс. человек, менее 200 танков. Учитывая узость перешейка, плотность советских войск была беспрецедентно высокой за весь период войны, пробить их было просто невозможно, тем более вдвое меньшими силами. Но немцам это удалось.

Наши войска готовились наступать, они даже не рассматривали возможность обороны и создания укрепленных позиций. Этим и воспользовался Манштейн. Он нанес удар на южном участке, вдающемся вглубь советской обороны, вдоль побережья Черного моря. Это случилось 8 мая 1942-го, за три года до Победы. Немцы назвали свою операцию «Охота на дроф» (увы, название вполне отражало развитие событий).

В этот день мы наконец-то дождались того самого морского десанта, которого так боялись с начала войны. Высадили его немцы не со специальных судов, которых у них, как и у всех остальных, просто не было, не с крейсеров (которых тоже не было) и эсминцев (которые были румынскими, поэтому стояли в Констанце), а с резиновых лодок. И этот десант сильно поспособствовал их общему успеху, а Черноморский флот практически бездействовал. Кроме того, немецкая авиация полностью господствовала в воздухе, хотя по численности не превосходила советскую.

Несмотря на огромную плотность советских войск, их оборона была прорвана в первый же день, после чего рухнула. Войска, находившиеся на северном участке фронта, оказались в окружении, остальные начали хаотично отступать, очень скоро их единственной целью стала эвакуация через Керченский пролив на Таманский полуостров. Управление войсками в основном было утрачено в первый же день немецкого наступления. К 20 мая все было кончено, хотя Сталин прямо запретил сдавать Керчь. По официальным данным, безвозвратные потери советских войск на Керченском полуострове за 12 дней составили 162 282 человек (65 % личного состава) - больше, чем в ходе Сталинградской наступательной операции (продолжавшейся 76 дней и завершившейся триумфальной победой). Разумеется, была потеряна вся техника. Конечно, в 1941-м в Белоруссии, под Киевом и под Вязьмой мы теряли существенно больше, но там и размах, и время операций, и силы противника были тоже гораздо больше. Учитывая все указанные факторы (продолжительность операции, ширина фронта, концентрация войск, соотношение сил сторон), Керченская катастрофа стала, может быть, самым унизительным поражением Советской армии за всю Великую Отечественную.

Некоторой моральной компенсацией за нее стала оборона Севастополя. После Керчи безнадежность его положения стала очевидной. Не могло спасти город даже формальное господство нашего флота на море, которое нивелировалось превосходством немцев в воздухе и практически полной недееспособностью советского флотского командования. Надводные корабли и даже подлодки использовались, по сути, в единственном качестве - транспортов. Советские моряки демонстрировали исключительный героизм и на море, и на суше, но спасти положения не могли. Севастополь стал, пожалуй, единственным местом на Восточном фронте, где немцы нас, а не мы их, задавили массой людей и техники. Защитники Севастополя так мужественно держались до последнего, что это оценил даже Манштейн. Все его мемуары под странным названием «Утерянные победы» (вот ведь всех победил Манштейн, да потерялись куда-то победы, обидно-то как) проникнуты холодным презрением к противнику. Но про последний бой у Херсонеса, состоявшийся после падения Севастополя, он написал так: «Даже для сохранения чести оружия этот бой был излишен, ибо русский солдат поистине сражался достаточно храбро!» Достаточно храбро! Ну, спасибо.

В целом оборона Крыма обошлась Советской армии в 443,3 тыс. человек безвозвратных потерь.

Советские войска вернулись в Крым в первые дни ноября 1943 года, одновременно начав штурм Перекопа и проведя Керченско-Эльтигенскую десантную операцию. Успехов они не достигли. Не пробились в Крым войска Южного фронта с территории Украины, десантники же сумели занять лишь маленький кусочек земли на восточной оконечности Керченского полуострова. На полуострове вновь наступило затишье - до апреля 1944-го.

К этому времени стратегическое значение Крыма почти обнулилось. Он остался в полной изоляции, довольно далеко за линией фронта наступающей Советской армии. Военно-морская база в Севастополе была немцам не нужна: своего флота у них не было, а советский бездействовал. С аэродромов Крыма Люфтваффе, теоретически, могли активно бомбить советские войска на юге Украины, однако для этого у немцев уже катастрофически не хватало самолетов. С другой стороны, нам для ударов по румынским нефтепромыслам крымские аэродромы уже не были сильно нужны. До этих промыслов советская авиация теперь доставала с Украины, а союзная - из Африки. Кроме того, продвижение советских войск на запад делало актуальным вопрос уже не об уничтожении, а о захвате этих нефтепромыслов. Вопрос ориентации Турции тоже был снят с повестки дня, поддерживать обреченного Гитлера она явно не собиралась. Гитлер, однако, продолжал волноваться и за Турцию, и за Румынию. Поэтому оборонявшей Крым 17-й армии, насчитывающей 7 румынских и 5 немецких дивизий (в целом - 235 тыс. человек), был отдан приказ стоять насмерть. Более того, ее даже стали пополнять, обрекая людей на верную гибель.

Советское командование могло спокойно оставить Крым в тылу, бросив все силы на захват Румынии. После этого 17-я армия капитулировала бы автоматически. Но подобный прагматизм был не в наших правилах. Кроме того, видимо, чрезвычайно сильны были соображения престижа. Очень уж это престижный объект - Крым.

Штурм Крыма войсками 4-го Украинского фронта начался 8 апреля 1944 года. Немцы ожесточенно оборонялись на хорошо оборудованных позициях (отчасти на тех, которые мы же и оборудовали, но не удержали осенью 41-го), но 11 апреля их оборона была прорвана. Ситуация 2,5-летней давности повторилась почти в зеркальном отражении. Если перекопские позиции прорваны и наступающие войска выходят на оперативный простор, оборонять Крым становится практически невозможно. Как и советские войска в октябре 41-го, немцы начали быстрый отход к Севастополю. Уже к 15 апреля передовые советские части вышли к внешним обводам севастопольского укрепрайона. Но, как и немцы в 1941 году, взять город с ходу не сумели.

11 апреля, когда советские войска ворвались в Крым, немцы начали эвакуацию из Севастополя в Констанцу своих войск, гражданского персонала и пленных. Несмотря на формально абсолютное господство на море, Черноморский флот не предпринимал практически ничего для того чтобы помешать им. После того как 6 октября 1943 года немецкие Ju87 за 20 минут потопили у крымских берегов лидер «Харьков» и эсминцы «Беспощадный» и «Способный», ЧФ, и до того не отличавшийся активностью, окончательно впал в анабиоз (его потери в целом составили 1 крейсер, 3 лидера, 11 эсминцев, 28 подлодок). Весной 1944-го наша авиация уже имела огромное количественное превосходство над немецкой, но это не прибавляло смелости флотскому командованию. Тем более что, несмотря на советское превосходство, немецкие самолеты продолжали чувствовать себя в небе довольно свободно. Подлодки, торпедные катера и авиация ЧФ, конечно, пытались атаковать немецкие конвои, но эффективность этих атак была крайне низкой, потери противника не превышали 3-4 % с оборота.

К счастью для нас, Гитлера в очередной раз переклинило: он приказал оборонять «последнюю крепость готов» (таковой ему показался Севастополь) до конца. 24 апреля эвакуация была прекращена, более того, часть войск была отправлена обратно в Севастополь (отправлять на родину продолжали только румын, полностью деморализованных и утративших даже видимость боеспособности). Накануне советские войска как раз начали штурм города. Успеха он не принес и был отложен до 5 мая. Этот штурм стал последним.

В значительной степени сражение за Севастополь так и осталось зеркальным отображением событий, но теперь уже не осени 1941-го, а лета 1942-го. Немцы оборонялись с исключительным упорством. Как и тогда, обороняющаяся сторона, уже потеряв Севастополь, продолжала держаться за мыс Херсонес.

8 мая, через два года после начала «Охоты на дроф» и за год до конца войны в Европе, даже Гитлер понял, что Крым потерян и надо спасать того, кого еще можно спасти. К этому времени, однако, немецкое управление в Крыму начало быстро разваливаться, исчезла координация между видами вооруженных сил.

Одновременно советской стороной была наконец-то решена проблема борьбы за господство в воздухе над Крымом. Решили ее не ВВС, а сухопутные войска: артиллерия стала доставать до последнего немецкого аэродрома на Херсонесе. Этот аэродром работал до 8 мая, немецкие самолеты продолжали летать с него на поддержку своих войск. И лишь когда на летном поле начали рваться советские снаряды, продолжение его эксплуатации стало невозможным, уцелевшие самолеты были отправлены в Румынию.

И в борьбе за господство на море самым эффективным средством стала полевая артиллерия сухопутных войск. Утром 9 мая с северного берега севастопольской бухты она расстреляла очередной немецкий конвой, пришедший из Румынии (из-за общей утраты управления немецких моряков никто не предупредил, что входить в бухту уже нельзя). На дно за несколько минут отправилось от 6 до 10 немецких кораблей и катеров, что было вполне сопоставимо с успехами Черноморского флота и морской авиации за весь предыдущий месяц. Впрочем, утром 10 мая по-настоящему серьезного успеха наконец-то добились морские летчики, потопив у Херсонеса новейшие немецкие теплоходы «Тотила» и «Тея». На них погибло не менее 2 тыс. человек (по некоторым данным - до 8 тыс.). Общие потери немцев и румын на море за период последней битвы за Крым составили от 24 до 30 единиц. Учитывая, что противник за месяц провел на линии Констанца-Севастополь более 100 конвоев, это, разумеется, очень мало. С другой стороны, численность крупных судов противника на Черном море была ограниченной, поэтому в целом он потерял почти половину от их количества.

Утром 12 мая сражение, превратившееся к этому времени в избиение немецких войск, завершилось. Противник смог эвакуировать из Крыма примерно 150 тыс. человек (включая не менее 15 тыс. представителей гражданского персонала и пленных), потери его составили не менее 100 тыс., в т. ч. не менее 60 тыс. - пленными. Если не считать сражений весны 45-го, когда в плену оказалось все, что осталось к тому времени от Вермахта, битва за Крым заняла четвертое место по количеству немецких пленных (после Сталинградской, Белорусской и Ясско-Кишиневской операций). Ни одна из пяти немецких дивизий 17-й армии восстановлена не была, настолько высокими оказались потери. Как это ни парадоксально, значительную часть спасенных из Крыма составили небоеспособные румыны, которые всего через три месяца повернули оружие против немцев.

Советские войска с 8 апреля по 12 мая 1944 года потеряли убитыми 17 754 человека. Еще 6 985 человек мы потеряли в ходе Керченско-Эльтигенской операции. Таким образом, благодатный Крым обошелся нам в 468 тыс. погибших и пленных (не считая потерь партизан), то есть в двадцатую часть всех военных потерь в Великой Отечественной.

Гламурненько, прости Господи

Православие для потребителя

Мария Бахарева

«Да не парься, креветок в пост есть можно!» - услышала я за спиной женский голос. За соседним столиком сидели две дамы, приятные во всех отношениях. Одна из них только что заказала салат «Цезарь» с креветками, чем удивила свою подругу - Великий пост на дворе, как-никак. «Они ни мясом, ни рыбой не считаются, так в Типиконе написано». «Где-где?» - переспросила собеседница. «Ну книжка такая церковная, там как поститься по всем правилам написано. Я не читала, мне Леша рассказал, он все знает».

Термин «гламурное православие», придуманный каким-то неизвестным, но наблюдательным человеком, уже давно прочно вошел в нашу жизнь. Православные СМИ взахлеб обсуждают этот феномен: хорош ли он? плох? почему хорош и чем плох? Гламурному православию от этих обсуждений и осуждений не жарко и не холодно, оно живет своей жизнью, на дискуссии священнослужителей не оглядываясь. У гламурного православия есть особый жизненный цикл: большую часть года оно спит (ненадолго пробуждаясь во время Яблочного и Медового Спасов, да на Рождество), чтобы накопить силы для времени своего абсолютного торжества - Великого поста и Пасхи.

Начинается все в Прощеное воскресенье. «Простите меня, люди добрые», - голосит на все лады блогосфера. «Прости меня, Светочка, Прощеное воскресенье сегодня», - говорит одна блондинка другой в «Вог-кафе». «Бог простит, Катюша. И ты меня прости», - отвечает Светочка, отбившая на прошлой неделе у Катюши очередного ухажера. На следующий день в разукрашенном позолотой «Елисеевском» («храме Бахуса», по меткому определению Гиляровского) на салатиках в отделе кулинарии появляются флажочки с надписью «Дозволяется в пост». «Азбука вкуса» проводит акцию «Великий повод подумать о здоровье» («Покупая в "Азбуке вкуса" товары, участвующие в акции, вы можете выиграть одну из 23-х клубных карт World Class - сети фитнес-клубов № 1»). Сайт «Гурман.ру», обозревая новости столичного общепита, торжественно рапортует: «Московские рестораны подготовили к посту свои щедрые меню. Чего тут только нет! Артишоки! Супы томатные, тыквенные, гороховые! Салаты из всего на свете! Грибы - от опят и боровиков до белых и, разумеется, трюфелей! Оладьи из цуккини! Фасоль в устричном соусе! Фаршированные перчики и пюре из манго с брокколи! Овощные штрудели! Морковные торты! Печеные яблоки в карамели!» Благодать-то какая, Господи! Подумать только, пюре из манго с брокколи! Так и хочется, утирая слезы умиления, повторить вслед за Иваном Шмелевым: «Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно?»

«Девочки, Великий пост наступил, - пишет одна из участниц интернет-сообщества для худеющих, - решила воспользоваться моментом и сбросить пару килограммов. Поделитесь вкусненькими постными рецептиками». «Пост - это не диета! - справедливо отвечают ей товарки. - О душе надо думать!» «К тому же, - добавляет одна из возмущавшихся, - лично я в пост наоборот поправляюсь. Кашки, картошечка, пирожки постные - одни сплошные углеводы! Лучше после поста на диету сесть». «Кто ж вас заставляет картошку весь пост жрать, - возражает другая. - Я вот в прошлом году пять килограмм сбросила. Салатики делала, капусту квашеную кушала». И начинаются бесконечные обсуждения того, как сказывается постная диета на красоте и здоровье…

В этом году накануне Пасхи ВЦИОМ опубликовал результаты прелюбопытнейшего опроса населения. Оказалось, что православными себя считают 73 % россиян. При этом каждый второй опрошенный (47 %) затруднился определить духовный смысл Великого поста. Впрочем, среди тех, кто заявил, что смысл поста ему известен, единства тоже нет: 10 % считают, что пост - время очистки организма, а 4 % уверены, что с помощью поста воспитывается сила воли. Впрочем, в той или иной мере пост соблюдают всего лишь 16 % россиян. Зато, как сообщают результаты другого опроса, проводившегося фондом Юрия Левады, Пасху отмечают больше 90 % граждан России. И как отмечают! Широка русская душа и в посте, а уж на Пасху ей и вовсе удержу нет.

Собираются за столом часам к десяти, как на Новый год. Гости нетерпеливо поглядывают на телевизор, в ожидании первого возгласа «Христос воскресе!», заменяющего в эту ночь бой курантов. «Ну скоро они там, что ли? - восклицает хозяйка, занося в гостиную миску с холодцом. - Может, выпьем уже?» «Ну, давайте по стаканчику, подготовимся», - одобряет хозяин дома.

Самые благочестивые раньше времени за трапезу не садятся, а идут сначала в церковь. Маленькие приходские церкви в эту ночь не в чести - чем больше храм, тем больше благодати. Лучше всего, конечно, исхитриться и попасть в храм Христа Спасителя - там Патриарх, и президент с женой, и другие знаменитости. Прямая трансляция опять же - если повезет, можно мелькнуть на телеэкране. Только вот вход исключительно по пригласительным билетам. Но непреодолимых препятствий, как известно, нет, и найти вожделенное приглашение при желании можно. Говорят, в этом году подходы к ХХС в пасхальную ночь напоминали сквер у Большого театра перед бенефисом Николая Цискаридзе: интересоваться лишними билетиками народ начинал еще у выхода из метро.

Еще неделю народ продолжает праздновать. Увозят на «скорой» как следует наразговлявшихся с обострением панкреатитов и холециститов (словосочетание «пасхальный панкреатит» уже давно в ходу среди врачей). Собирается дипломатический корпус на традиционный пасхальный прием в МИДе. Интеллигенция идет в Большой зал консерватории на открытие Пасхального фестиваля. Богема отправляется на пасхальные клубные вечеринки. В ресторанах раздают посетителям маленькие куличики, «комплименты от шеф-повара», и предлагают отведать блюда из специального пасхального меню. Глянцевые еженедельники публикуют статьи «Как наши звезды встречали Пасху». Магазины снижают цены на шоколадные яйца и итальянские кексы, продающиеся под видом куличей. Всюду жизнь.

И все же, как ни удивительно, вся эта суета не вызывает никакого раздражения. Гламурное, или нет, православие остается православием. И пусть человек заходит в церковь всего раз в году - что ж, это лучше, чем не заходить в нее вовсе. Как мы можем отказать кому-то в праве отметить Воскресение Христово, если Иоанн Златоуст сказал: «Аще кто точию достиже и во единонадесятый час, да не устрашится замедления: любочестив бо Сый Владыка, приемлет последняго, якоже и перваго: упокоевает в единонадесятый час пришедшаго, якоже делавшаго от перваго часа; и последняго милует, и первому угождает, и оному дает, и сему дарствует; и дела приемлет, и намерение целует; и деяние почитает, и предложение хвалит». А к концу светлой седмицы гламурное православие все равно закроет глаза и заснет - до следующего года.

Божественный град

Первый день в Иерусалиме

Аркадий Ипполитов

Широкая брешь в стене. Самые популярные, самые широкие ворота города - Яффские ворота. Брешь была пробита, чтобы император Вильгельм въехал в город, так и осталась. На чем он, интересно, въезжал, что сквозь ворота пройти не мог? На танке, что ли? В этом своем 1898 году. И что ему надо было делать в Иерусалиме? Преклонить колени в храме Гроба Господня? Зачем для этого было стену ломать? Странные, все же, понятия о благочестии у императоров.

В воротах стражи с автоматами. Три молодых человека и девушка, в костюмах красивого колониального бежевого цвета. Не очень придирчивые, скорее обозначение стражи, чем реальная охрана. За пробоиной - довольно широкое пространство, площадь - не площадь, но прихожая Старого города. Слева пожилой палестинец с несколькими юными помощниками бойко торгует хлебом, вкусными рогаликами, обсыпанными кунжутом, затем - туристический офис, нелепо отмечающий границу Божественного города, прообраза Рая на земле, и интернациональной цивилизации международного турбизнеса. Справа - Башня Давида, Цитадель, к Давиду не имеющая никакого отношения. Один за другим подходят пожилые господа в костюмах, предлагают услуги. Провести по Божественному граду, рассказать о величии царя Ирода, про страдания Господа вашего на ломаном английском, подвести к торговцам коврами, предложив самые лучшие и самые дешевые - вдруг вы и правда в это поверите.

Давят сок из гранатов и грейпфрутов, шали, пашмины, ковры, вазы с какими-то нелепыми авангардными рыбками. Путь уходит вниз, ступенями, в неясную узость, сплошь состоящую из шалей, шарфов, платков, ковров, ковриков, бус, кепок, туфель, ботинок, сумок, кофт, маек, покрывал, занавесок, занавесей, полотенец, паласов, дорожек, скатертей, пиджаков, юбок, платьев, халатов, трусов и бюстгальтеров. Все ниже, ниже, всего все больше и больше, пробираться труднее и труднее, сладости, тряпки, кожи. Кресты, крестики, четки, образки, иконки. Тарелки, миски, изразцы. Брелоки, открытки, свечи. Ладан большими кусками. Смесь из православного, католического, исламского, коптского, армянского, гонконгского, иудейского, индийского ширпотребов. Все теснится, налезает одно на другое, всего много, очень много, торговцы очень активны, пытаются затащить, остановиться нельзя, сразу же:

- Where are you from?

- From Finland?

- Deutsch?

- Русский, русский, говорим по-русски…

Все торговцы - мужчины. По большей части мрачные, даже когда стараются быть приветливыми. По большей части в возрасте. С синевой старательной бритости. С восточными глазами, всегда несколько безразличными к предмету своего созерцания. Это придает всему некоторый оттенок мрачности, несмотря на царящую вокруг пестроту. Ботинки в лавках имеют очень глупый вид. Все врет и все врут, как врут китайские кроссовки, пестрый узор ковров, вышивки на пашминах.

Выглядит все дешево и ненатурально, продукт унылого мирового фабричного производства. Толчея, никакой архитектуры не видно, все увешено, заставлено, забросано, заткнуто. Во двориках расположились магазины с древностями археологии, показывая ряды одинаковых керамических ваз, камней и монет, античных, как они о себе говорят. Ювелирные лавки. Еврейские древности. Армянские древности. Опять ботинки, ковры, пашмины, майки с надписями на английском, иврите, со звездами Давида и с Че Геварой. Вправо, влево, вперед, назад, все кишит чем-то продаваемым, предлагаемым. Неожиданно - мясная лавка, и куски красного мяса, и ряды упокоившихся белых бледных куриц производят странное впечатление подлинности среди творений рук человеческих. Опять поворот, висящие и стоящие дурацкие костюмы, шали, цепочки, подстилки. Множество ненужных и неценных вещей. Все застроено, занято, завешено. Нет ни малейшего кусочка пространства, все время возникают заторы, ощущение переполненности людьми, вещами, голосами, запахами. Все время смотрят чужие глаза, ждут реакции, и ты все время на что-нибудь смотришь. Мельтешение. Переизбыток визуальной информации.

Все ниже и ниже, опять поворот, узкий вход - и оказываешься на кажущейся широкой и светлой, после узких крытых темных улочек, площадке. Она заполнена народом и отличается от окружающего мира тем, что на ней нет ни одного торговца. Это площадка перед входом в храм Гроба Господня. В первый раз это понимаешь не сразу, суета здесь мало чем отличается от суеты улиц, к храму ведущих, так же тесно от людей, голосов, пожилые итальянки поправляют только что купленные пашмины с зеркальцами, готовя фотоаппараты, чтобы снять друг друга в священном месте, целый взвод африканцев в одинаковых ярко-зеленых бурнусах поверх одежд сосредоточенно прокладывает путь ко входу, францисканец что-то объясняет двум очкастеньким старым сморщенным монахиням-китаянкам, а зычная экскурсоводша по-русски, очень внятно, рассказывает своим заинтересованным слушателям о том, что Иисус Христос родился в Вифлееме, а окончил свои дни вот здесь, именно здесь. Здесь его и распяли.

Храм весь застроен теснящимися вокруг постройками, он не видим и не ощутим, есть только тяжелый вход в темноту с залитого солнцем двора. Сразу же - розовая, кажется, мраморная плита. Камень Помазания, на котором лежало человеческое тело Господа, снятое с креста. Со всех сторон его покрывают поцелуями коленопреклоненные христиане, женщина распласталась около плиты, тело сводят судороги рыданий. Судя по судорогам - католичка. Все погружено в полумрак, тихо, но внятно гудящая толпа, пространства из-за нее, из-за колонн и из-за лесов не видно и не чувствуется, и масса капелл, переходов, лестниц, открытых и закрытых входов, галерей, галереек, балкончиков. Везде теснятся люди, пространство главной части, ротонды, занято длинной очередью к склепу Могилы Иисуса. Коптская капелла, сирийская капелла, эфиопская капелла, францисканская церковь, православная церковь, армянская, русская, франкская капелла, Голгофа католическая, Голгофа православная. Капелла Марии Магдалины, Брата Иакова, Святой Феклы, Святой Елены, Марии Египетской, Четырех мучеников. Здесь делили одежду Иисуса, здесь Ангел возвестил трем женам о Воскресении, здесь уверовал римлянин Лонгин в Господа Единого и Единосущного, здесь крест стоял и рыдала Дева Мария. От благочестия густо и терпко, тесно, перенасыщенно. Свечи, образа, прихожане. Молитвы, раскаяние, праздное любопытство, жестокость, страдания, слезы, откровения, юродство, просветление, лицемерие, ненависть, нежность. Всего много, очень много, множественное множество. На мощных, вырубленных в скале, стенах лестницы, ведущей в капеллу Святой Елены, вырезаны многочисленные кресты. Считается, что это - пометки, сделанные крестоносцами. Святотатство святош, ставшее знаком культуры.

Затем опять майки, куртки, ковры и шали. У входа в лютеранскую церковь Христа Искупителя, построенную все тем же императором Вильгельмом, жмут сок из гранат и грейпфрутов за бешеные деньги. Лютеранская церковь кажется совсем светлой и пустой после храма Гроба Господня. За условную плату в три шекеля можно подняться на ее колокольню, самую высокую точку в Старом городе. Лестница невероятно узка и головокружительно крута, так что сердце при подъеме бьется, как у Марчелло Мастрояни, гонящегося за Анитой Эксберг в «Сладкой жизни». То и дело приходится вжиматься в каменные стены, встречаясь со спускающимися. Виток ступеней за витком, они кажутся бесконечными, но, наконец, площадка с примыкающими к ней четырьмя небольшими балкончиками на все четыре стороны света. Галерейки-балкончики столь узки, что тоже создается ощущение толпы: слоноподобно-добродетельное немецкое семейство, католический монах с очень приятными глазами, фотоаппаратом и рюкзаком, крошечные улыбающиеся японские туристики, два совсем юных, очень милых палестинских подростка, мальчик и девочка, которым, как кажется, очень хочется целоваться. А вокруг - Иерусалим, Божественный град. Здесь, на высоте - тишина, и город, погруженный в нее, сияющий на солнце, завораживает. Крыши съедают толпу, рынок, движение, город кажется монолитным и молчаливым, напряженным, мудрым и настороженным. На востоке сияют золотом купола мечетей, на западе чернеют купола храма Гроба Господня, кресты, полумесяцы, плоские крыши, верхушки редких деревьев, черная россыпь точек под Стеной Плача. Четыре балкончика: юг, север, восток, запад. Мусульманский квартал, христианский квартал, еврейский квартал, армянский квартал. Я еще ничего не видел, ничего не понял, ничего не знаю. Я даже не понял, что рынок - это мусульманская часть, и что от его главных, забитых тряпками и людьми улиц, в разные стороны разбегаются узкие улочки, таящие красоты арабской средневековой архитектуры, сдобренной неуловимым привкусом влекущей опасной чуждости. Что христианский квартал, самый размеренный и обыкновенный, полон разнообразных дворов, напоминающих то о ватиканской деловитости, то о православной незадачливости, то о коптской древности, мрачновато-египетской, с огромным количеством кошек, как у древней богини Баст. Что армянская часть, уютно-аккуратная в плетении ухоженных двориков позади монастырей и храмов, с их величественно-тяжелой благочестивостью колонн и икон, живущая воспоминаниями о чудовищной резне, в целом сурова и печальна. Что совершенно современный, заново очень элегантно отстроенный еврейский квартал, сохраняющий, тем не менее, безумие планировки древнего лабиринта, наоборот, живет не воспоминаниями, а будущим, и полон школ, детей, детских криков и мальчишек, столь отчаянно гоняющих в маленьких двориках футбольный мяч, что, смотря на это, все время диву даешься, как на них кипы-то держатся. Я не знаю еще ничего, но расстилающийся передо мной город, тихий, сосредоточенный, мучительно полный собой, своей избранностью, своей жестокостью, своим страданием, своей верой, своей суетой, своей аскезой, магнетизирует меня иступленным ожиданием чуда, кровавого и страшного, быть может. Нет в мире города более исполненного и более истового. Нет и не будет более полного образа Рая на земле.

Колоссальное значение бровей

Телевидение как женский наставник

Лидия Маслова

Художник Игорь Меглицкий

Удивительно, что у нашего телевидения сравнительно недавно дошли руки до того, чтобы научить женскую часть населения прилично выглядеть. Как готовить борщ - учили, как шпаклевать стены - показывали, как вести себя в постели - разъясняли, и только в сфере внешнего облика, одежды и макияжа грамотность оставалась на доисторическом уровне времен «Служебного романа»: «Сейчас парики уже не носят, поэтому в наше время колоссальное значение приобретают брови», «Неудачные ноги надо прятать под макси», «Женщину женщиной делает походка». Но это Людмиле Прокофьевне, героине фильма «Служебный роман», повезло с продвинутой секретаршей, которая в наше время стала бы главным редактором журнала мод, а большинству женщин совершенно непонятно, на что ориентироваться в условиях изобилия одежды в магазинах, и телевизор очень кстати в очередной раз пришел на помощь как лучший друг и бескорыстный советчик.

Первым почуял существование пустующей ниши, жаждущей быть заполненной практическими советами по правильному формированию гардероба, канал СТС, запустивший международную франшизу, в русском варианте получившую название «Снимите это немедленно». Сюжет такой - в редакцию приходит письмо, типа: «Помогите, моя тетя, с тех пор как ее бросил муж, поправилась на десять килограммов, ходит только в трениках и не бреет ноги. Дорогая редакция, купите ей, пожалуйста, лакированные туфли на шпильках и красное платье с декольте, чтобы она вспомнила, что она красивая женщина». После прочтения письма демонстрируется леденящее home video, в котором пресловутая тетя (мать, дочь, сестра, подруга) хлопочет по хозяйству в бигудях и засаленном халате - при просмотре этой записи ведущие, две ухоженные и тщательно наряженные девушки, делают трагические лица и со словами: «Наш долг ей помочь», - едут на встречу с жертвой. Та ведет себя всегда одинаково: сначала делает вид, что происходящее является для нее сюрпризом, пытается притворно сердиться на родственниц и подружек, удруживших ей всенародный стыд и срам, но при виде кредитной карточки, которую ведущие извлекают из ридикюля с предложением накупить на нее нового барахла, меняет гнев на милость и соглашается послужить примером чудесного превращения лягушки в Василису Прекрасную.

Завораживает во всем этом, прежде всего, христианское смирение, с которым героиня шоу подвергается предстоящим экзекуциям, сжав зубы и успокаивая себя тем, что на сто тысяч, которые ей в итоге подарят за все пережитые издевательства, она приоденется на пару лет вперед. Первое испытание заключается в том, что героиню публично тыкают носом в ее старый лоховской гардероб: одна ведущая, брезгливо взяв двумя пальчиками что-то из вещей, цедит сквозь зубы: «В каком классе вы это носили?», а другая в преувеличенном отчаянии заламывает руки: «Да это же чистая синтетика!» Раздраконив таким образом все старое тряпье несчастной, ей велят раздеться до трусов и бюстгальтера, отчего происходящее приобретает некоторый концлагерный оттенок, и подвергают придирчивому осмотру перед телекамерой. Испытуемая, даже самая стройная, покрывается красными пятнами и старается втянуть внутрь целлюлит, даже если его у нее немного. Ведущие с понимающим видом качают головами, как доктора на консилиуме, потом с диагнозом «Так-так-так, нам все понятно» бросаются к уже наряженным манекенам, чтобы втолковать своей подопечной, как лучше спрятать недостатки ее фигуры. Следующее унижение ждет героиню в магазине, где ведущие вырывают у нее из рук каждую понравившуюся ей шмотку с возмущенными воплями: «Вы с ума сошли? Это же вам не по возрасту!» или «Это вас простит!» - и подбирают ей несколько комплектов одежды на свой вкус или, что более вероятно, на вкус специально обученных стилистов, которые присматривают за внешним видом и самих ведущих - ибо, судя по их лексикону Эллочки-людоедки, дай им волю, они и сами выступали бы в таком мексиканском тушкане, что только держись. В итоге через сорок пять минут эфирного времени пришедшая на передачу неухоженная лахудра покидает студию другим человеком, поскольку женщине для этого не обязательно менять мировоззрение, а достаточно одеться во все новое, сделать прическу и нанести макияж.

Вслед за СТС, тупо купившим лицензию на свое шоу с переодеванием, рейтинговый потенциал женского ребрендинга почувствовал Первый канал, который в аналогичном шоу «Модный приговор» старается более отчетливо и последовательно провести идею, что перемена внешнего облика неизбежно должна повлечь за собой радикальные подвижки в мировосприятии и образе жизни. Если вернуться опять же к «Служебному роману» как своего рода предшественнику подобных телеаттракционов, то там героиня сначала находила для кого наряжаться, а потом уж принималась выщипывать брови рейсфедером. Теперь же предлагается не ждать повода в лице мужчины, а расфуфыриться и взгромоздиться на каблуки превентивно, как бы для себя любимой, а там, глядишь, и повод сам собой нарисуется.

«Модный приговор», будучи чуть более сложно структурированным шоу, пытается полемизировать на эту тему сам с собой и содержит внутри себя как бы конструктивную оппозицию мнению, что женщина не может позволить себе расслабиться и обязана выглядеть наилучшим образом, даже выходя в соседнюю булочную. Она, как солдат в увольнительной, всегда должна быть готова встретить старшего по званию и отдать ему честь, не опасаясь вызвать нарекания в неопрятности внешнего вида. Альтернативу этой военной дисциплине, этому диктату безупречного вкуса и гламурной ухоженности пытается представлять в «Модном приговоре» выступающая в роли «адвоката» Арина Шарапова, безуспешно старающаяся заглушить своим умилительным сюсюканьем чеканные формулировки «прокурора», главредактрисы «Офисьеля» Эвелины Хромченко. Именно она, а не ведущий Вячеслав Зайцев, сидящий в красном углу священной иконой стиля, является мозговым центром шоу и неутомимым пропагандистом идеологии маниакального слежения за собой. Необходимость его мотивируется не только архаичным поиском счастья в личной жизни, но и в духе феминистских тенденций - чрезвычайной полезностью для карьерного роста. «Если бы я в свое время знала, как важно правильно накрасить глаза, - сказала однажды загадочно Эвелина Хромченко, - то неизвестно, кто бы сейчас владел одним известным английским футбольным клубом». Единственное, что понятно из этого намека, что брови снова приобретают колоссальное значение. «Модный приговор», несмотря на беспрекословную сталь в голосе «прокурора», который с удовольствием дал бы вышку за малейшее покушение одеться невзрачненько, но удобно, тем не менее с большим уважением и терпимостью относится к своим подсудимым, чем садистский аттракцион «Снимите это немедленно». Были даже вопиющие по гуманизму случаи, когда тетенькам под полтос, испытывающим в погоне за убегающей молодостью излишнюю тягу к безумным в своей экстравагантности нарядам, удавалось больше понравиться сидящим в зале «присяжным» в своем диком первозданном виде, чем после «санобработки» стилистов, приводящих всех к некоему общему модному знаменателю. Но это единичные инциденты для видимости плюрализма, а большинство дел все равно решается не в пользу пусть сомнительного вкуса, но своего, а в пользу навязанных стилистами комплектов, которые по возвращении героини домой все равно с большой вероятностью будут пылиться в шкафу, так и оставшись для нее чужой шкурой, взятым напрокат маскарадным костюмом.

Есть, впрочем, по итогам контент-анализа телепередач, пытающихся обучить азбуке вкуса, и хорошие новости для женщин, которые боятся рейсфедера, не хотят учиться ходить на каблуках и не влезают в «маленькое черное платье». Телевизионные игры в переодевание, чтобы не быть монотонными, требуют какого-то разнообразия: их фигуранткой может стать и совсем не молодая, не красивая и не худая женщина. Так прежний культ модельной внешности, из-за которого от модной девушки требовалось довести свою фигуру до такого совершенства, чтобы на ней хорошо сидело все, что сфотографировано в журналах, на глазах сменяется более человечной и реалистичной концепцией. Теперь на совершенство, которого все равно не достичь, можно наплевать и подобрать себе такую одежду, чтобы она отвлекала внимание на себя от ваших дефектов, а если некоторые все же будут выпирать, то на насмешки можно смело отвечать: «У меня не толстая жопа, у меня уверенные бедра». Эвелина Хромченко разрешает.

Смех в зале

Владимир Спиваков против Ирины Аллегровой

Людмила Сырникова

Художник Игорь Меглицкий

Приехал из-за границы мой знакомый скрипач. Зашел в гости. Попросил включить телевизор. Я подумала: почему бы и нет, человек, возможно, соскучился по Родине. И включила. Телеканал «Культура». Мелькнуло что-то зеленое, потом картинка сменилась, и на экране возник Владимир Спиваков. Оператор крупным планом показывал его лицо. Оно было мокрым и страдальческим. Не желая фиксировать, как крупная капля пота срывается с кончика носа маэстро, оператор совершил отъезд: показалась манишка, потом фрак, дирижерский пульт, а затем целый оркестр и пианист Николай Луганский. Спиваков водил руками из стороны в сторону, держа дирижерскую палочку, как художник держит кисть, Луганский морщил лоб и поджимал губы. Звуки, извлекаемые посредством этих манипуляций, были Вторым фортепианным концертом Рахманинова.

- Выключи эту попсу, - подал голос скрипач.

Дождавшись, пока я щелкну пультом, он добавил, что слышать этого не может, видеть этого не может, что любое произведение Спиваков превращает в «семь сорок».

- Брамс, парам-парам-парам, брамс, парам-парам-парам! - пропел скрипач финал бородатого анекдота и нервно засмеялся. - Музыка для климактерических баб!

Мне вдруг стало неприятно. В спокойном состоянии он был похож на врача: у него всегда было очень гладкое розоватое лицо и такие же руки, будто только что вымытые детским мылом. Белый халат гармонировал бы с подобной внешностью куда больше, чем черный фрак. Но сейчас от волнения он совсем раскраснелся, и от его европейской дистиллированности не осталось и следа: в чертах проявилась какая-то коммунальная мелочность, и трудно было поверить, что он выносит свой вердикт от имени высокого искусства. Да и сам вердикт был предельно банален: Спиваков не нравится никому, кроме людей, бесконечно далеких от музыки.

Под каким-то благовидным предлогом я выставила вон расстроенного скрипача: разговаривать с ним о чем-то ином было уже невозможно, а обсуждать рефлексии на тему попсы и опопсовения некогда хороших, подававших надежды музыкантов и вовсе бессмысленно, по меньшей мере, до тех пор, покуда попса не перестанет быть преступлением вместо того, чтобы стать, наконец, жанром. Людвиг ван Бетховен был куда как умнее: завершая единственную данную Россини аудиенцию, он сказал: «До свиданья. И пишите побольше "Севильских цирюльников"! Вам, итальянцам, лучше всего удаются оперы-буффа». И это был профессиональный, но не судебный вердикт. Россини рассказал об этом Вагнеру во время их встречи (тоже единственной). К тому моменту он был уже автором Stabat Mater.

Но обвинения в преступлениях продолжают звучать. Правда, не совсем там, где следует. Строго говоря, их нужно бы направить по иному адресу - например, по адресу симфонического оркестра телевидения и радио Любляны, благодаря которому миллионы людей узнали, что же такое «The best of Mozart, Verdi, Bizet, Rakhmaninov, Stravinsky». Etc., etc. Вообще говоря, неплохо бы оставить в покое исполнителей и перейти к композиторам. С композиторами дело совсем швах: Брамса, серьезнейшего из серьезных, считавшего себя наследником Бетховена, знают по Венгерскому танцу № 5 и, что всего ужаснее, за него и любят, а вовсе не за Ein Deutsches Requiem. Глазунов знаменит испанским танцем из «Раймонды», Бородин - «Половецкими плясками», проклятием Моцарта стала Симфония № 40, а весь Бах сведен к нескольким тактам «Прелюдии и фуги». Что уж говорить о каком-нибудь Эдварде Григе, заживо замурованном в «Пещере горного короля». Сам Бетховен, не написавший ни единой оперы-буффа, ни единого венгерского танца, не баловавшийся ни плясками, ни вальсами, ни польками, ни мазурками, умудрился попасть в ряды сочинителей попсы: первые такты его Пятой симфонии подхватили миллионы мобильных телефонов, едва только это стало возможно технически.

Останься скрипач у меня в гостях, он, верно, сказал бы, что и Бетховен, и Брамс, и Рахманинов, узнав, на какие яркие и дешевые лоскуты их растащили примитивные потомки и потворствующие их ожиданиям спиваковы, испытали бы чувство разочарования и гадливости. Но - о боги! - Шостакович как-то признался в письме, что более всего хотел бы написать такую мелодию, как песенка Герцога из «Риголетто»: чтобы «сегодня написал, а завтра ее уже пела вся Италия». Впрочем, не вся. Некоторая часть Италии непременно повторяла бы: «Как можно!? Это же попса!»

Верди написал не одну такую мелодию. И вся Италия поет их по сей день, вне зависимости от возраста, социального статуса или развитости эстетического вкуса. Для простоты Верди сравнивают с Вагнером: «Как можно было в те годы, когда уже жил и творил Вагнер, писать такую примитивную музыку, из трех нот?!» Вагнер, по его собственным словам, был против «музыки, которая лишь услаждает слух» и «обслуживает только развлекательные вставки», но разве не Вагнер сочинил «Полет валькирий» и свадебный марш из «Лоэнгрина»? Траурный марш из «Гибели богов»? Вагнер. Рихард Вагнер. Именно за это, а не за байрейтскую концепцию, его любит широкий, так сказать, слушатель. Малера он тоже любит - за одну-единственную мелодию, адажиетто из Пятой симфонии, волею судеб и при участии Лукино Висконти ставшее махровой попсой. Музыку, долженствовавшую, по замыслу композитора, выражать восторг от созерцания красоты окружающей природы, потомственный аристократ нервно протащил через всю «Смерть в Венеции», не ведая, что творит: сегодня ни один траурный марш не может сравниться с этим адажиетто. Сначала один кинорежиссер, потом другой, а после и телевидение подхватили малеровскую мелодию, и от замысла бывшего главного дирижера Венской оперы не осталось и следа. Растиражированное адажиетто служило исправно: там, где требовалось выжать слезу, оно было тут как тут. Больше повезло даже хору пленных иудеев из «Набукко» - при его помощи выжимали слезу в основном, когда требовалось помянуть жертв Холокоста. Так тонкий, сложный, элитарный Малер оставил попсовика Верди Из Трех Нот далеко позади.

Попсой может стать что угодно, любая эстетически завершенная мелодия, ее нужно всего лишь запомнить, заучить и размножить. От нее самой требуется немногое - простота, внятность и краткость, чтоб широкий слушатель не успел заскучать. Ведь, заскучав, он уйдет и никогда не вернется, навеки оставшись в цепких объятиях Ирины Аллегровой. Так что при виде того, как на концертах Владимира Спивакова, когда оркестр бисирует какой-нибудь полькой «Трик-трак», тетеньки с халами и золотыми зубами утирают восторженные слезы, я искренне радуюсь. Потому что душа откроется только душе, попсу способна победить лишь попса. Не будь Спивакова, с тетенькой случилось бы то же, что случилось с моим скрипачом. Спустя пару месяцев после его визита в Москву я побывала у него в гостях в Брюсселе. Я нашла его все тем же, медицински-розовым, обстоятельным, с лоснящимся спокойным лицом. Мы поболтали о том о сем. И тут он вдруг вскочил со стула с криком: «А!» И потащил меня в соседнюю комнату. Там стояли домашний кинотеатр и музыкальный центр.

- Послушай, - сказал он. - Потрясающе! Или ты это уже слышала?

И нажал на кнопку. Из колонок донесся голос Романа Карцева, а потом громкий смех в зале.

Жизнь за Николу Питерского

«Господа офицеры. Спасти императора» Олега Фомина

Денис Горелов

Теперь, когда даже шоколадки M M`s вот-вот выкинут лозунг «За русское качество!», когда все въедливей допрос мастеров культуры, с кем они, и даже Сванидзе со всем своим этносоциальным обликом примеряет мундир Добрармии, от каждого истинно православного требуется прослезиться, обнажить главу, снять леса со Спаса на крови и промычать нечто невнятно благонадежное.

«Боже, царя храни» вполне пойдет.

Все стройнее, все единее поднимается страна на духовное возрождение отечества, Первый канал уже внес посильную лепту в воспитание актерского синтетизма. Обучил лицедеев танцу котильон, подходу к ручке, пируэтам на коньках, вольтижировке на слонах и аглицкому бою на кулаках. Студия «Стар-Т» примкнула к делу актерского образования, поднатаскав тех же людей для фильма «Господа офицеры» метать кинжалы, крутить саблями «солнышко» с двух рук, прыгать без стремени в седло и палить из всех видов оружия согласно ворошиловскому завету «один патрон - один краснопузый». Артистами они от того, конечно, не стали, но на чужбине теперь с голоду не пропадут, на кус хлеба в шанхайском цирке заработают, и даже бутафорских «георгиев» продавать не придется, с ними красивее.

Засим можно и к делу.

Штаб сибирской Директории прознает, что в Ебурге в Ипатьевском доме большаки-басурманы прячут царя с царятами, и замысливает вырвать помазанника из волосатых братишкиных лап, чтоб звоном малиновым землю наполнить, чтоб пели ласточки в небе лазурном, а Русь-тройка неслась прежним курсом в неведомую сторону.

Для этого следует набрать бригаду удальцов, способных биться за честь шлюх, спасать отрекшегося полковника Романова, курить на бочке пороха и совершать множество других гусарских красивостей в подтверждение своего молодечества и на радость старшим школьникам. Главное, чтоб от них не пострадала ни одна лошадка. Итог любой ураганной стычки с пулеметами и картечью - тысячи тел дохлых комиссариков в алых галифе, и кони над ними пасутся. И ни разу не использован крайне эффектный, но варварский трюк большевицкого кино «подсечка» (это когда конь кувыркается, дернутый на скаку за передние ноги).

Царь, кони, кресты, казацкая слава и почти без баб - а? Невзоров поставил бы фильму 4 только из вредности и неуживчивости характера. Только из-за того, что 5 он способен поставить одному себе.

На зов родины откликается восемь рубак, девятый подгребает позже, вернее, материализуется из пространства, как следует положительному жандарму (новый в русской героике образ, введенный Б. Акуниным). Капитан-диверсант. Поручик-дуэлянт. Эсер-бомбист. Ротмистр-позер. Есаул-кабардинец. Двое казаков-пластунов - отец и сын. Полковник Генштаба. Словом, пестрый и едва переносящий друг друга сброд, каким и было белое воинство середины 1918 года. Бухаров, Башаров, Баталов, Дужников и впереди на лихом коне - режиссер картины Фомин с биноклем. Мечут кинжалы, поют романсы, пулям не кланяются, лают друг друга «беременными гимназистками» - тигры, а не народ. Гвардия. Отчего при таких рамсах императора попутали - история молчит.

Сегодня история в массовые жанры вообще не суется. Пещерному русскому зрителю она только в тягость, а золотое правило-сечение давно открыто армянскими продюсерами: весь ХХ век осмыслен современным кино через простецкую формулу «урки против чекистов».

Урки симпатичнее, чекисты сильнее. Урки разбитные, забористые, ушлые, катаные, семейно-сентиментальные, не забывают мать родную. Чекисты железные, мрачные, демоничные, жестокие, дисциплинированные, трусливые, стоят смирно. Урки - типа народ, чекисты - типа власть. Третья сила приличных людей поняла, что не сила, заняла законное место у параши и оттуда не кукарекает. Гоцман в «Ликвидации» проявлял признаки порядочности, но ему прощалось, потому что он был урочный чекист - самая завидная должность: и свобода обращения с наганом, и любовь народная, и привкус исторической обреченности. Во всем остальном кинопроизводстве с односложными названиями вохра и жиганы оставлены наедине: в «Штрафбате», «Бригаде», «Апостоле», «Меченом», «Тисках», «Сволочах» русские люди либо воруют и бьют чечетку, что хорошо, либо сажают и пьют чай из подстаканников под портретом Дзержинского, что плохо. Только в кавказских хрониках типа «Спецназ» и «Грозовой перевал» вохра является положительной, а чеченские жиганы - отрицательными, поэтому им придаются признаки чуждой русскому духу организованности (субординация, оперативная разработка, заокеанские инструкторы), а военной братии - мотивы уголовной вольницы (кликухи, подначки, сленг, саечки за испуг и полная самодеятельность).

Незыблемость схемы «блатье против краснотиков» лучше иллюстрируется плохим кино, нежели хорошим - один из первых законов занимательного обществоведения. В «Господах» роль вохры исполняют красные, поэтому они одни за весь фильм приветствуют старших по званию, исполняют приказы, соблюдают строй и вообще вопреки желаниям авторов демонстрируют те признаки военной силы, которая справедливо победила расхлябанное белое молодечество, несмотря на то, что один у них - садист-латыш, второй - ходя-китаец, третий - пересравший братишка, а четвертый - пархатый комиссарик, который в самом начале присел за кустики, попался в мешок разведке и еще «че-то» вякал про государя. Господа же офицеры притом разве что салазки друг другу не гнут и в очко на представу не дуются. «Поручик, кумир закулисный» и «полковник, седой ветеран» обращаются друг к другу по именам, взаимообвиняют в бедах России и самоволят на посту. Согласно заявленным авторами правилам игры, войска Директории «отменили знаки различия» - так что все без погон и решения принимают сообща (мне лично ни о чем подобном слышать не приходилось, но студии «Стар-Т» виднее). Зато галантны, остры на язычок-с и в окружении врагов подрывают себя гранатами. Правда, когда подрывает себя гранатами третий из девяти господ, создается впечатление, что у сценариста Кузьминых те же проблемы с выдумкой, что у итальянского коммуниста Джанни Родари (у того тоже Чиполлино трижды садился в тюрьму и трижды убегал через подкоп).

Впрочем, сценариста картины, в которой список каскадеров длиннее списка действующих лиц, да еще заканчивается добавкой «и др.», рассматривать всерьез, право же, грешно. Жанр каскадерского кино вообще не подразумевает внятного сценария - одна джигитовка, пиротехника, лихачество и падения с крыш. И все же г-н Кузьминых отличился. В фильме нет ни одного сюжетного поворота, не использованного советским историко-революционным кино минимум четырежды. Можно играть в «угадайку» - увлекательнейшее, доложу, занятие. Прапорщик-камикадзе направляет груженый взрывчаткой паровоз на красный бронепоезд - это из «Адъютанта его превосходительства» и «Красной площади». Удальцы удирают на тачанке, валя конных преследователей из пулемета - «Адъютант», «Служили два товарища», «Огненные версты», «Новые приключения неуловимых». Интеллигентный атаман босяцкой шайки гарцует в гусарской венгерке с шитьем и стращает казнями египетскими - Кваша в «Достоянии республики», Марцевич в «Хлеб, золото, наган» и с некоторыми отступлениями Екатерина Васильева в «Бумбараше». Конная засада на поляне с полным истреблением погони - «Конец императора тайги». Юнкерская атака в полный рост - черт побери, «Чапаев»! Раскаявшийся предатель идет выручать своих и гибнет честно - «Ненависть». Господская барышня стреляет в спину чекисту в момент решающей разборки один на один - «Шестой». Русского богатыря состреливают с платформы - обратно «Шестой».

Финиш. В общем зачете победа присуждается Самвелу Сорвиголове Гаспарову, общество «Буревестник», постановщику трех из вышеназванных картин. Его кино сценарист Кузьминых смотрел внимательно и передирал из него ударно. Победителю вручается четырехведерный жбан одеколона «Юнкерский», бархатные наусники и бронзовый канделябр для ближнего боя. От нашего стола - вашему столу.

Господи, даже слезы выступают. Как говорил в таких случаях батька Ангел, «опять смешливые попались».

Спасибо сердечное, господа офицеры. От души спасибо за популяризацию большевистской киногероики. Царь, сделавший для победы большевизма больше всех латышей и евреев, вместе взятых, - и тот не смог бы лучше. Справедливо, замечательно поет в финале Николай Расторгуев: «Наших имен не запомнит Россия, наши следы заметелят снега».

Золотая правда. Но Боже, Боже, как все-таки не хватает этой картине Никиты Джигурды!

Маляр и Сальери

Маленькая трагедия актуального искусства

Аркадий Ипполитов

Фото Юрий Молодковец

Правильно все говорят: нет правды на земле. Все сплошной пиар и ничего больше. Выше - тоже все сплошной пиар. Для меня так это ясно, как простая гамма. Родился я с любовию к искусству; ребенком будучи, пришел я в Эрмитаж, и там, высоко, над деревянной лестницей, увидел я матиссов «Танец». Напоминал он мне своим движеньем полоски голубые на красном одеяле, что прыгали перед моими глазами. Странно, когда я засыпал, смотрел я и засматривался - слезы невольные и сладкие текли. Все было ново, Рембрандт, Леонардо, божественный Малевич, Рафаэль, Бердслей по юности, и странный Сомов, и Энди Уорхол в первый раз. Затем же, дальше, Барнетт Ньюмен и Билл Виола, Манцони Пьеро, Йозеф Бойс, великий Кошут, Роберт Смитсон… Отверг я сладкие забавы, науки, чуждые искусству, были постылы мне; упрямо и надменно от них отрекся я и предался истории искусств. Труден первый шаг и скучен первый путь. Преодолел я ранние невзгоды в библиотеке Эрмитажа. Ремесло поставил я подножием искусству; я сделался ремесленник; подробно я изучал талмуды Панофского и Гомбриха: словарь постмодернизма я сделал изголовием своим. Все впечатленья умертвив, я живопись разъял, как труп. Проверил я теорией искусства всех старых мастеров, убив их всех анализом формальным. Тогда уже дерзнул я, в прошлом искушенный, предаться неге современного искусства. Я полюбил трансавангард и «Новых диких», но в тишине, но в тайне, не смея помышлять еще о славе. Нередко, просидев в безмолвной келье два-три дня, позабыв и сон и пищу, над текстами постструктурализма французского, и, вкусив восторг и слезы вдохновенья, набрасывал эссе, но после жег его, и холодно смотрел, как мысль моя и фразы, мной рожденны, пылая, с легким дымом исчезали. Что говорю? Когда великий Гринуэй явился нам и открыл нам новы тайны (глубокие, пленительные тайны), не бросил ли я все, что прежде знал, что так любил в структурализме, чему так жарко верил в теории искусства, и не пошел ли бодро вслед за ним, спрягая современность с прошлым? Усильным, напряженным постоянством я наконец достигнул в списке искусствоведов русских степени высокой, заслужив отличный рейтинг. Пресса мне улыбнулась; я в сердцах людей нашел созвучия своим стараньям. Я счастлив был: я наслаждался мирно своим трудом, успехом, славой; также трудами и успехами знакомых: Андреевой, Острова, Тобрелутс, товарищей моих в искусстве славном. Нет! Никогда я зависти не знал, о, никогда! - ниже, когда Екатерина Деготь пленить умела слух диких московитов, ниже, когда услышал в первый раз я лекций Мизиано божественные звуки. Кто скажет, что я был когда-нибудь завистником презренным, змеей, людьми растоптанною, вживе песок и пыль грызущею бессильно? Никто и никогда! И все же - сам скажу - я ныне так несчастен. Я страдаю; глубоко, мучительно несчастен я в поле современного искусства. О небо! Где правота, когда священный дар, когда бессмертный гений - не в награду любви горящей, самоотверженья, трудов, усердия, молений послан, - а озаряет голову любимца прессы, того, о ком я должен написать - художник N.

Художник N - статусный петербургский художник.

Сбацав эту фразу, написанную для некоего буклета некой питерской галерейки, я, Сальерий Сальеривич, оторвался от клавиатуры компьютера и задумался. Что, вообще-то, я делаю?

Вот опять какая-то выставка. Там будут картинки: молодые люди сняли себя в костюмах утят из мульти-пульти «Дональд Дак», разыгрывающих сцены из шекспировой «Бури», а молодой человек постарше, да и не молодой уже, а вполне себе дяденька, перенес это с помощью проектора на холст, обведя сценки акрилом, так что получилось пестренько и веселенько, как компотик из свеженьких фруктиков. Все мило, да и хорошо, что молодые люди не наркотиками торгуют, а позируют друг другу на свежем воздухе. Может, даже Шекспира прочли, хотя вряд ли, об Ариэле они узнали от подруги, а та - из телевизионной рекламы порошка.

Я же, б…, напишу о современном переживании елизаветинской эпохи, о перекличке с «Британия-2000» Дерека Джармена, об участи Просперо в третьем тысячелетии, о творческой потенции Art Brut Калибана, о том, что Ариэль в данном перформансе представляет собой персонификацию Дискурса, и что им легче признать, что дискурс не является сложной и дифференцированной практикой, подчиненной правилам и анализируемым трансформациям, нежели лишиться всей этой нежной, утешительной уверенности в силе изменений, таких, как мир, жизнь или, по крайней мере, «смысл», явленной в единственной свежести слова, что происходило только из них самих и пыталось расположиться как можно ближе к бесконечному источнику. Сколько вещей ускользнули от них, и они не желают, чтобы впредь все уходило сквозь пальцы, включая и то, что они говорят, - эти маленькие фрагменты Дискурса-Ариэля (слова, письма или изображения), хрупкость и неопределенность которого должна нести их жизнь дальше навеки. Они не могут допустить (право, их можно понять), чтобы кто-то сказал им:

Дискурс - это не жизнь, у него иное

время, нежели у нас, в нем вы не при-

миритесь со смертью. Возможно,

что вы похороните Бога под

тяжестью всего того, что

говорите, но не думайте, что

из сказанного вы сумеете

создать человека, которо-

му удалось бы просущест-

вовать дольше,

нежели

Ему.

Святый Фуко, чем заниматься приходится!

Выставка, опять выставка…

Одна очень остроумная тетенька, хороша собой, одета всегда со вкусом и к лицу, раздобыла детские фотографии Сталина, Гитлера, Усамы бен Ладена и других, пририсовала к ним усы и разместила все на детской площадке из Икеи, назвав свое произведение «Эмбрионы власти». Ее коллега по полю современного искусства, пересняв фотки скандальной светской хроники, заштриховала физиономии Бритни Спирс, Анджелины Джоли и Руперта Эверетта паранджами, представила проект «Война и мир». Целая группа дяденек и тетенек отщелкала шеренги нимфеток и нимфетов, обрядив их в трусы от Труссарди и, дав в руки автоматы Калашникова, выстроила наподобие фидиевых Панафинейских шествий и окрестила «Маршем Согласных». Прелесть что такое, и актуальненько так, и радикальненько.

За окном моего кабинета расстилался вид на Петропавловскую крепость, Стрелку и широкий, серый разлив реки. Биржа с ростральными колоннами была похожа на чернильницу из антикварного магазина, дорогую, - а что в сегодняшнем мире гарант качества, кроме цены? - и очень отреставрированную, был декабрь, петербургский декабрь, самое беспросветное время на земле. Унылая серость пространства, красивого, конечно, но такого северного, безнадежного, монотонного, разворачивалась перед моими глазами с непреложностью кантовского категорического императива, вовлекая в себя все мое существование, и существование моего города и всего окружающего мира. В воздухе висела взвесь из мокрого снега и грязи, на набережной в слякоти гудела пробка из забрызганных мокротой мерседесов и запорожцев, а я, центр моего кабинета, был точкой в центре великого музея, вокруг которой сосредоточилась сокровищница мирового духа, набитая шедеврами всех времен и народов, от топоров каменного века до инсталляций американского народа, выбранных Саатчи для того, чтобы представить актуальную современность моему отечеству. То и другое, и топоры, и Саатчи, и все, что между ними, великое, конечно, было таким же слякотным и сереньким, как и грандиозная панорама имперского великолепия перед моими глазами.

Декабрьская унылость раскинулась как вечность, как самоощущение искусствоведа в начале XXI века, после того, как тысячи раз была диагностирована смерть искусства, и ничего от него, от этого искусства, не осталось, кроме как профессии, все еще его, это искусство, изучающей. Там и сям, внутри меня и вокруг, тлели грандиозные нагромождения памяти, и свалены в ней в одну кучу гравюры Пармиджанино и дневники Понтормо, дриппинг Джексона Поллока и прожженная фанера Ива Кляйна, липстик Ольденбурга и уорхоловская банка из-под томатного супа, дюшановское велосипедное колесо и лампочки Джеффа Уолла, безголовые куклы Синди Шерман и веревки Евы Хессе, туалеты Кабакова и коврики Тимура Новикова, модернизм и постмодернизм, актуальность и радикальность, ночные дозоры Рембрандта, Гринуэя и какого-то отечественного блокбастера, все перепуталось и слиплось, и тошно мне было, несказанно тошно, как будто музыки Кейджа наслушался. На выборы призывают, радиостанция «Эхо Москвы» рыдает о своей и моей несчастной жизни, как рыдала давшая ей имя нимфа о безразличии Нарцисса, вокруг черного ангела на гранитном столпе соотечественники на коньках елозят под веселые звуки советских песен, не менее тошнотворных, чем музыка Кейджа, и сотни искусствоведов в сотнях кабинетов, разбросанных по всему миру, зависли над фразой: художник N, статусный нью-йоркский, парижский, лондонский, токийский, московский… В общем, все как у Гоголя: тощие лошади, известные в нашем Миргороде под именем курьерских, потянутся, производя копытами своими, погружающимися в серую массу грязи, неприятный для слуха звук. Дождь льет ливмя на жида, сидящего на козлах и накрывшегося рогожкою. Сырость пронимает насквозь. Печальная застава с будкою, в которой инвалид чинит серые доспехи свои, медленно проносится мимо. Опять то же поле, местами изрытое, черное, местами зеленеющее, мокрые галки и вороны, однообразный дождь, слезливое без просвету небо. - Скучно на этом свете, господа! - скучно, мочи нет.

А я, Сальерий Сальеривич, размышлял. О ситуации в искусстве начала третьего тысячелетия. Мысли мои унылы были, и думал я, куда податься?

Куда бежать? И где искать приют? Закрыв глаза, об избавленьи стал мечтать, вскричав: теперь - пора! Заветный дар любви, переходи сегодня в чашу смерти. Но вдруг, нежданно, мне пришло на ум воспоминанье. Однажды, в Патайе оказавшись по делам скучнейшим сексуального туризма, забрел я в квартал художников. Давно уже осточертели мне и Уэльбек, и супчик тайский, воздух сырой и жаркий, трансвеститы с гирляндами цветов тропических на тонких шеях, культуристы Сиама, стриптиз, массаж и слюни европейцев, текущие по их размякшим от желанья потным харям. Ну что, зачем Патайя мне, зачем сюда приперся? Сидел бы дома, дрочил и думал. И вдруг, нежданно, посмотрев на стены, я просветлел. Сиам вдруг угостил меня искусством. Со всех сторон полезли на меня шедевры, и Каналетто, и Рембрандт, Шагал, Уорхол, Элвис Пресли, Будда, Гоген, Лемпицка, Монро, Джиоконда, Рубенс, Ван Гог, Том Круз, Мане, Боччони, Бугро с Ботеро обрели вновь голос, что, казалось мне, давно утратили, и разом все заговорили о том, что подлинно, и полноценно переживать я начал искусство вновь, то самое искусство, что умерло, как мне казалось, и стало трупом, разъятым формальным анализом. В единый миг, как о своем спасенье, я вспомнил все, что видел я в Патайе, и вновь воскрес, и чаша с ядом в руке застыла. Небо Петербурга мне улыбнулось отсветом патайским, и показалось, что сквозь тучи декабрьские пробилось солнце, осветив весь мир сияньем несказанным, случайным, может быть, но - настоящим. Вновь и вновь перебирая памятью те образы, что рождены в Патайе дальней были, я снова счастлив стал, и показалось, что правда есть и на земле, и выше, и что художник N не так уж страшен, и статус статусом, но все же искусство существует, живо, дышит и переживает. Так я выжил в пространстве актуального искусства, и дописал буклет об Ариэле. И снова свеж и бодр открылся я искусству современному. Voi che sapete - «Вы, кому известно» - слепой скрипач в трактире разыгрывал тем временем.

Драмы

Драмы. Часть 1. Художник Андрей Гордеев-Генералов

Милиция. Словосочетание «милицейский произвол» этой весной неожиданно вошло в моду. Неожиданно - потому что, строго говоря, в отношениях между обществом и милицией никаких сенсационных изменений не произошло - ни в лучшую, ни в худшую сторону. Просто в какой-то момент количество сообщений о том, что милиционеры опять кого-то избили, ограбили или несправедливо обидели, в блогах и в СМИ (которые давно питаются новостями из блогов) стало каким-то совсем уж неприличным. Кульминационным событием, вероятно, следует считать уголовное дело в отношении блоггера Саввы Терентьева, который написал в ЖЖ, что мечтает «сжигать неверных ментов» на площадях, а теперь находится под судом по обвинению в экстремизме. Блоггера, конечно, могут и посадить, но от этого ничего не изменится. Слово «мент» - это не просто разговорный синоним слова «милиционер». Мент - это существо, с которым лучше не встречаться на темной улице, которого нужно сторониться, а если уж попал к нему в лапы - то дрожать и надеяться, что уйдешь живым и здоровым. Вот что такое мент.

Милицейский вопрос - это, может быть, гораздо более серьезная проблема, чем, скажем, вопрос национальный. Более того - по милицейскому вопросу в обществе существует реальный консенсус; с тем, что проблему нужно как-то решать, давно никто не спорит. Нынешняя волна публикаций и выступлений на милицейскую тему вряд ли приведет к каким-то ощутимым изменениям, но, может быть, когда-нибудь в стране с нуля будет создана нормальная полиция, которая сможет заново завоевать доверие общества - и за это доверие полицейские будущего должны будут сказать спасибо всем нынешним критикам милиции вплоть до Саввы Терентьева.

Пока же милиция отвечает на вопросы общества в своем фирменном стиле. Начальник управления общественных связей МВД генерал-майор Валерий Грибакин, комментируя сообщения СМИ об избиении милиционерами подростков у станции метро «Сокольники» и во время митинга против милицейского произвола, заявил, что случаев нарушения милиционерами законодательства не выявлено, а информация о некорректном поведении милиционеров должна расцениваться как клевета: «МВД России не намерено терпеть фактов клеветы и оскорблений в свой адрес и будет отстаивать в судебных инстанциях честь и достоинство как милиции в целом, так и каждого сотрудника в отдельности». И далее: «Отдельные граждане и общественные организации, не получившие или не имеющие достаточной поддержки у населения, пытаются привлечь к себе внимание посредством проведения по надуманным предлогам различных протестных акций. При этом нередко организуются провокации в отношении обеспечивающих безопасность мероприятий сотрудников милиции».

Вообще интересно, как меняется риторика руководителей МВД с годами. Пять лет назад вину за неподобающий имидж милиции возлагали на «оборотней в погонах», которых торжественно разоблачали, сажали в тюрьмы, судили. Теперь во всем виноваты «отдельные граждане и общественные организации, не получившие поддержки у населения». Понятно, что так проще, но простые объяснения - это совсем не то, чего сегодня общество ждет от милиции.

Забастовка. 28 апреля в Подмосковье забастовали машинисты электричек. Забастовка коснулась депо «Железнодорожная» и «Пушкино» на Горьковском и Ярославском направления - бастующие машинисты требовали повышения зарплат, нормальная забастовочная практика. Но у этой практики есть свои особенности - по итогам забастовки руководство ОАО РЖД обратилось в межрегиональную транспортную прокуратуру с официальным обращением с просьбой «оказать воздействие» на участников забастовки и на руководство железнодорожного профсоюза, чтобы пресечь «незаконную акцию», которая «создает угрозу обороне страны и безопасности государства, жизни и здоровью людей».

Налицо терминологическая путаница. Конечно, когда не ходят электрички - это неприятная ситуация. Но какова связь между просто неприятной ситуацией и «обороной страны и безопасностью государства» - понять невозможно. То есть, конечно, стоящий на запасном пути бронепоезд может не доехать до места назначения из-за того, что электрички стоят - но ведь нет давно никакого места назначения, да и не факт, что сам бронепоезд еще существует.

Наверное, стоит законодательно запретить руководителям корпораций использовать в полемике с собственными бастующими сотрудниками эти слова - «оборона страны», «безопасность государства» и так далее. Никакого удовольствия в трудовых спорах, конечно, нет, но разрешать эти споры с помощью терминологии военного времени - и непродуктивно, и просто пошло.

Война. Российско-грузинские отношения образца весны 2008 года можно смело пересказывать в учебниках по дипломатии в главе «Подготовка к войне» - таких очевидных военных приготовлений в мире не было, по крайней мере, с осени 1983 года, когда предметом советско-американского спора было размещение американских ракет в Европе, президент Рейган грозил «империи зла» крестовым походом и так далее. Сейчас, понятно, масштаб немного не тот (и Грузия - совсем не Америка, и Россия - далеко не Советский Союз), в остальном же - все как двадцать пять лет назад. Российский МИД обещает принять какие-то срочные меры по защите российских граждан в Абхазии и Южной Осетии, Грузия наращивает военное присутствие в Кодорском ущелье (и опровергает сообщения об этом наращивании в таких выражениях, что всем понятно - войска вводятся), Россия выходит из рамочного соглашения по санкциям против Абхазии и заявляет о намерении взаимодействовать с реальными властями республики, Грузия демонстрирует сбитый русским истребителем свой беспилотный самолет - в общем, вот-вот рванет.

Предвоенное ощущение, создаваемое дружными усилиями и российской, и грузинской стороны, выглядит настолько бесспорным, что единственный вывод, который из него можно сделать, заключается как раз в том, что чем более грозно звучат заявления потенциальных участников конфликта, тем меньше вероятность того, что что-то по-настоящему рванет. Война с участием современной России выглядит чем-то совершенно невероятным, особенно сегодня - с учетом подготовки к сочинской Олимпиаде, договоров по «Южному потоку», смены президентов и прочих «сковывающих обстоятельств». И в России, и в Грузии это прекрасно понимают - и, видимо, как раз потому так свирепа риторика и так взволнован тон комментаторов. Приятно готовиться к войне, когда точно знаешь, что войны не будет.

Единственное, что настораживает - до сих пор, кажется, не было еще ни одной войны, накануне которой в газетах бы не писали: «Войны не будет, это полностью исключено, даже не думайте».

Драмы. Часть 2. Художник Андрей Гордеев-Генералов

Ленточки. Заметка о георгиевских ленточках в «Русской жизни» год назад (кстати, нашему журналу уже год!) называлась «Рукотворная традиция». Собственно, за год ничего не изменилось - накануне 9 мая на улицах опять раздают георгиевские ленточки, люди привязывают их к одежде и к сумкам, к антеннам автомобилей и так далее. Три года мы спорили о том, приживется традиция или нет, сегодня можно констатировать - прижилась.

Но прижилась не только традиция привязывать ленточки. Еще одной предпраздничной традицией стал спор о том, корректно ли вообще использовать оранжево-черную ленту в качестве символа праздника Победы. И что удивительно - тех, кто три года подряд говорил, что георгиевские ленточки - это проявление стадного чувства, культивирование имперских амбиций и так далее - этих людей уже совсем не слышно, они, судя по всему, с рукотворной традицией смирились. Зато не смирились те, кто привык исповедовать патриотические чувства, не деля их ни с кем вокруг. Вот они до сих пор ругаются.

Кто-то говорит: георгиевская ленточка, привязанная к одежде, - это оскорбление святого воинского символа. По интернету который год гуляет фотография водочного прилавка, на котором каждая бутылка повязана георгиевской лентой, - где этот магазин и кто автор снимка, неизвестно, но фотография публикуется то тут, то там, сопровождаемая возмущенными комментариями.

Еще одна категория недовольных считает, что праздничная ленточка - это, конечно, хорошо, но она должна быть не полосатой, а красной, потому что знамя Победы было красным, а не полосатым.

Еще есть люди, которые считают, что право носить георгиевскую ленточку имеют только кавалеры ордена святого Георгия и ордена Славы, а простые обыватели этой чести не заслуживают.

Ей-богу, на фоне таких патриотов даже сумасшедшие либералы, для которых георгиевская лента - символ имперских амбиций, - даже они выглядят честнее и симпатичнее. Успокойтесь уже, пожалуйста. У нас и так нет, кроме новогодней елки, ни одного общенационального гражданского ритуала, - что ж вы этот-то ритуал пытаетесь затоптать, зачем?

Батурины. Развод Виктора Батурина и Яны Рудковской - главная тема желтой прессы этой весной. Вот кто бы мог подумать - жил-был тихий Батурин, известный только тем, что его сестра замужем за мэром Москвы. А оказалось, поговорка про чертей и тихий омут работает еще как, и таблоиды с удовольствием перепечатывают комментарии Батурина, которые невозможно читать иначе как на одном дыхании, попробуйте сами: «Рудковская со своим аморальным поведением не имеет никаких прав представлять Россию в Белграде, и фонд "Долги наши" ни при каких условиях не поручит ей быть в составе официальной делегации. Что же касается участия фигуриста Плющенко, то в связи с его длительной сексуальной связью с Рудковской любые попытки фигуриста продолжать выступления с Биланом будут рассматриваться мной как оскорбительные для моей семьи, со всеми вытекающими отсюда последствиями». Как говорится - ух!

Сразу несколько судебных процессов, заявления обеих сторон в прокуратуру, скандальные интервью, споры из-за товарного знака «Дима Билан» и прочее, прочее, прочее. Собственно, вот прекрасный сюжет для тех, кто считает, что желтая пресса не нужна, - представьте, если бы не было таблоидов, откуда бы общество узнавало о том, что думает Виктор Батурин о фигуристе Плющенко?

Скептически настроенный читатель, конечно, может сказать: а зачем, мол, обществу вообще знать о том, что происходит у этих людей?

И я отвечу скептическому читателю: как это зачем? Интересно же!

Калининград. Мой родной город Калининград уже который год подряд накануне 9 мая служит поставщиком одних и тех же новостей. То на праздничных билбордах, развешанных по улицам города, неграмотный дизайнер напишет: «Тревожно спиться ветеранам» вместо «тревожно спится», то похоронное бюро начнет рекламировать скидки для ветеранов Отечественной войны, то на какой-нибудь открытке вместо советского Т-34 будет изображен немецкий «Тигр». Каждый раз по итогам курьеза местная ветеранская организация делает специальное заявление, а потом еще по федеральным телеканалам показывают соответствующий сюжет.

Вот и в этом году в теленовостях - снова калининградская история про оскорбленных ветеранов. На окраине города открылась гостиница под названием «Рейхштрассе». Ветераны возмущены, владелец гостиницы напуган, мэрия обеспокоена. Все как всегда.

Такие ситуации повторяются из года в год. Может сложиться ощущение, что Калининград - это такой специальный регион, в котором то и дело поднимает голову гидра ревизионизма и реваншизма, и даже, может быть, эту область вот-вот заберет себе Германия. И никому не объяснишь, что такие случаи (разве что за исключением «Рейхштрассе») - происходят везде, просто только в Калининграде у информационного агентства «Регнум» есть корреспондент Андрей Выползов, который увлекается поиском вот таких курьезов. Жил бы Выползов в Челябинске - гидра реваншизма поднимала бы голову там. Жил бы в Улан-Удэ - угроза ревизионизма исходила бы оттуда.

Все-таки законы распространения информации - очень интересная штука.

Лимонов. На Эдуарда Лимонова во время первомайской демонстрации в Петербурге напал неизвестный. В руках у него был целлофановый пакетик с человеческими фекалиями, и вот эти фекалии он размазал по лицу Эдуарда Лимонова. Откуда взялся этот молодой человек с дерьмом в пакетике, какую организацию он представляет и что хотел сказать - неизвестно; с некоторых пор охранительные молодежные движения перестали гнаться за славой и стараются не афишировать своего участия в скандальных акциях. Так что будем считать, это была анонимная акция.

Люди, которым Лимонов не нравится, радуются - вот, мол, доигрался. В самом деле - именно активисты партии Лимонова первыми начали забрасывать своих оппонентов тортами, майонезом, мороженым и прочими продуктами. Дерьмо в пакетике вполне можно было бы считать продолжением этой традиции. Можно было бы, если бы не одно важное обстоятельство. Бросая яйцо в какого-нибудь министра, сторонник Лимонова заранее знает, что сейчас его заберут в отделение милиции, будут бить, а потом и вовсе посадят в тюрьму лет на пять. В свою очередь, пачкая Лимонова в дерьме, анонимный гопник знает заранее, что его в милицию не заберут, а если и заберут, то немедленно выпустят, и ничего ему больше за это не будет, и денег еще дадут. Собственно, именно этот нюанс (а вовсе не сам факт использования фекалий в политической борьбе) делает акцию дерьмометателя гораздо более омерзительной, чем само содержание его пакетика. Прошлой осенью в русском политическом языке появилось слово «шакалить», и появилось оно очень вовремя, потому что - как еще назвать то, чем в последнее время занимается лояльная государству молодежь?

Квас. Компания Coca-Cola выводит на российский рынок свой новый продукт. Такие новости обычно печатаются в журналах в рубрике «Новости компаний»; у нас такой рубрики нет, но это как раз тот случай, когда стоит пожалеть о ее отсутствии. Coca-Cola будет производить в России квас, и это, с какой стороны на нее ни посмотри, очень интересная новость.

Во-первых, разумеется, само сочетание сугубо национального напитка с сугубо транснациональным производителем. Одним из признаков квасного патриотизма всегда было отрицание всего западного, в том числе и кока-колы («Сплошная химия!»), и появление на нашем рынке такого кваса, возможно, чревато нервными расстройствами - с таким бесспорным сочетанием несочетаемого мы все-таки сталкиваемся редко.

Во-вторых, стоит поздравить писателя Пелевина с очередной материализацией его шуток десятилетней давности. Слоган кваса «Не кола для Николы» из «Generation P» когда-то был просто каламбуром, - но несколько лет назад уже в реальном, а не литературном мире появился квас марки «Никола» с почти пелевинским слоганом «Квас - не кола, пей "Николу"», а теперь круг замкнулся совсем уж постпостмодернистски, и противопоставление национального и транснационального продуктов утратило смысл.

Собственно, перед нами - та же история, о которой я говорил в прошлом номере, описывая встраивание советской риторики и символики в современные рыночные ниши. Глобализация демонстрирует нам совсем парадоксальные сюжеты - не «Русское бистро» и не государственные программы патриотического воспитания, а космополитичная Coca-Cola возрождает национальные потребительские традиции. Кто бы мог подумать.

Олег Кашин

Лирика

Лирика. Художник Владимир Казак

***

Все чаще в областных центрах встречаются «хрущобы с розами». Есть какая-то зависимость: чем мрачнее кварталы, чем угрюмее дворы, тем выше вероятность войти в подъезд, отмеченный коллективной попыткой уюта. Незатейливо, но старательно: на окне раскинулась традесканция, на стене - пейзажик и детский рисунок, поверх казенной зеленой краски вьется оборка морской волны. Кошачьи ароматы по-прежнему неистребимы, но уже разрежены цитрусовыми «освежителями воздуха». На подоконниках - нормальные пепельницы вместо жестяных банок.

Это не ТСЖ и не домкомы делают, а сами жильцы не выносят монотонности ландшафтного мрака.

***

Хоронили пожилую родственницу - она умерла на вокзале, по дороге на дачу. В милиции вернули, вместе с документами, две тысячи рублей, - обычно она столько с собой и носила. Этот факт вызвал всеобщее изумление: «Так не бывает». Все давно уже смирились с тем, что милиция и мародеры - близнецы-братья, и вдруг такой сбой, да «все ли спокойно в народе»? Впрочем, немедленно нашлись циники, которые списали происшествие на суеверие милиционеров.

***

Девушка рассказывает про поклонника: попросил оплатить счет в кафе (очень скромный), потому что «купил квартиру в строящемся элитном доме» и все деньги, до копья, уходят на выплаты. «Если бы не элитный дом, я бы заплатила не думая - мало ли по каким причинам человек без денег. Но вот так, после таких понтов, - нет, невозможно». Мелкий клерк, студент-заочник 21 года, - откуда такой замах? Сословное эпигонство - и ветер в карманах. Вербальный достаток, словесное благополучие.

***

Видела девочку с георгиевской ленточкой вместо банта, видела мальчика с георгиевской ленточкой на шее, повязанной как галстук. Странно, но они не вызывают раздражения, нет ощущения кощунства или «профанации нашей Победы». Да и чем, собственно, девичьи кудри хуже антенны на автомобиле?

***

На одном из сайтов о парижской жизни молодая москвичка просит совета, как арендовать квартиру «возле Эльфелевской башни». Сразу хочется предположить игру словами, пусть не очень удачную, скрытый привет Толкиену, - но девушка совершенно серьезна. Она студентка МГУ и едет в Париж учиться. Почему-то нет никаких сомнений, что девушка отучится, закончит МГУ, а то и, чем черт не шутит, Сорбонну, и получит хорошую работу - она из генерации «получающих», а не «заслуживающих». Но за МГУ все равно как-то тревожно.

***

Чтобы записать ребенка на прием (и довольно-таки дорогой прием) к врачу в известный медицинский НИИ, надо полчаса слушать музыку в телефоне и другие полчаса, с перерывами, объясняться с суматошной регистраторшей, синхронно разговаривающей еще с тремя абонентами. Скрипишь зубами, но понимаешь, что выхода нет, - кажется, только в этих бестолковых государственных институтах и остались хорошие врачи - в районных поликлиниках многомесячные очереди к специалистам, а в коммерческих поликлиниках - выпотрошат до основанья и поставят ОРЗ. Все ищут спеца, а не ласкового обращения. Вообще легкий налет советскости (учрежденской бестолковости и хронического аврала) где-то становится едва ли не рекомендацией: не успевают - значит, работают.

***

Перед Пасхой ехала в междугороднем автобусе.

Молодая пара меланхолично жевала кулич и запивала пивом из горла. Крупные белые крошки стряхивали в проход.

- С изюмом или с курагой? - спрашивает она. - Еще цукаты есть, кокос тертый можно положить.

Речь шла, по всей видимости, о творожной пасхе.

- Да хоть с грибами, - уныло отвечает он и открывает брелком вторую бутылку.

***

В Тверской области на десять суток арестована женщина за езду без прав - сотрудница администрации города Бологое. Всякий раз в таких отрадных новостях хочется видеть не казус, но тенденцию, - и всякий раз ошибаешься в своих надеждах.

***

В самолете, перед посадкой, бойкий юноша-попутчик дает визитку. Да, региональный нефтегазкеросинстрой, что же еще, пятый советник восьмого директора. Логотип, орнамент, семь пышных телефонов. Протягиваю свою. «Ой, - говорит, - а я вас читаю…» - готовлюсь выслушать какие-то слова о нашем журнале, но он уточняет: «… ваш блог. Вы там ставили классные фотки из Таиланда, супер!» - «Вы какой-то другой блог читаете, я не была в Таиланде». - «Ошибся, пардон! А про что же тогда вы фотки постите?» Так я догадываюсь, что блог для его поколения (двадцать с небольшим) - это фотки, комиксы, «приколы», и что «читать» нынче означает «смотреть картинку». А что - нормальный выкормыш эпохи визуального террора. «Про котят, - говорю, - я ставлю фото котят, щенят и бабочек». Он с уважением кивает: «Я тоже люблю животных».

***

К ночи в супермаркете исчезают все более-менее крепкие сигареты, остаются дамские «гвоздики», slims, superlights. Покупатель, скрипя зубами, берет пачку этой гламурной гадости и злобно говорит замордованной кассирше:

- Последний раз к вам зашел. В моем лице ваше заведение потеряло пятьсот рублей в день.

- Алименты заплати, потом выступай, - бормочет она, когда покупатель отходит. - Никто не платит, а туда же - сигарет…

***

В журнале Cosmo разбирают бюджеты молодых семей. 65 тысяч рублей в месяц имеет семья работающих студентов, 80 тысяч (плюс 25 нестабильными фрилансами) - семья интернет-редактора и юриста, 150 тысяч - семья дизайнера и рекламного менеджера, - cool! В этой шестерке младшей 21 год, старшему - 27. Растет и ширится, наливается и тучнеет. Потом спрашивают, почему провинция так ненавидит Москву. Еще и вот за это наглое мифотворчество. Не то чтобы таких семей нет, но подавать дорогое как типовое умеют, кажется, исключительно в столице.

***

Как страшно звучит: «Месячник туберкулеза в Обнинске». Жителей города призывают сделать обследование, сдать анализы и пр., но название акции так устрашает, что можно предположить инфицирование, а не лечение. Собственно, при нынешней системе тубдиспансеров эти понятия не так уж и антонимичны. Когда вполне здоровых деток с раздувшейся пробой Манту посылают в диспансер, заполненный кашляющими и плюющими дядями, трудно удержаться от паники и не убежать с порога с ребенком в охапку. А если уж месячник, массовость, большие скопления людей?

***

Дожили: ООН предлагает возродить в России ЛТП (лечебно-трудовые профилактории). Часть депутатов выступает за («Если хотя бы трети алкоголиков ЛТП помогали - стоит повторить»), а, например, депутат Слиска - против, она считает эти учреждения неэффективными. Но зачем же спрашивать у красавицы Слиски - не лучше ли спросить у жен и детей алкоголиков, намертво приговоренных к мужьям и папашам квартирной безысходностью: нужна ли им передышка хоть на пару месяцев, нужен ли им слабенький и призрачный, но шанс. Нет, не спросят.

***

Возле Савеловского сажусь в маршрутку, растерзанную «Газель», следом заходит важного вида старик. Уже расплатившись, он обнаруживает, что в маршрутке нет телевизора. Путь короткий, минут на десять, но без зрелища ему никуда. После энергической перебранки с водителем («Дед, ты в кино пришел?» - «Ты мне не тычь. Куда украли телевизор?») он требует назад свои двадцать рублей и выходит на остановке.

Из окна мы видим, как он садится в маршрутку, отправляющуюся в противоположную сторону. «Хоть на край света, только с теликом», - сплевывает водитель. А я думаю о великой потребительской правде старика, о его чувстве прекрасного: не может же он платить только за проезд, будто в каком-то автобусе, что за торт без розочки. Непременно должно быть что-то еще.

Евгения Долгинова

Анекдоты

У него был план

Потерял школьные грамоты

Утонула в ведре

Убила вилкой

У него был план. Художник Игорь МеглицкийУ него был план

Задержан подозреваемый в разбойном нападении на почтовое отделение поселка Пригородный Кемеровского района Кемеровской области. Неделю назад, 22 апреля, неизвестный налетчик в маске ворвался в почтовое отделение, нанес несколько ударов заведующей, попытавшейся оказать сопротивление, и похитил инкассаторскую сумку, которую привезли за несколько минут до нападения. В сумке находилось 145 тысяч рублей, предназначенных для выплаты пенсий.

Прибывшим по сигналу милиционерам потерпевшая рассказала, что по голосу и телосложению узнала в грабителе местного жителя. Когда сыщики отправились по адресу, где тот жил, и поговорили с сожительницей, она призналась, что за несколько дней до разбоя ее муж не раз высказывал намерение получить большую сумму денег. После проведения обыска в квартире оперативники получили подтверждение словам хозяйки: сыщики обнаружили листок, на котором подробно был изображен план почтового отделения со всеми выходами.

В течение недели сотрудники милиции занимались поисками подозреваемого. Спустя неделю его удалось задержать в момент, когда он торопился на встречу с сожительницей. Двумя днями раньше оперативники обнаружили мопед, который налетчик купил на похищенные деньги. Нерастраченная еще сумма - 52 тысячи рублей - лежала в багажнике. На допросе подозреваемый признался, что деньги похитил затем, чтобы отдать накопившиеся долги, но из потраченных за неделю 90 тысяч не отдал ни копейки. Большую часть денег мужчина потратил на наркотики. Другие вещи - сотовые телефоны, золотое кольцо, портмоне - приобщены к уголовному делу. Подозреваемый арестован, ведется следствие.

Вроде бы - обычный, банальный разбой. Но есть в этой истории одна нелепо-трогательная подробность: тщательно нарисованный от руки план почтового отделения. Прямо как в детских книжках про шпионов. «Вы не получите план аэродрома, гражданин Гадюкин!» То есть этот человек специально приходил в отделение, как-то сумел обследовать помещения, узнать, где какая комната, где двери и окна… Зачем? Неужели поселковая почта - такое большое, запутанное здание? Наверняка - просто зал для обслуживания клиентов и пара кабинетов для сотрудников. Зачем он все это тщательно зарисовывал и, главное, хранил потом листок дома?

И деньги он потратил тоже как-то нелепо и смешно - на наркоту, мопед (детский сад какой-то), мобильники, портмоне. Жалкое, унылое подобие «красивой жизни». 90 тысяч за неделю просадил на какую-то ерунду. Очередной криминальный идиот.

Потерял школьные грамоты

В дежурную часть линейного ОВД на станции Новосибирск-Главный поступило сообщение о случае мошенничества. Для того чтобы достичь цели, злоумышленник воспользовался доверием гражданина, оказавшегося очень легковерным.

37-летний житель Новосибирска обнаружил у себя дома пропажу грамот, полученных им за время учебы в школе. Для розыска школьных раритетов мужчина поступил нетрадиционно - подал объявление в газету с просьбой вернуть грамоты за вознаграждение. Сразу же откликнулся «доброжелатель», попросивший за содействие 1000 рублей. Однако из рук в руки деньги переданы не были. Для этих целей «доброжелатель» попросил рассчитаться с ним путем покупки карт экспресс-оплаты сотовой связи.

Прибыв на вокзал, мужчина приобрел карты на 1050 рублей и продиктовал коды карт по телефону. Зачислив деньги себе на счет, обещавший содействие в розыске грамот абонент оказался недоступным, до него легковерный приобретатель карт так и не смог дозвониться, грамоты возвращены не были. В настоящее время проводится проверка заявления обманутого гражданина.

История одновременно смешная и загадочная. Человеку 37 лет, он зачем-то хранит школьные грамоты. За отличную учебу и примерное поведение в третьем классе. За победу в конкурсе чтецов в четвертом классе. За первое место в соревновании школ района по метанию теннисного мяча. Грамота лучшему политинформатору. Удостоверение о сдаче норм ГТО. И тридцатисемилетний дядька, видимо, так ими дорожит, что, обнаружив пропажу бесценных трофеев, дает какое-то безумное объявление, платит неизвестному целую тысячу рублей… Да пропади они пропадом, эти грамоты, этот старый ненужный хлам. Что в них может быть ценного? Однако что-то в них было чрезвычайно ценное для этого мужика. Какие-то, может быть, особые воспоминания были связаны с этими пожелтевшими листочками. Чужая душа потемки…

И вот еще что интересно. Приходит человек в милицию, говорит: у меня грамоты школьные пропали, за отличную учебу, примерное поведение и метание мяча, я подал объявление, человек позвонил, я ему деньги перевел, а человек пропал, товарищ капитан, прошу возбудить уголовное дело. И товарищ капитан, как законопослушный слуга народа, начинает заниматься этим делом, проводит проверку. Сплошь и рядом милиция отказывается возбуждать уголовные дела по реальным тяжелым преступлениям, а тут такая невероятная готовность прийти на помощь гражданину, потерпевшему, фактически, из-за собственной дури. Странно, очень странно. И довольно-таки смешно.

Утонула в ведре

Прокуратура Пинежского района Архангельской области проводит проверку по факту оставления в опасности ребенка. Проверка проводится в отношении матери, оставившей ребенка с выпившей бабушкой.

По данным прокуратуры, 10 апреля 2008 года мать, злоупотребляющая спиртными напитками, вместе со своим сожителем отправилась в отделение Сберегательного банка села Карпогоры для снятия со счета денег, начисленных по уходу за ребенком. Дочь Ульяну, которой было 1 год и 4 месяца, оставила с бабушкой, находившейся в состоянии алкогольного опьянения. После ухода родителей Ульяна находилась без присмотра, так как бабушка уснула. Девочка играла одна, зашла на кухню, где на полу стояло ведро емкостью 18 литров, наполовину заполненное водой. Ульяна наклонилась над ведром, чтобы достать из него игрушку, перевернулась головой вниз и захлебнулась. Тело девочки спустя продолжительное время обнаружила соседка, которая пришла в гости к бабушке потерпевшей.

В ходе проверки было установлено, что мать Ульяны ненадлежащим образом исполняла обязанности по воспитанию малолетней дочери: злоупотребляла спиртными напитками, оставляла девочку одну дома без присмотра взрослых, могла оставить голодной и в сырой одежде. Пинежским следственным отделом следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Архангельской области и Ненецкому автономному округу по факту смерти Ульяны проведена проверка. Принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления. Копии материалов направлены в ОВД по Пинежскому району по подследственности для решения вопроса о привлечении матери к уголовной ответственности за оставление ребенка в опасности и неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего (ст. 125, 156 УК РФ). Материал находится на контроле у прокурора района.

Какое преступление? Не было никакого преступления. Просто так сложились обстоятельства. Просто мама постоянно находилась в состоянии алкогольного опьянения. Сожитель мамы тоже то и дело находился в этом состоянии. За девочкой присматривать как-то некогда, это такое состояние, когда некогда размениваться на мелочи. И бабушка тоже, вот незадача, склонна была себя привести в состояние опьянения. И не могла подстраховать, подставить свое старческое плечо. А тут ведро случайно стояло на кухне. И девочка случайно туда наклонилась, случайно упала и случайно захлебнулась.

Соседка, пришедшая в гости к сладко спящей бабушке, возможно, тоже была слегка (или сильно) опьянена.

Сейчас проведут проверку. Может быть, маму привлекут даже к уголовной ответственности. Дадут какой-нибудь условный срок или исправительные работы. Потом мама с сожителем родят еще девочку или мальчика. «Младая будет жизнь играть». Может быть, этому ребенку повезет больше, чем девочке, захлебнувшейся в ведре емкостью 18 литров.

Убила вилкой. Художник Игорь МеглицкийУбила вилкой

Прокуратурой Ванинского района Хабаровского края утверждено обвинительное заключение по уголовному делу в отношении 18-летней жительницы п. Ванино Хабаровского края, которая обвиняется в совершении убийства.

По мнению следствия, 30 сентяб?ря 2007 года нетрезвая жительница поселка, поссорившись с мужчиной, нанесла ему не менее восьми ударов вилкой по различным частям тела.

Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть потерпевшего наступила не более чем через 1-2 минуты после причинения телесных повреждений. После предъявления окончательного обвинения жительница поселка свою вину признала в полном объеме. Уголовное дело, возбужденное по ч. 1 ст. 105 УК РФ (убийство) направлено в Ванинский районный суд для рассмотрения по существу.

Вообще-то, Ванино - довольно мрачное место. Сейчас это обычный порт, очень крупный, сюда заходят суда со всего мира, все флаги в гости, так сказать. Порт развивается и процветает. А раньше отсюда возили заключенных в Магадан, на Колыму:

Я помню тот Ванинский порт

И вид парохода угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт

В холодные мрачные трюмы…

Место с непростой историей, пропитанное мрачными воспоминаниями. Может быть, какая-то зловещая и необъяснимая закономерность есть в том факте, что в таком месте выросла свирепая девушка, способная вилкой убить взрослого мужчину.

«Не бойся ножа, бойся вилки: один удар - четыре дырки», - вроде бы шутливая присказка, а вот поди ж ты - восемь ударов, тридцать две дырки, и человека нет.

Дмитрий Данилов

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

09.05.2008

Content

Русская жизнь журнал Массовая культура 08.05.2008

Массолит Культуру для бедных надо уважать

I.

II.

III.

I.

II.

III.

IV.

I.

II.

III.

IV.

V.

I.

II.

III.

IV.

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

I.

II.

III.

I.

II.

III.

V.

VI.

VII.

VIII.