Жизнь Русская

Мещанство 18.01.2008

Monday, April 9th, 2012

Мещанство 18.01.2008

Русская жизнь -номер 18 от 18 января 2008г

Драмы

Тема номера- мещанство

Приговор. Одному 17, другому 15. Это не переделанный слоган фильма «1814». Это вполне реальный приговор Северо-Кавказского военного суда. Офицеры внутренних войск Сергей Аракчеев и Евгений Худяков приговорены к 15 и 17 годам лишения свободы за убийство мирных жителей Чечни в 2003 году. Кроме того, Аракчеев и Худяков лишены воинских званий, а Аракчеев - медали Суворова (у Худякова наград нет). По версии обвинения, Аракчеев и Худяков, будучи пьяными, расстреляли троих сотрудников строительной фирмы и сожгли их тела.

К моменту вынесения этого приговора дело Аракчеева и Худякова уже перестало быть рядовым эпизодом судебной практики. Дважды - в 2004 и 2005 году - офицеры были оправданы судом присяжных, дважды Верховный суд передавал дело на новое рассмотрение. Обвинительный приговор был вынесен после того, как в 2006 году Конституционный суд постановил, что дела по тяжким преступлениям, совершенным в Чечне, должны рассматриваться только военными судами без участия присяжных, а также после возмущенных заявлений чеченских властей, в том числе лично Рамзана Кадырова, считающего, что присяжные «не учли волю чеченского народа».

Первоначальные решения присяжных могли выглядеть сомнительными - заведомо античеченски настроенные южнорусские обыватели, собранные в коллегию присяжных, вряд ли могли быть беспристрастны в своем вердикте. Да и в роли невинных жертв офицеры внутренних войск, воевавшие в Чечне, выглядят достаточно странно. Но теперь это все не имеет значения - по сравнению с нынешним надругательством над принципами правосудия. Тут и явное давление на суд (к тому же исполненное не кем-нибудь, а массово нелюбимым президентом Чечни), и обратная сила закона, которой вообще-то быть не должно, и невероятно суровые приговоры, еще более ярко выглядящие на фоне других громких дел (например, владивостокского дела Гамидова - когда за беспричинное убийство суд приговорил преступника к трем годам условно). В деле Аракчеева и Худякова российское государство, кажется, поставило себе цель добросовестно обежать все разбросанные по земле грабли - и достигло этой цели, превратив обычное уголовное дело в нераспутываемый узел правовых, социальных и политических проблем.

«Наши». Все-таки симметрия - главное свойство нашей жизни. В прошлом номере журнала мы писали об антикремлевской журналистке Наталье Морарь, которую не пускают в Россию, теперь своя Морарь появилась и у сторонников Кремля. Участницу молодежного движения «Наши» Марьяну Скворцову, которая в новогодние праздники решила отдохнуть в Финляндии, не пустили в эту страну по политическим мотивам. Стараниями Эстонии, вошедшей с 2008 года в Шенгенскую зону и получившей право вносить кандидатуры в общеевропейские списки нежелательных персон, принадлежность к «Нашим» в одночасье превратилась в отягчающее обстоятельство. Первой «невъездной» оказалась Скворцова - а мог оказаться любой из десятков тысяч активистов движения, всю прошлую весну устраивавшего антиэстонские акции у стен посольства этой страны в Москве.

Велик соблазн произнести что-нибудь злорадное в адрес тех молодых людей, которым три года внушали, что они - национальная элита, и которые вдруг оказались транснациональными изгоями («Пусть отдыхают в Туркмении!» - улюлюкают в блогах активисты либеральных и, что особенно смешно, правозащитных организаций). Но и злорадство - само по себе нехорошо, и сам по себе прецедент никаких положительных эмоций вызвать не может.

Во-первых, ставить право пересечения границы в зависимость от политических воззрений - это как-то слишком тоталитарно. Политические акции протеста, пусть даже у заборов посольств, - это не преступление, и если эстонские власти считают иначе, это свидетельствует только об их низкой политической культуре. Во-вторых, лишение права въезда в Шенгенскую зону участников созданного Кремлем и лояльного Кремлю молодежного движения - это, в общем, достаточно яркое свидетельство нынешнего уровня международного влияния России: попробовали бы европейцы принять такие же меры по отношению, например, к молодым американцам из YMCA/YWCA (организационно ничем не отличающихся от «Наших»). В-третьих, еврорепрессии против «Наших» заставляют вспомнить о проблеме соблазненных малых сих - мальчики и девочки из регионов фактически лишаются права на передвижение, а их соблазнители и спонсоры как ездили, так и будут ездить в Европу: туда, где у них и недвижимость, и деньги, и собственные дети учатся.

Ну и наконец - сама прецедентность случая. Если сегодня «старая Европа» не возразила против сомнительной инициативы Эстонии, нет никакой гарантии, что завтра шенгенские страны не включат в черные списки, например, тех, кто не считает членство республик Прибалтики в СССР оккупацией. Или тех, кто оспаривает Голодомор. Или тех, кто считает Гагарина первым космонавтом планеты, - да мало ли что можно придумать. Культивируя провинциальные комплексы «новых европейцев», «старая Европа» даже готова отказаться от весьма выгодных ей российских туристов - и это тоже стоит учитывать как показатель реального отношения к нашей стране в западном мире.

«Ликвидация». Вечно второй телеканал «Россия» в конце 2007 года неожиданно стал по-настоящему первым - 14-серийный фильм Сергея Урсуляка «Ликвидация» можно считать ключевым событием в отечественном масскульте последних лет. История о противостоянии властей и бандитов в послевоенной Одессе собрала рекордные зрительские рейтинги. DVD с сериалом уверенно занимает первые места в топах продаж соответствующих магазинов. Фамилия главного героя - Гоцман - уже сейчас не менее знаменита, чем фамилия Жеглов. Иными словами - есть все основания считать «Ликвидацию» тем самым общенациональным художественным продуктом наподобие «Семнадцати мгновений весны» или того же «Места встречи», при том что еще в девяностые утвердилась точка зрения, согласно которой общенациональный продукт невозможен в условиях, когда количество телеканалов исчисляется десятками, а интеллектуальная мода требует вообще не смотреть телевизора. «Ликвидация» продемонстрировала, что если сериал того стоит, то любая теория будет вынуждена отступить, и можно прекращать разговоры о невозможности общенационального продукта и об интеллектуалах, которые никогда не включат телевизор.

О секрете успеха «Ликвидации» критики и комментаторы за последние недели написали много правильных слов - и о захватывающем сюжете, и об актерской игре (среди исполнителей главных ролей в «Ликвидации» - обладатель Золотой пальмовой ветви Каннского фестиваля 2007 года за лучшую мужскую роль Константин Лавроненко), и о «несериальном» бюджете фильма (стоимость некоторых серий доходила до миллиона долларов). Многие обращают внимание и на всемирную тенденцию, в которую ложится и фильм Урсуляка: сейчас во всем мире модно смотреть сериалы, один «Лост» чего стоит.

Но есть еще одно важное обстоятельство. Среди наиболее успешных телепроектов последнего года-полутора большую часть составляют (и «Ликвидация» в том числе) фильмы о советской жизни двадцатых-сороковых годов - «Завещание Ленина» по Шаламову, «В круге первом» по Солженицыну, «Мастер и Маргарита» по Булгакову, «Штрафбат» и «Диверсант» по произведениям современных авторов. Наверное, это уже стоит считать тенденцией - отечественная телекиноиндустрия наиболее уверенно чувствует себя только при соприкосновении с тем русским языком, который уже переварен очень серьезной (да прямо скажем - великой) литературой. С тем языком, который можно считать состоявшимся явлением и которого давно нет.

Наверное, когда-нибудь найдется в российском масскульте гений, который сумеет перевести и современную русскую речь на киноязык - пока же высшим достижением отечественного массового искусства остается «Ликвидация», которая, конечно, всем хороша, но сама по себе - просто милое ретро.

Вельчев. Суд молдавского города Окница оправдал за недостаточностью улик 22-летнего Игоря Вельчева, которого обвиняли в убийстве репортера российского телеканала НТВ Ильи Зимина. Когда Зимин был обнаружен мертвым в своей квартире, коллеги покойного, следуя многолетней привычке, говорили об опасности профессии, о смелых расследованиях Зимина; телеканал НТВ обещал выплатить крупное вознаграждение тому, кто укажет на заказчиков и исполнителей расправы. Очень быстро, однако, трагически-торжественный тон сменился всеобщей растерянностью: следствие выяснило, что убийство не было связано с профессиональной деятельностью погибшего, а бытовая сторона преступления оказалась обусловлена теми особенностями личной жизни Ильи Зимина, которые в России не принято обсуждать публично. Подозреваемый - гастарбайтер-молдаванин Вельчев, которого Зимин накануне гибели сам привел к себе домой, к тому времени уже успел уехать на родину, и российской стороне так и не удалось убедить молдавских коллег выдать Вельчева России.

Все улики были не в пользу Вельчева. Он и сам не отрицал, что был дома у Зимина и даже толкнул его: по версии обвиняемого, тележурналист неудачно упал на пол и разбил себе голову. Суд с доводами Вельчева согласился, обвиняемый был выпущен на свободу прямо в зале суда, в деле об убийстве Зимина других подозреваемых нет.

Надеюсь, молдавский суд не сильно обидится, если прочитает эту заметку, но в России мало кто верит в справедливость этого оправдательного приговора. Довод «он упал сам» против украденных у Зимина вещей, которые обнаружили у Вельчева, выглядит весьма бледно. Иными словами, очень велика вероятность того, что молдавский суд принял заведомо нечестное решение, которое на русский язык переводится просто - «С Дона (ну или с Днестра) выдачи нет».

Система международных договоренностей о взаимной выдаче преступников - такое же дышло, как закон в неправовом государстве. В зависимости от желания одной из сторон, невиновный может быть выдан, виновный - напротив, прожить остаток жизни на свободе и в комфорте. Такой порядок вещей, может быть, и имеет свои достоинства (Россия, в конце концов, тоже не любит выдавать «своих сукиных сынов» - см., например, опыт Андрея Лугового), но он и чреват дополнительными проблемами. «Модель Рамона Меркадера» (внесудебные расправы на территории чужого государства - например, убийство Яндарбиева в Катаре) разве не из этой системы происходят? И может быть, именно молдавским судьям мы будем должны сказать спасибо, когда завтра Лугового убьет британский агент, а того же Вельчева - какой-нибудь сотрудник службы безопасности НТВ.

Абдулов. В прошлом году я вел колонку в одном популярном таблоиде, и когда стало известно о диагнозе, поставленном Александру Абдулову, я написал достаточно хулиганский (по отношению к газете, а не к актеру) текст, который редакторы разумно завернули, и о котором, мне кажется, имеет смысл вспомнить сейчас.

В заметке речь шла о том, что среди прочих неписаных законов бульварной прессы есть такой - может быть, самый несправедливый: любой знаменитый человек при жизни для таблоида - антигерой («Александра Калягина подозревают в изнасиловании!», «Пьяный Абдулов избил нашего фотографа!», «Обнаглевший Винокур угрожает нашим репортерам!» - и так далее), а стоит такому антигерою умереть, как он немедленно делается и «великим», и «всенародно любимым», и Бог знает каким еще. Заканчивалась заметка пожеланием, адресованным персонально Александру Абдулову - я желал ему, чтобы для таблоидов он стал «великим» и «любимым» как можно позже.

В новогодние праздники через всю Малую Дмитровку к театру «Ленком» тянулась очередь - люди шли прощаться с Абдуловым. Разумеется, тот самый таблоид, который всего полгода назад обвинял актера в избиении фотографа, теперь печатал его портреты уже с другими подписями - и слово «великий» было не самым громким среди всех этих слов. И те (речь уже не о таблоидных журналистах - просто о людях, которым приходилось в разное время сталкиваться с Александром Гавриловичем, или просто что-то о нем слышать; у известных людей всегда достаточно антипоклонников, которые «что-то такое слышали»), кто еще вчера считал Абдулова самовлюбленным типом, теперь приуныли, вздыхая: «Что говорить, жалко, конечно». Как пели в «Обыкновенном чуде» - может быть, лучшем фильме с участием Абдулова, - «Неделя-другая - и мы успокоимся». Неделя-другая - и по страницам таблоидов и журналов «про звезд» начнут кочевать сенсационные интервью абдуловских любовниц, собутыльников и прочих «лучших друзей», а заголовок «Страшная тайна Абдулова» еще много лет будет мелькать на баннерах в Интернете (уже мелькает).

Законы медиа ужасно бесчеловечны. Но у нас - у тех, кто живет в России, - есть счастливая возможность сравнивать. Еще недавно законы медиа были совсем другими. О смерти прославленного Владимира Высоцкого тремя строчками на последней полосе сообщила одна «Вечерняя Москва». В мужья и любовники Алле Пугачевой молва записывала всех и каждого, кто рядом с ней появлялся на телеэкране. О том, что спившийся и всеми забытый Валерий Ободзинский работает сторожем на галстучной фабрике, вообще никто не знал. Какие законы медиа более гуманны - те, что были, или те, которые сейчас? У меня нет ответа на этот вопрос. Думаю, ответа нет вообще ни у кого.

А Абдулова - жалко, конечно. Что тут еще скажешь.

Дипломатия. В Грузии прошли выборы президента. Мнения наблюдателей разошлись - одни считают, что Саакашвили победил честно, другие с этим не согласны. Российский МИД тоже выпустил заявление по поводу грузинских выборов. В заявлении написано, что президентская кампания «была отмечена широким применением административного ресурса и неприкрытым давлением на оппозиционных кандидатов». Оценки международных наблюдателей, один из которых охарактеризовал грузинские выборы как «триумф демократии», «поверхностные» и «поспешные».

Понятно, что выступать со всевозможными нотами - прямая обязанность дипломатического ведомства. Но трудно отделаться от очень неприятного ощущения, когда читаешь мидовское заявление по поводу выборов в Грузии. Совсем недавно, в ответ на буквально те же упреки в адрес парламентских выборов в России, МИД заявлял, что имеет дело с «пропагандистской попыткой дискредитировать выборы». Очевидно, с такими же словами теперь выступит и грузинский МИД - это, собственно, и называется дипломатией, и ничего с этим не поделаешь.

Забавно, что в те же самые дни, когда наш МИД выражал свою озабоченность по поводу грузинской дипломатии, российские телеканалы транслировали рождественское богослужение в храме Христа Спасителя - это богослужение пресс-служба КПРФ остроумно назвала «предвыборным реалити-шоу одного из кандидатов» - действительно, первый вице-премьер Дмитрий Медведев был, пожалуй, главным героем этого, мягко говоря, неполитического мероприятия. Когда пройдут президентские выборы и Медведев станет президентом России, какой-нибудь дотошный наблюдатель от какой-нибудь ПАСЕ тоже выразит свою озабоченность - и она тоже ни на что никак не повлияет.

Говорят, когда-то слова дипломатов что-то по-настоящему значили. Говорят, когда-то один хороший дипломат мог изменить мир сильнее, чем несколько сильных армий. Как-то теперь не верится.

Взрыв. Мы уже писали о странных терактах - когда что-то взрывается, погибают люди - и больше ничего не происходит. Не берут на себя ответственность никакие «бригады мучеников», не выступают с грозными заявлениями представители спецслужб, не появляются в телевизоре заставки экстренных новостных выпусков. Такие теракты в последнее время происходят в России - совсем недавно, например, взорвался автобус в Невинномысске, и кто об этом сейчас вспомнит?

Вечером 27 декабря на Манежной площади в Москве что-то взорвалось. Жертв не было, но взрыв был сильный - от фасада торгового комплекса «Охотный ряд» оторвало металлические буквы, в окрестных зданиях дрожали, а где-то и были выбиты стекла, а грохот слышали даже в нескольких километрах от места взрыва.

Потом на Манежную приехали мэр Москвы Юрий Лужков, начальник ГУВД Владимир Пронин, другие высокопоставленные чины спецслужб и МЧС. Осмотрев место происшествия, гости заявили, что взорвалась связка петард - и все, больше никто ничего не говорил, только через пару дней Пронин сказал, что это были все-таки не петарды, а пластиковая бомба, которую кто-то взорвал из хулиганских побуждений, но страна уже встречала Новый год, и до слов генерала уже никому не было никакого дела.

Современный терроризм, как известно, - явление прежде всего медийное. Теракт ничего не стоит, если о нем не говорят по телевизору - и наоборот, если по телевизору говорят о каком-нибудь ужасе, сам ужас в реальности необязателен - достаточно картинки. С этой точки зрения в современной России терроризм побежден полностью. Вспомните, как мы боялись террористов лет пять назад. Что изменилось? Точнее, спрошу так: что важнее? То, что убит Басаев, или то, что в телевизоре один сплошной Петросян с Максимом Галкиным?

Олег Кашин

Лирика

***

Городские фантасмагории, иди и смотри. Памятник Долгорукому, что напротив мэрии на Тверской, пышно обрядили Дедом Морозом - и, оттененный белыми манжетами и белым же кантом на шапке, он превратился в конного негра.

***

В книжном магазине «Москва» отдел поэзии сослали в совсем уж сиротский закуток. Генеральные поэты эпохи, судя по ассортименту, - Игорь Губерман, Омар Хайям и Лариса Рубальская, которая «Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала»; кажется, это называется «текстовик».

***

Москва похмельная. Вечером 1 января продавали пьяные батоны - исковерканные внутренним взрывом, соды, что ли, сыпанули от души. Порадовалась за пекарей: хорошо погуляли. На лотке встретились недоочищенный апельсин и яблоко с воткнутой пластмассовой вилочкой. Хотела обратить внимание продавщицы, но по лицу было видно, что всякое слово ей мучительно. Я молча купила лимоны, но она все-таки заговорила мне в спину. «Сдачи не надо», - сказала она.

В пункте мобильной связи плачу 500 рублей - и через два часа мне приходит 225 (двести двадцать пять) sms. Каждая сообщает о зачислении 2 (двух) рублей. Это экспансия. Мне страшно, я отключаю звонок, телефон лежит на столе и дрожит, словно конвульсирующая рыба.

На улице подошел мерцающий, как речная зыбь, милиционер, задумчиво спросил: «Вам участковый не нужен?» - «Кажется, нет», - неуверенно сказала я. - «Ну, как хотите», - бесстрастно ответил, глядя вдаль. На щеке его вместо отпечатка губной помады горел мазок перламутрового лака для ногтей.

А в почтовый ящик положили бенгальский огонь. Мы попробовали - горит.

***

«Иронию судьбы. Продолжение» ругают почти все - и заслуженно; показательна логика претензий. Не нравится антилиричность и антипсихологизм, «вписавшиеся в действительность» негодуют на убогий интерьер квартиры на улице Строителей - «сейчас люди так не живут!», многие возмущены хамским продактплейсментом, женщины же средних лет более всего оскорблены положительным образом пьяной скотины.

Лукашин-старший тоже не держал выпивку, но не настолько же - он протрезвел за два часа. Алкогольное мужское скотство ассоциируется исключительно с болью, унижением, семейной катастрофой - и никак не вписывается ни в пространство комического, ни в «любовь».

«Достало».

***

Объясняла дочери-подростку, чем был Александр Абдулов для меня в ее возрасте, в начале 80-х. В нашем лексиконе, разумеется, не было выражения «секс-символ», «плейбой», «мачо», но была извечная тоска по какому-то «идеалу романтической мужественности», и Абдулов с лету - и на долгие годы - занял вакансию.

Она слушала меня с большим удивлением, пытаясь совместить характеристику с тем лицом, которое видела в последние годы. Я спросила о нынешних символах - сказала, что все вообще-то индивидуально, но безусловно красивым у ровесниц считается Брэд Питт. «Этот курносый парубок?» По-моему, происходит оскорбительная демаскулинизация девичьей мечты.

***

– Пластическую операцию сделала, нос подрезала - и думает, что ей все можно!

Заявление Хиллари Клитон об отсутствии души у президента России сильно разгневало мою соседку.

– А не вы ли сами, по поводу и без…

– Мне можно, от меня муж не гулял, на весь мир не позорился. Мне можно. А ей - нельзя.

***

Массовые отравления в детских садах и школах потребовали оргвыводов - и вот уже в блогах с возмущением пишут о новом меню для детских садов (якобы учрежденном Минздравом): полуфабрикаты, замороженные пирожки, растворимые каши. И требуют свежих продуктов.

Выбор, конечно, между плохим и ужасным, но гранулированное молоко лучше прокисшего, растворимая каша невкусна, но безопасна. Все как-то «чище». Потому что рынок продовольствия готов обеспечить всем, кроме свежести. Пресловутый «фреш» стал идеей фикс: вся потребительская подозрительность ушла в ноздри, на рынках не столько смотрят, сколько нюхают. Недавно услышала удивительный комплимент одному магазину: «Представляешь, там даже на ночь не отключают холодильные камеры!»

***

В поезде «Мегаполис». Ревущего младенца пытаются утешить мобильником, перебирая мелодии. Толку немного.

– Может, на руки его, - не выдерживает проводница.

– Я уже брала сегодня, - важно отвечает молодая стильная мать. - Приучать нельзя, привыкнет - потом к няне не пойдет, мы это уже проходили. Телесный контакт - это не универсальное средство.

– Может, газы? - угрюмо предполагает проводница и, не дождавшись ответа, выходит.

Младенец, как и положено, пятнист от диатеза. Отец старается выглядеть безмятежным, но бесконечно снимает и надевает запонки. В мобильнике играет джаз.

***

Такси от Москвы до Тулы (почти 200 км) стоит 1500 рублей, а минимальная плата за поездку в московском такси, пусть даже пятиминутную, приближается к 350. Пожилой водитель тульского таксопарка: «Вчера вез мужика обратно, он чуть не плакал: в Тулу ехал за семь тысяч, ему срочно было. А у меня полторы. Я говорю: так вам и надо! Так вам всем и надо, за все советские годы должны отмучаться, за снабжение, за чистоту…» Вот еще одна травма времени - оказывается, так и не зажила.

***

Уже после Рождества: штабеля гуттаперчевых санта-клаусов, нераспроданные упаковки дорогих елочных игрушек и всевозможный праздничный милый вздор - в супермаркете забиты целые стеллажи. Менеджер зала, улыбаясь, расставляет новую композицию: елочки, веточки… Не выдержав, любопытствую, почему не снижают цену (здесь практикуют довольно гибкие скидки). Отвечает: весь январь будут покупать. «Кто же?» Шепотом: «Учреждения».

***

Замечательно выразительная диспропорция: в Чувашии в прошлом году заключили брак 135 несовершеннолетних невест и 9 несовершеннолетних женихов. Мальчики ли целомудренней девочек, девочки ли активней мальчиков?

***

В Иваново осудили алкаша за «причинение смерти по неосторожности». Встретил мать с работы, потребовал пятьдесят рублей на пиво, она отказала, раскричалась, он ударил, она упала в овраг и ударилась о бетонную плиту. Наказание - восемь месяцев колонии общего поселения. Комментарий прокурора: «Эта категория отнесена уголовным законом к преступлениям небольшой тяжести». Ну да, ну да: мать алкаша, темная вегетативная жизнь, сермяжные трагедии. А если бы не мать? Мороз по коже от таких приговоров.

***

Репрессии против курильщиков, запрет рекламы табака, - между тем в параллельном секторе большое радостное оживление. Каждый статистический житель Коми - не самого разгульного региона! - в январе-ноябре 2007 года потребил 8,7 литра чистого алкоголя (в перерасчете на стопроцентный спирт) - и это на 8, 9% выше, чем в прошлом году. Если таки разрешат рекламу водки - будет совсем веселое возвращение в 1984-й.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Примерзла к шлагбауму

Преступление по малой нужде

Неистовые пенсионеры

Двойка за взятку

Кровавое 8 марта

Как ни в чем не бывало

Украли мост

Примерзла к шлагбауму

Тюмени, где установились 30-градусные морозы, женщина примерзла к шлагбауму. Пожилая женщина шла по тротуару вдоль шлагбаума и решила подержаться рукой за ограждение. Рука попала в зазор между металлической трубой и основанием шлагбаума и примерзла.

Оперативный экипаж областной спасательной службы выехал по указанному адресу. На месте выяснилось следующее: пожилая женщина шла по тротуару вдоль шлагбаума. Проходя мимо, она решила подержаться рукой за ограждение. Но рука попала в зазор между металлической трубой и основанием шлагбаума. Женщина попыталась вытянуть кисть, но это у нее не получилось. Она решила присесть и немного передохнуть. Все последующие попытки освободиться были тщетны. Из-за сильного мороза рука примерзла к металлической части шлагбаума. Через некоторое время случайный прохожий заметил женщину и сообщил о случившемся в «Скорую помощь».

Для спасения пострадавшей спасатели приняли решение вырезать специальным инструментом часть металлической трубы. Спасательные работы длились несколько минут.

Женщину вместе с примерзшим фрагментом шлагбаума передали бригаде «Скорой помощи». Медики экстренно эвакуировали больную в лечебное учреждение.

Драматичны взаимоотношения людей с металлом.

За символический металл люди, как было сказано, гибнут. И сатана при этом правит бал.

Обычный физический металл тоже доставляет людям немало проблем и страданий. При помощи металла люди убивают и калечат друг друга. Стреляют друг в друга металлическими пулями, дубасят по головам арматурой. Недавно мы писали о том, как один деревенский мужичок убил другого ударом металлической, опять же, кочерги. А другой деревенский мужичок убил соседскую семью гвоздодером, тоже металлическим.

Люди любят воровать металл. Делают это с выдумкой, упоением. Крадут мосты, опоры линий электропередач, дорожные знаки, памятники Ленину, отпиливают куски от танков, стоящих на постаментах.

А еще в нашем суровом климате люди к металлу примерзают.

Сибирь, ночь, лютый мороз. Одинокая пожилая женщина медленно бредет по пустынной улице. Женщина идет мимо шлагбаума. Возможно, шлагбаум полосатый, строгий, как рисуют на картинках. Возможно, эта сцена освещена лунным светом.

Женщина устала, облокотилась о строгий шлагбаум. Женщина примерзла к шлагбауму. О леденящая морозная суровость русской жизни.

Преступление по малой нужде

Ивановский облсуд оставил без изменения приговор Шуйского горсуда жителям Шуи за драку с милиционером, начатую после того, как один из них попытался справить физиологические потребности в общественном месте. При попытке избежать привода в милицию шуяне порвали милиционеру при исполнении обязанностей форму и нанесли многочисленные ссадины.

Днем 15 мая двое шуян, Сергей Кузьмичев и Иван Колточенко, в состоянии алкогольного опьянения оказались на территории шуйской центральной райбольницы (ЦРБ). Сергей Кузьмичев, сознавая, что он в общественном месте, на одной из аллей стал справлять физиологические потребности.

Проходивший мимо участковый потребовал прекратить противоправные действия и проследовать за ним. Сергей Кузьмичев ответил отказом. Участковый - капитан Шеломанов - применяя физическую силу, за руку пытался вывести его с территории больницы. Находившийся все это время поблизости Иван Колточенко шел сзади за ними.

Сергей Кузьмичев вырвался и стал убегать. Милиционер начал его преследовать с целью пресечения противоправных действий и задержал, применив прием борьбы «подсечка», но Иван Колточенко подбежал сзади и руками толкнул капитана в спину. Тот упал на землю, продолжая удерживать Сергея Кузьмичева. Иван Колточенко и Сергей Кузьмичев хватали капитана Шеломанова за форменную одежду, Иван Колточенко оттаскивал капитана от своего приятеля, выхватил и откинул рацию. Пользуясь тем, что милиционер занят борьбой, Иван Колточенко успел пару раз ударить его ногами по спине и в бок, после чего был задержан прибежавшими на помощь неустановленным следствием лицом и милиционером.

Сергей Кузьмичев и Иван Колточенко были доставлены в дежурную часть ОВД. На милиционере была порвана форма (куртка и брюки), на теле - многочисленные ссадины и кровоподтеки (квалифицированные как повреждения, не причинившие вреда здоровью).

В судебном заседании подсудимые согласились с предъявленным обвинением и поддержали ходатайство о постановлении приговора без проведения судебного разбирательства. Их действия квалифицированы по ч. 1 ст. 318 УК РФ как применение насилия, не опасного для жизни и здоровья, в отношении представителя власти при исполнении им должностных обязанностей.

При назначении наказания суд учел характер и степень общественной опасности преступления, личности виновных и влияние наказания на исправление осужденных и на условия жизни их семей. Сергей Кузьмичев и Иван Колточенко ранее привлекались к уголовной ответственности. Дела прекращались в связи с примирением с потерпевшими. Оба не работают. Сергей Кузьмичев характеризуется удовлетворительно, Иван Колточенко - отрицательно. Обстоятельством, смягчающим наказание подсудимых, суд признал состояние здоровья. Вместе с тем, учитывая все обстоятельства, суд не нашел оснований для применения условного осуждения.

Сергей Кузьмичев получил один год и шесть месяцев, а Иван Колточенко - один год и десять месяцев в колонии-поселении. Кассационное определение судебной коллегии по уголовным делам ивановского облсуда оставило приговор без изменения. Он вступил в законную силу.

Не устаю поражаться: из-за какой же ерунды люди иногда попадают в тюрьму! Даже страшно. В данном случае люди попали в тюрьму из-за того, что у одного из них возникла естественная физиологическая потребность, а также из-за того, что в маленьких райцентрах типа Шуи практически отсутствуют места, специально предназначенные для удовлетворения таких потребностей.

Нет, на самом деле, конечно, не из-за потребностей, а из-за драки, из-за дурной молодецкой удали. Нехорошо драться с милиционером, рвать на нем форменную одежду и наносить ему повреждения, не причиняющие вреда здоровью.

Но началось-то именно с физиологической потребности и невозможности ее удовлетворения цивилизованным способом. Человек идет по улице, и ему начинает хотеться в туалет, а туалета-то нет. В учреждения не пускают бдительные вахтеры, в кафе и рестораны тоже с такими целями обычно не пускают. Спасительных синих пластиковых кабинок, в изобилии украшающих людные места столиц, в Шуе, скорее всего, нет. Человеку все сильнее начинает хотеться удовлетворить свою потребность, уже ну просто вот очень хочется потребность удовлетворить, невмоготу уже практически, и человек ищет укромный уголок, закуток какой-нибудь, подворотню, стеночку, темную аллейку, деревце - и с радостным облегчением удовлетворяет потребность.

Причем для попадания в такую неприятную ситуацию вовсе не обязательно доводить себя до состояния алкогольного опьянения - это случается и с вполне трезвыми людьми. Хотя и реже.

Опять-таки, никто не спорит: пареньки сами виноваты, что стали драться с капитаном. И все же: если бы на улицах города Шуи хотя бы иногда попадались спасительные синие пластиковые кабинки, не сидеть бы паренькам в тюрьме.

Неистовые пенсионеры

В Тобольске 61-летний пенсионер обвиняется в убийстве двух студентов местного училища. Студенты снимали у пенсионера комнату. Вечером 21 декабря один из квартиросъемщиков и пришедший к нему товарищ поссорились с хозяином из-за пропажи мобильного телефона. Молодые люди решили отложить разбирательство до утра и легли спать. В это время злоумышленник взял нож, прокрался в комнату, где отдыхали молодые люди, и несколькими ударами убил обоих.

Спустя несколько часов пенсионер сообщил о произошедшем в «Скорую помощь». Приехавшие врачи лишь констатировали смерть потерпевших и вызвали сотрудников милиции. В тот же день пенсионер был задержан и по решению суда заключен под стражу.

Сплошняком, неостановимым потоком идут сообщения о преступлениях молодых против пожилых. Престарелым людям изрядно достается от молодежи.

Сын в пьяном угаре убивает старика-отца.

Внучка до полусмерти избивает беспомощную старенькую бабушку.

Мошенница, выдающая себя за сотрудницу собеса, выманивает у доверчивой пожилой женщины все ее невеликие сбережения.

Молодой негодяй хладнокровно убивает пожилую супружескую чету из-за денег, впрочем, отсутствующих.

Вор проникает в деревенский дом и убивает топором некстати подвернувшуюся под руку бабульку-хозяйку.

И так далее. Сплошным, как уже было сказано, потоком.

А тут вдруг - все наоборот. Шкодливый пенсионер сначала украл у постояльца телефон, а потом ничтоже сумняшеся зарезал и постояльца, и его товарища.

Что должно твориться в голове и, если можно так выразиться, в душе у разменявшего седьмой десяток пенсионера, чтобы он мог убить молодого парня из-за мобильного телефона? Нет ответа.

Примерно в это же время в деревне Янгасы Красноармейского района Чувашии бабушка 76 лет убила свою 75-летнюю подругу. Зарезала ножом. Из ревности. Приревновала своего супруга. Сначала бабушки долго дрались, а потом дошло до поножовщины. Ревности все возрасты покорны. Кажется, мир неотвратимо переворачивается с ног на голову.

Двойка за взятку

Ленинский районный суд г. Тюмени вынес приговор в отношении бывшего преподавателя английского языка Тюменского политехнического колледжа Германа Меркулова, обвиняемого по ч.1 ст. 291 УК РФ (получение должностным лицом взятки). Об этом 28 декабря сообщили в пресс-службе прокуратуры Тюменской области.

Как установило следствие, Меркулов в должности преподавателя английского языка за взятки ставил студентам оценки по английскому языку без фактической сдачи зачетов по предмету. За четверку студенты должны были отдать 400 рублей, а за пятерку - 500.

Об этом стало известно родителям студентов, которых такое поведение преподавателя возмутило, поэтому они обратились в правоохранительные органы. Меркулов был задержан.

Суд признал Меркулова виновным по 38 эпизодам преступления, предусмотренного ч.1 ст. 291 УК РФ, и назначил ему наказание в виде четырех лет лишения свободы условно с лишением права заниматься преподавательской в государственных общеобразовательных учреждениях деятельностью сроком на два года.

– Петр Сергеевич, а у меня только двести рублей есть.

– Двести? Ну, двести - это мало. Если хочешь нормальную оценку, надо хотя бы четыреста.

– Да я понимаю, но у меня сейчас с деньгами туго.

– Ну, не знаю, у родителей попроси, что ли. Или займи у кого-нибудь. Какая проблема - пару сотен найти? Маленький, что ли?

– Петр Сергеевич, да у меня родители сами с хлеба на воду перебиваются. Да и живут они далеко. Ну войдите в мое положение, Петр Сергеевич, ну пожалуйста.

– Эх, Михайлов. Несерьезный у нас какой-то разговор. Всем ведь известны расценки: пятерка - пятьсот, четверка - четыреста. Ну, что с тобой делать. Ладно, давай свои две сотни. И зачетку. Оценка - два. Все честно, по тарифу.

Кровавое 8 марта

Заместителем прокурора Архангельской области утверждено обвинительное заключение по уголовному делу, возбужденному в отношении несовершеннолетнего жителя города Северодвинска по ст. 105 и ч.2 ст. 167 УК РФ (убийство двух лиц, совершенное с особой жестокостью, и умышленное уничтожение чужого имущества путем поджога).

Установлено, что 8 марта 2007 года в ходе совместного употребления спиртных напитков с пожилыми соседями Анатолием Поповым и Ниной Журавлевой, на почве личных неприязненных отношений, вызванных предположением несовершеннолетнего о том, что соседи спаивают его мать, он нанес более 50 ножевых ранений в область головы, груди и живота Попову и Журавлевой. От полученных травм потерпевшие скончались на месте.

Посетив квартиру на следующий день, молодой человек, вспорол живот одной из жертв и демонстрировал тела и место происшествия своим знакомым, требуя одного из них снимать увиденное на фотокамеру мобильного телефона. После чего принес из своей квартиры бензин, облил им трупы и поджег их.

В отношении несовершеннолетнего избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. Расследованием уголовного дела занимался следственный отдел по г. Северодвинску следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Архангельской области и Ненецкому АО. Уголовное дело направлено в Архангельский областной суд для рассмотрения по существу.

Удивительное, мягко говоря, поведение. Убийцы в таких случая ведут себя по-другому. Или пребывают в оцепенелом ужасе от осознания содеянного. Или заметают следы, прячутся, бегут. А тут…

Пришел на место преступления.

Не один, со «знакомыми».

Вспорол мертвым жертвам животы.

Заставлял все это снимать на камеру.

Смотрите, мол, все! Пусть все узнают! Пусть все увидят вспарывание животов.

Поджег трупы.

Милицейские сводки часто бывают скупы на подробности. А интересно, что он потом делал, этот подросток? Сам пошел сдаваться в милицию? Или его сдали знакомые? Вообще, как на все это реагировали эти самые знакомые? Может быть, они говорили что-то вроде: «Остановись, что ты делаешь» или: «У тебя, чё, крышняк поехал»? Или, может быть, они смеялись? Или они его боялись, находились под его психологическим влиянием, может быть, он «крутой чувак», из тех, про кого говорят «держит в страхе весь район»? Стояли, смотрели на вспарывание животов и не знали, что сказать и что сделать?

Этого мы не узнаем, и хорошо.

Безумие.

Как ни в чем не бывало

Милиционеры Прокопьевского района Кемеровской области задержали мужчину, который подозревается сразу в нескольких преступлениях. Сейчас он находится в следственном изоляторе. Ему уже предъявлено обвинение в убийстве и умышленном причинении тяжкого вреда здоровью, повлекшим смерть.

Ранним утром в дежурную часть Прокопьевского РОВД поступил сигнал о том, что в одном из гаражей, расположенном в частном секторе, убит мужчина. Осмотрев гараж, следственно-оперативная группа обнаружила труп мужчины с ножевыми ранениями. Чтобы разобраться в произошедшем, стражи порядка направились к дому, во дворе которого находился гараж, но он оказался заперт. Опросив соседей, выяснили, что накануне в доме была гулянка. В течение нескольких часов они установили всех ее участников, к каждому из них решили наведаться. В одном из домов милиционеры увидели, что в комнате на кровати спал мужчина, а рядом с ним лежала женщина, которая не подавала признаков жизни, а одежда ее была испачкана кровью. Спавшего разбудили и повезли в отделение.

Свою причастность к произошедшему он не отрицал и сразу стал давать признательные показания. Оказалось, в Прокопьевский район он приехал еще до Нового года (сам живет в Новокузнецке). Разместился у приятеля и принялся праздновать. В один из таких дней пошел в гости. Там познакомился с девушкой. Стал за ней ухаживать, а на следующий день пришел к ней в дом. Вслед за ним навестить девушку пришли сначала брат, а затем несколько приятелей. Все вместе решили выпить. Приняв на грудь, новокузнечанин заметил, что один из гостей уделяет девушке знаки внимания. Отношения решил выяснить сразу - кинулся на «неверную» с кулаками. За нее вступился брат. Мужчины пошли в гараж и там стали драться. Во время борьбы ревнивец достал нож и несколько раз ударил своего противника. От полученных травм тот скончался на месте. Виновник трагедии, как ни в чем не бывало, вернулся к гостям и присоединился к застолью. После рюмки-другой решил поквитаться и с невестой. Буквально силой утащил ее в дом своего приятеля и там принялся избивать. Остановился только когда девушка потеряла сознание. Бросил ее на кровать и лег спать. О том, что она мертва, узнал только утром, когда разбудили милиционеры.

Уже в отделении милиции выяснилось, что Прокопьевский район - не единственное место, где «наследил» злоумышленник. В родном Новокузнецке его разыскивает милиция за совершение еще одного преступления.

Больше всего поражает вот это: «как ни в чем не бывало, вернулся к гостям и присоединился к застолью». Убил - и сел дальше выпивать. Зарезал человека - и к столу, к столу. Выпить, закусить, еще выпить. А как же. Праздничек. Давайте, ребята, накатим. С праздничком, ребятки. С Новым годом. Выпил - и опять убивать. Душа убийства требует. Убил - и баиньки. На бочок. Умаялся. Двух людей убить - дело утомительное, нервное. Поспать надо. Баиньки-баю.

Проснулся и стал давать признательные показания. Все просто. Простые действия. «Простые движения», как пела одна отвратительная «группа».

Очень часто такое бывает. Беременная мамашка встает из-за пьяного стола, по-быстрому рожает в ванной, выбрасывает ребенка в мусоропровод и возвращается к пьяному столу. Пацанчик убивает соседей, шарит по квартире, денег не находит, зато находит мешок картошки, идет картошку продавать, кому картошечки, а вот кому картошечки. Женщина убивает собственную дочь, относит в подвал, накрывает какой-то дерюгой. И живет себе дальше. Женщина живет, труп лежит, все путем.

Дьяволочеловечество на марше.

Украли мост

В ночь на 29 декабря с дороги, ведущей от Хабаровской ТЭЦ-3 в поселок Тополево, украден автомобильный мост над тепломагистралью.

Пока неизвестно, кто причастен к произошедшему. Длина моста - 11,5 метра. По словам сотрудников пресс-службы Хабаровской теплосетевой компании, на работы по восстановлению энергетикам необходимо более миллиона рублей. На данный момент милиция и служба безопасности Хабаровской теплосетевой компании разыскивают нарушителей.

Хорошо, что у нас не принимают в скупку кусковой асфальт. Иначе бы мы почти каждое утро обнаруживали, что у нас украли какую-нибудь магистраль. Например, Тверскую улицу. Или Невский проспект. Или автодорогу Москва - Ростов-на-Дону.

Еще более отрадно, что в России нельзя сдать в пункт приема бетонные обломки. Иначе бы мы в один прекрасный день остались без Останкинской башни. Что случилось с Останкинской башней? Ее украли. Кстати, может, оно бы и к лучшему. В Останкинской башне не только бетон, там и металла много.

И очень странным представляется тот факт, что на Шаболовке до сих пор стоит в целости и сохранности такой лакомый объект, как шуховская башня.

Дмитрий Данилов

Я раньше был Плохиш…

Стандарты социалистического потребления в постреволюционной публицистике

Уже в первые советские годы заклинания о мировой революции прекрасно уживались с бальзаминами и канарейками, длиннополыми шляпами и кармезитовыми платьями. А горлопаны и главари, призывавшие свернуть канарейкам головы, сами пали в роковой борьбе со стихией вселенского уюта. Публицистика этого времени отнюдь не зациклена на революционной догматике. Она со вкусом рассказывает о том, как понимали красивую жизнь чиновники новой власти, как поэты писали пролетарские романсы о пятилетках, а комсомольцы признавались в любви и ненависти к галстукам. Но главное действующее лицо этих материалов, конечно, нэпман - человек новой формации, фанатичный потребитель, напуганный прошлыми и будущими экспроприаторами.

Крокодил, № 11, 1924

Нэпманша и комиссарша

I.

По чердакам и полуподвальям шла бабья молва:

– Муж-то у ней из антилигенции. Сперва комиссаром был, а теперь в тресте. А сама-то она из простоволосых. Как вышла за комиссара, так и нос задирать стала. Расфуфырится - и не подходи.

Командовала во всем доме комиссарша. Например:

– Убрать в три счета от моей квартиры мусорный ящик. Головотяпы коммунотдельские! Инструкцию не знаете? Самому Шишковскому пожалуюсь.

Ящик убрали и оставили перед окнами грузчика Замухрышкина.

– Не засыпать песком эту лужу! Тут мои птицы ванну принимают.

Лужа оставалась незасыпанной, и комиссаршины гуси блаженствовали в ней, как в озере. С жильцами почти не ссорилась. Правда, были такие курьезы, как с машинисткой Веснушкиной, но это было не каждый день.

А курьез с Веснушкиной вышел.

Шут ее дернул надеть в воскресенье платье точь-в-точь такое, как у комиссарши.

Не стерпела комиссарша такой обиды и выпалила при всем народе:

– Тоже безработной числится, на биржу таскается, а сама в атласном платье ходит. Да и идет оно ей как седло к корове. Погоди, шлюха, узнаешь…

Испугалась Веснушкина, платье - в сундук. Этим и кончилось. Словом, во дворе была тишь да гладь, да коммунотдельская благодать.

Так было бы и дальше, если бы…

II.

В одной из квартир поселилась семья нэпачей.

«Сам» - в пенсне, бородка колышком; с виду интеллигент. «Сама» - будто со страницы журнала мод спрыгнула. Шик с ног до головы; а на голове шляпа, да такая широкополая - крышу на ларьке заменить можно.

Вот с этой самой шляпы и началось. Как увидела ее комиссарша, так три дня не спала, не ела. Шляпы захотелось. Свой газовый шарф невзлюбила.

Пойдет нэпманша по двору, а комиссарша ей в спину:

– Нэпы. Шкуродеры. Кровь из нас сосете. Все равно не век вам барствовать.

Покричит и опять о шляпе думает.

Однажды входит комиссарша во двор, а на голове у ней решето не решето, корыто не корыто, а, надо полагать, настоящая шляпа, да такая широкополая, что солнца из-за шляпы не видать стало.

Ахнули жильцы:

– Вот так комиссарша! Нэпманшу за пояс заткнула.

Потом пианино.

Привезла его нэпманша, поставила в зале, окна откроет и давай мазурки разные наигрывать.

А у комиссарши на душе кошки.

– Коли пианину купила, так думаешь, умнее меня стала? Завтра же куплю рояль.

III.

Так пошло дальше и дальше.

У нэпманши появится новое платье кашемировое, а у комиссарши на другой же день маркизетовое; у нэпманши на руке браслет, а у комиссарши - три.

У нэпманши дамский велосипед появился, а у комиссарши… сердце на куски разрывается.

Купить-то, думает, куплю, да еще не такой, как у этой дуры, а вот как на нем ездить-то буду?

Целый день комиссарша с мужем пропадала где-то за городом.

К вечеру во двор въезжает повозка, а на ней велосипед и комиссарша еле живая. Нос ободран, щеки в царапинах, шляпа смята, ботинок без каблука.

Внесли ее я квартиру, а она умылась, попудрилась и как ни в чем.

IV.

Через месяц нэпманша и комиссарша помирились. Обе стояли у ворот Исправдома с курятиной, с пирогами и закусками.

– Вы по какому случаю сюда?

– Муж тут у меня, видите ли, сидит. Ни за что страдает. Будто у себя в магазине непатентованным товаром торговал. А вы сюда зачем?

– Тоже к мужу. Там у них в тресте кто-то товар разворовал, а свалили на него. Вот и сидит, бедненький. Эх, времячко. Несправедливость одна. Ищи ее, правду-то.

Обе друг другу поддакнули, и между бывшими врагами смычка завязалась прочная.

Антон Сопелка

Крокодил, № 10, 1922

Aтака нэпачей

(На черной бирже)

Вчера я случайно

Рискнул чрезвычайно:

На биржу явился.

И в ту же минуту,

Похожий на спрута,

Нэпач подкатился.

– Вам нужно крупчатки?

А соль? А перчатки?

Иль, может быть, - рыба?

Возьмите пуд клея!

Вагон сельдерея…

– Не надо. Спасибо.

– Так, может быть, - кодак?

Вагончик селедок?

Иль пуд шоколада?

Ах, верно, вам мыло?

Есть целое кило…

– Отстаньте, не надо!

– Постойте ж немного!

Есть мятные травы, -

Возьмите вагончик.

Ну, пуд сахарина!

Гвоздей? Кокаина?

А, может, бетончик?..

Я в бегство пустился, -

Он в фалды вцепился:

– Постойте ж немного!

Купите хоть ваты.

Есть кожа. Есть маты.

Два мопса. Три дачи.

А бритв не угодно?

Продам очень сходно, -

С миллиарда дам сдачу.

Скорей говорите -

Чего вы хотите:

Штаны или… дачу?

Я был, как в оковах.

А сбоку 5 новых

Явились нежданно:

– Не нужно ль вам мяса?

Есть золото! Ряса.

Четыре дивана…

Кричали над ухом:

– Купите «Смерть мухам»!

Хром. Партию жести.

Гроб!! Средство от моли.

Вагон канифоли.

Баранов штук 200…

Толпа прибывала,

Кольцом меня сжала.

В нэпмановской прыти.

Ревели - кто басом.

Кто - жиденьким гласом:

– Берите! Купите!!

Мне сделалось дурно.

Но громче, бравурно,

Ревели нэпманы:

– Варенье! Картины!

– Подковы! Перины!

– Навоз и… каштаны!!

…

Мне скверно… мне худо…

Но вдруг, - что за чудо!

В секунду одну,

Нэпманы в испуге

Умчались, как вьюга.

Обход Ге-пе-у!

КРАСНОЕ ЖАЛО

Преступление гражданки Нэп

Не пустить гражданку Нэп в дом было никак нельзя. Но, пустив ее и оказав ей требовавшееся обстоятельствами внимание, мы никак не могли отделаться от неясного беспокойства.

– Ведь и держит себя в границах, и рассуждает вполне лояльно, а вот поди… Все время такое чувство, будто что-то она слимонила!

Кто-то высказал ужаснувшее всех предположение:

– Уж не Азбуку ли Коммунизма?..

Мы ахнули… Но тревога оказалась неосновательной: Азбука Коммунизма была на месте и в неприкосновенности.

– А все-таки взяла она что-то… Глаза у ней бегали. Кодекс законов о труде, может быть?..

– Цел кодекс: вот он, новехонький! Чего зря говорить!

– А Программа Партии цела?..

– Не сходите с ума. Полусменовеховцы распускают про Нэп всякую дичь, - и вы туда же?..

– Тут вот книжки лежали: Технология, Политическая Экономия, Русская Фабрика, Тресты в Синдикаты…

– Все целы. Смотрите-ка: она еще «Развитие капитализма в России» сюда подложила! Вот ехидная!

– Ежели из ехидности это, то нарвалась: книжка-то Владимиром Ильичем написана. Но что же все-таки снэпила у нас Нэп?..

Мы перебрали все. И, обнаружив, наконец, пропажу, успокоились:

– Букварь стилибонила, только и всех делов… То-то, во что-то завертывала она образчики орехово-зуевской мануфактуры!

– Только Букварь? Ну, это не важно…

Случай, за множеством других дел, был нами почти забыт.

По правде сказать, особенного значения мы ему и придавали. Ну, что такое Букварь? И только потом…

У нас аж мороз по коже пошел, когда мы сообразили:

– Ведь понимаете ли, товарищи, дело-то тут какое? Ведь, не зная букваря, нельзя прочесть ни Азбуки Коммунизма, ни Технологии, - никаких, вообще, руководств!..

Преступление гражданки Нэп оказалось несравненно более серьезным, чем думали мы вначале. Хорошо, все-таки, что мы вовремя спохватились. Коммунистические Пинкертоны, все грамотные и все неграмотные граждане, - караул!.. Похищенное гражданкой Нэп нужно вернуть немедленно и во что бы то ни стало!

Грамен

Смехач, № 6, 1924

Из одной переписки

I.

(Заказное письмо)

Радуюсь, душечка, что ты благополучно добралась до благословенного юга. По тону твоего письма вижу, что дело пойдет на лад: такого бодрого, веселого настроения у тебя ни разу не было в Москве. Вот, что значит волшебное лоно природы, пенье птиц и прочие пейзажи!

Как только будет возможно, получу отпуск и приеду, чтобы вместе бродить по горам, ущельям и отдохнуть душой в дикой атмосфере кавказских пленников.

Извини, если пишу несвязно. Дело в том, что второй день сижу за учебой: штудировал «Азбуку Бухарина», а теперь хочу взяться за первый том Ленина. Что поделать! - Совершенно неожиданно затеяли проверку ячеек РКП, с целью исключения «наиболее слабых и неустойчивых элементов, податливых к соблазнам нэпа и неспособных противостоять и бороться с мелкобуржуазной стихией». Видишь, - какая закорючка!

Очень радуюсь, моя дорогая беспартийная мелкобуржуазная стихия, что ты в этот миг не со мной и не мешаешь мне произвести соответственную «мобилизацию» и принять ряд экстренных мер. Только бы поскорее кончилось!

Вчера комиссия громила ячейку Гума… Василий Никанорович исключен за «излишества». Маныкин представил медицинское свидетельство на автомобиль, но, вероятно, не поможет - исключат и Маныкина! Дело в том, что в удостоверении не оговорена необходимость компаньонки, а он, как ты знаешь, - всегда с балериной К… Вообще, строгость ужасная!

Ах, эти автомобили! Многих они выкатят из партии. Кстати, разузнай в Тифлисе, не о Захарии ли Христофоровичe написано в газете. Прилагаю целиком газетную вырезку.

ЗА ОТРЫВ ОТ МАСС

Тифлис, 23 марта. 19 марта на Плехановском проспекте автомобиль, управляемый ответственным работником Вирапом, наскочил на трех работниц, причинив им тяжелые повреждения. ЦК и ЦКК коммунистической партии Грузии, признав, что Вирап не имел права управлять автомобилем без требующегося для этого разрешения, постановил снять Вирапа со всех ответственных советских и партийных постов. В постановлении, между прочим, указывается, что Вирап, переняв буржуазно-аристократические кавыки и манеры, откололся от партийных кругов и рабочей массы.

Какая, душечка, в этом злая ирония судьбы: оторвался от рабочих масс и нарвался на трех работниц!..

В трамваях очень тесно, но это ничего, я привыкаю, по крайней мере, ни на кого не наскочу…

Был вчера в опере. Не можешь себе представить, как душно на галерке. Театральный билет (галёрочный!) показал сегодня, вскользь, секретарю: пусть знает, что я не откалываюсь от масс. Ловко?!

Кланяется тебе Андрей Петрович - забегал утром за «Конституцией РСФСР» - ужасно дрожит перед проверкой. Спрашивал, не выглядит ли чересчур мелкобуржуазно. Я посоветовал ему толстовку и бриться раз в неделю.

Ну, до свидания. Храни тебя (зачеркнуто). Твой Яша.

II.

(Срочная телеграмма)

– Выкатили. Выезжаю скорым пятницу. Яков.

Ив. Пр.

За новый быт! Сост. Виктор Штейн. Издательство «Красная газета», 1929

Мещанство или не мещанство

Галстук вылез вперед и занял главное место. Мы беседовали с комсомольцами завода «Дукс» о вопросах культуры, но разговор быстро свернул с широких принципиальных рельс на мещанскую узкоколейку и уперся в галстучный тупичок.

– Так как же все-таки: галстук носить - мещанство или не мещанство?

Мнения комсомольцев разделились.

Одни - сурово осуждали всякое проникновение галстука в рабочую среду, видя даже в самом скромном сатиновом самовязе мать всех пороков и всех видов разложения, подстерегающих слабого комсомольца на почетном и трудном пути комсомольского служения.

– Сначала у него галстук, потом в кино пойдет бандитские картины смотреть, потом клетку с канарейкой заведет, потом учителя танцев наймет, на богатой женится, из комсомола уйдет, у тестя, частника, в доле будет. Знаем, у нас такие случаи уже были.

Другие - весьма стойко защищали галстук, прибегая для этого к столь же далеко идущим доводам.

– Вовсе ничего в галстуке нет плохого. Это вранье, будто галстук только одни буржуи носят. Вот Михаил Иванович Калинин к нам приезжал, был он в галстуке и произвел вполне приятное впечатление. С другой стороны, Карл Маркс повсюду снят с черным бантиком, и Владимир Ильич тоже на некоторых портретах имеется с галстуком.

Было странно и немного грустно слышать эти наивно-убежденные разговоры. К тому же едва ли не самым яростным хулителем галстуков был чистенький парнишка с большим красным пионерским самовязом, а наиболее ревностным защитником спорного украшения оказался грязнющий детина с закоренелым трауром на ногтях, с многолетней бурой полосой на девственно-немытой шее, с зелеными от грязи ушами и принципиально нечищенными зубами.

Вековая русская привычка умствовать по поводу самых простых вещей, крепко настоянная на многословии сотен тысяч заседаний, проявлялась здесь во всей красе. Возмутительная раздвоенность между конкретными жизненными фактами и словесной оболочкой, это тягучее зло, с которым не уставая борется наша революция, эта уродливая короста царского бюрократизма и буржуазного интеллигентского «психоложества» не только тяготеет над взрослым поколением, но отчасти зацепляет пооктябрьскую молодежь.

Часами на голодный желудок дискутировать и диспутировать о галстуке, произносить в защиту его длинные речи можно. Приятно и легко. Потратить десять минут на то, чтобы после работы привести себя в порядок, вымыть шею, почистить зубы, сполоснуть уши - нельзя. Неприятно и трудно.

Гордо маршировать с пионерским бантом на шее, подравнивать его концы по бокам и внизу, щеголять под музыку выправкой и осанкой - можно. Приятно и легко.

Признаться открыто самому себе и признать за другими простое право чисто переодеться после работы и повязать шею цветным платком - нельзя. Неприятно и неудобно.

Если бы под знаком такого двоедушия пошла бы сейчас наша работа по перепахиванию старого быта, это значило бы только то, что вместо старого мещанства создалось бы новое. Вместо старого шаблона вырос бы новый шаблон. Вместо старой домашней божницы с ликами святых, обозначавшей религиозную благонадежность члена купеческого сословия, утвердилась бы новая домашняя божница с портретами вождей. Синий галстук стал бы таким же «скандалом», каким в буржуазном обществе считался галстук красный, а старинное трусливое - «что скажет княгиня Мария Алексеевна!» - сменилось бы самоновейшим не менее трусливым - «что скажет женорганизатор товарищ Пелагея!» В этом случае все бытовые слабости, сомнения, шатания, всяческие кислоты и щелочи, разъедающие жизнь, опять ушли бы куда-то под спуд, упрятались бы от общественного мнения, юркнули бы на страницы личных потайных дневников, укрылись бы за плотные занавески отдельных комнат, снова попали бы под бесконтрольную власть законов двуспальной кровати и супружеских перин.

Такая опасность есть, она сквозит не только в отдельных дружеских разговорах с комсомольцами. Уже, - правда, в единичном числе, - выросли и распустились отдельные пышные цветки, взрощенные болотной раздвоенностью, неизбежной, но изнуряющей чересполосицей старой и новой жизни.

Михаил Кольцов

(«Правда», 1928)

Об активном мещанине

Как рубль делится

на полтины и гривны,

Так каждый делит

свою жизнь в Москве:

От 10 - 4 -

– Он работник активный,

От 4 - 10 -

– Он человек, как человек.

До четырех - резолюции,

Прения,

канитель заседаний.

Старый мир им разломан,

Старый мир трещит.

От четырех -

канарейка над кустом герани,

Туфли,

халат,

природочка,

щи.

До четырех -

старый быт забыт.

Из речей, как из ведра, новизною.

После четырех -

Он тоже за новый

за быт,

Но только с чужою женою.

До четырех -

Он громит алкоголь

В наше лучшее из столетий.

После четырех -

вы видите не его ль

Выписывающего по Тверской

мыслете.

Вопит, что старый театр плох.

До четырех -

За современное сражаясь

и ратуя.

После четырех -

выращивает томный вздох,

глядя на художественное,

чеховатое.

Вы, что вопите,

– «затирают мещане».

«Мы вертимся с ними,

как белка в колесе».

Вам ли скажу я

на прощанье -

Что мещане -

мы сами все.

А чтоб за безответственность

не ругали меня -

Вношу предложенье

в порядке дня:

Чтоб было не так

беспросветно противно,

Чтоб можно стало

новьем прорасти -

Пусть каждый будет строитель

активный

И от десяти до четырех,

и от четырех до десяти.

В. Шершеневич.

(«Бич», 1927 г.)

У пролетарского камина

Аркадий Райский, автор многочисленных трудов в области романса, сидел в своем кабинете. Громкая слава некогда написанных им романсов, как-то: «Цыганская тоска», «Но камин догорал» и пр. - теперь догорала вместе с камином.

– Дорогой, - сказали ему сегодня в издательстве, - все это не то. Наше время требует других песен. Песни теперь должны ласкать не только слух, но и идеологию, попутно ее закаляя. Это социальный заказ современности.

– Заказ будет выполнен, - сказал спокойно и твердо Райский. - До свиданья.

Сидя в своем кабинете, Райский вдохновенно набрасывал куплеты новых красных, идеологически выдержанных романсов, которым предстояло скрасить серые будни нашего быта.

– Сперва, конечно, про завод, - решил он, - немного лирики, а остальное - производительность труда. Вообще, что-нибудь такое для пролетариата…

Строчка за строчкой быстро вылетали из-под его маститого пера:

Ты сидишь у завода и смотришь

с тоской,

Как печально гудок затихает,

Но ты счастлив сознаньем,

что уж завтра с зарей

Он опять к производству сзывает.

О, поверь, что любовь -

это тот же завод…

Он пропел романс вполголоса и почувствовал себя удовлетворенным.

– Теперь еще что-нибудь для молодежи, - подумал Райский - и сейчас же родился второй романс:

Пролетарка Коломбина

Обманула раз хитро

Пролетарца Арлекина,

Выйдя замуж за Пьеро.

Он в бокал свой каплю яду

Подмешать не захотел,

Будучи сознательным до упаду,

За завод свой он болел.

И, поднявши бокал,

Арлекин напевал:

За милый завод, прелестный завод,

Чтоб он расцветал из года в год.

– Еще несколько вещиц на самые злободневные темы - и социальный заказ готов, - бодро сказал Райский и продолжал набрасывать ровные бисерные строки:

Слышен звон голосов издалека -

Это Энгельса учит Рабфак.

В «Анти-Дюринг» влюблен

он глубоко,

Весь революционный, как мак…

– Романсы будут иметь успех - идеологии здесь, как ни считай, 250 %.

– Ну, старик, - подбодрил он себя, - еще что-нибудь последнее ударное.

Глаза его зажглись вдохновением, и уже через 5 минут Райский напевал:

Где вы теперь, кто учит вас

марксизму,

Кому вы снова сделали отвод?

Вы, кажется, потом скатились

к меньшевизму

И позабыли наш родной завод.

В последний раз, от вас уйдя

влюбленный,

Я видел сон изящный, как тюльпан:

Индустриализационный

Мне снился новый пятилетний

план.

С. Карташев

(«Бич», 1927 г.)

О поцелуях

Саратовский комсомол объявил, судя по сообщениям газет, решительную, беспощадную борьбу поцелуям.

Поцелуй, как таковой, циркулярно объявлен мрачным наследием старого режима, и комсомольским ячейкам уезда предложено срочно «подработать» и вынести на общее собрание вопрос о допустимости этого разлагающего и позорного явления в сознательной рабоче-крестьянской среде. Пора, пора окончательно вбить осиновый кол в спину сантиментальных дворянских традиций. Поцелуй отравляет сознание революционера и ослабляет его волю в борьбе за коммунизм. Он подтачивает идеологию, как долгоносик подтачивает колос ржи, и должен быть трактуем, как опаснейший враг на фронте социалистического строительства страны. Каждый, кто целуется, соглашательски предает завоевания Октября. Долой тургеневский дурман, все на борьбу с поцелуем, на защиту интересов индустриальных рабочих и беднейших крестьян. Циркуляр был разослан, дошел на места и вызвал стихийное брожение умов в комсомольских массах уезда. Из местечек, сел и деревень десятками посыпались недоумевающие запросы, возражения, комментарии, деловые поправки и предложения.

Отменяются ли поцелуи вообще, или только вечерние поцелуи под орешником, в кустах которого поет, разлагая комсомольскую идеологию, сантиментальный дворянско-помещичий соловей?

Можно ли, например, целовать собственную тетку, резвую старушку, еще в царствование Павла I потерявшую последний естественный зуб в челюстях?

Разрешается ли, уходя во флот, скажем, обнять мать, будь таковая, недостаточно проникшись духом Октября, с очевидными мелкобуржуазными намерениями выбежит, на ходу обтирая губы, провожать сына за околицу?

Возбраняется ли целовать собственную жену и ребятишек, облепивших за столом колени счастливого отца и с неизвестными целями роющих в его середняцкой бороде?

С другой стороны, если революционное сознание отравляет поцелуй в губы, то поцелуй в щеки или в лоб должен, казалось бы, ускорить, напротив, темп социалистического строительства в стране, пробудив дух коллективизма и скрепляя прочными узами тихой и сознательной дружбы мозолистые сердца передовых незаможников? Возможны ли братские поцелуи в мочку уха и в пипку на носу? Возможны ли поцелуи с предварительными критическими разъяснениями происхождения этого обряда и марксистским анализом причин и эмоций, которые его вызывают?

Чмок… Я вас целую, товарищ, но не следует забывать, что это есть акт, насквозь пропитанный гнилым психологизмом и сантиментальной романтикой дворянства, под игом которого 300 лет страдал порабощенный русский народ. Наконец, полезно, быть может, не прибегая к административному нажиму, просто видоизменить поцелуй, подменив в нем гнилую буржуазную сущность здоровым классовым началом и содержанием? Например, вместо «я вас люблю» провозглашать каждый раз, поцеловавшись, здравницу контрольному куроводству, или кооперации, как столбовой дороги к социализму?

С мест потребовали, так или иначе, прежде чем начать и развернуть кампанию, точных разъяснений по отдельным пунктам поцелуйного вето… может быть, просто ограничить количество?

Не без задних мыслей, очевидно, волостной аппарат в подавляющем большинстве высказался именно за эту постепенную меру: начать с пяти поцелуев в день, скажем, и убавлять по одному в каждую годовщину революции…

Или, может быть, сохранить поцелуи, дав им идеологическую установку? Или установить традицию семейных или дружеских уз и отношения, когда поцелуй может быть определен как социально безвредная категория?

Места ставили проклятые вопросы и требовали на них ответа. Уком оказался в затруднении. Что поцелуй как тлетворный мещанский факт надо, наконец, отменить, ни в ком не вызывало сомнений. Но, черт его возьми, вопрос новый и календарным планом не предусмотрен. Нет почему-то по этому наболевшему вопросу ни одного циркуляра из центра, ни одной принципиальной статьи в «Правде», ни одной самой паршивой и тощей книжечки в библиотеках. По массовой работе, по школам политграмоты, по физкультуре, изволите видеть, сколько хочешь, а о поцелуях - ничего. Проморгали проблему. Как тут работать. Выскажем блеснувшим деловой инициативой саратовским товарищам дружеское участие, пожелаем им успеха. Не надо надеяться на Москву, здесь могут не понять, не оценить, не протянуть навстречу руку помощи.

Останется самим, отложив в сторону второстепенные заботы об учебе, о культурном и бытовом воспитании молодежи, - двигать и разрешать больной вопрос, объявив всеобщую дискуссию и создав широкую комиссию с деловыми секциями: можно ли целоваться с теткой, и если нет, то почему именно?

Благо досугов хватает, очевидно.

А. Зорич.

(«Смехач», 1928 г.)

Реклама до бесчувствия

Только у нас

Вот как в Одессе рекламируют кинофильму «Безрадостная улица»:

«Впервые у нас. Только у нас. Слезы, Слезы, Слезы. Нервных просят не приходить. Вряд ли Одесса видела подобную фильму».

Эх, одесситы, одесситы! Веселая ваша улица!

(«Бегемот», 1927 г.)

ТОЛЬКО в кинотеатре «ФОРУМ»

на днях,

МИРОВАЯ КОМЕДИЯ

БЕСТЕР КИТОН, герой картины «Наше гостеприимство», «Одержимый» и «Три эпохи» в картине: «М-Р ШЕРЛОК ХОЛМС-МЛАДШИЙ»

Отзывы прессы: - «Публика непрерывно хохотала, хохотала до такой степени, что раскаты смеха превратились в нечленораздельный вой…»

«Все от того, что Бестер Китон - парень, проделывающий такие трюки, от которых замирает дух, трюки, рядом с которыми шутки Гарольда Ллойда кажутся детской игрой».

(«Бакинский рабочий», 1928 г.)

Смеха полный рот!

Весьма своеобразно «обороняется» поселок Вырица (Ленинградской губ.) от нашего врага. В «неделю обороны» там была расклеена такого рода афиша:

От культкомиссии пос. Вырица

НЕБЫВАЛЫЙ ВЕЧЕР

Будет представлен спектакль.

К о м е д и я

«МУЖ В БЕГАХ»

СМЕХА ПОЛНЫЙ РОТ!

Участвуют комсомольцы

А после танцы - под духовой оркестр! До самого утра!!!

Серпантин, конфетти… Летучая почта.

С поцелуями.

Буфет и проч.

Танцовали кадриль и лихом поминали злодея Чемберлена. Целовались и ругали генерала Фоша. Пили и, икая, кляли Пилсудского. Всем попало. Действительно, смеха полный рот!

А вот мы не смеемся…

(«Смехач», 1927 г.)

Утилизация трупов

Газета «Колотушка» в г. Орехово-Зуеве в погоне за тиражом вербует подписчиков такими многообещающими объявлениями:

Крушение поезда, смерть видного общественного деятеля, работа уисполкома, профорганизаций, телеграммы о событиях за границей, очерки, стихи, рассказы, большое количество иллюстраций, фельетоны, - в с е э т о т ы н а й д е ш ь в е ж е д н е в н о й г а з ет е «К о л о т у ш к а». Подписная плата - 50 к.

Орехово-Зуевская газета знает, чем соблазнить читателя: один полтинник в месяц, и покойниками вы обеспечены (на то и снижение цен!). Соблазнились бы только «видные общественные деятели» класть свои головы на алтарь «Колотушки», - тогда за тиражом дело не станет.

(«Бич», 1927 г.)

С. Григоров и С. Шкотов.

Старый и новый быт. М.-Л.,

«Молодая гвардия», 1927

Болезни пролетарского быта

(Лекция)

Мы наблюдаем ряд очень болезненных явлений в пролетарском быте, именно потому, что ростки нового, коммунистического иногда заглушаются пережитками и влияниями чуждого мещанского, буржуазного быта, мещанской буржуазной морали. Возьмем вопрос о мещанстве. Оговорюсь: очень часто мы слышим, особенно среди молодежи, разговоры о мещанстве по отношению к таким явлениям, которые ничего общего с мещанством не имеют. Я перечислю вам несколько примеров. Когда вы видите, что кто-нибудь борется за чистоту, то говорят: ну, это у тебя мещанские привычки, а признак пролетарского духа - не обращать внимания на чистоту. Ходить, чтобы рубашка была нараспашку, чтобы одежда была погрязнее и понеряшливее, чтобы вид был нигилистический. Думают, что это и есть самый пролетарский революционный вид, а чистота есть буржуазная привычка, мещанская привычка.

Мещанством объясняется борьба с невоздержанностью половых отношений. Когда при комсомолке начинают вестись похабные разговоры, а она не желает их слушать и говорит «мне стыдно», тогда говорят ей: ты не освободилась еще от мещанских предрассудков. Настоящая коммунистка не должна стыдиться разговоров на какие угодно темы.

Если вы возьмете невоздержание в языке, то это иногда объясняется признаком революционности. И если, например, иногда молодой товарищ употребляет сильные нецензурные выражения и ему на это указывают, то он отвечает, что это - пролетарская привычка (Смех). Да, это совсем не смешно. Некоторые, например, спрашивают: можно ли одеваться в платье по моде или нет, потому что это тоже называется мещанством. Иногда среди нашей молодежи идет травля некоторых товарищей за то, что они одеваются чисто. Я знаю такой случай, когда товарищ, который имеет единственный костюм, тщательно чистил его и гладил прежде чем его надеть, и костюм этот на нем был всегда очень чистенький. В этом видели тоже мещанские привычки. За попытки установить некоторую внешнюю чистоту такие горе-«революционеры» упрекают товарищей в том, что они поддаются нэпу, поддаются буржуазным привычкам. А разве все то, что делала буржуазия - плохо? В этом отношении мы должны сказать, что это совсем не мещанство, что мы свою беду иногда склонны выдавать за добродетель. То, что мы были вынуждены делать в известной обстановке, то теперь, когда обстановка пролетариата меняется и меняется не к худшему, а к лучшему, когда его благосостояние растет и будет расти с каждым днем, - вовсе уже не добродетель. Нищета одежды будет отходить в область предания, как многое из того, что мы переживали раньше. Ленин писал о том, что будет такое время, когда мы построим уборные из золота, потому что оно не будет нам нужно на деньги.

Поэтому нужно вести борьбу с ложным пониманием мещанства и мещанской культуры. Ленин говорил, что мы не можем построить своей пролетарской культуры, не переняв всего ценного, что дала буржуазная культура. И мы не должны стыдиться того, что мы берем мещанское из этой буржуазной культуры, потому что пролетариат тоже принимал участие в этой культуре, он вложил в нее кое-что и свое.

Значит ли это действительно, что в быту пролетариата, даже среди передовой его части, - наших коммунистов и комсомольцев, - не проявляются иногда черты чисто мещанские? Конечно, элементы мещанства мы иногда обнаруживаем не только в отсталой пролетарской среде, но и в своей собственной среде. Разве не мещански-интеллигентским являются эти самые теории половых отношений к женщине, о которых мы говорили выше, - теория «стакана воды», теория о том, что «всякая вещь изнашивается, в том числе и женщина, поэтому ее следует менять почаще». Разве это пролетарское, рабочее отношение к женщине? Разве не мещанство, когда иногда предлагают такого рода рецепты, как не давать работы при наличии безработицы женщинам, чтобы их содержали обязательно мужья? Разве это не возврат к такой форме семьи, где женщина целиком и экономически, в особенности, зависит от мужчины, где она целиком превращается в рабыню домашнего хозяйства, должна отказаться от общественной деятельности? Разве не мещанство - рассуждения некоторых молодых наших товарищей, что, прежде чем он женится «по-настоящему», он может сотни раз сойтись с сотней женщин, которая сегодня ему нравится? Чем это во многих случаях отличается от отношения к женщине «золотой молодежи», какого-нибудь маменькиного сынка, который, прежде чем по настоящему жениться, перебрал сотни женщин на своем пути, начиная с прислуги в доме и кончая десятками проституток?

Разве не мещанство - такая забота о личном благополучии, которая ведет к забвению общественных интересов? Мещанин - это ведь мелкий буржуа, который интересы своего мелкого индивидуального хозяйства, ремесленного, крестьянского, ставит выше интересов общественных, интересов своего класса.

Разве мало в нашей среде таких людей? Разве не мещанство - иногда в пролетарской среде, даже в комсомольской и коммунистической, - отрыжки национализма всех оттенков, а особенно антисемитизма? Иногда кое-кому кажется, что бурный протест молодежи против внешних форм упорядочения быта, против заботы о чистоте, о чистой одежде, заботы об упорядочении времени, против регулирования половой жизни, является протестом глубоко революционным, тогда как это есть такой «нигилизм», который ничего общего не имеет с задачами пролетарской культуры, с задачами строительства нового быта, является иногда возведением нашей беды, наших недостатков в добродетель, да при этом еще в революционную добродетель.

Всем таким и подобным, - а их можно продолжить без конца, - проявлениям чуждых пролетариату стремлений и тенденций надо объявить решительную борьбу.

Подготовил Евгений Клименко

Птички певчие

Об Игоре Северянине: из тюремного дневника

Василий Шульгин

В книге Игоря Северянина «Медальоны» (Белград, 1934), как известно, напечатано сто сонетов об известных писателях, музыкантах, художниках. Позже поэт написал еще 14 стихотворений, и среди них посвященное В. В. Шульгину:

В нем нечто фантастическое: в нем

Художник, патриот, герой и лирик,

Царизму гимн и воле панегирик,

И, осторожный, шутит он с огнем…

Он у руля - спокойно мы уснем.

Он на весах России та из гирек,

В которой благородство.

В книгах вырек

Непререкаемое новым днем.

Его призванье - трудная охота.

От Дон Жуана и от Дон Кихота

В нем что-то есть.

Неправедно гоним

Он соотечественниками теми

Кто, не сумевши разобраться

в теме,

Зрит ненависть

к народностям иным.

Кишинев. 18 февраля 1934 г.

О Шульгине Северянин знал не понаслышке: в январе 1931 года в Югославии они вместе гостили в окрестностях Дубровника, на вилле «Флора мира». Гостеприимным хозяином был Александр Владимирович Сливинский, бывший полковник Генерального штаба, начальник штаба гетмана Скоропадского. Позже, в 1934 г., Северянин с женой навестили дом Шульгина в Белграде.

Василий Витальевич Шульгин прожил долгую и сложную жизнь - почти столетие! Он родился 13 января 1878 года в Киеве, а скончался 15 февраля 1976 года во Владимире. Событий на его веку было предостаточно. Известный общественный деятель, член Государственной Думы, убежденный монархист, Шульгин стал очевидцем крушения империи: 2 марта 1917 года он во Пскове принимал отречение Николая Второго. Затем, будучи одним из создателей Добровольческой армии, Шульгин испытал всю боль поражения. По-видимому, Северянин что-то знал и о том, что идеологический противник советской власти Шульгин в 1920-е годы дважды нелегально приезжал в СССР («И, осторожный, шутит он с огнем…»). Широко известен был антисемитизм Шульгина, нашедший обоснование в его работе «Что нам в них не нравится» (см. последнюю строфу сонета).

Приближаясь к своему шестидесятилетию, Шульгин отошел от политической деятельности, но политика настигла его. В 1944 году он был арестован советскими следственными органами в Сремских Карловцах, в Югославии, где жил с 1930-х годов. По обвинению в контрреволюционной деятельности Шульгин был приговорен к 12 годам лишения свободы и отбыл, несмотря на преклонный возраст, весь срок во Владимирском централе. Северянин, скончавшийся в декабре 1941 года, не мог и предположить столь «фантастического» сюжета: находясь в тюрьме, Шульгин вспоминает о своих встречах и разговорах с «Северянами» (так по литературному псевдониму он называл Игоря Васильевича Лотарева и его жену Фелиссу).

Приводимые ниже записи извлечены из Тетради № 3 и относятся к январю 1951 года. На предыдущих страницах рассказано о встречах с Волошиным в Коктебеле, о концертах Шаляпина, о знакомстве с Алексеем Толстым. Общение с «Северянами» описано значительно подробнее и теплее. Круг людей искусства был довольно далек от Шульгина, но он бережно фиксирует то, что сохранилось в памяти, - а ему исполняется 73 года… К тому же Шульгин получал ограниченное количество бумаги, поэтому не мог редактировать или переписывать изложенное, и, видимо, его дневник просматривался тюремным начальством. Однако, несмотря на неподходящие для сочинительства условия, воспоминания Шульгина сохраняют непосредственность и достоверность живого рассказа, что, как мне кажется, не может не увлечь современного читателя.

Вера Терёхина

7. 1. 1951

В гостиной вдруг появился Северянин с женой. Их пригласили погостить под вишнями и сливами. Так же как и меня. Они совершали турне по Югославии. Давали в разных городах и городках «концерты», то есть читали стихи. Она ведь тоже была певчая птичка, поэтесса. И вперемежку с мужем читала свои стихи. Русские стихи, хотя она была родом эстонка.

***

Пленительность эстонки;

Глубины, что без дна;

И чувства, что так тонки;

И долгая весна.

Блажен ваш друг, Фелисса!

У хладных финских скал

Он солнце отыскал.

Мечты, мечты… сбылися!

И эти неуклюжие стихи попали в «Дубровичке Дивертишки».

***

Но когда я духовным взором оглядывал супругов Северян, всегда где-то звучало:

До гроба твоя Перикола,

Но больше страдать не хочу!

Ее звали Фелисса, что значит «счастливая». Не знаю, можно ли было назвать их союз счастливым. Для него она, действительно, была солнцем. Но он казался ли звездой? Может быть когда-то раньше. Теперь миндальный цвет опадал и гаснул. «…»

***

По внешности они очень подходили друг к другу, так как являлись полнейшим контрастом. Она была льняная блондинка с гладко зачесанными волосами. Красивой ее нельзя было назвать, но она была изящна. И иностранный акцент, от которого она не могла освободиться, не делал ее смешной; он скорее придавал ей некоторую изысканность. Она была хорошего роста, стройная, в стиле Ибсена. Он? Северянин? В его внешности не было ни одной северной черты. Как есть южанин! Загадочные эти русские люди. Его настоящая фамилия, кажется, была Четвериков.

Он был высокий, худой, очень смуглый. На голове черная грива. Вот тебе и северянин! Голос у него был глуховатый, но достаточно сильный, звучавший и в большой зале. Он читал свои стихи хорошо, в своей собственной манере. И это было странно, потому что к его музе более подходили бы другой голос и другой выговор. Несомненно, что-то южное было в нем, но какой расы? Еврейская кровь? Нет, какая-то другая, а какая, не подберу. Четвериков? Ему больше подходила бы какая-нибудь экзотика. И некоторая «изящная» развязность была бы к лицу поэту, сказавшему о себе:

Я повсеместно обэкранен…

А он был совсем скромный! Да, в частной жизни он был скромный, тихий, молчаливый. Но не угрюмый. Он молчал, но слушал внимательно и охотно; и на губах его была добрая улыбка. В этой улыбке обозначались одновременно и что-то детское, и что-то умудренное!

«Аще не будете ако дети, не внидете в Царствие Божие»

Евангелие.

В эту свою пору он как бы стыдился того, что написал в молодости; всех этих «ананасов в шампанском», всего того талантливого и оригинального кривлянья, которое сделало ему славу. Славу заслуженную, потому что юное ломанье Игоря Северянина было свежо и ароматно. Но прошли годы: он постарел, по мнению некоторых, вырос - по мнению других. Ему захотелось стать «серьезным» поэтом; захотелось «Обронзить свой гранит» [выражение Вас.Шульгина - В. Т.].

Его лира устала от побрякушек, хотя бы и тонко-ювелирных; ему захотелось заниматься бронзово-гранитным творчеством; оставить память по себе. И струны его лиры стали звенеть на такие сны о родине и на гражданские мотивы. Эти новые для него мелодии звучали с тем выражением доброты, примирительности, которое вообще блуждало на его «смущенных» губах, в особенности это бывало, такое выражение, когда перед ним ломались некоторые копья некоторых спорщиков по некоторым вопросам.

«Виновных нет, все правы!»

Он декламировал это с большим чувством в «концертах». И глухой голос его звучал искренно; и черные вихры вихрями падали на смуглый южный лоб.

***

8. 1. 1951

Но на этих улыбающихся с добротой, на этих смущающих губах был еще и оттенок некой печали. Печаль его мало сама себя сознавала; потому и была трогательна. Она, печаль, я думаю, была «вообще» и «в частности». «Вообще» объяснять не приходится. Достаточно сказать: он был эмигрантом. Можно еще добавить, что он, став эмигрантом, остался поэтом. Никакого другого занятия у него не было. Птичка Божия! «Воззрите на птиц небесных: не сеют, не жнут, не собирают в житницы; но Отец ваш небесный питает их». Те, кто так живет, как птицы, если они святые апостолы, несомненно, блаженны. Если же они обыкновенные люди, они только нищие бродяги и оченно злы. Но если они поэты, они бывают чуточку печальны иногда. Это «вообще». А «в частности»? Да, была и какая-то печаль в частности.

***

Не знаю, Фелисса, его жена, была ли она когда-то в его мыслях принцессой Ингфрид [кажется, так ее зовут]. Была ли она вдохновительницей некой его скандинавской поэмы. Несомненно только было то, что и сейчас он смотрел на нее с любовью. И при том с любовью, отвечавшей его общему облику; с любовью и детской, и умудренной.

Умудренной - это естественно: он был значительно старше ее. Но - детской? В этом была разгадка одной тайны. Она была младше его и вместе с тем - очень старшей. Она относилась к нему так, как относится мать к ребенку; ребенку хорошему, но испорченному. Она, как мне кажется, не смогла его разлюбить, но научилась его не уважать. И это потому, что ему не удалось ее «испортить». Ингрид не стала Периколой.

***

Да, она была поэтесса; изысканна в чувствах и совершенно не «мещанка». Но все же у нее был какой-то маленький домик, где-то там, на Балтийском море; и была она, хоть и писала русские стихи, телом и душой эстонка. Это значит, что в ней были какие-то твердые основы, какой-то компас, какая-то северная звезда указывала ей некий путь. А Игорь Васильевич? Он был совершенно непутевый; 100% -ная богема, и на чисто русском рассоле. Она была от балтической воды; он - от российской водки. Он, по-видимому, пил запоем, когда она стала его женой. Но у нее был характер, у этой принцессы с эстонской мызы. Она не отступила перед задачей более трудной, чем выучиться писать русские стихи, а именно: она решилась вырвать русскую душу у Петра Смирнова. Ей это удалось, в общем. Когда я с ним познакомился, он не пил ничего: ни рюмки! И в нем не было никаких внешних признаков алкоголика; кроме разве вот этой полупечали. Эта, как мне показалось, не была печаль простая, низменная, по сладостям «казенного вина».

Тут было другое. В борьбе, которую повела эстонка за русский талант, он, талант, много раз больно огорчал Ингфрид. Сколько раз ей казалось, что одержана окончательная победа; и вдруг он запивал так, как будто хотел проглотить всю «балтийскую лужу». Сколько «честных» слов оказались бесчестными? Она его все же не бросила; она не могла бросить дело своей жизни; она была и тверда, и упряма; но она была бессильна удержать в своем собственном сердце уважение к своему собственному мужу; к мужчине, бесконечно спасаемому и вечно падающему. Ее чувство существенно переродилось; из первоначального восхищения, вызванного талантом, оно перешло в нечто педагогическое. Из принцессы ей пришлось стать гувернанткой. А потребность восхищения все же с ней осталась; ведь она была поэтесса! И он это понял, он это чувствовал. Он не мог наполнить поэтических зал в ее душевных апартаментах. Но ведь он был поэт! Поэзия, можно сказать, была его специальность, - это было то, зачем он пришел в мир.

И вот, можно сказать, родная жена… Это было горько. Тем более горько, что справедливо. Разве он этого не заслужил? Но именно заслуженное, справедливое, оно-то и печалит. Наоборот, несправедливость таит в себе природное утешение.

Чем выше она, жена, подымалась, тем ниже он стал падать в своих собственных глазах. И они расходились, как ветви гиперболы.

***

9.1.1951

Но было ли это все? Что я до сих пор сказал, основано на ее прямых словах. Все знали: Игорь Васильевич не пьет ничего, потому что если выпьет хоть одну рюмку, хотя бы этой «шливовицы» (местная водка из слив), то уже - не остановится… А то, что я напишу сейчас, я заключаю из некоторых недомолвок.

La froidure de la femme очень легко было подозревать в этой северной женщине. Она гармонировала бы с ее льняными, гладко зачесанными прямыми волосами. Принято думать, что черноокие и чернокудрые красавицы юга исполнены огня. Конечно, в этом деле можно жестоко ошибаться. Но тут было больше, чем золотые волосы. Все ее обращение с ним sentait l?amour blanc. Что она была с ним «на Вы», ничего не значит. Под этим холодным «Вы» иногда скрывается очень знойное «ты»; только оно бережется от света; и именно потому бережется, чтобы его сохранить вполне для минуты, когда говорится: «Наконец мы одни!»

Но здесь как-то трудно было это допустить. Наоборот, здесь чувствовалась какая-то драма. В особенности, когда она говорила:

– У Игоря Васильевича есть сын…

– От другой жены, вы хотите сказать?

Она улыбалась. Улыбка у нее была приятная, несколько лукавая, чтобы не сказать загадочная. И говорила:

– Да нет же. Он считает, что это и мой сын.

– А вы?

– Я от него отреклась. Это сын Игоря Васильича!

– ?

– Вы не понимаете? Это трудно понять. Но это так. Ему сейчас шестнадцать лет, и живет он у бабушки. Я его не хочу видеть.

***

Кто-то изрек, что женщина, которая не любит детей, - чудовище! Это говорят про женщину, которая не любит детей вообще. Что же сказать про такую, что отрекается от своего собственного ребенка!

Скажу, что такой была Екатерина Вторая, называемая Великой. Но надо прибавить, что ее отношение к будущему императору Павлу I имело оправдание. Если бы она своевременно решилась отстранить свое дитя от престола, быть может, не разыгралась бы кровавая трагедия Инженерного замка. Такие же чувства, можно сказать, душевного отвращения к своему дитяти питала мать императора Вильгельма II. И здесь эта семейная драма, говорят, была не без оснований. Может быть, и принцесса Ингфрид могла бы рассказать причину, почему сын Игоря Васильевича оказался без матери.

Но она не сказала. Не сказала, хотя и подружилась со мной. Она предоставила мне догадываться. Но я не догадался. А пустые гипотезы нечего размазывать.

***

Впрочем, я считаю допустимым предположение, что с нее достаточно было и одного «испорченного ребенка». Restons la!

***

«…» Вернемся в ту кафану, в Конавлях, где мы пили турску кафу с Северянами, пока Сливинские ходили по делам. Я кое-что рассказал им за это время про «одну из коновлянок». «…» Я, воспользовавшись отсутствием Сливинских, сетовал Северянам на свою горестную судьбу:

– Когда я гостил у доктора, я не позволял ему безобразно говорить о Сливинских… Не только из-за этого одного, но из-за этого тоже, я с ним «разошелся во взглядах», чтобы не сказать поссорился. Теперь я гощу у Сливинских и не позволяю им безобразно говорить о докторе. Неужели придется и с ними поссориться?

Северянин улыбнулся кротко. На его губах было, но не было высказано то, что он с увлечением декламировал в «концертах»:

«Виновных нет, все правы!»

А Северянка улыбнулась тонко. В ее зеленых глазах я прочел сочувствие и нечто из Пушкина:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв…

Ах, Александр Сергеевич, вашими устами да мед бы пить!

– А я вот пью всю жизнь горькую полынь… ликер независимости! И в полутемных ложах частной, интимной жизни, и на ярко освещенной сцене, общественной, публичной, я являюсь жертвой своей духовной свободы. Я чувствую несомненное сродство душ с Алексеем Толстым (старшим, Алексеем Константиновичем). Он сказал о себе самом крылатое слово:

Двух станов не боец…

Северянин говорит по-детски, но чуточку печально улыбаясь: «Виновных нет, все правы!»

Я чувствую иначе: «Виновных нет, но все неправы!»

Да. А между тем, уже начался Великий Пост; и во всех церквях неустанно повторяют: «Даруй ми зреть моя прегрешения и не осуждать брата моего…»

И звучит чудесная молитва. Звучит перед алтарем храма; а на паперти его по «старинному русскому обычаю», бьют друг друга в кровь. Эти тоже правы?

***

Бог с ними! Сливинские вернулись, мы покатили дальше. Дорога так интересна, что описать ее нельзя, я хочу сказать - хорошо, а плохо - не стоит труда.

***

«…» Catarro или Котар - городок еще живописней. Однако вся его прелесть в старине, но это неописуемо. Он находится в самом дальнем углу бухты. Отсюда начинается подъем. Двадцать восемь серпентин!

Они вдохновили Северянина, и впоследствии появилось стихотворение, где звучала повторяющаяся, как призыв, эта строка:

Двадцать восемь серпентин!

Но я выдержал их геройски, потому что машина была старого фасона, то есть открытая. В закрытой меня бы обязательно укачало. Но по этой же причине скоро стало ужасно холодно. Сливинских, сидевших впереди, грел мотор. Но мы, трое приблуд, мерзли. Кавалеры, Игорь и я, взяли Фелиссу в середину, то есть между нами, чтоб ей было теплее. Но это мало помогло. И Северянка замерзла не хуже меня.

20. 1. 1951

«…» Северяне уехали «…» Но птички певчие прилетели еще раз в Югославию. На этот раз мы встретились с ними в Белграде. Это было в 1934 или 1935 году.

21. 1. 1951

«…» В наш уютный подвал, после удачливого «концерта», мы привели Северян. Они были еще во власти тех чувств, которые знакомы героям и жертвам публичных выступлений. Мучительные волнения «до эстрады» и радость одержанной победы - после. И надо было это сладкое «после» как-то продолжить и победу чем-то отметить. Иногда это хорошо выходит в маленьком кружке людей, людей… я не знаю, как нас назвать с женой «…»

За время со встречи в Дубровнике у меня связь с Северянами не прекращалась. Она выражалась в стихотворной переписке. Они писали мне строчки, начертанные нрзб., но твердой рукой заправских поэтов; я посылал им свои неуклюжие вирши - каждый по способности. Жена моя называла наше жилище «подвалом Кривого Джимми», а Северянка написала мне в стихах что-то обвеянное тонким сочувствием, но все же дело там происходило где-то «у кривой сосны». Я в то время телесно был еще прям, как ель. Поэтому «кривость» какая-то очевидно таилась в моей измотанной душе. Но прямая или кривая, какая-то душевная связь между нами сохранилась.

Мы встретились как старые друзья. Марийка, жена моя, была намагничена в этот вечер. Она только что познакомилась с «Игорь Васильевичем»; но «Игоря Северянина» она знала давно. Она была гимназистской старших классов, когда он стал «повсеместно обэкранен». Известны впечатления молодости:

Воспоминанья юных дней…

Они всех поздних дней сильней,

В душе таясь, мгновенья ждут,

Когда вновь сердце разожгут.

И вот властитель этих юных впечатлений, вот он, живой, перед ней, вот он в подвале Кривого Джимми, чья кривизна, очевидно, прискучила. А Игорь Васильевич, как я уже, кажется, говорил, не разочаровывал в «Игоре Северянине». И вот… И вот они уютно объединились. Жена просила его прочесть те юные, прежние игорь-северянские стихи - цветы, которыми он прославился и прельстил многих. А он, хотя и стыдился их немножко «на эстраде», но внутри - сердечно, тайно их любил. Обоим было поэтому приятно: у них была «общая молодость».

То отвращение, которое моя жена выказала «какому-то Полевому», отчасти в этот вечер стало мне ясно. Ее литературные вкусы формировались под дуновением игорь-северянской лиры. А он, если сделать из него «синтезическую» выжимку, был вызов старым формам. «Полевой» для моей жены был символом отжившей манеры. Северянин был ангел трубный какой-то нови.

«…» Мне кажется, Северянка все видела и все понимала.

Пленительность эстонки;

Глубины, что без дна;

И чувства, что так тонки…

Беззвучна и бессловесна была наша с ней партия в том квартете, что звучал в этот вечер в «подвале Кривого Джимми». Впрочем, была и музыка, ощутимая на слух.

Пока жена хлопотала по хозяйству, я удобно, чтобы они могли отдохнуть, устроил гостей на низкой тахте. Она была крыта большим ковром, вывезенным мною из самого сердца Боснии, там я тоже был и тоже философствовал «…»

Я рассказывал им о своеобразной поэзии Босны; но вовремя остановился, за минуту перед тем, как гости заскучали, я принес музыку. Да, самодельные некие гусли; их чаще называли бандурой:

Взяв бы я бандуру…

«…» У меня не было денег, чтобы иметь рояль или завести радио.

Нужда пляшет, нужда скачет, нужда песенки поет…

Бледные губы Северянки улыбались, а зеленые глаза говорили без слов. «…»

***

Птички певчие улетели. Больше я их не видел и не увижу. По крайней мере, Игоря Васильевича. Игорь Северянин умер. Последнее, кажется, его произведение была книжечка «Медальоны». Это было сто сонетов. Сто портретов в стихах. Огромная галерея лиц, в том числе и современников. Там должен быть и мой, скажем, профиль, китайская тень, силуэт. Ах, дружба! Как и любовь, ты величайшая ценность. Но истина иногда страдает, когда ты ее заключаешь в свои объятья.

Мой неизвестный читатель! Прошу вас не верить тому, что вы сейчас прочтете.

***

Игорь Северянин обо мне

В. В. Шульгин

В нем нечто фантастическое! В нем

От Дон Жуана что-то есть и Дон Кихота…

Он прислал мне это на обороте своей фотографической карточки. Я заключил ее в двухстороннее стекло и повесил у своего письменного стола в подвале Кривого Джимми. Естественно, повесил лицом в комнату, чтобы он смотрел на меня своими добрыми глазами, когда я пишу плохие стихи ему или его жене. А текстом, то есть моим «медальоном», повесил к стене, из понятной скромности. Не имея его, то есть медальона, постоянно перед глазами, я его не выучил как следует; в одной строчке начало совсем забыл; а в общем сонет сохранен моей памятью достаточно точно. В «видах восстановления истины» я обязан был и это сделал, исправив «медальон» Игоря Северянина по существу; я сохранил его размер и некоторые рифмы. Вот мое исправленное:

В. В. Шульгин сам о себе

Он пустоцветом был. Все дело в том,

Что в детстве он прочел Жюль Верна, Вальтер Скотта,

И к милой старине великая охота

С миражем будущим сплелась неловко в нем.

Он был бы невозможен за рулем!

Он для судей России та из гирек,

В которой обреченность. В книгах вырек

Призывов незовущих целый том.

Но все же он напрасно был гоним

Из украинствующих братьев теми,

Которые не разобрались в теме.

Он краелюбом был прямым.

22. 1. 1951.

Последнюю строчку прошу вырезать на моем «могильном камне». «…»

Публикация Веры Терехиной

15 миллионов за чтение

Борис Зайцев в первые годы революции

О себе Борис Константинович рассказывает: «Родился я в Орле в 1881 году. Отец мой был горный инженер. Детство прошло в Калужской губернии, где отец управлял заводом, потом в других местах. Учился я в Калуге, калужскую гимназию окончил. Учился и недоучился. Был и в Горном институте в Петербурге, был в Москве, в Императорском техническом, в Университете… Одним словом, все это бросил и занялся, в конце концов, литературой».

Борис Зайцев - патриарх эмигрантской литературы, в Зарубежье его чествовали, по существу, все послевоенные годы. Он прожил так долго, что застал и молодого Горького, и революцию, и торговал книгами в нэповской Москве, и был своим человеком в Русском Берлине, и вел дневник в Париже под гитлеровцами, и выступал у микрофона Радио Свобода, и принимал у себя заезжего Паустовского.

В 1965 году он поведал о драматических годах в России историку Алексею Малышеву.

Интервью было записано на пленку и публикуется впервые.

– Борис Константинович, а где вы учились и когда?

– В Александровском училище в Москве. Это старинное военное училище, очень известное. Мой выпуск как раз совпал с началом революции - 1 марта наша рота была произведена в офицеры. Так как я учился хорошо, меня оставили в Москве, в запасном полку. Но настроение среди юнкерской молодежи было за Временное правительство, почти не было защитников прежнего режима. Только старшие офицеры, взрослые. А молодежь вся приветствовала Временное правительство и революцию.

– А в 1917 году вам сколько лет было?

– Тридцать шесть.

– Вы уже были женаты, у вас была дочь?

– Да. Я учился с юнкерами, которые были мальчишки сравнительно со мной, но у нас были очень хорошие отношения. Для меня все-таки это было трудно, они гораздо легче адаптировались в военной среде, а мне это все было совершенно чуждо - казарма, в конце концов. Во время выпуска мы надели очень нарядные формы, и нам казалось, что вот, начинается новая эра, новая светлая полоса в истории России. Но в эти самые дни моего племянника в Петербурге, молодого офицера, выпущенного из Павловского училища в Измайловский полк, убили на улице. Ни за что, ни про что. 27 февраля 1917 года он был дежурный по полку, стоял у ворот казармы и говорил, что в помещение полка входить нельзя. И его закололи штыками. Потом его мать приехала из Калуги и нашла тело сына в каком-то чулане. Так что «бескровная революция» для меня началась с сообщения об убийстве моего племянника. В Петербурге революция проходила гораздо мрачнее и кровавее, чем в Москве.

– Расскажите, пожалуйста, какими вам запомнились предреволюционные времена, какие у вас воспоминания связаны с январем 17-го года, с февралем? Ведь что-то уже тогда указывало на грядущие события, или все произошло совсем неожиданно?

– Наверное, что-то было. Но именно в эти месяцы я был совершенно изолирован от действительности, я жил в помещении Александровского училища и только к жене ходил в субботу и воскресенье. Люди, занимавшиеся политикой, которые были гораздо больше осведомлены, наверное, предчувствовали. Конечно, нарастало беспокойство разного рода, и говорить нечего. Императорское правительство пыталось принимать меры, но они только портили дело. Там было вокруг очень много раздражающих общественное мнение фигур: Штюрмер такой был, потом Распутин, все это подрывало авторитет императорской власти. Затем слухи о том, что сепаратный мир будто бы Императрица подготавливает. Эти слухи ходили и возбуждали людей против царствующего дома…

– А юнкеров беспокоили неуспехи на фронте?

– Да, чрезвычайно. Мы все очень переживали. Но ведь в тот момент уже не было особенных неуспехов. В 1916 году Россия была уже так вооружена, и положение немцев было настолько скверно, что если бы не внутренний развал русской армии, от немцев осталось бы мокренько. Надо сказать, что много с запада подавали снаряжения и оружия, но и сама Россия в это время уже много изготовляла снарядов и других боеприпасов. Трагедия состояла в том, что было уже поздно.

– Тогда перейдем к семнадцатому году.

– В Москве было мирно пока еще, нас попробовали отправить для усмирения каких-то беспорядков, но никто не пошел. Это небывалый случай, что юнкера военного училища не послушались своего начальства. Все двенадцать рот решительно отказались, и командующий войсками Мрозовский отменил свое распоряжение. А я попал в 192-й запасный пехотный полк в Москву. В апреле уехал в именьице отца, в Тульскую губернию. В деревне, в наших краях, было еще довольно спокойно, моих родителей не трогали, но крестьяне понемногу подымали голову, постепенно землями завладевали, отбирали у отца. Именьице было небольшое, меньше 200 десятин. И отношения с крестьянами, в общем, были хорошие. Вероятно, благодаря этому я и уцелел все-таки.

– А ваши родители были живы в то время?

– Да, и мать, и отец.

– Вы уехали из Москвы в имение в отпуск?

– В отпуск. Потом вернулся назад в Москву и летом был в Москве. За моей спиной моя жена перевела меня из пехоты в артиллерию. Так как я был некогда студентом Горного института, к этому придрались, что вот техник, хотя никакой техники я не знал.

– А как ваша жена устроила этот перевод?

– У нее было много знакомств в Москве среди военных и среди общественных деятелей. Подала прошение. В сущности, я не знаю. Я в этом никакого участия не принимал. Каждый день летом, до июльского большевистского восстания, я ездил на Ходынку, это под Москвой такое поле, и наш лагерь там был. Солдаты держались в то время еще очень прилично, но все же некий ток раздражения чувствовался. Среди солдат тоже были большевики, но их тогда было мало. Я читал солдатам что-то вроде лекций, вел такие политические занятия и даже брошюрку написал по заказу - о войне до победного конца. Между прочим, сейчас в Советском Союзе кто-то упомянул эту брошюрку.

– А в чем заключались эти политические занятия? Какие были основные мысли, которые считалось, что солдатам надо внушить, и был ли выработан какой-то общий подход?

– Нет, конечно. Просто надо было стараться внушить солдатам более или менее патриотические чувства: что, дескать, нельзя допустить врага на русскую землю (все-таки много русской земли было занято в 15-м году летом), положение русской армии было очень тяжелое, надо было восстанавливать.

– Вы получали какие-то инструкции или сами решали что именно и как говорить?

– Сами. Иногда я им читал просто даже литературные вещи, никакого отношения к войне не имеющие, просто для общего образования.

– А какие были отношения между офицерами и солдатами?

– Совершенно приличные.

– Антагонизма не было?

– Может, что-то за спиной и было, но открыто этот никак не проявлялось.

– И дисциплина в июне еще соблюдалась?

– Да. А вот в июле произошло восстание большевиков в Петербурге, которое было подавлено, но до Москвы это дошло довольно глухо, через газеты. Наверное, оно все-таки оказало действие на солдат, но опять-таки это было как-то подспудно. Но тут мне помогла судьба или Господь Бог, как хотите. Меня как раз перевели в артиллерию, я получил приказ о назначении в тот день, когда нашему полку надо было выступать на фронт. Я приехал к своему ротному командиру и говорю, что вот, получил приказ. «Да, - говорит, - я тоже получил», засмеялся и сказал: «Вам повезло, вы остаетесь». И я остался в Москве летом как пехотный офицер, которого обучают артиллерии. Были упражнения на Ходынском поле, меня учили стрелять из пушки. Но я так ничего и не умел. И, на мое счастье, я схватил летом очень серьезное воспаление легких. Пролежал в Москве у друзей около месяца, а затем выздоровел, и военный доктор дал мне отпуск полтора месяца. Я уехал опять в деревню к родителям, и вот там меня застала уже Октябрьская революция.

И тут уже начинается другая полоса жизни. В Москве солдатский гарнизон восстал против юнкеров и офицеров. Если бы я был в Москве, то мне бы пришлось с юнкерами, со своими товарищами, сражаться против восставших солдат. Слава Богу, этого не случилось. И вообще я был так называемый «офицер-шляпа» - это значит штатский и безнадежно невоенный человек. Как вы знаете, восстание это окончилось победой большевиков, а в деревню стали возвращаться с фронта молодые солдаты, и деревня стала тоже гораздо беспокойнее.

– А в чем выражалось это беспокойство?

– Например, однажды к нам заявились крестьяне и потребовали выдать все имеющееся в доме оружие. Отец мой бы охотник, у него были охотничьи ружья, а у меня был великолепный кольт. И у нас все это отобрали. Комическая сторона дела состояла в том, что через некоторое время меня таинственно пригласили опять в нашу деревушку, в избу к старосте, где сидели очень чинно пожилые крестьяне, а на столе лежало все наше оружие. И эти крестьяне попросили меня передать извинения «старому барину», то есть моему отцу, и вернули все оружие.

– Как называлась деревня, где было ваше имение?

– Притыкино. Осенью самый опасный был момент для меня. Была регистрация офицеров. Это уже при большевиках.

– А кем она практически проводилась?

– Там уже были Советы, и постановление было такое, что все офицеры царской армии должны явиться к большевистской власти и служить в той армии, в Красной армии. Но я этого не хотел. Вообще из деревни не хотел уезжать. И мать как-то устроила, я не знаю, за какой-то фунт дроби, что меня в местном сельском совете записали рядовым.

– А вы были знакомы с людьми из этого совета? Что они из себя представляли?

– Просто местные крестьяне, писаря какие-то. Один раз я поехал в Москву, уже после большевистского переворота. В то время еще существовали в Москве небольшевистские издания - кооператоры их издавали. И была такая газета «Власть народа», еженедельная, и в этой газете я поместил бешеную статейку. Теперь это кажется смешным, но во время этого восстания некоторые шрапнели задели и испортили купола Кремля. Так вот я распалился, что это вандализм: Кремль разрушают. Было напечатано, ничего мне не сделали решительно, но комизм заключался в том, что Луначарский, который был тогда комиссаром народного просвещения, с которым я по молодости был хорошо знаком, мы во Флоренции вместе жили в 1907 году, Луначарский был так же возмущен, как и я. И он высказал это возмущение Ленину. Он хотел уйти из партии. А Ленин его так изругал, что тот в партии остался. А я в этой статейке подчеркнул, что я ему больше никогда руки не подам, этому Луначарскому. Ничего из этого не вышло. И много позже мы нос к носу встретились, он очень любезно со мной поздоровался, и я тоже.

– Но в то время, когда вы писали эту статью, вы знали, что Луначарский также обеспокоен?

– Нет, он был большевистский комиссар.

– Вы сказали, что познакомились с Луначарским во Флоренции. Это было при каких обстоятельствах, вы просто путешествовали по Европе?

– Да. А он тогда был в эмиграции. И с женой жил во Флоренции некоторое время, мы встречались, много разговаривали об искусстве. Он был вообще не зверь, он был культурный человек, но страшно болтливый. Он утомлял меня своей разговорчивостью.

– А, вспоминая вашу статью или ваши встречи во Флоренции, какое у вас впечатление осталось - он был человеком образованным, начитанным?

– Несомненно. Он был настоящий русский интеллигент левого уклона, у него были какие-то свои философские идеи, кажется, даже не совсем совпадавшие с марксизмом. Мах-Авенариус какой-то был тогда философ, и они этого Маха-Авенариуса обрабатывали. Он и Богданов.

– А потом вы встретились с ним уже после революции?

– Да, в Москве в 21-м году. Мы столкнулись в подъезде большого дома, где жил мой издатель. Знаете, бывают такие двойные двери. Он тянет дверь туда, а я - сюда. И в этом промежутке мы нос к носу. Он был в великолепной шубе и очень любезно мне подал руку.

– Разговоров у вас никаких не было?

– Нет. Раз или два он меня в Кремль приглашал на какие-то совещания. Но вообще никаких отношений у нас не было с тех пор, как он стал большевиком.

Интересная черта тогдашнего быта - это путешествия по железным дорогам. Скажем, для того, чтобы попасть из Москвы в наше имение, надо было доехать до города Каширы. Сто верст всего. Но это было предприятие грандиозное. Поезда были переполненные, гроздями висели солдаты, бабы, мешочники. Иногда поезд останавливался среди дороги, пассажиры выходили, рубили дрова и подтапливали паровоз. Бог знает что. Один раз в Кашире при мне застрелили какого-то парня, который не хотел слезть с крыши, а милиционеры требовали, чтобы он слез.

В деревне было материально легче. По крайней мере, нам. А в Москве был холод, полуголод, жизнь пещерная. Многие писатели уже тогда уехали на юг, именно из моих бывших приятелей - Бунин, Алексей Толстой, который тогда был страстный националист. Но потом, как вы сами знаете, он Сталина превозносил. Многое изменилось…

Наступил 18-й год. Тут произошли перемены довольно существенные. Началась гражданская война, на юге появилась Белая армия. Это сейчас же отозвалось и здесь, в северной России, с одной стороны, надеждами какими-то, с другой стороны, большим возбуждением и раздражением, и населения, и власти. Террор усилился.

– А вы продолжали жить в деревне?

– Да, я был увлечен литературными занятиями, несмотря ни на что. Курьезы революционного времени. С одной стороны, помещиков истребляют, а ко мне, как к бывшему офицеру, заходит во флигель какой-то мещанин из дальнего села. Видит множество книг, приходит в такой восторг, что целует мне руку. И какая-то баба в Кашире тоже поцеловала мне руку. Хотя я барин. Она что-то спросила меня, я ей дал какое-то пустяковое указание. Никогда мне никто не целовал руки при царском правительстве, но при большевистском - да.

Затем произошло тоже отчасти комическое событие. Библиотека каширская решила забрать у меня книги. У меня не то что была очень большая библиотека, но около тысячи томов было. И вот в один прекрасный день явились большевики и увезли все это в Каширу. Но моя жена не такого характера была, чтобы уступить. Она сейчас же помчалась в Москву к нашим влиятельным знакомым: к Луначарскому тому же, к Каменеву, с которым я когда-то вместе в Университете учился, он меня знал и впоследствии помог мне уехать из России. Так вот, жена сумела получить бумагу, предписывающую возвратить мне книги, поскольку они для меня «орудия производства». С этой бумагой она поехала в Каширу, в библиотеку. Библиотекой заведовал бывший пастух. Но большевик такой бешеный. И он сказал ей: «Хоть бы сам Карл Маркс явился ко мне, я не отдам этих книг». Но моя жена не такой человек, чтобы удовлетвориться подобной штукой. Она достала другую бумагу, уже более грозную, чуть ли не из чрезвычайки. Луначарский устроил. И все книги мне вернули.

А летом 1918 года, когда мы жили в деревне, произошло тоже странное событие - крестьянское восстание против большевиков. Я это очень хорошо помню. Я сидел переводил Данте, кажется, вдруг раздался какой-то звук, вроде набата, потом загремели телеги по большой дороге и двинулась масса крестьянских повозок к Кашире, с разных сел. Они собирались там и хотели свергнуть советскую власть. Кончилось это совершенно водевильно. Они даже не доехали до Каширы, остались ночевать где-то в лесочке под городом, в течение ночи они одумались - у них ни оружия не было, ни организации. За это все поплатился только наш сосед, помещик, которого обвинили в том, что это он крестьянское восстание устраивал.

– А были какие-то непосредственные причины недовольства крестьян?

– Вот чем конкретно они были недовольны, я не особенно хорошо помню. По-видимому, какими-то распоряжениями власти. Может быть, поборами.

– А в вашей деревне кто фактически имел власть, кто распоряжался?

– Деревенский комиссар. Наш, можно сказать, приятель по прежней мирной жизни.

– А что он за человек был, какого образования?

– Да просто мужик, крестьянин. Разумный человек, толковый. Но моя мать была строгая. Она даже не приглашала его присесть, когда он приходил. Он стоял в дверях, и она его называла на «ты», комиссара этого. Но она прожила все-таки до 24-го года в своем доме. Отец умер в 19-м году, и к счастью для него, потому что он тяжело переживал революцию. Все-таки он чувствовал, что наседают, не сегодня-завтра выгонят, отберут. А моя мать, слава Богу, имела возможность переехать в Москву к моей сестре во время этого беспокойного положения, когда было восстание. Иногда наезжали какие-то власти. Я и мой пасынок, сын моей жены от первого брака, который был, конечно, совсем молоденький, но он офицер был уже, по военной линии он был старше меня, мы бежали в Москву. Тут было опасно, могли забрать. Это было летом 18-го года. Некоторое время пробыли там, а потом опять пришли такие известия, что можно возвращаться. В Москве нечего было делать, негде жить, нечего есть. Так что мы вернулись. Пасынок мой бедный все-таки погиб в следующем году. Его обвинили в участии в заговоре деникинском, антибольшевистском. Сколько жена ни хлопотала, на этот раз ничего нельзя было сделать. Так что мы заплатили за революцию двумя жертвами невинными. А в это время на юге Корнилов и Деникин, а в Сибири - Колчак. В Москве террор все усиливается, и вот летом 18-го года убийство Императора Николая и всей его семьи… Вот я помню, что это произвело ошеломляющее впечатление на нас. Как на крестьян, не могу вам сказать. Но в наших кругах, хотя мы не были никогда монархистами и всегда были против этого, но то, что зверски перебили всю семью, это, конечно, нас ужаснуло.

– А как вы об этом узнали?

– Из газет. Тогда все-таки еще была такая газета трудовиков и кооператоров, которую, кажется, издавали Кускова и мой приятель Михаил Осоргин. В нашем уезде гражданской войны не было, но все-таки одного помещика убили. Того, которого обвинили в организации крестьянского восстания, арестовали. А это - другой. Убили, не помню, при каких обстоятельствах. Мы были абсолютно беспомощны. Вообще стало уже очень тревожно, временами приходилось и мне, кроме того, что в Москву мы ездили, просто убегать из дома и ночевать у знакомых крестьян или прятаться на мельнице. Потому что ждали обысков. У знакомого учителя в селе ночевал. Но ни отца моего, ни меня не арестовали. И вот подошел 19-й год, страшный для нашей семьи. Погиб в ЧК пасынок, умер отец, а осенью 20-го года взяли Перекоп и большевики уже окончательно победили. Тут настроение резко изменилось, в деревне ополчились против нас.

– В чем это выразилось?

– Вот в чем, например. Из каширского исполкома пришла бумага, в которой было сказано, что Борис - писатель, пусть он у нас служит писарем в каширском исполкоме, а Вера (моя жена) - здоровая баба. Ее - на лесные заготовки. Тут уже мы не выдержали и вернулись в Москву. Но это уже другая полоса начинается. Революция кончилась. Вскоре нэп начался. Мы организовали кооперативную лавку писателей. Правительство разрешило оставшимся в России писателям устроить кооперативную лавку, и мы торговали книгами. Нам приносили старые книги, мы их покупали, а потом перепродавали и этим существовали.

– А кто вместе с вами участвовал в этом?

– Хорошая была компания. Бердяев стоял за прилавком со мной рядышком. Потом Осоргин. Затем был такой молодой Грифцов. Вот тут у нас бывал в лавке Андрей Белый, но он не торговал. Еще один там был - Яковлев, теперь он советский писатель, малоизвестный.

– А где же была эта лавка?

– На Никитской в Москве. Работа в этой лавке позволяла существовать. Кое-как, конечно, но все-таки. Позволяла существовать, при этом не служа большевикам. Это была свобода. Это было время нэпа.

– И сколько лет просуществовало ваше предприятие?

– Недолго. Года два или три. В 22-м году мне отчасти повезло - я чуть не умер, заразившись сыпным тифом на железной дороге, вша какая-то укусила. Я чуть не умер в Москве. И это дало повод просить у правительства выпустить меня с семьей в Берлин на лечение. Вот выпустили, и до свидания. А всех моих приятелей, профессоров, писателей выслали в 22-м году осенью на Запад. Это устроил Троцкий, и они должны молебен Троцкому отслужить, потому что это спасло их. Те, которые остались, все погибли в России. Ну, и эти, которых выслали, они тоже все перемерли теперь. И Франк, и философ Вышеславцев, и Бердяев, и Осоргин - всех их выслали.

– Может быть, у вас остались воспоминания, что думали о революции Блок, Бунин, те люди, с которыми вы близко были знакомы? Как они говорили, как менялось их настроение?

– У Бунина есть книга «Окаянные дни». Это сплошной дикий вопль его против всего этого.

– А как он относился к Февральской революции?

– По-моему, тоже плохо. Он очень рано уехал на юг. В самом начале революции.

– А Блока вы встречали после Февраля?

– Да. Он приезжал в Москву, он очень был подавлен, он и болен был, и мрачен, был разочарован в революции. В то же время он с ними много работал, и они его считали своим. «Двенадцать» я помню отлично, на меня очень тяжелое впечатление произвела эта поэма в 1918 году. «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос». И ведет за собой этих 12 разбойников, которые стреляют. Белый тоже революцию принял. Но он оказался абсолютно неподходящим для революции. Он сначала уехал в Берлин, мы с ним встречались в 22-23-м году. И Пастернак тоже был за границей, но тоже вернулся.

– А вы Пастернака знали хорошо?

– Он у меня был в Москве, приносил мне рукопись. Он гораздо моложе меня, и он принес мне как старшему писателю свою рукопись, которая, я помню, мне сразу понравилась, и он сам на меня хорошее впечатление произвел.

– А какая это рукопись была?

– Я думаю, что это «Детство Люверс». У него такая есть книжка. Это какие-то отрывки были. Помню, что там об Урале было. Но это не был еще «Доктор Живаго». И вот в последние годы у меня с Пастернаком возникла переписка. Началась она случайно. Оказалось, что мы с ним родились в один и тот же день, только разница в годах. Вот я ему написал. Во-первых, я прочел его роман жене вслух, мне очень понравился этот роман. Вот я об этом написал, и еще написал, что мы с ним родились в знаменательный для русской литературы день: в 1783 году в этот же день родился Жуковский, в 37-м году в этот день был убит Пушкин, в 81-м в этот же день умер Достоевский. Это 29 января по старому стилю, 11 февраля - по новому. Он говорил, что на него это произвело большое впечатление. Потом он мне книги свои присылал, я ему посылал свои книги. У меня есть его письма, такие пылкие, он вообще был пылкий очень человек и горячей души, страстной души.

– Кого вы считаете действительно большими писателями в России после 17-го года?

– Пастернака я считаю настоящим большим писателем. Но есть просто талантливые. Паустовский, например.

– Я хотел вас попросить рассказать немного о Каменеве.

– Собственно, в Московском университете я его почти не знал. Просто мы учились в одно время. А потом уже, во время лавки писателей и во время нэпа, в Москве был Союз русских писателей. Тоже один из парадоксов революции: в нашем Уставе было сказано, что ни одного коммуниста не может быть в этом Союзе. И нам позволяли. Дали даже особняк Герцена нам. Но до поры до времени. Потом выгнали, конечно, всех в 22-м году, к осени, когда выслали все наше правление. А мы с женой в 22-м году в июне уехали. А Каменев в это время был председателем московского Совета рабочих депутатов, который помещался на Тверской в доме генерал-губернатора бывшего. И обыкновенно меня отправляли туда ходатайствовать за разных заключенных, высланных. Так как знали, что Каменев со мной немножко знаком, и вообще Каменев ко мне очень прилично относился. Я ничего не могу сказать, принимал меня он очень любезно, и что мог, он делал. Далеко не все. Бывали просто случаи нелепые. По недоразумению кого-то арестовывали. Был, например, случай такой, что арестовали писателя Соболя в Одессе. Меня просили заступиться, и я пошел к Каменеву. Он говорит:

«- Соболь?

– Да.

– Что он такое там сделал?

– Ничего особенного. Он эсер был.

– А что, он хорошо пишет?

– Ничего.

– Нет, пускай посидит все-таки».

У них уже вырабатывалась известная развязность. Но он среди них был все-таки… Он же сам погиб, его же расстреляли. В сущности, за то, что он не был зверем.

– А с Луначарским у вас уже не было никаких связей?

– Гораздо меньше, чем с этим, на всякие его чтения я не ходил. Один раз я только был в Кремле на собрании, где были представители Союза писателей. Но это было что-то незначительное.

– А в вашем Союзе кто был?

– Бердяев, Осоргин, я, Айхенвальд, критик, Муратов - писатель по вопросам искусства, Эфрос Абрам, Грифцов. Нас было 30-40 человек, может, немного больше.

– У вас была возможность издавать то, что вы писали?

– Никакой. Мы иногда писали от руки свои собственные небольшие книжечки, именно в ту эпоху, когда я служил в Лавке писателей, и эти книжечки продавали. Но это, конечно, можно было дать отдельный рассказик или несколько стихотворений. И Белый нам что-то написал, что-то продали. Один экземпляр лавка оставляла себе. И вот Осоргин Михаил Андреевич, который был большой книголюб, собрал целую коллекцию этих маленьких книжек и в Румянцевский музей отдал, теперешнюю Ленинскую библиотеку в Москве. Я переписываюсь с некоторыми литературоведами в Москве, но они не могут раскопать собрание этих маленьких рукописей, которое иногда даже украшено рисунками самих авторов.

– А по сколько же вы их продавали?

– Не помню. Тогда фунт масла стоил пять миллионов.

– А Пастернак был?

– Нет, Пастернак был более левого уклона. Он тогда дружил с Маяковским и с другими очень советскими персонажами. А мы ведь были антисоветские.

– А в то время были какие-нибудь литературные вечера, выступления?

– Бывали. Были даже такие кафе, но подозрительные, и там выступали разные имажинисты, футуристы, это были вечера со скандальным оттенком. В этих делах я никакого участия не принимал, но раз меня пригласили коммунисты в Дом печати. Среди коммунистов были некоторые такие, которые ко мне по литературной линии относились довольно хорошо. Они считали, что те писатели, которые сейчас живут в Москве это все-таки не враги. И вот меня пригласили, чтобы я чего-нибудь прочел, а мне деньги были очень нужны. Вот я явился в Дом печати. Был удивлен. Мы жили в убогой обстановке, а там было тепло, светло, можно было стакан чаю с вареньем, с бутербродами получить. Я себе мирно перед началом чтения сидел и утешался, как монахи говорят, этим чаем. А рядом со мной сидели двое каких-то типов. Один в такой фригийской шапочке времен Робеспьера. И вот один другого спрашивает: «А кто сегодня будет читать?» И тогда тип в шапочке отвечает: «Известный мерзавец Борис Зайцев».

– А как ваше выступления прошло?

– Совершенно благополучно, к моему крайнему удивлению. Это было какое-то частное мнение этого типа. А потом, напротив, я читал вещи для них совершенно неподходящие - «Рафаэль», у меня был такой рассказ. Именно из жизни Рафаэля. Я прочел этот рассказ. Эпиграфом к нему была какая-то строчка из молитвы. Я прочел и никто ничего… Вообще слушали очень внимательно, очень почтительно. Потом прения. Я думал, что вот в прениях они-то мне и наложат. Но ничего подобного не произошло. Ораторы говорили очень сдержанно. Смысл общий был такой, что это не наш человек, конечно, но все-таки порядочный человек и умеет писать. Я получил 15 миллионов за это чтение. Все-таки кое-что можно было на них съедобное купить.

Предисловие и публикация Ивана Толстого

Сила вещей

Гаджеты, которые служат и которые хозяйничают

Дмитрий Быков

Вещь в русской литературе - да и в истории, ибо это связано, - проходит через три диалектических стадии: утверждение - отрицание - реванш. Мстит она страшно, постепенно вытесняя все остальное.

Это примерно как с отвергнутой в молодости любовью, которая потом властно напоминает о себе, заставляя все порушить к чертям: в юности ты еще мог ей сопротивляться, но в зрелости силы не те. Я знал много семей, разрушенных такими возвращениями. Классическая история: по молодости лет был безумный роман, герой почувствовал в героине серьезную разрушительную силу и вовремя смылся, потом затосковал по небывалым физическим ощущениям, надежный брак надоел, - он начинает искать былую возлюбленную, находит ее, как правило, в полном ауте, поскольку при ее стратегии ничего другого ей не остается, она рушит все вокруг и в конце концов себя. Поднимает ее из праха. Воссоединяется. Тут-то она сжирает его и все, что у него есть. В литературе, насколько я знаю, эта ситуация описана считанные разы, потому что слишком болезненна; нечто подобное можно найти в «Бремени страстей» у Моэма, в истории с Милдред.

Так вот, с вещью примерно так же. Когда социум молод и силен, вещь ему не угрожает, она нормальный атрибут сильного и состоявшегося человека. Победители Наполеона, философы в эполетах, будущие декабристы - сплошь денди; Чаадаев - щеголь, Грибоедов - законодатель мод, первый русский байронист Онегин украшает уединенный кабинет всем, чем для прихоти обильной, и т. д. Вещь в это время - не госпожа, Боже упаси, но любимая и полноправная служанка, из тех слуг, что служат собеседниками. Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей; больше того - кто не думает о красе ногтей, вряд ли может быть действительно дельным человеком. Следить за собой, за модой, за трендом и брендом - нормально: духовная, интеллектуальная мощь поколения все еще такова, что вещь не может взять верх над личностью. Она для него, а не наоборот. Естественно и вольготно пользоваться хорошим костюмом, хорошей лошадью, хорошенькой содержанкой - норма для имперского человека времен цветущей империи. Для разнообразия он может устроить, как Рылеев, «русский завтрак» с водкой и квашеной капустой, - но это тоже мода, экзотика, элегантность, если угодно. В «Звезде пленительного счастья», точно написанной Осетинским и поставленной Мотылем, видна эта легкость отношения к роскоши, это упоение ею и презрение к ней; сейчас носят перстни, надо будет, наденут кандалы. И кандалы будут брендом.

Прости меня, Господи, но это пошлое слово обозначает именно модную вещь. Кто скажет, что кандалы в русской истории XIX века не были модной вещью? Их носили лучшие люди, реальные законодатели мод.

Дальше происходит разное по форме, но неотличимое по сути: империя перерастает себя и падает под собственной тяжестью. Она претендует уже не только на лояльность, но на тотальную власть; ей нужны уже не завоеватели и покорители, а охранители и стабилизаторы. У них по определению нет тех добродетелей, какие требуются от конкистадоров, им не положен ум - положено чутье. На коротких исторических отрезках иногда получается так, что это, увы, одни и те же люди: начинали как элита, бонвиваны, красавцы, конкистадоры - кончили как тайная полиция. Таков был удел некоторой части военного поколения 1812 года, удел тех, кто не входил в тайные общества и вынужден был судить своих, тех, с кем вместе когда-то в парижском походе…

Охранитель - всегда аскет. И это не потому, что по охранительской своей природе он пренебрегает роскошью и предпочитает скудость, а потому, что вещь ему - опасна. Он сознает свою узость и простоту, а потому вполне может и не устоять перед этим соблазном. Аскеты вообще легко соблазняются: тот же Моэм написал об этом великолепный «Дождь», и мало ли мы знаем охранителей, стоиков, моралистов, купившихся вдруг на взятку, цацку, бабу? Сплошь и рядом бывают у нас такие падения; Аракчеева не зря называли «б…ди грошевой солдатом», потому что грозный охранитель был подкаблучником у собственной содержанки Настасьи. Задача же его была, как формулировал Греч, «истребить в офицерах и нижних чинах дух свободы и уважения к самим себе».

Период охранительства - всегда эпоха интеллектуальной деградации; в Риме было то же, хоть и по несколько иному сценарию. Дух экспансии и целеустремленности сменяется духом бессмысленного, самоубийственного тиранства - а это совсем иное дело. Тиран погрязает в роскоши, но при нем обязательно есть аскет-идеолог, и подданным вменяется в обязанность полунищета. В солдатах истребляется инициатива и насаждается муштра. Ветеранам Цезаря предложено забыть, что они ветераны. И уж совсем беда, если во главе государства оказывается монарх-монах, более всего озабоченный сохранением завоеванного, чистотою нравов, соблюдением процедур. Тогда начинается викторианская Англия, какой мы знаем ее из Диккенса, и затянуться эта история может на полвека.

Аскеза - если она не доведена до абсурда, юродства, святости, - всегда есть признак некоторой тупости, признания собственной неспособности противостоять соблазну. Убрать его с глаз, чтобы не дразнил. Когда интеллектуальная элита истреблена, аскеза становится модой, брендом отупевшей страны; тут самая характерная история, конечно, с Онегиным и Печориным. Между ними пропасть - и прежде всего потому, что аристократизм уже не в моде. Мода теперь - на простоту, и торопящийся за модой Грушницкий, чтобы нравиться девушкам, надевает толстую шинель прапорщика. Для Онегина быть dandy - дань тренду; в случае Печорина дэндизм, безукоризненные манеры, холодность, культ приличия - уже вызов. Герой эпохи - пехотный капитан. Печорин именно лишний, аристократические его ценности вышли из моды; ему действительно одинаково к лицу мундир, фрак, рваная бурка - он, что называется, не снисходит. Но в увядающей империи торжествует плебс. Аристократ подозрителен, интеллектуал опасен: одних ссылают на Кавказ или в Вятку, другие уезжают, а некоторые, как Герцен, уезжают после Вятки.

Дальше все это дело трещит по швам, потому что у охранителей элементарно не хватает ума предложить новые цели и стимулы, реформировать махину, придумать ей смысл, - они умеют только рявкать, и в конце концов это надоедает. Вдобавок у разночинцев нарастает своя аристократия - уже не родовая, не прирожденная, а, так сказать, приобретенная. Вспомним элиту русского Серебряного века - все они либо купеческие дети, как Брюсов, либо отпрыски провинциальных юристов, как Гиппиус, либо вовсе вышли из полунищего мещанства, как Сологуб. Но именно с их именами связано новое утверждение вещи и новый культ роскоши - уже в эпоху упадка, когда вещь сама по себе становится идеологической силой. Кстати, в Англии это еще наглядней - ведь Уайльд, при всем его аристократизме, снобизме и прочих прекрасных крайностях, сын обычного дублинского врача, хоть и не бедствовавшего.

Тут вещь берет реванш решительный и скорый, потому что противопоставить ей, по сути, уже нечего: с идеей напряги. Триумф вещи - не мещанский, конечно, не советская жажда приобретать, хапать, выстаивать в очередях - нет, это все случится на новом этапе деградации; пока еще вещь выступает символом духовного поиска, новой культуры, аксессуаром нового быта, если угодно… Когда Зиновьева-Аннибал или Гиппиус обставляют салоны, когда Сологуб с Чеботаревской заводят стильную обстановку - это еще не самоцель, но уже и не просто жест. Серебряный век немыслим без роскоши, без полиграфических шедевров вроде «Золотого руна» и без поголовного увлечения Бердслеем. Акмеизм оформляет все это окончательно: роскошь становится символом духовного и физического здоровья. Где слог найду, чтоб описать прогулку, шабли во льду, поджаренную булку… Дендизм возвращается - уже как вырождение; никаких ценностей за ним нет… кроме, пожалуй, одной. Людям эпохи упадка, как и людям эпохи расцвета, присуще великолепное безразличие к жизни, готовность к смерти, легкое отношение к ней. И это единственная их доблесть. Почему так происходит? Да потому, что на рассвете жизнь так ничтожна в сравнении с Идеей, со сверхцелью, сияющей на горизонте, - что только и остается повторять: ах, как славно мы умрем! А на закате она тем более ничтожна - без этой Идеи, без намека на нее умирать легко, потому что жить незачем. Но между культом героической смерти раннего Рима и культом бессмысленной саморастраты Рима позднего - бездна: раньше она раскидывалась на тысячелетие, теперь умещается в столетие.

Очень интересно наблюдать повтор всей этой эволюции в миниатюре, на советском примере. Сначала триумфальные победители упиваются победой - выражающейся прежде всего в том, что они отвоевали комфорт. Теперь все наше! Длится это года до двадцать третьего, когда Маяковский - самый чуткий - начинает понимать: вещь становится опасна, она делается самоцелью, пролетариат обуржуазился, партийное начальство обвешало комнаты канарейками, караул! Начинается проповедь аскезы и цензуры, голых стен и синих блуз; стоит лирическому герою Ивана Молчанова помечтать о женщине в жакетке - «И стягивает грудь тугую жакет изысканный у ней», - Маяк разражается убийственным: «Знаю я, в жакетках этаких на Петровке бабья банда! Эти польские жакетки к нам привозят контрабандой!» Человек запрещает, отменяет вещь - потому что не может перед ней устоять; потому что чувствует слабость и ограниченность собственной доктрины, которая вдобавок выдыхается. Пафос борьбы с бытом - от отчаяния, от трезвого понимания, что быт оказался сильней даже такой универсальной утопии, как коммунистическая. Вещь взяла бы свое даже раньше, если бы не война. Война продлила сталинщину на восемь лет. Но оттепель была неизбежна - перетянутые гайки и пояса перестали выдерживать нагрузку. И реванш вещи оказался так страшен именно потому, что оттягивался из последних сил: вещь победила, сожрала империю и воцарилась на ее руинах.

Я это время хорошо помню, хоть и был мал. «Вещизм» - словечко из семидесятых, но заклеймить явление - не значит победить. Как и в Серебряном веке, и в Британской империи, и в Риме - вещь явилась не просто так, но во всеоружии, с теоретическим обоснованием. Времена, когда розовские мальчики с дедовскими шашками набрасывались на полированные столы, миновали очень быстро: розовские мальчики выросли, поумнели и стали одеваться, как Аксенов. Собственно, с именем Аксенова и связан реванш вещи - упоение ее контрреволюционностью, антисовковостью, свободой. Вещь дает свободу, исключает тебя из стройных рядов обладателей страшных советских пальто: одеваясь в потрепанный, винтажный, как сказали бы нынче, импортный кожаный плащ - ты дышишь сырым воздухом Европы, ее дубовых рощ и каменных каналов. Тогда казалось, честное слово, что грядет именно свобода, а не энтропия; что культ хорошей одежды, приличного парфюма и нормальных, не требующих поминутного ремонта машин, - это именно протест оскорбленного человеческого достоинства. Разумеется, это не был культ роскоши. Какая роскошь, все довольно потертое! Но это был культ марки. Фарцовщик ретроспективно стал выглядеть провозвестником вольности; борьба с режимом выражалась в ношении узких брюк и длинных патл, - и один Битов в «Пушкинском доме» внятно написал о том, как все это было смешно, Господи, и жалко. Для остальных шейный платок долго еще оставался вызовом, а ботинки на толстой подошве - бунтом. Вещь явилась хитро, замаскировано, как протест и демарш, а когда она победила под этими знаменами, было поздно.

Ничего другого не осталось.

В Советском Союзе было мало идеализма, но он был, оставался, гнездился в обрывках пионерской романтики и лохмотьях социальной политики. Бунт вещей доел его; новый герой был зафиксирован Вампиловым в «Утиной охоте» - это официант, доставала, хозяин жизни. У нового хозяина была частная утопия - жить по-человечески, как он это называл. Под этими знаменами случилась новая революция, и наблюдать всю эту историю на новом круге уже совсем смешно.

Сначала - героический пафос борьбы «за нормальную жизнь», игра в новую аристократию, стремительное обзаведение атрибутикой свободного человека - свободный человек ведь немыслим без личного замка в долине Луары! Потом - попытка новой аскезы с появлением даже нового Торквемады, тоже, конечно, довольно пародийного: в современной православной церкви, среди иерархов, близких к власти, немало проповедников аскетического образа жизни. Элита нулевых, противопоставляя себя героям девяностых, предпочитала не переезжать из хрущоб и широко позиционировала эти хрущобы в прессе. Олигархия потянулась в Лондон. Дошло до того, что кутежи в Куршевеле стали восприниматься как социальный протест - более того, ретроспективно эта мерзейшая элита стала казаться еще вполне приемлемой. Все-таки интересные люди, кутили, придумывали что-то… Жизнь, одним словом! Не то, что эти! Кокаин ненадолго сделался олицетворением великолепного авантюризма, а кутежи с девочками все-таки лучше чекистской серости: Михаил Прохоров едва не стал кумиром либералов. Новые идеологи, напротив, обрушились именно на вещизм, богатство, роскошь. Символом оппозиционности (для одних) и свободы (для других) опять стала вещь: яхта, мигалка, мерседес. При этом не сказать, чтобы сегодняшняя российская власть насаждала культ новой аскезы. Всем же видна истинная мера ее, так сказать, аскетичности. Но уж по крайней мере ее идеологи очень стараются: кремлевская молодежная секта распространила наклейку: «Десятая заповедь - не завидуй. Не в бентлях счастье!» Видимо, это надо наклеивать на лобовое стекло «Жигулей» - или на раму велосипеда. А может, на багажник «Бентли»? Типа я хоть и в бентлях, но свой?

Конечно, весь этот новый патриотизм в сопровождении нового империализма - попытка с вовсе уж негодными средствами. И никакой культ бедности сегодня не прохиляет - по той простой причине, что участие во всех этих акциях в поддержку бедных и независтливых приходится в большинстве случаев оплачивать вполне материальными подарками или преференциями. Но ведь и такая квазиидеология чревата новым реваншем вещи, тем более ужасным, чем дольше его будут оттягивать. Эта ее новая месть может ввергнуть Россию в совершенную уже дезориентацию, потому что в стране, где не осталось ни одной нескомпрометированной ценности, воцарится наглый и ничем не ограниченный культ бабла с последующим взаимоистреблением на почве бесконечного передела. Аскеза - или ее имитация - опасна именно тем, что интеллектуалам при ней неудобно. Вещь побеждает в обществе, лишенном мозга. И это здорово облегчает ее победу.

Что делать, чтобы этого не произошло? Не отпихивать от власти интеллектуалов, не внушать им аракчеевского отказа от личного достоинства; не бояться элиты, которая так элегантно пользуется красивыми и дорогими вещами именно потому, что к ним равнодушна. Не уничтожать эту элиту, не пытаться выращивать собственную - по признаку сервильности. Не бороться с вещью, которая служит, - чтобы не получить вещь, которая хозяйничает. Не вводить цензуру - чтобы тебя не смел беспредел. Не заковывать город в гранит - чтобы тебя не смыло наводнением: ведь еще в «Медном Всаднике» содержатся все нужные предупреждения. Но и «Медного Всадника» разрешили печатать только после смерти автора, когда николаевский гранит уже окончательно отвердел, и новое наводнение было неотвратимо.

Но поскольку на макроуровне любые советы бессмысленны, стоит, пожалуй, дать один на обывательском. Если вы замечаете, что ваши дети слишком привязаны к своим невинным гаджетам или тряпкам, - в этом нет ничего страшного, пройдет, как корь. А вот если в один прекрасный день они выбросили все гаджеты и оделись в лохмотья - это уже серьезный повод поговорить с ними откровенно.

Побалуй меня!

Женское счастье в рублевом эквиваленте

Лидия Маслова

Когда на вопрос: «Сколько денег вам нужно для счастья?» - человек, затуманившись, отвечает, что счастье за деньги не купишь, чаще всего это означает, что для счастья ему нужно столько денег, сколько еще не напечатано. Точнее, впрочем, не «ему», а «ей», потому что такие кокетливые заявления скорее свойственны женщинам, чьи отношения с деньгами складываются гораздо более причудливо, чем у мужчин с их прямолинейной логикой. Мужской подход позволяет составить примерный список вещей, при обладании которыми у данного субъекта выделится достаточное для ощущения так называемого «счастья» количество эндорфинов, потом подсчитать их стоимость и сделать выводы, насколько возможно и близко счастье, исходя из имеющихся средств. Женщина же тронется рассудком, если ее посадить составлять подобный перечень: при попытке заглянуть в себя и разобраться, какого рожна ей еще не хватает и во сколько этот «рожон» обойдется, ее охватывает ступор, как перед распахнутой дверью платяного шкафа, который как ни забивай шмотками, а надеть опять нечего. В ванной тоже живого места нет: к умывальнику не пробьешься сквозь плотные батареи баночек, бутылочек и флакончиков, а намазаться толком все равно нечем - у одной баночки срок годности кончился, от другой аллергия выскакивает, третья была куплена в приступе временного умопомешательства, а потом выяснилось, что она совсем для другой кожи. В холодильнике та же безрадостная картина: он набит понадкусанными продуктами, вскрытыми банками, разорванными пакетами, в которых хозяйка разочаровалась, хотя хватая их в супермаркете, искренне была убеждена, что действительно хочет это съесть.

В супермаркете, кстати, очень хорошо вести наблюдения за гендерными различиями в потребительском поведении: в то время как мужчина твердым строевым шагом катит свою тележку в винный отдел, женщина с мечтательным лицом ходит среди полок, как в картинной галерее: нет, она не ищет свою любимую торговую марку и не прикидывает, на чем бы выгадать лишнюю копейку - она изо всех сил старается вспомнить, что ей здесь нужно, а если не получится, то придумать, чего бы еще захотеть. Ее терзает смутное подозрение, что нужно ей в общем-то все, на что падает взгляд: и ананасное повидло, и ароматические свечи, и волшебный прибор для открывания шампанского, и машинка для бритья катышков. Повидло через пару лет заплесневеет, свечи засохнут, так ни разу и не загоревшись, чудо-открывалка обнаружит свою полную бессмысленность, а в машинке навсегда сядут батарейки, и женщина снова выйдет на потребительскую охоту с трагическим ощущением, что ничегошеньки-то у нее по-настоящему нет, в то время как у нее есть практически все для комфортного существования, и еще многое другое. Мужчина чаще склонен бодриться, приукрашивая ситуацию, если она не слишком радужна, женщина же, наоборот, имеет тенденцию на всякий случай прибедняться и уверенно вдалбливает сама себе иллюзию, что ей необходимо гораздо больше денег, чем хватило бы на самом деле.

Причем деньги как таковые, сами по себе для женщины ценности не представляют - она не понимает их сакрального символического смысла, и при первой же возможности стремится обменять их на что-нибудь конкретное: блестящее, пушистое и душистое. С неумением получать удовольствие от одного факта обладания деньгами, наверное, связана неспособность многих женщин накопить более или менее осязаемую сумму. Мужчина любит просто смотреть на деньги, трогать их, пересчитывать, ощущать их запах. Для мужчины толстая пачка купюр - это набор будущих возможностей, инструмент влияния, свидетельство его состоятельности, и в буквальном, и в переносном смысле. Для женщины же, независимо от того, сама ли она заработала деньги или экспроприировала у мужа, пачка резаной бумаги с водяными знаками - это скорее скорбный мартиролог упущенных возможностей, и сам вид неиспользованных, неотоваренных денег причиняет ей необъяснимое беспокойство и дискомфорт. Для мужчины деньги главнее вещей, потому что на деньги можно купить любые вещи, для женщины главнее вещи, потому что деньги у всех, у кого они есть, выглядят одинаково, ими не особенно похвастаешься перед подругами, как платьем или прической.

В принципе, если на женщину поднажать, то можно выбить из нее, как из Шуры Балаганова, конкретную сумму, которая ей требуется в месяц, но это скорее всего будет замужняя женщина-мать, приученная думать не только о своих индивидуальных капризах, и названная ею сумма будет ответом на вопрос не столько о каком-то мифическом счастье, а о реальных потребностях ее семьи. Женщина же свободная, то есть такая, которую прозаические мысли о выплате ипотечного кредита и расходах на образование детей не отвлекают от возвышенных раздумий о дороговизне антицеллюлитных колготок, пребывает в хроническом состоянии потребительского беспредела, зная, что дома ее никто не спросит даже чисто риторически: «Зачем ты, дурища, поменяла нормальный, работающий, но негламурный мобильный телефон на перламутровый со стразами, когда у тебя ни одной целой табуретки нет?» Ответить на подобный вопрос можно только с помощью жестов - и именно жестом лучше всего описать денежный эквивалент женского счастья, если найти такой жест, который обозначал бы бесконечность. Публикуются иногда тревожные социологические сводки с конкретными суммами, но они имеют скорее юмористическую ценность. Вот, например, сообщают, что украинские ученые решили посчитать, во сколько обойдется ежемесячно поддержание женщины в хорошем техническом состоянии и нормальном расположении духа, - и выкатили ничего не подозревающему украинскому мужику счет на 300 000 гривен, то есть примерно 60 000 долларов. Туда, правда, входят от социологических щедрот и услуги пластических хирургов, а не только маникюрши и хироманта, но все равно размах впечатляет: это ж сколько пены для ванн и кисточек для макияжа можно закупить на такие деньжищи?

Подобные цифры производят впечатление взятых с потолка даже не потому, что слишком велики, а потому, что женская манера тратить деньги, как ни пытайся вычислить ее закономерности, непредсказуема в своей абсурдности. В советское время еще было как-то полегче, потому что для растраты всей получки в один день надо было приложить усилия. Теперь же, когда товары чуть ли не сами бросаются тебе на шею с витрины, даже самая предусмотрительная и прижимистая женщина не может ручаться за себя: как ни старайся сводить дебет с кредитом, в смету не заложишь внезапные случайные встречи с туфлями или сумкой своей мечты, мимо которых невозможно пройти. Мужчине трудно объяснить такое сугубо женское мучительное переживание, с которым по болезненности не сравнятся никакие обиды или угрызения совести, - воспоминание о понравившейся вещи, которую женщина могла купить, но не купила, остановив себя вздорным в общем-то соображением, что до получки ей будет не на что жить и придется залезать в долги. Впрочем, такие проявления женского здравого смысла являются скорее исключением: в психологической конструкции слабого пола не предусмотрена красная лампочка на приборной доске, которая загоралась бы, когда перейден критический лимит свободных денег.

Все это делает женщину легкой мишенью для рекламы; ключевые слова многих рекламных слоганов: «побалуйте себя» очень точно попадают в самое уязвимое женское место и формулируют философию женского потребления. Вообще, малоромантичным канцелярским словом «потребление» было бы не очень точно определять женские инвестиции в товары и услуги. Женщина не столько «употребляет» или «пользуется», сколько именно «балуется», причем набаловаться на сколько-нибудь продолжительное время не может. В момент приобретения женщиной товар теряет большую часть своей привлекательности: пока новые трусы еще лежат в фирменном пакете по дороге домой и привлекают завистливые взгляды встречных баб, которые сегодня еще ничего не успели себе купить, обновка по инерции сохраняет свое очарование, но будучи распакована, одомашнена и наполнена прикладным, утилитарным значением, сразу становится женщине неинтересна. На месте осуществившейся мечты, увядшей, как срезанный цветок, в женском сердце тут же распускается мечта свежая, и процесс этот нескончаем. И все же, хотя женское счастье, с одной стороны, неуловимо и не исчисляемо в конкретных суммах, это не значит, что его не купишь ни за какие деньги. Совсем наоборот: парадоксальным образом мимолетное, эфемерное женское счастье порой покупается гораздо легче, чем счастье мужское, основательное: женщину способна осчастливить такая пустяковая, копеечная фигня, о которой мужчина может вообще не догадываться, что она существует в природе и может зачем-то понадобиться разумному существу.

Чувство короткой трубы

Неопределенность требует бессмысленных трат

Евгения Долгинова

I.

«Растет и ширится благосостояние трудящихся масс», - впору запускать вместо утреннего гимна первомайский рупор Левитана. Оно действительно растет. Социологи уверенно называют последние два года временем «потребительской эйфории»; индекс потребительского оптимизма высок как никогда - 120 баллов из 200 возможных; наиболее оптимистичными консюмеристскими регионами считаются нефтяная Тюмень и родина КАМАЗов Набережные Челны; в новом году рост доходов населения составит около 10 процентов с учетом инфляции. 10 миллионов россиян отдохнули за границей в прошедшем году и потратили 4, 4 млрд. долларов. Все покупают всё. Торговые центры, открывающиеся в депрессивных областях, мгновенно заполняются пенсионерами, которые раньше могли быть экскурсантами, - теперь, осторожно и медленно, они что-то да покупают. «Вы-то что купили, Анна Ивановна?» - «Свечечку в стаканчике - ну такой красоты!». Жить стало веселее, жить стало тороватее. Всюду «жыр», как выражается интернет-молодежь.

И ведь святая правда. Потребительский ажиотаж - данность, доступная каждому гражданину как минимум в наблюдении. Он даже делает убедительным телеэкранный образ России наливающейся - той, где по велению нацпроекта льется златое зерно, тучнеют влажные стада и распахивает пластиковые окна в новой квартире семья литейщика Ивана Козырева. Если есть магазины, то и зерно льется. При этом 27 процентов населения утверждают, что им хватает денег только на еду, а около четверти россиян признались в том, что на хлеб им хватает не всегда.

Другая Россия, другая реальность? - Нет, одна и та же.

II.

В структуре обывательского комильфо слово «шопинг» расположилось так же прочно, как новогодний оливье или шесть соток. Шопинг может быть на сто долларов, но он должен, обязан быть: вдохновенный пробег по моллу, ТЦ или, на худой конец, Черкизону, чашечка кофе. Пакеты должны шуршать! Такое впечатление, что у граждан доллары стали прорастать сквозь чулки и матрацы.

Житейские наблюдения свидетельствуют о поразительной несимметричности трат и дохода. Никто не знает, откуда у девушки-секретаря с зарплатой в 700 долларов (родители в провинции, съемная комната на двоих, бойфренд-студент) деньги на парижские каникулы и айпод 160 Gb. Ну да, на айпод собирала три месяца, на Париж - полгода, брала мелкие приработки, но каждый вечер проводила в кофейне: это «стиль». Учиться не на что, об ипотеке и мечтать нельзя, медицинского полиса нет - все «базовые ценности» недоступны.

В одной семье ликвидировали ванну, чтобы поставить душевую кабину (потому что ванна - некомильфо), - теперь не знают, как мыть парализованнного деда. Раньше прибеднялись - теперь стакан не наполовину пустой, но и не наполовину полный, а в половине бьет альпийский родник.

Знакомый писатель рассказывает: «Недавно одна дама, литагент, представляя меня новому издателю, кокетливо извинилась: он, мол, табула раса, нет у него ни мобильника, ни машины. У самой же у нее тесный лягуший мерс на двоих и обвешана мобильниками, как кондукторша билетными лентами, при этом - очень хороший человек». Возможно, агент хотела сказать про белую ворону, но предпочла латинский изыск, и вышел пленительный, в самом деле, образ: машина и мобильник как письмена, как единственное содержание личности. Ладно, писатель посмеялся, но как быть остальным, которых объявляют социально голыми? Не соответствовать стандартам потребления - новая фронда.

Потребительские стандарты в России сильно завышены, и это не сговор торговцев, а объективный фактор переходной экономики. Стандарты эти заемные - получая в 5-7 раз меньше европейца, мы платим европейскую цену за многие товары, по крайней мере, не первой необходимости. Соблазнительно, конечно, объяснить это петрпроскуринским «планом Даллеса» или кознями вашингтонского обкома, однако это общемировая практика: разрыв между сегодняшним и желаемым качеством жизни является мощнейшим стимулом экономической активности, а «запускает этот двигатель создание или перенесение стандартов потребления из страны в страну».

Потребление стало национальной идеологией.

Бороться ли с ним?

На иных борцов за счастье народное посмотришь - вспомнишь Розанова:

«Да, хорошо, я понимаю, что

Вставай, подымайся, рабочий народ…

Но отчего же у вашей супруги каракулевое пальто не в 500-600 р., как обыкновенно, а в 750 р., и "сама подбирала шкурки"?».

III.

Со шкурками, впрочем, сложнее. Дорогой товар в эпоху «потребительского оптимизма» обессмысливается, теряет культурный смысл, из него вымывается социальная метка, - причем это касается не только масс-маркета, но и всевозможных премиумов, люксов и лакшери. Недавно рассказывали пронзительную историю о матери молодого банкира. Торжественным выездом - на белом джипе, с шофером - отправилась она в черноземный город К, где прошла ее фабрично-заводская юность и оставались кой-какие врагини, какая-то красивая и смелая дорогу перешла и еще, как говорится, надсмеялась. Белый джип - белый конь победы. Цель визита - легко и небрежно, как и положено женщине, достигшей горних высот благополучия, выйти из джипа (шпилька, песцовая шуба, брильянт во лбу) возле дома негодяйки и ласково сказать: «Привет, Катюш. Стираешь? А я тут мимо проезжала», - в многолетних реваншистских мечтах банкирородице грезилось, что Катя в этот момент должна была заниматься ручной стиркой, образ был навеян песней «Давно не бывал я в Донбассе» («Седая хозяйка на чистой террасе спокойно стирает бельё»), исполняет Юрий Богатиков. И она поехала. И вышла. Дом было не узнать - громадная краснорожая храмина в черепице, и московской гостье на минуту померещилось, что это мэрия. Однако во дворе стояла с внуком на руках постаревшая на тридцать лет, но несомненная Катя. И гостья, выдохнув, сказала через чугунные прутья забора: «Привет, Катюш, я тут мимо…». «Привет, Любаш», - отозвалась хозяйка, не удивившись и не обрадовавшись. Ноль эмоций, ноль любопытства. Во дворе стоял белый джип, над ним хлопотал шофер. Московская гостья отказалась попить чаю. «Как хочешь», - равнодушно сказала Катя. В городе разъяснили, что Катюшин сын рулил местной ОПГ. Она вернулась в Москву с перевернутым лицом и обострением поджелудочной. На что ушла жизнь - пламень бессонниц, измышление тонких коварств, галерный труд по окормлению и обучению будущего героя каптруда? Уважаемый член общества, интеллектуал, по конгрессам ездит - и прижитый бог весть от кого корявый бандитеныш - в одной лодке; оказалось, что они выражены в материальном пространстве почти одинаковыми способами, то есть символически равноценны. Вообще времена настали страшные: вещь может означать имущественный статус, но сословного значения уже практически не имеет. И красный пиджак наденешь, и правильную цепь, а за бандита все равно не проканать - заподозрят в постмодерне или скажут: «О, фьюжн!»

IV.

Потребление стало российской национальной идеологией совсем не потому, что кремики и юбки Ксюши Собчак оккупировали телевизор - вряд ли; не стоит переоценивать влияние гламурной индустрии, пиар и тотальную манипулируемость масс. Но и не только потому, что у людей появилась свободная денежная масса и они с детской радостью бросились тратить ее на унитазы с узорным ободком и нерастаможенную плазму.

Есть что-то беспомощно-инфантильное в этом тотальном торжище, в этом торопливом, доверчивом, но всегда демонстративном мотовстве, в этих совершенно идиотских представлениях о норме потребительских приличий. Вся страна, как женщина-шопоголик, торжественно спускает последнее, словно «завтра была война». Так ведут себя люди, лишенные серьезного жизненного проекта, плана, твердого ощущения завтрашнего дня. «Чувство короткой трубы», - так объясняет мой знакомый свои приступы консюмеризма.

Чем активнее и бессмысленные текущие траты, тем аморфнее образ будущего, - это ситуация старая как мир и многажды исследованная. Американские экономисты Каннеман и Тверски, занимавшиеся исследованием потребительского поведения, объясняют это так: «В условиях неопределенности люди применяют упрощенные стратегии решения сложных задач, используют приблизительные и отрывочные расчеты». Золотые слова. Я всегда вспоминаю их, когда поднимаю руку, чтобы поймать машину вблизи метро, расплачиваюсь с официантом за пресный ужин или покупаю ребенку очередной телефон со ста функциями, девяносто пять из которых не понадобятся ему никогда.

Опыт о роскоши

Качество жизни: эволюция понятий

Михаил Харитонов

Дима по жизни - занятой человек, вот и сейчас он был занят. Он кушал. Кушал он водку. Водка была как подмышка спящей царевны - белой, холодной. Называлась она не по-русски - ну там «Березка» или «Золотые купола» - а, наоборот, Kauffman.

Я отвлек Диму от такого занятия и спросил, зачем он кушает бутылку водки с еврейским именем в итальянском - то есть армянском, «под Италию» - едальном заведении, где стоимость стопки водки сопоставима с ценой литровой бутыли того же напитка в недешевом магазине напротив.

– Хня, - сказал Дима ртом, набитым водкой. Проглотив ее, он продолжил: - У меня все подписали.

В ту пору - на дворе стояла осень две тыщи третьего - я общался с Димой эпизодически, но знал, что на работе ему должны что-то такое подписать и никак не подпишут. По этому поводу он очень волновался: часто, помногу кушал, иногда закусывал, но чаще нет. Я не очень понимал, когда он, собственно, работает. О том, что он на работе делает, и речи не шло - это было за гранью восприятия. Так или иначе, от подписания или неподписания этого чего-то такого у Димы зависело все, включая новую машину. Машины Дима менял каждые два года. Всегда это были несвежие, но все-таки не подержанные иномарки, породность которых неуклонно улучшалась по мере роста возможностей. На сей раз он был готов взять машину из салона. Если, конечно, все прокатит - и вот, судя по всему, прокатило.

– С тебя шампанское, - сказал я, как всегда говорят в таких случаях.

– С меня все, - сказал он, как в те годы уже мало кто говорил. Столик, еще пустой, но уже заранее чуть присевший в ожидании заказанного, как бы встряхнулся, припоминая славные преддефолтные времена.

– У меня есть, - сказал я.

– Хня, - сказал Дима. - У меня сейчас все очень хорошо.

Заголосил мобильный - с моей работы. Я немножко поговорил и понял, что мне нужно срочно брать ноги в руки и лететь мухой.

– Ты хоть выпей, - настоял Дима, когда я объяснил ситуацию.

Я выпил. Водка была белой и холодной, других свойств я в ней не обнаружил.

– Это лучшая водка, - поднял Дима большой палец. - Самая лакшери.

Так я впервые услышал это слово.

Что такое хорошо и что такое лучше

Из бытовой практики мы знаем, что одни вещи лучше других: вкуснее, красивее, престижнее. Правда, они обычно оказываются и дороже, причем в разных смыслах, не только в денежном. Скажем, влюбленная женщина делает своему возлюбленному потрясающие бутерброды с рыбой, - но на женщине надо жениться, иначе не видать ему бутербродов… К тому же хорошее редко, и чем оно лучше, тем оно реже встречается. На этом печальном факте и стоит все здание современной экономики.

Далее, люди обычно как-то классифицируют вещи и услуги. Например, для плохих вещей и услуг существует много слов - «сносно», «скверно», «треш», «дрек», «мерзотина». Для хорошего тоже существуют свои слова. В отличие от брани, адресованной дряни, эти слова не валяются как попало, а уложены в аккуратную пирамидку. Потому что классификация хорошего - это очень серьезное дело, ведь тут речь идет о больших деньгах. Отличия «эконом-класса» от «бизнес-класса», «двухзвездочного» от «трехзвездочного», «фабричного» от «индпошива» - все это очень важные отличия, ибо они стоят миллионы и миллиарды долларов.

История того, как и кем формируются эти системы оценок, заслуживает очень толстой книги, если не целой библиотеки, с привлечением всяческих специалистов. Мы таких целей себе не ставим - куда уж. Мы скромненько рассмотрим всего две системы понятий, а именно: традиционную для России шкалу качества и такую же для «постсоветского общества».

Отправная точка: роскошь

Luxury. Роскошь. Главное понятие двухтысячных, к которому мы подойдем не сразу: эту синюю птицу не так просто изловить. Поэтому сначала что-то вроде маленького исторического введения.

Этимология русского слова не очень ясна, словари заикаются. Вроде бы имеется связь с украинским «кохати» в значении «любить», далее с чешским, польским и так по всем славянским кочкам. На кочках значение колышется в две стороны - то в неодобрительную (болгарское слово «роскоша» означает «невоздержанность», далее - распутство и те пе), то наоборот (польское roskosz - «наслаждение», «блаженство», и все такое).

Русское слово устроено очень интересно: оно продавлено в середке, свисая по обе стороны от нуля, в нем поровну и осуждения, и восхищения. Роскошь - это не просто хорошо, а слишком хорошо, и этот самый лишек вызывает двойственные чувства: с одной стороны выходит грех и гордыня, с другой - а чё такого-то, красиво жить не запретишь, будет что вспомнить, да и людям посмотреть тоже забавно.

Англицизм интересен тем, что устроен очень похожим образом. А именно, luxury имеет два значения, одно плохое, другое хорошее. Первое - разврат, распутство. Второе - богатство, пышность, всяческое демонстративное потребление и демонстративное наслаждение этим потреблением, «позволялово себе всего-всего-всего самого-самого-самого».

Роскошь всегда была показной, демонстративной. Она - на публику и для публики. Это всегда игра на зрителя.

Разумеется, до демонстративного потребления еще надо дорасти. И у него тоже есть свои границы и пределы.

Поговорим об этом.

Путь вниз: люкс, шик, особенное

В Российской Империи, той, покойной, царской-государской, с французским языком заместо английского - все самое-самое лучшее обозначалось словом «люкс». Или «делюкс», для образованных мещан.

Этим метилось все демонстративно качественное, что включало в себя, с одной стороны, высокую цену товара или услуги, с другой - надежность и гарантии, а также полноту услуг, «все, что надо». Тогда же, во времена нормальной жизни, «люкс» обозначало еще и «всяческую услугу». Вещи люкс - это были настоящие хорошие вещи, не обязательно импортные, но по уровню не уступающие лучшим образцам, «как в домах Лондона и Парижа». Но даже интеллигентным людям, равнодушным к земным благам, это слово не было неприятно, хотя бы потому, что в нем сиял корнем латинский lux - свет.

Уровнем ниже шло то, что называлось «шикарным». Трудно сказать, откуда пришло словечко, из французского bon chic или из немецкого Schick. Я бы поставил на второе: «шикарно» - по ощущениям южное слово, одесское, откуда-то из мира еврейских портных и еврейских блатных, у них обшивавшихся в белое. Так что, наверное, словцо залетело из идиша. Так или иначе, «шик» - это блеск без тепла (так и говорили - «шик-блеск»), блестки и финтифлюшки из несолидного материала и небрежно сделанные, вся сила которых в фасоне (сейчас бы сказали - «тренд»). Модная тряпка давит фасон, но живет один сезон, она может быть чрезвычайно шикарной, но никак не роскошной. Роскошным может быть только вечное: смокинг, черные ботинки модели «оксфорд» с закрытой шнуровкой, бриллиантовая запонка. «Проверено временем».

В старой России «шикарное» было практически синонимом иностранной, в крайнем случае, варшавской, выделки - или провинциальной подделки под эту выделку. Отсюда и оттенок комического, неизменно присутствующий в понимании шика по-русски.

Еще ниже шикарного, но выше обыкновенного стояло «особое» - как варианты, «особенное» или даже «особливое». Слово это обозначало, что в вещь или услугу вложено больше труда и старания, чем обычно. Дореволюционные рекламы обещали «особливый уход за волосами», «особенную холю ногтей» и прочие приятности. Правда, тут начиналась неприятная двусмысленность: например, «особая служба» - это отнюдь не то место, где ногти холили… Когда в Россию пришло слово «специальное» в том же значении, соответствующие службы стали называться «специальными». Тут уже не до смеха: «спец» - это «ходите опасно». Еще одно значение, тоже с нехорошим оттенком: «особенная услуга» - неудобоназываемая услуга: всякая «клубничка», разные там «специальные желания» посетителей борделей.

Между «особенным» и «шикарным» еще была тоненькая прослойка «исключительного». Обозначало оно примерно «ну очень особенное». «Исключительного качества вещь, извольте убедиться», - разворачивал приказчик перед захожей барышней какую-нибудь тряпицу. Своего бытования это слово не имело. В постсоветское время, напротив, его иностранный аналог сыграл огромную роль в становлении новой системы понятий.

Итак, картина эпохи «в разрезе оценки благ» была такой. Наверху царила «роскошь» - нечто чрезмерное, преизбыточествующее, но и надежно-качественное. Ниже блистал «шик» - что-то пустое, вертлявое, иностранное, для понимающих людей чуть смешное, но бесконечно привлекательное, «огонек для мошек». Еще ниже предлагало себя «особенное» и «специальное» - нечто с приварочком, с добавочкой, не всегда хорошей или хотя бы пристойной (ну и, само собой, к любителям специального присматривались специальные же службы). Ниже стояла обыденщина и казенщина, «для народа». Еще ниже шла дрянь.

Советская власть, как известно, с роскошью организованно боролась. Более того, она сумела ее победить. Роскошь - в старом ее значении надежной качественности - осталась только для придирчивых иностранцев и, может быть, для членов Политбюро. Впрочем, относительно последних не уверен: многие из них были людьми довольно простыми, искренне считавшими, что счастье - это когда картофанчика теплого от пуза, да с селедочкой жирненькой, да с водовкой, а буржуйские кислые вина и белые манишки - это все от зажратости. Неудивительно, что «люкс» истребился из Эсэсэсэрии совершенно. Само словцо зацепилось в гостиничном деле. «Номер люкс» - по советским меркам это номер, в котором не воняет, есть горячая и холодная вода, да чистые простыни, да полотенца, и все это в комплекте. Такое, говорят, бывало только в «Интуристе», и то не всегда и не для всех, а только для глав представительств недружественных стран (на дружественных чистые полотенца зачастую экономили).

Что касается шика. Как уже было сказано, шикарность - это не столько качество и стоимость, сколько «соответствие новейшим веяниям», а также эффектность во всех ее проявлениях. Шикарная юбка может быть сшита из затрапезной тряпки, если руки есть. Шикарная прическа делается даже тупыми ножницами и гребенкой с половиной зубьев, если мастер хороший. Шикарная песня может быть напета во дворе под три аккорда. И так далее. Конечно, шик будет еще тот, но это будет шик… Кроме того, шикарные вещицы ввозились извне - пусть в небольшом количестве. Предельным шиком в брежневские времена стали пресловутые джинсы и томик Булгакова. Кстати, очень характерно, что синонимом предельно востребованного книжного дефицита стал «Мастер и Маргарита»: сам Булгаков был именно что шикарен (впоследствии Катаев в своих злобных мемуарах вспоминал его «ботинки с прюнелевым верхом») и текст написал именно что шикарный, в одесском смысле слова. А самым шикарным литературным героем советской поры стал Остап Бендер, бесконечно и безудержно любимый всей страной.

Но - дальше про «особое». В советском быту «спец» не был ниже шика, а противостоял ему. Если в шике было нечто антисоветское, нелояльное - как в длинных прическах, как в тех же джинсах, - то «специальное» было сугубо советским. Если коротко, «спец» было то, что получали в спецраспределителях по специальной цене и со спецобслуживанием. Туда входило мясо без костей, фрукты, «масло и греча», кое-что из того, что раньше называлось «колониальными товарами»; для особо приближенных - хорошая обувь, иногда и носильное, сшитое за границей. Это был тот максимальный уровень благ, до которого советская власть допускала своих служителей. Планка маркировалась водкой «Московская особая» - что означало «очень хорошая». Кстати, она и была очень хорошая: бернская золотая медаль на международной выставке 1953 года за качество и такая же брюссельская 1988 года тому доказательство (а знаменитая «Столичная», Stoly, продаваемая на Запад «за люкс», в семидесятые уже сдала выставочные позиции).

Оппозиция шикарного (антисоветского) и специального (советского) рухнула в девяностые, вместе с советской промышленностью, культурой и образом жизни. На пепелище бродили растерянные люди и искали новые слова для новых реалий.

Что они нашли - об этом читайте дальше.

Путь вверх: элит, эксклюзив, вип

В ранние девяностые годы нормальные люди голодали и холодали, энергичные - убивали, насиловали, приватизировали. Остальные эмигрировали или мечтали об этом. Ничтожное меньшинство писало в газеты, получало гранты или имело иную высокозарплатную работу.

Подобная структура общества напрочь исключала понятие роскоши, даже для самых богатых. Роскошь, как уже было сказано, предполагает известную прочность положения. Глупо шить себе смокинг и ждать исполнения заказа месяц, если ты не уверен, что переживешь следующую неделю и сохранишь здоровье. Для демонстрации же сиюминутного положения (так называемой «крутизны») использовались атрибуты вроде «голдовых цепур» толщиной с палец, «шестисотого мерса» или пресловутых «малиновых пиджаков от Версаче», которые играли роль униформы. Никто даже особо не интересовался, «настоящий» пиджак или нет: все понимали, что это условность, способ демонстрации своих претезий на статус, «заява» - вместе с бритым затылком, с жаргоном, со словечками «типа» и «как бы».

Главным была цена: ценилось взятое задорого. Подделочников тоже хватало. Я знавал одного мелкого жульмана, который до девяносто пятого ходил весь в красном, даже в красной шапке - чтоб боялись. Иногда действовало: принимали за крутого… Кончил он плохо - насколько мне известно, человек набрал денег на «шестисотый» и не смог «обосновать» свое право на такую тачку.

Особенно забавными и одновременно зловещими были потуги на «роскошь». На те годы приходится пик раскрутки черного рынка фальшивого и настоящего - зачастую краденого - антиквариата, картин, всяческого обобщенного «фаберже» и так далее. При этом вещи оценивались самым диким образом, разницы между законно приобретенным и снятым с трупа вообще не видели. Символом эпохи можно было бы сделать седую от древности икону, перемазанную кровью предыдущего владельца и висящую в сортире как свидетельство запредельной крутизны нового ее обладателя.

«Крутое» - это был ноль, точка предельного падения и одновременно точка отсчета, от которой пошло, так сказать, развитие.

Первым новым словом для обозначения «всякого хорошего», пробившимся сквозь метель и вьюгу в теплые мозги наших сограждан, было слово «элитное». Потом его стали сокращать до «элит».

Откуда оно взялось, не вполне понятно. Точнее, у него, как у победы, много отцов. Характерно, однако, что именно в те годы в газетную публицистику и на телеэкран проникло слово «элита». Так себя стали называть те, кто выбился или хотел выбиться. В основном это была откровенная сволочь. Как и всякая сволочь, она считала себя писечкой всея Руси, а остальных быдлом. Слово «быдло», кстати, было узаконено и стало публично произносимым - а вот антонимом стало именно слово «элита» в значении «небыдла». Соответственно, «элитное» - это все то, что носит, вкушает, обоняет и всячески пользует эта самая «элита». Одним из первых устойчивых словосочетаний с этим словом стало «элитная проститутка». Это же, впрочем, касалось и всех «элитностей»: они были или сами проституточьи, или для проституции, во всех смыслах этого слова. Например, первая женская дорогая одежда - «элитная» - начала завозиться в Россию именно как униформа дорогих проституток. В дальнейшем завозы расширились, так как появилась еще одна категория - содержанки. Но тогда уже слово «элитное» обесценилось. Причем обесценивание это произошло очень быстро: уже в девяносто третьем году я помню магазин, где лежала «элитная твердая колбаса» (соя с красителями).

Следующим пошло слово «эксклюзивное», обычно обрезанное на конце - «эксклюзив». Вообще-то это всего лишь «исключительное», с интонацией «редко попадающееся, изготовленное в единственном экземпляре, только для вас». Например, «эксклюзивная вещь» - чудом доехавшая до Москвы тряпка из относительно свежей коллекции Версаче, которую вроде бы не подделали в Турции. Вообще, появление слова было отчасти вызвано валом подделок всего под все, пошедших сначала из Восточной Европы, а потом из Азии. «Эксклюзивное» тогда обозначало еще и «настоящее» - в смысле, сшитое «все-таки в Турции, а не в Варшаве», «все-таки в Болгарии, а не в Китае». Впрочем, на поверку это оказывался обычно тот же Китай. Я как-то видел рекламный плакатик «Эксклюзивные китайские товары со всего мира!» Это было очень точно, поскольку товары действительно были увешаны ярлычками «маде ин Итали», «маде ин ЮСА» и т. п. На самом деле, конечно, то была сплошная чина, чина, чина.

«Эксклюзивное» как хорошее, почетное слово продержалось до середины девяностых. И, опять же, пало жертвой инфляции. Когда я увидел вблизи своей станции метро (я живу на «Полежаевской») рекламу «Эксклюзивные стоки из Европы!» (там продавали секонд-хенд, попросту ношеное, еще проще - вонючее рванье), я понял, что словцо отработало. Сейчас назвать что-то «эксклюзивным» - все равно, что надеть малиновый пиджак. «Смешно». Впрочем, сохранилось техническое выражение «эксклюзивное интервью», «эксклюзивная публикация». Это точный технический термин: текст, права на который принадлежат одному изданию. Есть еще «эксклюзивное право», термин из юриспруденции, особо не прижившийся на нашей почве. К нашей теме все это отношения не имеет.

Следующим наросло смешное слово «вип», похожее на «выпь». Его эпоха еще не кончена, поэтому уделим ему больше внимания.

Вообще-то VIP - это всего лишь «Very Important Person», «очень важное лицо». Термин этот технический, возник, судя по некоторым данным, в среде телохранителей и прочей силовой обслуги. Обозначало оно пупсов, которых нужно контролировать и защищать в первую очередь. Потом этой аббревиатурой стали метить обладателей всяких особых привилегий. В русском советском языке есть слово «льготник», так вот, оно здесь очень применимо. Другое дело, что советский льготник - существо, как правило, довольно жалкое. Западный же льготник - это человек богатый, могущественный и влиятельный, за то он и льготы имеет. В общем, понятно.

Но то у них. Когда же словцо «випы» дошло до нашей «элиты», которая к тому моменту устала себя называть «элитой» (слово поистрепалось), она ужасно обрадовалась. «Мы випы, мы випы!» - закричала всякая шушера, приближенная к деньгам, местам в Госдуме или Останкину. «И нам нужно особенное к себе отношение». Тут же появилось выражение «вип-обслуживание» - это когда к тебе не только подходят в первую очередь и лыбу отшаривают на два сантиметра шире, чем прочим, но еще и делают вид, что ты тут такой один, хоть этих випов будет вагон. Но это в идеале, а вообще-то «вип-обслуживание» - это прежде всего и главным образом означает «быстро», «споро», «без ожидания». Говоря по-советски, «без очереди». Точно так же «вип-зал» - это место, где не толкаются (а прочие, не-випы, вынуждены давиться). Относительно недавно была идея сделать в метро вип-вагоны, вход в которые стоил бы очень дорого, зато даже в час пик можно было бы проехаться без давки. А в прейскуранте услуги «секс по телефону» есть специальный «вип-разговор»: это когда мучимый спермотоксикозом клиент может не рассусоливать с девушкой на том конце провода, а сразу переходить к делу, то есть требовать от нее стонов и чмоканий, или чего им там надо… Стоит это в два раза дороже обычного. «Вип-услуга», ага.

Итак, мы получаем новую цепочку понятий. В самом низу «элитное» - этим словом сейчас только что туалетную бумагу не называют. Несколько выше «эксклюзив» - слово применяется в основном к вещам и меньше к услугам, означает примерно «неплохое, но дорогое». Выше стоит «вип-класс» - это слово в ходу в области торговли услугами и привилегиями, означает «быстро и качественно, но очень дорого и не для всех». «Элитное» появилось в начале девяностых, «эксклюзив» заполонил все в середине, «вип» - в конце, захватывая двухтысячные.

Сейчас все эти три слова не то чтобы выброшены на помойку, но поблекли. Ибо настала эпоха лакшери.

Апогей: лакшери

Роскошь в современном российском понимании этого слова - это уже не только цена, не только мода и даже не только особые условия. Золотая какая-нибудь гиря, которая в девяностые катила за неимоверную круть, сейчас не заинтересует никого из тех, кто способен такое купить. Черная икра из алмазного блюдечка - тоже. Модные тряпки и дорогие по мировым меркам машины перестали кого-либо удивлять: здесь этого добра хоть попой черпай. И далеко не все из этого - лакшери.

Что по-настоящему ценится?

Во-первых, одобренное и утвержденное экспертами как «роскошное». Потратив уйму денег и времени, правящий слой випов научился-таки разбираться в экспертизе и определять, кому можно доверять, а кому нет.

Во-вторых, то же касается легальности приобретения ценностей и услуг. Молдавского производства «фаберже» и снятые с трупов драгоценности ныне - по крайней мере, в кругах потребителей лакшери - невозможны.

Далее, установлено равновесие между модой и «непреходящим». Вещи лакшери - это не столько «шик», сколько «солидол». Предпочтение отдается всему более консервативному, нежели это популярно на Западе: обжегшись на молоке, дуют на воду.

Очень ценится солидное и неброское, опознаваемое только своими. «Красный пиджак», кричавший о сверхпривилегиях его обладателя, ныне невозможен в принципе. Нет: правильная строчечка, количество дырочек на пуговичке, еле заметная надпись. Впрочем, самая-самая роскошь обходится без всего этого. Костюм, сшитый на руках, без единой бирочки, шелковый платочек из Италии (с крохотной монограммой), неброские рыжие ботиночки, чья кожаная подошвочка не видна. Они одеваются в небольших, мало кому известных магазинчиках, ходят в клубы, о которых не пишут в модных журналах… Вип-класс закукливается, очерчивает себя незримым кругом дорогого и неяркого.

***

Дима по жизни - занятой человек, вот и сейчас он был занят. Он кушал. Кушал он суши, так как водку он перестал кушать два года назад. Теперь многие перестали кушать водку. Это теперь как бы не очень принято. Да, выражение «как бы» - тоже теперь не очень. Другие времена, знаете ли, надо быть скромнее и проще.

Наше знакомство к тому моменту давно лишилось делового смысла. Он там, в стратосфере, а я здесь, в нижних слоях. Единственное, что нас немножко связывает, - кой-какие сплетни да горстка знакомых, которых тоже раскидало разными ветрами. Но поговорить нам все-таки бывает интересно, «почему бы и нет».

Место, куда он меня привез, было мне совершенно незнакомо и впечатления дорогого кабака не производило. Четыре или пять деревянных столиков, милые улыбчивые барышни в чем-то простеньком - не «под Японию», а так, в обычных платьицах - без спешки, но очень ловко разносили на соломенных подносах чашечки и плошечки.

Я посмотрел на палочки, повертел в руках. Они были красивые, черно-красные, покрытые лаком, но не скользкие. Просто удобные палочки.

Мне не хотелось есть. То есть хотелось, но я сбрасывал вес. Я попросил кофе и водички.

Милая улыбчивая барышня сказала мне, что у них как раз сейчас есть японская минералка, «специально под суши».

Я уже было согласился, но все-таки заглянул в меню. Стоимость стакана такой водички оказалась сопоставимой с размером пенсии вдовы подводника.

Название я не запомнил.

Русским языком вам говорят!

Часть первая

Мариэтта Чудакова

Я задумывала начать конкурс под этим названием (см. заголовок) с наиболее близкого моему сердцу Горного Алтая - и прилететь туда в сентябре, чтоб застать красивейшие в мире пейзажи тамошней золотой осени. Но совместить приятное с полезным, как часто бывает, не удалось, и вылетела я в Барнаул только 30 октября, когда почти вся красота осыпалась.

А вопросы сочиняла еще летом - долго, больше месяца. Взятые в библиотеках сборники вопросов к подобным олимпиадам и викторинам не помогли - моя задача была другая. Никаких «вставьте нужную букву», вообще почти никакого правописания. Почему-то взяла один вопрос этого рода - выбрать правильное написание слов «дуршлаг» и «дикобраз» (наверно, потому, что сама в школьные годы еле его запомнила). Вообще никаких выученных правил. Весь смысл задуманного мною конкурса был в другом: а свободно ли мы пользуемся родным языком? Хорошо ли понимаем значение слов - скажем, «невежа» и «невежда», «посветить» и «посвятить»? И слышим ли, когда другие говорят «не по-русски»: «более удачнее», «его выдающую роль». И так далее.

I.

Время от времени в российском штиле возникает всплеск чиновничьей и околочиновничьей активности, и все бросаются искать пресловутую национальную идею - как черную кошку в темной комнате, в которой, как известно, и самой кошки нет.

Нам, восклицают, не нужны либеральные, то есть чужие ценности! (А если копнуть, что именно-то не нужно? Ну, скажем, давно освоенное там, «у них», отношение к инвалидам как к равноправным членам общества? - или к обычным для нас, по всей России понатыканным Домам ребенка как к чему-то ирреальному или чудовищному? Но копать у нас, кроме как на огороде, не любят). Мы вернемся, восклицают, к сугубо своим ценностям, так называемым традиционным! Но тут главное что - тот, кто горой за возвращение этих ценностей, вряд ли назовет из них более одной; да и той в своей жизни следовать, как правило, неспособен. И вот при всей этой вроде бы активности - еще немного, и найдем, вот же она, наша национальная, всех нас способная объединить!.. - равнодушный взгляд скользит, не замедляясь, по тому, что является единственной не сочиненной, а изначально нам данной реальной скрепой нации.

Что делает нас единой нацией в гражданском смысле слова: русскими или российскими людьми, кому как нравится? Только единый язык, на котором все мы - кто лучше, кто хуже - говорим. Сошел на любом полустанке, заговорил по-русски - всяк тебя поймет… (Правда, само слово «полустанок», говорят, уже устарело).

В период бурных поисков национальной идеи наблюдается у нас в России очевидный рост ксенофобии - ненависти ко всем иным, от «черных» в российском понимании, т. е. любых кавказцев и азиатов, а также якутов и других людей с более узким, чем у нас, разрезом глаз, до белых - американцев, поляков, эстонцев и разных прочих шведов. По моим ненаучным наблюдениям, чем больше затруднений с отысканием своей, русской идеи (не путать с «Русской жизнью»!) - тем больше темной ненависти к нерусским. Вроде как бы они же и виноваты, что мы никак таковую не найдем.

Примечательно, что убийцы не интересуются, свободно ли владеют эти не похожие лицом на русских русским языком. А между тем люди - армяне, якуты и другие, - которых убивали молодые ненавистники, нередко говорили по-русски много лучше своих убийц. Активный запас родного языка юных отморозков все мы более или менее себе представляем.

Кстати говоря, глядя на телеэкран лет пять назад, я вдруг заметила - с немалым, признаюсь, удивлением - следующее. Вот рассказывает о своем несчастье чеченка (сейчас такого с экрана уже не услышишь, а тогда еще бывало) - о том, скажем, как люди в масках увели со двора отца, брата или племянника, и с тех пор о них ни слуху, ни духу, или еще того хуже. Говорит о вещах душераздирающих. Глаза сухие; внятная, логически и синтаксически правильная русская речь. Все, что она хочет нам поведать, мы, слушающие, вполне понимаем. И в том же самом новостном выпуске рассказывает о вещах малоприятных, но все же с трагедиями жительницы чеченского селения не сравнимых, наша русская сельчанка (слово это сохраняется в словарях с пометой «разг.», хоть его и не слыхать давно в наших разговорах) и даже горожанка (или слобожанка - кто забыл словцо, вспомните у Пастернака - «Здесь были бабы, слобожане…») Сквозь слезы, размазываемые по лицу (только прошу не шить мне ни черствость к чужому горю, ни русофобию - речь исключительно о языке), всхлипывания и выкрики доносятся обрывки плохо построенной русской речи. Никакой связности. Улавливаешь одно: произошло что-то плохое. Что именно - понять практически невозможно, пока корреспондент не переведет с русского на русский.

В те же годы мой муж, Александр Павлович Чудаков, в одном застолье поделился этим моим наблюдением с известными современными поэтами. Он рассказывал потом, какой стоял хохот за столом - стихотворцев проняло.

Почему так? Возможно, потому, что у чеченских женщин русский язык - второй родной. Они его осваивали - хоть в детском, но сознательном все-таки возрасте - и привыкли относиться со вниманием. Совершенствовать, так сказать, свое владение языком, глядя на него несколько со стороны.

Мы же получаем родной язык в обладание, во-первых, даром, от матери (не зря во всем мире родной язык называют материнским), во-вторых, в возрасте еще бессознательном - в первый год жизни. Слушая родные ласковые речи, вдруг в один прекрасный день начинаем говорить. Код языка в год и два-три месяца вдруг чудесным образом оказывается усвоен (взрослому, как известно, на изучение какого-либо языка нужны годы и годы). Звуки произносим еще малопонятно, а склонение и спряжение - в порядке: едва начав говорить, глагол употребляем не в инфинитиве, скажем, а в нужной форме (уже спрягаем, сами того не ведая!), и падежи более или менее на месте.

А что дальше? Когда кончается нежный возраст? Особенно - после школы?

Как известно, в мире господствует энтропия. Всё решительно требует нашего внимания и заботы. То, что оказывается заброшенным, неминуемо приходит в упадок.

Разумеется, язык живет своей жизнью, развивается по внутренним законам. Никто не знает, почему наши прапрадеды говорили «домы», а потом стали говорить «дома». Мы давно говорим «учителя» (сохранив, правда, форму «учители» для особых случаев), «трактора» (хотя можно еще сказать и «тракторы»). И в конце концов закрепится, наверно, форма «инженера» и «офицера» - хотя за нами оставлена возможность сопротивляться до последнего патрона.

II.

Потому что дело общества - быть, во-первых, внимательным к родной речи, а во-вторых, поддерживать ее эталоны, принятые на сегодня нормы. Они поддерживались когда-то речью дикторов по всесоюзному радио. Было известно, что у них, у дикторов - правильные падежные формы, правильные звуки и ударения. Ходили слухи, что за ошибки в речи их лишают премий и даже вычитают из зарплаты.

Но эта забота о падежах и ударениях шла на фоне огромного оскудения публичной речи, произведенного искусственным путем в советское время. Об этом - подробней в дальнейшем. Сейчас - о моем давнем замысле. Хотелось просто-напросто привлечь внимание всех, кто говорит по-русски, к своему языку. Дать людям возможность задуматься над значениями слов, над правильным и неправильным построением фразы. Предполагалась этакая национальная игра - без занудства, не без юмора. Я уверена была, что это всем интересно. К тому же мне давно известно было, с каким азартом каждый год играет в такую игру вся, можно сказать, Франция. А еще хотелось проверить свою грустную гипотезу - что наша национальная скрепа при полном к ней общественном невнимании ржавеет и распадается. Выразимся проще - говоря на одном языке, мы теряем возможность друг друга понимать.

И только прошлым летом по стечению обстоятельств возникла возможность за это взяться. Задело за живое среди прочего привычное лицемерие - ведь прошлый год был объявлен Годом русского языка!.. Но ни малейших телодвижений в сторону русского языка, кроме сугубо бюрократических, сделано не было.

Правда, я выяснила, что у нас есть (никому, думаю, кроме узкого круга заинтересованных лиц неведомый) Центр развития русского языка. Региональный общественный фонд. Процитирую то, что он объявляет на главной странице своего сайта как собственную «миссию» (!): «задействовать (!) ресурсы русского языка для осуществления результативных преобразований (?) в социально-культурной сфере России и формирования ее позитивного образа в мире». Трудно как-то себе представить, чтобы такую «миссию» кто-то принял всерьез и вот этот с первого слова демонстрируемый Центром язык помог создать наш позитивный образ в мире.

Не хотела перегружать свой текст цитированием второго пункта «миссии», но, пожалуй, не удержусь: «максимальное использование потенциала русского языка как инструмента межкультурного взаимодействия, как средства познания и преобразования русскоязычного мира и человека в нем».

Эк куда их метнуло! Преобразование человека - не более не менее. Такой замах комментировать не приходится. Вообще же там, где собираются «задействовать ресурсы» родного языка - там живым уже не пахнет, несет совсем другим.

К языку сегодня разные близкие к власти (лучше сказать - к властям) структуры России относятся как к дышлу - поворачивают туда, куда сами в данный момент политически нацелены. Одна из «задач» (старайтесь не спутать с «миссией», о которой - ранее) Центра русского языка так и сформулирована: «координация усилий заинтересованных лиц и организаций в повышении статуса русского языка как инструмента культурной и образовательной политики России». Язык, как видим, - инструмент политики. Но дело-то в том, что язык такого чисто-конкретно-инструментального обращения с собой не любит. Вообще ежится, когда его статус берутся повышать.

Почему я, собственно, уцепилась за этот еще недавно мне совершенно неизвестный Центр? Да лишь потому, что это и есть, кажется, все, что сконструировано сегодня «по линии», выражаясь советским слогом, русского языка. Центр хочет осуществлять некую языковую политику (главным образом государственную). А все идущее «сверху» отношение к русскому языку и к политике насчет него сегодня исчерпывается, в сущности, капризным возгласом: «Почему это наш язык нынче за рубежом мало изучают?» На изменение вот этого задевающего самолюбие положения готовы бросить силы и средства (последние, разумеется, никакого заметного эффекта не дают и дать не могут - в силу ряда причин).

Никто не задается вопросом: а ЧТО, собственно, они (те, что там, за бугром) должны изучать? Стоит ли запрягать телегу впереди лошади? Не уместней ли сначала перевести взгляд, зорко вперившийся из-под ладони в далекие, вновь враждебные зарубежные пространства, на жизнь языка внутри российских рубежей?

Вот этим я, собственно, и занялась, начав со школьников и студентов.

III.

Посмотреть, повторю, золотую осень на Алтае не удалось - судьба распорядилась моим временем иначе: либералы настойчиво попросили меня войти в первую тройку их кандидатов в Думу. Никогда ни минуты не думая заниматься политикой, в ту осень я посчитала возможным это сделать и о своем решении нимало не сожалею. Мои новые сотоварищи поддержали, кстати, и мой замысел насчет языка.

Прилетев в Барнаул 1 ноября в 6.30 утра, в 8 с небольшим я уже входила в одну из барнаульских школ. Об этом позаботился встречавший меня давний младший сотоварищ по так называемым общественным делам - «афганец» Андрей Мосин, когда-то - командир отделения разведроты десантного полка, издавна - лидер военных ветеранов Алтайского края и Республики Алтай, а с позапрошлой осени - председатель межрегиональной общественной организации ВИНТ, каковую мы с ним учредили, едучи на машине позапрошлой уже осенью в течение месяца из Владивостока в Москву, останавливаясь и встречаясь со взрослыми и школьниками в 16 городах и еще в нескольких городках и селах. Но эта поездка - песня особая. А важно то, что никакой профессор в жизни бы не додумался до такой организации, до какой додумался бывший разведчик (не контр- и не из внешней разведки, а - боевой).

– Давайте, М. О., - мечтательно сказал Андрей Мосин, - учредим такую организацию: ветераны срочной службы плюс интеллигенция?

Ну, а необходимое сокращенное название - «ВИНТ» - придумала я. Три недели думала. Горжусь, не знаю как. Прошлой весной нашу организацию зарегистрировали.

Итак, в школе все уже было договорено. К чести директора, она, в канун начинающейся уже предвыборной кампании, не побоялась моей принадлежности к федеральной тройке партии, дружно поносимой во всех СМИ, удовлетворилась тем, что конкурс проводит организация «ВИНТ», в лице моем и Андрея Мосина. Видно, ей очень хотелось принести пользу своим детям, да и учителям, и это было сильней опасений за свой, так сказать, покой.

Я объявила заранее - сообщила еще из Москвы, - что конкурс рассчитан на учащихся 9-11-х классов. Но - приглашаю к участию в нем любого пятиклассника, шестиклассника и так далее, который более или менее уверен в своей подготовке и захочет испытать свои силы. (Таких рисковых, к моему большому удовольствию, в каждом регионе набиралось немало).

Школьников уже рассадили в пяти, по-моему, классных комнатах, по одному за столом: я предупредила, что отвечать будут письменно и довольно долго - час пятнадцать, на коленке писать не получится.

Пояснила перед раздачей листов с вопросами (их же они сдавали с ответами): «Все со столов убирайте, никуда заглядывать вам не понадобится, никаких правил вспоминать не придется. Вы будете заглядывать только в свою голову - а правильно ли это сказано по-русски? Я даже не буду обращать внимания на ваши ошибки; вернее, обращать-то обращу, не умею не замечать неграмотность, но на оценку вашей работы это не повлияет».

Какая радость засияла в устремленных на меня глазах!

IV.

Первый раздел я составляла из карточек, на которые лет 15-20 заносила то, что назвала когда-то «депутатским языком».

Все помнят момент, когда политики заговорили с телеэкрана без бумажки. Трудно поверить, но депутатами тогда были Андрей Дмитриевич Сахаров, Сергей Сергеевич Аверинцев, Вячеслав Всеволодович Иванов и много других высокообразованных или даже просто образованных, но прекрасно владеющих русской речью людей, как владел ею Василий Илларионович Селюнин, член фракции «Выбор России» в первой нашей Думе 1993 года. Но были и совсем-совсем другие, постепенно вытеснившие этих, высоколобых, и заполнившие все думские, так сказать, скамейки. Вот они-то, настырно повторяя с экрана «самый оптимальный», «наиболее оптимальный», переучили постепенно всю страну, и теперь - прислушайтесь - все уже так говорят.

Вот я и давала в первом же разделе материалов конкурса эти в разные годы зафиксированные мною выражения из серии «нарочно не придумаешь» с заданием такого рода: «Если вы найдете в этих фразах известных российских политических деятелей конца ХХ - начала ХХI века (депутатов, членов правительства и т. п.), а также передающих их речь тележурналистов ошибки - дайте свой, правильный вариант».

«Теперь нам нужно определиться вот о чем; Сталин олицетворил себя с социализмом; это будет то общество, которое достойно нашему строю; наиболее оптимальным образом». И так далее, 13 таких примеров.

А в следующем разделе давались появившиеся за те же 10-15 лет в нашей речи иноязычные слова, и надо было их «перевести на русский» (если это возможно без ущерба для смысла) и ответить еще на некоторые вопросы. И один из ста с лишком барнаульских школьников, одиннадцатиклассник, написал, что харизма - это «забойность».

Обо всем, что открылось, - впоследствии.

Мещанство приятное и последовательное

О внутренней канарейке

Захар Прилепин

Лелею свое тихое мещанство.

Какое замечательное занятие: заявиться огромной семьей, с детьми, путающимися под ногами, в многоэтажный центр, где торгуют всем на свете. И бродить там, закупая нужное и ненужное, восклицать, целоваться, тратить, не считая, глупые и легкие деньги.

Вывалиться потом на улицу, пересчитывая детей, пакеты, свертки и коробки, усесться в большую машину, включить в ней разом печку и музыку и двинуть, спустя три минуты, домой, пока ближние твои, не в силах сдержаться, вскрывают подарки, чтоб смотреть на них восхищенно и касаться их трепетно.

А у дома нас ждет собака, и лает она так, что дрожат стекла, и пасть ее жарка и розова. Собаке радостно, она умеет смеяться, она смеется нашему приходу, и дети мои летят кувырком через нее.

В моем доме тяжелые замки. В моем доме красивые двери. В моем доме пышные кресла, к тому же на них можно качаться. В моем доме пять тысяч книг. Люстра. Бар. Я больше не бегаю за бутылкой вина и за банкой пива в ближайший ларек, у меня все есть, и поэтому я прекрасно надираюсь каждый вечер, разнообразно смешивая всевозможные напитки и безуспешно пытаясь немного напоить жену.

Но сегодня мы еще посетим кафе, мы просто обожаем посещать кафе.

Я люблю это очарованное затишье всего семейства, которое вглядывается в кипу разнообразных (взрослое, детское, винное) меню, принесенных услужливой официанткой к нам на стол. И лишь младшая дочка, не умеющая читать, сползает со стула и топ-топ, уходит к аквариуму смотреть рыбок, о чем, собственно, и сообщает: «Ыбок мотеть, - и, после паузы. - Пойду, - и еще после паузы, - Ыбок». Понял, понял, иди.

Потом средний мой молча, никого не предупредив, убегает смотреть фонтан.

Но ничего, сейчас им принесут блинцы, все в масле и в сгущенном молоке, или сырный супчик, или разноцветный салатик, и они сбегутся обратно, на мамин зов и вкусные ароматы.

Знаете, как маленькие дети забираются на высокие стулья в кафе? Привстав на цыпочки, они ложатся на них животом и потом брыкают во все стороны маленькими ножками. Спустя минуту, из-за стола появляется маленькая, довольная рожица, и я снова понимаю, что меня с какого-то переполоха угораздило родиться счастливым человеком.

О, мое любезное мещанство. Ты обитель моя, ты дворянство мое, ты любезно мне и радостно.

Пусть я все придумал, что написал выше, - разве это важно, если я так стремлюсь туда, к смеющейся собаке, люстре и сырному супчику.

Приветствую последовательное, принципиальное, обдуманное мещанство. Приветствую и призываю на свою голову.

К несчастью, подобное мещанство встречается весьма редко. Куда больше мещан непоследовательных, беспринципных и неумных.

Нормальный мещанин бережет свой прекрасный уголок с канарейкой, у него замечательно развито чувство собственности, он неустанно заботится о себе и своих близких, называя их пошлыми ласкательными именами, к примеру, как это делаю я.

И если он чувствует опасность, грозящую ему и его канарейке, он немедленно берет лом, кол, дрын и сносит любой напасти наглую башку. Пой, моя канареечка, никто тебя не тронет.

Если власть смеет унизить мещанина или его родителя, то мещанин садится в машину, приезжает к власти в кабинет, берет ее за розову щеку и спрашивает: «Ты что, гнида?»

Если государство последовательно выстраивает такой порядок вещей, благодаря которому розовопятые отпрыски мещанина могут впоследствии превратиться в нищих или в убитых в ходе войны одних нищих с другими - мещанин неизбежно становится извержением вулкана. Сначала внутри него все клокочет, а потом бешенство мещанина выплескивается и принимает патологические формы и размеры.

И все лишь потому, что он - последовательный, принципиальный и мыслящий мещанин. Исключительно в силу этого.

Приснись мне, мещанин. Я еще помню тебя: как ты бурлил на площадях, это ведь был ты, а кто же еще. Пел хриплые песни возле Белого дома, кормил солдат колбасой, завалил чугунного Дзержинского, спас Зёму Гердта от черносотенцев.

Приснись мне, ведь солдаты снова хотят колбасы, Дзержинский снова на пьедестале, а всякий Зёма в сильной опасности. Пусть я не разделяю твоих взглядов, пусть они мне кажутся дурными, но я готов уважать тебя за последовательность. Где она?

Непоследовательный мещанин - никакой не мещанин. Нет ему имени, одни позорные прозвища.

Не хочешь быть последовательным - не надо, я теперь буду мещанином. Это я горожанин низшего разряда, не купец, не стрелец, но подлежащий солдатству, развеселый посадский, с женой мещаночкой и детками мещенятками.

Горло перегрызу за мою мещанку и малых мещенят. Как же прожить нам, настоящим мещанам, сладостно и радостно, если мы со своим счастьем поперечны на своей земле? Если нужно мне, незлобивому посадскому человеку, оступиться один раз, потерять свой рубль и не найти второй - и мое государство проедет по мне, не сжалобит ся ни на мгновение. Нет, не хочу такого порядка, хочу иного.

Кто-то еще должен заботиться о моем счастье, кроме меня самого.

Если буйные да вольные придут под стены города - первый открою им ворота, мы всегда так делали.

Судьба продавщицы

Иллюзия обладания

Евгения Пищикова

I.

«Нередко приходится слышать о "продавщицах". Но их не существует. Есть девушки, которые работают в магазинах. Это их профессия. Однако с какой стати название профессии превращать в определение человека?» Вот так бы и начать свою заметку - деловито, но с душой, и не без уместного морализма. Но так начинается рассказ «Горящий светильник» О?Генри, писателя, который, собственно говоря, и сделал тип продавщицы совершенно бессмертным. «Горящий светильник» - героическая ода. Продавщица О?Генри - это простая и честная девушка, не боящаяся жизни. Досконально изучившая женщин и взявшаяся за изучение мужчин; открыто признающая магазин филиалом музея, эдема и брачного рынка. Она не стесняется своей жажды разбогатеть, но умеет учиться у дорогих вещей благородству. Такова версия одописца - аристократические вещи облагораживают; мещанские шмотки - губят. Иллюзия обладания недешево стоит маленьким продавщицам: не каждая справляется с хищным напором нехороших вещей.

Совсем не русский, и уж вовсе не советский тип: ведь какая картина встает перед умственным взором соотечественника, когда он слышит бакалеистое, мясо-молочное, мануфактурное слово «продавщица» - стоит ли трудиться перечислять детали?

Юная дебютантка, задавленная горой безжалостного товара (все больно), или безжалостная ражая тетка возле голой полки - разница, согласитесь, имеется. Но время идет, вещи заваливают Москву, приезжают в нее молодые девушки, считающие всякий дорогой магазин филиалом музея, эдема и брачного рынка. Кто такие? Чего хотят? Недавно полоумные резиденты Камеди клаба мило пошутили: «Кто знает, куда деваются постаревшие секретарши и продавщицы бутиков»? Наши продавщицы бутиков еще не успели постареть. Неплохо бы узнать о них побольше - пока они еще не стали «типом».

II.

«Лу и Нэнси были подругами, - так писал О?Генри, - они приехали в Нью-Йорк искать работу, потому что родители не могли их прокормить. Это были хорошенькие трудолюбивые девушки из провинции, не мечтавшие о сценической карьере». А наша героиня Лиза выросла на окраине Москвы, на периферии города. Грозно, днем и ночью, горели капотненские факелы в окнах ее квартиры, сеяла пороша, во дворе было нехорошо; и Лиза решила, что если она не вольна в выборе жилья, то уж работать обязательно будет в центре Москвы. И, по возможности, с красивыми людьми или красивыми вещами. В 1997 году Лиза получила диплом Московского педагогического института (учитель английского/французского языков); а в 1998-м устроилась на работу продавцом-консультантом. В бутик. Десять лет подряд работает она в модных лавках Москвы и, будучи девушкой очень и очень наблюдательной, служит для меня неисчерпаемым источником специальных знаний.

– Расскажите, Лиза, что это такое - быть продавщицей бутика, - прошу ее я.

И Лиза рассказывает:

– В девяносто восьмом году я работала в меховом бутике «Гренландия» - в то время очень модном и чуть ли не самом дорогом. Красивый был магазин, что-то в нем брезжило от старосветского шика - ковры, кресла, кронштейны-плечики деревянные.

И вот однажды вечером входит в магазин компания денежных мужчин - все высокие, полные, веселые, в дорогих дубленках, с дамами; такая вокруг них атмосфера шампанская. С мороза, румяные, шумные, коньячком запахло, жареным-пареным… Обычно, когда входит многообещающий клиент, продавщицы ведут себя как таксисты в Шереметьеве - если не твоя очередь обслуживать, а ты вперед поспешаешь, то могут и на прическу плюнуть. Бывало, бывало такое - особенно десять-то лет тому назад, когда все только начиналось.

А тут, гляжу, все продавщицы исчезли. Пустой зал. Последняя в двери для персонала застряла, трепыхается. А меня-то в этой «Гренландии», как новичка, еще на варежках держали. Продавала я только перчатки. Я подумала, что-то в магазинной подсобке случилось, и тоже побежала. А в коридоре стоит директор и говорит мне ужасным шепотом:

– Быстро в зал. Если ты сумеешь обслужить сургучей, получишь премию.

И пошла я назад. Иду и думаю: «Сургучи - это, наверное, название преступной группировки. Сейчас им что-то не понравится, и они меня убьют». Вот этот день я и считаю своим профессиональным крещением.

– Да что ж вы, Лиза, на самом интересном остановились? Что там дальше было?

– Ничего особенного не было. Сургучами, как я в тот же вечер выяснила, в некоторых магазинах называли покупателей из Сургута - людей широких (особенно по тем годам), нетерпеливых, любящих чрезвычайный почет и подчеркнутое уважение. Справляться с ними тяжело - помню, дама из той компании муфту себе на голову натягивала, в уверенности, что имеет дело с оригинальной меховой шапочкой в стиле «труба». А заказ был такой: «Одень мне блондинку!» Заставляли своих девиц мерить шубы и ходить как по подиуму. Но дамам это занятие даже нравилось. Ну, задержали на час закрытие магазина. Этим все и кончилось. А директор из своего кабинета так и не вылез.

А потом уже я работала в бутике итальянской одежды; продавали мы несколько очень даже известных марок. Там прошла настоящую школу. Директором работал такой говорливый умник и зануда - Сахар Медович. А главным менеджером - молчаливая Гиена Уксусовна.

Медович обучал теории. «Вещи, - говорил, - должны казаться недоступными, а быть доступными. А продавщицы - казаться доступными, но быть недоступными».

И еще: «Отгадайте загадку: какая дама до могилы остается девушкой, даже если у нее дети есть? Зря кощунствуете; отгадка - продавщица».

А Гиена Уксусовна на каждую просьбу об отгуле или робкую претензию (почему обеденный перерыв всего полчаса?) отвечала: «Напишите письмо на адрес Фронта освобождения садовых гномов, там вам помогут», и запрещала нам улыбаться.

– Почему запрещала? Общее мнение, что в бутиках должны работать именно что улыбчивые продавщицы.

– То-то и дело, что общее мнение. Корректная улыбка, сопутствующая слову «здравствуйте» - и это все. Потом - открытое доброжелательное лицо и никаких улыбок. Ни в коем случае не шутить - смех в торговом зале так же недопустим, как в спальне. Всякому кажется, что смеются над ним. Запрет на тонкие улыбки при общении с клиентом - обязателен. Продавщицы, хихикающие друг с другом - вон из профессии!

Вообще же про бутики пишут чаще всего ужасные глупости - я не имею в виду, разумеется, специальные издания, которые профессионально занимаются фэшн-критикой.

Но если что-то бытовое - то исключительно в стиле «она работала в бутике в Бирюлево, пока ее парень не выкинул с работы». И все, главное, пишут об одном и том же: каждая продавщица мечтает выйти замуж за богатого покупателя. В дорогих магазинах продавщицы ведут себя так высокомерно, словно сами зарабатывают столько же, сколько их клиенты. Или: невозможно терпеть, когда навязчивый продавец ходит за тобой по пятам и дышит в затылок, как будто боится, что ты что-нибудь украдешь.

Или - тошнит от таких продавцов, которые хотят обслуживать только тех покупателей, которые «точно что-то купят». И уж обязательно - запретите продавщицам спрашивать «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?»

– Но ведь действительно очень раздражает, когда продавщица тихо ходит за спиной и каждые пять минут спрашивает: «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?»

– А вы знаете, что в девяноста случаях из ста нам отвечают одно и тоже - «Помогите деньгами»? И ничего, кушаем. А ходит продавщица за покупателем оттого, что показывает таким образом своим коллегам, что вы - ее клиент, чтобы продажу записали на нее. И подчеркнутое равнодушие к праздному зеваке будет только в том магазине, где работники живут на проценты с продаж. В магазине же, где продавцам платят стабильную зарплату, зеваку обслужат так же вежливо, как и постоянного клиента. Так что все, что вас раздражает в бутиках - это ошибки не продавцов, а менеджеров. Я никогда не работала ни в Третьяковском проезде, ни в Столешниковом переулке, я служу в заведениях, которые принадлежат, так скажем, к высшему сегменту среднего уровня, и видела такое количество глупых менеджеров, что уму непостижимо.

Чего от нас только не требовали! Один мой начальник считал, что любым способом нужно наладить с покупателем эмоциональный контакт. Создать интригу меж собой и клиентом. Но нельзя использовать флирт или откровенную лесть - это самый низкий уровень интриги. А вот нужно сделать так, чтобы покупатель тебе нахамил! И отреагировать на хамство с кротостью пешего голубя. И все - покупателя невольно охватит чувство вины, а вину он неосознанно захочет загладить покупкой.

Кстати, старший менеджер того же бутика вычитал в неведомо каком американском исследовании, что вероятность покупки кроссовок на 84 процента выше в магазине, наполненном цветочными ароматами. Какая тут закономерность? Не понять. Но с тех пор мы плавали в ландышах и незабудках. Во многих «приличных» магазинах на работу стараются брать более или менее обеспеченных девушек и еще дополнительно воспитывают в них «чувство собственного достоинства» - потому как считается, что и неласковость, и навязчивость - следствие плохого воспитания, зависти и нищебродского образа жизни. Целыми днями девушкам говорят: вы должны полюбить наши вещи. Это НАШИ вещи. Вы все про них знаете. Вы не продавщицы - вы фэшн-консультанты. Вы - знатоки моды. Вы - хранительницы сокровищ, бла-бла-бла. А потом удивляются, с чего это хранительницы с ленивым прищуром смотрят на скромно одетую покупательницу. Вообще скромно одетый покупатель - мощный мифологический герой всякого бутика. И мифы эти прекрасны - в каждом магазине тебе обязательно расскажут про сивовласую старушку в ветхом шушуне, которую охранник было отказывался пускать в магазин и которая скупила всю новую коллекцию Akira Isogawa. Или про женщину в драных штанах, которая оказалась Анной Винтурой в отпуске. Или про мужика в грязных джинсах, который утром первого января по всей Москве искал ювелирный бутик, где ему продадут бриллиантовые запонки за восемьдесят тысяч долларов. Это моление о чуде, фильм «Красотка» в русских снегах.

– Но, Лиза, между прочим, ситуацию вы описываете хрестоматийную, из учебника, из базового курса продаж: «Одна из типичных ошибок магазинов, начинающих работу в высшем сегменте, - определение продавцами статуса покупателя по одежде и внешнему виду». И там же задачка: «Вы приезжаете в офис к клиенту, и в кабинете вас1909 ждут два человека - один в костюме, в накрахмаленной рубашке и при галстуке, а второй - в джинсах и свитере. Кто из них начальник?»

– Ну да, да. Все знают, что на одежду смотреть нельзя, и все смотрят. Потому что джинсы и свитера тоже разные бывают, и опытная продавщица с точностью до евро назовет стоимость вещицы. Ну, а неопытная пусть верит в чудо. Но все равно, если подсчитать, кто кого больше обижает - продавцы покупателей или покупатели продавцов, мы окажемся в минусе. Нас обижают чаще. Самая гибель - это, конечно, вот какая тема: девушка и размер.

Приходит красавица и меряет десять пар штанов 28-го размера. У нее - классический тридцать второй. Естественно, штаны малы, но она с диким кряхтеньем их застегивает, и потом долго себя рассматривает.

Всякий раз мне говорит:

– Нет, не подошли! Крой неудачный - жмут в бедрах.

Вожусь с ней два часа. Конечно, хочу, чтобы она что-то купила: ведь видно, что и штаны ей нужны, и деньги есть, и только одна заминка - мозгошмыг насчет размера. Ну, не выдерживаю, говорю со всей аккуратностью:

– Позвольте, принесу такие же штанишки на один крошечный размерчик больше?

Ну и, естественно - не хотите ли, мусью, нашу русскую кутью:

– Вы меня плохо слышите? Я ношу 28-й размер, а ваши штаны плохо скроены. Вам понятно?

А потом садится на кушетку и полчаса беседует по телефону - жалуется на магазины и продавцов: «Обегала весь Столешник, только на хамство нарвалась». При этом, повторюсь, в Столешниковом переулке я никогда не работала. То есть сидит, врет, а нас как будто тут и нету. Да, вот еще беда - концепция «cost per wear». Кто ж ее придумал на нашу голову? Я вам сейчас попробую объяснить, что это такое: это когда высчитывается стоимость каждого отдельного ношения предмета одежды.

– Отдельного ношения, Лиза?

– А как еще по-русски сказать - поноски? Короче - висит жакет за тысячу евро. Ты объясняешь покупательнице, что перед ней жакет такого высокого качества, что его можно будет с удовольствием надеть сто раз. Следственно, цена одного ношения - десять евро. А рядом висит почти такой же жакет за триста евро, но его можно будет надеть - ну, раз двадцать, и стоимость одного ношения равна пятнадцати евро. Значит, по концепции «cost per wear» трехсотевровый жакет дороже тысячееврового. Понятно?

– Не особенно.

– Вот и покупательницам моим не особенно. Недавно одна дама слушала меня, слушала, а потом и говорит:

– Да вы что, голубушка, спросонья? Я и шубу-то свою сто раз не надену.

– А вот если бы вы, Лиза, потратили свое время на более скромную покупательницу, она б вас не обидела.

– А более скромная покупательница и жакет за триста евро наденет больше пятнадцати раз, так что вся арифметика к черту летит. Но за эти прелести отдельное спасибо нужно сказать нашему любимому менеджменту. Тут, может быть, клиент не слишком и виноват: сами на рожон лезем. Но зато как же мы боимся покупательниц, которые стресс заедают шопингом! Убили бы, убили всех негодяев-психоаналитиков, гораздых присоветовать даме снимать нервные нагрузки в магазине. Проблемы в семье? Успокойтесь, прошвырнитесь по бутикам, купите себя что-нибудь случайное, внезапное, необязательное, чего не купили бы в другое время. Потратьте деньги на себя! Удавить горе-советчика, только и всего. Приходит такая дама в магазин, и начинается техасская резня бензопилой. Товар - залежалый и зависелый. Платья с талией под сиськами перестали носить сезон назад, а ей нагло врут, что в магазине новая коллекция. Сумки - с Черкизовского рынка. Продавщицы - дуры. Дерзкие насмешницы. Вот эта беленькая должна быть немедленно уволена. Где менеджер зала? И, между прочим, если покупательница - постоянная клиентка, мы стоим и молчим. А менеджер бегает и утешает. Бывает, что и говорит нашей «беленькой» - вы, мол-де, милочка, уволены. Покиньте зал! Смотришь, покупательница и успокоилась. А «беленькая» просто-напросто - самая красивая девушка в магазине. Ее так увольняют по два раза в месяц. Потом она от этих постоянных клиенток в подсобке прячется. Тут уж невольно догадаешься, какие именно у наших покупательниц «нелады в семье».

– Лиза, а ведь вы же не любите покупательниц…

– А вы любите продавщиц?

– Я их пока не понимаю. Например, точно ли всякая продавщица хочет выйти замуж за богатого покупателя?

– Я бы сказала так - каждая продавщица хочет выйти замуж. Почему бы и не за покупателя? Прекрасно, если он будет богатым.

III.

«Поскольку пресыщенное поколение повсюду ищет тип, Нэнси можно назвать "типичной продавщицей", - пишет в познавательнейшем своем рассказе О?Генри, - ее лицо, ее глаза, о безжалостный охотник за типами, хранят выражение, типичное для продавщицы: безмолвное, презрительное негодование попранной женственности, горькое обещание грядущей мести. То же выражение можно увидеть в глазах русских крестьян, и те из нас, кто доживет, узрят его на лице архангела Гавриила, когда он затрубит последний сбор. (…) Немногие, я думаю, сочли бы большой универсальный магазин учебным заведением. Но для Нэнси ее магазин был самой настоящей школой. Ее окружали красивые вещи, дышавшие утонченным вкусом. Если вокруг вас роскошь, она принадлежит вам, кто бы за нее ни платил - вы или другие».

Это правда - продавщицам принадлежит вся роскошь мира. Они профессионалы обладания. Но это обладание без победы. Без вкуса победы.

Вот, наверное, поэтому две продавщицы из бутика элитных вин попались недавно на странном поступке. Они сняли с полки коллекционный коньяк за пять тысяч долларов и выпили. После чего налили в драгоценную бутылку значительно более дешевый коньяк, армянский. За армянский внесли деньги в кассу и выбили чек. Пятитысячедолларовый же сосуд с приблудным содержимым постарались уместить обратно на полку. Не учли, однако, всех степеней защиты. Были уличены… Руководство винного бутика, фраппированное случившимся, спрашивало девиц только об одном: зачем? Девушки были на хорошем счету, обе - непьющие красавицы. Так - шампанского, мартини… Продавщицы сказали, что захотели представить себе, что испытывает человек, выпивший бутылку коньяку стоимостью в пять тысяч долларов. Интересные девушки, любопытно бы было с ними познакомиться. Действительно - что? Ну, во-первых, он испытывает похмелье - приблизительно такое же, как если б он выпил бутылку водки «На бруньках». Каким барином ни будь, все равно в гроб покладуть. Черчилль говорил, что социалисты учатся равенству у смерти и потому мало приспособлены к жизни. В таком случае адепты драгоценного коньяка учатся неравенству у жизни и мало должны быть приспособлены к смерти. Но девушек заинтересовал, вероятно, более прикладной вопрос: вкус? Эмоциональный букет в самый момент употребления? Профессионалы чужого богатства утверждают, что в эти секунды все двадцать веков земледелия и рефлексии салютуют пьющему. Да и что, в сущности, коньяк за пять тысяч. Что вы скажете о ленивом (без особенного удовольствия) упивании вином за двадцать семь тысяч долларов бутылка? Пьешь, по большому счету, однокомнатную квартиру в Воронеже, да еще со всей мебелью. Первый этаж, сортир совмещенный. И даже не вставляет. Так что продавщицы, в сущности, удовольствовались малым. Или нет, не так. Они узнали главную тайну обладания - распробовали вкус победы.

Здесь торгуют

Курск остается купеческим городом

Дмитрий Данилов

Салон связи «Связной» рядом с вокзалом. Девушка-продавец, она же консультант, щебечущей скороговоркой объясняет тонкости маркетинговых промо-акций молчаливому набычившемуся пареньку в меховой кепке. Злоупотребляя при этом уменьшительно-ласкательными суффиксами. За каждую покупочку у нас вам на счетик капает бонус, за любую покупочку, телефончик, например, купите, или даже какую-нибудь мелочишку, сумочку для телефончика, там, или сим-карточку, и у вас на счетике образуются бонусы, они накапливаются, и при следующих покупочках мы вам даем скидочки. Я ч-чёто не очень п-понял. Я ч-чё, щас куплю, и мне с-скидка будет? Нет, сейчас не будет, давайте я вам объясню. Вот вы сейчас покупаете у нас телефончик по обычной цене, и вам на счетик капнет несколько бонусных баллов, и когда вы у нас еще что-то будете покупать, мы вам сделаем небольшую скидочку, и у вас еще бонусиков прибавится, и когда еще сделаете покупочку, скидочка уже больше будет, ну, в общем, накопительная система, вы у нас покупаете, а вам капают бонусики. А, ну, п-понятно, вообще-то я ч-чё-то запутался, давайте я вам объясню, да ладно. Парень надвигает меховую кепку на глаза и порывисто выходит из «Связного».

Торговый центр «Гринн», магазин меховых шапок. Женщина, а вот это вот, это что, кролик? Ой, да что вы, женщина, какой же это кролик, это бобер, да, а что-то на кролика похож, да что вы такое говорите, женщина, смотрите, вот это кролик, а вот это вот - это никакой не кролик, а самый настоящий бобер, ну посмотрите сами, сравните, ну вообще-то практически одно и то же, я бы сказала, ну женщина, ну вы что, ну вы сами подумайте, если бы это был кролик, я бы вам разве сказала, что это бобер, я бы вам так бы и сказала - кролик, зачем же мне вас обманывать, мне обманывать нельзя, у меня репутация.

Салон «Евросеть» там же, в торговом центре «Гринн». Солидная тетенька бальзаковского возраста пытает молодого консультанта на предмет плееров. Скажите, а у вас есть такие плееры, чтобы и MP3 проигрывали, и видео? Есть, конечно, вот, смотрите, вот этот, например, видео играет, и этот тоже, да они вообще в этом ряду практически все видео воспроизводят. А чем они отличаются, почему цены такие разные? В основном емкостью. Вот этот два гигабайта, этот и этот по четыре, а вот этот - восемь, сюда много влезает. А вот у этого экран хороший, большой, как раз чтобы удобно было видео смотреть. Ой, какой симпатичный. А можно его посмотреть? Вообще, он хороший, да? Да, хорошая модель. А сборка чья? Сборка наша, российская. Ой, российская?.. Ну да, а что? Ну ведь российская - это же ведь ужас. Почему ужас? Чем вам российская сборка не нравится? Что, думаете, китайская лучше? Ну, не знаю… Китайская - наверное, тоже не очень, но главное - чтобы не российская, нет, я российскую сборку брать не буду, российская - это ужас, ужас.

Тот же салон «Евросеть». Девушка-консультант через весь зал кричит другой девушке, которая сидит за столиком и оформляет покупки: Люда, смотри, а это золотой телефон? Да, золотой. А почему он такой серебряный? Это ничего, нормально, это просто золото такое.

Один из бесчисленных курских супермаркетов. Продавщица средних лет говорит другой продавщице, совсем молоденькой: сходи на раздачу, передай вот это Марине. Какой Марине? Ну, Марина, страшненькая такая девушка на раздаче. Страшная такая, ни с кем не спутаешь. И продавщицы ехидно улыбаются друг другу.

Хожу по курским магазинам, смотрю и слушаю. Магазинов, супермаркетов, салонов связи и торговых центров в Курске видимо-невидимо. На вокзале, ожидая, когда утренняя мгла сменится светлым днем, случайно разговорился с одним курянином. Где, спрашиваю, тут у вас самый большой торговый центр? Ой, сказал курянин, да у нас их тут полно, этих торговых центров. Две большие конкурирующие сети плюс еще много отдельных торговых комплексов. И в центре их много, и по окраинам. По словам этого курянина, Курск занимает второе место в России после Москвы по степени концентрации торговых учреждений - то ли на душу населения, то ли на единицу площади. Проверить затруднительно, но, погуляв по городу, начинаешь этому утверждению верить.

Поезжайте, сказал курянин, в «Гринн», там рядом еще торговые центры есть и Центральный рынок.

«Гринн» - огромное новое здание, похожее на наш московский «Атриум» у Курского, кстати, вокзала. Четыре этажа. Море магазинов, большой супермаркет, несколько ресторанов. В принципе, мало чем отличается от большинства московских торговых центров. Разве что практически нет фирменных магазинов, зато много индивидуальных предпринимателей, арендующих в «Гринне» помещения. Бросается также в глаза обилие маленьких лавчонок, торгующих мобильными телефонами, бывшими в употреблении. Из любопытства обозрел ассортимент двух таких лавочек. Практически все телефоны в ужасающем состоянии, потертые, поцарапанные, с неразличимыми цифрами и буквами на клавишах. Это относится и к дорогим моделям. То ли куряне неаккуратно пользуются своими «трубами», то ли здесь просто не принято часто менять аппараты.

Из второго этажа «Гринна» можно попасть непосредственно в современный застекленный пешеходный переход через улицу Дзержинского. В переходе стоит бабулька, перед ней - напольные весы, обычные, старые, облезлые, видимо, от частого употребления. Можно заплатить десять рублей, встать на эти весы и узнать свой вес вместе с весом зимней одежды и обуви. Услуга.

Прошел по переходу и спустился к Центральному рынку. Центральный рынок состоит из торговых рядов под открытым небом и огромного рыночного павильона. Побродил по рядам. Бросается в глаза преобладание головных уборов. Целые ряды головных уборов. Шапки, кепки, береты: меховые, шерстяные. Мужичок в мятых тренировочных штанах и кожаной куртке меряет меховые кепки, продавщица держит зеркало, жена в пуховике и кожаных брюках оценивающе смотрит. Мужичок примеривает черную меховую кепку, лоснящуюся, блестящую. Ничего вроде, да? Да, ничего. Нормально. А ну-ка вот эту померяй. Мужичок примеривает другую меховую кепку, светло-серую с голубоватым отливом. Кепка большая, объемистая, переливающаяся. О, вот эта хорошая, тебе идет, да, вроде ничего, хорошо смотрится, и на голове сидит, как влитая, мужичок поворачивается из стороны в сторону и смотрит в зеркало. Видно, что ему очень нравится светло-серая меховая кепка с голубоватым отливом, и жена одобрительно смотрит на него.

Стенд с женскими шапками. Шапки разные, большие и поменьше, высокие и беретообразные. По большей части, из меха или из чего-то, напоминающего мех. В основном, совершенно чудовищных конструкций и расцветок. Особенно одна шапка поразила. Что-то такое накрученное, наверченное, свисающее бахромой, бесформенно-огромное, топорно-вычурное. Если бы Алла Борисовна Пугачева с ее манерой одеваться не была популярной московской певицей, а была бы курянкой со средним достатком, она бы обязательно купила и носила такую шапку.

В рыночном павильоне торгуют съестным. Бабушки русского народного вида продают овощи, соленья, семена. Вот у одной бабульки - большие горы семечек трех видов. Семечки «Лакомка» - самые дорогие, по 16 рублей стакан, красивые, черно-блестящие, аккуратные, пригожие. «Масленка» - тоже ничего, но не такие великолепные, как «Лакомка», обычные, нормальные семечки, по 12 рублей. Есть и третья горка семечек, рядом лежит картонка, на которой написано «Птичкам». Семечки «Птичкам» - чрезвычайно убогие, серовато-грязные, отвратительные. Некоторые семечки поломаны и раздавлены, на многих отсутствует шелуха. Кажется, что эти семечки как-то специально избивали и мучили перед тем, как выставить на продажу. Стоят семечки «Птичкам» какие-то жалкие 8 рублей. Семечки «Лакомка» отличаются от семечек «Птичкам», как Сокол от Капотни, как «Красная стрела» от поезда Волоколамск - Ржев, как BMW седьмой серии от румынского автомобиля «Дачиа» 70-х годов выпуска, гордости диктатора Чаушеску. Целая пропасть между этими двумя сортами семечек. А посередине - «Масленка». Голд, классик и лайт. Премиум, стандарт и бюджетный класс. Всюду брендинг, всюду маркетинг, всюду жизнь.

Потенциальный покупатель спрашивает у веселой бабульки: а это ваша картошечка? Моя, сынок, моя. А свекла? Тоже моя, а чья же еще? А вот лучок - тоже ваш? Мой, сынок, мой, и картошка, и лук, все мое, - делает широкий охватывающий жест, - все, все мое! И заразительно смеется.

Рядом - несколько фруктовых рядов. Там совершенно другая атмосфера, сухая и отчужденная, как в супермаркете. Из нескольких десятков продавцов обнаружен только один кавказец, остальные русские.

Дальше - мясные ряды. Мясо, сало, субпродукты. Аккуратно отрубленное лицо свиньи. Куры, утки. Прилавок с зайцами. Зайцы разделаны и распластаны. Внутренностей у зайцев нет, только жилистое розово-белесое мясо. На заячьих лапах оставлен черный мех, судя по всему, специально. От этого длинные мертвые заячьи лапы похожи на камыши.

Поднялся на второй этаж, на галерею, квадратом окружающую помещение рынка. Там ничего интересного - какие-то небольшие магазины одежды, кондитерских изделий, еще какой-то ерунды. Зато интересно смотреть сверху на мясные ряды. Мясо и люди. Люди и мясо, почки, сердца, языки, печень, сало. Люди режут мясо и покупают мясо. Много мяса и много людей среди мяса.

Вышел на улицу Дзержинского, огляделся. Вокруг просто море всякой торговли. Вот торговый центр «Покровский». Он очень сильно отличается от торгового центра «Гринн». Прежде всего, своей обшарпанностью и общим убожеством. Этот так называемый торговый центр - просто каре старых домов, в которых расположилось множество мелких неказистых магазинчиков, а посередине - обычные торговые ряды. Народу мало, товары жалкие.

Совсем рядом - другой торговый центр, «Сосновский». Не такой внушительный, как «Гринн», но и далеко не такой ничтожный, как «Покровский». Просто большой старый дом, внутри которого все снесли и оборудовали торговые помещения. Побродил по «Сосновскому». Опять маленькие магазинчики, специализация магазинчиков пугающе разная, от свадебных платьев до крепежных изделий. В салоне свадебных платьев - пусто, светло и бело, и почему-то возникают очень отчетливые похоронные ассоциации. В магазине крепежных изделий огромный стенд, на котором в четком порядке расположены десятки, если не сотни, болтов, шурупов, гаек, винтов. Вспоминаются инсталляции Кабакова. Чьи это болты? Это болты Нелли Петровны. Где гайка Маргариты Николаевны? Она у Михаила Иосифовича.

Одна продавщица говорит другой: все будет хорошо, я тебе даю установку, как Кашпировский: все будет хорошо, все будет хорошо, и делает над головой собеседницы страшноватые пассы.

Магазинчик, где продаются фляжки, стаканчики, зажигалки и другие нелепые сувениры. Болтают две молодые продавщицы, одна по ту, другая по эту сторону прилавка. У обеих в руках мобильные телефоны. Смотри, какая классная - продавщица нажимает кнопку, и из хилых динамиков доносится ритмичное бдынь-бдынь-бдыщ. Секунд двадцать слушают, завороженные. Да, клево, слушай. А когда я на своего злюсь, я на его звонки вот такую ставлю, слушай. Из телефона доносится другое бдынь-бдыщ, мало отличимое от первого. Ой, здорово как, я тоже такую хочу, дай скачать, девушки включают блютус, и бдынь-бдыщ перетекает из одной «раскладушки», розовенькой, в другую, серебристую.

Ходил по курским магазинам часа четыре. Сколько можно. Решил съездить в Коренную пустынь. Это такой монастырь в тридцати километрах к северу от Курска, в поселке Свобода, один их важнейших центров православного паломничества. Там хранится список с чудотворной богородичной иконы, которая так и называется - «Коренная». Оригинал в силу исторических обстоятельств находится за границей. Побывать в Курске и не посетить Коренную пустынь было бы немного странно.

Середина дня, часа три, зашел в Знаменский собор на Красной площади, спросил тамошних бабушек, как добраться до Коренной пустыни. Бабушки сказали, что от Введенской церкви недалеко от вокзала каждые полчаса ходят маршрутки, очень удобно. Насчет расписания они точно не знали, но, вроде, часов до семи или до восьми должны ходить, или даже позже.

Введенская церковь, аккуратная и ухоженная, стоит посреди довольно безобразного места. Вокруг - кособокие, вросшие в землю домики частного сектора, несколько пятиэтажек, какие-то замызганные ларьки… И тут же, рядом с остановкой автобусов, бодрыми темпами строится торговый центр, большой, яркий и пестренький, похожий на торговый центр «Варшавский» в Москве, рядом с одноименной станцией метро. Строящийся торговый центр чудовищным образом контрастирует с окружающей серо-патриархальной обстановкой.

Прождал на остановке почти час, скопилась огромная толпа пассажиров. Подъехала Газель, и в нее моментально втиснулось невероятное количество людей, они набили своими телами все внутреннее пространство микроавтобуса, они были готовы целый час ехать, согнувшись в три погибели, ужас. Что же делать. Что же делать. Минут через десять пришел автобус - старый желтый Икарус, и все, кто не смог влезть в маршрутку, влезли в Икарус, тоже дикое количество народа, ну ничего, как-нибудь.

Окна Икаруса равномерно покрыты грязью, сквозь них совсем ничего не видно, то есть, вообще. В салоне горят только три лампы, темно, тесно. А что делать.

В полшестого приехали в Свободу. Зашел в крошечное помещение автостанции, посмотрел расписание - последний автобус на Курск отправляется ровно в шесть. Кассирша подтвердила. Сказала, что есть еще маршрутка, но последняя идет тоже примерно в шесть. А сколько до монастыря идти, не подскажете? Да тут рядом, минут семь ходьбы.

Ладно, раз приехал, надо идти, а там посмотрим. Очень быстрым шагом добрался до ворот обители минут за пятнадцать, по территории монастыря до храма еще очень далеко пришлось идти… Невысокий, но просторный храм, полумрак, только-только началась всенощная, чтец читает девятый час, народу всего человек десять, спрашиваю у монаха, как можно отсюда в это время выбраться, он говорит, уже никак, последний автобус в шесть, а до электрички семь километров пешком, но можно здесь переночевать, это не вариант, уже куплен билет на поезд, да и вообще. Поклонился святыне и ушел.

А и хорошо. Смысл паломничества - в том, чтобы совершить поклонение, и чтобы пожертвовать ради этого некоторым количеством времени, сил и средств. И все. Остальное - впечатления, ознакомление с достопримечательностями, возвышенные переживания - необязательно, опционально. Есть - хорошо, нет - ничего страшного. Вот так и получилось. Паломничество в чистом виде - пришел, поклонился, ушел. Слава Богу.

Может, еще успею на маршрутку. Почти прибегаю к автостанции. Пусто, темно, автостанция закрыта. Ни души.

Вообще, место довольно глухое. Дорога, ряд деревенских домов, несколько тусклых фонарей. Тихо, безлюдно. Но даже в таком глухом месте имеется довольно большой продуктовый магазин, светлый, хорошо оборудованный, открытый до одиннадцати вечера, с неплохим ассортиментом. Как-то неправдоподобно хорошо на курской земле с магазинами. Спросил у продавщицы, не приходила ли маршрутка и не ожидается ли какой-нибудь еще транспорт. Маршрутка уже ушла, другого транспорта до утра не будет. Поголосуйте на дороге, может, кто подбросит.

Стоял, голосовал. Машины проезжают примерно раз в три минуты. Проезжают мимо, не останавливаются.

Что делать, что делать. Еще какое-то время пытаться остановить машину, если не получится - идти в монастырь и проситься на ночлег. Билет на поезд - коту под хвост. И еще целый день ошиваться в Курске. Да… Что называется, попал. Зато побывал в Коренной пустыни, что не может не радовать.

У магазина остановилась машина с черными на оранжевом таксистскими шашечками. Водитель что-то купил в магазине, вернулся к машине. До Курска не подбросите? Опоздал вот на автобус. Вообще-то, я не собирался ехать, но ладно, если нормально заплатите, давайте отвезу. Деньги есть?

Есть, есть. Ура.

Вышел на улице Ленина, главной улице Курска. Только недавно было бесприютно, одиноко, тревожно и немного безнадежно, а теперь - хорошо, комфортно, уютно. Улица Ленина освещается не столько уличными фонарями (они довольно тусклые, мертвенно бледные), сколько витринами бесчисленных магазинов. На расстоянии примерно пятидесяти метров друг от друга, наискосок через дорогу - два одинаковых салона «Евросеть». В пределах зрительной досягаемости - огромный супермаркет и несколько немаленьких продуктовых магазинов. Купеческий город Курск.

В ресторанчике за соседним столиком - молодая пара, судя по всему, студенты, из, как говорится, хороших семей. Формат их общения можно обозначить как «воркование». Доносится фраза: вот мы сейчас сидим здесь, разговариваем, а я все вспоминаю тот наш с тобой эпизод на Хрущева…

Эпизод на Хрущева. Это проспект такой есть в Курске. Наш эпизод на Хрущева.

Очень отчетливо почувствовал, что не могу больше слушать речи курян, произносимые ими при совершении актов потребления. И еще почувствовал чистую, незамутненную радость от осознания того, что на вокзале уже ждет фирменный поезд «Соловей», и что примерно через десять часов буду уже в Москве.

Сплясать, как Андрей Белый

О найме квартиры и провалившемся сватовстве

Дмитрий Ольшанский

«Не в том дело, что танцовал он плохо, а в том, что он танцовал страшно».

Ходасевич

Вообще-то мы должны были снять квартиру вместе. Предусмотрено было все.

Вечером я возвращаюсь домой из университета - до пяти у меня сплошное востоковедение. Захожу в книжную лавку (поймана, наконец, «Москва» Белого) и сажусь за компьютер зарабатывать нам редкие деньги простительной чепухой. Она готовит ужин, вяжет мне свитер (обязательно черный, в двадцать один год положено любить черное) и отбивается от соседей, которых раздражает воющий магнитофон. Пусть еще будут довольны, что мы не танцуем. Точнее, я не танцую. К семейной жизни прилагаются также: длинные юбки, плотные занавески, последний этаж, желательно в Лялином переулке, каблуки (даже без них она меня выше), остатки лепнины, разбитая лестница без лифта, фальшивовато-любовные записки на пейджер («Милая, я скоро буду с гостями»), квартирная хозяйка - условная чудо-старуха, неожиданные ссоры и торопливые примирения.

Именно на примирениях воображаемая идиллия и оборвалась.

«Мне надоело, что ты все время ноешь. Я не могу больше слышать о твоих страхах», - вот и все, чего мне удалось добиться. Добивался я, правда, уж слишком старательно - в двадцать один год вас еще живо интересуют причины отказов. Но героиня моих бедствий вовремя перестала подходить к телефону и отключила пейджер - ровно за день до того, как нужно было звонить риэлторам. Надоедливого абонента и отвергнутого квартиросъемщика, меня осаждали неприятные мысли. Я даже бросил листать свежекупленную «Москву под ударом», ибо и она не утешала меня - без пяти минут жениха.

– Ною, ною, разве ж это я ною, - длинно и уныло тянул я свою нескончаемую вечернюю думу, почти решившись уже никуда назавтра не ехать и квартиры никакой не снимать. - По-моему, я всего только пару дней говорил ей, что у меня болит голова. Нет, как-то раз я спросил ее мнения о том, почему целый вечер подволакивал ногу. Ну и вывихнул руку - почти. Жаловался ей на спину или не жаловался? Уже не помню. Просил ее слушать мне сердце? Должно быть. И еще что-то о смерти - но о смерти и правда было всерьез и подолгу, благо возраст располагал. В двадцать один год смерть как никогда приближалась. Страшно мне было всю ночь. Впрочем, уже к утру я преодолел себя, выбрав и жизнь, и квартиру. Выживу, справлюсь один - и без свитера, и без записок.

До трех часов дня я обзвонил двадцать восемь агентов. Девятнадцать из них честно не знали, чем Садовое кольцо отличается от Бульварного, и были отпущены с миром. Еще один, опережая время в корыстных порывах, пожелал сто процентов комиссионных - но в ту эпоху положено было давать пятьдесят, и я предсказуемо поскупился. Трое других обещали перезвонить и пропали. Еще трое мучились со мной до вечера, в изобилии предлагая варианты - но тут уж я сполна отыгрался за пропавшую недоневесту. - А у меня для вас есть квартирка! - Где же? - В самом центре, как вы и просили! Дешево! Брать нужно сегодня! - Адрес? - Ой, совсем близко от метро Академическая, всего-то на троллейбусе проехать пять остановочек. - Спасибо, не надо. - Так вы же просили..? - Просил. Передумал.

Не хуже девицы умею просить, чего нет: чтоб не больше двух комнат, задешево, внутри кольца, и не первый этаж, без залога. Впрочем, во времена, когда о несчастной любви сообщали на пейджер, никто и не знал о залоге.

Мне звонили по шесть раз в минуту, обещали, манили, взывали к моей несуществующей тяге жить как можно ближе к метро и как можно плотнее к работе. О чем они говорят? Какое мне, к Бафомету, метро, и какая работа? Едва отделясь от родителей, загордясь своей взрослостью и безутешностью, я требовал совсем иного маршрута: переулок, кабак, и опять переулок до квартиры друзей, ночной винный, две арки, у церкви свернуть, и уже после трех улиц и пяти утра прямая дорога домой. Возле метро Академическая, при всех его неизвестных достоинствах, такие доблести проявить затруднительно - здесь нужен иной пейзаж, и другие «микрорайоны», тогда еще не снесенные. Итак, отправив двадцать шесть риэлторов к Бафомету, я находился в романтическом ожидании нужной жилплощади. Надо сказать, я почти что дождался - мне везло не в любви, а в недвижимости.

Предпоследний агент, торопливый, в наушниках мальчик - обманул меня в самый последний момент. Он пообещал мне Полянку, недорого, и я согласился, еще не зная, что значит Замоскворечье для бедных, назойливых и упрямых. Запоминайте: когда вас везут на Полянку, Ордынку, Новокузнецкую, Пятницкую и Татарскую, и вы не нарядный богатина, а невразумительный студент-востоковед - все закончится просто. Среди посольств и островских купеческих особняков, у трамвайных путей или за чудом не потревоженным доходным домом обнаружится скорбный видом полубарак, осыпающееся на глазах произведение позднесоветских властей. Именно туда и ведут вас, в одинокую и назло всей улице выстроенную монстрильню - посреди разнообразных красот. Пока вы еще на Полянке - мир Божий прекрасен, как только зашли во двор - вы уже на Академической в пяти остановочках на троллейбусе, дальше подъезд - точь-в-точь ближнее Подмосковье, а потом и квартира в вечно-модном стиле «101-й километр», совершенно не рвущийся к небесам потолок и руиноремонт, вобравший в себя всю силу мировой энтропии. Признаться, даже и в те, вполне романтические свои годы я не был готов там навек поселиться. Все равно, что жениться на однокласснице-двоечнице. Это значит, что мне оставался последний агент.

– Снежана, - представилась она застенчиво, и я покосился на ярко-синие сапоги. Сапоги впечатляли. Впрочем, как и ресницы - изрядные, словно дворники на лобовом стекле свежекупленного и едва растаможенного автомобиля. - Идемте? И мы пошли. Ходили мы с ней две недели, совершенно как школьники, которым негде, кроме как вверх-вниз по лестнице и на темных проходах во двор. Надо сказать, я и вправду набрался съемно-жилищного опыта за это время, испробовав и повидав все, что мне подавалось за сходную цену. А предлагалось не то, чтоб немногое - ибо чужая квартира, подобно «лучшей на свете» девице, бывает и эта, и следующая, и через одну. В свое время я сватался к каждой.

Арбат, Староконюшенный переулок, радушная бухгалтерская красота. Дом кирпичный, цэковски-солидный. Хозяйка, вылитая Агафья, с утра набравши на лицо килограмм штукатурки, объясняла мне, почему я обязан переплатить: строем вытянулись три шкафа, чудесная стенка с хрустальной посудой, картина с рассветом над Гималаями, ковер на полу и, конечно, долгожданный ковер на стене, симпампусечка! - как же я мог его пропустить. Хорошо, что мне на него указали, алкая стодолларовой надбавки. - Кто вы по профессии, молодой человек? - Сказать ей про востоковедение? Впрочем, уже неважно. Извините-простите. Налюбовавшись ковром, я бы прыгнул в окно, если б не было двери. Я, оказывается, не люблю Русь. Снежана была недовольна.

Яковоапостольский переулок у Земляного вала, напротив храма, двухэтажная студия, пусто, свободно, просторно - и неуловимо враждебно. Никакой штукатурки - Елена Михайловна выглядит лет на двадцать моложе, чем есть, то ли бегает, то ли пьет минеральную воду, и поглядывает на меня с подозрением. Были такие мамы у моих недолговечных невест. Муж, понимаете, «живет там», да и сама она только изредка приезжает. Стол, розетки, из крана не капает, мебель, какую хотите, такую и ставьте. Да хоть танцуйте на гладком полу. Но я не танцую. Снежана еще раз шепчет на ухо мне, сколько все это стоит, - и мы вежливо кланяемся. Спускаясь по лестнице, я испытываю приступы обидчивого патриотизма, но на улице, у ближайшей глубокой канавы, они почему-то проходят.

Гусятников переулок возле Чистых прудов, двухкомнатная, и хозяева неожиданно были сговорчивы. Заходим - и сразу мерещится что-то не то в этой крошечной, но с двумя зеркалами, прихожей. Набросаны сумки, коробки, уже седую Евдокию Ивановну слегка водит из стороны в сторону. - Вы живете пока еще здесь? Она неопределенно разводит руками. - Так, уже не живем, но… бываем. «Бывает» не только она - на коротком диване, в беспамятстве свесив ноги, лежит господин с неразборчивой рожей. Гость, владелец, жених, бывший муж? Кто их здесь разберет, в алхимическом браке. Сильно пахнет полупустыми ретортами. Нет, не сильно - утро все-таки. Коробка хрустит под ногами. Я подталкиваю Снежану и широко, доверительно улыбаюсь. Но мне совершенно не весело. Мне очень страшно. Страшно, что мы не помиримся с так называемой бывшей невестой, страшно, что я никогда не женюсь, что женюсь, что умру. Что мне не подойдет никакая квартира.

Старопименовский, ближе к Малой Дмитровке, явно бывшая коммуналка, разрезана, но не разменяна. Папа-болтун, дочка - в широком свитере, неопределенного возраста, меня смущается. Кажется, ей максимум двадцать. Отец почему-то не тащит по комнатам, только заводит на кухню и смотрит куда-то мимо меня. Кухня - гордая бедность, точно такая же хлебница с красной розочкой у меня была в детстве. Девочка так и молчит. Нет, ей уже все двадцать пять, иначе не слушала бы про утюг и обогреватель. - Вам понравится, - пообещал папа и вдруг погладил меня по плечу. Дочка немедленно покраснела. Еще бы, ей тридцать лет, а ведь девушкам столько вообще не бывает. Тридцать лет - это хуже, чем полубарак на Полянке. Сначала хлебница с розочкой, дальше утюг, а потом сразу смерть. Я бежал в беспорядке - Снежана меня догоняла. Одно дело болтать о женитьбе, а другое - жениться. Это, знаете, страшно.

День терялся за днем, но я никуда не селился. Точнее, я жил на диване, с тайной надеждой поглядывая на пейджер. Вдруг она все-таки мне напишет? Напишет! Как только я позабуду о том, что ее дожидаюсь, едва займусь чем-нибудь отвлеченным, она появится - как и не пропадала. Мы помиримся - и, поженившись, станем жить хоть на Академической, в самом центре, в пяти остановочках на троллейбусе. Даже в аду. Лишь бы пейджер сказал что-нибудь. Он молчал. Зато позвонила Снежана. Есть вариант - угол Покровки и Лялиного, вам подходит? Мое любимое место в Москве. Мне, так уж и быть, подходило.

Мы встретились у магазина «Свет». Я как-то сразу почувствовал, что этот раз будет особым - хоть здесь и не было ничего, что я себе тщательно напридумывал. Ожидался хозяин-мужчина. Лепнина цела и увесиста. Лестница не разбита, лифт работает. Этаж не последний, четвертый. Про юбки и каблуки я и вовсе молчу - вместо них были джинсы с наклеенными дракончиками и ярко-синие сапоги. Теперь они мне даже нравились.

Я уверенно позвонил, двери сразу открылись. За ними ждал я. Это была не ошибка: там стоял некто буквально такой же - очки, бакенбарды, рост, взгляд мутноватый. Все совпадало, разве что он был постарше - этак на поколение. Минуту мы рассматривали друг друга (Снежана вежливо обреталась у меня за спиной), затем он безмолвно отодвинулся и пропустил меня внутрь. Шатаясь, я направился в глубину квартиры, на пути позабыв, зачем шел. Его взгляд - нет, мой собственный взгляд! - не давал мне вздохнуть рыбной костью. Наконец, все мы собрались в одной комнате. Снова молчание. Вместо приветствия я начал разглядывать книжные полки. Кришнамурти и Радхакришнан. Ницше. Йога. Белый, «Московский чудак» и «Москва под ударом» (я даже не удивился). Гурджиев и Штайнер. Штайнер, Штайнер, еще один Штайнер. «Действие Ангелов в астральном теле человека» (а вот и Бафомет). «Оккультная физиология» (Бафомет, Бафомет!). «Сопереживание годового кругооборота в четырех космических имагинациях». Имагинации. Боже, я дома.

Тут я вздрогнул. Снежана вежливо откашлялась и начала. - Я вижу, здесь жили люди культурные, квартирка как раз для такого жильца, - шутливо подвела она к делу. Ни он, ни я даже не улыбнулись. - Если вы не против, давайте пройдемся, осмотримся, а там, может и договорчик заклю…, - тут она осеклась, потому что квартирный хозяин исполнил замысловатые пассы двумя руками, а затем подал мне правую.

– Дима.

Голос был хрипловатый, и все-таки чем-то похожий.

– Митя, - растерянно отвечал я, уже почти так же хрипло.

Он деловито кивнул мне, а затем неожиданно энергично приобнял мою добрую сваху и потащил ее к двери. Она, кажется, сопротивлялась, но безрезультатно. Куда там дракончикам против востоковедов.

– Заключим.. непременно.. заключим.. вот прямо.. и завтра же.., - слова выходили из него по одному, словно бы он выталкивал их из себя каким-то тупым предметом. Синие сапоги побарахтались в прихожей и сгинули.

Когда окончательно стемнело, мы выпили уже больше литра. В комнате было тихо, как в яме.

– Мы живем в глубочайшем небытии, - еле шевеля губами, сообщил мне тот, с кем мне назавтра предстояло заключать договор.

– А я почти женился. Мы должны были снять квартиру. Она бы мне свитер связала. Но я не женился. Потому что мне все время страшно, - кое-как рассказал ему я.

– Смерти боишься, - торжественно изрек Дима. - Правильно. Жениться - все равно что помереть, никакой разницы. Вот Андрей Белый, после того, как антропософии у Штайнера поучился, так и говорил невесте. Уйди, говорил, тетка антропософская! Уйди! А ведь он как стремился жениться. Но понимал - нельзя. Уж лучше жить в страхе.

Мы еще помолчали.

– А ты знаешь, как плясал Андрей Белый? - вдруг спросил он меня.

Я не знал.

– Ну так я тебе покажу, - уверенно заявил Дима и начал уже далеко не так уверенно подыматься.

Поднявшись, он постоял, а затем резко метнулся куда-то в сторону, сбив шаткое кресло, и только что не врезавшись в стену. Но его это не остановило. Сохранив равновесие, он тотчас полетел в обратную сторону, размахивая руками. Стремительно поворачиваясь вокруг себя, он почти успешно обогнул стол, разбив всего одну чашку, и упал только возле дивана, но тут же вскочил опять. Пробормотав что-то невнятное, он снова поехал в сторону стола, сметая по пути стулья. Пока его бросало по комнате, я допил рюмку и встал. Внезапно, как это и должно было случиться после полулитра, мою голову словно бы залепила вата. В один момент мне стало безразлично, сниму ли я эту квартиру или останусь на старой, женюсь и буду востоковедом в черном свитере - или так и останусь напуганным и безутешным. Впервые в жизни я встал и подумал, что, пожалуй, мне пора танцевать. В этот момент на меня налетел Дима, разом сбив меня с ног - и я упал прямо на скатерть, выставив руки вперед и отталкивая бутылки. Андрей Белый, один Андрей Белый остался в моей помутившейся голове.

Утром, еле-еле удерживаясь на ветру, я шел в никуда по моему любимому Лялиному переулку. Миновав небольшую площадь, я услышал пищание, почти комариное. Это в кармане подал голос пейджер. Действительно, я позабыл о том, что ее дожидался, занялся чем-то другим - и вот она мне написала. Хочет мириться.

«Договорчик сегодня подпишем? Позвони мне. Снежана» - плясали буквы на темном экране. Нет, буквы все-таки не плясали. Это руки тряслись.

Что я мог ей ответить?

Русский блеск

Святочный рассказ

Аркадий Ипполитов

Когда я смотрю на каток вокруг колонны Монферрана, на дощатый забор, покрытый веселыми картинками, на ангела, смотрящего вниз из-под креста, на радостные, красивые, легко скользящие пары, слышу чудные звуки музыки, из-за забора доносящиеся, трепет умиления пробегает по моему телу, и все мои члены распрямляются от гордости за мою страну, за постоянство вкусов моего народа, моего правительства. В мозгу возникает хрупкое, сияющее россыпями бриллиантов видение: прекрасный Ледяной дом, и русский дух, и Русью пахнет, и гуляет потешная свадьба слабоумного старичка Голицына с камчадалкой Бужениновой, колокольцы гремят, мужики и бабы, собою негнусные, лихо отплясывают, едут сани, запряженные оленями, козлами, собаками, свиньями и верблюдами, везут инородцев со всей России, и лай, хохот, пенье, свист и хлоп, людская молвь, и конский топ. Так весело на душе, так свободно, что во весь голос хочется возопить вслед за прекраснейшим пиитом Василием Тредиаковским:

Мир, обилие, счастье полно

Всегда будет у нас довольно;

Радуйтесь, человеки.

Торжествуйте, вси российски народы:

У нас идут златые годы.

Восприимем с радости полные стаканы,

Восплещем громко и руками,

Заскачем весело ногами,

Мы, верные гражданы.

Да, да, заскачем, восплещем,

восприимем! О Русь моя, жена моя!

Шикарная женщина была Анна Иоанновна. Зимняя она царица, каникулярная: и родилась зимой, и воцарилась, и Ледяным домом больше всего прославилась. Десять лет ее правления представляют, правда, своего рода дырку в русской истории: мало кому из историков она симпатична, и все рисуют ее как бабу страшную, жестокую и бездарную. Историки больше всего интересуются лишь началом ее правления - разбирательством с Верховным советом, да концом - жесткостью по отношению к заговору Волынского и делом о наследии престола. Об остальном говорят немного, все больше об обнищании страны и о засилье немцев. Кражи, взятки, злоупотребления, вялые войны, гниющий флот.

Да еще рассказы о роскоши ее двора, поражающей «своим великолепием даже привычный глаз придворных виндзорского и версальского дворов». «Жена английского резидента леди Рондо приходит в восторг от великолепия придворных праздников в Петербурге, переносивших ее своей волшебной обстановкой в страну фей и напоминавших шекспировский «Сон в летнюю ночь». Этими праздниками восхищался и избалованный маркиз двора Людовика XV, его посол в России, де ла Шетарди: «Балы, маскарады, куртажи, рауты, итальянская опера, парадные обеды, торжественные приемы послов, военные парады, свадьбы, фейерверки пестрым калейдоскопом сменяли один другой и поглощали золотой дождь червонцев, щедрой рукой падавший из казначейства».

Современник леди и маркиза, немец Манштейн, добавляет: «Часто при богатейшем кафтане парик был прегадко вычесан, или, если туалет был безукоризнен, то экипаж был из рук вон плох… Тот же вкус господствовал в убранстве и чистоте русских домов: с одной стороны-обилие золота и серебра, с другой - страшная нечистоплотность. Женские наряды соответствовали мужским: на один изящный туалет здесь встречаешь десять безобразных».

Где эта роскошь, куда все делось? Остались лишь намеки на обстановку, окружавшую царицу. Но отдельные предметы и памятники складываются в общую картину, в своеобразный миф, сплетающий в единое целое итальянскую оперу, впервые Анной в Петербурге заведенную, шутов и карликов, туалетный прибор из чистого золота, слонов из Персии, бесчисленные фейерверки, самый большой в Европе серебряный холодильник, растреллиевские дворцы, построенные для любовника, Ледяной дом и Царь-Колокол. В этом мифе, как в мутном старинном зеркале, проглядывают знакомые очертания чего-то милого, близкого, русского и сегодняшнего. С зимой и зеркалом связана и моя первая встреча с Анной Иоанновной.

Первым и самым сильным впечатлением от русской классической литературы для меня стал сон Татьяны, прочитанный где-то лет в восемь-девять. Ни об энциклопедии русской жизни, ни об интриге, связывающей между собой героев, я ничего не знал, поэма лежала совершенно отдельно от прочитанного фрагмента, но картина зимнего леса, с фигурой бредущей по снегу девушки в легком платье, ручей, мостик из легких досок, медведь, протягивающий лапу, чтобы помочь ей перебраться, все это приводило меня в бурный восторг. Да и сейчас приводит. Фантазия скакала как бешеная, и, когда дело доходило до перечисления, до ведьмы с козьей бородой, до карлы с хвостиком, а вот полужуравль и полукот, наступало просто физическое блаженство, достигающее апогея на словах: «Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,// Людская молвь и конский топ!» Далее все шло по ниспадающей, интересное заканчивалось, и за строфу XXI, за пробуждение Татьяны, я тогда и не забирался.

Открытие Татьяниного сна произошло в январе, в зимние каникулы. В том же январе я, кажется, побывал в Золотой кладовой Зимнего дворца. Там, в длинной комнате с низким потолком, заставленной витринами со сверкающими вещами, одна из стен была занята большим стеклянным шкафом с полками, на которых располагались блескучие золотые предметы, всякие плошки, коробочки и чашки в круглящихся завитках. Центр этой композиции из тяжелых и не очень понятных вещей составляло зеркало в завивающейся раме, желтой-желтой. Оно было повернуто к зрителю под углом и немного вверх, так что в нем ничего не отражалось, кроме пустоты, и для того, чтобы поймать хоть какое-то отражение, надо было особо исхитриться, что было нелегко, так как витрину обступала толпа, мешавшая двигаться. Среди очень конкретных, объемных предметов, обладающих своим, присущим им как данность, цветом и формой, ничего не отражающее зеркало выглядело как-то чуждо и странно. В нем что-то колыхалось, в его глубине была разлита подвижная манящая неопределенность, сонная, бесформенная, и для меня это зеркало сразу же оказалось связано со сном Татьяны, с ее гаданием, напоминая о том, что «Над нею вьется Лель,// А под подушкой пуховой// Девичье зеркало лежит». Кто такой Лель, я совершенно не представлял, зеркало же было чем-то более знакомым, была понятна его связь со всем, что последовало в поэме далее, с явлением медведя, пляшущей вприсядку мельницей, раком верхом на пауке.

Экскурсоводша перед витриной рассказывала о какой-то императрице Анне Иоанновне, не менее для меня загадочной, чем Лель, про стиль барокко, и что, по старинному преданию, девушки, если повезет, могут в нем увидеть своего суженого. Это, видно, и произвело на меня наибольшее впечатление, поэтому-то я в своих фантазиях и засунул тяжелое и дорогое творение аугсбургских ювелиров под подушку в деревенской бане. Имя Анны Иоанновны также запало мне в память, связавшись с мерцанием старинной амальгамы, зимой, смутными снами и гаданием. С тех пор неизъяснимой прелести полна для меня эта эпоха, и я всегда старался отложить в своем сознании все впечатления, что связывали современность со временем Зимней царицы, таким темным, неопределенным, неясным…

Впрочем, весомость моим мечтам об Анне Иоанновне вскоре придала встреча с великой скульптурой Бартоломмео Карло Растрелли в Русском музее. Огромная черная баба с растопыренными короткими ручками тяжело парит в пространстве, как гигантская ворона, гордо вздымаются полушарии грудей, дрожат дряблые щеки и подбородки, пульсирует короткая шея, и маленький негритенок с натугой подтаскивает ей тяжелую, как ядро, державу, обхватив шар двумя руками, и императрица вот-вот, широко размахнувшись скипетром с двуглавым орлом, легко подбросит державу на руке, вмажет по ней эмблемой российского самодержавия, как ракеткой по мячику, и запузырит державу далеко-далеко, так что полетит бронзовая сфера, пробив окно и ломая деревья Михайловского сада, разворотив мемориал жертвам революции на Марсовом поле, и, сбив памятник Суворову, - куда-то за реку, поломает обе башни мечети, свалит Телевизионную башню, пробьет напоследок крышу коттеджа в Комарово и, свалившись прямо в открытый рот храпящей там старухи, разломает ее новенький, только что наведенный мост искусственной челюсти, застряв в глотке, так что сожителю старухи, молодому и подтянутому бизнесмену, придется подносить к ее носу нюхательный табак, чтобы та чихнула. Тогда бронзовая сфера полетит обратно, сломает линии высоковольтных передач, разворотит мост на кронштадтской развязке дорог, сорвет несколько рекламных биллбордов и опустится на крейсер «Аврора», потопив его напоследок. Барон Мюнхгаузен должен был быть современником Анны Иоанновны, а сожитель табак поднес, потому что старуха завещания еще не написала.

Растреллиевская бронза великолепна. Как слезки, дрожат висюльки жемчугов на расшитой груди, мантия с горностаевыми хвостиками развевается, императрица плывет как пава, величественная и человечная, такая деловая, и в тоже время прибранная не без кокетства, мощная и женственная, настоящая правительница. Хвост волос, жидкий, но длинный, струящийся сзади по мантии, придает ее жирности очарование женственной беззащитности, и вдруг, при виде этой красавицы, в голову ни с того ни с сего приходят самые странные вопросы. Она, наверное, тронную речь произносит, рассуждает об обновлении теплоцентралей и строительстве китайского квартала в Петербурге, а хочется узнать, что там у нее внизу надето, белье-то какое? Тоже бронзовое, что ли? Тяжелое, выразительное лицо странно связывается с черными воплощениями родины-матери бесчисленных мемориалов с их широко разведенными руками, и с черной же Венерой Илльской из повести Проспера Мериме, пришедшей задушить в своих бронзовых объятиях незадачливого жениха. Хорошо представляю себе, как, расправляя короткими ручками бронзовые складки своего платья, усаживается эта махина перед золотым туалетным прибором, открывает пухлыми пальцами коробочки с притираниями, накладывает пудру и румяна, и, нагнувшись, всматривается пристально в зеркало, кокетливо поправляя маленькую корону в пышном начесе. Потом, скрипя ступенями лестницы, поднимается на пятый этаж, выламывает одним махом дверь в мою квартиру, и душит, душит она меня в своих объятьях, как мышь белую, беззащитную, любимая моя родина, Россия.

Как уже говорилось, с Анной Иоанновной у нас все непросто. Официально ее почти все время ругают, и с восемнадцатого века русская история ее терпеть не может. Даже Иоанн Грозный вызывает, по-моему, большую симпатию. Школьный курс истории вообще заставил меня долго думать, что она - неизвестно как и откуда свалившаяся нам на голову немка, фашистка, притащившая еще с собой и Бирона, любившая русских подвесить на дыбу, бить кнутом, выворачивать ноздри, а потом колесовать и четвертовать. Так и представлял: перед Зимним дворцом, тогда еще деревянным, стоит деревянная же трибуна, наподобие тех, что сооружались при советской власти на Дворцовой площади во время парадов, на ней - Анна Иоанновна, мясистая, разряженная, с густо оштукатуренной рожей, рядом - Бирон, весь в розовом, как он любил, она ему в штаны руку засунула, мнет с плотоядной улыбкой, а сама уставилась на то, как перед ней на помосте опальным русским аристократам ноздри каленым железом рвут. Вокруг же все карлики, карлики, карлики, сзади поют-надрываются итальянские кастраты, Миних с Остерманом обнимаются и фейерверки со всех сторон. Картина неверная, но все-таки роскошная.

Пусть русская история ее и ругает, но смогла все же Анна Иоанновна уловить что-то в русской душе, задеть потаенное, глубоко скрытое чувство прекрасного, став милой сердцу своими причудами, шутами и шутихами, фейерверками, любовью к итальянской попсе, тяжелой аляповатостью закупленных ею импортных вещей, Ледяным домом и публичными увеселениями. Часто, на центральных улицах обеих столиц, залитых неоновым сиянием новогодних лампочек, мелькает она передо мной в блеске окружающей роскоши, величавым видением, массивная и легкая. Впереди меня, то появляясь, то вновь исчезая на фоне светлых витрин, крутятся тяжелый круп ее и бедра, и бронзовая горностаевая мантия превращается в норковое манто, отливающее металлическим блеском, и острые лакированные туфли торчат из-под широких версачиевских штанин в узкую белую полоску, сияет бюст, обтянутый кофточкой со стразами, а на начесе подрагивает маленькая корона. Непринужденно играет она скипетром в руке, озабоченная, деловитая, а рядом семенит негритенок коротенькими ножками в мягких сапожках, и тянет, тянет из последних сил к ней ручки с лежащей на подушке державой, такой круглой, весомой, внушительной, пышной.

Степное

Зачем Чехов ездил на Сахалин

Борис Парамонов

Мы очутились на широком степном пространстве, почти полностью лишенном естественных препятствий, но и не дававшем никакого укрытия. Картину оживляли только маленькие реки, обмелевшие и образовавшие глубокие обрывистые борозды, называемые балками. Но сама монотонность степного бесконечного ландшафта придавала ему странное, неповторимое очарование, которому нельзя было не поддаться. Можно было ехать часами, подчас находя нужное место только по компасу, - и не встретить ни малейшего возвышения на земле, ни одного человека, ни одного дома. На закате степь становилась изумляющим взрывом красок. Отдаленный горизонт напоминал цепь гор, и казалось, что за ними скрывается Рай. Но горизонт удалялся и удалялся.

Нескончаемое однообразие прерывалось только столбами англо-иранской телеграфной линии, построенной Симменсом.

Фельдмаршал фон Манштейн («Утраченные победы»)

Какой черт понес его на эти галеры?

Так, и только так, надо вопрошать чеховскую поездку на Сахалин. А с другой стороны: «Ты этого хотел, Жорж Данден!»

Чехов хотел - смерти. Сахалин был запланированным самоубийством. Обстоятельства тут были такие:

Чехов был врач и знал, что долго ему не прожить: кровохарканье обнаружилось в 25 лет. (Отсюда - «Скучная история», написанная 28-летним человеком об умирающем старике.) Умереть надо было со значением, в ситуации подвига. Тут примером был Пржевальский.

Прославиться же в литературе Чехов не считал возможным - по многим причинам. Да хотя бы потому, что не рассчитывал в оставшиеся ему сроки написать нечто значительное, например, роман. Эстетика Чехова - отсюда, от сознания близкой смерти: делать что-нибудь, не требующее длительной работы, что успеется. «Роман - дворянское дело, мы разночинцы, нам только скворечники строить» - это, говоря по-нынешнему, отмазка.

Чехов потому еще не хотел идентифицироваться с литераторским званием, что презирал литераторов, интеллигенцию вообще. За годы работы в печати он увидел, какая это мелкая публика, какое это куцее мировоззрение. Чехов был веховец задолго до «Вех».

Отсюда агрессивный тон письма Вуколу Лаврову перед отъездом на Сахалин. Нападение, ничем не спровоцированное. Подумаешь, назвали среди «жрецов беспринципного писания». Он прекрасно знал, что все они, и он в том числе, именно такие. Сам же: «Нет общей идеи». Так и не может быть в такой жизни. И не «тосковал» он по ней, а знал, что быть такой не может. А на бунт Достоевского и Толстого не решался прежде всего потому, что видел бесполезность оного. Это было «не скромно» (о Достоевском).

Идею и подвиг предлагал Пржевальский. И главное у него было - смерть. Вдали от родины - вот что еще важно.

«Н. М. Пржевальский, умирая, просил, чтобы его похоронили на берегу озера Иссык-Куль. Умирающему Бог дал силы совершить еще один подвиг - подавить в себе чувство тоски по родной земле и отдать свою могилу пустыне.

…понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание - продолжать свое дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню…«

(Из некролога Пржевальскому, 1889)

Смерть в пустыне, в знакомой ему с детства степи. Степь у Чехова - образ смерти. Пейзаж его души. Цветет и благоухает - какие-нибудь две недели. А в основном - «выжженная».

Он как фельдмаршал Манштейн, который в июле 1942 года шел к февралю 43-го.

Сахалин - большая степь после малой «Степи». Главное - умереть со славой, а какая в литературе слава, среди Златовратских и Засодимских? Да и не слава, а просто: лучше умереть, как Пржевальский, чем жить, как Жан Щеглов, милый человек.

Поэтому пишет Вуколу: «Уезжаю надолго, и, может быть, не вернусь».

Некролог Пржевальскому - отречение от интеллигенции, анафема, плевок ей в лицо, пинок под зад: «…подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, онивозбуждают, утешают и облагораживают. Их личности - это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих споры об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешевые диссертации, развратничающих во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба, что кроме скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно сознанной цели».

Тут в негативе перечислены все интеллигентские занятия и черты.

Конечно, он помнил совсем недавнее прошлое, хоть 1881-й, месяц март. У интеллигенции было свое подвижничество. И в сахалинском проекте этот мотив - солидарности с интеллигенцией - был. Ведь поехал он не просто в Сибирь, с географическими целями, а на каторгу. Эта «коннотация» присутствовала. Но увидеть политических на Сахалине ему не пришлось. Впрочем, встретился с одним - полусумасшедшим Ювачевым, ушедшим от терроризма в мистику. (Как и другой заинтересовавший его отступник - Лев Тихомиров). Ирония в том, что это был отец будущего Даниила Хармса.

От литературы Чехову было не уйти - являлась пророчески в самых неожиданных местах.

Но пока что он призывал милость к падшим. И убедился, что занятие это в России бесполезное.

Оставалось на Сахалине сочинять водевиль «Генерал Кокет». Жаль, что не сохранился - было б больше смысла и последействия, чем от сахалинской статистики каторжников.

Сколько их ни пересчитывай, не переведутся.

Побывав на Сахалине, понял, что лучше интеллигентов в России людей, увы, нет. «Увы, Гюго», как ответил Поль Валери на вопрос, кто лучший поэт Франции. Это как у Грибоедова: декабристов он презирал, но когда их изъяли, понял, что говорить больше не с кем. Пришлось Чехову мириться с Вуколом Лавровым и описывать в письме Суворину обед в его доме: «московская смесь культурности и патриархальности».

Не так уж и мало.

Культурка, правда, была второй сорт - «Русская мысль» с Гольцевым, копченым сигом, который гонорара не прибавит, но с удовольствием даст России конституцию (письмо Маслову-Бежецкому).

И с Гольцевым помирился, даже на «ты» перешел.

Если нет конституции, то хорош даже Гольцев. Даже вуколовские переводы Сенкевича.

Тем более, что ни конституция, ни даже Сенкевич не спасет от степи.

Степь у Чехова наиреальнейшая, гео- и биография, и основная метафора. Степь - смерть; почти рифма.

Из рассказа «В родном углу»:

«Прекрасная природа, грезы, музыка говорят одно, а действительная жизнь другое. Очевидно, счастье и правда существуют где-то вне жизни… Надо не жить, надо слиться в одно с этой роскошной степью, безграничной и равнодушной, как вечность, с ее цветами, курганами и далью, и тогда будет хорошо…»

Степь - родной угол. Родина. Россия. Россия - степь, смерть. Что Манштейну, что Чехову. Манштейна она тоже поначалу пленяет. Сталинград - не сразу.

Так что поездка на Сахалин - не бунт и не подвиг, а сложно мотивированное приятие смертной судьбы.

Он уже и раньше туда ездил - в рассказе «Холодная кровь». Там везут быков откуда-то с юга, из чеховских мест, в Петербург. Дядька хлопочет, дает взятки железнодорожным, бегает, беспокоится, а племянник молчит и ничего не делает. Это он - холодная кровь. Почему рассказ назван по такому неинтересному персонажу? А потому что это - сам Чехов, его автопортрет.

Вот об этом рассказе Михайловский сказал, что г-н Чехов с холодной кровью пописывает, а читатель с холодной кровью почитывает.

Чехов здесь, однако, не только племянник, но и бык, которого везут на убой в Петербург - столицу литературы и изящных искусств.

Каждый перед Богом бык - так, кажется, сказал поэт?

Но и хлопотун был, как тот дядька-скототорговец. В литературе такие раздвоения автора на два противоположных персонажа - обычное дело.

Чеховские хлопоты - Мелихово. Вообще - лес. Потому что он противоположен степи.

«Лес и степь» - два образа русской истории, извечный конфликт оной.

Никто, кажется, не заинтересовался: а почему, собственно, Астров занимается лесоводством? На поверхности - потому что он перешел в «Дядю Ваню» из первоначального варианта «Лешего». Ну а почему там леший?

Астров: «Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и всё оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топливо (…) когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти, и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я. Когда я сажаю березку и потом вижу, как она зеленеет и качается от ветра, душа моя наполняется гордостью…»

Это же, дорогие товарищи, - метафора. Лес против степи - это жизнь против смерти. И у Чехова смерть повсеместна, у него всё - степь, хотя бы и «средняя полоса». Рассказ «Свирель», весьма ранний, об умирании земли. Недаром в старости Шкловский, говорят, носился с мыслью, что у Чехова главное - экологическая тема. Но Шкловский прожил девяносто с чем-то и мог позволить себе роскошь мыслей о внеличном. У Чехова же Россия, степь, смерть, гибель трав и птиц включены в орбиту его личной судьбы, его пограничной ситуации. Это первый признак гения - нерасторжимость биографии и универсума. Или (для нас), по крайней мере, России.

Гегель сказал о Спинозе: его система больна тем же, чем он сам, - чахоткой. Имелся в виду «акосмизм» Спинозы, абстрактная всеобщность его Бога или Природы. Мир у него не был расчленен, структурирован, не имел живых родов и видов, трав и птиц (только пауки в банке). Чехов же, страдая чахоткой, взялся за лесонасаждения, за пруд и огород, пошел в Пастернаки.

Впрочем, а Пастернак чем кончил? Его Живаго попал опять же на Сахалин - к лесным братьям Ливерия Микулицына.

Не удалось умереть в пустыне, так будем ее озеленять по мере сил. Это называлось «теорией малых дел». Чеховские малые дела - Мелихово и библиотека в Таганроге. И памятник Петру там же.

Петр в Таганроге - ирония этого чеховского культурного деяния не сразу доходит. Какие уж там всемирные моря: Маркизова лужа.

Чехов - Симменс, строящий в степи англо-иранскую телеграфную линию.

Думается, он понял со временем, что в руках у него не малое, но большое дело - литература, его литература. Но от смерти это не спасало, разве что обещало некое «бессмертие» в образе книги. Поэтому единственная тема его поздних вещей - смерть: «Невеста», «Вишневый сад», «Дама с собачкой» - всё о смерти. И даже какая-то надежда, какое-то утешение: мы отдохнем, дядя, мы отдохнем.

Тут важно, что дядя.

Как рюмка водки, поднесенная Астрову няней Мариной после монолога о лесах.

Бердяев: «Россия есть великая равнина с бесконечными далями. На лице русской земли нет резко очерченных форм, нет границ. Нет в строении русской земли многообразной сложности гор и долин, нет пределов, сообщающих форму каждой части. Русская стихия разлита по равнине, она всегда уходит в бесконечность. И в географии русской земли есть соответствие с географией русской души. Строение земли, география народа всегда бывает лишь символическим выражением строения души народа, лишь географией души… Не случайно народ живет в той или иной природе, на той или иной земле. Тут существует внутренняя связь, сама природа, сама земля определяется основной направленностью русской души. Русские равнины, как и русские овраги, - символы русской души».

Тут не нужно недоумевать: как это русский человек «выбрал» Россиюи ее пейзаж. Тут феноменология, «первичность-вторичность» в ней, то есть в единстве опыта, не существует. А переселяться в Ниццу русскому человеку негоже. Или даже в Швейцарию. Чехова туда отправляли, но как-то нерешительно. И в самом деле - что ему там было делать? «Волшебной горы» он бы не написал. Да и не была Россия на той волшебной горе. Ее там не стояло (Ахматова, в беседе).

В России другие лечебницы - «Палата № 6». Эта вещь у Чехова заведомо нереалистична, но ее метафора не для Ленина, по прочтении задумавшего ту палату разрушить. Как разрушить феноменологическое единство опыта, то есть прыгнуть выше головы? Чехов знал, что такие попытки бесполезны, сколько ни сажай крыжовника. Русский человек - даже не тот занятный больной, чья философия заинтересовала доктора Рагина, а паралитик, которого бьет сторож Никита, а тот только «слегка покачивается, как тяжелая бочка».

Зовись тот Никита хоть Хрущевым.

Волшебная равнина.

Впрочем, не так всё и плохо: на Сахалине обнаружилась нефть, и сейчас туда рвутся даже иностранцы.

Тяжелая бочка оказалась нефтяной.

А в Москве открылся игорный дом «Чехов».

Россия структурируется. Нефть - кумыс, полезный туберкулезникам. Кумыс Чехову не помог, так нефть России поможет. Мы увидим небо в алмазах - будем в раю. Но горизонт удалялся и удалялся.

Высота

К 70-летию Владимира Высоцкого

Александр Храмчихин

Вконце шестидесятых в Москву приехал выдающийся польский фантаст Станислав Лем. Перед приездом он заявил, что хочет встретиться там всего с тремя людьми - братьями Стругацкими и Высоцким. Про последнего он сказал: «Я должен увидеть человека, который так тонко чувствует космос». Подобный вывод Лем сделал на основе двух совершенно несерьезных, юмористических песен - «Марш космических негодяев» и «В далеком созвездии Тау Кита». «По пространству-времени мы прем на звездолете, как с горы на собственном заду». «Сигнал посылаем: - "Вы что это там?" А нас посылают обратно». Неужели это тонкое чувство космоса? Но, видимо, польский гений разглядел русского гения, которому было всего-то 30. Что, впрочем, составило уже три четверти отведенного ему жизненного срока.

Этот пример очень хорошо показывает, насколько глубоко Высоцкий входил в тему и вживался в образ. Возможно, если бы римские патриции, средневековые рыцари, пираты, а также волки, кабаны, корабли и самолеты могли бы послушать и оценить посвященную им часть репертуара Владимира Семеновича, они бы сразу приняли его за своего. Про современников же нечего говорить. В тот период, когда песни Высоцкого уже были популярны, а его биография еще никому не известна, многочисленные зеки ни секунды не сомневались, что он сидел (некоторые даже сидели с ним), а профессиональные водители - что он перегонял МАЗы за Урал. И, само собой, «уцелевшие фронтовики» (это из его песни, которая про кабанов, но и про войну тоже) не сомневались, что он воевал (и некоторые, опять же, с ним воевали в одном подразделении). Так что войну вполне можно изучать по его песням.

Песен этих много, они разные по уровню и жанру. Они лирические, трагические, героические, иногда и патетические. Есть про бойца, которого бросила девушка, после чего «он разрывов беречься не стал» («Письмо»). Про погибших друзей, о которых страдаешь не только сразу после их гибели («Он не вернулся из боя»), но и много лет спустя, уже после войны, чувствуя себя виноватым без вины («Песня о погибшем летчике»). «Извините, что цел» - прямо вот так. Хотя человек, говорящий это, прекрасно понимает, что ни в чем не виноват. Однако он участвовал в такой войне, в которой для выживших справедлива фраза «жжет нас память и мучает совесть». Правда, с важной оговоркой - «у кого она есть».

Есть сюжетные повороты, которые только Высоцкому могли прийти в голову - описание одного и того же воздушного боя с точки зрения летчика, причем погибшего («Их восемь - нас двое») и его самолета, тоже, естественно, разбившегося («Як-истребитель»). Или самый сильный сюжетный поворот - песня «Мы вращаем Землю». Никто, видимо, не показал так масштаб и значение войны. «Но мы помним, как солнце отправилось вспять и едва не зашло на Востоке». Действительно ведь событий планетарного масштаба, подобных Второй Мировой, в истории человечества не было. И солдаты основных воюющих армий, по сути, действительно вращали Землю.

Но, пожалуй, интереснее всего несколько песен, показывающих войну совсем «снизу», с точки зрения простого бойца-пехотинца. Это «Звезды», «Черные бушлаты», «Разведка боем», «Высота» и, в высшей степени крамольные по советским временам, песни про штрафников. В одной из них была единственный раз во всем военном цикле упомянута «руководящая и направляющая». В таком своеобразном контексте: «Ведь мы ж не просто так, мы штрафники. Нам не писать - считайте коммунистом».

Остальные герои Высоцкого про партию и ее вождя не вспоминают. Для них это лишняя сущность. И вообще начальство воспринимается по-нашему - как враждебная сила, зарабатывающая звания на солдатских жизнях. «Нам говорили: "Нужна высота" и "Не жалеть патроны". Вон покатилась вторая звезда вам на погоны». Только для офицеров нижнего звена (взводного, ротного, батальонного), умиравших вместе со своими бойцами, делается исключение, да еще какое. В вышеупомянутой песне «Мы вращаем Землю» именно «наш комбат» предотвратил Апокалипсис. Он не дал солнцу зайти на Востоке, закрутив Землю назад, в правильную сторону. «Оттолкнувшись ногой от Урала». Тут, кстати, сплошные переклички, с прошлым и будущим - и с Твардовским («Урал - опорный край державы», вот от этой опоры комбат и оттолкнулся) и даже с «Любэ» с их «Комбатом». И еще одна перекличка в этой песне - с Лермонтовым. «И ядрам пролетать мешала гора кровавых тел». - «Всем живым ощутимая польза от тел, как прикрытье используем павших». «Мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали». - «Наконец-то нам дали приказ наступать».

Поскольку начальство - это что-то чужое, то содержание его планов особого значения не имеет. Но выполнение приказа обязательно. Потому что у нас такая работа, которая должна быть выполнена наилучшим образом. Об этом говорят герои «Разведки боем» и «Черных бушлатов», очевидно, лучшие бойцы, добровольно (а в случае с героем «Разведки» - и многократно) идущие на выполнение наиболее опасных заданий, риск не вернуться с которых велик чрезвычайно. «Нужно провести разведку боем. Для чего? Да кто ж там разберет». «Сегодня на людях сказали: "Умрите геройски!" Попробуем, ладно. Увидим, какой оборот».

Соответственно, работа делается хорошо. Причем работа очень специфическая. «Скоро будет "Надя с шоколадом". В шесть они подавят нас огнем. Хорошо. Нам этого и надо. С богом, потихонечку начнем». «Надя с шоколадом» - жаргонное название немецкого шестиствольного реактивного миномета (отдаленного подобия «Катюши»). Нам этого и надо - чтобы нас подавили огнем. А для чего мы это делаем - да кто ж там разберет. То есть в узком смысле - понятно для чего. «Дзот накрыт и рассекречен дот». Выявлена структура обороны немцев на данном участке. А вот для чего надо вскрывать эту структуру - какая разница-то?

Вполне логичным является и отношение героев песен Высоцкого к наградам, которые приходят от начальства за выполнение заданий, смысл которых неочевиден и мало интересен. «Я бы звезду эту сыну отдал. Просто на память» (не отдал, поскольку погиб). Герой «Разведки боем» не погиб. Он получил награду «живьем», демонстрируя к ней откровенное презрение. «Кажется, чего-то удостоен, награжден и назван молодцом». Его волнует совершенно другое - «с кем в другой раз идти?» Он заранее знает, что пойдет обязательно. А такие же, как он - Борисов и Леонов - погибли. И незнакомый ему «парнишка из второго батальона… затих», хотя и вел себя «очень хорошо». Очевидно, с него хватило одного раза, несмотря на проявленный героизм. Не у всех получается так, как у того, от чьего лица эта песня написана. Он пойдет в разведку боем снова и, в конце концов, почти наверняка разделит судьбу Борисова и Леонова. Просто по статистике невозможно играть со смертью до бесконечности. «Этот глупый свинец всех ли сразу найдет, где настигнет - в упор или с тыла». Собственно, у бойцов нет иллюзий по поводу наград и по поводу своей судьбы на этой войне, про что предельно жестко написано в «Песне о конце войны»: «И скоро награда за ратны труды - подушка из свежей травы в головах».

Тогда зачем им это все надо? Человек, который постоянно идет на смерть (и ведь дойдет до нее, никуда не денется), не интересуясь целью и наградами - тупой «боевой робот» (или вообще - бессловесная жертва и, одновременно, орудие тоталитарного режима)? Нет, он слишком инициативен и сознателен. Он совершенно четко знает, как лучше всего сделать свою смертельную работу, он также знает, что делать ее должен именно он, потому что именно у него получится лучше, чем у других. А на вопрос о мотивах отвечает за него герой «Черных бушлатов». Песня эта посвящена совершенно конкретному и малоизвестному эпизоду войны - Евпаторийскому десанту, проведенному в начале января 1942 года с целью оттянуть силы немцев от Севастополя. Почти весь десант, насчитывавший 700 человек, погиб; до какой степени он выполнил свою задачу (и насколько необходим он был вообще) - сказать сложно даже сейчас. При этом десантники проявили исключительный героизм. А посвященная им песня Высоцкого оказалась слишком метафоричной, выйдя на гораздо более высокий уровень обобщения, чем рассказ о конкретном боевом эпизоде. По известности она переросла сам десант. Ее герой «попробует, ладно» «умереть геройски». Ему важно «увидеть восход». Потому что «за нашей спиною остались паденья, закаты» (опять лермонтовское «мы долго молча отступали»). Сколько же можно? «Ну, хоть бы ничтожный, ну хоть бы невидимый взлет». Десант, вернуться из которого, скорее всего, не удастся, дает возможность увидеть восход. Это очень важно для него лично. Он четко осознает и формулирует свою стратегическую цель: «Мне хочется верить, что грубая наша работа вам дарит возможность беспошлинно видеть восход». Потрясающая формулировка - «беспошлинно видеть восход», чисто высоцкая. И ведь совершенно верная. Их грубая работа до сих пор дарит нам эту возможность. Хотя сам герой песни «восхода не видел, но понял: вот-вот - и взойдет!»

Желание увидеть восход привело к тому, что «здесь никто б не нашел, даже если б хотел, руки кверху поднявших». Эта фраза явно противоречит исторической правде. Поднявших руки здесь нашлось очень много. И это странно. Высоцкий никогда не врал. И все прекрасно понимал. Намного раньше, чем поняли другие.

Кроме песен Владимир Семенович писал стихи. Они почти неизвестны, в памяти народной он остался бардом. То, что было им написано на бумаге, но не спето, прочтено только очень большими любителями. Вот одно из его неспетых стихотворений.

Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог -

Кто считал, кто считал!..

Сообщается в сводках Информбюро

Лишь про то, сколько враг потерял.

Но не думай, что мы обошлись без потерь -

Просто так, просто так…

Видишь - в поле застыл как подстреленный зверь,

Весь в огне, искалеченный танк!

Где ты, Валя Петров? - что за глупый вопрос:

Ты закрыл своим танком брешь.

Ну а в сводках прочтем: враг потери понес,

Ну а мы - на исходный рубеж.

Написано это было в 1965 году, когда самому Высоцкому было всего 27 лет! И он в таком возрасте, без перестройки и гласности, уже точно понял суть советского агитпропа, цену официозной историографии, их соотношение с истинной историей войны. Потому и подавляющее большинство его военных песен всячески блокировалось тогдашним официозом. Они были в высшей степени патриотичны, но недопустимо правдивы.

Тем более что и суть режима Высоцкий тоже оценил адекватно, вполне сопоставимо с Солженицыным, чего стоит одна «Банька по-белому». И про «вертикаль власти» он все знал. Ведь и часть военных песен этому посвящена - те же песни про штрафников с их вполне однозначной судьбой. «Всего лишь час до самых главных дел. Кому до ордена, а большинству до вышки». Или одна из песен с удивительным сюжетным поворотом: «Про того, который не стрелял». Ее героя, видимо, очень похожего по типу на героя «Разведки боем», отправляет под расстрел «особист Суэтин неутомимый наш». И выживает герой только потому, что один из солдат расстрельной команды не стреляет. А «расстреливать два раза уставы не велят».

Наконец, было у Высоцкого и прозаическое произведение о войне - киносценарий «Венские каникулы», тоже, разумеется, написанный до гласности и перестройки. Из него следует, что Владимир Семенович прекрасно представлял и трагедию пленных, которым предстояло после освобождения возвращаться уже в свой лагерь, и то, чтобыло в Европе в первые послевоенные дни, и то, как ненавидели нас поляки за предательство Варшавского восстания, и то…

Короче, иллюзий у Высоцкого не было совсем. Но фраза про отсутствие поднявших руки была, причем в одной из главных его песен, фактически - в его личном гимне Великой Отечественной (он сам говорил, что эту песню нельзя петь сидя). Она противоречит исторической правде?

Этот вопрос - отражение сегодняшней бесконечной дискуссии о войне, в которой сталкиваются советская официозная ложь, правда миллионов сдавшихся и миллионов погубленных в атаках на бесчисленные высоты («А может ее стороной обойти? И что мы к ней прицепились?»), заградотрядов и штрафбатов, а также правда Победы. Последняя очень сильно подкрепляет официозную ложь, но от этого не перестает быть правдой. Более того, Победа не могла быть достигнута одними штрафбатами и заградотрядами, и даже преимущественно ими. И очень часто противоречие кажется непреодолимым, а две правды - несовместимыми, хотя в реальности они очень даже совместились. Практически всегда получается так, что, следуя одной из правд, вполне логично и органично доходишь до лжи. Либо до лжи абсолютизации заградотрядов, либо до официозной лжи о «руководящей и направляющей».

Может быть, в рамках формальной логики две правды и нельзя совместить, а можно сделать это лишь на уровне ощущений, то есть художественными средствами? И Высоцкий именно этими средствами показал тех, кто достиг Победы, преодолев указанное противоречие. «Недострелённый», который вернулся в свой полк, довоевывать за тех, кто отправил его на расстрел. Герои «Разведки боем». Летчики, погибшие и живые, которых мучает совесть из-за того, что они живы. Сапер из «Черных бушлатов», который так и не увидел восход, но обеспечил его нам. И комбат, оттолкнувшийся ногой от Урала. Они воевали не за коммунистическую партию. Они воевали потому, что были людьми. Тогда у нас было еще довольно много людей. А люди руки кверху не поднимают.

И поэтому нынче по небу солнце нормально идет. Людей только поубавилось. Слишком многие тогда не вернулись из боя. Высоцкий пополнил их число уже после войны. Он ушел очень вовремя. Слишком плохо ему было бы сейчас.

Среднего класса у нас нет

Социолог Александр Жаворонков об изменениях в России

Павел Пряников

Ведущий научный сотрудник Института социологии РАН Александр Жаворонков с 1960-х годов исследует потребительский рынок страны, а также поведение социума. Еще в конце 1960-х Жаворонков был участником знаменитого «Таганрогского проекта», самого масштабного социологического исследования за время существования СССР. После обнародования его результатов фактически произошел погром социологии в СССР.

– Александр Васильевич, насколько, с вашей точки зрения, изменились сегодня потребительские предпочтения россиян по сравнению с советским периодом?

– В целом не очень значительно изменились. Как и 20 лет назад, около 50 % бюджета среднестатистического россиянина тратится на еду. Тогда как в западном мире за 40 лет расходы населения на питание сократились с 40-50 % до 15-20 %.

Примерно схожий по сравнению с брежневским временем сегодня и уровень трат на алкоголь. В общем, последние 20-25 лет мы топчемся на месте, если говорить о потребительских стандартах. В том же смысле можно проследить и динамику доходов государственного бюджета от продажи спиртного. Накануне Первой мировой войны оно обеспечивало 25 % бюджетных доходов, при Сталине - 19 %, при Хрущеве - 30 %, при Брежневе - 34 %. Сегодня госмонополии на спиртное нет, а потому сложно отслеживать расходы россиян на алкоголь, но в целом расходы на спиртное по сравнению с брежневским временем, вероятно, не возросли и не уменьшились. Кстати, и 25 лет назад социологам было трудно вычленить эти цифры - часть доходов от продажи спиртного (известно, что при Брежневе они приносили 54 млрд. рублей в год), например, маскировались в такой статье бюджета, как «Сушеные грибы, пряности, витамины».

Сегодня, правда, к водке прибавились наркотики. Например, в 1990-е годы от опоя фиксировалось в среднем 70 тыс. смертей, от наркотиков - 35 тыс. Сегодня обратная картина: 35 тыс. алкогольных смертей и 70 тыс. от наркотиков.

Ситуация с алкоголизмом в России ужасающая последние 100 лет. Возьмем только экономические категории. Так, введение сухого закона в Первую мировую увеличило производительность труда на 7 %. В брежневское время потери в производительности труда только от похмелья составляли 10 %. Мы предлагали в то время властям начать государственную программу по пропаганде потребления вина взамен водки. Однако качество вина было таково, что последствия его употребления не сильно отличались от водочных. Например, по ГОСТу 1968 года проходило только «Советское шампанское».

– Выходит, спиртное и питание - основные приоритеты как советских людей, так и современных россиян?

– Я бы даже еще более конкретизировал этот список. Так, вот уже примерно 40 лет в еде основная ценность, символ «нормальной жизни» - это колбаса. Другое дело, что сегодня кто побогаче берет копченую или телячью, а кто победнее - докторскую.

Другое базовое потребительское предпочтение - жилье. Оно остается таковым на протяжении сорока с лишним лет. Другие устремления могут сильно трансформироваться. Например, в 1960-70-е годы большинство советских людей считали, что главное, к чему надо стремиться, - это жилье и любимая работа. В 1980-е эта пара трансформировалась до «жилье и положение в обществе». Сегодня - «жилье и выживание».

Кстати, в СССР признавались, что любимой работа была для примерно 15 % людей - в основном для ученых, технической и творческой интеллигенции. Сегодня свою работу назвать «любимой» могут считанные единицы.

Еще надо отметить, что представления об идеальном жилье не меняются все это время. Еще в 1960-е годы считалось, что на человека должно приходиться по 13 кв. м, плюс по комнате на разнополого ребенка, плюс общая комната на всех (гостиная). Среднестастическая российская (и советская) семья из 4 человек мечтала примерно о 80-90 кв. м и была уверена, что нормальная жизнь возможна на такой площади. Но и сегодня в ужасно расслоенном российском обществе в среднем на человека приходится по 17 кв. м, т. е. на семью из 4-х человек - около 70 кв. м. То есть мы до сих пор не дотягиваем до мечтаний человека 40-летней давности.

При этом если посмотреть на статистику, то 40-50 % построенного жилья сегодня не заселяется - оно приобретается либо про запас, либо т. н. «частными инвесторами». В принципе это такой же омертвленный капитал, причем схожих объемов в денежном выражении, как и предприятия ВПК в советское время.

– Если мы заговорили о социальном расслоении - как оно выражается в цифрах?

– В отечественной социологии сейчас принято говорить о соотношении благосостояния верхних и нижних 10 процентов в России как 35-37: 1. Но тут есть некоторое недоразумение. Дело в том, что социолог физически не может опросить ни обитателей Рублевки, которые не пустят его на порог, ни бомжей. Так что в реальности это соотношение в России выше: как минимум 40-45: 1. Напомню, что в Швеции оно 4-6: 1, а в других странах Запада редко когда превышает 12: 1.

Но можно еще больше сузить численность по-настоящему богатых людей. В России примерно 70 % богатства принадлежит около 1700 семей. В этом отношении, как, кстати, и во многих других, если говорить о потреблении, мы похожи на латиноамериканские страны - такие как Бразилия или Мексика.

В нижних стратах общества тоже проходят похожие, как и в Латинской Америке, процессы. Помню, меня поразила поездка в 1994 году в Касимов на золотую обогатительную фабрику. Там руководство не могло впрямую сокращать рабочих - оно было еще движимо какими-то псевдосоциальными установками. И тогда было придумано не платить рабочим зарплату несколько месяцев (напомню, это была золотая обогатительная фабрика, и оборотный капитал у них был), вынуждая их воровать. Люди просто стреляли из рогатки золотыми слитками за забор фабрики, их тут же ловили и сажали затем в тюрьму. Таким нехитрым способом и было проведено необходимое сокращение персонала.

– Сейчас, похоже, почти каждый социолог и экономист занят поисками российского среднего класса. А как вы могли бы охарактеризовать этот класс, его численность, его привычки, вкусы?

– Никакого среднего класса в России пока нет, мы только на пути к его формированию.

В результате дефолта 1998 года разорились миллионы человек, занятых в челночной или рыночной торговле, тогда же рухнул почти весь малый бизнес, с которым связывали большие надежды - через несколько десятилетий из него могла бы сформироваться численно значимая среда носителей базовых капиталистических ценностей.

Если экономический кризис, не дай Бог, произойдет сегодня, например, после резкого падения цен на нефть, множество людей, относимых сейчас к среднему классу, вроде офисных служащих, выпадут из него.

На сегодняшний день мы, так же как и в советское время, можем говорить, что у нас есть один устойчивый класс - номенклатура.

Ведь нельзя говорить и о буржуазии в России, как классе, во всяком случае, самосознание у нее не капиталистическое. Например, до начала девяностых годов ХХ века считалось, что наивысшую прибыль давала паровая машина в Англии в первой половине XIX века - 3000 %. Но распродажа гуманитарной помощи в России показала, что прибыль можно довести до 10.000 %.

– Александр Васильевич, а как изменились потребительские предпочтения в среде медиа и культуры?

Потребность в информации возросла, вопрос, какого качества эта информация. Например, и в начале 1970-х, и в конце 1990-х мы проводили один и тот же эксперимент, чтобы выяснить, сколько сообщений СМИ в день может усвоить человек. И в обоих случаях оказалось, что не более двадцати трех сообщений. То есть это предел, скажем так, «заполняемости» сознания среднестатистического человека. Другое дело, что сегодня россиянин в основном получает информацию из телевизора - а при его просмотре включается первосигнальная система, ориентированная на образное (эмоциональное) восприятие, образы глубже остаются в памяти. А в телевизоре, понятное дело, юмористы и сериалы. Я считаю, что, конечно, никакого специального оболванивания населения нет - просто медиа ищут пути получения сверхприбыли. Расскажу еще об одном эксперименте. В конце 1960-х, а потом в 1990-е мы проводили опрос: респондентам предлагался список из 96 имен великих людей, как российских, так и иностранных (Шекспир, Рубенс, Цветаева и т. д.) И в обоих случаях, например, Толстого и Горького знали 100 % человек, а Платонова и Фолкнера - 2 %. То есть уровень осведомленности и эрудированности никак не понижается и не повышается, просто сейчас у нашего среднестатистического соотечественника включена первосигнальная система, поверхностное восприятие информации, но глубинные знания никуда не делись.

Соска нашей мечты

Подростки и консюмеризм

Евгения Долгинова

I.

В незабвенном 1992 году я, получив зарплату, приходила в «Детский мир» на Лубянке. Времена были мифологические - в переходе на корточках сидели клиенты аптеки № 1, палатки еще торговали эмманюэлью и отравой для мгновенного увеличения груди; по периметру храма детских товаров темноликие женщины трясли хлопчатобумажными колготками и коробками детского питания; на асфальте под их ногами белели свежие картофельные очистки, они долго меня интриговали - откуда, где и почему не темнеют… Я поднималась на четвертый этаж. Там открылась итальянская лавка с товарами для новорожденных, ныне совершенно попсовая, демократичная и недорогая марка, но тогда, но тогда… Я покупала по одному предмету с каждого визита, на что хватало: соску, бутылочку, какую-то салфетку. Это были божественные предметы: легкие, красивые, прозрачные или белоснежные, или розовые - прозрачный пластик против отечественных тяжеловесов: стекла и гуттаперчи. Это были предметы великого откровения, засланцы из другого вещного космоса, из того мира, где существовали автомобильные кресла для младенцев и кровати с белыми балдахинами, где каждая девочка с первых регул пользовалась «тампонами для девочек», подумать только. Это были атрибуты волшебного «цивилизованного детства», стерильного, но вместе с тем пахнущего пудрой, кремом, ванилью и мятой; в этом мире дети не плакали, а улыбались под Моцарта и какали свежим творогом. Частицу этого мира можно было потрогать, понюхать, лизнуть и даже купить. Меня томил и будоражил предмет, называемый «ершиком для мытья бутылочек». В сущности, это был обыкновенный ершик, просто маленький и изящный, повышенной белоснежности, он стоил денег нечеловеческих - 4, 5 доллара, я ходила вокруг него кругами, прикидывая, заранее страдая, это ж еды на неделю! Мне представлялось, что если я буду мыть полуторадолларовую пластиковую бутылочку (с соской, которую - подумать только! - не надо кипятить, а достаточно просто вымыть, о, «там умеют делать») этим волшебным ершиком, то ребенок будет здоров и благополучен какими-то особенными здоровьем и благополучием. Но было душно и бедно, бесцеремонно гоготали иностранцы, - так и не купила. Жизнь пошла по дурной колее.

II.

Подозреваю, что, случись мне повторить этот опыт сейчас, были б те же страсти, только в профиль. Если «прелестное» стало ширпотребом, я искала бы другого прелестного. Само это звание - «вещь для ребенка» - обладает огромным мобилизационным потенциалом, в нем есть призыв и приказ: заложи душу, иди и купи, «розавинькое» и душистое, гигроскопичное и гипоаллергенное, проверено электроникой и прошло тройную перегонку, - ребенок должен расти среди красивых вещей, все лучшее детям, таков наш закон. В какой-то момент наступает трезвость - относительная: это когда встряхиваемся и понимаем, что забота о ребенке - это битое антоновское яблоко за двадцать рублей кило, а не «джонатан» с пятью слоями воска за восемьдесят, что теплые носки надо покупать у рыночных бабушек, а не в «Атриуме» и что, наконец, наволочки Ивановского комбината предпочтительнее шелковых, на них снятся настоящие детские сны. Самое трудное в родительстве - утрата придыхания, признание общих мест, низких истин оголтело мещанствующей родни и приоритета полезного над прекрасным.

Но однажды настает момент, когда мы уже не влияем на вещественную среду своего ребенка, или участвуем в этом очень слабо. Он подросток, тинейджер, и к нему прирастают, как мусор, чужие, вздорные и в массе своей враждебные взрослые вещи, притворяющиеся «молодежными».

Эти вещи совмещают коня и трепетную лань - непристойность и буржуазность, фрондерство и гламур, высокие технологии и дремучие назначения. Шмотки. «Гаджеты» - бессмысленные, без конца ломающиеся мобильники и плейеры. Губная помада категории «три вокзала». Лифчики, уместные в порнофильме. Глянцевые журналы. Молескины.

Иными словами, в доме множится пакость. И мы - с переменной кротостью - отдаем за нее трудовые рубли.

III.

«…всегда есть социальная группа, стремящаяся освоить более высокое качество жизни, - это молодежь, не имеющая на старте ни материального благополучия, ни социальных позиций. Поэтому чем больше в обществе доля молодежи, особенно образованной, тем выше темпы экономического развития», - утверждают социологи из Центра стратегических исследований Росгосстраха. Может быть, и так, - но «высокое качество жизни» в представлении современного городского подростка выглядит довольно-таки забавно. Структура подросткового потребления в гораздо большей степени сформирована запросами среды и масскульта, чем возможностями родителей. В этом смысле бедные максимально приближены к богатым - после окончания школы они уже никогда не будут находиться на такой короткой дистанции.

Как ни странно, самое безобидное - это шмотки. Подростковая среда, если она не жуковско-рублевская, достаточно демократична, она не требует дизайнерского и брендового, ей довольно «Террановы» или китайских забавностей, и в бедных семействах проблема «хуже всех одета» не самая острая. Независимо от достатка - нас чаще напрягает вкус, чем цена, форсированная попытка сексапила или, напротив, рыночности, которая «зовется vulgar, не могу».

Один из главных объектов подросткового потребления - идеология и представления. Девочки потребляют, разумеется, идеологию гламура. Не стильные вещи, а их образы, не предметы, а ценности, не лайф-стайл, а представления о нем. Ценностное поле гламура простое и понятное, на нем растут совсем простые злаки. Манифестируется правильная, ясная, эффективная женская доля. Глянец А - для секретарш - учит грамотному, т. е. матримониально успешному, отсосу у шефа, а глянец Б - для особо удачливых экс-секретарш, ставших женами (это профессия), - учит, как удержать мужа от развода и раздела имущества. А вот есть журнал В для нимфеток, порядочный, благопристойный, с нравственными основами: запрещается упоминать алкоголь, сигареты и наркотики, зато о презервативах пишут с большим знанием дела, за каждым словом чувствуется причмокивание. «Мне 15 лет, парню 20, он требует секса. Дать иль не дать, вот в чем вопрос?» Психолог отвечает: «Решение надо принимать самостоятельно…» Мы, конечно, считаем, что у наших девочек есть некоторый иммунитет, мы что-то там вкладывали, и про гламур они отзываются с замечательным ядом, иногда даже и остроумно, однако пакость появляется в доме с поразительной регулярностью. («Врага надо знать в лицо», - выпалила дочь, застигнутая за чтением «Космо». Глаза у нее были честные-честные). Мы уже и не боремся, памятую о сладости запретного и обаянии подзаконного, уговариваем себя, что все пройдет, как ветрянка, но оно все равно живет, все равно действует, - и девочки второго пубертата, умные и глупые, скромные и не очень, красотки и серые мышки, из семей разного достатка и разных культурных сред, так или иначе подвергаются этому облучению.

В структуре подростковых запросов важное место занимают коммуникации, «медийное потребление». Два с половиной часа в день - норма европейского подростка, интернета едят больше чем телевизора, но в России, думается, этот показатель намного больше. Книга для современного подростка - прежде всего учебник (никуда не денешься), собственно же литература присутствует очень факультативно, если не считать литературой разнообразный покетбуковский трэш. Главный стон родителей-интеллигентов: не читают! утрачена культура книги! книга вышла из обихода! утрачена потребность в чтении! Ну да, уже полтора десятилетия дети не читают, а смотрят и слушают. Террор визуальности, подмена текста клипом, картинка и звук вместо буквы. Сотни работ, тысячи рекомендаций по приучению к чтению - и ни одна не работает. Покупаем плейеры в робкой надежде, что «Преступление и наказание» будет изучено с помощью аудиокниги: сиди в метро и слушай, собственноручно закачиваем, - а там певица Максим и почему-то (здесь слеза умиления и надежды) Фрэнк Синатра, книга же аннигилирована за недостатком места на диске. Все по-честному: мы полагаем, что они обкрадены эпохой («что за юность без Мандельштама?»), а они объясняют наши настроения скудной бесцветной юностью, «У вас-то был полный Кобзон». К счастью, совсем не в моде телевизор, точнее, телевизор модно презирать, и делается это громко и демонстративно, за исключением тех вечерних часов, когда идет сериал «Кадеты», и дневных, когда в Доме-2 травят строителей любви.

На четвертое место в структуре потребления можно поставить досуговую сферу. В клубах они еще не совсем родные (к счастью, к счастью), а вот недорогие концерты, open air и, главное, кофейни - постоянные резиденции, что, в общем, тоже дорого и чревато гастритом (хотя у кого его нет), но мы закрываем глаза, как закрываем их и на многое другое. Вместе с тем это наиболее тревожная сфера - мы неутомимы в своей наркофобии, но, отстегивая очередные сотни на какую-нибудь гадкую «Шоколадницу», утешаем себя тем, что там, по крайней мере, не валяются шприцы, место чистенькое, не подворотня. Не знаю родителей, которые устраивали бы своим детям скандалы из-за курения, - все держат в голове другую опасность, гораздо более страшную.

IV.

Первое поколение детей, родившихся на конвульсиях Советского Союза, на сломе грандиозных эпох, не стало жлобским поколением: они со снисходительным пониманием относятся к нашим проблемам, не очень активно делятся собственными, не требуют от нас невозможного, но и не задают больших ожиданий. Наши претензии к ним - чаще всего вкусовые, то есть вечные. Если нашему поколению часто не хватало уверенности в себе, то им, напротив, недостает рефлексии, - и это, пожалуй, единственный радикальный их недостаток. И когда девочки контрабандой тащат домой глянцевую дрянь, я только пожимаю плечами: мне непременно вспоминаются революционная соска из прозрачного латекса, походившая на кусок медузы, и белоснежный ершик для мытья младенческих бутылок. Вспоминаются те ставки, то доверие, те прельщения и очарованности. Все чаще кажется, что многое было предопределено тогда, а не сейчас, что в воспитании мы лишь корректоры, а не креаторы, - и Детский мир периода первоначального накопления все еще стоит за каждым окном.

Грехом не считается

Как выжить в эпоху потребления

Наталья Толстая

При социализме денег всегда не хватало, поэтому тащили с работы, кто что мог. Летом мы снимали комнату в Сестрорецке у хозяйки, которая работала мастером на фабрике им. Крупской, в шоколадном цехе. Их там на вахте ежедневно обыскивали, но хозяйка без шоколадных конфет домой не возвращалась. Конфеты приходилось выносить россыпью. Она прятала их в высокой прическе, «хале», а дома распускала волосы, и конфетки вываливались. Приносила, помню, два сорта: «зоологические» и «грильяж». А муж хозяйки работал прорабом на стройке в Ленинграде. Он не мелочился: на своем горбу пер из города двери, обои, кафельную плитку. Человек он был немолодой, ну и надорвался, когда нес с электрички куль с цементом. Слег и больше не встал. А если на работе давали что-нибудь бесплатно… Туши свет. В НИИ докембрия в сентябре пригоняли к проходной машину с белокочанной капустой: берите бесплатно, кто сколько хочет. (В магазине в эту пору она стоила 5 копеек кило.) Народ кидался на эту капусту, как будто Ленинград все еще был в блокаде. Волокли домой по двадцать кило на брата, и каждую осень в институте кого-нибудь хоронили: инсульт.

Выносят ли сегодня с производства, как раньше, не знаю. Врать не буду. Сейчас повышают свое благосостояние, не сходя с места. При исполнении. Наблюдаю, как обувают иностранцев, в качестве внештатного гида. Гид-переводчик не только ходячая энциклопедия, но и экономист-самоучка. Вокруг гида текут-журчат финансовые потоки, там есть и пороги, и плотины, и тихие заводи.

Милиционера Вадима в Питере знают все: его постоянный пост находится в Эрмитаже. На Вадиме бронежилет, в руках автомат Калашникова. Там, за бронежилетом, у Вадима находится склад билетов во все театры, на любое число. «На Риголетто на завтра? Нет вопросов. Пропуск в Большой Петергофский дворец? На четыре лица? Да ради Бога!» Конечно, с наценкой, и немалой, но у него есть все! Вадик - сказочный герой. Взмахнет левой рукой - посыплются из кармана доллары, взмахнет правой - евро. А уж в Эрмитаж… В выходной день - откроет, ночью - снимет сигнализацию и гуляй себе по пустым залам.

И все это по разумной цене. Говорят, что самое дефицитное - спецпропуска в Янтарную комнату - он прячет в дуло автомата. И никого не боится. А официанты? Тут полный беспредел. Заходишь в ресторан с тремя иностранцами. Им хочется быстро и недорого пообедать. Смотрят в меню и делают заказ. Когда официант приносит счет, туристы приходят в волнение: «Почему так дорого?» Оказывается, цена выросла за банкетное обслуживание. Без всякого предупреждения, внаглую. «А если два человека обедают, это тоже банкет?» «Будете расплачиваться или вызовем метрдотеля?» Получив деньги, этот же официант вынимает из кармана теплую банку с черной икрой: «Икорки купить не хотите?» У самого выхода ждет метрдотель, держа в руках жостовский поднос с разной валютой. «Отблагодарить наших работников не желаете?»

Александро-Невская лавра находится прямо напротив гостиницы «Москва», поэтому поток иностранцев, желающих посетить Свято-Троицкий собор, не иссякает. До поры до времени вход на территорию церкви был свободный и для эллина, и для иудея. Но этому положили конец. Иду с группой туристов в лавру, рассказываю, что знаю. Вижу: у входа в сад появился шлагбаум и будка, а в будке сидит священнослужитель. «Вход для иностранцев платный».

– А русским?

– Русским бесплатно.

– Но мои туристы тоже христиане, они объездили весь мир, и повсюду вход в храмы был бесплатный!

– Настоятель благословил брать два доллара за вход.

– Почему два-то?

– Давайте по одному доллару и проходите!

В турфирме удивились: «А вы не знали? Все гиды давно водят свои группы с тыла, через пролом в стене. А можно еще через Никольское кладбище, там тоже ограда сломана, щель довольно широкая. И совершенно бесплатно».

Среди гидов есть всякие. Есть старая советская школа. Эти проводят экскурсии по старинке, зато к рукам у них не прилипает. А молодые… Одно слово: оборзевшие. Как работают оборзевшие? Собирают с туристов деньги и идут якобы в музейную кассу покупать билеты. Во многих музеях у них есть прикормленные контролерши, но на контроле есть и ненужные соглядатаи, поэтому на входе приходится разыгрывать спектакль.

Оборзевшая Людочка (протягивает контролерше прошлогодние билеты): «Вот, Анна Ивановна, тридцать билетов. Как ваш остеохондроз? Полегчало?»

Анна Ивановна: «Спасибо, дорогая. От вашего лекарства легче стало!» Людочка (передает старушке купюру в бумажке): «Вот вам еще лекарство, поправляйтесь». Анна Ивановна: «Проходите, гости дорогие». Людочка, входя в музей, бормочет: «Конечно, легче тебе стало: тысячу рэ срубила, старая перечница». Но Людочке нет основания дуться. Пять тысяч она уже положила в свою сумочку.

Туристы с гидом, гуляя по Невскому, остановились на мосту через Фонтанку, по которой весь день тарахтят катера. «А нам можно на лодке покататься?» Гид свешивается с моста: «Але, командир! Хотим по каналам, на час! На сколько заряжаешь?» Капитан кричит в раструб: «А сколько вас?» «Двадцать испанцев!» «Тогда по четыре евро». «Причаливай давай!» Довольны все: туристы, капитан катера и особенно гид, который успел собрать с испанцев по двадцать евро. Он эстет: ветхие и затертые купюры не принимает.

Во время экскурсии по городу гид старается заманить иностранцев в сувенирный магазин. Во-первых, за сам факт привоза тебе и шоферу дают по пятьсот рублей. Во-вторых, получаешь двадцать процентов с общей стоимости купленного туристами дерьма. Гид, понятно, хочет зажать прибыль и не делиться с шофером. Ничего, мол, не купили. Одни только открытки… Но пролетария не обманешь. Он проводит свой мониторинг покупок: смотрит в зеркало заднего вида и наблюдает, как народ загружает в автобус расписные самовары. В прошлом году сцепились шофер и гид. Сперва они катались по земле, но шофер был сильней и чуть было не задушил переводчика: «Отдай мой процент, сука!» За этой борьбой Иакова с ангелом наблюдали сорок пять японских туристов. Победил директор Интуриста: уволил обоих.

Гид, конечно, туриста немножко нагреет, но он же его и защитит. Узнает в толпе знакомого карманника и предупредит: «Ахтунг! Держите крепче кошельки». Гиду скоро придется ходить по городу с колотушкой и грохотом отгонять от иностранцев подозрительных личностей. В летний сезон по городу снуют цыгане. Они настолько освоились в своем бизнесе, что подходят к туристским автобусам и кричат гиду: «Кого привез?» Они любят американцев, но американцев в Питере мало, а другие этносы не подают. Только гид знает, как спастись от этой напасти: одиноким туристам не позавидуешь.

Генеральный консул Швеции, романтическая дама, любила погулять с кинокамерой и рюкзачком за спиной по тихим питерским улицам. Золотая осень, рябь каналов… Из темной подворотни выбежал цыганенок и кинулся женщине на спину. Так малолетке было удобней сорвать камеру и рюкзак. Кто спас генконсула? Гид, который из окна своей квартиры наблюдал сцену разбоя. Он знал всех питерских цыган и этого отморозка тоже.

Малыш разозлился, что ему поломали бизнес, и плюнул консулу в рот. Прогулка была испорчена. Но все обошлось: грабеж не удался, а вызванный в консульство врач посоветовал продезинфицировать рот коньяком «Мартель».

Грузинская Пресня

Двести лет вместе

Сергей Дмитриев-Арбатский

Моей Москвы нет уже давно. Нет тех мест, где я гулял с няней (пушкинскому герою повезло больше - в Петербурге пока еще сохранился Летний сад). Во дворе нашего дома на Смоленской набережной построили уродливую новорусскую громадину, а в ближайшей к дому части садика Павлика Морозова на Пресне - Белый дом. На Малых Грузинах прежде было только два новых дома - консерваторское общежитие, из окон которого круглосуточно изливались звуки самых разных голосов и музыкальных инструментов, да известный теперь дом кооператива «Художник-график», где жила моя приятельница, однажды показавшая мне припаркованный, кажется голубой, редкий в то время в Москве «Мерседес» Владимира Высоцкого. В подвалах дома устраивались хорошие выставки и маленькие концерты Алексея Любимова и чудесного клавесиниста Волконского. Картины с тех выставок ценятся теперь весьма дорого.

Несколько позднее, пробираясь зимней ночью, - автобусы уже не ходили, а денег на такси не было, - в направлении от Малой Грузинской к Белорусскому вокзалу, я был изрядно напуган невесть откуда взявшейся огромной и плохо освещенной колонной, покрытой странными, и, как мне тогда показалось, страшными письменами (в обычных обстоятельствах каллиграфическое грузинское письмо доставляет мне истинное наслаждение, я даже знаю несколько букв грузинского алфавита и умею считать по-грузински, что совершенно необходимо при игре в некоторые грузинские карточные игры). Так впервые меня напугала русско-грузинская дружба в ее официальном исполнении. Установленный на Тишинке в год двухсотлетия Георгиевского трактата обелиск «Дружба навеки» работы Зураба Церетели был, если не ошибаюсь, его первым московским памятником. Интернет утверждает, что парный монумент «Вечная дружба» в виде двух сплетенных колец в Тбилиси уже снесен. Любая идея ветшает без должного ухода. Поначалу ослепительно красивая, советская идея «дружбы народов», созданная для замены царской, якобы, «тюрьмы народов», не избежала этой участи.

***

На войне служба гидрографов была такой же опасной, как и другие военно-морские специальности. Отец мой первый раз был ранен на Ладоге в июле 1941 года, второй раз - в августе 42-го, и в третий раз - в мае 44-го. 30 октября 1942 года при выполнении боевого задания командования по прокладке электросилового кабеля через Ладожское озеро в блокадный Ленинград на тральщике ТЩ-81 погиб под немецкими бомбами сослуживец отца, начальник Осиновецкого гидрографического участка капитан-лейтенант Петр Тимофеевич Ивановский. Тогда же осколком бомбы был ранен еще один гидрограф, старший лейтенант Андрон Хочаресович Намгаладзе.

Отец отличался особенно красивым аккуратным «штурманским» почерком и немалыми способностями к рисованию. Поэтому при подготовке отчетов командование и сослуживцы обычно прибегали к его помощи - просили оформить карту или нарисовать обстановку: створные и манипуляторные знаки, другие ориентиры. В архиве я нашел несколько рапортов Намгаладзе, «проиллюстрированных» моим отцом. Написаны рапорты с таким очевидным и трогательным грузинским акцентом, что невозможно их здесь не процитировать с сохранением подлинной орфографии, как документы невыдуманной дружбы народов в суровое военное время:

«Особенно отличился краснофлотец Бурцев Иван Иванович который несмотря черезничайный трудности постановки фонаря на топе трянгуляционного пункта Мыс Орли рискуя быт сбытим с вершины знака фонарем проявил находчивость и хладнокрове удержал фонар щеком и прекрасно справился с поставленной задачей, поставил на топе фонар и смантировал его досрочно, тов. Бурцев показал, как патриот родины добьется выполынений спец. заданий что способствуеть разгрому врагов нашей родины».(28.07.42)

«Выполнений заданий огромный помощ оказал ком. роты Ярославец. Отрицательный сторона: не было взята запас бензина, что заставила нас простоять в пос. Волоярви 7 - 8 часов и искать бензина».(31.07 - 01.08.42)

На обороте листа рисунки триангуляционных знаков, - деревянных пирамидок, установленных на мысах, - выполнены рукой отца.

У нашей семьи было много друзей в Грузии. После начала горбачевской перестройки им достались все трудности, выпавшие на долю народов, живших на территории республики: абхазов, грузин, сванов, осетин, мегрел, русских, армян, евреев, курдов, аджарцев, греков, русских, кистинцев, азербайджанцев. Мамина университетская приятельница грузинка Русико вышла замуж по любви и против воли отца за осетина Сослана. Они жили в Цхинвали, где Сослан достиг высокого положения ректора института. Сослан умер, а Русико с детьми уехала из обстреливаемого Цхинвала. Ее дочь была тяжело ранена и лечилась в Москве.

Мой друг, сван Гия, сын одного из грузинских министров (или даже наркомов?) умер от тяжелой болезни. Я хорошо помню чудесный домашний абрикосовый мармелад, которым угощала меня его жена Фатима - абхазка. Проезжая в середине 90-х по проспекту Чавчавадзе, я видел торчащую из окна их роскошной квартиры ржавую трубу «буржуйки». Из окон всех других квартир - то же.

А при чем тут Россия?

Если грузинское правительство разрешило проложить гигантский нефтепровод по Боржомскому ущелью и не может обеспечить поставки натуральной воды и натурального вина в Москву, разве это забота России?

Если у грузинского государства и его новых друзей есть деньги на покупку танков и подготовку военных бригад, значит, они могут платить настоящую цену за российский (или азербайджанский, или иранский) газ.

Богатые грузины не поделили роскошный комплекс на Старом Арбате, устроенный в советские времена рядом с МИДом не без содействия министра Шеварднадзе, славившийся всевозможными, в том числе особенно любимыми мною аджарскими, хачапури. Теперь в Москве не отведаешь по-настоящему вкусного хачапури ни в одном из многочисленных псевдо-грузинских ресторанов, лишаями облепивших стены домов.

Неужто и в этом есть русская вина перед Грузией?

***

Уже горбачевская перестройка привела к параллельному существованию в рамках СССР двух историй: многонациональной России от варяжского государства до Российской Империи и Советского Союза, и истории «оккупации» русскими национальных республик, старательно пестовавшейся всеми без исключения врагами России - от Наполеона и Пальмерстона до Пилсудского, Розенберга и Даллеса.

Впрочем, стоит в скобках отметить, что и в семидисятых годах теперь прошлого столетия (при благословенном Леониде Ильиче) в Тбилисском университете изучали несколько отличную - от изложенной в школьных учебниках - историю грузино-российских отношений. Акценты и ударения расставлялись иначе. Не владеющий грузинским языком мог извлечь прелюбопытнейшие подробности, например, из изданной в 1976 году в издательстве «Мерани» книги Михэила Горгидзе «Грузины в Петербурге».

Те территории, что сейчас называются Грузией, входили в состав Империи отдельно и в разное время. Собственно говоря, еще за два столетия до Георгиевского трактата жалованной грамотой 1589 года царь Федор Иоаннович принял Грузинское царство (Кахетию) под покровительство России, не забыв тут же прибавить к титулу московских царей «Государь Иверские земли и грузинских царей».

Объединивший под одной короной Картли и Кахети царь Ираклий II лишь после безрезультатных обращений в 1782 году к австрийскому императору, французскому королю, сардинскому, неаполитанскому и венецианскому правительствам о военной и финансовой помощи для борьбы с Турцией и Персией, согласился на покровительство России. 24 июля 1783 года в русской крепости Георгиевск был подписан трактат о вступлении Грузии (Картли-Кахети) под российский протекторат. России передавались внешние сношения, разрешался ввод русских войск через Дарьяльское ущелье, но она обязалась не вмешиваться во внутренние дела. «Власть, со внутренним управлением сопряженную, суд и расправу и сбор податей предоставить его светлости царю в полную его волю и пользу, запрещая своему военному и гражданскому начальству вступаться в какие-либо распоряжения».

В это время в Грузии были и противники прорусской политики Ираклия II. Просвещенный царь высылал их из гуманных соображений не в Персию или Турцию, а… в Россию! Изгнанник Александр Амилахвари в России стал заниматься литературной деятельностью. Благодаря укоренившейся со времен Екатерины Великой в России свободе слова, его антироссийские произведения переводились и печатались в Петербурге.

Георгиевский трактат, к сожалению, не смог помешать персидским войскам в 1795 году захватить и разграбить Тифлис, увести с собой десятки тысяч пленников. После кончины следующего царя Георгия XII Павел I манифестом от 18 января 1801 года (не обнародованным) и Александр I манифестом от 12 сентября 1801 года ввели в Грузии (Картли-Кахети) российское управление. Брата царя Мириама Ираклиевича и сыновей царя Иоанна, Баграта и Михаила пригласили в Россию, где встретили с подобающим почетом, но обратно в Грузию не отпустили.

После 1803 года в состав России вошло княжество Мингрельское (Мегрелия), западное Имеретинское царство и малые княжества Гурия, Абхазия и Сванетия. Последний имеретинский царь Соломон II с приближенными выехал в Турцию, где и умер в 1815 в Трапезунде.

Потерять пусть и утратившую блеск царскую корону древней, восходящей к библейскому царю Давиду, династии Багратионов было все же обидно. Картли-Кахетинские царевичи Юлон и Парнаоз бежали в Имеретию, затем вернулись, чтобы возглавить восстание против России. Весной 1805 года их взяли в плен и выслали с семьями в Тулу и Воронеж, впоследствии разрешив жить в Петербурге и Москве. Царевичи Александр и Теймураз бежали в Персию. Теймураз семь лет воевал с русскими, командуя персидской артиллерией. В 1810 году он вернулся в Россию, был прощен и жил в Петербурге. Его брат Александр на всю жизнь остался в Персии и с редким упрямством боролся с Россией, чего не выдержала даже его супруга, бросившая мужа и обосновавшаяся с приличным пенсионом в Петербурге, где ее сына, Ираклия Александровича, благороднейший Николай I распорядился воспитывать в Пажеском корпусе.

Царевич Григорий Иоаннович в трудном для России 1812 году возглавил восстание в Кахетии, но после его поражения явился «с изъявлением покорности» и всего лишь год провел в Петрозаводской крепости. После Высочайшего помилования служил в офицерских чинах в русской армии, участвовал в заграничном походе 1813 года. Остальные многочисленные члены царских семейств уже не вполне добровольно были вывезены из Грузии. В 1803 году в Петербург отправились: наследник престола царевич Давид Георгиевич и царевич Вахтанг Ираклиевич, семидесятилетняя вдова Ираклия II царица Дарья со свитой. Малолетних царевичей Илью, Окропира и Джабраила Георгиевичей определили в Петербургский кадетский корпус.

Приближенные супруги Георгия XII вдовствующей царицы Марии оказали сопротивление и убили пришедшего за ней генерала Лазарева, отчего сама царица Мария провела восемь лет на покаянии в Белгородском женском монастыре.

Тем же порядком оказались в России, в основном в Петербурге, начиная с 1810 года члены имеретинского царского дома. Лишь супруга бежавшего в Турцию Соломона II пострадала за помощь, оказанную мужу: Марию Кациевну на шесть лет отправили в Воронеж, после чего разрешили жить в Москве, а потом - и в Петербурге.

Следующим поколениям царских и аристократических грузинских родов уже никто не запрещал жить на родине предков, но большинство их представителей предпочло остаться в столицах, слегка изменив фамилии на более привычный русскому слуху лад. Церетели стали Церетелевыми, Дадиани - Дадиановыми, Бараташвили - Баратовыми, Теймуразишвили - Тимирязевыми, Зандукели - Сандуновыми, Эгнаташвили - Игнатьевыми (!). Много славных дел совершили они, живя в России.

Однако не все. Часть царевичей продолжила тайную борьбу за упавшую с головы корону. К 1826-1827 гг. сформировалась идея создания тайного общества грузинской аристократии с целью изгнания русских и «освобождения» родной страны. В 1832 году приготовлялись действовать. В Петербурге заговор возглавил сын царевича Юлона Димитрий Юлонович (среди посещавших его дом я с некоторым прискорбием должен отметить предка моих дальних свойственников - Еремея Шаншиева), в Москве - поручик в отставке царевич Окропил Георгиевич. Третьим центром заговора стал Тифлис, где активно готовились к восстанию, согласованному по срокам, благодаря Франции и Англии, с поляками. Заговорщики установили контакт в Персии с царевичем Александром, разработали устав и инструкции, специальный шифр для переписки, приступили к созданию будущего правительства. Пост военного министра прочили Александру Чавчавадзе, тестю российского полномочного министра (посланника) в Персии А. С. Грибоедова. Вот вам и аристократическая мораль XIX века: князь Чавчавадзе участвует в событиях, повлекших, среди прочего, ужасную смерть мужа своей дочери, ставшей вдовой спустя полгода после свадьбы! (Грибоедов женился на Нине Чавчавадзе в августе 1828 года, а был растерзан направленными враждебной России рукой фанатиками в Тегеране 30 января 1829 года).

«Заговор 1832 года» был раскрыт в декабре 1832 года - откуда и пошло название. Сначала десятерых самых активных участников суд приговорил, ради пущего страха, к «четвертованию», но в итоге все обошлось ссылкой в разные города европейской части России с последующим Высочайшим прощением. К примеру, князь Григорий Орбелиани после трех лет ссылки продолжил военную службу на Кавказе, при Александре II, уже в генеральском чине, состоял тифлисским генерал-губернатором. Князь Александр Гарсеванович Чавчавадзе год провел в ссылке в Тамбове, после чего вернулся в Тифлис, заняв место члена Совета Главного управления Закавказским краем. В 1841 году князя произвели в генерал-лейтенанты. Славно все-таки жилось инакомыслящим в Российской Империи. Впрочем, возможно, это привело к гибели Империи в XX столетии.

Из опубликованного в конце 2006 года М. В. Сидоровой и Е. И. Щербаковой хранящегося в Государственном архиве Российской Федерации обозрения III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии за 1833 год следует, что правительство не оценило истинного размера грузинского заговора, отнеся его лишь к местному брожению умов и интригам. Императору Николаю I докладывали: «В 1833 году обнаружен в Грузии заговор против правительства. Обстоятельство сие вовсе почти не обратило внимания нашей публики и для большей части осталось вовсе даже неизвестным. По сведениям, полученным о деле сем высшим наблюдением, можно заключить, что оное при самом начале представлено было от тамошнего начальства в весьма преувеличенном виде. Говорят, что посланный отсюда для исследования сего дела генерал Чевкин, желая придать более важности возложенному на него поручению, сумел из самых ничтожных обстоятельств и пустых и даже непонятных показаний глупых грузин составить нечто огромное и весьма значительное, между тем как в деле сем было более болтовни, чем существенного. Говорят, что и сам главноуправляющий в Грузии впоследствии усмотрел, сколь ошибочно было начальное его о деле сем понятие, но как человек слабый, он уступил влиянию Чевкина и предоставил все на его волю. Особенно жалеют о князе Чевчевадзе, полагая, что он пострадал совершенно невинно и был жертвою злобной интриги против него Грузинского губернатора князя Половандова и тамошнего губернского предводителя дворянства князя Багратион-Мухранского».

Вы видите, как далеко не однозначен вклад грузинской аристократии в развитие Российской Империи. За довольно распространенным в литературе словосочетанием «грузинский кынязь» скрывалась не только малопристойная насмешка над акцентом, но и справедливое недовольство русского дворянства тем обстоятельством, что едва ли не половину всех княжеских родов Империи составляли «причисленные к российскому дворянству по присоединении к России Грузии, Имеретии, Гурии и др.» грузинские фамилии. Дореволюционный русский генеалог Сергей Васильевич Любимов писал:

«Во время самостоятельного существования грузинских царств в них был известен один высший титул "таваде", разделявшийся на несколько степеней. При переговорах о принятии Грузией российского подданства в царствование императора Павла I император предполагал предоставить грузинским "таваде", в зависимости от их степеней, различные титулы князей, графов и баронов, но при окончательном присоединении эта мысль, к сожалению, была оставлена и все "таваде", в общей массе, были переименованы в князей».

Был в истории Великой России светлейший князь генерал-лейтенант Петр Иванович Багратион, внук переселившегося еще в 1757 году с семьей в Россию грузинского царевича Александра Иессеевича, но был и знатный аферист князь Михаил Михайлович Андроников - «побирушка», был офицер Абвера князь Багратион-Мухранский, объяснявший в декабре 1942 года в блокадном Ленинграде обязанности будущего губернатора предателю Алексею Круглову.

***

Неприязнь к России некоторых представителей грузинской аристократии унаследовали демократы, воспользовавшиеся результатами третьей русской революции и провозгласившие в мае 1918 года независимую Грузинскую Демократическую республику. Приняв в июне 1918 года посольство воюющей с Антантой Германии и отряд немецких войск, Грузия тут же покусилась на Сухумский и Сочинский округа, но была остановлена Антоном Ивановичем Деникиным южнее Туапсе. Позднее, в конце 1918 - начале 1919 года Сочинский округ до реки Псоу был освобожден Вооруженными силами Юга России.

Если современная нам Грузия стремится «де-факто» восстановить границы «Грузинской ССР», или, тем более, границы «Великой Грузии», сложившиеся к началу XIII века, нас еще ждут великие потрясения на Кавказе и в прилегающих регионах. Я хотел бы пожелать благополучия грузинам и соседним с ними народам.

В завершение очень осторожно попробуем определить, чему хотела бы научить грузин История. Тому, что:

– с Россией надо дружить, лучше русских к грузинам все равно никто не относится, временные политические заигрывания представителей иных наций не должны приниматься в расчет;

– нельзя одновременно открывать в Тбилиси «музей оккупации» и настаивать на обретенных во время и благодаря «оккупации» границах;

– надо вечно помнить павших во время Великой Отечественной войны и вернувшихся с фронта, а тех, кто боролся с «Советами», надев гитлеровскую форму, - забыть навсегда;

– объединяться или воссоединяться лучше свободно торгуя, восстанавливая железнодорожное сообщение, поощряя взаимные инвестиции и совместное производство, а не увеличивая количество танков и спецназовцев;

– следует всегда помнить об обильных землями, людьми и амбициями соседях на юге;

– приглашенные войска европейских и заморских держав никак не способствуют сохранению независимости, зато втянуть в кровопролитную войну могут запросто;

– грузинские пьесы и фильмы лучше ставить и показывать в России, книги - печатать в Петербурге или Москве на русском языке - так гораздо легче прославиться и заработать приличные деньги.

***

Я верю в Промысел Господень. Эта статья уже была написана, когда я пришел в церковь Рождества Святого Иоанна Предтечи, что на Пресне, в Малом Предтеченском переулке, аккурат наискосок от музея, посвященного восстанию 1905 года. В храме этом по настоянию прабабушки моей Параскевы Ивановны пятьдесят с лишком лет тому назад меня крестили. Приход сейчас богатеет, в доме на противоположной стороне переулка, ранее принадлежавшем храму, вновь открылись церковная лавка и воскресная школа с молодежным центром. В лавке купил книжечку отца Бориса Михайлова об истории прихода и храма, а в ней написано, что с 1736 года храм служил пресненским подворьем митрополиту Романосу Эристави, весьма доверенному лицу грузинского царя Вахтанга IV, жившего вместе со свитой в изгнании здесь же, на Пресне, откуда пошли Грузинские улицы. Митрополит Романос происходил из весьма знатного рода владетельных князей (эристави) арагвских. Он руководил Самтаврийской и Горийской епархией Карталинского (одного из двух) каталикосата Грузинской православной церкви. Центр епархии находился в городе Гори, расположенном по дороге из Тифлиса в Южную Осетию. За верность царю Вахтангу, православной вере и России митрополит Романос жестоко пострадал - в Арагви уничтожили его поместье и всю семью. Сам же он окончил свой земной путь в Москве и похоронен за главным алтарем храма на Пресне. Выходит, что с самого крещения я оказался близок верным России грузинам. И навсегда сохраню эту близость.

Машинерия

Кто на чем рассекает

Людмила Сырникова

Начнем издалека. Будучи страстной курильщицей, я, конечно, постоянно испытываю то, что принято называть давлением общественности. Испытываю и не поддаюсь. Любое диссидентство, любая последовательная миноритарность приятна, как приятна затяжка. Уже хотя бы в силу этого курение - особенно «в специально отведенных местах» - не глупая социальная привычка, как ошибочно полагают малодушные ничтожества, одержимые бесполезной идеей бросить курить. Курение - глубоко экзистенциальная практика, способ остаться в одиночестве. Его можно было бы назвать эффективным, когда б не стадный инстинкт, который гонишь в дверь, а он лезет в окно. Ибо большинство так называемых курильщиков относится к курилке как к разновидности салона, где точат лясы и моют кости. Лично я убеждена, что курилка - скорее аглицкий клуб, молчаливый и замкнутый, со строгими границами privacy. Смешное сравнение, делающее смешным его автора? Будемте же шутить, сохраняя серьезную мину и достоинство. Сравним курилку с общественным туалетом, посетителям которого почему-то не приходит в голову побеседовать друг с другом. Ведь курилка - не для разговоров. Разговоры в курилке лишь подтверждают это. Недавно я услыхала такой:

– У меня, представляете, сигнализация не закрывает водительскую дверь. То есть, ну, все остальные закрывает, а водительскую не закрывает.

– Ум-м-м-м-м-м…

– Как это не закрывает?

– Да я сама не понимаю, как. Я там с одним мальчиком говорила, ну, в сервисе, он возился, возился, говорит, менять лучше на механическую, потому что эти электронные ставятся два часа, а снимаются за десять минут. Прикиньте?

– Да за две минуты!

– Ну, тем более. Но я сейчас же не могу ничего поменять. Я сейчас поставлю ее сюда где-нибудь поближе. Ну, чтобы…

– Не, ну что за пицца, а?! Не режется! Или это нож тупой? Я не понимаю.

– Я просто не знаю, что делать, совсем. И где искать это механическое…

Почти плачет.

– Я сейчас позвоню туда, в эту пиццу. Вообще, бля. Пусть деньги возвращают. Присылают каких-то потных мужиков с грязными руками, они возят эту пиццу, трогают ее вообще, а потом ее кушать невозможно.

– Ты уже съела почти все.

– Это ты съела.

Разговаривали дамы все еще не средних лет - одинаковые офис-менеджеры одинаковых компаний. Не исключаю, что и зарплаты, как и платья и сапоги, у них были примерно одинаковыми, потому что по-другому с офис-менеджерами, да впрочем, и с любыми другими менеджерами, не случается. У них были одинаковые автомобили, различавшиеся лишь цветом, и это первое и последнее различие было результатом осознанного действия, своего рода общественного договора между этими милыми особами: высокое подражание должно виртуозно балансировать на грани с тупым обезьянничаньем - только тогда оно обретает смысл. Но выбор марки автомобиля был сделан иррационально. В этом выборе не было стремления конкурировать - лишь чувство сопричастности, главное чувство, охватывающее человека, следующего моде.

То, что называется «индивидуальностью» на языке модных критиков и журналистов, специализирующихся на life-style, включает в себя два важнейших компонента. Подобно тому, как атом состоит из протона и антипротона, индивидуальность состоит из «догнать» и «перегнать». По ведомству «догнать» проходит покупка автомобиля - такого же, как у офис-менеджера из соседнего офиса. «Перегнать» - категория сугубо эстетическая, лучше всего это видно на клерках женского пола: более модный цвет означает уже другие туфли (платье, шляпку, машину).

Вкус клерков мужского пола унифицирован почти до предела: за цветом они не гонятся, зная, что «мокрый асфальт» - «пафосно», черный - «непрактично», белый - «смешно», красный - «для баб», а все остальное - «вообще несерьезно». Поэтому наиболее распространенный цвет их автомобилей - цвет прекрасно начищенной алюминиевой кастрюли, т.е. полное отсутствие цвета, что говорит скорее о наличии вкуса, чем о его отсутствии. Клерки мужского пола куда лучше различают технические характеристики, лошадиные силы и коробки передач. Однако применить свои знания на практике им мешает, во-первых, размер денежной компенсации, во-вторых, корпоративная культура. С первым все ясно: подобно старикам, обложенным порножурналами, клерки не расстаются с автомобильными изданиями, разглядывая роскошные картинки, но ездить вынуждены на автомобилях строго определенного класса и ценовой категории: от Chevrolet Lacceti и Ford Focus до Mazda 3. Редко в этот список попадает Volvo, ибо Volvo в России - автомобиль интеллигентно-начальственный (в противовес просто начальственному Mercedes), и мужчина-клерк младшего звена, осмелившийся на Volvo, рискует не продвинуться по служебной лестнице, особенно если клерк среднего звена ездит именно на Volvo.

Женщина-клерк младшего звена, для которой цвет, как мы выяснили, главное, никогда не станет интересоваться лошадиными силами и трансмиссией. К автомобилю она относится как к чему-то среднему между аксессуаром и игрушкой, и была бы вовсе не против, когда б ее и без того маленький автомобиль (Daewoo Matiz, Fiat Punto, Peugeot 206) уменьшился вместе с нею самой до игрушечных размеров (масштаб 1:43) и чудодейственным образом оказался в витрине какого-нибудь особенно модного и посещаемого магазина, и чтобы каждый, пусть случайный, прохожий, минуя витрину, восхищенно и даже с некоторой завистью, и не то чтобы совсем без вожделения смотрел на автомобиль и на нее в автомобиле, неприступную, роковую, прекрасную за совершенно прозрачным, как бы отсутствующим, а на деле толстым и надежным витринным стеклом.

Что касаемо витринного стекла, то к нему, подобно Одри Хепберн в фильме «Завтрак у Тиффани», все чаще прилипают отнюдь не молодые девушки, а парни, если это витрина автосалона с крутыми тачками. На эти тачки у парней нет и не будет денег, но тем сильнее отклик на дизайнерское и инженерное вдохновение могучих концернов. Парни копят, после чего покупают за несколько тысяч евро сильно подержанный, но отлично брендированный автомобиль (BMW продолжает оставаться абсолютным фаворитом), на котором с визгом и скрежетом носятся по улицам. Эта изначально московская мода сейчас царит, как принято говорить, «в регионах»: Москва первая богатеет, а значит, буржуазные привычки, в том числе привычка предпочитать новый автомобиль ниже классом подержанному классом повыше, здесь прививаются быстрее. Когда парни станут клерками, а их девушки, соответственно, офис-менеджерами, ситуация изменится. См. выше.

Кризис ликвидности российских банков, по мнению некоторых аналитиков, неизбежный ввиду неконтролируемого роста заемщиков, или, как любил говаривать Г. А. Зюганов, «обнищание народа», - этот кризис еще далеко впереди, и может показаться, что общество потребления в России успешно построено. А значит, вымерли, наконец, потребители советских автомобилей, «Жигулей», «Волг» и «Москвичей» (эти последние вымерли сами, не дожидаясь потребителей). Напоминанием об СССР с его автомобильной промышленностью и интернационализмом является армия калымщиков, эксплуатирующих с целью личной наживы в высшей степени опасные (ввиду старости и чрезвычайно печального технического состояния) образцы советского автопрома. Стоимость этих машин зачастую не превышает рублевого эквивалента 1000 долларов США, причем падение курса американской валюты почти не приводит к автоматическому повышению рублевой цены. Пенсионеры, полирующие фары «копейки» 1970 года («итальянская сборка!») или 21-й «Волги» (элитный корпус патриотов советского автопрома), давно уже превратились из автовладельцев в музейно-литературных героев: у них берут интервью автомобильные издания, их раритетных «ласточек» щелкают глянцевые фотографы, что японцы - европейскую живопись. Поначалу им было непривычно, но приятно, затем удивление прошло. Сегодня старички вконец зазвездились и подумывают, почему бы не брать денег за съемку и за интервью.

Но благостные старички-автовладельцы, не декоративные журнальные модели, а истинные продолжатели доброй традиции, все еще существуют. Однако с ними все иначе. Бережливость и аккуратность не пропали даром: семена дали всходы в виде детей, которые выросли предприимчивее родителей. Ничего особенного, небольшой собственный бизнес или большая зарплата, которую платят чужие. Достаточно большая, чтобы позволить пару машин на семью, купленных в кредит. Одну папе отдадим. Папа, давай выбросим эти «Жигули», вот тебе Renault Logan. Новая машина, маневренная, качественная, объем 1,6, больше, чем у «Жигулей», заметь, ха-ха-ха. А двигатель? Да ты че, пап, двигатель французский! Да нет там ничего сложного, очень простой, все такое же, ну, то есть в управлении все такое же, гораздо даже лучше. Вот увидишь. Ремонтировать несложно. Хаааааааа! Вообще не надо ремонтировать, пап, машина-то на га-ран-ти-и, к тому же с ней ничего не случится. Зато руль какой плавный, а мотор практически бесшумный, по сравнению с «Жигулями»-то уж точно. Ха-ха-ха. Ха. Ну, как? Цена приемлемая, ненамного дороже нового ВАЗа, но зато намного лучше. И папа кивает, и сын улыбается, и оформляет кредитный договор, с намерением выплачивать по 200 долларов в месяц в течение 5 лет: все равно через 5 лет машина будет как новая, папа будет ездить раз в неделю летом, да и то на дачу, рассаду отвезти, забор починить, а зимой и того меньше, или поставит машину на прикол, будет ее мыть, полировать, гладить, как когда-то «копейку», а потом «трешку», а потом «пятерку», а потом «Волга» замаячила по большому блату, начальник секции колготок универмага «Военторг» собрался было свою очередь уступить, но такую страну развалили, сволочи.

Впрочем, от классовой ненависти личный транспорт вряд ли избавляет. Личный транспорт, как известно, не роскошь, а средство передвижения. И только. Ничего идеологического в личном транспорте нет. Идеология в головах, а не в гаражах. Сосредоточенный пенсионер в костюме и при галстуке за рулем новенького Renault Logan смотрит вохровским волком не на обладателей проносящихся мимо Mercedes-Benz Gelandewagen (эти и подобные им машины источают власть, а ее пенсионер уважает), а на «богемных молодых людей», которые сидят в своих Mini Cooper и в ус не дуют, не замечают дедушку, да и вообще ведут себя независимо на дороге. А независимость раздражает куда больше хамства. На хамство можно ответить хамством же. А на независимость ответить нечем.

Независимость, как уже было сказано, ездит на BMW Mini Cooper, занимается дизайном, фотографией или e-бизнесом, публикуется в глянце или в таблоидах, дома имеет парочку деревянных фигурок, привезенных из африканской деревни, населенной каннибалами («Не съели, представляете, убежал!»), дизайнерскую мебель и посуду, отдыхает то в Египте, то в Италии, детей заводить собирается после 30-ти, продолжает курить, несмотря на общемировой психоз, ежемесячным доходом своим скорее удовлетворена, чем довольна и находится в состоянии перманентного ожидания оглушительного прорыва к деньгам, славе и мировому успеху, каковой прорыв именует challenge-м. Очень русская, в сущности, независимость. Трах! - и разбогател, как сказано у Достоевского. Образно, конечно, сказано.

Те же, кто в самом деле трах! - и разбогатели, являют собой весьма любопытную картину. Это редкий, исчезающий вид. Потому что сегодня нельзя разбогатеть в результате разборок или накрутки в 400 % на коробке сникерсов. Времена не выбирают, в них живут и умирают. Говорят, наиболее быстрорастущий рынок в сегодняшней России - рынок паевых фондов, а наиболее прибыльный бизнес - управление инвестициями. Но это не «трах! - и разбогател», это не challenge, а тяжелая работа за приемлемые деньги, которых, конечно, хватает на оплату автомобильного кредита за BMW 535 или даже BMW 635 (если повезет), но которые не означают мгновенную и тотальную сбычу мечт. Кроме того, сбыче мечт мешает вездесущая корпоративная культура, запрещающая уж слишком выделяться среди сослуживцев, марка автомобиля непосредственного начальника и эстетические вкусы президента компании. Словом, множество дополнительных факторов - ненавистное управляющему инвестициями слово, которое он вынужден вставлять в каждый недельный отчет, в каждую докладную записку и едва ли не в каждый e-mail: «финансы - материя сложная, старичок, непредсказуемая».

А больше всего ему хочется покурить. Очень. Но курить никак невозможно. На работе нельзя, запрещено. Есть, конечно, курилка, но курящий человек в его статусе - это явление немыслимое. Поэтому он бросил. И не курит теперь. Можно, конечно, курить дома, вечером, к утру все выветрится, авось, на работе и не заметят, но и дома нельзя: дети малые никотин вдыхать не должны, а если на балконе, то все равно ребенка потом на руки не возьмешь: одежда, волосы, руки - все провоняет. Когда-то он курил в машине, но это была совсем другая машина. В ней можно было курить и не только курить. Да и работа тогда была совсем другая, и жена, и начальство, только вот детей не было. Не очень-то и хотелось, если честно. Тогда. А потом захотелось. И понеслась, как было принято говорить еще каких-то десять лет назад.

Я не зря вновь заговорила про курение. Потому что здоровый образ жизни начинается вместе со старостью. Чем меньше тела и чем меньше жизни, тем привлекательнее, добротнее и надежнее одежда. Краше - и впрямь в гроб кладут. Чем медленней течет по жилам кровь, тем быстроходней автомобиль. На нем не гоняют - гоняют в молодости, причем на мотоциклах, дешевых и сердитых. Гонки не греют стылую кровь. Греет сознание - единственное, что пока еще функционирует так же, как функционировало всегда. То есть, в сущности, весьма посредственно.

Антистресс

Фитнес по-русски

Мария Бахарева

После напряженного девятичасового рабочего дня идеальный нью-йоркский яппи Патрик Бейтмен отдает последние распоряжения секретарше и идет в фитнес-центр, чтобы снять стресс. Через три часа его можно будет увидеть в самом фешенебельном ночном клубе Манхэттена, разравнивающим дорожку кокаина своей черной картой AmEx, чтобы снять стресс. Еще через три часа он окажется в своей квартире, обрушит топор на голову снятой по дороге проститутки и, наконец-то избавившись от стресса, уснет безмятежным сном, чтобы набраться сил перед утренней встречей с партнерами по инвестиционному бизнесу. Простой русский менеджер среднего звена с легкой завистью захлопывает «Американского психопата». В его жизни тоже много стрессов, но на топор ему не хватает смелости, а на кокаин - денег. Остается только виски, скучные ночные клубы и, разумеется, фитнес.Это слово попало в лексикон менеджера среднего звена (тогда, впрочем, еще студента или школьника) в начале девяностых. Будущий менеджер был знаком со спортом: в детстве родители водили его в баскетбольную или хоккейную секцию, а потом он сам стал ходить в полуподпольную качалку с самодельными, сваренными из обрезков труб штангами.

Но это, конечно, нельзя было назвать фитнесом. Там не снимали стресс - там качали бицуху, молились на развешанные по стенам портреты Шварцнеггера и робко экспериментировали с сомнительными анаболиками. Фитнес в те годы был уделом только самых богатых и знаменитых. Первые фитнес-клубы, выросшие на руинах советских спорткомплексов, были оснащены по самым высоким мировым стандартам: сауны, бассейны, блестящие тренажеры самых известных марок, персональные тренеры и кондиционеры. По беговым дорожкам плечом к плечу неторопливо прохаживались телезвезды, политики, нувориши и их любовницы. О своей любви к фитнесу они охотно рассказывали со страниц первых глянцевых журналов. Девушка будущего менеджера среднего звена каждый месяц покупала Cosmopolitan и взахлеб читала эти интервью, заучивая заманчивые слова: степ, боди-баллет, памп, шейпинг. С той девушкой он перестал встречаться еще до того, как закончил институт, но все последующие были такими же - они не расставались со своей пухлой глянцевой библией и серьезно говорили о Карьере, Фитнесе и Велнесе, прекрасно понимая, что рано или поздно им предстоит стать толстыми домохозяйками в байковых халатах.

На излете девяностых, в самое гадкое последефолтное время будущий менеджер среднего звена перебрался в Москву. Ему пришлось снять квартиру вскладчину с парой таких же, как он, молодых ребят, - на отдельное жилье денег не хватало. Но со временем все наладилось. Менеджер переехал в «однушку» в Марьино и даже купил подержанный «пассат». Это достижение повысило его самооценку и испортило фигуру, и без того пострадавшую от фаст-фуда в период завоевания столицы.

Тогда он вспомнил о фитнесе. Тем более, что у всех его начальников клубные карты фитнес-клубов уже были. Правда, на вопросы о том, что и как, они обычно отвечали невнятно. Ясно было одно - если он хочет стать успешным, то без фитнеса не обойтись. Менеджер стал читать журнал Men?s Health. Оказалось, что глянец может быть очень интересным - там писали про машины, дорогие часы, которые были ему не по карману, про красивых девушек. И про фитнес, конечно, тоже писали, но как-то мельком. Из написанного было понятно лишь то, что фитнес снимает стресс и что в фитнес-клубах можно познакомиться с красивыми девушками. Еще там можно накачать бицуху, но это уже не так важно, как снять стресс и девушку.

Сначала он хотел записаться в клуб возле дома, но тот имел не очень звучное название. Таким не козырнешь в светской беседе, «пацаны не поймут». Начальник, на которого он все время ориентировался, ходил в World Class и даже пару раз небрежно упоминал о том, что в этот же клуб ходят Андрей Малахов и Федор Бондарчук. Менеджеру очень хотелось попасть туда, чтобы посмотреть на живого Бондарчука, но он был реалистом и понимал, что отдать три тысячи долларов за эту возможность не сможет. Проблема выбора разрешилась сама собой - бухгалтерши из их конторы захотели сэкономить и стали собирать группу для корпоративного членства в хорошем клубе одной крупной сети. Менеджер немедленно записался, получил заветный кусочек пластика с логотипом клуба и немедленно отправился на первое занятие.

Ему казалось, что фитнес - это что-то волшебное. Но оказалось, что, в сущности, это очень похоже на качалку из юности. Ну да, здесь были современные тренажеры и удобные штанги. Зато в качалке ему никогда не приходилось стоять в очереди к скамейке для жима. А здесь каждый тренажер приходилось ожидать несколько минут. Зато девушек тут было и в самом деле много, Men?s Health не соврал. Они проходили мимо менеджера, почти всегда к одним и тем же тренажерам - «бабочке» для грудных мышц, степперу или тренажеру для задней поверхности бедер. У каждой из них были капельки пота над верхней губой, полотенце на плече и трогательные, взмокшие от испарины, завитки волос на шее, выбившиеся из «хвоста». Занимавшиеся в зале мужчины провожали их голодными взглядами, на которые девушки не отвечали. Они шушукались друг с другом, смотрели прямо перед собой или искоса любовались своим отражением в зеркале. Однажды менеджер все-таки попытался познакомиться с одной из них - поджарой загорелой девицей с приятно-шероховатыми на вид кубиками на прессе. Он попробовал перехватить ее на подходе к беговой дорожке, но девица, неправильно поняв его намерения, злобно взвизгнула: «Ну куда прете? Что, не видите, дорожка занята! Полотенце же висит!»

Настоящую радость менеджеру доставлял только бассейн. Он с детства любил воду, хоть плавал и не очень хорошо. Особенно ему нравилось прыгать с бортика, поднимая море брызг. Но от этого удовольствия приходилось отказываться - в бассейне было невыносимо много народу. Удачными считались дни, когда по одной дорожке плавало всего пять человек. Менеджер старался плавать очень осторожно, но все равно непременно задевал кого-нибудь, или его кто-нибудь задевал, да еще и злобно шипел вслед. А один раз он увидел, как две симпатичные девушки подрались прямо в воде из-за того, что одна не уступила другой дорогу. Фитнес не снимал стресс, а только увеличивал его.

Отказаться от клубной карты было бы нелепо - он привык к ее существованию. Карта давала ему уверенность в том, что он не хуже других и пользуется полным комплектом жизненных благ. Поэтому он просто перестал ходить на тренировки. Спустя двенадцать месяцев, когда секретарша их офиса стала составлять новый список для корпоративного членства, менеджер записался одним из первых, хотя уже точно знал, что ни разу не заглянет в клуб. Одна девочка из отдела продаж была в это время в командировке и страшно расстроилась, что ей уже не хватило места, но он даже и не подумал уступить. В конце концов, кто она такая? Пойдет в какой-нибудь маленький клуб. А его в этом году должны назначить директором филиала. Времени, конечно, станет еще меньше, а стрессов - еще больше. Но ему будет все равно, ведь он сможет позволить себе кокаин. Это куда вернее.

Ленинградское время ноль часов ноль минут

«Ирония судьбы. Продолжение»

Денис Горелов

За что я не люблю Новый Год.

За хмурь с дили-доном. За пробки. За активизацию молодых попрошаек. За сплошную ночную канонаду и песню «Расскажи, Снегурочка, где была» в 9 утра на муниципальном катке под окном.

За упорное ребенкино желание быть на маскараде ковбоем. Фальшь раззолоченных кольтов его не смущает. В восемь лет ни у кого вкуса нет.

За расхожее выражение «в ночь с 31-го на 16-е».

За отчетно-перевыборные концерты Задорнова - эдак коротенько, часов на пять. За длинноухих песиков с подарочными свертками в зубах. За старые, новые и прочие песни о главном. За торжество Первого канала по всем каналам страны. За снежинки, логотипы со снеговиками, упорную симуляцию праздничного настроения. За красные шапочки на телеведущих - одну обязательно наденет Якубович, одну обязательно наденет Гуревич и одну бы непременно надел Макаревич, если б еще вел «Смак», но все равно он в ней что-нибудь споет. За вымогательские приветы от МТС и «Кока-колы». За упертую надрывную вторичность во всем.

Теперь вот Первый переснял «Иронию судьбы».

Она ведь хорошая раньше была, ничья. Там только раз была казенщина про ответственность врачей и учителей, про дороговизну их типа ошибок. Да и кого с перепою не пробьет на пафос, терпимо звучало.

А нынче злые волшебники украли тихую, порядочную интеллигентскую сказку, которой даже посчастливилось стать народной, и уже ведь не отдадут.

«Ирония» была неназойливой фигой стандарту. Системной застройки домам, одинаковым лестничным площадкам, гарнитурам, названиям, трафаретным отношениям, жертвой которых пал так и не сумевший выпасть за рамки хороший человек Ипполит. Одинаковым средней привлекательности и усталости русским актрисам, из которых даже не захотелось выбирать новогоднюю героиню. Типовому куражливому веселью, диссонансом которому звучала таривердиевская музыка и слова про друзей медлительный уход, про разобщенность близких душ, и про с кем распрощалась я - вас не касается.

Про крутой характер одиночества.

Вы можете себе представить Константина Эрнста и Анатолия Максимова, воюющих со стандартом? Они и есть лицо нашего национального ГОСТа. Эталона. Образца.

В итоге получается бред. Новый Ипполит по имени Ираклий - предел мечтаний современной малогабаритной кисы. Очень богат, очень заботлив, слегка подловат, но это входит в подарочный ассортимент знаком жизнестойкости, и играет его душка Сергей Безруков с сексапильным оскалом младокапитализма; я, мам, такого же хочу.

Новая Надя - дочь Боярского. Красивая, да. Таких красивых в моем городе на дюжину десять. Девочка с таким лицом никогда - слышите, никогда - не полетит 1 января в чужой город с банным веником и золотым ключиком от квартиры, где пьянчужки лежат. Рязанов искал свою Надю месяцами и нашел в Польше, и пошел на сплошную закадровую озвучку голосом Талызиной, а песен - Пугачевой, и терпел фарцовые наезды в Москву актрисы Брыльской, и законную неприязнь к ней съемочной группы - но он имел результат! Надя-2 - типовое приложение к Безрукову с Хабенским. В новогоднем интервью «Афише» девушка Боярская на вопрос, кто милей, ответила, что Хабенский явился ее героине в таком неглиже, что его трудно представить рядом с собой. Неглиже - это семейные трусы в желто-фиолетовую полосочку, что еще могут сегодня надеть на комического гостя. Понятно? У актрисы Елизаветы Боярской на лбу стоит клеймо: «Я сужу о мужчинах по трусам». Ираклий-Безруков для нее - заветная мечта, у которой могут быть только разнаилучшие «кляйновские» трусы, сказка наяву, в которую вторгается неуместная московская пьяномордия.

В новом фильме и новой жизни всеобщего Первого канала недотепа Лукашин всем реально чужой. Жизнь удалась. Снег хрустит, мороз искрит и завивается спиралью. Эрнсту, Максимову, Безрукову, Боярской и миллионам ведомых ими микроорганизмов выпивающий врач Лукашин совсем ни к чему. Ни они, ни их герои не коротают непутевый век с мамою в типовой двушке. Ни они, ни их герои не ходят в общую баню и не лазят в окна к любимым женщинам, как завещал мокрый от слез Ипполит. Ни они, ни их герои не поют под гитару песен Пастернака, Ахмадулиной и редкого нестыдного Евтушенко - про «ко мне мой старый друг не ходит». Дядя Саша Аронов, непутевый, вечный, пьющий обозреватель «Московского комсомольца», в момент просветления сочинивший «Если у вас нету тети», верно, в гробу перевернулся, когда Константин берет гитару и тихим голосом начинает охмурять его песенкой поточную ляльку, дочь народного артиста. И эта дочь, и ее продюсеры давно уже решили сами, иметь или не иметь. Соседа, покусившегося на их собаку, они отравят собственноручно, утрату тети перенесут легко, и им определенно не умирать. Не говоря уже о друге. Понятие «друг» для нынешних успешных людей осталось там же, где и город Ленинград, неименные билеты на самолет, песня про вагончики и мировая мама с ее коронным «Поживем - увидим». В 75-м году.

Чтобы защитить свое пошатнувшееся счастье, Надя-2 вызывает милицию. Это Надя первая могла вызвать тогдашнюю вымышленную, лакированную, человеческую милицию, но она и этого не сделала. Сегодняшняя типовая положительная героиня вызвала на дом наряд типовых мерзавцев, способных забить хмельного человека насмерть, предварительно его ограбив детишкам на молочишко. Она это сделала с исключительно стандартной целью: сегодняшний новогодний фильм без пьяного милиционера так же немыслим, как новый Новый Год без квакающего Галкина и песни «Россия священная наша держава, Россия великая наша страна» (она в фильме тоже есть, не беспокойтесь).

Чтобы спасти свое пошатнувшееся счастье, Ираклий выставляет милиционерам литр водки с наказом принять пьяного гостя по серьезу, по полной программе. И программу эту мы тоже хорошо знаем.

Примчавшийся по тревоге папа Нади-2 Ипполит кричит примчавшемуся по тревоге из Москвы папе Костика Жене, что тот неудачник и что пусть катится. Мама Нади-2 Надя-1 с польской бархатной сталью в голосе рекомендует дочке немного подумать.

Это честный портрет современного мира удачников, который честно отторгает свалившееся пьяное недоразумение. Никакой иронии у сегодняшней судьбы не бывает, а кто много иронизирует - полетит взашей в свою Москву.

Потом, конечно, ахи, вздохи, непредумышленные поцелуи, незапланированные пробуждения в той же квартире и ни на грош не мотивированный законный хеппи-энд. Динь-дон, динь-дон, съемочная группа кланяется.

Дабы не тратиться на всю эту пургу, ровно половина фильма посвящена мобильной связи «Билайн». По сотовым звонят друг другу Нади, Женя, Костя, Ираклий, Ипполит, пьяные менты, пьяный и ни на йоту не изменившийся Ширвиндт, Ахеджакова из Израиля и режиссер Рязанов из самолета. В кадре все время желто-черные шарфы, желто-черные шарики и желто-черная реклама в совершенно случайно подвернувшемся телевизоре. Там же случайный президент Путин с новогодним поздравлением, «Россия священная наша держава», слегка назойливая фиксация на слове «Аэрофлот» в билетах, стойках регистрации и куртках пулковских грузчиков и столь же слегка чрезмерная фиксация на слове «Санкт-Петербург».

Все путем, страна. Какие, к черту, веники?

В перестройку было модно поминать царя Мидаса, единым прикосновением обращавшего вещи в золото, и уверять, что нынешние лидеры все обращают в дерьмо. Не будем гоняться за модой. Нынешние вожди Первого канала - истинные Мидасы. Они взяли теплую, живую сказку и обратили ее в кумир священный.

За это все причастные будут гореть в аду. Да-да, и очень хороший писатель Алексей Слаповский, и крайне дельный режиссер Тимур Бекмамбетов.

Одного Хабенского отпустят.

За трусы.

Венера Торфяная

Выставка в Русском музее: антитело как сверхидея

Аркадий Ипполитов

В узком белом пространстве раздевалки девушка в спортивной шапочке и полуспущенных трусах балансирует на одной ноге, вытирая полотенцем спину и пятку второй, подогнутой. Прямой взгляд больших широко расставленных глаз устремлен прямо на зрителя, магнетизирует его, так что никакого ощущения подглядывания не возникает. Скорее - созерцания. Полуспущенные трусы слегка приоткрывают темный треугольник лобка, что вместе с «реальными» шапочкой и трусами придает композиции, в общем-то, совершенно отвлеченной, легкий оттенок натурализма. Фигура девушки с широкими бедрами и плечами, тяжелой округлостью грудей, классична и идеальна, как античные статуи. Также как и фигура, идеально и лицо девушки, рассчитанное в строгом соответствии с каноном. И поза, и занятие условны: невероятно длинное и узкое полотенце больше похоже на шаль или драпировку; непонятно, зачем девушка надела трусы и только после этого стала вытирать спину, зачем полирует свою пятку, не натянув трусы, ей мешающие, до конца.

Это - картина Александра Самохвалова «После кросса», фрагмент которой, данный на фоне белой звезды, распластанной на красном, украшает обложку каталога замечательной выставки «Венера Советская», проходящей в Русском музее. Картину лучше было бы назвать «Афродита после кросса», так как фигура самохваловской бегуньи, отнюдь не спортивная, является точным повторением Афродиты Книдской Праксителя, в чуть измененной позе. Подлинная праксителева Афродита держит драпировку в левой руке, а теперь, надев трусы и шапочку, взяла правой ее конец, закинула за спину, подогнула правую ногу, перенеся всю тяжесть на левую, слегка подняла голову и посмотрела в упор на зрителя. Получилась бегунья Самохвалова, находящаяся с Афродитой середины четвертого века до нашей эры в подчеркнуто прямом родстве.

Родство Праксителя и Самохвалова гораздо глубже поверхностного сходства вариации формы и позы. Пракситель - один из лучших скульпторов в истории мирового искусства и, конечно же, классик. Впрочем, как классику и полагается, при жизни он пользовался репутацией скандального авангардиста. Афродиту Книдскую он изваял во время CIV Олимпиады, когда достиг своего «акме», что по-гречески значит «расцвет». Богиню он представил обнаженной, что было неслыханно, так как до того нагими можно было изображать только мужчин, а женщины всегда были прилично задрапированы и ни в палестры, ни на стадионы не допускались. Вдобавок ко всему блюстители порядка установили, что моделью Праксителю послужила гетера Фрина, что было совсем непозволительно: смертная рискнула сравнить себя с небожительницей. Скандал разразился страшный, международный, все греческие города о нем узнали и в нем поучаствовали, так как святилище на острове Книд имело общегреческое значение, и установка там новой статуи была делом всей Эллады. Консерваторы неистовствовали, либералы выходили из себя, все напоминало страсти вокруг целующихся милиционеров «Синих носов», недавно шумевшие в нашем отечестве, но, как рассказывают древнегреческие авторы, конец дебатам положила Фрина. Она публично разделась, греческая публика, прекрасному не чуждая во всех его проявлениях, разразилась дружным «Ах!», обвинение в кощунстве с Праксителя было снято, статуя водружена на место, Фрина получила почетную пожизненную пенсию, искусство восторжествовало, так что вслед за Афродитой Книдской в мировую культуру проследовала толпа обнаженных, в том числе и «После кросса» Александра Самохвалова. Использование Самохваловым прототипа со столь красочной историей в контексте молодой советской культуры очень значимо: вслед за Праксителем, опираясь на его опыт и на его реноме, художник пытается утвердить свободу красоты обнаженного тела в новом социалистическом обществе. Но нужны ли эти старые как мир истории новому обществу?

История Фрины и Афродиты Книдской показывает, сколь сложны были во все времена взаимоотношения человека с телом. Тело - это, конечно, форма. Это ограничение, изначально заданное нам без нашего ведома и заключающее каждого из нас внутри себя с властностью совершенно диктаторской. Вольно нам воспринимать тело как храм, тюрьму, дворец или хижину, культивировать его или проклинать, бичевать или холить, но зарождение нашего тела, его развитие и его разрушение пугающе самостоятельны. Тело - это судьба, рок и фатум. Это то, что объединяет миллиарды живших, живущих и тех, кто еще будет жить, и в то же время это то, что их разделяет. В бесконечной множественности и повторяемости тел - залог нашего бессмертия, но каждое индивидуальное тело конечно и обречено. Желание избавиться от диктата тела и обрести желанную свободу от установленных нам, помимо нашей воли, границ, всегда обуревало человека. Но столь же постоянно желание бежать от тела сопровождалось тоской по телу вечному, нетленному, идеальному, означающему победу над временем и судьбой. В сущности, тело - ни что иное, как чистая идея.

Быть может, наиболее полно и отчаянно одержимость человека диалогом со своим телом выражается в образе Афродиты, или, как назвали ее римляне, Венеры, ужасающей и прекрасной богини, бесконечно сильной и бесконечно слабой, воспеваемой, проклинаемой, презираемой и возвеличенной. Тело - это ипостась Афродиты-Венеры, ее царство, главный ее атрибут и ее оружие. Эта малоазийская, если верить мифологическим словарям, богиня столь прочно овладела человеческим сознанием, что оно находит ее изображения задолго до предполагаемого рождения Афродиты от соединения гениталий оскопленного Кроном Урана с морской стихией, в тридцатом тысячелетии до нашей эры, в многочисленных Венерах каменного века, разбросанных по всей Евразии. Затем, пройдя всю историю человечества, возникая то в виде Изиды, то Иштар, то Кибелы, Лакшми, Сарасвати или бодхисатвы Гуань-инь, она дошла и до нашего времени, обрядившись в меха доктора Мазоха, завоевав диспансеры и стриптиз-клубы, подиумы и конкурсы красоты, музеи и рекламные щиты, и до сих пор не отпускает от себя художников. Она каждую ночь восходит над миром, покидая его лишь утром, зелено-голубая планета, «милостивое ночное светило, муж или женщина», как назвал ее римлянин Макробий в своих «Сатурналиях», - Венера, Веспер, Люцифер. Всходила она и над одной шестой земной суши, обычно окрашенной на картах в красный цвет, над великой страной СССР.

Зрители привыкли богиню любви представлять согласно навязанной Ренессансом классической схеме красоты. Афродита Книдская, Венера Милосская, Боттичелли, Тициан, Джорджоне, Рубенс, Веласкес - и так далее. Так выстраивает свой ряд Афродит-Венер, доводя его до Аниты Экберг и Моники Белуччи, Умберто Эко в недавно вышедшей в русском переводе книге, посвященной понятию Красоты в европейском менталитете. Однако, как известно, красота - страшна. Афродита родилась из глубины морской, куда пролилась кровь и были брошены гениталии кастрированного Урана, бога неба. В зачатии Афродиты любовь не участвовала, да и откуда взяться любви до ее рождения? Любовь же и красота, как мы видим из древнего мифа, появились в результате преступления и теснейшим образом связаны с болью, насилием и членовредительством. Афродита, являющаяся нам в древних культах, совсем не похожа на нежную и кокетливую красавицу поздних мифов. В Фивах она почиталась под именем Афродита Апострофия, то есть Ужасающая и Избавляющая, и тесно была связана с Эриниями, кровожадными богинями, терзавшими Ореста. Афродита Фессалийская была предводительницей ламий, меднолобых вампирш, высасывающих ночью кровь у своих любовников, и стала прообразом героини «Метаморфоз» Апулея, старухи Мероэ, ненасытной в своем вожделении, способной превратить мужчину в лягушку, бобра или барана. В Аттике Афродита была самой старой из Мойр, богинь судьбы, дочерей Времени-Крона, и самой безжалостной из них. В Мегаре ее почитали наравне с Нокс, темной богиней ночи, и Гекатой, чудовищем с тремя собачьими головами.

Во Фракии Афродите приносили в жертву собаку, и она была богиней собачьих свадеб. На Кипре и во многих других местах был распространен таинственный культ Афродиты Бородатой, по характеру похожей на самку богомола и ответственной за убийство Данаидами своих пятидесяти юных мужей в первую брачную ночь. В Арголиде, где и произошло это событие, празднества в честь Афродиты назывались истериями, на них богине приносилась в жертву свинья, так что этимология слова «истерика» впрямую связана с культом Афродиты и происходит от «юстеры» или «истеры», что означает матку. От аргосской богини, благословившей подвиг Данаид, происходит латинская Венус Аргива, богиня маленьких девочек, еще не вступивших в брак, и в Риме были распространены изображения Венус Аргивы в виде куколки, предназначенной для игр крошек-девственниц, дабы приготовить их к замужеству, - хороший образец отношения к супругу для будущих жен. На побережье Ионического моря Афродита почиталась как Порфириус, что значит Багряная или Пурпурная, но также и Вздувшаяся, Мрачная, Черная, Кровавая.

В греческих колониях на Понтийских берегах Афродита получила титул Апатурия (то есть Лишившаяся Отца или Отцом Отвергнутая, а также от Отца Отвернувшаяся), тесным образом связанный и с ее происхождением, с кастрацией Урана, и с обычаями скифов и амазонок, населявших соседние районы, для которых отцовство не играло никакой роли. В греческих же поселениях Италии богиня носила имя Эноплиос, Объединяющая и Вооруженная, обладала характером воинственным и кровожадным, от нее ведет свое происхождение римская Беллона, покровительствующая войне разнузданной и безжалостной, то есть такой, какую римляне и вели по преимуществу, в чем отличие этой римлянки от Афины-Минервы, разумной и трудолюбивой девственницы. В своем имени Беллона соединила существительное bellum - война, и прилагательное bellos - милый, прелестный, великолепный.

В ряду богинь Умберто Эко нет и намека ни на русских, ни на советских красавиц. Будем считать это скорее незнанием, чем убеждением. Но кого бы из наших богинь можно было бы включить в этот звездный список? К сожалению, не Афродиту после кросса Самохвалова, прекрасную, без сомненья, но не добавляющую ничего принципиально нового к длинному послужному списку богини. Спортсменки Самохвалова - это мечта, сон, самообман социализма. Идеальный мир Самохвалова столь же прекрасен, как и фильм «Строгий юноша», но, как и фильм Роома, он был отложен на полку советской цензурой. На этот раз, в отличие от случая Праксителя, Фрина ничего сделать не смогла. Принципиально новой идеи у Самохвалова не было.

Выставка «Венера Советская» начинается с плаката художника А. С. Харитонова «Да здравствует Восьмое Марта». Огромная улыбающаяся женщина вырастает из толпы, в красном платке, с винтовкой через плечо, в расстегнутой черной тужурке поверх синего бесформенного мешка, в серых чулках; дома не достают ей даже до колена, у подошв кишит черная муравьиная толпа с красными плакатами «Работница! Крепи!», крепи то, крепи се, международную солидарность, оборону и трудовую сознательность. Напротив же - другая великанша, тоже в красном платке и синем бесформенном платье, величественная и простая, с легкостью, с какой девушки из фидиевых Панафинейских шествий ставят себе на плечо амфору, взвалила на себя корзину и улыбается, и сияет, и зовет. Тела нет у нее, а в корзине 15 300 000 тонн торфа, так как «в завершающем году пятилетки дадим социалистическому строительству не менее 15 300 000 тонн высококачественного сухого торфа», и она даст, хотя непонятно, зачем так много, огромная цифра звучит фантастически, мифологично, и вот она, новая мифология, вот она, новая богиня. Отсутствие тела - тоже идея. Великая Афродита Торфяная. Такого никогда ни у кого нигде не было.

Красота страшна, а любовь еще страшнее.

Знаменитая формула Стендаля, столь понравившаяся Ницше, что красота есть обещание счастья, совершенно справедлива. Однако кто же верит в то, что обещанья выполнимы? Древняя богиня была безжалостна. Посмотрите на детей, порожденных Афродитой. Эрот, безжалостный в своей вечной инфантильности и к богам, и к смертным, мучитель, забавляющийся чужими страданиями, как игрой в бабки. Антэрот, страшный бог смерти, близкий к Танатосу. Оба зачаты неизвестно от кого. Фобос и Деймос, Страх и Ужас, детки от бога войны Ареса. Гермафродит, существо загадочное и несчастное, прижитое от плутоватого Гермеса, и неизвестно от кого появившаяся дочь Гармония, по одной из версий - дочь смертного Кадма, ставшего к тому же и ее мужем. Гармония послужила причиной гибели героев фиванского цикла.

Несчастны были все, кому Афродита покровительствовала. Пасифая, Федра, Медея, Елена, Парис - пешки в ее играх, бессмысленных и бесцельных. Адонису, единственному, кого Афродита любила по-настоящему, ее красота особенного счастья тоже не принесла, и цветок анемона, выросший из крови этого красавчика, родившегося от связи отца и дочери, стал символом смерти и подземного мира. Особенно счастливым не назовешь и ее сына Энея, рожденного от смертного Анхиза, свидетеля гибели близких и друзей, эмигранта, проведшего всю жизнь в сплошных скитаниях.

Великая Афродита Торфяная, выступающая из советских плакатов, возвращает этой богине, превратившейся в европейской традиции в гламурную кокетку, грозную величавость древнего мифа. Такой Афродиты мир еще не знал. Подобно и равно древним титулам богини: Порфириус, Апострофия и Апатурия - звучат новые: Делегатка, Работница, Ударница. Дети ее - Социализм и Революция - могут сравниться с Фобосом и Деймосом и не уступят им в величии. Она, именно такая Афродита, а не вариации на тему русской красавицы и не обманчивая греза Самохвалова о социалистическом классицизме, достойна встать в единый ряд, представляющий реинкарнации богини в мировой культуре, и заткнуть дыру, образовавшуюся в перечислении Умберто Эко.

Носители

Музыка обесценивается

Максим Семеляк

С популярной музыкой происходят (точнее, произошли) столь очевидные вещи, что о них и говорить неудобно. Интернет обеспечил грандиозное, ничем не подкрепленное изобилие - лишенное обложек, объема и даже ценника.

Мы, безусловно, имеем дело с раздольем, но это раздолье нудистского пляжа: открытый доступ очень скоро вызывает открытую же зевоту, да и в телах начинаешь искать все больше изъяны. Жалобы на состояние современной тебе музыки - это, в общем-то, обычное возрастное явление, однако когда замечаешь, что ныть по поводу отсутствия ярких впечатлений принимаются уже двадцатилетние, впору призадуматься. Пять-шесть лет назад люди в Москве еще задавались вопросом: что (или, на худой конец, где) послушать? Сейчас те же самые люди формулируют вопрос иначе: а зачем послушать? Дегероизация популярной музыки, с одной стороны, и ее демаргинализация, с другой, привели к образованию огромной массы умеренно интересных авторов, каждому из которых одинаково далеко как до полного провала, так и до абсолютного шедевра. Те самые середнячки с высшим образованием, про которых не так давно пел Василий Шумов.

Все это, в общем, отнюдь не ужасно. Мне жаль только один из наиболее сладостных способов постижения музыки, который, в связи с бумом файлообменников, совершенно точно находится на грани исчезновения (может, кстати, и к лучшему). Я имею в виду постижение музыки путем обыкновенного стяжательства. Примерно как в фильме «Ева», когда у героини Жанны Моро спрашивают: «Что ты любишь больше всего на свете?», а она отвечает: «Деньги». Ее спрашивают: «А зачем тебе деньги?» Она отвечает: «Чтобы покупать пластинки».

Я говорю не о каком-то там потаенном знании (его вообще, положа руку на сердце, странно искать в популярной музыке), но о почти постыдном чувстве обладания и ощупывания. Пластинка должна рано или поздно оказаться у тебя на полке, причем ровно в том виде, в каком она была задумана, - вот, собственно, и все. Это если и не фетишизм в полной мере, то уж точно совершеннейшее мещанство, рассуждая о котором советские словари, как правило, использовали слова «индивидуализм», «безыдейность», «стяжательство». Собственно говоря, эти же самые слова присутствуют в орбите всякой полноценной поп-музыки.

С самого детства у меня было вещное восприятие музыки, и любой пространной рецензии я предпочту рекомендацию нахрапистого продавца. Я всегда думал, что музыка - это не только драйв, грув и хайп. Это еще и скарб. Звукохранилище. Нерушимая кладка дисков во всю стену, которые можно даже и не слушать, но обязательно время от времени перебирать в руках. Я всегда любил попусту таращиться на стеллажи, забитые пластинками, - мне нравилось молчание музыки. Черчилль, кажется, говорил: не хотите читать книгу, так хотя бы снимите ее с полки и потрогайте. К пластинкам это замечание относится в полной мере.

Лет в шесть мне было интересно вертеть в руках родительские кассеты - слушать я их при этом не особенно стремился, меня завораживала скорее предметная составляющая. Оранжевый породистый BASF, фривольная лазурная Sony, надменная черная AGFA - все это само по себе жило и дышало вне всякой зависимости от записанной на них музыки (а она, признаться, была еще та). Кассета, на которую я впервые самолично произвел запись, была помечена словом DENON, похожим на фамилию наполеоновского маршала. Дальше - больше. Во втором, что ли, классе затеяли играть в «бизнес» - дворовый вариант «Монополии». Игровое поле изготавливалось вручную. Большинство логотипов рисовали от руки, но высшим шиком было все же использование оригинальной буквицы. Тогда-то я и повадился вырезать ярлыки SONY и TDK даже не из кассетных вкладышей, а из пленки, которой окутывают кассеты. Впоследствии я насочинял больше тысячи заметок про самую разную музыку, встретился с десятками людей, занимающихся этой самой музыкой с разной степенью гениальности, посещал концерты, больше похожие на мистерии. Однако сдается мне, что едва ли не самые интимные отношения со звуковой индустрией у меня складывались именно в тот момент, когда я аккуратно кромсал маникюрными ножницами нежную кожицу десятирублевых импортных пленок. Лет в тринадцать я купил на Калининском проспекте первую пластинку с рук: стоила она пять рублей, то есть ровно в два раза больше госцены. Это был своего рода сигнал - пластинки, оказывается, не только нужно было отыскивать, за них еще полагалось переплачивать.

Компакт-диски в Москве завелись значительно раньше, чем у меня - деньги на них. Компактов хотелось довольно сильно. Я заходил в лавку на Калининском или на Лубянке, как в музей - взглянуть на ту или иную обложку, свериться, осведомиться. Это было целое представление (характерно, что один из лучших магазинов располагался в помещении театра на Бронной). Когда мне было лет девятнадцать, я покупал один компакт-диск в месяц. О крохоборство этих зимних сумерек! Ездили с кем-нибудь в «Пурпурный Легион» на Сходненской, долго выбирали пластинку. Потом, оплатив наконец какой-нибудь Consolidated, мы покупали несколько бутылок портера «Балтика» (такого, кажется, больше не выпускают, и слава Богу) и пили его, спасаясь от мороза в телефонной будке. В будке было хорошо: тепло и можно было звонить бесплатно - достаточно лишь как следует двинуть трубкой по рычагу.

Музыка воспринималась как часть бюджета, а компакт-диск был единицей измерения, куда более удобной, чем распространенные у. е. Все, связанное с восприятием музыки, было тем или иным образом замешано на каких-то достаточно принципиальных тратах: вечно что-то покупалось, записывалось в студии. Я помню, как нынешний главный редактор журнала Harper`s Bazaar Анзор Канкулов на «сачке» одного из гуманитарных корпусов МГУ продавал мне кассеты, которые, в свою очередь, записывал его дружок - нынешний обозреватель журнала The Rolling Stone Андрей Бухарин. Я до сих пор помню эту кассету: на одной стороне была свежая PJ Harvey, на другой - Siouxsie. Был 1995 год. Другой мой знакомый в продолжительном приступе священного безумия пошел зимой в лес и там развешал на деревьях хромовые и металлические кассеты с крайне заманчивыми по тем временам записями - Dub Syndicate всякий, Psychic TV и т. п. По степени самоотречения и разрушительности (в том числе и экономической) этот поступок тогда не знал себе равных.

А потом начались выезды в европейские пластиночные лавки, где музыка попеременно переводилась то в лиры, то во франки, то в гульдены, пахла какими-то бульварами и каналами, переливалась дополнительными уличными шумами, вела себя вконец головокружительно.

К чему я рассказываю про все эти будки, вырезки и Бухарина-снабженца? Просто в конце концов у меня сложилось впечатление, что под надежным прикрытием имущественного фактора музыка была куда более выпуклой, осязаемой и какой-то защищенной, что ли. То, что за музыку надо платить, - взгляд, конечно, вульгарный, но, видимо, верный.

Будучи наименее осязаемым из искусств, музыка всегда нуждается в некотором заземлении. Небесспорная, но красиво звучащая сентенция «Материя конечна, но не вещь», вероятно, распространяется и на соотношение «музыка - пластинка». Будучи выкупленным, компакт-диск как бы выпадает из контекста. Музыка может устареть, группа распасться, эпоха кончиться, а это оплаченное мгновение восторга остается памятником самому себе. Что мода против каталога? (Мне бесконечно жаль обесценившиеся, словно мелочь, компакт-диски - они ведь не заработали себе антикварного статуса, в них нет благородной масштабности винила, они даже портятся как-то грубо и окончательно. Когда заедает или скачет винил, к этому относишься с почтительным пониманием, как к сильному заиканию. Сбой работы CD невыносим, как мужская истерика).

Возможно, один из путей осмысления музыки состоит в том, чтобы наделять ее вещностью, применять к ней ограниченную тактику коллекционера. Только так мы - немузыканты - можем как-то музыкой обладать и принадлежать ей.

Но ужас-то заключается в том, что пластинкой, за которую я в 1987 году отдал пять рублей, была «Энергия» группы «Алиса». При воспоминании о содеянном я сразу начинаю думать, что в теперешнем скачивании из интернета определенно есть положительные моменты. По меньшей мере, есть шанс избежать «Энергии».

Местечко встречи изменить нельзя

«Ликвидация» на РТР

Денис Горелов

Вероятно, это тщательно скрываемая от масс дурная примета - шоб еврей играл в русском кино еврея. Типа «на себе не показывай». Западло. Денег не будет. Дети дураками вырастут.

Иначе это объяснить невозможно. Евреев в русском кино всегда было много. Конечно, среди артистов меньше, чем среди композиторов и организаторов производства - но на нехватку нации в творческих кадрах не жаловались. Этнического, кровяного материала для исполнения, конечно, было меньше, но не так чтобы совсем. Притом эталонным евреем советского кино стал Борис Новиков - да еще, что вдвойне обидно, Кузьмич. В «Адъютанте его превосходительства» он сыграл портного Либерзона с пальчиками за подтяжками и фирменным фальцетным подъемом в конце вопроса так, что наши мадам с Фастова наперебой ходили благодарить за проникновение в глубины (в духовном смысле). Таки это стало системой. В перестройку за год трижды были поставлены «Одесские рассказы» - Эфраим Севела уверял, что зараз три фильма о евреях-налетчиках можно сделать только сгоряча на нервной почве. Менделя Крика играли Джигарханян, Петренко и Рамаз Чхиквадзе. Беню Крика играли Колтаков, Леонидов (ладно) и, хвала тебе, всемилостивый, Гвоздицкий, хотя фамилия, как говорили раньше в кадрах, сомнительная. Цудечкисом был Табаков, да.

Антисемитизмом это не объяснишь. Антисемитизмом кое-как объяснишь, почему в фильме «Полонез Огинского» брунетистого мальчика со скрипочкой, которого фашисты по понятным причинам хотят упрятать в мешок, зовут Василёк, хотя играет его по тоже понятным причинам мальчик Илья Цуккер. Ходит бесхозный сиротинушка Василёк и почему-то ни одному фашистскому маньяку не дает покоя. В самый трагический момент приходят с бомбой партизаны - что радует, хоть и слегка противоречит исторической правде.

Но здесь же совершенно иной случай. Евреев упорно играли Кикалейшвили, Учанейшвили, Гомиашвили, Мегвинетухуцеси (Дата Туташхия, да, тот самый) - но никак не Гафт и Козаков. О том, что Валентин Никулин не наш, в смысле, наоборот - наш, народ узнал только тогда, когда ему приспичило в Израиль. Творческая биография никакого повода не давала. За узурпацию законной территории сынами Кавказа отвечал один Ролан Быков, тоже не во всем русский. Сначала во «Внимание, черепаха» сам сыграл бабушку Манукян, а в «Автомобиле-скрипке» позвал Гердта на роль дедушки Аршака. Гердт ходил в сванке, да, сыночка, дядя Зяма, мы так смеялись. Типичная сионистская провокация, как говорил Сашенька Баширов, шоб у его мамы все было хорошо.

Потом - Борисов, Мамонов, Филатов, Черкасов; Евгений Миронов, представьте себе. Они думают, надеть курчавый парик - так уже все. Гармаш! Тот, что у Михалкова в «12» сказал, что евреев наполовину не бывает. Если бы так. В «Гостье из будущего» мальчика Борю Мессерера играет мальчик Алеша Муравьев, а наоборот Колю Садовского - наоборот, Сема Бузган. Кто чует логику, пусть поднимет руку, его услышат. Да.

Это я все к тому, что в фильме «Ликвидация» от нашего брата Гоцмана не продохнуть, а играют их, на минуточку, Машков, Семчев, Крючкова и примкнувший к ним Маковецкий с, опять же, замечу, сомнительной со всех сторон фамилией.

Но это так, к слову. Только в смысле вопроса. Может, наши уже все убежали, сейчас как-то не принято шарить с фонарем, а хто у вас мама. Хто-хто. А сразу не видно.

А в остальном все складненько так, причесочки, курточки. Без возражений. Говорят, даже нанимали учителей по нашему говору, из голой интеллигентности названному одесским. Кто бы мог предвидеть.

Сериал сделан добросовестно, по чистым рецептам. Цепляет с первой минуты и не отпускает до двадцать восьмой. Вместо традиционно голой комнаты с портретом этого жлоба и серебряным подстаканником в качестве знака времени, все жилища набиты аутентичным хламом. Все, кто пропустил восемь серий из пятнадцати, в один голос: чудо-кино! - и совершенно не хотят верить тем, кто смотрел без отрыва.

Много музыки. Много лишнего народа. Много неприцельной и необязательной пальбы.

Много вопросов.

Зачем товарищи раззявят рот и попадаются во все засады? Зачем урки оттопыривают варежку и не могут глаз-алмазом просчитать этих плечистых маляров с уклончивым взглядом по периметру площади? С какой целью Академик надумал взять город? Где он набрал столько перегревшихся хлопцев на это дохлое дело? Прислали с Западэнщины? Сценаристы хоть раз мерили расстояние от Львива до Одессы? Для любознательных: оно равно расстоянию от Львива до Вены через Словакию и Польшу. Почему в конце все жорики перебивают друг друга, когда уже виден берег турецкий? Убирают свидетелей или не хотят делиться на чужбине селедкой? А где они раньше были? К тому же уже море и турки-контрабандисты на корме.

Ответ на все один и весьма драматичный.

Сценарист Зоя Кудря является главным идеологом голливудской модели сюжетосложения «шоб хватало и не отпускало». Для этой прозаической цели требуется одна взорванная граната на 13-й минуте, одна блиц-стычка на 32-й и одна смачная пострельбушка на 50-й, за секунду до титра «смотрите в следующих сериях». Никаких теоретических обоснований и следственных последствий эта пальба не требует - лишь бы было Чикаго жиганских грез, там вообще шумно.

Неважно, кто кого убивает. Неважно, с кем мастера культуры - с истребляемой под метлу шпаной или их линчевателями из контрразведки СМЕРШ (даже аббревиатура пригодилась). Неважно, почему контрразведчиков на теплых уркиных трупах винтят патрули и где они были раньше. Неважно, при чем здесь Жуков и был ли он вообще хоть при чем-то, кроме командования Одесским ВО с 46-го по 48-й. Абсолютно, стопроцентно самоценная пальба, как на чеченской свадьбе и в фильмах Чака Норриса.

Где нет пальбы, назойливо долбит тревожная музыка Э. Лолашвили, в среднем 12 раз за серию.

Сергей Урсуляк - суперской пробы второй, в смысле нагнать достоверности в кадр таких больше не делают, но послушайте, гои: ваши десять из пятнадцати серий совершенно не в кассу. Подозрительные налеты на воинские склады, бенц Маковецкого, удушение Роди в шкафу и не имеющая отношения к сюжету, но близкая сердцу массового труса зачистка улиц контрразведкой легко укладываются в формат пяти будних вечеров, а все остальные казни в лиманах и неудачные захваты в дворовых простынях есть пустая возгонка экранного времени. На 12-15 серий тянули только два сериала в истории России - но «17 мгновений» строились на совершенно незнакомом зазеркальном материале, а «Бригада» была эпическим портретом делового сообщества на протяжении дюжины ёмких лет. Ну нет в Одессе-46 материала на 720 минут экранного времени. И в Москве нет. Вы будете смеяться, но Говорухин уместил «Место встречи» в пять с небольшим часов, считая свидания с сержантом Синичкиной в культурном парке и речь прокурора товарища Панкова в ДК МВД.

Бедный хороший Гоцман-Машков под конец в этой русской мафии запутывается насовсем, превращаясь в классического еврейского наблюдателя-резонера из старого кино, в картузике. Вроде кролика из «Винни-Пуха». Укротить бессудную резню на улицах он не может, встать на сторону урок не хочет, тем и другим угрожает блатным жегловским голосом, да словом «ша», мы знаем это слово. За неимением вразумительного оппонента (ближайший друг - главнейший враг), несет в себе правду Жеглова и Шарапова одновременно, клонясь то к протокольному законничеству, то к размахайскому беспределу. На фоне грядущего антисоветского мятежа в городе уподобляясь приснопамятной грозе щипачей Кондрату Филимонычу Мурашко, которому серьезные мужчины из органов изредка скидывают грошовый неликвид, а он зато усыновляет сироту и делится с ним козьей рожкой.

Муть нарастает. Если это про незаконное участие Жукова в зажиме одесского блатья - то при чем здесь декабристский заговор Академика? Если про разоблачение мифического законсервированного подполья - то каким боком туда затесался завотдела криминальной милиции? И если мы начинаем всерьез обсуждать виды на послевоенный мятеж в Одессе - почему бы не снять фильм про секретный ядерный взрыв 49-го года где-нибудь под Свердловском? Там тогда тоже был Жуков, он любил грохнутьядерный боеприпас над своими войсками, исключительно в целях эксперимента. Еще много интересного было у русских в их истории. Тибетские шпионы, продажа КВЖД марсианам, аннексия Новой Земли в пользу Бенина (страна такая, не смейтесь, я сам смеюсь). Хлеба не родятся, пылает Бейрут, тайфун во Флориде и страшно крадут - и везде, что характерно, спрос на Гоцманов. Увлекательный сюжет, наши будут за.

Но вот ответьте мне, как родному, почему на весь длинный фильм, на всю Одессу одна-одинешенька Ксения Раппопорт, как после освобождения Харькова от фашистского хамства, - а играет, картиночка, по обычаю какую-то Иду Казимировну Кашетинскую? А?

Очевидный случай вредительства.

Будем писать наркому.

Mon, Apr 9th, 2012, via SendToReader

Content

Жизнь Русская Мещанство 18.01.2008