Русская Жизнь . Мужчина 270109

27 января 2009 года . Тема номера – русский мужчина

Семя, вымя, знамя

Блондинка и блондин

Евгения Пищикова

I.

Блондинка – общепризнанный шутовской персонаж. Анекдотический. Блондинка в очках – уже смешно. Блондинка за рулем – еще смешнее. Не подозревающая подвоха белокурая девушка в церковь зашла – и то предлог позубоскалить: «Принимает причастие, спрашивает, когда будут давать деепричастие». Ха-ха. Она же хищница, рублевский санитар, она же и простушка, дурашка – не умом берет: «Сколько бы ты дала за эту шубку?» – «За эту – раз пять, не больше».

Между тем еще лет десять тому назад не было такого абсолютного, глобального осмеяния – блондинки стали героинями фольклора относительно недавно, по ходу гламуризации страны.

Несправедливо.

Ведь есть же и «мужчины-блондины», есть же брутальный аналог популярного женского типа. Невольно тянет описать и классифицировать блондина, в пику публичному глумлению над беззащитными светловолосыми сестрами: «Вот, Лорелея, твой рыбак». Приступим.

Так. «Мужчина-блондин» – чаще всего как раз брюнет.

Блондинка (если иметь в виду внешний ее образ) – девушка с бэкграундом. Татьяна Москвина писала: «Быть блондинкой есть добровольное превращение в цитату из текста, написанного Дитрих, Монро, Орловой, Ладыниной и tutti quanti». Если кинематографическая девушка мечты светловолоса, то экранный герой-любовник по большей части жгуч – начиная с Рудольфо Валентино. И девичье сообщество страны вполне согласно с этим контрастным условием. Однажды, во время интернет-блужданий, я встретила сайт, на котором каждая желающая девица может разместить описание своей свадьбы. Было там немало обычных свадебных репортажей – с «фотками», со всеми милыми брачными обычаями. Но обнаружились (и в большом количестве) свидетельства, так скажем, сомнительные. Отделанные под реальность девичьи грезы. И во всех этих фантазиях жених угадываемо оказывался «высоким брюнетом». Вот типичный текст – от девушки из Ельца: «У нас была свадьба. Красивая и веселая. Был огромный бассейн для нас двоих с ящиком шампанского. Романтика, да и только». Ну, понятно, что бедняжка сочиняет. Попробуйте выпить ящик шампанского в две калитки, плавая в бассейне хоть с суженым, хоть с ряженым, – такая романтика вам будет под утро, что и ОСВОД не спасет. Но это значит, что таково девичье представление о красивом, разделяемое и одобряемое ее окружением. И образ молодого супруга тоже, очевидно, «разделяем и одобряем» – жениха девушка описывает, не смущаясь отсутствием индивидуальных черт: «высокий смуглый брюнет в маленьких плавочках». Это, наверное, драмартист Певцов, всероссийский муж, прошел по краю бассейна и ушел в ночь, в жаркий девичий сон.

Значит ли это, что Певцов (раз уж он регулярно посещает сновидения елецких и прочая красавиц) – классический «блондин»? Нет, вовсе не значит. Хотя чтение ряда его интервью дает мне основания полагать, что некоторая блондинистость в этом совершенном человеческом существе присутствует. Дело в том, что «мужчина-блондин» совпадает с блондинкой совершенно не только по признаку внешней притягательности; это как раз не самое главное. Тут важно желание. Как известно, самые натуральные блондинки – не натуральные.

Блондинка – это роль, социальная роль.

Искусствовед Федосеев в военных своих дневниках написал, что блокада для него кончилась в тот день, когда он заметил, что продавщицы снова обесцвечивают локоны. Потому что продавщицы должны быть блондинками. Не могут не быть. Когда женщина осветляет волосы, она совершает акт антифеминизма – идет навстречу мужчине.

Осветление – поступок, а не судьба. И это добрый поступок. Мужской аналог такого жеста даже трудно подобрать. Ну, допустим, иступленное накачивание мышечной массы. Или, скажем, добрый шаг навстречу сексуальной грезе совершает заключенный, который в лихом романтическом порыве улучшает свой инструментарий путем вживления в несущую конструкцию шариков из подшипника. Глуповатый, но широкий жест. Щедрое желание доставить удовольствие незнакомке.

Ну, тогда мужчина, который искренне хочет нравиться и прилагает к тому усилия, для которого жизнь пола не ограничивается ночной стороной жизни, который способен бороться с женщиной с помощью ее же оружия (совершенного внешнего вида) – это и есть «мужчина-блондин»? К тому же такового рода мужской тип вполне может показаться глуповатым – ведь никак не мудрецом глядится Дэвид Бекхэм, который рекламирует и носит нижнее мужское белье за полторы тысячи долларов и делает эпиляцию в зоне бикини. Да, он еще пользуется мужской губной помадой оттенка «форель во льду». Дэвид Бекхэм у нас метросексуал. Это такое обозначение мужчины – изощренного потребителя, вошедшее в моду лет пять-шесть тому назад, да и канувшее в Лету. Помнится, были крупные рекламные кампании: «Он любит себя. Неутомим в поисках наслаждений, но наслаждения эти могут быть просты – одинокая прогулка или незапланированная покупка»; «он натурал, но по-новому понял старую сексуальную ориентацию». В то же время случился «мужской» товарный взрыв: тотчас пошли на потребителя мужские духи, мужские джинсовые юбки, куртки из меха обесцвеченного койота, шелковые носки с архаичными подвязками – «новая эротическая форма истинного мужчины». Были еще юниорские норковые аляски, приправленные слоганом «Норка – папин мех» (надеюсь, на языке оригинала призыв смотрелся не до такой степени дико).

Ну, в общем, понятно, в чем там было дело – производителю надоело обслуживать двух главных покупателей планеты – полную женщину с полной тележкой и маленькую даму с маленькой собачкой. Бабло текло рекой; была надежда приучить мужчин к «яркой одежде и яркому образу жизни». Ну да ведь яркая одежда – это же пиратское платье, костюм разбойника, а разбойник не делатель, он, подобно женщине, грабит делателя. Мы уж в наших палестинах знаем, какие такие модники любят пестренько одеться. Например, в лавандово-зеленые спортивные костюмы. В Люберцах таких метросексуалов было в свое время полным-полно.

По нынешним временам смешно даже вспоминать эту канувшую в небытие компанию.

Однако же мужчины, «любящие себя и неутомимые в поисках наслаждений», присутствуют вокруг нас в изобилии. Это прекрасно изученный мужской тип, с множеством определений.

Светский лев, хлыщ, денди, фат, франт, ферт, гаер, щеголь, стиляга, плейбой, сынок, ходок, гуляка, куртизан, жуир, альфонс, бульвардье, мажор. Это верный светский спутник блондинки, понимающий ее как никто другой.

Так это они – «мужчины-блондины»?

Нет, не они. Им не нужны женщины для диалога с жизнью. У них «по новому понятая» старая сексуальная ориентация – женщина не «сверху» и не «снизу», а сбоку. А настоящая блондинка, истинная носительница этого великого имени – это воплощенный пол, и Лорелея вправе требовать от своего рыбака того же.

II.

Так по какому признаку искать «мужчину-блондина»?

Главное – глупость? Так ведь – глупость? Ответить определенно – «да», значило бы глупость и сморозить. Блондинка (даже блондинка из анекдотов) – она ведь не глупа. Иначе это было бы не смешно. Она – «не повседневная», как рассеянный профессор. В ней, как в профессоре-чудаке, позади бытового кретинизма таится важное тайное знание. Девушка не удостаивает быть умной – почему? Потому что достигла просветления, минуя путь ученичества. Но ведь и «мужчины-блондины» (интересующий нас тип) тоже не так-то просты. Они тоже не удостаивают – по совокупности жизненных принципов.

Они тоже играют социальную роль, и она так же сращена с ролью гендерной. Это мужчины, осознающие свой пол как предназначение, достоинство и оправдание. Подобно блондинке, бормочущей на все упреки: «Ну я же девочка…», «мужчина-блондин» любит повторять: «На моем месте любой настоящий мужчина поступил бы так же». Вот этот самый Настоящий Мужчина – и есть главный блондин страны. И одновременно – одна из самых спорных мифологических фигур, которые только есть на белом свете.

И если досужий болтун будет вам рассказывать, что у блондинки на уме только биологические часы и напольные весы, то у нашего блондина туда вмещаются три главных понятия: семя, вымя и знамя.

Потому что настоящий мужчина делает мужскую работу – держит семью и болеет за отчизну.

Кем работают «мужчины-блондины»?

Они работают в силовых министерствах, еще они бывают предпринимателями, помощниками депутатов, депутатами, казаками и офицерами. Особенно хороши провинциальные чиновники. Вообще, некрупные провинциальные чиновники – это подчас очень причудливые люди. Все немножко державники, самолюбие чудовищное. Очень обидчивые. Причем чем южнее, тем чиновник обидчивее. В Краснодаре чиновник капризнее, чем в Вологде. Но и в Вологде мало не покажется. Мне очень хотелось бы быть правильно понятой. Не все, далеко не все представители указанных профессий «настоящие мужчины» – но ведь и не каждая блондинка заслуживает этого высокого звания.

Да, еще «мужчины-блондины» встречаются среди кавказцев и правильных пацанов. И как же я люблю «мужчин-блондинов»! Какими прекрасными они бывают и в пиру, и в миру, и в своем автомобиле, когда, державно положив два пальца на руль, мощно жестикулируют другой рукой, рассказывая, как недавно, вот только вчера встретились на дороге с глупой блондинкой. Ей нужно было поворачивать направо, а она включила левый поворотник! Машина выписывает на дороге вензеля, жалобно пищат проезжие транспортные средства, но красноречие все не иссякает.

Вообще, дорога, руль, машина имеют для мужчин-блондинов огромное, метафорическое значение.

Если мужчина относится к своему автомобилю с преувеличенной нежностью, украшает и наряжает его – он почти что наверняка блондин.

Вот есть у меня знакомый – правильный пацан, много лет мечтавший купить «Мерседес». Пока ему не хватало денег на «Мерседес», он ездил на машине «Жигули» девяносто девятой модели. Но девяносто девятка эта была очень красивая и тоже правильная – черного цвета с затемненными стеклами. В багажнике лежал толстенький сабвуфер, и еще у автомобиля был задранный бампер. В салон молодой человек засунул кресло от «Вольво», руль поставил спортивный, рогатый, с отсутствующим фрагментом окружности, а на ручке переключателя скоростей была стеклянная оранжевая бульбочка с пауком. Еще имелись голубые галогеновые фары, а сзади – шуточная табличка «Матрос салагу не обидит». К счастью, ее никто не мог толком прочитать, потому что стекла-то тонированные. Садясь за руль, наш правильный пацан надевал автомобильные перчатки – кожаные митенки в дырочку. Машину он называл ласковым домашним прозвищем – «Ласточка».

И вот ценой неимоверных усилий, взяв преизрядный кредит (жена молодого человека, талантливая хозяйка, перешла в режим предпоследней – при сохранении приличного образа жизни – экономии) правильный пацан купил пятилетний «Мерседес» темно-синего цвета. Я спросила нашего общего знакомого: «Ну и как он теперь будет машину-то свою называть?» Тот подумал и сказал: «Ваше превосходительство!» Практически угадал. Приятель наш называет свой автомобиль с почтительной отстраненностью – ОН. Говорит: «Я Ему новые коврики купил!»

А недавно я видела на дороге машину с золотыми яйцами. Глазам не поверила – скачет по буеракам «Лада-Калина», а сзади, рядом с выхлопной трубой (но ближе к центру), болтается какая-то блестящая висюлька. Без видимой практической надобности. Присмотрелась – довольно натурально изваянные, желтого металла, яйца. И эти люди еще запрещают блондинкам парковаться перпендикулярно тротуару!

Кстати, блондинка и «мужчина-блондин» никогда не поймут друг друга. Они не пара. Видите ли, настоящий мужчина – он очень правильный. Он – зануда. Единственный его грех – это грех самодовольства. Он не способен оценить тонкую двойственность подлинной блондинки. Блондинка – она же жертва и хищник в одном лице. Помесь пойнтера и тетерева. Простодушна и опасна одновременно. Слишком жадна к жизни, но искренне считает, что жизнь ей задолжала. К тому же ухаживает не за своим мужем, а за собой. Настоящему мужчине эти сложности ни к чему. Ему нужна понимающая женщина, женщина-мать. И по возможности никакой игривости. Конечно, имеется тип балагура-блондина. Это чаще всего хвастун, понтярщик, весельчак, но никак не плут. Никак не тип подросшего Вовочки. Настоящий мужчина ведь драматический герой, а вовсе не персонаж плутовского романа.

Делить пиршественный стол с компанией блондинов-затейников – одно удовольствие. Вспоминается кружок чиновных друзей в одном из черноземных областных центров. Хозяин стола, румяный богатырь, рассказывает потешные истории родом из детства: «А как мы весело в пионерлагере медсестру разыграли! Короче, наполнили ведро водой, поставили на дверь, а она идет по коридору такая вся из себя, дверь открывает…» Я, разочаровавшись в рассказе: «И медсестра вся мокрая?» Счастливо, как дитя, смеется: «Не угадала, не угадала! Ее в больницу отвезли!» – «Почему?» – «Ведро ДНОМ упало!»

И смех, и дружественная теплота, и поросенок на столе, и пышные заснеженные поля за окошком. Слышны обрывки более частных, тихих разговоров: «Я ей говорю: как же ты меня, своего мужа, могла обозвать дураком? Ты хотя бы понимаешь, что ты наделала? – Да ладно, обзови ты ее тоже дурой, и успокойся! – Неужели ты не видишь, какая тут огромная разница? Ведь она-то действительно дура! Представляешь, как все было-то? Третьего дня шипит мне: „Не наваливайся, типа, на меня, больно!“ А я ей – пятнадцать лет не больно было, а теперь больно? А она: „Да я, дурень ты этакий, лежу на аппликаторе Кузнецова“. Ну, не дура?» Вносят баранью скороварку – из кухни слышится уютный женский смех.

Хозяин кричит: «А хочешь, я тебя с Соткилавой познакомлю! Мы друзья, я ему двух баранов раз в месяц вожу! Он споет нам, он всем нам споет!» И так радостно становится за столом, так хорошо, так всем приятно, что споет им (было бы желание) далекий и всей стране известный Соткилава, что сотрапезники счастливо хлопают друг друга по спинам, и радуются, и ликуют.

И даже случайному гостю невозможно согнать с лица счастливую улыбку – потому что очень уж хорошая и правильная кипит вокруг жизнь. Чистая. Нормальная.

III.

О мужчинах-блондинах не сочиняют анекдотов. Да и как можно осмеивать качества, являющиеся фундаментальными для всякого общественного устройства. Если нашего «блондина» и можно назвать человеком недалеким, то это значит лишь то, что к нему идти близко. Он – рядом. Он – везде. Парадокс заключается в том, что подлинная блондинка тип если не экзотический, то уж никак не массовый, а «мужчина-блондин» – человек нормы. Блондинка – ужасно непосредственна, «мужчина-блондин» – прекрасно посредственен.

Понять – значит упростить. «Настоящий мужчина» понимает и принимает свое предназначение, до прозрачности упростив его. Он формирует свой образ, отсекая все лишнее. Золотые яйца на машине – это не лишнее, это полезно для поднятия духа, а вот «странным снам предаваться» совершенно не обязательно. Разве что в ранней юности, но тут подступает жизни ЛЮТЫЙ холод. К тридцати годам следует жениться, потом отдать долги, потом терпеливо, в очередь, ждать денег и чинов. Вот тогда друзья и соседи скажут: «N. N. прекрасный человек».

Майк-плантатор

Из книги «Пики-козыри»

Арсений Березин

В 2007 году петербургское издательство «Пушкинский фонд» выпустило книгу рассказов «Пики-козыри», которая сразу сделалась библиографической редкостью. Автор книги семидесятивосьмилетний физик Арсений Березин забрал все пятьсот экземпляров, чтобы раздать их по своему усмотрению. В результате мало кто знает, что в России появился прекрасный писатель. Републикуя один из рассказов, мы решили сопроводить его небольшим интервью.

Майк учился в военно-морском инженерно-техническом училище – БИТУ. Каким ветром его туда занесло – ума не приложу. Мамаша у него была видным деятелем в Ленинградском союзе писателей и как могла проводила партийно-профсоюзную линию на то, чтобы у товарищей писателей, еще не выгнанных из Союза, было всего вдоволь, в рамках разумного: и публикаций в толстых журналах, и поездок по городам и весям, и путевок в Дома отдыха. Раз в неделю Майка отпускали из казармы. Он приходил домой, снимал с себя все синее и полосатое – штаны без пуговиц – клёш, рубашку без воротника – фланелевку, воротник без рубашки – гюйс, фуражку без козырька – бескозырку. Всю эту морскую атрибутику он забрасывал подальше в угол, надевал узкие горчичные «дудочки», клетчатый пиджак, повязывал шею косынкой или накидывал на нее кожаный витой шнурок с серебряными кончиками, водружал на голову широкополую шляпу – стетсон – цвета прелого сена и выходил прошвырнуться на Бродвей. Там уже кучковались друзья и приспешники: Файма по прозвищу Аскарида в обмороке, Же-Ба-Ри – Культурист, Боб – Граф Парижский, Кира Набоков – дальний родственник никому не известного писателя. Навстречу прогуливались другие узкобрючники – Юра Надсон, он же Дзержинский, Чу-Чу-буги – танцор Владимир Винниченко и Жора Патефон – знаменитый коллекционер джазовых пластинок. Всё это были стиляги.

Большинство из них уже повыгоняли из соответствующих учебных заведений, а некоторые там никогда и не побывали. Я как реальный студент третьего курса университета был среди них белой вороной, пока не довел свои штаны до 22 нормативных сантиметров и не купил на барахолке солдатские американские ботинки на двухдюймовой подошве. Тогда они, а заодно и комсомольские патрули начали меня замечать.

Первый же разговор с Майком озадачил меня.

– «For whom the Bell Tolls?» («По ком звонит колокол?») Хэма читал?

– Нет, его же не издавали.

– Ясно, – сказал Майк, – а Дос-Пасоса, «42-я параллель»?

Я не знал, кто такой Дос-Пасос и что находится на 42-й параллели. Я знал только про 42-ю улицу, но это не одно и то же. Майк посмотрел на меня с грустью:

– О Селине можно не спрашивать, «Путешествие на край ночи»?

Я обреченно кивнул головой.

– Запишешься в библиотеку Дома ученых, – сказал Майк. – Там дают иногда оригиналы своим людям.

Предстояло попасть в Дом ученых, стать там своим человеком, да еще заодно научиться читать в подлинниках Хемингуэя, Дос-Пасоса, Скотта Фитцджеральда, Джеймса Джойса и многих других пресловутых и неизведанных. Майк думал, что со своим «For whom the Bell Tolls?» он отделался от меня раз и навсегда, но когда через пару месяцев я между делом процитировал оттуда эпиграф Джона Донна целиком, Майк напрягся. Во-первых, он плохо понимал английский и читал всех этих авторов в служебных переводах, которые доставал через мамашу, а во-вторых, ему не понравилось, что я оказался не так прост, как выглядел с первого взгляда. Но это не отразилось на моем отношении к нему – восторженном и почтительном. Майк, сам не ведая того, стал для меня гуру. Его жизнь в училище мало отличалась от моей в университете и была мне неинтересна, но его жизнь в современной литературе, его запанибратские ровные отношения со стариной Хэмом, его чувство стиля и языка вызывали у меня восхищение, и я наслаждался общением с ним, ловил каждое его слово, каждое замечание, стараясь не очень-то выдать свое отношение робкого ученика к любимому учителю. Что бы я был без Майка? Заурядный советский студент с куриным кругозором, уже не оболваненный пропагандой, но еще не достигший восприятия внешнего мира хотя бы на уровне Джорджа Оруэлла. За Оруэлла тогда давали до пяти лет, в английском оригинале меньше, особенно если притвориться, что ничего по-английски не понимаешь, и книжка попала случайно для сдачи в макулатуру. Как писатель Оруэлл на меня большого впечатления не произвел, о чем я и сказал Майку.

– А он и не писатель, – подтвердил Майк. – Но хоть по башке-то получил?

– Получил, – согласился я.

– Ну и то слава богу.

Иногда после моей стипендии мы отправлялись в ресторан – «Европу» или «Асторию». В «Европе» на гитаре играл Джон Данкер, а на саксофоне Орест Кондат. В «Астории» за фортепьяно сидел Анатолий Кальварский и от души импровизировал би-боп, закрыв глаза. И там и там где-нибудь за угловым столиком сидели «лимонадники» и посматривали по сторонам. Мы их мало интересовали. Для нас были припасены комсомольские патрули, ОСОДМИЛ и прочие волонтеры органов общественного порядка. Иногда встревала администрация и знакомый мэтр просил нас покинуть заведение за искажение рисунка танца. Это обычно бывало, когда Чу-Чу-буги демонстрировал нам и редким иностранцам что-нибудь из своих домашних заготовок на темы чарльстона или рок-н-ролла. Администрация, в общем, относилась к нам снисходительно, потому что мы не буянили, не скандалили, но привлекали всеобщее внимание своим видом, манерой танцевать и, вообще, повышали рейтинг заведения, как сейчас говорят, потому что многие лохи с деньгами приходили специально по субботам в «Европу», чтобы поглазеть на стиляг, послушать джаз, вкусить, так сказать, запретный плод. Комсомольские патрули обычно ошивались на улице у входа. Но мы с ними были предельно вежливы, переводили Майку, косившему под иностранца, с русского на английский их вопросы, сажали его в такси, прощались с патрулем и дружной стайкой уходили в сторону Невского.

На факультете по одной из наводок патруля меня как-то вызвали на бюро и спросили, правда ли, что я хожу в ресторан. Я сказал, что истинная правда и что хорошо бы нам туда сходить всем бюро как-нибудь после стипендии и от души поплясать.

– Я ведь не в буржуазный вертеп хожу, а в наше советское предприятие общественного питания.

Бюро было озадачено и на всякий случай приговорило меня к общественной работе в подшефном спецдетдоме. Вскоре там чарльстон плясали даже в младшей группе, а музыкально-хореографическая композиция «Мистер Твистер» получила грамоту на конкурсе детских учреждений для умственно отсталых детей.

Тем временем общая атмосфера сгущалась. Выгонять и сажать стали чаще. И когда Жора-Патефон принес мне на сохранение два чемодана своих пластинок, опасаясь неминуемого обыска, с моей мамашей случилась истерика: у нее еще не выветрилось из памяти, как в 1938-м после обыска забрали моего отца. (Никакого криминала за ним не нашли, кроме того, что он окончил с красным дипломом Киевский Политехнический институт, где сопромат и теорию механизмов преподавали жуткие враги народа, а также хранил подшивки старых «Огоньков» с их фотографиями. Отец оправдывался тем, что ни дачи, ни печи у нас нет, чтобы сжечь эти зловредные журналы, а отдавать неизвестно кому не хотел. Подержав несколько дней с другими инженерами – героями первых пятилеток, его отпустили, но с руководящей должности вышибли, чему он был очень рад.) Теперь сын прячет под диван явный криминал, и, наверное, его нарочно подставили, чтобы потом посадить. Через некоторое время Жора забрал чемоданы и увез в неизвестном направлении. Спрятал под кустом, как он сам сказал.

Больше других доставалось тогда художникам. Их выгоняли из Академии и из Мухи, и устраивали им драки на улице, когда при первой же оплеухе из-за угла выезжала милицейская «раковая шейка», хватала участников, увозила в участок, откуда нападавшие отправлялись дальше по месту службы, а пострадавший художник как злостный хулиган изолировался от общества на срок в зависимости от глубины игнорирования принципов социалистического реализма. Это было золотое время для акул-собирателей. Будущие знаменитые неформалы Шемякины и Богомоловы шли просто даром или за какие-то постыдные гроши. Из глупости или из-за каких-то идиотских принципов я у них картины не покупал и не выпрашивал, кроме одной-единственной акварели Аксенова. Она мне очень нравилась, и я ее назвал «Бенвенуто Челлини и его брат Вася». У Аксенова она, по-моему, называлась «Старухи под дождем».

Художники были всегда голодными, и я по возможности подкармливал их. Много позднее я также выручал писателей и молодых режиссеров, у которых всегда горела душа после вчерашнего. Почему-то я всегда попадался им именно на следующий день. Но я понимал, что участие в обществе отверженных и непонятых требует от меня жертв, и безропотно вносил свою лепту, подобно Левию Матвею, который вначале примкнул к этим оборванцам в основном из любопытства, а потом проникся всей душой.

Приближалось окончание университета. Экспериментальный диплом физфака требовал всего времени. Я сидел за железной дверью и делал нечто, чем очень интересовалось руководство кафедры и какие-то далекие чины. Встречаться с единобрючниками стало совершенно некогда. И тут я узнал, что Майк, плавая на парусном ботике по Лемболовскому озеру вместе со своей мамашей и дочерью известного писателя, утонул. Налетел шквал, ботик перевернуло, Майк пытался спасти женщин, но не спас и утонул вместе с ними. Во мне все оборвалось. Вот тут-то колокол Джона Донна и зазвонил во всю мощь. Вся наша жизнь – это сплошная череда невосполнимых утрат. И так до самого конца, пока мы сами не станем невосполнимой утратой хотя бы для кого-нибудь.

«Меня отметили как молодого писателя»

– Арсений Борисович, расскажите немного о себе.

– Родился я в 1929 году, в простой ленинградской семье. Первые мои литературные опыты, как ни странно, были связаны с редактурой и цензурированием. Случилось это так. Школу, в которой я учился, во время финской войны оборудовали под госпиталь. Мы ходили туда навещать раненых, помогали им писать письма домой (у многих были обморожены, а то и ампутированы руки). Записывали под их диктовку длиннейшие письма на родину, но соображали, что письма этих ребят нуждаются в редактуре с оглядкой на военную цензуру. Мы прекрасно понимали: то, что нам рассказывают раненые, находится в вопиющем противоречии с фронтовыми сводками.

– Как же вам удалось в столь юном возрасте разобраться в таких тонкостях? Родители объясняли?

– Ничего они не объясняли. Мы сами были не по годам сообразительны. Наркома Ежова и всю его компанию, мы, восьми- девятилетние мальчики, просто ненавидели. Ведь отцов наших одноклассников сажали… Мы понимали, что никакие они не вредители, мы же знали их, бывали друг у друга в гостях….

– Это какой-то ваш узкий дружеский круг?

– Какой там круг! Весь класс. Сорок человек. Пятнадцать из них были лишенцами. Мы понимали, что все вокруг – жуткая ложь. И в этой лжи жили. Верили друг другу, а не газетам.

– А в школе по литературе пятерки были?

– Да, но в девятом классе у меня начались некоторые трудности. Стали проходить Толстого. А я его хорошим писателем не считал. Во-первых, мне казалось излишним обилие текстов на французском. Никто из русских писателей такого себе не позволял. Во-вторых, сама позиция автора, его назидательность… Все преподносится как истина в последней инстанции, даже описания природы. И, наконец, сам язык с его громадными, необъятными фразами (скорее, характерными для немецкого языка) с множеством сложносочиненных и сложноподчиненных предложений. Ну как можно было так писать после Гоголя? Вот поэтому у меня возникали трудности с учительницей литературы. Отношения не сложились. Я получал свои пятерки, но они всегда были какие-то скандальные. Когда я оканчивал школу, литература не была моим любимым предметом. Поступил на физический факультет в 1946 году, и началась другая жизнь. В основном она шла за стенами университета. Я подружился с молодыми художниками, писателями, музыкантами. Открыл для себя много нового – мир джаза, новую литературу, таких писателей как Дос Пасос, Селин, Хемингуэй. Вот от него я впервые просто зашелся от восторга. Перед лаконичностью его прозы, где всегда больше смысла, чем слов.

– Каковы были ваши первые литературные опыты?

– Я сочинял сценки для физтеховских капустников. Довольно неуклюжие, зато неподцензурные. Физики всегда считали себя свободолюбивыми, и академики это всячески приветствовали. Например, академик Петр Леонидович Капица приходил к нам, потирая руки: «Дайте-ка мне что-нибудь запрещенное почитать, обожаю читать запрещенные вещи!» Как-то мне предложили написать репризы для эстрады. Но ничего толкового не вышло. Так литературная стезя на долгие годы для меня закрылась. А открылась вновь уже в начале этого века, когда я своему сыну-студенту пытался рассказывать к месту и не к месту всякие истории из жизни, о людях, с которыми мне довелось встречаться, – знаменитых ученых, покойном патриархе Алексии Втором, Вячеславе Михайловиче Молотове, Жаклин Кеннеди… Сын сказал: «Знаешь, старик, вот ты лучше напиши все это дело, мы напечатаем, а потом будет время – прочту. Потому что ты зря тратишь на меня время, расходуешь свой порох. Сядь и напиши».

– А как рассказы попали в журнал?

– Один мой приятель, тоже физик, Миша Петров, приятель Бродского, Битова и Довлатова, отправил туда мои рассказы по электронной почте. А они возьми да и напечатай.

– Отклики на первую публикацию были?

– Да, меня отметили как молодого начинающего писателя.

– А как появилась книга?

– В той же «Звезде» меня стали убеждать, что надо издать сборник. И профессиональные критики советовали. Случилось так, что первое предложение поступило от Геннадия Комарова, главного редактора издательства «Пушкинский фонд» (тоже физика, кстати). И сын сказал: «Давай-давай, я это дело профинансирую по мере своих скромных возможностей». Возможности оказались неплохими, и книжка очень быстро вышла, и я весь небольшой тираж – 500 экземпляров – взял с тем, чтобы его дарить своим друзьям, близким, тем, кому это может быть интересно. Сейчас осталось сто, но число запросов растет… Я не хотел продавать свою книжку. Не хотел, чтобы она становилась предметом купли-продажи. Мне было бы неприятно увидеть ее на прилавке. Я писал не для заработка. Для меня большим удовольствием было книги дарить. Если кто-то вдруг согласится издавать мою вторую книгу, я поступлю так же.

– Как бы вы определили жанр, в котором пишете?

– Наверное, это рассказы-мемуары. Иногда я описываю реальные события абсолютно точно, как я их помню; некоторые мои истории являются комбинацией реальности и вымысла. То есть описывают события, которые не происходили, но могли бы происходить. При этом иногда правда бывает фантастичнее вымысла.

– Вы ведь описываете реальных людей, зачастую с именами и фамилиями. То есть используете жизнь своих знакомых как литературный материал. За это порой упрекали Довлатова…

– Но я, в отличие от Довлатова, обо всех писал с симпатией. Потому что я писал о людях, которые мне нравились. В моих рассказах нет отрицательных персонажей.

– Вы продолжаете писать?

– Да. Сейчас пишу пьесу о современной России на материале истории Древней Греции.

– Что вдруг? – как говаривала героиня «Записных книжек» Довлатова?

– Ностальгия по временам капустников, может быть….

– Как вы думаете, она когда-нибудь будет поставлена?

– Глубоко сомневаюсь. Во-первых, я неопытный драматург. А во-вторых, цензура не пропустит. Ведь то, что происходит сейчас, мне очень не нравится. Я считаю, что все идеалы 60-х годов забыты. Люди моего поколения были устойчивы к промывке мозгов, воспитали в себе иммунитет: пропаганда сама собой, а жизнь – сама собой. Сейчас история повторяется. Мы уже старые, ничего не можем, кроме как усмехнуться горько и посмеяться над тем, что кажется смешно. А сумеет ли молодежь стряхнуть лапшу с ушей – это вопрос.

Беседу вела Екатерина Видре

Свободный полет на табуретке

Как нечестная охота стала честной

Олег Кашин

I.

Пока он то ли лежит в больнице со сломанным носом, то ли разумно прячется от посторонних глаз и ждет, когда стихнет шум вокруг его имени, нам остается только читать его старые интервью, тем более что их у него поразительно мало для владельца хоть и провинциальной (Алтайский край), но все же медиаимперии. Да и те, что есть – очаровательны в своей пустоте: «Будни, проведенные в юности в литейном цехе завода, я до сих пор вспоминаю с удовольствием. Этот период дал мне колоссальный жизненный опыт».

Завод, в литейном цехе которого он работал после армии, назывался «Барнаултрансмаш». Через одиннадцать лет бывший литейщик купит свое родное предприятие, и оно станет частью принадлежащей ему корпорации «Сибма». «Сибма» – это сокращенное «Сибирские мастера». Сибирские мастера – это, согласно официальной биографии Анатолия Николаевича Банных, – те художники, которые разрисовывали по его заказу самовары на продажу; собственно, с самоваров, как принято считать, и началось превращение бывшего слесаря в главного алтайского олигарха. «Имея на руках лишь небольшие семейные сбережения, – писал о нем новосибирский журнал „Стратегии успеха“, – продав новый телевизор и видеомагнитофон, начинающий предприниматель в 1991 году купил с друзьями несколько обыкновенных самоваров. Затем договорился с местными художниками, и на полках магазинов появился разрисованный русскими народным узорами принципиально новый продукт – сувенирный самовар. Успех был потрясающим, и бизнес „пошел“».

Сюжет с самоварами применительно к Сибири девяностых выглядит настолько клюквенно, что, право же, проще поверить в то, что эта история – не более чем шпионская легенда, или хотя бы вспомнить, что в словарях уголовного жаргона «мастерами» называют фальшивомонетчиков. Впрочем, лет прошло достаточно много, живых свидетелей почти не осталось, а потому – ну, пускай будут самовары.

В память о лихих девяностых у Анатолия Банных осталось несколько церковных наград – серебряный крест Андрея Первозванного, орден Преподобного Сергия Радонежского, медаль Святого Благоверного Князя Даниила Московского. Почему-то у всех таких бизнесменов есть такие ордена и медали.

В прошлом году Анатолий Банных закончил Барнаульский филиал Московской академии предпринимательства при правительстве Москвы, факультет экономики и менеджмента, специальность «Менеджмент организаций», специализация «предпринимательство». Почем-то у всех таких бизнесменов есть такие дипломы.

II.

«Мы работаем в рамках некой инвестиционной команды, которая занимается разработкой инвестиционных проектов и контролирует их осуществление, продвигает продукцию на рынок, – объяснял Банных, чем именно он занимается. – В этой работе все имеет четкую логику». Четкая логика сибирского бизнеса не могла не привести его вначале в политику (поддерживал на губернаторских выборах юмориста Михаила Евдокимова; потом, правда, поссорился с ним), а затем и во власть. В 2008 году Анатолий Банных стал вице-премьером соседней с Алтайским краем Республики Алтай и представителем ее правительства в Москве. «Бизнес не может существовать и быть стабильным без гармонично развивающейся экономики и общества. Это не просто слова, это то, до чего я доходил сам, долго и мучительно».

За несколько лет до перехода на госслужбу Анатолий Банных запустил в Барнауле проект «Аэротакси» – специально для высокогорных туристических полетов. «Полет на вертолете совершенно несравним с тем, к чему мы привыкли, садясь в самолет, – полное ощущение свободного полета на табуретке. К тому же вертолеты маневренны, что позволяет летать в очень экстремальных местах и увидеть природу в ее первозданном виде. Некоторые пейзажи иначе как сказочными не назовешь. Сильнейшее впечатление на меня произвел вид с высоты птичьего полета двухсот козерогов, которые одновременно блуждали по горам».

III.

Когда на фотографиях разбившегося 11 января в районе Черной горы на Алтае вертолета Ми-171 журналисты обнаружат туши убитых рогатых животных, то вначале ошибочно назовут их козерогами (сибирскими горными козлами) – то ли по незнанию, то ли по привычке; охота на козерогов в горах Алтая достаточно распространена. Однако вскоре после публикации этих фотографий на алтайских сайтах биолог Елена Лебедева-Хоофт в своем блоге сумела доказать, что у козерогов – совсем другие рога, а те туши, которые нашли среди обломков вертолета, принадлежали алтайскому горному барану, или аргали (Ovis ammon ammon), самому крупному подвиду занесенного в Красную книгу в 1934 году архара.

Аргали обитают в России, Казахстане, Китае и Монголии. Всего их, по оценкам ученых, – не более четырех с половиной тысяч особей (Всемирный фонд дикой природы вообще говорит, что в России таких архаров – не более двухсот), и популяция с каждым годом уменьшается. Отстреливать аргали запрещено даже в научных целях, и поэтому, когда пресс-секретарь правительства Республики Алтай Елена Кобзева заявила, будто у пассажиров разбившегося вертолета были лицензии на отстрел двух сибирских горных козлов и одного марала, действительные в течение всего сезона охоты (на марала – с 1 ноября 2008 года по 15 января 2009 года, на сибирского горного козла – с 15 декабря по 15 января), над этими словами можно было только посмеяться, потому что выглядели они форменным издевательством, особенно если учесть, что никаких лицензий среди документов на месте крушения вообще не было обнаружено, а постановление о продлении сезона охоты было опубликовано алтайским правительством уже после крушения вертолета, то есть задним числом.

IV.

В первые дни после крушения вертолета на Алтае власти еще могли, не стесняясь, говорить о том, что Банных и его спутники отправлялись на вертолете в рабочую поездку («Московский комсомолец», 12 января). Впрочем, даже тогда сотрудники аппарата Банных не могли объяснить журналистам, зачем для рабочей поездки нужно арендовать вертолет на имя какого-то частного предпринимателя из Новосибирска, указывая в договоре целью полета «оказание транспортных услуг по авиавизуальному подбору площадок с воздуха». Через несколько дней в газетах появятся фрагменты расшифровок записей «черного ящика» с Ми-171, и последние слова, зафиксированные самописцами: «Ниже, ниже!» – для большинства наблюдателей станут доказательством того, что пассажиры, стрелявшие с вертолета по баранам, руководили действиями пилотов, чтобы было удобнее выбирать позицию для стрельбы. Когда через несколько дней в СМИ появятся фотографии убитых животных, сомнений не останется ни у кого – охотились.

Погибший при крушении вертолета полпред президента в Госдуме Александр Косопкин был, очевидно, не самым одиозным федеральным чиновником, но его смерть без натяжки можно назвать вполне позорной – в день, когда Косопкина хоронили на церковном кладбище в деревне Комлево Рузского района (он сам просил похоронить его там – в свое время Косопкин давал деньги на восстановление комлевской церкви Иконы Божией Матери «Знамение»), газеты выходили с издевательскими заголовками типа «За козла ответили», а весь интернет каламбурил насчет того, что убитых баранов жалко, а баранов, разбившихся на вертолете, – нет.

Еще более неприлично выглядит смерть другого участника алтайской охоты – председателя комитета по охране, использованию и воспроизводству объектов животного мира Республики Алтай Виктора Каймина, то есть человека, который по должности обязан был препятствовать незаконной охоте в горах. За несколько месяцев до крушения вертолета правительство Республики Алтай приняло постановление о создании автономного учреждения «Развитие охотничьего хозяйства», и Каймин, комментируя это решение, говорил, что деятельность учреждения будет направлена на разработку и осуществление различных программ в области охраны, использования и воспроизводства объектов животного мира, их среды обитания и «выполнения отдельных полномочий». А еще он очень гордился тем, что ни разу не проиграл, когда судился с теми, кто говорил, будто Каймин покрывает браконьеров. В суде-то, может быть, и не проиграл, а что толку?

V.

Анатолий же Банных, которого за двое суток поисковой операции многие успели оплакать (кто искренне, а кто с плохо скрываемым злорадством – в те дни было интересно читать алтайские форумы в интернете), волшебным образом выжил вместе с еще двумя пассажирами вертолета и вторым пилотом Максимом Колбиным. (Кстати – мы до сих пор не привыкли к тому, как уменьшилась наша страна; Алтай из Москвы кажется чем-то настолько глубоким, что хоть три года скачи, до границы не доскачешь, а Колбина, ушедшего в поисках помощи на юг, меньше чем через сутки нашли пограничники – Республика Алтай граничит с Казахстаном.) Спасение Анатолия Банных действительно выглядело волшебством, и не только по сравнению с семерыми погибшими. За три года до этой охоты Банных уже попадал в вертолетную катастрофу во время охоты в горах Алтая – тогда он сломал ногу, но шума в прессе по этому поводу не было, вероятно, потому, что в охоте не участвовали федеральные чиновники. То, что Банных и Колбин выжили и отделались фантастически легкими ранениями, стало поводом для разнообразных слухов. (У Банных, по официальной версии, сломан нос, но на фотографиях, сделанных репортерами газеты «Жизнь» на похоронах разбившегося вместе с остальными пассажирами вертолета гармониста Василия Вялкова, – а Банных из реанимации приезжал на эти похороны в село Турочак, – не видно даже ссадин на его лице. «Жизнь» дипломатично написала, что «лицо Анатолия Банных опухло от слез».) Одни знающие алтайцы говорят, что Банных и Колбин в момент крушения вертолета находились на земле, разделывая туши убитых архаров для шашлыка, другие – что вертолет мог быть сбит с земли каким-нибудь принципиальным егерем. Банных и Колбин говорят, что в момент аварии они находились в хвостовой части вертолета, а в Афганистане и Чечне было принято, что, если винтовой редуктор поврежден выстрелом с земли, командир приказывал второму пилоту покинуть свое место и уходить в хвостовую часть, чтобы остаться в живых. Версия о выстреле с земли действительно выглядит красиво – влюбленный в родные горы егерь-отморозок, рискуя провести остаток дней в тюрьме, все равно сбивает вертолет с браконьерами. В пользу этой версии, между прочим, свидетельствует и то, что в обшивке вертолета следователи обнаружили пулевые отверстия. Правда, скорее всего, стреляли изнутри вертолета, что неудивительно – вертолет падал, а пассажиры стреляли. Но версия красивая, да. Есть, правда, еще более красивая версия – по блогам гуляет отсканированный настенный календарь на 2009 год с изображением архара и подписью «Горы – святые места наших предков. Важно помнить древний завет – „Убийство архара навлечет несчастья на охотника и его семью!“». О том, что охотников убили именно древние духи, охраняющие Алтай и его животных, почти всерьез говорят многие в республике.

Стоит отметить, что Максим Колбин, показания которого через прокуратуру в первый же день утекли в прессу, говорит, что вертолет упал из-за отказа двигателя, но его словам почему-то вообще никто не верит.

VI.

Через неделю после крушения Западно-Сибирское следственное управление на транспорте Следственного комитета при прокуратуре России официально объявило, что больше не будет сообщать прессе никаких подробностей расследования (расследования катастрофы, разумеется; дела о незаконной охоте по статье 258 УК РФ до сих пор нет). Выглядит это как попытка замять, может быть, самое скандальное дело о браконьерстве в истории России, но, очевидно, что никакого заминания уже не получится – делом озаботились и международные организации экологов, и Росприроднадзор, и Бог знает кто еще, и если следствие вдруг докажет, что обнаруженные среди обломков вертолета бараны погибли в результате падения на их стадо потерпевшей крушение машины (а алтайские официальные лица выдвигали и такую версию!), едва ли это сможет погасить скандал. Маловероятно и то, что федеральные власти, в том числе и прокуратура, станут помогать алтайским, если тем захочется спустить дело на тормозах, – до сих пор главным алтайским лоббистом в Москве был полпред правительства республики Анатолий Банных, которому сегодня явно не до того, чтобы бегать по московским кабинетам в поисках защиты. Поскольку большую часть своего свободного времени Анатолий Банных проводит в Китае и Тибете (он всерьез увлекается буддизмом), наверное, исхода дела он будет ждать не в России. Возможно, он уже давно уехал куда-нибудь в Лхасу.

VII.

Вертолетную охоту традиционно принято считать негуманной, нечестной. Настоящая охота – это поединок охотника и жертвы с неочевидным исходом, а когда у охотника преимущество в воздухе, и жертва беззащитна – это уже не охота, это убийство.

Случай у Черной горы это представление опровергает. Иногда условия бывают вполне равны, и кто беззащитен в действительности – еще большой вопрос. Но если бы духи древнего Алтая или гипотетический егерь по прозвищу «ворошиловский стрелок» оказались менее расторопными, и вертолет с охотниками без происшествий вернулся бы в Бийск, никто бы, конечно, ничего не узнал – и даже не потому, что охотникам пришлось бы что-то скрывать; вряд ли Александр Косопкин постеснялся бы повесить у себя на даче (в четырех километрах от комлевского кладбища) на стене рога добытого им архара. Виктор Каймин так бы и выигрывал суды о защите чести и достоинства, а Анатолий Банных так бы и лоббировал алтайские интересы, вывозя московских чиновников на вертолетную охоту в горы. Эта охота оказалась настолько показательной и скандальной, что может возникнуть впечатление, будто мы имеем дело с чем-то невероятным, экстраординарным. Как будто какие-то маньяки, рождающиеся раз в несколько столетий, впервые в истории использовали вертолет по такому назначению. В этом, собственно, заключается системный дефект любого громкого дела – чем оно громче, тем труднее не забыть о том, что ничего невероятного, в общем, не случилось, просто вот этим конкретным людям не повезло – на них обратили внимание. А если бы не обратили?

Покойный Косопкин, природоохранитель Каймин, кавалер церковных орденов и сибирский мастер Банных – это именно что обыкновенные чиновники. Типичные. Родные дети постсоветской номенклатуры и внуки номенклатуры советской, которая, кстати, и научилась первой охотиться с вертолетов. Правда, советские обкомовцы охотились все больше на волков (см. известную песню Высоцкого) или, если хотелось совсем запредельной экзотики, – на сайгаков, которых в степях Казахстана и России всегда было в избытке. Краснокнижные животные объектом номенклатурной охоты, как правило, не были – люди с партбилетами по нынешним временам вообще выглядят вполне праведно.

Обидно будет, если результатом алтайской охоты станет даже арест выживших ее участников – дело ведь совсем не в них. Убитые архары будут полностью отмщены, только если власть в России полностью и навсегда избавится от советских и постсоветских номенклатурных привычек, а это на нашем веку вряд ли возможно, и тем архарам, которые пока остались в живых, стоит посоветовать как можно скорее эвакуироваться куда-нибудь в зоопарки Западной Европы – жизнь в России не перестанет быть опасной, даже если кого-нибудь посадят.

Кого выбирает Софья

Антология женихов

Дмитрий Ольшанский

Ведь надобно ж зависеть от других.

Грибоедов

совсем пропащий

Ой, ты только не упади здесь, тигренок мой, только не упади. Вот, уже все хорошо, я тебя крепко держу. Видишь, и свет в коридоре специально оставил, чтобы тебе удобнее было, если ты поздно вернешься. Ты не рассердишься, если я спрошу, где ты была? Неважно? Ну да, неважно, конечно. Не хочешь – не говори, но мне же просто так интересно, и я совсем не ревную. Да, конечно, ты же говорила мне про корпоратив! Вот я глупый. Надеюсь, тебе там было весело, тигренке моей прекрасной. Ну не злись, ты не злись на меня, пожалуйста, я совсем не хотел тебя как-то обидеть. Разве это бесконечные допросы? Да ну что ты! Я случайно спросил. Если хочешь, я больше не буду. Прости меня, ладно? Прости. Время? Кажется, половина шестого. Нет, я еще не ложился, зачем же я буду спать, я сидел, тебя ждал. И, кстати, кое-что полезное для тигрика сделал, ты не хочешь пойти посмотреть? Ну, утром так утром. Ты же устала. Так может все-таки рассказать? Пять минут всего, а потом будешь спать. Во-первых, быстро угадай, чем я занимался весь вечер? Я тебе ноутбук починил! Помнишь, ты сказала, что собираешься в ремонт идти? Ну вот я и решил, что сам все тебе сделаю. Мега-ремонт для супер-тигренка! Что? Твои? Там? Ох, ну что ты такое говоришь, да я бы никогда в жизни… Умоляю тебя, не сердись. Я подумал, что сюрприз тебе сделаю, я ничего не открывал, ничего не читал. Ты прости меня. Я клянусь, ничего! Ты только не сердись. Я старался. Да, еще там по мелочи – шланг для стиральной машины купил, телевизор настроил, лампочки, кран на кухне починил, чтоб не капал, хотел еще дверью заняться… Хорошо, я не буду грузить. Засыпай, мой тигреночек, и пусть тебе приснится что-нибудь такое же светлое и позитивное, как ты сама. И знаешь, я хотел тебе еще одну вещь сказать перед сном, можно? Три секунды буквально – и я отстану. Я сегодня, пока ждал тебя, мечтал о том, что мы поженимся. Может быть, будущим летом, а? Тебе так пойдет свадебное платье… Прости. Уже все, я молчу. Не сердись.

безнадежный

Ну наконец-то. Я чуть с ума не сошел тебя ждать. Где? Ах, вон оно что. Ну и дрянь этот твой корпоративчик! Нет, я сам никогда никуда не хожу. Потому что тошнит. Я даже в школе на выпускном вечере не был. Упаси меня Бог от этого вашего коллективизма и пьяной народной гульбы. Гнойный дискурс. Очень надеюсь, что ты прекратишь тратить время на эту пакость. Да, я именно что тебя учу, потому что люблю, а ты хочешь быть дурочкой? Как мои дела? Разумеется, плохо. Почему? Полагаю, что мир так устроен. Что я делал? Читал. Видишь, книжка, называется «Розанов». Это писатель такой, мой любимый. О чем он пишет? Да уж не о корпоративчиках в рестике с клевыми челами! Его, да и меня тоже, волнует семейный вопрос. Дело в том, что он критикует христианскую метафизику как бесполую, слишком холодную, отказавшую миру и полу, пахнущую смертью, а не трусами. Что такое метафизика? Видишь ли, если бы в рестике тебя склеил кто-нибудь, то это была бы физика, физиология, наконец, физкультура. А вот если мужчина – любовник, жених – предлагается, а ты не хочешь, и сама не знаешь, с чего, почему, но не хочешь, то это уже метафизика. Женский отказ – он всегда пахнет смертью, он, по Розанову – и есть христианство. То ли дело бурные античные культы, где все всех любят и все всем дают, где всегда дионисически влажно и горячо, прямо как на корпоративчике. Так там была скучища? Сплошной гнойный дискурс? Ну, знаешь, тебя не поймешь. Так вот, Розанов призывает к тому, чтобы больше рожали и спали, беременели, спали, рожали… Что тебе нравится? Нет, я не думаю, что тебе стоит его читать, там специфический стиль, начало прошлого века, мелкий шрифт, много букв… А, значит ты не про книгу? Я? Сам? С тобой? Ну конечно люблю, но… Позволь, я попробую объяснить. Да, семейный вопрос меня очень волнует, я нисколько не врал, но – лишь в теории, как и любой другой повод для рефлексивного самоотстранения, ревизии ценностей, если угодно, а уж с учетом всей мучительности для меня самой идеи семьи, с заложенной в ней ветхозаветной репрессией, гнойным дискурсом изначального подчинения… Ты что, плачешь?

скверный

Совесть – есть? Мы вообще-то договаривались, что ты будешь раньше. Я все понимаю про твои корпоративные праздники, но, если ты вдруг не помнишь, у меня работает 345 человек. И так времени нет, а я жду и волнуюсь. Что значит – тебе все равно? Я, между прочим, пока ты гуляла, обо всем договорился. Визы будут в четверг, билеты мне привезут в пятницу утром, бизнес-класс, вылет в три, чтобы тебе, не дай Бог, не пришлось просыпаться ни свет ни заря. Мне, кстати, завтра вставать в полседьмого, на часы смотреть больно. Отель? Я заказал «Хилтон», ты же «Хилтон» хотела? Стоп. Не надо на меня кричать. Ты мне можешь спокойно сказать, в чем проблема? Ну да, на Джудекке, в бывшей фабрике, мне так и сказали. У нас будет номер на самом верху, с видом до самого Сан-Марко, как у них и полагается. Чем ты недовольна-то? Что ты хотела? «Даниэли» на Скьявони? Да я не разбираюсь, где там у них что, мне сказали, что тамошний «Хилтон» – это… это… как они сказали? «Продвинуто и актуально». И мне казалось, что ты его и хотела. Разве нет? Еще раз. Ты ни слова мне не говорила ни про какой «Даниэли». Кто там жил? Вагнер? Я не читал, извини, у меня мало времени на современную литературу. А в «Хилтоне», может, тоже жил Вагнер, нет? Да, они говорили, что там была фабрика. Ну, может, он ходил туда, на эту фабрику, Вагнер твой? Жил, может быть, в «Даниэли», а ходил днем на фабрику, за вдохновением для романа, ты посмотри в интернете, не ходил туда, нет? Не кричи. Слушай, ты знаешь, сколько они с меня уже взяли за актуальность? Знаешь, сколько я заплатил за продвинутость? Что значит – тебе все равно? Между прочим, я думал, что мы приедем туда и поговорим серьезно о наших планах. Как это, о каких? Ты говорила мне, что не против построить семью… Стоп. Не надо на меня кричать. Кто? Независимая самостоятельная женщина? Нет? Независимый самостоятельный человек? Устала от моего давления? Я мешаю твоей самореализации? Нет, я не заставляю тебя выходить за меня замуж. Я не давлю на тебя. Да, конечно. Тебе нужно срочно? Хорошо, хорошо, сейчас дам, я как раз снял с карточки.

сносный

Не вставай. Полежи, полежи тихо, суслик мой. Отдохни. Тебе нравится, да? Когда ты только вошла, а мы сразу раз! – это тебя так заводит? Я почему-то знал, что тебе все понравится. Нет, не устал. Откуда ты ко мне сбежала? С корпоратива? Значит, я все-таки поинтереснее, чем они все? Как это – смотря в чем? Ну ладно, я не обижаюсь, неважно. Хм. Как тебе сказать. Знаешь, подвигами по этой части хвастаются лет в шестнадцать, а мне уже все-таки… Как говорится, женщины вроде не жаловались. Разное было, конечно. Нет, я-то их никогда не считал. Смешно это как-то – считать такие вещи. Да ты полежи, полежи, сусличек, я скоро тебя еще потормошу. Только ты задремлешь, а мы сразу – раз! Да я ж говорю, что не знаю. Почему это тебя так интересует – сколько их было? Я вот считаю, что главное – это искренность, подлинность чувств. Душа. Для меня важна очень глубокая связь с человеком, когда ты смотришь с ним на мир одними глазами. Дышишь с ним вместе, сусленочек. Снова и снова учишься любить жизнь и наслаждаться ею, видя рядом его, самого близкого тебе человечка. Почему ты вздыхаешь, ты разве со мной не согласна? Обычно ведь это мужчины торопятся переспать, а женщины-то как раз хотят понимания, вот и я тоже был таким раньше. Циничным. А теперь почему-то боюсь, что ты ничего, кроме секса, со мной и не хочешь. Знаешь, я теперь чувствую то, что мне до сих пор даже в голову не приходило. Когда женщина с тобой кончает, кажется, что она будет любить тебя вечно и что кроме тебя в ее жизни ничего больше нет и не будет. А потом она встанет и выйдет, и все позабудет. Как это жестоко. Ну, подожди, подожди, мой сусляшечкин, тебе что, прямо совсем неинтересно со мной? Сейчас договорим и тогда сразу – раз! Можешь побыть хоть минутку серьезной? Я давно уже думаю, что женюсь, если всерьез полюблю. И женюсь на всю жизнь. Ну а ты – не хотела бы ты связать свою жизнь с сотоявшейся личностью, обрести вторую половинку? Я серьезно. Ну куда же ты тянешься! Почему ты не слушаешь!

перспективный

Подожди. Прежде чем что-то сказать, научись слышать молчание. Много ли весят все твои слова по сравнению с голосом пустоты? Ты уверена в том, что хочешь ее перекричать? Что ж, раз уверена, то говори. Я не знаю, где лежит та сковородка. Сливочное масло? Разве это так важно? Хорошо, тебе кажется, что ты весь вечер была на корпоративе, задержалась, спешила, но где в это время было твое сознание? Рядом со мной? Не хочу тебя разочаровывать, но все, что ты называешь своей тягой ко мне, близостью, нежностью, сексом, любовью – цепь иллюзий, и только. Фантом, пустота. Не смотри на меня. Посмотри на себя. Вглубь себя. Нет, я не хочу макароны. Нет, кетчуп тоже не надо, спасибо. Та жизнь, что проходит в рамках физического тела, – лишь одна миллионная от того, что может почувствовать твое подсознание, стоит только открыть его навстречу мистической энергии, навстречу внутренней и внешней вселенной. Нет, только не соленые огурцы. Помидорчик, конечно. Укропа можно еще немножко. Спасибо. Так вот. Человек должен быть одинок. Его миссия, заложенная в него космосом, не может быть разделена на двоих, как и всякий по-настоящему важный эзотерический опыт непознаваем в словах, непередаваем так называемому ближнему, как говорят в таких случаях ограниченные христиане. Передай мне чеснок, пожалуйста. Что такое вообще это замужество? Это же лишнее слово. И оно тебе уже не понадобится, как только ты до конца вслушаешься в себя, пробудишь свою самость, освободишься от всяких привязанностей. Ну а я от них давно свободен. Да, со сметаной. Посоли еще чуть-чуть. Брак – это абсолютная бессмыслица. Худшая из навязанных мнимым «эго» иллюзий! Откуда в вас, женщинах, жажда умножать пустоту? Пустоту надо слышать. В пустоте нужно жить. Мне заведомо никто не нужен. Положи еще ложечку. Может быть, две?

пленительный

Да, привет. Да, случилось. Нам пора обсудить возникшую проблему. Да, возникшую из-за тебя. Значит, так. Обрисую по пунктам. Дважды не повторяю. Я человек четкий и живу по правилам. Слушай, меня не волнует, где ты там была, какие там нахер корпоративы-хренативы, это не мое дело. Пойми раз и навсегда. Я живу по правилам, и нарушать их не буду, и тебе не дам, а если не хочешь – можешь уходить, никого не держу. Порядок – это порядок. Сказано – сделано. Когда ты говоришь, что придешь в десять ноль-ноль, ты приходишь в десять ноль-ноль. Точка. Если ты собираешься разгуливать по хренативам или что там у тебя еще, мне наплевать… короче, если в десять ноль-ноль тебя нет, я закрываю дверь, выключаю телефон и сплю. Ночуй на лестнице. Дел у меня много. Порядок – это порядок. Так, а ну прекращай быстро эти свои крики. У меня тут не сумасшедший дом, чтоб орать, я дважды не повторяю. Досчитаю до трех, а ты замолчишь за это время. Два, три. Вот и умница. Я человек четкий, мне не нужен дурдом в отношениях, мне его на работе хватает. Значит, так. Правило такое. Если ты задерживаешься, неважно, что там у тебя, какие хренативы, я в это не лезу, ты обязана мне позвонить ровно за полчаса до того, как должна была появиться. Тридцать минут ноль секунд. Я живу по правилам, не нравится – не держу. Сказано – сделано. Порядок – это порядок. Хочешь уйти? Уходи. Верхний замок поверни. Передумала? Вот и умница. Значит, так. Если ты хочешь остаться, то ты хорошо запоминаешь все то, что я тебе сказал. Я человек четкий, дважды не повторяю. Во сколько ты придешь в следующий раз? Если ты задерживаешься, когда ты звонишь? Вот и умница. Мне хренативы твои в отношениях не нужны. Мне их и на работе хватает. Дел у меня много. Еще раз нарушишь правила – пеняй на себя, твои причины меня не волнуют. Сказано – сделано. Да, семью я уважаю. Семья – это самое главное. Но семья – это доверие, а доверие надо заслужить. Ты вот можешь сказать, когда это я пообещал и не сделал? Все четко по правилам. Надо убедиться в надежности человека, это самое главное, я считаю. Тогда и семью можно строить. А с хренативами твоими какая надежность? Вот и посмотрим, как ты все поняла. Порядок – это порядок. Я дважды не повторяю.

неотразимый

Ну и че, милицию будешь вызывать, коза? Словила по морде заслуженно, сука, а теперь в милицию побежишь? Валяй, вызывай, посмотрю на тебя тут. Они приедут, еще добавят тебе. Че ревешь, не реви, хуже не будет уже, чем ты сама себе сделала. Ты где была? Где была, я тебя по-хорошему спрашиваю? Какие корпоративы, че ты мне мелешь, задурить меня хочешь? У кого ты была? Не бойся, я его не убью, я тебя поучу, а его, может, даже и трогать не буду, если ты мне все расскажешь. Хватит уже, хочешь, чтобы я по-серьезному разозлился? Где ты была полночи, сволочь? А ну иди сюда. Я тебя буду наказывать, пока ты не скажешь, где шлялась. Во что поверить? Че мне верить-то тебе, проститутка поганая? Еще хочешь? Ладно, допустим, ты со шлюхами своими болталась. Не знаю, кому они там подруги. Ты думаешь, я буду все это терпеть? Я тебе по-хорошему пока говорю. Да я мозги твои кретинские скоро выбью! Уйдешь? От кого? От меня? Ушла одна такая. Ты уже сколько раз вещи собирала, пятнадцать? И че, далеко ушла-то в итоге? Это я от тебя устал уже, дождешься ты у меня, выгоню скоро, а на прощанье уши тебе отрежу, раз ты все равно глухая и ничего не слышишь, что тебе люди по-хорошему говорят. Пойди лицо себе помой. Физиономию свою глупую, говорю, помой, у тебя еще из носа кровь течет. Тьфу. Черт с тобой, дай я посмотрю. Да иди ты сюда, не бойся. Че ты боишься-то? Дура ты дура, надо ж меня так разозлить. Сама виновата. Так, что там у нас, повернись. Ничего, до свадьбы заживет. Свадьбу-то? Ну а че, можно, если ты хорошо вести себя будешь. Дурить не будешь – может, и женюсь на тебе. Вот, крови уже нет. Тебя ж воспитывать только надо все время, наказывать, ты ж не можешь по-хорошему, а? Тоже мне, блин, невеста. Вот, не можешь. Ничего, научишься ты у меня и слушаться, и правду мне говорить. Тогда точно женюсь. Иди, промой еще раз, там у тебя кровь опять идет. Вот же ж дура. Че я с ней связался?

идеальный

Здравствуй, дорогой мой дружочек. Проходи, проходи, ты мне не помешала. Садись. Ну что ж стоишь, присаживайся на диван. Не страшно, сумку можешь поставить на пол. Да я знаю уже, где ты была. Я – все знаю. У нас с тобой будет сегодня один очень важный, я бы даже сказал, решающий разговор. Ты послушаешь меня внимательно и ответишь на мой вопрос. От того, что я услышу в ответ, многое для нас с тобой будет зависеть. Так что подумай хорошенько, дружочек ты мой хороший. Почему ты дрожишь? Что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь? Принести тебе воды? Хорошо, сходи на кухню сама. Нет, я пока никуда не спешу, я специально выделил время для нашего разговора. Попила? Хорошо. Не волнуйся, я же не съем тебя. Разве я тебя хоть когда-нибудь обижал? Ты уже не боишься? Успокоилась? Вот и хорошо. А теперь посмотри мне в глаза и послушай. Ты ведь догадываешься, где я работаю? Всех подробностей тебе знать не нужно, но ты, я думаю, понимаешь, что это важное, нужное дело, не терпящее болтовни и всяческой бестолковщины. А в скором времени у меня появится новое поручение по работе, говорить о котором я, разумеется, не могу. И поэтому нам с тобой, милый дружочек, не мешало бы подкорректировать наши отношения. Ну, не стоит опять так дрожать. Я же не говорю тебе ничего страшного. Ничего не случилось. Почти ничего. Не отводи от меня глаза и не бойся. Мы уже довольно давно с тобой знакомы, и ты ни разу меня не подводила. Надеюсь, что и не подведешь. Пора принимать решение, ответственное и разумное. Я для себя все обдумал, и хочу предложить тебе руку и сердце. Ответь мне, но не торопясь. Ты согласна? Готова? Так что ты молчишь, мой дружочек?

Расти большой

Величие и падение русского мальчика

Дмитрий Быков

Русский мальчик – редкий литературный тип, который не столько извлечен литераторами из жизни, сколько в нее внедрен. Это облагороженный, модернизированный и подкрашенный тип лишнего человека. Детство способно облагородить все: недаром существует апокриф о Стасове, увидевшем как-то годовалого младенца, ползавшего по полу в задранной рубашонке к умилению родителей и гостей. «Хорошо, – одобрил Стасов, – а вот ежели бы мы все так с задранными рубахами забегали?» Ребенку легко сходит с рук все, что невыносимо во взрослом человеке, – посему один из самых отвратительных и опасных социальных типов в истории решено было назвать «русским мальчиком». Операцию эту над ним совершили два желчных и едких писателя, два сентиментальных садиста – Достоевский и Салтыков-Щедрин. Грубо говоря, РМ в их текстах – трогательный молодой человек, у которого есть совесть; и что самое ужасное – он искренне полагает, что совесть есть только у него. Во взрослом человеке такие взгляды невыносимы, но в мальчике даже милы.

Русский мальчик впервые появился в «Братьях Карамазовых» – это Коля Красоткин и его друзья, в прошлом враги и гонители, а впоследствии друзья и регулярные посетители бедного Илюшечки Снегирева. Правда, чуть ранее (1869) тот же тип – с более размытыми чертами – обозначен в сказке Салтыкова-Щедрина «Пропала совесть»: «Отыскал мещанинишка маленькое русское дитя, растворил его сердце чистое и схоронил в нем совесть. Растет маленькое дитя, а вместе с ним растет в нем и совесть. И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нем большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама».

Правда мелькнула на миг и перед героем другого рассказа Щедрина – «Рождественская сказка»: там десятилетний мальчик Сережа Русланов умирает после проповеди сельского батюшки о Христе и справедливости. Почему умирает – Бог весть. Трудно понять, отчего ядовитый Щедрин написал вдруг такую сентиментальную, истинно рождественскую сказку – однако в душе все они, желчевики, именно таковы. Тип русского мальчика как раз и есть тип вечного ребенка (русский мальчик не вырастает, разве что превращается потом в русского старика), который поражен раз навсегда мелькнувшей перед ним правдой и ничего другого не желает видеть в принципе. Чистота ребенка, простота решений, святая вера в необходимость немедленных действий – все эти нормальные мальчишеские черты сохраняются в таком ребенке навечно. Он узнает правду и немедленно хочет действовать, а мысль о том, что правда не одна, никогда не появляется в его круглой стриженой голове.

Коля Красоткин, правду сказать, не совсем обычный мальчик – так же, как и Лиза Хохлакова не совсем обычная девочка, и вообще всем детям у Достоевского как минимум лет двадцать, особенно если учесть, что большинство девочек несут на себе отпечаток хрупкой виктимной привлекательности. Красоткин мало похож на четырнадцатилетнего, что в свое время прозорливо заметил Горький; однако одна черта русского мальчика – а именно нечеловеческая гордыня – в нем уже заметна невооруженным глазом. Характеризуя тип, Достоевский сам же подметил главную его черту: если русскому мальчику дать карту звездного неба, которую он видит впервые, не имея вдобавок никаких систематических познаний в астрономии, – завтра он вам вернет ее исправленною. «Никаких знаний и беззаветное самомнение», – добавляет Алеша Карамазов, ссылаясь на какого-то ученого немца. Красоткин выслушивает определение с хохотом (не забыв добавить, что «немцев надо душить»), – и добавляет, что в самомнении есть прекрасная, здоровая сторона: иначе, конечно, и пороху не выдумаешь, и дела не сделаешь, и даже совести у тебя не будет, ибо для самомнения ведь необходимо хорошо выглядеть в собственных глазах!

Вот тут у Коли Красоткина – как вообще у русских мальчиков – некоторый просчет: как раз самомнение и есть страшнейший из всех пороков и вдобавок прямой родитель (не знаю уж, отец или мать) такого страшного греха, как пошлость. Пошлость ведь – это когда человек делает что-нибудь ради положительной самооценки, а не потому, что ему так хочется. Отвратительно любое стремление примазаться к делу, имени или направлению ради того, чтобы себя за это уважать и рассказывать друзьям, как вы круты. Отличительная черта русского мальчика – демонстративность всего, что он говорит и делает, позерство, страшная напыщенность – но ведь этим грешил и сам Достоевский: «Достоевский, милый пыщ! На носу литературы рдеешь ты, как новый прыщ!» – измывались молодые Некрасов с Тургеневым; Некрасов свое отношение впоследствии пересмотрел, Тургенев усугубил.

Существеннейшее отличие русского мальчика от русского юноши, от нигилиста Базарова или бурлака Рахметова, от того же Алеши Карамазова или князя Мышкина – в том, что русский мальчик ничего не делает ради дела, а все – ради самоуважения. Вот почему результат его кипучей деятельности, как правило, совершенно ничтожен и зачастую смехотворен. Русский мальчик немедленно скукоживается и тушуется, когда от него требуется нешумный, тихий самоотверженный поступок, о котором никто не узнает. Он не создан для систематической работы. Он презирает человечество и втайне склонен к ницшеанству, хотя именно любовью к человечеству объясняется его исключительная деятельность и высокопарная риторика; и любовь эта бывает даже искренней, но всегда остается теоретической.

При чем же тут Сережа Русланцев, спросите вы? Ни при чем, отвечу я: Сережа Русланцев – скорее символ, маска, идеальный мальчик, которого не бывает. Но русский мальчик позиционирует себя именно как Сережу Русланцева: как существо, неспособное вынести бремя Правды, ослепленное хлынувшим в его душу светом. Русский мальчик не умеет и не любит жить и работать ради своей цели, он готов ради нее болтать и умереть. Умереть, кстати, иногда действительно готов – и даже делает это, в трусости его никак не упрекнешь; однако и здесь он выставляет условие – кругом должно быть много народу, глядящего на него с напряженным вниманием, лучше бы с аплодисментами.

Вообще давно хочется сорвать с русского мальчика этот ореол, нимб святости, благодаря которому он и воротит свои художества: ведь что такое, господа, мальчик? Это инфантильное, воинственное, неряшливое существо, абсолютно убежденное в том, что: 1) правда единственна, и он ее знает. 2) мир можно исправить, и это ему по силам. 3) всякое убеждение должно немедленно претворяться в реальное действие, иначе грош ему цена.

С такой позитивной программой, сами понимаете, русский мальчик давно поджег бы мир и поплясал на его руинах, но, слава Богу, его останавливает еще одна мальчишеская черта – а именно ненависть к рутинной работе. Если он умеет работать – стало быть, он уже не мальчик, но муж. Если же ради торжества его идеи достаточно орать, проповедовать, мечтать, убивать или умирать – это он завсегда пожалуйста; тот же Достоевский примерно показал преображение русского мальчика под действием неожиданной для него идеи. Вот он, студент, лежит в своей каморке, думает-думает и придумывает, что для блага Многих вполне можно убивать Немногих, а делать это могут те Совсем Немногие, которые Право имеют. Что сделал бы из этого сомнительного тезиса другой мальчик – например, немецкий? Он написал бы высокопарную поэму в прозе «Так поступают Заратустры» или что-то в этом роде, а потом вообразил бы себя Дионисом и сошел бы с ума. Что делает русский мальчик? Это мальчик прямого действия, как любит называть свою газету еще один мальчишка; он берет топор и идет убивать несчастную вошь, да заодно уж и сестру ее, кроткую Елизавету. И ведь он хороший, добрый мальчик, ему лошадь жалко и Соню Мармеладову, – просто он убежден, что из всякой теории немедленно следует конкретное решение, и это его убеждение позволило Игорю Губерману назвать русских революционеров с предельной точностью: «Убийцы с душами младенцев и страстью к свету и добру».

Русскому мальчику, вообще говоря, не худо бы помнить, что мир устроен не просто так, а с умыслом, что сдвинуть здесь даже одну шестеренку без серьезнейшего риска обрушить все мироздание нельзя по определению, что несправедливость присуща человеческой природе, что жизнь есть прежде всего внутренняя борьба, а потом уж борьба с обстоятельствами, – но всего этого ему вовремя не объяснили, а сам он уже не дотумкает, потому что перед его мысленным взором сияет Огромная Правда. Этой правдой может оказаться что угодно, оказавшееся перед глазами русского мальчика в начале пубертатного периода, когда местные мальчики особенно внушаемы. Может быть марксизм, а может – идея разведения, я не знаю, баклажанов. И тогда его ничто не остановит – он засадит баклажанами всю лунную поверхность, заставит их разводить на крайнем Севере и Дальнем Востоке, и все потому, что его жажда справедливости не утоляется ничем иным. Правда, сам засевать не будет – русский мальчик предпочитает руководить. Хрущев был безусловно этой породы, со всеми ее плюсами и минусами.

Особенно много русских мальчиков было в эпоху индивидуального террора – Халтурин, Каляев, даже отчасти Савинков этой породы. Азеф на этом тонко сыграл: русские мальчики были в таком восторге от себя, что совершенно не умели разоблачать провокаторов. Отрицать героизм этих одиночек – значит в самом деле не уважать величие (а величию и так много достается в наше время), но нельзя не признать, что индивидуальный террор отличается от государственного только количественно. Культ героической гибели и отважного противостояния мироустройству, столь распространенный в среде русской молодежи, аукается нам до сих пор – трудно было вернее скомпрометировать идею, которой служили русские мальчики; они-то и погубили все пристойное, что в ней было, – исключительно для того, чтобы тем более себя уважать.

Ведь каково было возможное будущее Коли Красоткина – ежели допустить, что Достоевский закончил бы «Братьев», дописав к ним второй том? Игорь Волгин доказательно утверждает, что судьба Алеши Карамазова была – пожертвовать собою, собственной судьбой доказать мальчикам гибельность их пути, пойти в революцию (вероятно, даже убить царя – был и такой вариант), и крахом собственной биографии доказать, что путь этот окажется тупиковым и самоубийственным, кровавым и бессмысленным! Может быть, Достоевский уже понимал, что русского мальчика не остановит ничего, кроме гибели другого русского мальчика – демонстративной, бессмысленной и беспощадной? Впрочем, и она никого не останавливала, скорее служила примером: если кто и одумывался, как эсер Созонов, – это объясняли слабостью и надломом, а никак не духовным ростом. Да и прозрение это оборачивалось чаще всего гибелью: Созонов покончил с собой. Товарищи, разумеется, интерпретировали его самоубийство как протест – но последние его письма проливают иной свет на это решение…

Что сталось бы с Красоткиным? Он слишком самолюбив, чтобы пересмотреть свои взгляды; слишком умен, чтобы прибиться к государственной службе; слишком совестлив, чтобы признать несправедливость изначальной приметой мироустройства. Красоткин обречен – он играет со смертью с детства, укладываясь на рельсы под проходящий поезд. Кстати, это любимое развлечение комиссарских детей, подростков тридцатых годов. Красоткин, по всей вероятности, в восьмидесятые пополнит отряд единомышленников Степняка-Кравчинского, – и ни автор, ни Алеша не видят решительно никаких способов его остановить. Что сделаешь с чужой совестью? Разве что государство востребовало бы наконец этих совестливых мальчиков себе в слуги, – но на это надежда плоха.

Какова биография русского мальчика в сравнительно недавние времена? Вариантов несколько – в зависимости от эпохи, когда его осенило. Он может дойти до степеней известных и погибнуть из-за своего чрезмерного энтузиазма; может спиться в безвестности или доживать всеобщим посмешищем, как Степан Трофимович Верховенский – классический русский старик с мальчиковым прошлым; может, наконец, уехать за границу и пасть там на баррикадах, как Рудин.

Интересно проследить, что делалось с русским мальчиковым типом в советские времена: на этом примере особенно видно, что жажда справедливости – вещь, ни от какой социальности не зависящая: русский мальчик везде найдет, чем ему быть одержимым. Главное, что его жажда справедливости распространяется главным образом на себя: он хочет быть признанным в соответствии со своей исключительной совестливостью, он жаждет подвига, но для того лишь, чтобы тем окончательно возвыситься. Может быть, именно в нежелании походить на этот литературный тип – красоткинский, крайне самовлюбленный, – коренится упорное нежелание предвоенных ифлийцев отказаться от романтики, стремление всячески себя приземлять, играть в трезвых, серьезных, деловых комиссаров; прозаизированный стих Слуцкого, государственничество Самойлова, странная на первый взгляд строчка Когана – «Есть в наших днях такая точность, что мальчики иных веков, наверно, будут плакать ночью о времени большевиков» (не сомневайтесь, будут): нашел, чем гордиться, – точностью! Эта непоэтическая на первый взгляд добродетель особенно важна для Когана: сколько бы антисемиты семидесятых ни упрекали его в жажде мировой революции, в кровожадности и догматизме, – Коган как раз являет собой пример сознательного бегства от революционных поэтизмов. Думаю, со временем будет написана небезынтересная работа о ревизии наследия Маяковского в тридцатые годы: поколение ифлийцев бегало, конечно, к Лиле Брик пить чай, но ближе Маяковского им были конструктивист Сельвинский и стоящий вне направлений Пастернак. А в том и дело, что самым типичным русским мальчиком в русской поэзии ХХ века был Маяковский – типичный выросший Красоткин, рано созревший юноша, застывший в пятнадцатилетнем возрасте. «Он устал быть двадцатилетним», написал о нем Шкловский, вовремя вышедший из этого состояния (правда, состояние, в которое он вошел, было немногим лучше). Маяковский и есть русский мальчик в его предельном развитии – нарциссичный, зажатый, красивый, одинокий, одержимый крайним максимализмом, отвергающий все – любовь, искусство, дружбу, – если они не доходят до раскаленных, абсурдных крайностей. Сходные черты, как ни странно, были в Мандельштаме – другом максималисте, в детстве потрясенном личностью и судьбой русского мальчика Бориса Синани (см. «Шум времени»). Некоторые черты этого же типа можно найти в Иосифе Бродском, гораздо большем комиссаре, чем Слуцкий и Самойлов вместе взятые. В Бродском тоже много красоткинского, то же сочетание идеализма и тщеславия, нарциссизма и жертвенности, и прав был подметивший это Юрий Карабчиевский – здесь я умолкаю: не потому, что боюсь разозлить фанатичных поклонников Бродского (их мнение меня мало заботит), но потому, что скучно доказывать очевидное. А вот что интересно – так это черты данного типа в другом Владимире Владимировиче, красивом обидчивом мальчике, так фанатически ненавидевшем любую диктатуру, что в этой неразборчивости тоже было что-то плоское; в его ранних лирических стихах и в восхищенном рассказе о героическом белогвардейце «Бритва» слышится подростковый восторг и красоткинская страсть, а в высокомерии, с которым он в поздние годы разрушал литературные авторитеты, – детское желание вернуть карту звездного неба исправленною. Русский мальчик – всегда эстет и сноб, но сноб с идеей. Может быть, нелюбовь Набокова к Достоевскому и вечная любовь к девочкам (такого не выдумаешь) диктовалась именно этим обстоятельством, скрываемым даже от себя самого; тогда перед нами еще один вариант биографии РМ – переход юношеского жара в полную его противоположность, ледяное презрение к миру, не оценившему и не поклонившемуся; русский мальчик ведь тоже немного принц в изгнании, считающий этот печальный мир недостойным своего присутствия… но Набоков, конечно, прекрасно держал себя в руках, пусть даже ценой хронического умаления собственного темперамента.

В отличие от многих русских типов, мальчик не пропал даже в постсоветские годы: некоторая часть таких мальчиков пошла в так называемую антифу, а другая часть, вы будете смеяться, в «Наши». Между ними, конечно, есть идеологическая и, возможно, даже моральная, но не антропологическая разница: суть одна, и суть эта проста. Русский мальчик нашел, к чему прислониться. Он нашел дело, дающее ему положительную идентификацию, позволяющее уважать себя и позиционироваться перед другими мальчиками, – и кинулся в это дело с головой, и теперь ни перед чем не остановится. Правда, в «Наших» преобладают корыстные мальчики немецкого склада, но есть, уверяю вас, и настоящие красоткины. Наблюдал лично. И тут, пожалуй, соглашусь с Разумихиным, сказавшим, что лучше кровь пролить случайно, нежели по убеждению… хотя у русских мальчиков как раз другой взгляд на вещи: они считают, что самое страшное зло – корыстное, там уж вовсе никаких принципов, а с идейными людьми хотя бы можно договориться. Они не знают (или стараются забыть), что идейность как раз и есть один из видов корысти – может быть, самый опасный; что навязанный Бродским выбор между ворюгами и кровопийцами в основе своей ложен – одно другому не мешает.

Русский мальчик – безусловный идеалист, но, как большинство местных идеалистов, признает идеал лишь потому, что этот идеал ему к лицу, что с идеалом он лучше смотрится, героичней выглядит, становится привлекательней для русской девочки. Русская девочка – особая тема, о ней можно бы написать отдельный очерк, потому что она, в сущности, русский мальчик в юбке: тоже ужасно чистая, светлая, вся такая устремленная. Отличается она от мальчика только одним, и совсем не тем, что вы подумали: просто она очень сильно презирает окружающих, и прежде всего мужчин, хотя перепадает и женщинам. Почему? Наверное, потому, что она – как и положено женщине – слабее. Слабость нуждается в том, чтобы презирать окружающих, и потому русская девочка не прощает всем, кто осмеливается жить, в то время как она лично нацелилась умирать или, по крайней мере, бороться. Русская девочка ужасно высокомерна. Если у мальчика, помимо удовлетворения личных амбиций, есть еще какие-то цели, то девочка нацелена лишь на то, чтобы построить свою жизнь как перформанс: она вообще ничего не делает в простоте, непрерывно позирует и смотрит на себя со стороны. Огромное количество русских девочек идет в волонтеры и презирает всех, кто не волонтер. Другие благотворительствуют. Третьи становятся иконами стиля – одно другому не противоречит. Русский мальчик ведь тоже очень стильное существо. Из него потом получается аксеновский байронит – правда, байронит у Аксенова всегда отягощен рефлексией, что несколько отличает его от русского мальчика как такового; он мучается совестью (иногда с похмелья – но, кажется, для того и пьет, чтобы мучаться совестью). Аксеновский мальчик все-таки помнит, к чему тут приводит слишком прямое действие, да и обладает милосердием вдобавок. Но поскольку милосердных байронитов не существует в природе – мы можем встретиться с ними лишь на страницах «Кесарева свечения» и «Редких земель».

Трудно сказать, каков русский мальчик в постели, поскольку в литературе об этом есть единственное свидетельство – «Тьма» Леонида Андреева (там террориста жалеет проститутка). Однако у меня есть смутное подозрение, что постели он избегает – она нужна ему исключительно для самоутверждения, а потому он удовольствуется согласием и, добившись свидания, чаще всего куда-нибудь сваливает. Есть, думаю, вариант крайнего нарциссизма – когда он долго любуется собой, а потом быстро засыпает. Есть, наконец, версия с принципиальным воздержанием: тем русским мальчикам, которые еще не пробовали, я хочу напомнить, что секс – тяжелая физическая работа. Так что многие инстинктивно ее избегают, выдавая таковую лень за революционную аскезу.

Так как же размножаются русские мальчики, спросите вы? Отчего этот тип до сих пор не вымер – и почему их во всякое время так много? Почему у нас полно фанфаронов, исправляющих карту звездного неба, хамов, берущихся судить обо всем, мечтателей, неспособных ни за что отвечать, и реформаторов, готовых идти по головам? Отвечу: потому что в патерналистских обществах мужчины почти никогда не взрослеют. Да им и негде быть мужчинами. Есть мама-Родина, вечно в слезах, и папа-тиран, вечно с ремнем. Мудрено ли, что русский мальчик так склонен к бомбе либо к запою? Где ему делать что-нибудь, где, наконец, элементарно повзрослеть – когда у него нет ни прав, ни внятно сформулированных обязанностей, а только расплывчатый набор давно обессмыслившихся понятий, плоский и однолинейный мир вокруг да вечное детство, играющее во всех без исключения органах?

Русские папы и мамы убеждены, что с мальчиками иметь дело безопасней всего. От них не бывает серьезного ущерба, они мало способны к систематической работе и не умеют долго концентрироваться на рутинных занятиях. А потому опасность они представляют в единственный момент, в точках перелома, примерно раз в сто лет, – но тогда все рухнуло бы и без них. Правда, русский мальчик считает такое крушение своей личной заслугой – но он ведь и рассвет считает личной заслугой, и дрожь листьев осины, как русский еврейский мальчик Гордон в «Докторе Живаго». Мы-то понимаем, что осина трепещет сама, и государство – тоже.

Люблю ли я русского мальчика? Нет, я его терпеть не могу – хотя бы потому, что он отказывает всем живым (и особенно всем взрослым) в праве на честь и совесть. Жалею ли я его? Да, безусловно. Я отлично понимаю, что он компрометирует собою и свободу, и правду, и героизм – потому что смешивает все это с невыносимым фанфаронством. Но почему-то бессмертие этого типа – одна из немногих черт русской реальности, заставляющая меня смотреть в будущее с оптимизмом. Почему? Да потому, что плохое у нас обычно побеждается худшим, и на смену фанфарону-позеру с совестью, а то и террористу с сентиментальностью может прийти фанфарон без совести и террорист без сострадания.

К счастью, самомнение русского мальчика совершенно неистребимо. Это взрослым тут что-нибудь угрожает. А дети бессмертны.

Невидимые храмы

Тоска по отцу

Евгения Долгинова

I.

После лекции объявили упражнения. Беременные и мужья встали на четвереньки и пошли паровозиком под речевку, под дрессировщицкий голос лекторши – знатного специалиста по духовным родам. Со стен смотрели ландшафты околоплодных вод и макеты женских трубопроводов, на стенде горела алая, как иссык-кульский мак, гуттаперчевая матка. Пингвиний поезд хлопал в ладоши, сливался в орлятский круг, похахатывал, что-то скандировал; вот расставили ноги и по образовавшейся анфиладе пустили пластикового младенца, почему-то негритянского. Один из будущих отцов выбрался за ковер завязать шнурок, и я увидела – точнее, подсмотрела – его лицо.

Стыд, смущение и растерянность были на нем.

Участвовать во всем этом человеку было несколько совестно.

Его неловкость выглядела как-то очень свежо на фоне общего перинатального ликования.

Очень человечно.

И очень обреченно.

Но длилась она недолго, – набрав воздуху, как перед прыжком в воду, он снял человеческое, надел счастливое и вошел в круг. Они с женой тихо пожали друг другу руки. Им предстоял большой совместный проект современного «ответственного родительства».

II.

Философии «нового (или „вовлеченного“) отцовства» примерно так три десятилетия. На практическом уровне она выражается в отмене традиционных мужских и женских родительских функций: отец делает для ребенка ровно то же самое, что и мать, – разве что, в силу природной ущербности, не рожает и не кормит грудью. Отказ от классических полоролевых различий, освобождение от ограничений, налагаемых «маскулинностью» и «феминностью». Мать может стать «иждивителем» (кормильцем, зарабатывающим на хлеб вне дома), а отец, напротив, нянькой, кухаркой и хранителем очага – и это будет не понижением, но прогрессивно социально одобряемым fathering?ом. Отменяется материнство как интимное переживание – больше нет стыдных зон, нет тайны, нет занавески: отец активно участвует и в родах, и в раздаивании груди, и во всей физиологической стихии ухода. Другие нормы – другие сигналы. Если раньше мама говорила: «Мы хорошо покакали», не надо было спрашивать, кто именно облегчился. «Новый отец» тоже может так сказать, и никто не подумает (не должен подумать), что он говорит о радостях персональной дефекации. И в общем-то никого не стошнит.

Мужчина должен прописаться на последнем дюйме женской территории – у детской кроватки; за это он готов уступить женщине право охотиться и приносить корм (необязательно, но можно). В девяностые годы такая переформатированная семья перестала быть редкостью, но мы, по общей дремучести своей, воспринимали ее как сумму суровых обстоятельств, а не как полоролевой прорыв и реабилитацию отцовства.

И в самом деле. Если и материнский инстинкт периодически ставят под сомнение (специальная книга посвящена утверждению, что он появился лишь в XVIII веке – в верхних кругах материнство стало модным, стильным занятием), то отцу отказано в инстинкте изначально. Материнство – это органика, биология, а отцовство – социокультурный конструкт. Где только не встретишь лихую формулу Маргарет Мид: «Отцовство – биологическая случайность, но культурная закономерность». Материнство – из мира животных, а возникновение отцовства описано Энгельсом: моногамная семья, нежелание воспитывать биологически чужих детей, требование невинности и прочее. Новое отцовство должно, по идее, соединить культурное с природным, создать такой тип близости, при котором ребенок станет для отца такой же «частью тела», как для матери.

III.

Новое отцовство мне не по душе, как не по душе мужчина на четвереньках, – и вовсе не из-за того, что образ авторитарного мачо чем-то милее (тоже радость: пришел с работы, гавкнул, рыгнул, заснул).

Кто бы спорил: в молодом мужчине, меняющем подгузник и надевающем слюнявчик, – бездна красоты и поэзии, и я не слышала колыбельных прекраснее, чем в мужском исполнении. А если издать импровизированные, наспех сочиненные, а наутро уже забытые сказки многих отцов – это будет новое слово в мировой фольклористике. Младенцы, взращенные мужской телесностью, смелее, у них выше самооценка и уровень притязаний. Отцы куда полезнее для общего развития: там, где мамаша кудахчет «не бери», отец помогает цапнуть, рассмотреть и сломать. Мать – консервативный, сберегающий воспитатель, отец – творческий, экспериментирующий. Все это общие места, и все же они кажутся недостаточными для того, чтобы уничтожить главную культурную линию отношений – дистанцию между отцом и ребенком.

В книге «Меняющийся мужчина в изменяющемся мире» Игорь Семенович Кон пишет о кризисе маскулинности, породившем в США и Англии феномен мужских освободительных движений. «Позвольте мальчикам плакать!» – новый лозунг мужской социализации. От сексистских стереотипов страдают не только женщины, но и мужчины, говорят основатели «Национальной организации мужчин против сексизма», небрутальные мужчины среднего класса, в основном либералы с университетским образованием. В противовес плачущим немедленно возникают неоконсервативные мачистские – антифеминистские и антигейские – движения за права мужчин, доказывающие, что сексизм – это миф (разумеется, бабский); получают новое развитие идеи «мускулистого христианства» (популярная еще в начале XX века концепция Христа как мачо, сильного и мужественного, а не нежного и слабого, как это принято в обабившейся культуре). Манифестом их стала книга Роберта Блая «Железный Джон» (1990 г.): восстановление традиций древнего мужского братства, межпоколенного наставничества, поиск новых духовных основ мужского бытия и прочее, с мифопоэтикой, и все на полном серьезе.

Надо ли говорить, насколько вторые популярнее первых.

Примерно та же дихотомия в основе двух моделей отцовства: традиционалист – то есть, отсутствующий мачо – на войне, на работе, в тюрьме, в дороге, в рюмочной; и новатор, интеллигент – культурный, плачущий, эмоционально вовлекающий себя в родительство. В основе второй концепции лежит чувство первородной вины отца за весь дефективный институт отцовства – словно бы всякий новоявленный папаша по умолчанию вступает в какую-то корпорацию подонков, готовых в любой момент пропить коляску, наблевать в кроватку и уйти к продавщице Люсе. Чувство, по-моему, ложное и даже клеветническое.

Я смотрю на эти ролевые мазурки хищными глазами будущей тещи – а это, согласитесь, куда безжалостнее личного интереса; я предполагаю, что мой гипотетический зять не будет стоять на четвереньках с негритянской пластмассой меж ног.

И не потому, что это комично.

А потому что идеальное отцовство требует, чтобы отца было мало.

В жизни каждого ребенка должна быть высокая тоска по отцу.

IV.

Смею думать, что позднесоветский уклад жизни формировал оптимальную модель отцовства.

Отца было мало – но он был всегда.

Советские дети всегда ждали отцов – и это ожидание составляло какую-то отдельную и вполне драгоценную часть их жизни.

В семидесятые уже не было доминанты отца-солдата и отца-зэка; уже закончился шестидесятнический отецпризрак («Застава Ильича») – нравственный отсчет, высший мистический суд. Закончилась и важная эпоха советской мысли семейной, почему-то мало исследованная: 1944-1968 годы – период, когда было запрещено признание внебрачного отцовства. Мать не могла записать отцом ребенка человека, не состоящего с ней в браке, не могла и подать в суд на признание отцовства, – соответственно, тех же прав был лишен и отец, своевременно не женившийся. Этот закон был мощным регулятором женского репродуктивного поведения – семь раз отмерь, один роди, но и отцов обязывал к бдительности. В год, когда танки пошли по правде, дали вольную (соблазнительно увидеть в этом майское эхо, сорбоннские сквозняки, но незачем). Безотцовщины как таковой было немного, впрочем, к середине семидесятых все выровнялось, но и тогда были отцы, либо честные «гражданские», либо присутствующие в форме писем с зоны или из ЛТП, на фотографиях плохой ретуши, живущие в героическом мифе о погибшем летчике-разведчике. В нашем городе высоко котировались милиционеры, погибшие при исполнении. Не вписывающаяся в нуклеарную норму семья считала должным эту норму имитировать, и общество помогало в этой имитации. Сейчас, когда культурологи объясняют, что семидесятые были эпохой самого затхлого советского мещанства и ханжества, духовного и психологического вакуума, не очень-то и возразишь. Да, тухлые, с капустным привкусом общепита и паленой вискозы пионерского галстука, но именно ханжеский, нормативный, регламентированный мир давал ребенку удивительное чувство защищенности. Отец не распоряжался – он защищал. Хозяином в доме он не был – он отвечал за прекрасное и умное. На родительских собраниях сидели в основном отцы: с ними было легче работать.

Отец был органической частью детского мироздания, и отцовство оформлялось как мужское дело, джентльменское занятие, набирало стиль и вес. Уже были известны педагоги Никитины с их экстравагантной системой интеллектуального развития и жестоким закаливанием; уже были КСП и походы, и поездки в дальние монастыри, и домашние кружки по интересам – отцы начали заниматься детьми осознанно и плотно, это было достойное мужское дело. Но все-таки, каждый раз, это был подарок, праздник. При общем изнурительном быте, пожиравшем выходные, время на детей именно что выкраивалось, папиного свободного вечера иногда ждали неделями. Выходной вдвоем был большой роскошью.

Конечно, относительная благопристойность советской детоцентричной семьи цементировалось как дефицитом соблазнов во внешнем мире (метро закрыто, в такси не содют), так и общей тяжестью быта. И все же! Самые яркие, зрелищные переживания детства связаны с матерью (море, праздники, театр), но самые глубокие и нежные – с отцом. Мать показывала цветок, дерево, а отец показывал небо и называл созвездия, – и в большинстве знакомых мне семей был примерно тот же расклад. В отцовской цивилизации были лес, река, катер, лыжи, стихи, толстые журналы, тот мир, где «…в начале букваря / Отец бежит вдоль изгороди сада / Вслед за велосипедом, чтобы чадо / Не сверзилось на гравий пустыря» (Гандлевский). Сейчас это переживание, наверное, назвали бы малобюджетной набоковщиной, – ну, пусть. У каждого из нас было свое маленькое Рождествено.

V.

Пример высокого родительского целомудрия я наблюдала на примере соседа, токаря Михал Иваныча. Он был человек высокой питейной культуры. Когда подступало – доставал заветный блокнотик, точил карандашик. Шел по подъездам, говорил, прокашлявшись, авторитетно, угрюмо: «Добрый вечер, товарищи. Не желаете сдать девяносто копеек в Фонд мира?» Эти девяносто как-то трогали, да и отдаст через две недели, всегда отдавал. Стоит, весь клацает, вибрируют очки и зубы. Сдачи не надо. Зоя из второй квартиры так геноцидила мужа за каждый глоток «Жигулевского», что рамы осыпались, но Михал Иванычу без вопросов доставала из лифчика: о чем речь, когда у Картера растут боеголовки.

Собрав по три-четыре рубля с подъезда, он шел в гараж и ложился на раскладушку. Был принцип – в дом себя «грязного» не нести, в доме – дети, двое своих и падчерица. Он на жену смотрел, как на сервант, а детей стеснялся, держал в гараже чистую рубашку и порошок «Лотос».

Жил он примерно полмесяца дома, полмесяца – в гараже.

Дети все знали про него и тихо боготворили.

Четверть века спустя Михал Иваныча – уже вдового, дети разъехались, – разбил инсульт. Была жара, он пошел выпить холодненького. Падчерица, процветающая медсестра с клиентурой, нашла его в больнице, на ацетоновом матрасе без простыни и привезла в однокомнатную хрущевку. Отгородила шкафом. Три с лишним года кормила с ложечки, шила памперсы из бязи. Дети вели себя тише мыши. «Папа, вам пралине или темненькую? „Комсомолочку“ почитать?»

На поминках, рассказывали соседки, она взяла стопку, запнулась: «Он дал мне… он дал мне отца».

Было не очень понятно, но все поняли.

VI.

Дети редко бывают благодарны за сверхблизость: им нужно то расстояние с родителями, на котором, собственно, и происходит жизнь. «Новое отцовство» дезавуирует отца как персону, переводит его в регистр повседневности, – и это первый шаг к охлаждению, а не сближению, к эмоциональному отчуждению.

Вечная занятость советских отцов – при их формальном функционировании – породила полуромантический, полувиктимный образ «ребенок с ключом на шее». Сейчас в социологии популярен обратный концепт – «невидимого родителя» – имеющего быть, но отсутствующего или присутствующего факультативно. Это проблема, это неполноценное родительство, но с радостью вглядываясь в свое детство, я понимаю, что это был лучший формат отношений из всех возможных, квинтэссенция общения, его парадная, выверенная, продуманная сторона. Отец не мог, не имел права быть рутиной, ежедневным удовольствием.

Суровые обстоятельства выдавали отца детям дозировано, как паек.

Сохранялась дистанция, и чтобы ни происходило с отцом, он оставался авторитетным.

Ожидание праздника всегда больше, ярче праздника, но уверенность в регулярности послезавтрашнего счастья окрашивала и строила детскую жизнь.

Мы становились близкими, откровенными в свой срок. Но до юности, до побега в молодость мы были защищены и одарены и ожиданием, и тайной о родителях.

«Невидимый родитель» оберегает детей прежде всего от себя самого.

Поколению наших родителей это хорошо удавалось.

Отец умер в 72 года; он работал до последнего дня; плачущие сотрудницы отдали мне коробку с личными вещами из его кабинета – блокноты, визитки, наградные знаки. Перебирая бумаги, я узнала, что у отца была часть жизни, не очень известная семье, и порадовалась, что она была. Еще в коробке были билеты в цирк 1979 года с моим рисунком и запиской – зачем-то он их сохранил. Тонкая желтоватая бумага, запах вечного праздника, невидимый рай.

Феликс Дзержинский

Страницы школьных воспоминаний

Публикуемые воспоминания профессора В. Н. Сперанского рассказывают о юности Феликса Эдмундовича Дзержинского, с которым автору довелось учиться в одном гимназическом классе. Они дают представление о том, как и под какими влияниями формировался строй души главного чекиста революционной России. Человека, которому приписывается крылатая фраза о том, что у представителей его нелегкой профессии «должны быть чистые руки, холодная голова и горячее сердце». Здесь – первые опыты бунтарства и неповиновения властям, уязвленное национальное самолюбие, своеобразный цинизм революционно настроенного юноши. Все это, еще не покрытое коростой взрослости, видно как на ладони.

Воспоминания Сперанского вышли в 1931 году в журнале «Борьба», издававшемся в Париже русскими эмигрантами, бывшими членами РСДРП.

I.

Почти сорок лет тому назад на изумрудных холмах литовской Швейцарии, в живописном виленском предместье Закрет, первая мужская гимназия справляла ежегодную маевку. Суровая обычно школьная дисциплина была на эти недолгие праздничные часы смягчена. Умопомрачительно гремел военный оркестр. Под щедрыми ласковыми лучами весеннего солнца гимназисты, опьяненные этой полусвободой, прыгали и кувыркались на свежей траве, пели и хохотали. Один гимназист, отличавшийся бледным малокровным лицом и задорными светло-зелеными глазами, вдруг сказал окружающим сверстникам:

– Все это – детская кукольная комедия… ерунда на постном масле. Резвимся и шалим, как телята, за ногу к колу привязанные… Ломаный грош – цена этому веселью: почти все то же хождение по струнке с дозволения милостивого начальства. Терпеть не могу эти умеренные и аккуратные забавы. Вместо всей этой кисло-сладкой размазни собраться бы скопом всем, кто побойчей, да ударить вот на это буфетное заведение и разнести его вдребезги, или атаковать дружно преподавательскую компанию и напугать ее до полусмерти, или дружным наскоком у солдат-музыкантов отнять их инструменты – вот это понимаю.

– Однако ж чем может кончиться такая разбойная потеха. Ведь от такой безумной попытки гимназистов не загорится мгновенно всеобщая революция. Придется потом расплачиваться перед судом за разбитую посуду по самой дорогой цене, – возражали более рассудительные товарищи.

– Ну, если благоразумничать да трусить, то придется всю жизнь до старости на курином насесте продремать и никогда революции не дождаться, – продолжал поддразнивать юный соблазнитель. Гимназисты смущенно улыбались и пожимали плечами. Этот отрок-вольнодумец был не кто иной, как Феликс Дзержинский. Такие шутки были его привычной манерой. Ровесник мой по возрасту, Дзержинский был в виленской первой гимназии одним классом моложе меня. Отчетливо вижу его теперь перед моим духовным взором, вижу двенадцатилетним мальчиком, живым как ртуть и почти эпилептически нервным. Бледное малокровное лицо поминутно искажается гримасой. Резкий пронзительный голос как-то болезненно вибрирует. Неистовый Феликс постоянно носится ураганом по гимназическим коридорам, шумит, шалит и скандалит.

Никогда не предполагал я, что из этого моего близкого товарища по школьным шалостям выйдет такой волевой тип в пору зрелого мужества. Этот странный и трагический человек в отроческие годы питал ко мне почему-то некоторую симпатию, может быть, потому, что в гимназии я всегда относился одинаково и к русским, и к полякам, и к евреям. Лично мне Дзержинский никогда ничего, кроме добра, не делал… Почти десять лет тому назад, когда я увидел в Москве Феликса Дзержинского вблизи, я с большим трудом признал в этом человеке со свинцовыми колючими глазами и остроконечной мефистофельской бородкой моего давнего школьного товарища. Бесконечная вереница детских воспоминаний воскресла перед моим духовным взором при виде этого жуткого догорающего человека. Я искал и нашел в его измученном полумертвом лице, в его беспощадных упрямых глазах не погасшие еще искры далекого-далекого детства…

Виленская первая гимназия, воспитавшая и премьер-министра Столыпина, и маршала Пилсудского, и драматического артиста Шверубовича-Качалова, была всегда одной из образцовых по строгости гимназий России. Школьные законы на северо-западной окраине были после польского восстания 1864 года самые драконовские. Н. А. Сергиевский, ставленник графа Д. А. Толстого, 29 лет подряд управлявший виленским учебным округом, откровенно и неумолимо проводил политику клерикально-реакционную. Поляки и евреи только терпелись. До 1905 революционного года, в посильное подражание несравненному Муравьеву-вешателю, неуклонно осуществлялась генерал-губернаторами программа мести и истребления национальных особенностей. Опека педагогической полиции была ревнивая и соглядатайствующая. Артист В. И. Качалов говорил мне много лет спустя, что, несмотря на принадлежность свою тогда к господствующей национальности и к привилегированному православию, он вспоминает гимназические годы с одной только грустью, даже жутью.

По царским дням ученики всех христианских вероисповеданий обязаны были выстаивать литургию и молебен – младшие четыре класса в домовой гимназической церкви, а старшие четыре – в Николаевском кафедральном соборе (теперь снова превращенном в костел). Как сейчас помню, что 26 февраля 1891 года в домовой нашей церкви Феликс Дзержинский стоял вплотную впереди меня. Превосходно пел гимназический хор. Наш законоучитель Антоний Павлович Гацкевич, тонкий позер и отличный проповедник, служил театрально-красиво. Дзержинского ничто в русском храме не интересовало.

Он томительно скучал и непрерывно вертелся. Наконец, Феликс сказал мне чрезвычайно нервным шепотом.

– Черт возьми! Мундир режет под мышками, галстук вылезает, ноги одеревенели. Скоро домой пойдем?

– А ты молись Богу о том, чтобы обедня скорее кончилась, – довольно неудачно пошутил я.

– На каком же языке прикажешь, Сперанский, вашему Богу молиться: ведь по польским молитвенникам вы нам запрещаете даже в костелах молиться, – ответил Дзержинский с ехидной усмешкой.

Я не знал о таком запрете, бесконечно оскорбительном для польского национального чувства, был очень сконфужен язвительной репликой Дзержинского и сумел ответить только так:

– Ну, стой смирно и помалкивай, а не то инспектор увидит!

– Буду стоять смирно и помалкивать, – возразил Дзержинский с загоревшимися недобрыми искорками, – буду стоять до поры до времени руки по швам, – повторил он уже угрожающим тоном…

В следующем учебном году Дзержинский как-то навлек на себя особую немилость преподавателя военной гимнастики, поручика 106-го пехотного Уфимского полка К. И. Смильгина, навлек ее своим вызывающим антидисциплинарным поведением в строю и «за фронтом». На левом фланге малолетней полуроты происходило постоянное замешательство, слышался смех и суетливая возня благодаря, главным образом, вредному влиянию Феликса-соблазнителя. Так, по крайней мере, думал разгневанный офицер, изгоняя Дзержинского из гимнастического зала.

– Баламутит всю шеренгу и соседей сбивает с толку: когда же скомандуешь «по машинам», Дзержинский начинает дурачиться наподобие циркового клоуна, никакого сладу с ним нету, – жаловался Смильгин более солидным строевикам на правом фланге, чинно пощипывающим свои будущие усы.

Инспектор наш Александр Ефимович Егоров (впоследствии директор Белостокского реального училища) обладал темпераментом вулканическим. Ни одно педагогическое внушение не обходилось у него без оглушительного фортиссимо. Он считал себя искусным оратором и крепко любил себя послушать. Воспламеняясь мгновенно, он разливался огненным потоком красноречия, заслужившим ему у нас ироническое прозвище Цицерона. А. Е. Егоров при всем своем взбалмошном характере не был человеком мелочным и жестоким – он утихал так же легко, как и разгорался. На этот раз Дзержинский, изгнанный из строя и блуждавший по коридору как неприкаянный, попался инспектору под самую тяжелую руку: Егоров прочел ему громовую нотацию и обрек на трехчасовое сидение под арестом в воскресенье. Дзержинский выслушал приговор, угрюмо глядя исподлобья и сжав свои побелевшие тонкие губы…

Случайно будучи свидетелем этого инспекторского «разноса», я почувствовал в маленьком Дзержинском силу затаенного оппозиционного упрямства, хотя и не предвидел никак, что эта тлеющая искра разгорится когда-нибудь в такое испепеляющее пламя.

В ближайшее воскресенье коридорный сторож Иван, видевший с эпическим спокойствием на своем веку всевозможных озорников в гимназических куртках, невозмутимо повел Феликса-скандалиста отсиживать три часа полного одиночества под замком в одном из пустующих классов. В то время как другие обреченные шли хмуро и понуро, Дзержинский выступал с поднятой головой и насмешливо улыбался. Загремел массивный ключ, и дверь первого класса первого отделения закрылась накрепко за Дзержинским. Взглянув спустя несколько минут через дверное стекло, я увидел, что юный узник марширует по классу, заложив руки за спину.

– Он похож теперь на Наполеона, тоскующего на острове св. Елены, – подумал я вслух наивно-романтически.

– Какой там Наполеон, – ворчливо возразил Иван. – Этот греховодник Дзержинский гораздо больше на волка в клетке смахивает…

Когда в 8 часу утра под меланхолический звон костельных колоколов мы шли темными средневековыми кулуарами, соединявшими первую гимназию с публичной библиотекой, Дзержинский тоном заговорщика сообщил мне, что он уже «отомстил гимназии» за вчерашнее трехчасовое лишение свободы. Оказалось, что Феликс-скандалист, оставшись в томительном одиночестве под замком, обратил внимание, что на полу просторного класса стоит медный фильтр, из которого ученики на скрещивании коридоров пьют обыкновенно воду. Он взял с кафедры чернильницу и тщательно вылил все ее густое содержимое во внутренние отверстия фильтра, затем вырвал подкладку из кармана своего пальто и аккуратно вытер ею все следы своего преступления.

– Теперь приходи, Сперанский, полюбоваться на первой перемене, какие рожи будут строить наши олухи, когда попробуют пить воду живую, – договорил Дзержинский, злорадно потирая руки.

Я был очень подавлен известием о такой коварной проделке моего приятеля, но, тем не менее, не смог подавить в себе мальчишеское любопытство и при первой же представившейся возможности побежал на перекресток коридоров наблюдать беспримерную сцену. Действительно, в подставляемую малышами кружку потекла из непоправимо поврежденного фильтра какая-то бурая жидкость. И гимназисты, и надзиратели, и сторожа терялись в догадках по поводу такого прискорбного происшествия. Дзержинский держался в стороне и лукаво мне подмигивал…

II.

Казимир Дзержинский, старший брат неукротимого Феликса, добрый товарищ и усердный школьник, успевавший в науках весьма прилично, несмотря на отчаянное свое заикание, рассказывал мне, когда мы сидели рядом в третьем классе, что Феликс был с младенчества тем, кого французы зовут «фениксом» семьи. Казимир, впоследствии ставший ветеринарным врачом, без всякой родственной ревности говорил мне, что фавориту Феликсу безнаказанно сходили дома самые анархические проделки. Братья Дзержинские, поступив в Виленскую первую гимназию, жили на квартире, первоначально у учителя приготовительного класса Ф. В. Барсова, а потом у преподавателя математики П. П. Родкевича. Юные щеголеватые шляхтичи деньгами не сорили, но, по-видимому, не знали никогда и нужды.

В 1893 году виленское общественное мнение было очень взволновано таким событием: несколько учеников второй гимназии были пойманы с поличным сторожами в популярной часовне Остробрамской Богоматери в то время, как они совершали уже привычную для себя экономическую операцию: опустили в отверстие церковной кружки пластинку, смазанную клеем, чтобы к ней приставали монеты. Гимназисты были арестованы и на предварительном следствии в один голос показали, что на этот поступок их толкнуло постоянное мучительное недоедание в «конвикте» (так называлась казенная ученическая квартира для детей таможенных чиновников). На другой же день в шинельной младших классов во время большой перемены Феликс Дзержинский ораторствовал с пламенным воодушевлением.

«Вот увидите, что этим простофилям – неудачникам из второй гимназии ничего не будет. Выкрутятся превосходно и выйдут сухими из воды. Да еще старой обезьяне в очках здорово влетит из Петербурга за то, что из своего имения Молодечно гнилой картофель в „конвикт“ поставлял и тем морил их голодом». (Попечитель учебного округа Сергиевский, действительно, оказывал подведомственному учреждению такую хозяйственную услугу.)

Феликс оказался, действительно, хорошим пророком: через полгода дело о грешных школярах рассматривалось в Виленском окружном суде. Защита отвела из состава присяжных всех педагогов, произнесла прочувствованные речи и добилась для своих юных клиентов полного оправдания.

На другой день Феликс Дзержинский с номером «Виленского вестника» в руках прочел громогласно этот приговор и выкрикнул торжествующим тоном:

«А что, ведь вышло аккурат все так, как я предсказывал. Теперь эти парнишки станут поумнее и такими пустяками, как таскание монет из церковной кружки для личных надобностей, перестанут заниматься – найдется дельце посерьезнее. На этот раз уже не для личных нужд. В предприятиях молодецких не стоит размениваться на мелкую монету. Надо быть соколом, а не жалким вороненком. Надо бить сверху без промаха по самой лакомой дичине, а не пробавляться нищенскими крохами случайной поживы. Смелым если не Бог, так черт владеет! Нечего с трусишками мещанами церемониться. Бей без колебаний по ним, как по пушечному мясу, – больше все равно они никуда не годятся. Ничего вы, господа, еще не понимаете в таковских делах, не на шутку героических. Рутинеры и мямли вы робкие. Материнское молоко у вас на губах не обсохло!»

Я хорошо помню, что эту буффонаду Дзержинского в двух шагах от него терпеливо слушал семиклассник Василий Шверубович, впоследствии знаменитый артист Качалов. Шверубович укоризненно глядел с высоты своего роста через пенсне на небольшого Дзержинского. Встретившись со мной глазами, он покачал головой.

Я относился благодушно к этим «ницшеанским» выходкам скандалиста Феликса. Точно так же счел я безобидной шуткой и еще одно смелое предложение Дзержинского. Как-то, встретив меня в коридоре, он спросил меня конспиративной скороговоркой:

– Сперанский, ты решил задачу по алгебре у Родкевича?

– Кажется, решил прилично, – ответил я.

– Ну, а если ты там чего-нибудь не дорешил, то я могу у Родкевича на квартире, когда его жены не будет дома, вытащить тетрадь и дать тебе поправить или, еще лучше, – напиши дома все сызнова, а я сумею тетрадь переменить.

– Ну, что ты, Дзержинский, разве так можно, – сконфуженно заговорил я.

– Не хочешь – не надо. Тебе же добра желаю. Коли боишься – так храни свою невинность!

Прошло двадцать семь лет после моей последней встречи с Феликсом Дзержинским – юным гимназистом… Весною 1921 года мне необходимо было хлопотать об облегчении участи арестованного моего младшего брата. Я решил обратиться к Дзержинскому. Приехав в Москву, я сейчас же в кругу профессоров Московского университета – товарищей моей студенческой эпохи, узнал, что доступ к Дзержинскому очень труден, но что тех немногих, кто удостаивается приема, он поражает обаятельной любезностью. Я позвонил по телефону секретарю Дзержинского Герзону и сказал, что на правах школьного товарища прошу приема по важному делу в самом спешном порядке.

– А Феликс Эдмундович вас помнит? – спросил меня недоверчиво чисто бюрократический голос.

– Надеюсь, что да. Благоволите у него справиться.

– Хорошо. Я его спрошу. Будьте любезны позвонить через пять минут.

По истечении столь короткого срока этот же голос сказал мне:

– Феликс Эдмундович вас прекрасно помнит и будет очень рад видеть вас или сегодня в половине восьмого вечера, или завтра в четверть одиннадцатого утра. Вы очень хорошо сделаете, профессор, если не опоздаете, потому что товарищ Дзержинский приедет в служебный кабинет только для вас.

С некоторым волнением готовился я на другой день к встрече со старым школьным товарищем. Решил сразу и твердо обратиться к нему на «вы». После формальностей при входе в обширное здание ВЧК я был приглашен в его кабинет. Передо мною был новый Дзержинский… Мы очень смущенно вглядывались в лица друг друга, напрасно ища в них остатки знакомой «детскости»… Чего-то очень важного мы друг другу не сказали.

– Простите, Феликс Эдмундович, что отнимаю у вас время.

– Пожалуйста, пожалуйста, Валентин Николаевич. Очень рад быть вам полезным. Прошу вас совершенно не церемониться…

Самое трудное – вступительная минута прошла благополучно для нас обоих. Служебный разговор сразу попал на верные рельсы. Застенчиво потупив глаза, Дзержинский просил меня простить медлительный бюрократизм его подчиненных. Это извинение прозвучало милой и дружелюбной непринужденностью. У меня явилось желание напомнить моему собеседнику что-нибудь из наших интимных школьных воспоминаний, но я быстро подавил в себе это желание, должно быть потому, что боялся впасть в оскорбительную для него откровенность. Так, по моей вине, повеяло ледяным дыханием официального холода в кабинете Дзержинского…

Публикацию подготовил Евгений Клименко

Записки с Восточного фронта

Русско-японская война глазами рядовых. Часть вторая

«Правда Русского воина солдата»

Русский воин к своему делу навсегда готов. В 1904 году 26 января японец объявил войну Русскому Царю. Но наш Батюшка Царь надеялся на Бога и на своего верного слугу солдата, который должен исполнить свой долг, то есть данную им присягу, которую каждый воин должен исполнять свято и ненарушимо, хотя и пришлось идти на верную смерть. Так и мне пришлось испытать и быть участником в этом святом деле.

В этот вечер мы выпустили патронов по 200 шт., и даже не хватило; руки все пожгли от раскаленных стволов; но все-таки дело наше приходит плохо: во-первых – патронов у нас нет, стрелять нечем. Командир роты прополз по всему окопу и сказал: «Братцы, сейчас будем выходить из окопов, только не все сразу».

А у меня штык соскочил за окоп и гильза застряла в стволе; ну, что ж я буду делать? Конечно, прикладом драться с врагом, а там – Его святая воля!

Затем мы стали понемногу выходить из окопов, а нашей роты правый фланг уж был охвачен противником. Во время этого выхода из окопов нашей роты попали в плен человека два или три, но меня Господь миловал. Только одна пуля пробила околыш фуражки с левой стороны и левое ухо. Но это ничего. А об еде и говорить не стоит – тут пища и на ум нейдет. Пришел на перевязочный пункт, и перевязали мое поранение, и пошел в свою роту. В это время у нас из роты выбыло человек десять.

От сопки мы отступили и отдохнули до света часика три. Тут было нам приказание, во что бы то ни стало, а нужно задержать противника. Это было 20 августа. Затем часа в три построился полк, подняли знамена, и священник вышел на середину полка и прочитал молитвы: «Живый в помощи» и молитву перед сражением. Тогда командир полка сказал:

«Вот что, братцы, нам нужно сразиться с врагом, не теряя напрасно пуль, а работать штыком».

И повели нас в наступление на эту сопку; это было время 5 часов вечера. Подходим к деревне так тихо и скрытно; подходим все ближе и взошли в гаолян, и 7-я и 8-я роты пошли в цепь, а наша 6-я и 5-я роты в поддержке, и стали двигаться вперед. Вот уже цепь около сопки по краю гаоляна, и открыли редкий огонь, и так же стали отвечать японцы. А правее нашего полка был полк Моршанский, в котором заиграла музыка, и полк пошел в атаку с криком «ура».

Как мы услыхали музыку, и тут же бросились с криком «ура» на сопку. Тут-то нас совсем засыпали из ружей и пулеметов; в это время забудешь про все, только бежишь за своим начальником, да видишь, как валятся раненые да убитые; которого товарищи тащат, который сам идет, с поранением руки, или ноги, или груди. Каких поранений не было, и сказать нельзя!

Вбежали эдак мы на сопку, а время-то стало темно, и остановились; так что мы по одну сторону горы, а японцы по другую, и друг от друга не более 20-25 шагов; а сопка-то была гребнем. Мы рвались идти в штыки, несколько раз бросались в атаку, но никак нельзя: только что кто крикнет: «Братцы! С нами Бог, вперед, ура!» Ну, японец в этот момент засыплет пулями, как сильным градом. Так что людей-то осталось не более одного батальона, и только два офицера, и отступать никак нельзя: во-первых, нет приказания, а во-вторых, как станешь отступать, то он в зад все равно всего побьет. Так тут мы бились до 4 час. ночи, а все-таки он оставил эту сопку!

И нам пришло приказание отступать. Только что мы стали отступать, а он стал нас преследовать.

В этом Ляоянском бою орудийные выстрелы сливались в общем гуле.

На 21-е утром Ляоянский бой кончился, и потерпел сильно наш полк; в строю осталось нижних чинов меньше половины и офицеров 5, но все-таки отступили в порядке; но и японец тоже покушал нашего гостинцу, тоже остановился. А мы стали отступать к Мукдену. Числа 29-го пришли к месту назначения нашего бивуака и расставили палатки. Тут нам отдых был хороший, и пищи нам, слава Богу, купить есть где; кто пойдет в Мукден и купит для товарищей, хотя и дорого, это ничего – были бы денежки. Только тут недели полторы не давали нам хлеба, а давали муки один котелок на 3 человека, а когда на 2. Ну, что ж делать; ведь из муки пекут хлебы, а мы, что ж, не сумеем? Да еще и давали сало, приблизительно сказать, золотника по 2; да и соли одну ложку на 3 человека. Это нам очень хорошо было, все лучше, как дня три приходилось быть не евши; но никак тогда нельзя было доставить; хотя бы и доставили, да и сам есть не будешь. А из муки приготовляли так: в муку вольешь воды, и замесишь как тебе угодно: и останется суп – тоже туда, вместо воды. Ну, конечно, не один, а все человека 3-4 едят вместе, и каждые товарищи приспособят кирпичика два или хоть обломков да жесть какую-нибудь. Поставишь камушки, а на них жесть, вроде печки; под жесткой разведешь огонь, а на жесть кладешь лепешки и начинаешь печь. А как салом помажешь и съешь горячей – за первый сорт, лучше, чем теперь белый хлеб. А потом стали давать хлеб.

На этом бивуаке отдых был порядочный. Потом числа 14 сентября командир полка отдал приказание, чтобы прислать списки нижних чинов раненых и контуженных, после перевязки вернувшихся в строй и пробывших до конца боя. На это приказание наш ротный командир отослал сведения на унтер-офицера Макарова, и меня и рядового одного. Эти сведения для представления к знакам отличия военного ордена. А было всех крестов на каждую роту шесть. Но когда командир роты пришел в роту и построил всех солдат, и сказал:

«Ну, братцы, завтра, т. е. 18 сентября, придет главнокомандующий генерал Куропаткин и будет навешивать ордена. Трое у нас есть достойные: Макаров, Голованов и еще (не знаю фамилии). Как они с вашей стороны?»

Все закричали: «Достойны!»

«А еще кого-то троих».

И солдаты выбрали достойных еще троих.

Командующий был, поздоровался и поблагодарил, но крестов не выдавал. А в следующий день приехал наш корпусный командир, Его Превосходительство Бильдерлинг, и сам навешивал кресты ордена св. Георгия.

Тут было четыре дивизии; как всем повесил, и построили в одну колонну, и сам командир во главе, и раздалась команда церемониальному маршу шагом; марш-парад проходил мимо Георгиевских кавалеров, во главе командующий корпусом, и отдавали честь Георгиевским кавалерам. После сего пошли по своим бивуакам и пробыли еще до 25 сентября, а потом стали подвигаться вперед, где уж с 27-го начался Мукденский бой.

Но мы 27-го и 28-го до 12 час. ночи находились в общем резерве. А с 12 час. выпало на нашу долю, то есть 2-й батальон должен занять позицию правее деревни. Тут нам выдали сухариков; убрались и пошли. Идем эдак ночью: конечно, темно. Встречаются нам лазаретные линейки; и еще лежат вещи и амуниция солдатская, а солдаты ушли встречать японца к себе в гости; это я спросил одного солдатика, который охранял вещи, – он так ответил мне.

Шли мы эдак порядочно и немножко сбились с пути. Назад мы обернулись, на свой правильный путь попали и идем; а уж время близко к свету. Несколько было туманно; подходим к деревне, около нее наша артиллерия делает закрытия для орудий. Вошли в деревню, посидели немного, покурили тихонько, и опять пошли по ней, и даже стали выходить из нее. Как засыплет сильным градом, ружейными пулями и из пулеметов, тут начали выходить из строю раненые и удаляться на перевязочный пункт. А нам командир батальона подал команду:

«Пятая и шестая роты – в цепь!»

Но нам было трудно под градом пуль, и пришлось занять позицию на ровном месте и рыть окоп лежа для своего прикрытия. Но противник все производит стрельбу; но в конец перестал. Этим случаем мы воспользовались и перебежали правее и засели в удобное закрытие, где и пришлось иметь сильную перестрелку с противником; и тут у него был редкий ружейный огонь, а орудийный стал сильнее, но мы были в окопах, то есть в закрытии, спокойно.

Только одно неловко: не знаем, где находится наш резерв из 7-й и 8-й рот. Командир роты приказал мне послать одного солдата и разыскать резерв; но пошел и не мог найти; ротный командир послал еще, и тот тоже не нашел. Тогда он стал еще назначать. Ну, только охотников мало, а я дал согласие; а ротный сказал:

«Как же ты пойдешь, с кем же оставишь свой взвод?»

«Да у меня только одно отделение, и при нем есть отделенный начальник».

«Ну, тогда ступай; да еще возьми из 5-й роты человека два. И из резерва захватите патронов».

Так наш ротный командовал 5-й и 6-й ротой, а ротного 5-й роты тут ранило. Тогда нас три человека пошли, а пули так и визжат. Проползли эдак эти места, потом через воду лощиной, и вышли на ровное поле, и вскоре увидал нас противник и выпустил шрапнель, которая разорвалась около нас и обсыпала пулями. Ну, мои товарищи оробели и спрятались в кучу гаоляна; тогда я остался один и стал им махать – нейдут; так пришлось идти одному. Вблизи меня была лощина вроде рва; подхожу к нему, а там стоит конное оцепление, и говорят мне:

«Куда, братец, идешь? Тебя сейчас убьют из снарядов, нас сейчас только оттуда прогнали».

А я говорю:

«Ну, что он за дурак! Неужели в одного из снарядов будет стрелять?»

Спустился я в ров и пошел поближе к противнику и к своему правому флангу. И вижу – своего резерва не видать. Ну, думаю, что ж делать, приходится идти назад. Обернулся и пошел; да что ж я пойду этим леском, лучше выйду на берег и пойду. Только что вышел, взял винтовку под мышку, как охотник, и стал завертывать папироску покурить: вдруг слышу удар пушечный, и в момент ударилось в трех саженях от меня. Но я в это время сошел в низ лощины и прилег под горку. А он за этим выстрелом еще выпустил два снаряда и потом замолк. А я в это время выскочил и перебежал его линию направления, и подумал себе: «Дай я еще выйду на горку, что он будет стрелять в меня или нет?»

Только что это подумал, а он уж тут как тут, опять давай стрелять. Я опять в лощину, опять перебежал его направление; так это повторялось раза три, не даст даже выйти на равнину. Так что он выпустил по мне одному снарядов 10.

В конец я сел в одном удобном мест и думаю:

«Вот, мол, убил бы уж все равно, а ну как ранит; тогда выйти не выйдешь, и вынести некому».

Посидел эдак немного, покурил; потом перекрестился, вышел, немного прошел; еще противник выпустил один шрапнельный заряд и прикончил стрелять.

Иду к деревне, а там сидит рота в окопах, а пули так и визжат. А рота-то не нашего полка, солдаты и говорят:

«Иди, брат, в окоп, а не то убьют».

Ну, я и взошел, сел с ними, еще покурил, рассказал, как дело было. А тут и наша рота из деревни выходит, и я с ними пошел; а пули, снаряды орудийные так и визжат, так и сыплют; ну, мы в этой деревне оставили человек 7; подошли к другой деревне, и наши роты 5-я и 6-я стали находиться в резерве, да еще к этому времени ждали на помощь 6-й корпус. Тут был ров от железной дороги и до этой деревни, у которой мы находились. А по этому рву обстреливал неприятель; и тут мне что-то стало неприятно и вздумалось поесть, а у меня была одна банка консервов; и стал есть, но еда и в душу нейдет; только смотрю, как снаряды падают и взрывают землю, и в воздухе рвутся шрапнели и сыплются, как дождь, на землю и здесь в стоячий пруд. Тут нам пришло приказание передвинуть резерв к железной дороге. А идти приходится через такое место, где японцы обстреливают из снарядов.

В это время я подумал, что это место надо переходить побыстрее после выстрела. Только что выстрелил, и я в это время хотел дать быстрый шаг правою ногою вперед, в это время только и услышал выстрел почти рядом со мной.

И я свалился, как подкошенный сноп, потерял свое сознание и чувства. И не знаю, сколько времени я лежал на этом месте матушки сырой земли.

Пришел в свое сознание и слышу, идет ружейная трескотня, а сам и не помню, и не знаю, что война, только вижу – наши стали отступать; тут-то я вспомнил, что война. А себя и не чувствую, что я ранен, и где, во что ранен. Беру я свою винтовку, которая лежала около меня, упираюсь на нее и становлюсь на левую ногу, а с правой ноги даю шаг вперед, только что опустил на нее все свое тело, – но увы! Она уж мне не служака. Голень правой ноги переломлена и раздроблена; и я опять упал без памяти. Второй раз я очнулся; тогда я уже знал, что со мной есть и что со мной будет, ежели меня не возьмут мои отступающие товарищи. Сижу я на сырой земле; сам я всем здоров и не чувствую своей глубокой боли, а идти не могу.

Тогда я стал просить своих товарищей, чтобы они меня забрали. По просьбе моей, двое подошли ко мне. И взяли, хотели вести, но как я пойду? А все-таки несколько саженей отошли; один отстал от меня, а другой все держит: тогда я взял винтовку под мышку, вроде костыля, и стал упираться и скакать; ну, какая ж тут ходьба, когда кости ног трещат и кровь из дырки голенища сапога льется! А в это время моментально раздумье: вот, наши отступят, и я останусь в руках своего врага; а что со мною будут делать – это Его святая воля. Тут-то и думаю, мое сердце кровью обливалось, сам себе желал лучше еще получить смертельную и скорую рану, нежели живым остаться в руках японца, то есть своего врага.

Но на все Его святая воля! Смотрю, верховой охотник 139-го Моршанского полка ведет лошадь под уздцы, а сам идет пешком и говорит:

«А что, брат, можешь верхом держаться?»

Но я сказал:

«Ради Бога возьми!»

Подвел ко мне лошадь:

«Ну, влезай!»

А куда я влезу – мне ногой и шевельнуть нельзя. Тогда меня товарищи посадили и повезли; двое держат за руку, а один ведет лошадь. Но тут-то мне было очень трудно, и не могу описать; где лошадь скакнет, так кость об кость и затрещит, и все к низу тянет, так тяжело. Но все терпишь с Божьей помощью, думаешь, все лучше, чем остаться в руках своего врага. А пришлось везти-то верст пять; в это время, когда меня везли, то в глазах у меня делалось то темно, то какой-то туман. А голова так и кружится, и все стало тяжело. Тогда я попросил товарищей, чтобы сняли с меня все снаряжение и даже фуражку, – так трудно было ехать; а нога раненая тяжелая.

Так упаду на холку лошади, потом кой-как встану с помощью товарищей, в глазах немного делается лучше. Проехали эдак версты две, а пули все визжат. Смотрю, товарищ мой, который держал меня с правой стороны, бросил меня и сказал:

«Меня тоже ранило».

«Вижу, братец; иди, сделай себе перевязку».

Он было отскочил; а потом оглянулся ко мне: никто не подходит меня держать, – он опять стал меня поддерживать. А мне и его жалко, что он сам ранен, тоже имеет свою боль; но чувствует свою боль легче моей. Приходится из этой лощины выезжать к деревне. А тут как на грех противник стал обсыпать нам дорогу шрапнелью и другими снарядами, так что пришлось нам для прикрытия себя ехать в деревню.

Только что выехали, да и опять вышло у нас не очень ладно: в правой стороне железная дорога – до нее далеко; а в левой – сильно рвутся орудийные снаряды. Что ж делать!

А в сторону Мукдена стоял рабочий поезд, который и принимал раненых. Тогда товарищи увидали сзади деревни, ближе к поезду, проломан земляной забор, так что можно лошади пройти; и повезли в эту проломанную дверь. Но было довольно узко, так мне пришлось зацепить за стену пальцами своей раненой ноги; тогда я увидал – напереди пятка, а назади пальцы. Ну, думаю, хорошо перелицевал! Тогда я взял правою рукою свою раненую ногу, несколько поднял и положил на передний лучок седла, и пальцы опять стали напереди. Тогда я сказал своему земляку Ивану Лукину:

«Слышь, Ваня, хотя я получил трудное поранение, но все-таки и ему недешево досталось; не говоря уже о том, что он потерпел в этот день, а сколько он выпустил снарядов – около десяти штук в меня одного».

Потом подъезжаем к поезду, а тут все рвутся шрапнели, и одного убило на тормозе солдата. Потом меня сняли с лошади и положили на носилки, и отнесли к поезду, и положили в вагоне. Тут мне стало холодно и очень стало жаждать пить, и потом курить. Но там все это давали. А нога раненая как лед холодная. Тогда я своего земляка стал просить:

«Ежели будешь писать письмо на родину, то напиши об моем грустном положении».

И он пошел на свое дело.

А нас на поезде повезли в Мукден. Это, известно, было 29 сентября; и прибыли в Мукден; а 1 октября, ночи 11 часов, положили на поле, на котором было постлано из гаоляна китайской работы. Чувствую, подо мной мокро – а это все смочилось кровью. Тогда я попросил сестру, чтобы мне сделали перевязку. Тогда взяли меня в перевязочную и стали сбирать мою раздробленную ногу; положили в лубок и наложили крахмальную повязку.

2 октября отправили в Харбин. Пища повсюду была прекрасная.

5 октября прибыли в Харбин, и мне пришлось поступить в 9-й сводный военный госпиталь, барак № 1-й. Потом началась перевязка; дошла очередь и до меня; а нас там, слава Богу, 150 человек. Но доктор никому не дозволял делать перевязки, а всех перевязывал сам; дай Бог здоровья такому человеку! Да и побольше таких докторов на Дальний Восток!

Сняли с меня крахмальную повязку, и доктор нашел, что неправильно собраны кости моей ноги, и стал вновь сбирать кости, и потом вложил в жестяную шину; и стали делать перевязку через 5 дней в 6-й.

Изо всего было очень хорошо, хоть из пищи или из чистоты белья и ухода санитаров. А сестры милосердия как родные.

Так я пролежал один месяц. 4 ноября выехали в Россию с 4-м военно-санитарным поездом.

Во время следования в Poccию все время лежал, потому что ходить не мог, от Иркутска до Омска. Но по пути встретил меня мой племянник на ст. Красноярске. Побеседовали часа два; а потом Омск – Челябинск, и доехали до Рязани, где встретили жена и брат и его дочь. Свидание было 1/2 часа, и отправились в Москву.

Подготовил Евгений Клименко

Печатается по: Серые книжки. Воспоминания двух солдат о Японской войне. Типография Казанской Амвросиевской женской Пуст. Шамордино, Калужской губ., 1913 г

По Садовому кольцу

Садовая-Триумфальная и Садовая-Каретная

Мария Бахарева

Годы сильно изменили облик множества участков Садового кольца, но ни один не пострадал от времени так сильно, как Садовая-Триумфальная и Садовая-Каретная улицы. В 1960-1970-е годы они подверглись капитальной реконструкции. Историческую застройку по левой стороне Садовой-Триумфальной и Садовой-Каретной снесли, включив в трассу Садового кольца проходивший некогда параллельно ему Оружейный переулок.

Понять, как выглядели эти места до реконструкции, можно лишь в самом начале Садовой-Триумфальной. Здесь улица сохраняет свою прежнюю ширину и здесь же стоит единственный дошедший до наших дней дом, входивший в застройку левой стороны Садовой-Триумфальной. Это массивное прямоугольное здание, выходящее фасадом на Триумфальную площадь (на картах оно значится по адресу: 1-я Тверская-Ямская, 2) – здание, до революции принадлежавшее известной дворянской семье Хомяковых (сами они жили дальше по Садовому, на Новинском бульваре). До революции одно из торговых помещений в первом этаже дома занимал магазин «Старинные монеты» – один из лучших нумизматических салонов старой Москвы. В советские же времена дом Хомяковых был известен тем, что в нем разместился ресторан «София». Здесь же, на втором этаже, находилась редакция журнала «Юность». В декабре 1941 года в здание попала немецкая фугасная бомба, сильно повредившая его правое крыло.

Сразу за этим домом начинается сквер, разбитый над автомобильным тоннелем. На месте этого сквера и стояли дома. Сразу за домом Хомяковых находилось здание московского Попечительства о бедных духовного звания. Затем были дома Мосткова и Натан, почти целиком занятые дешевыми меблированными комнатами. Вполне возможно, что среди них были и номера «Северный полюс», в которых во время подготовки к покушению на Плеве жил Иван Каляев, – по свидетельству Бориса Савинкова, они находились именно на Садовой-Триумфальной.

Под зловещим номером 13 значился дом Слетова, в котором после революции разместился Институт судебной медицины. По свидетельству старожилов, это здание было снесено одним из последних, когда все соседние дома уже были уничтожены.

Завершалась эта сторона улицы двумя доходными домами, принадлежавшими богатому коммерсанту, торговцу мануфактурой и крупному домовладельцу Завелю Персицу. Один из этих домов был жилым, а во втором, том, что на углу с Долгоруковской улицей, работало сразу несколько учебных заведений: частное женское третьеразрядное училище Марии Густавовны Штарк, Сущевское 2-е мужское городское начальное училище и 2-е городское четырехклассное женское училище. Здесь же находилась граверная мастерская Григория Оленина.

Левая сторона Садовой-Каретной улицы также не сохранилась до наших дней. Здесь стояло шесть невысоких домов с лавками в первых этажах. Не доходя до пересечения улицы с Каретным рядом застройка прерывалась Большой Угольной площадью. За перекрестком имелась еще и Малая Угольная площадь (на картах XIX века она нередко отмечалась, как Дровяная). На нее выходил фасад нынешней главной достопримечательности Садовой-Каретной улицы – усадьбы графов Остерманов. Как и многие другие московские усадьбы, она пострадала от пожара 1812 года. Тогдашний владелец усадьбы, граф А. И. Остерман-Толстой дом восстанавливать не стал, а предпочел его продать. Покупателем стал Священный Синод, заплативший за усадьбу сто тысяч рублей. После занявшей несколько лет реконструкции в бывшем родовом гнезде Остерманов разместилась Московская духовная семинария. Во время Первой мировой большую часть семинарии отдали под военный лазарет. В 1918 году семинарию ликвидировали, а здание усадьбы национализировали. Оно стало называться 3-м Домом Советов – в нем селились приезжие делегаты многочисленных партийных съездов, часть которых проводилась здесь же. После Великой Отечественной войны в усадьбе разместился Президиум Верховного Совета и Совет Министров РСФСР. В 1981 году правительство переехало в специально построенное здание на Красной Пресне, а в усадьбе открылся Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства.

В центре Малой Угольной площади, прямо напротив ворот усадьбы Остерманов, находился водоразборный фонтан. В начале XX века вокруг него разбили небольшой сквер. И сквер, и фонтан просуществовали довольно долго – до самого начала реконструкции этого участка Садового кольца.

Вернемся к Триумфальной площади и пройдемся по правой стороне Садовой-Триумфальной улицы. На углу с Тверской улицей стоит трехэтажный дом, построенный в 1860-е годы. В нем жил А. И. Левитов, автор популярных очерков из жизни московского «дна» (часть из них составила самый известный сборник Левитова – «Московские норы и трущобы»). В этом же доме снимал квартиру и знаменитый художник-передвижник В. Г. Перов. В 1950-х годах в доме открылся наземный вестибюль станции метро «Маяковская». Сейчас он уже не работает – дом находится в аварийном состоянии.

Соседний дом был построен в 1902 году по проекту архитектора Н. Н. Сычкова. Москвичам он был известен благодаря кинематографу «Колибри», который работал в этом здании с 1913 года.

Далее, почти до самого Воротниковского переулка тянется украшенный эркерами дом № 4 (1949 г., арх. З. М. Розенфельд и А. Д. Сурис). Ранее на его месте стояли три жилых дома.

До № 10 построен в 1897 году (арх. Б. Н. Шнауберт). До революции здесь находилась губернская земская управа. В декабре 1905 года в здании управы размещался сборный пункт дружинников и медицинской помощи раненым, а Садовое в этом месте перегораживали баррикады. Тогда здание управы было трехэтажным, еще два этажа добавили уже в советское время.

По другую сторону Воротниковского переулка на рубеже 1960-1970-х гг. построили три многоэтажных жилых дома, соединенные общим двухэтажным основанием. За ними виднеются сохраненные старожилы улицы. Дом № 14, например, оказался полностью скрыт в глубине двора. Москвич Алексей Бирюков вспоминал, что в годы его детства (1930-1940) в обширном подвале этого дома находился клуб: «В нем бесплатно для жильцов района проводились концерты, один раз в неделю демонстрировались кинофильмы. ‹…› Здесь же работали различные кружки, в том числе и художественной самодеятельности. Летом 1940 года клуб был переоборудован в газобомбоубежище, но по-прежнему в нем собирались люди. В кружке художественной самодеятельности под аккомпанемент рояля особенно любили петь песню „Если завтра война“». Украшенный башенкой дом № 16, принадлежавший наследникам купца Никиты Иванова, загорожен лишь наполовину, его хорошо видно с улицы. Его проект создал архитектор Сергей Гончаров, внучатый племянник Натальи Николаевны Пушкиной и отец знаменитой художницы Натальи Гончаровой. В этом доме жил полярник И. Д. Папанин. Далее, на углу с Малой Дмитровкой, некогда стоял доходный дом Шольц, в котором находилась Центральная амбулаторная лечебница Общества покровительства животных и общество «Майский союз», которое занималось охраной животных.

На углу Малой Дмитровки и Садовой-Каретной на месте двухэтажного дома середины XIX века в конце 1980-х гг. построили кооперативный жилой дом для художников. Следующий дом № 4-6 построен в 1948 году по проекту И. Л. Маркузе. Его украшают аллегорические статуи, символизирующие сельское хозяйство и строительство. В одном из двух ранее стоявших на этом месте домов в 1870-х гг. жил С. М. Любецкий, автор популярных и по сей день книг «Московские окрестности» и «Старина Москвы и русского народа».

Дом № 8 сооружен в 1914 году (архитектор И. А. Герман). Здесь несколько лет жил пейзажист Константин Юон, артисты М. И. Бабакова и Н. С. Плотников. А до того на этом месте находился особняк, в котором квартировал известный арабист Михаил Осипович Аттая, профессор лазаревского Института восточных языков.

На углу с Каретным Рядом – невзрачный кирпичный дом № 10, построенный в 1950-е годы для артистов театра и эстрады. В первом этаже дома разместили основанную еще в 1920-е гг. библиотеку им. М. В. Ломоносова. Позднее она стала филиалом библиотеки искусств им. А. П. Боголюбова. В 2008 году вывеску на библиотеке снова сменили – теперь она называется библиотекой киноискусства имени С. М.Эйзенштейна.

Ранее этот участок занимал доходный дом, принадлежавший до революции Петру Петровичу Белоярцеву, председателю совета Общества Верхних торговых рядов. Ему же принадлежал и двухэтажный дом на противоположном углу Каретного Ряда. Этот сохранившийся до наших дней дом был построен еще в самом начале XIX века. Соседний дом № 20 – его ровесник (он был надстроен третьим этажом в конце XIX века). В конце 1900-х годов здесь помещалась редакция ежегодного справочника «Вся Москва». В квартире № 19 жил популярный артист Г. М. Ярон. В первом этаже дома находилась булочная и зеленная лавки.

Высокий дом № 22, оформленный в псевдо-готическом стиле, построен уже знакомым нам архитектором Сергеем Гончаровым в 1906 году. Соседний дом № 24 формально построен в 1870-е годы, но в его основе – несколько зданий допожарной постройки.

Мужик

Образ и действительность

Михаил Харитонов

Муж. Мужчина. Мужик. Слова идут по нарастающей, вызывая у интеллигентного человека, читателя Бродского, все возрастающую неприязнь.

Интеллигентный человек может читать Бродского и быть мужем, ну в смысле супругом, ну это такая гендерная роль, своего рода дискурс. Мужчина – это уже хуже, проблемнее. От мужчины требуются так называемые мужские качества, которых интеллигент по определению лишен. Ну не то чтобы совсем лишен, мы на самом деле ого-го, и в морду давали и получали, но, признаться, этого не любим, мы любим Бродского, а мужчина должен любить в морду. И, наконец, мужик: нечто кряжистое, приземистое, от него несет перегаром, дешевым куревом и немытым телом, это, значит, русский дух, тьфу, гадость, изъясняется он мычанием и матюгами и презирает нас за очки и Бродского, он еще и антисемит, наверняка антисемит, о, как же он страшен и гадок, гадок и страшен, мы боимся его, мы ненавидим его… К тому же мужику полагаются бабы, а нам достаются только женщины, а женщина – это тебе не баба, у нее мигрень и личность, и поэтому она невкусная, ну вы понимаете, в каком смысле. У мужика большой кукан, а у нас так, фигушка, да и та в кармане, и это еще один повод мужика не любить. А еще мужик – природный тоталитарист, любит крепкую руку, сапог и кнут, он всегда на стороне тех, кто запрещает нам читать Бродского, и за это мы его ненавидим особенно сильно. И таки да, мы далеки от народа, и вовсе не страшно далеки, а восхитительно, мы гордимся этим, потому что народ – быдло, страшное, свиное, сивушное, которое нас, если что, порубает вилами и подымет на топоры, потому что мы читаем Бродского и знаем слова «гендерная роль» и «дискурс».

Это что касается абстрактного мужика, сферического в вакууме. С ним каким-то образом соседствует образ мужика конкретного. Он – такой пожилой дядька, неказистый на вид, сосед по лестничной площадке или по даче. Ходит в тельнике и зовется по отчеству – «Степаныч» или «Николаич». Незлобив, любознателен, зачастую любит умные разговоры – не о Бродском, конечно, но за политику или за жизнь с ним побазлать вполне можно. С ним можно и дерябнуть, хотя не очень много, потому что он набирается быстрее закаленного интеллигента. Он полезен в хозяйстве – может пособить по какому-нибудь делу, хотя и не всегда хорошо. В плане сексуального соперничества, даже скрытого, мужик совершенно безопасен: по нему видно, что на этом поле он не воин, он вообще не по этой части, кто со стаканом дружен, тому кукан не нужен… Не у всех есть такой знакомый мужик, но образ обязательно хранится в памяти на соответствующей полочке.

Все эти образы благополучно перезимовали даже самые скверные годы, когда интеллигентный народ был в массе своей вынужден окунуться в самую что ни на есть толщу народную. Казалось бы, такой экзистенциальный опыт, как торговля китайскими пуховиками или польской косметикой, растаможка контейнеров и тёрки с бандюками, спаньё вповалку в поезде на Варшаву или сбыт медного провода эстонским перекупщикам – да чем только не приходилось заниматься приличным людям в поисках прокорма! – должен был бы способствовать просвещению читателей Бродского по части народа. Увы. Кто-то вовсе ушел из сословия, а остальные, немножко откормившись, обогревшись и придя в себя, постарались забыть обо всем, как о страшном сне, – и в первую голову о народе, как он есть. Чтобы с облегчением вернуться к старым химерам.

Тем не менее, за всеми этими химерами скрывается же какая-то реальность. В конце концов, мужики существуют. Что они такое?

Если спросить сам народ, выяснится примерно следующее. «Мужиками» – не в уголовном смысле, а которые «в смысле народ» – называются средних лет мужчины, в основном русские, принадлежащие, как правило, к средне- и малообеспеченным слоям населения. Нищие и бомжи – это не мужики, это иной мир. Богатых мужиков не бывает. Если мужик каким-то чудом богатеет, он становится «господином таким-то», а это совершенно другое. Мужик – не господин, это уж точно. Однако и «рабом» его назвать никак нельзя. Это некое третье состояние, не свобода и не четко оформленное рабство. Можно назвать это зависимостью – но вот от чего именно мужик зависит, он и сам толком не знает, хотя зависимость ощущает постоянно.

Мужик работает, «пашет». Как правило, его работа уныла и малодоходна: разнорабочий, водила, охранник, что-то еще в том же духе. Назвать такую работу тяжелой нельзя, но и курорта тут не бывает – платят не за усилия и результаты, а за переживаемую неприятность труда, за его монотонность и унылость. Для души у мужика бывает хобби – такое же унылое, как и работа. Самое распространенное – дача. У мужика должна быть дача, домик в деревне или хотя бы участок. На нем он должен «строиться» – долгое, затягивающееся на многие годы занятие. Построившись, он должен убивать все свободное время на грядке с картошкой. В качестве бонуса – можно гнать самогон, если хватит смелости и умения, или просто тихонько квасить без свидетелей.

Возраст важен. Мужик – это всегда «средний возраст». Люди постарше – это уже «дедушки», «пенсионеры» (очень значимая для России прослойка), помоложе – это кто угодно, только не мужики, хотя многие готовятся и с возрастом впрягутся в хомут.

А вот теперь о главном. Хомут мужика – семейность. Она же – главный его отличительный признак. Поэтому уделим ей внимания побольше.

Семья у мужика редко бывает аккуратно оформленной «в загсе». Мужику – настоящему, характерному мужику – скорее свойственно бултыхание в каких-то неопределенных отношениях: он вроде как расписан с одной бабой, живет с другой, по хозяйству помогает своей бывшей первой, и по воскресеньям ходит к сыну от студентки педвуза, было дело, нагуляли, хотя, может, и не его, черт разберет. Во всех этих сложных отношениях мужик все время путается и постоянно оказывается перед всеми неправ и всем обязан.

Это «неправ» и «обязан» – главное содержание семейных отношений у мужика. Он не хозяин дома, хотя иногда пытается такового изображать, особенно когда его семейность – пассивная. Он тягловая лошадь, которую охомутали. Не всегда эта лошадь везет резво: иной мужик – сущее наказание, особенно если запойный. Но в целом отношение именно такое: семья – это воз, который надо тащить. Или не тащить, но тогда он завалится.

На возу сидит баба или, чаще, несколько баб. Когда баба одна, это еще ничего, мужик хотя бы знает, что делать: нести деньги в семью (то есть, попросту, отдавать их бабе) и терпеть ее вечный нудеж и зудеж, периодически взбрыкивая и бунтуя.

Бунт обычно связан с алкогольной темой. Мужик пьет, чтобы почувствовать себя свободным. Это вообще главное предназначение выпивки – почувствовать себя хоть на минуточку свободным от постылого тягла, прежде всего, семейного. Баба это знает – и поэтому воспринимает выпивон как бунт и измену семье, за что мужика всячески дрючит, пилит и отравляет жизнь. Кстати, к измене в телесном смысле баба, как правило, довольно равнодушна (хотя может изображать ревность, если ей это выгодно), потому что оценивает сексуальные возможности мужика как нельзя более низко, а если проще – в грош не ставит. Если чо, она всегда позволяет себе потараканиться на стороне, коли вдруг найдется охотник, и за измену это не считает. Но чаще ей это просто не нужно.

В интеллигентской мифологии «народ» довольно часто воспринимается как носитель неукротимого либидо. На самом деле это всего лишь проекция: низ социальный ассоциируется с низом телесным. Именно по этой причине в немецкой обстоятельной порнухе скучающую домохозяйку обычно тулулит сантехник или водопроводчик, олицетворяющий народную похотливость. Другое дело, что просвещенные народы отлично понимают, что это именно ассоциация, с реальностью связанная мало.

В действительности же дело обстоит строго наоборот, причем по причинам вполне физиологического свойства. Уровень половых притязаний мужчины зависит от уровня тестостерона в крови, а последний вырабатывается по максимуму у тех, кто находится на вершине социальной пирамиды. У мужика же, униженного и забитого по самые небалуйся, никакого особенного желания баловаться и не возникает – выработка тестостерона у него подавлена. Что не исключает, как уже было сказано, крайне запутанной личной жизни: мужика иногда ведет на поиски бабы, с которой ему будет хорошо. Кончается это всегда одинаково – новой виной и новыми обязательствами. В результате на возу оказывается не одна баба, а целая стая, и все орут и дергают за удила в разные стороны, а у мужика голова идет кругом.

Как уже было сказано, мужик временами бунтует. Он может даже побить бабу, а то и постоянно ее прикладывать. При ближайшем рассмотрении выясняется, как правило, что это позволяет – а то и провоцирует – сама баба. Делает она это не из мазохизма, вовсе нет, – это тоже манипулятивная технология: за рукоприкладство мужик обычно расплачивается чем-то, что баба не смогла получить другим способом.

Бывает, конечно, что мужик сойдет с катушек и начнет лютовать всерьез. Но домашний громила (домашним тираном его назвать нельзя, ибо власть его не рациональна) – не антипод мужика, а его, так сказать, диалектический аналог. Домашний громила – тот же мужик, только осознавший, что бабу можно бить, и детей можно бить, и вообще всех можно бить. От такого понимания он может буквально свихнуться и начать творить невообразимые гнусности, заставляющие бледнеть судмедэкспертов. Самое же плохое, что в такой ситуации на него очень трудно найти управу. Например, обращения к властям ничего не дают: никакая милиция никогда не полезет в семью мужика.

Кстати о милиции и прочих «силовиках». Они укомплектованы, как правило, мужиками. То есть людьми трусливыми, покорными и лояльными. Они способны на любую жестокость, но в основном по отношению к таким же, как они, мужикам. Мужики друг друга презирают, а солидарность им неведома. Объединяться для достижения своих целей мужики не могут совсем, в принципе. Это умение у них ампутировано, причем сразу в нескольких смыслах. Во-первых, мужик в принципе не понимает, что такое «свои цели» – у него есть только желания, мечты и истерические реакции (прежде всего, выпить, и чтоб не трогали хоть какое-то время, суки). Во-вторых, мужики вообще не умеют что-то делать сообща. Единственная легитимная форма общения мужиков – выпивка.

На работе мужик держится примерно как в семье: то есть покорствует, временами взбрыкивая. Для того чтобы он что-то делал – а свою работу он, как правило, терпеть ненавидит и норовит отлынивать и сачковать – его нужно систематически угнетать, иначе толку не будет. Зато угнетать мужика можно по-всякому – например, не платить ему или заставлять делать лишнюю работу. Мужик, правда, способен периодически взбрыкивать, особенно если выпьет – или, что еще опаснее, долго живет без выпивона и поневоле начинает думать. В такой ситуации опытный начальник чуть сдает назад, что-нибудь обещает, проявляет чуток уважухи – главное, чтобы мужик растерялся и тоже сдал назад… И бери его с потрохами.

И о животрепещущей теме отношения к образованному сословию. Вопреки все той же мифологии, мужик обычно уважает людей, которые умнее и образованнее его. Уважает, правда, специфически – он подозревает за ними способность сделать ему какую-нибудь гадость неизвестным ему способом. Если интеллигент долго демонстрирует ему свою безобидность, мужик начинает выеживаться и вести себя нагло. Наезд возвращает его в чувство.

Теперь пора бы остановиться и спросить: почему мужик так жалок и кто его таким сделал?

Мировоззрение мужика формируется, ясное дело, в детстве и ранней юности. Семья, детсад и школа, а также армия, которую большинство мужиков проходят по любому.

Теперь смотрим, откуда что.

Воспитан мужик мамашей. Мамаша для него и остается на всю жизнь символом власти как таковой. В детсаду и в школе он имеет дело с училками, такими же, как его мамаша, или хуже, так как они привыкли к власти и пользуются ей без стеснения. О том, что такое настоящий мужчина и как он себя должен вести, он просто не знает – поскольку его собственный папаша, скорее всего, тоже мужик. То есть существо, во-первых, безответное, во-вторых, никаких прав на воспитание ребенка не имеющее (потому что воспитание – это власть, а баба никакой власти мужику не даст), и, в-третьих, само не рвущееся проявлять инициативу в этом вопросе. Папа делает то, что скажет мама, ага.

Все инстинктивные попытки ребенка вести себя по-мужски воспринимаются владычествующими бабами как «хулиганство и непорядок», и всячески пресекаются. Зато навязывается чувство вины – потому что женский способ управления именно таков. В результате личинка мужичка сызмальства усваивает, что у женщин сила и власть, с которой ничего нельзя сделать, все равно окажешься виноват.

Армия же окончательно добивает в мужике все мужское – причины, думаю, можно не называть, что и как делается в российских «вооруженных силах», мы и так знаем. Ну а дальше мужик попадает в хомут – о чем см. выше.

Довольно часто к слову «мужик» прилагают «русский». Это, строго говоря, неверно. Мужик, конечно, чаще всего русский по крови и все такое, но национального самосознания он лишен напрочь, совсем. Он этим даже гордится – что ко всем относится ровно, «был бы человек хороший, это ж главное». То, что подобные реакции, по существу, бабство – а национализм является сугубо мужским мировоззрением – он, разумеется, не понимает. Мужик – это не русский народ, так как он вообще не народ.

Мужик – это мужик. Мужик-корень, растение Passelina stelleri, – записывает в своем словаре Даль.

Избиение младенцев

Отвращение к сыну

Аркадий Ипполитов

Где были отцы вифлеемских младенцев двадцать восьмого декабря второго года нашей эры? Чем они были заняты, когда воины вламывались в дома и лачуги, вытаскивали крошечных мальчиков из колыбелей, перерезали им горло и выбрасывали за порог? Некоторые на этот вопрос отвечают: были на войне. Это – вранье. Иудея во времена Ирода никакой войны не вела.

Нет, наверное, пьяненькие где-то лежали. Или это слишком по-русски? Просто стояли или сидели, мялись, но не вмешивались. Быть может, некоторые даже плакали. Может быть, и нет, – а что рыдать, не мужское это дело, народятся другие, младенцем больше – младенцем меньше, какая разница. Надо же поддержать распоряжения власти, ведь Ирод хоть и Ирод, но все же – глава законного правительства. Если же возмущаться и сопротивляться, то что же получится? Анархия и беззаконие. Это бабы могут орать, вопить, метаться и впиваться зубами в руки солдат. Мужской же мир склонен к порядку и почтению к иерархии. Мужчинам надо держаться в стороне от хаоса.

Жестокая евангельская история, тысячи раз изображенная европейскими художниками, является парадигмой отношений отцов и сыновей. Святой Матфей рассказывает, что, когда царь Ирод услышал от волхвов о рождении Царя Иудейского, «Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним». Фраза Нового Завета рисует изначальное единство правителя и страны, очень трогательное.

«И, собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них: где должно родиться Христу?

Они же сказали ему: в Вифлееме Иудейском, ибо так написано через пророка: «И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных; ибо из тебя произойдет Вождь, Который упасет народ Мой, Израиля».

Тогда Ирод, тайно призвав волхвов, выведал от них время появления звезды и, послав их в Вифлеем, сказал: пойдите, тщательно разведайте о Младенце, и когда найдете, известите меня, чтобы и мне пойти поклониться Ему.

Они, выслушавши царя, пошли«(Матф., 2, 4-8).

Однако к Ироду не вернулись, заварив кашу, расхлебывать ее не стали, сбежали, «И, получивши во сне откровение не возвращаться к Ироду…», руки умыли. «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал у волхвов.

Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию, который говорит:

«Глас в Раме слышен, плач и рыдание, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет»«(Матф., 2, 12, 16-18).

Плачет только Рахиль, мужчины же делом занимаются. Вспоминая многочисленные избиения младенцев европейской живописи, мы видим мечущихся беспомощных матерей, пытающихся прикрыть своими телами детей, и молодых мужчин с мечами, отталкивающих орущих женщин, вырывающих из их цепких рук маленькие тельца. Они не обращают внимания на плач и вой, их лица или сосредоточенно серьезны – все же государственное дело выполняют, не до сантиментов – или искажены яростью, совершенно ничем не оправданной, кроме страха перед тем, что их кто-то когда-нибудь сменит. Что Ироду до будущего Царя? Он же умер, пока Младенец был в Египте. Но сама мысль о том, что будущее тебе не принадлежит, а принадлежит кому-то другому, невыносима для настоящего мужчины. Поэтому мужчины убивают маленьких мальчиков. Избиение младенцев – «Отцы и дети» начала нашей эры.

Может быть, Ирод повелел всем матерям с младенцами до двух лет от роду включительно собраться в одном каком-то месте. Бабы, дуры, подчинились. Отцы же дома остались, курили, телевизор смотрели, пиво пили. Хотя глас и «в Раме был слышан, плач и рыдание, и вопль великий», они не пошевелились, от пива с телевизором не оторвались, подумали: да ну их к бесу, баб с младенцами, и их вопли. Так, во всяком случае, изображали историю, рассказанную святым Матфеем многие, в том числе и художник Рафаэль, создавший рисунок, потом гравированный резцом Маркантонио Раймонди, что позволило рафаэлевскую версию распространить по всему миру. С большим успехом.

Десять младенцев, восемь женщин и пять мужчин. Мужчины все голые, с мечами, саблями, кинжалами и шпагами спортивно и грациозно гоняются за своими жертвами, напористо, но сдержанно, не забывая об аттитюдах, подобно опытным балетным танцовщикам, и в авангардных постановках хранящим классическую выучку. Женщины одеты и растрепаны. Попытки убежать от преследователей обречены на провал: женщины кружат в замкнутом пространстве, не в силах из него вырваться. Пространство избиения отгорожено от остального мира невысокой, но непреодолимой преградой, и представляет собой сцену, расчерченную ритмом повторяющихся квадратов, ритмом столь же безжалостным, как «Победа буги-вуги» Пита Мондриана. За оградой – Рим Рафаэля и Маркантонио, с мостом Ponte Quatro Capi, перекинутым через Тибр между Тибуртиной и Трастевере. Город изображен без всяких аллюзий на античность, современно, почти точно, вид у него чуть ли не обыденный. Там, в этих домах, сидят отцы, телевизор смотрят да пиво пьют. Младенцы тоже все обнажены, как воины, и гораздо более спокойны, чем их матери. Они – продолжение голых мужчин. Поэтому те их и убивают. И, быть может, голые мужчины, гоняющиеся за голыми младенцами, и есть их отцы? Вот чем занимались отцы вифлеемских младенцев двадцать восьмого декабря второго года нашей эры.

В русском языке существует грубое, но выразительное слово: отпрыск. Мы пользуемся им, не задумываясь над прямым и однозначным его смыслом, особенно часто вставляя в выражение «отпрыск благородного рода», так что оно приобретает даже некоторый оттенок архаизма, смягчающий его резкость. А так, приблизившись вплотную к его значению, тут же видишь красную безглазую рожу фаллоса, с вылетающей из его беззубого рта белой жидкостью. Отпрыск означает то, что каждый день в мире происходят тысячи зачатий, и снова и снова красная рожа безглазого фаллоса отправляет очередное количество мыслящих существ в мир бытия, руководствуясь лишь своими эгоистическими соображениями, не спрашивая у существ, обреченных на бытие, об их желании быть или не быть. Помимо воли они обрекаются на одиночество, страдания и, в конечном итоге, на смерть. Участь эмбриона предрешена еще до того, как он что-либо совершил. Принятое фаллосом решение не учитывает свободную волю обреченного на жизнь. Понятно, что это – грех, и в христианстве зачатие получило название греха первородного. Вина за него была возложена на Адама. Появившиеся в результате греха дети тут же отомстили потерявшему невинность родителю братоубийством. Пусть, мол, рыдает и проклинает.

Можно ли относиться хорошо к человеку, обрекающему на смерть совершенно невинное существо? Конечно, человечество привыкло оправдывать это преступление, в лучшем случае неумышленное, словесами о таинстве жизни, выстраивая историю как некое поступательное движение эволюционного процесса, начавшегося с сотворения Адама и продолжающегося до сегодняшнего дня. События и факты складываются в определенную последовательность, как звенья единой цепи, один факт определяет появление другого, и естественно вычерчивается единая линия, непрерывная цепь прысканий, сводя все к гениальной схеме, заданной патриархальным библейским повествованием: Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его; Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; Арам родил Амиданава… – и так до бесконечности, то есть вплоть до настоящего момента, называемого современностью. А зачем они родили? Чтобы было кого принести в жертву для искупления человечества или для пресловутого продолжения рода? Для эволюции, которая все равно завершится концом света? Или для того, чтобы Каин смог убить Авеля?

Сын не может хорошо относиться к отцу, безответно выпрыснувшему его в жизнь, беззащитного и беспомощного, обреченного добиваться места под солнцем, уже занятого все тем же отцом. Крон своих детей просто жрал, Зевс Крона кастрировал, а дети Зевса и Одина только и делали, что устраивали заговоры против своих папаш-самодержцев, в свое время расправившихся с их дедушками. Дофин становится королем только в случае смерти короля… Ожидание же так утомительно. Неизвестно, как бы сложились отношения Ореста с Агамемноном и Гамлета с его отцом, если бы их державные предки не были бы вовремя убиты близкими родственниками, а продолжали бы царствовать, и наследным принцам пришлось бы изнывать в томительном ожидании их естественной смерти. Это два самых ярких примера сыновней любви европейской литературы. Увы, хороший отец – это мертвый отец. Но и мертвый сын гарантирует от краха надежд, становится трогательным воплощением несбыточных ожиданий.

Возможна ли любовь к отцу? Возможна ли любовь к сыну? Странно, но при том, что этика и мораль постоянно твердят «Возлюби отца своего», в литературе и искусстве мы напрасно будем искать яркий сюжетный пример любви отца и сына. Примеров ненависти полно, а любовь представлена вяло, какими-то побочными линиями. На примитивности отношений Тараса и Остапа, которые и любовью-то назвать глупо, так, бандитское содружество, ничего не построишь. Все строится на отношениях Тараса и Андрия, история сыноубийства значительнее и красивее. Чудный пример отцовских взаимоотношений дает великий роман «Братья Карамазовы» – из четырех сыновей трое отца ненавидят, а четвертый смиряется с ним только благодаря религиозности. Отец платит им тем же. Хороший сын – это мертвый сын. Приам, выпрашивающий у Ахилла тело Гектора. Граф Ростов, получающий извещение о смерти Пети. Папа Базарова на могилке сына. Проблема поколений решена, и можно сладко плакать. Аполлон плачет о погибшем Фаэтоне, но остановить его не пытается, ведь он же обещал…

Преувеличено? Но, к сожалению, это так. Оказывается, что история Эдипа не древний миф, выуженный доктором Фрейдом из темных бездн греческой архаики для иллюстрации проблемы комплексов подсознания, открытых на основе изучения истеричной психики буржуазных венцев начала прошлого века, а онтологическая данность: только Иокаста имеет не столь уж и решающее значение. Эта данность тысячи раз была осознана, но она слишком жестока, чтобы быть сформулированной. Когда начинаешь размышлять об отношениях отца и сына, то в памяти встают два главных образа, тактильно передающих их близость: вдохновенный Авраам, приносящий беззащитно обнаженного сына в жертву своему безжалостному патриархальному Богу, очами горе, сильной дланью клонит мальчишеский затылок долу; и окровавленное тело Сына на коленях Отца в изображениях Пресвятой Троицы. Отец торжественен и чинен, Сын изможден и недвижен. Культ святого Иосифа-отца, практически отсутствующий в православии и очень важный для католицизма, идет от Средневековья, хотя окончательно он оформился только в барокко, в болонском академизме. Чуть ли не первым художником, изобразившим Иосифа, нежно прижимающего к груди чужого, в сущности, ему младенца, был Гвидо Рени, затем же культ разросся до размеров католического кича. Этот культ, ставший суррогатом, заменяющим образ отцовства в европейской культуре, как раз и доказывает непривычность нежности между отцом и сыном. Младенец вечно или на руках матери, или чужого дяди, Иосифа ли, Христофора, кентавра Хирона, как юный Ахилл, или брата Гермеса, как маленький Дионис. Сын же напрасно взывает к настоящему Отцу: «Отче! О, если бы Ты благоволил пронесть чашу сию мимо Меня!»… Не соблаговоляет.

Можно ли после этого любить папашу? Вялый пример сыновней нежности проявляется только по отношению к дряхлому и беспомощному старцу: Эней, выносящий Анхиза на плечах из горящей Трои. Их история – интереснейший пример взаимоотношений между отцом и сыном. Красавчик Анхиз, брат Париса, привлек своей смазливой физиономией Афродиту, стоящую на много ступеней выше его в иерархии древнего мира. Та родила ему сына и ему же сына и оставила, так как на Олимпе у нее был муж и вообще много дел. Далее вся карьера Энея определяется сильной и влиятельной матерью, Анхиз же всю жизнь висит, как ненужная ноша, на его шее. Афродите тоже не нужная. Так как состарился. Бессмысленный спермодатель. Зачем было его куда-то тащить, спасать, абсолютно бесполезного, потеряв при этом из-за него жену Креузу? Только из-за идеи.

Рафаэль это проявление сыновней любви представил в своей фреске «Пожар в Борго»: Эней с двумя младенцами, держащими его за руки, и папаша на плечах, обременительно жалкий. Композиционно Рафаэль повторяет другое изображение отца с сыновьями, – скульптуру «Лаокоон», заменяя Анхизом душащего Лаокоона змея. За что гибнут два маленьких невинных мальчика, лаокооновы сыновья, с укоризной глядящие на своего гиганта отца? За то, что отец пожелал остаться честным, за идею. Зачем зачинал, непонятно. Дрочил бы на свою идею.

Отец, чтобы заслужить нежность, должен быть бессилен. Вариант Анхиза и Энея – Петруша Гринев со своими беспомощными старичками, возложившими все хлопоты о сыне на Машу Миронову; отношения старшего и младшего Болконских; Николенька, требующий у графа Ростова деньги за карточный долг. Еще отец, чтобы быть любимым, может уехать надолго, лучше всего – навсегда, подобно Одиссею. В этом случае Телемак отправится его искать, он будет желать его, мечтать о нем, видеть отца в каждом проходящем дяде, как это делал герой «Улисса» Джойса, и допытывать маму, куда она папу дела. Отсутствие – гуманная замена смерти. Может пропасть и сын, как прекрасный Иосиф, проданный в Египет, и своим исчезновением поддерживающий любовь в отцовском сердце Исаака. Остальных своих детей, в силу их непосредственной близости, Исаак недолюбливал. Эгей пошлет своего сына Тесея на Крит, к Минотавру, а потом будет ждать столь страстно, что даже бросится в море, увидев траурный парус на его корабле, оставшийся там по ошибке (кстати, так ли уж случайно Тесей сохранил траурный парус?). Тот же Эгей, ничтоже сумняшеся, напившись пьяным, отпрыснул семя в лоно Эфры и удалился в Афины, оставив отпрыску только меч и пару сандалий, не видя его, ничего о нем не слыша и ни капельки им не интересуясь вплоть до зрелости Тесея. Краткость отношений стала основой нежности, обострившейся в ожидании гибели сына, ожидании столь истеричном, что оно походит на нетерпение. Истерика и приводит Эгея к прыжку с утеса, а самоубийство отца вызывает в сыне такой приступ любви и преданности, что он называет в честь папочки целое море. Сам же Тесей своего невинного сына Ипполита без всякого разбирательства безжалостно проклинает, доводя до гибели, так как Ипполит находится слишком близко от него, сохраняя отцу совершенно ненужную преданность. Трахнул бы Федру, и проблем бы не было.

Хороший сын, если и не мертвый, то, по крайней мере, – блудный сын. Папа об ушедшем вспоминает, да и блудному сыну отец издалека, из одиночества и бездомности, из-за кормушки, что приходится делить со свиньями, тоже кажется хорошим. Притча о блудном сыне – один из самых главных мировых сюжетов, трактующих взаимоотношения родителя и отпрыска с некоторой долей нежности и мягкости. Великая картина Рембрандта – третий пример в европейском искусстве тактильной близости отца и сына. Впрочем, она-то и доказывает со всей очевидностью, чего эта нежность должна стоить. Отец слеп, а сын – бритый оборванец, вот и обнялись от безысходности. Неужели только в этом случае можно заключить сына в объятия?

Мать наделяет ребенка телом, физически вынашивая его, и поэтому, будучи неразрывно связана с ребенком, мать гораздо ближе сыну. Только ее тело способно сотворить невероятное чудо – породить другое тело. Несмотря на все уроки ботаники и биологии, несмотря на то, что с детства современный человек все знает о пестиках и тычинках, сперматозоидах и яйцеклетках, понять разумом, как и почему в чужом чреве формируется наше тело, наша судьба со всеми индивидуальными достоинствами и недостатками, пороками и добродетелями, счастьями и страданиями, невозможно. Чудо зачатия, внутриутробной жизни и рождения как было тайной, так и осталось. Тайна эта заключена в теле женщины и, будучи залогом бессмертия человечества, лишь женское тело является телом полноценным, всемогущим и всеобъемлющим. Мужчина же лишь обрубок, фрагмент, придаток к фаллосу. Имеет ли вообще отец отношение к своему дитяте?

Отец, однако, «вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». Тело – дар ребенку от матери, и оно же – его фатум. Тело бренно, и желание избавиться от диктата тела, обрести свободу от установленных нам, помимо нашей воли, границ всегда обуревало человека. Но столь же постоянное желание бежать от тела сопровождалось тоской по телу вечному, нетленному, идеальному, означающему победу над временем и судьбой. Имеет ли отец какое-либо, помимо весьма условного права собственности «я тебя породил, я тебя и убью», право на тело сына своего?

Конечно, знание отца своего необходимо человечеству, как дереву корни. Без отца мы повисаем в вечности, превращаясь в нищих безродных сирот, бастардов природы. Каждый из нас произошел от кого-то конкретно, если даже и не от отца, то, по крайней мере, от донора, и отец должен быть у каждого. Но неужели обретение отца должно быть оплачено такой ценой? Неужели больше никак не может осуществиться связь прошлого и будущего, как только через раскаяния и мытарства? Разве иначе, как только в смерти, горе, бессилии и немощи, не могут никак слиться отец и сын, так как прошлое, где сына нет, воплощенное в отце, противоречит будущему, где отца не будет? Они непримиримы?

Из той же Библии мы знаем о счастливом существовании Лота и его дочерей, вообразивших, что они остались одни на земле, и тут же придумавших выход из создавшегося положения, чтобы «восставить от отца нашего племя». Сын с отцом в подобном положении обречены на бесплодие и гибель. Оставаться вместе одним им безнадежно и бесполезно. Поэтому голые мужчины и втыкают в голых младенцев свои мечи, кинжалы и шпаги.

718-й номер

Гостиница, где никто не живет

Максим Семеляк

Я заметил, что текущие экономические неполадки сподвигли мой круг общения на куда более значительное уныние, нежели ничем, в сущности, не примечательные события августа 98-го. В попытках порассуждать об этом, мне даже в кои-то веки захотелось прикрыться высокопарным множественным числом первого лица – коллективная жалоба всегда смотрится эффектнее.

Итак, последние лет пятнадцать мы много чем руководствовались в жизни, однако неизменным почетом пользовалась пара фицджеральдовских наветов, а именно: «Подлинная культура духа проверяется способностью одновременно удерживать в сознании две противоположные идеи и при этом не терять другой способности – действовать. Эта философия подошла мне в ранние годы моей взрослой жизни, когда я видел, как реальностью становятся вещи невероятные, неправдоподобные, порой немыслимые». Разумеется, подобные соображения не могли не вдохновлять, правда, мы предпочитали не обращать внимания на то, что в заглавие этого сочинения вынесено слово «Крушение».

Но Фицджеральд говорил все-таки об идеях, в нашем же случае рассматривались всего лишь два типа иллюзий, столь же уютных, сколь и неукоснительных. Иллюзии были просты до неприличия – так что даже и слова не подобрать. С одной стороны, жизнь складывалась таким образом, что высшей ценностью в ней, как ни крути, оказывались самые шаблонные капризы – витания в облаках, пропасти во ржи, пленительные недостачи, дикие выходки, безответственные взгляды, всяческий андеграунд и то, что одна знакомая галеристка из года в год не устает именовать «поэтикой распада личности». (Бог знает, как это все обозначить одним словом – почему-то на языке вертится «панк-рок», хотя при чем тут панк-рок? Его и не слушал никто особенно.) Ясно только, что будущее при таком подходе отсутствовало уже потому, что прошлое представлялось не в пример интереснее – причем чужое прошлое (кто, когда и при каких обстоятельствах записал ту или иную пластинку, например).

С другой стороны, застолбив за собой право на этот чертов «панк-рок», мы не могли не оценить очевидного разнообразия обступающего нас мира – благо соблазны с каждым годом все прибывали. Переход с третьего десятка на четвертый окончательно научил обнаруживать смысл и удовольствие во всей этой буржуазной схоластике: взросление, стабилизация, некоторые деньги и прочая работа в офисе. Одна иллюзия наложилась на другую и скоро ее затмила.

Теоретически подобные установки должны сочетаться из рук вон плохо, и даже в мандельштамовской строчке «а мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом» взамен пропечатанных перечислительных отношений мне всегда мерещилась некоторая дизъюнкция. То есть – либо просвистать скворцом, либо – заесть ореховым пирогом. Либо Северный, либо спа. Две равноправных бытовых иллюзии. Так вот наша нехитрая задача в некотором смысле и заключалась в том, чтобы объединить Северного со спа – сперва исключительно из любопытства, потом из-за невозможности расстаться ни с тем, ни с другим. Чтобы и внутренний надлом, и внешняя открытость. Короче говоря, выть на луну, живя в пяти звездах. Самое удивительное, что в какой-то момент это даже стало получаться.

Так вот, в августе 98 года, когда снабжение ореховым пирогом резко ухудшилось, бодрости духа, тем не менее, было хоть отбавляй – и даже взвинченная цифирь валютных обменников словно бы намекала на прибавленные тебе очки в другой, предположительно духоподъемной сфере. Денег нет, зато есть пригородный блюз, как бы ни глупо это звучало. Иллюзия буржуазности растаяла, даже не успев еще толком соткаться из столичного воздуха, и ее было не жаль, поскольку мираж того самого «панк-рока» играл всеми необходимыми красками. Антикризисные меры в ту пору были просты и желанны – вернуться в свои пивные, свистеть вышеуказанным скворцом под музыку, казавшуюся одновременно редкой и изобильной; плюнуть на ореховые пироги и противопоставить господствующей вокруг компетентности самодеятельную эрудицию. Влекущей художественной дикости было предостаточно, любые цитаты казались функциональными, как костыли. Господи, да на одном только рок-н-ролле, произведенном в московском микрорайоне Коньково, можно было не тужить долгие недели. А уж Северного в воздухе было так много, что в спа никто, в общем-то, и не нуждался.

«Почему сейчас-то так нельзя?» – спросите вы. Черт его знает, почему-то не выходит.

Такое ощущение, что куда-то разом подевались все источники энергии, без которых свистать скворцом становится так же трудно, как снимать теперь кино без господдержки. Я заметил, что люди вокруг склонны утешать друг друга разговорами о том, как в наступающей бедности примется расцветать разнообразное искусство. С какой именно стати так должно произойти – этого они не объясняют. Мне-то кажется, что всё ровно наоборот. Выяснилось, что жупел так называемого гламура ничего на самом деле не вытеснял и никого не зажимал – он всего лишь скрывал пустоту, которая сейчас понемногу обнажается. С первым сотрясением буржуазных декораций выяснилось, что кроме них мало что имеется. С исчезновением спа куда-то немедленно запропастился и панк-рок, а самодеятельная и самонадеянная эрудиция сейчас годится разве что для викторин. Исчезают сразу обе иллюзии – отсюда и недоумение во взглядах. Грубо говоря, проблема не в том, что стало не на что покупать дорогое вино, а в том, что не наблюдается поводов упиваться дешевым.

Так, музыка последнего времени не то чтобы плоха, скорее наоборот, но она делается как бы для себя самой – это очень герметичное искусство. «Мы продолжаем петь, не заметив, что нас уже нет», – примерно так можно охарактеризовать девяносто процентов сыгранного и спетого в прошлом году.

Разумеется, все, что я здесь пробую изложить, можно не читая списать на брюзжание постаревшего на десять лет человека – может, так оно и есть. Однако же факты говорят сами за себя – в прошлом году прекратили существование две главные группы, которые производили здесь негерметичную музыку: «Гражданская оборона» и «Ленинград». А еще одна не последняя, в общем, команда – «Мумий Тролль», известные мастера иллюзий – записала альбом, неважно, хороший, плохой, но будто бы озвучивший саму пустоту.

Кстати, о «Ленинграде» – роспуск этого увеселительного парламента может быть неплохой иллюстрацией к вышесказанному. Собственно, никаких церемоний не было – зимним утром мы сидели со Шнуровым и Василием Уткиным в номере 718 московского «Ритц-Карлтона», куда в связи с последней московской корпоративкой поселили «Ленинград»; снизу из холла звонили какие-то люди, портье послушно набирал номер, затем вежливо отвечал: «В номере 718 никто не живет». Телефон у нас в самом деле молчал. Не происходило вообще ничего, Шнуров с Уткиным лениво обсуждали, чем отличаются варка борща у мужчин и женщин, – но, по-моему, ровно в тот час «Ленинград» и закончился, схлынул, как наваждение. Наступил check-out во всех отношениях. Похмельный Пузо, как некий анти-Сизиф, тащил по коридору свой огромный и уже не слишком нужный ему барабан. Музыканты спускались в вестибюль – самый их вид говорил о том, что это явно была их первая и последняя ночь в отеле «Ритц». Покидая гостиницу, самая реальная на местности группа впервые смотрелась почти призрачно. Когда они уехали, на улице осталась какая-то отдельная жизнь – она была и не про панк-рок, и не про спа, и не про «Ленинград», и не про «Ритц». Про что она именно – только предстояло нащупать. Было ясно только, что в номере 718 больше никто не живет.

Широкие плечи, бритая башка, мохнатые лапы

Геи

Эдуард Дорожкин

Лет семнадцать тому назад группа отечественных работников кино, прибывших на Берлинский кинофестиваль, погожим февральским вечером стояла на Курфюрстенштрассе. Группа изучала карту и решала неразрешимый, казалось, вопрос: как спросить, где находится Apollo City Sauna, и при этом не обозначить себя как представителей нетрадиционной сексуальной ориентации. Наконец самый старший и самый смелый остановил некоего пожилого господина (останавливать молодых все-таки побоялись) и на одном дыхании выпалил: «Мы ищем гей-сауну». «Lucky you are, lucky you are, – оживился господин. – It’s here». И показал на окна дома, у которого происходил этот разговор. Улыбнулся и пошел своей дорогой. Потом долго обсуждали происшедшее. С какой невероятной легкостью – будто, ей-Богу, речь шла о заурядной химчистке, немецкий бюргер откликнулся на казавшийся вполне криминальным даже людям, его задавшим, вопрос. «It’s here». Удивительная, в чем-то даже обидная, простота была в этом чистосердечном ответе, без понимающих подмигиваний и заговорщицкого полушепота.

В конце 2008-го я исследовал Рим – и темой исследования были не только последствия неслыханного разлива Тибра, заставившие весь город и окрестности схватиться за фотоаппараты. В траттории у метро Cavour спрашиваю: как пройти на виа, ну условно, Фрателлини. «А-а-а… Eagle – это через пятьдесят метров наверх», – официант совершенно не поддерживает игру в метафоры. Недолгая прогулка по виа Фрателлини доказывает, что у него есть для этого резоны: на крохотной улице лишь два общественно доступных заведения – жуткая дыра Eagle и комиссариат полиции. И в какое из них, спрашивается, может идти белокурый иностранец?

Соседство геев со стражами порядка – вообще довольно распространенное в Европе явление. Самый смрадный парижский притон Le Depot расположен в буквальном смысле next door от комиссариата третьего аррондисмана. А так как и там, и там на входе стоят секьюрити, многие по первости промахиваются – их галантно просят пройти метром дальше.

В Берлине случилась еще одна примечательная история. За ужином с гендиректором отеля, неважно какого отеля, мы разговорились о том, имеют ли гей-союзы или «партнерства», как их еще называют, моральное право брать приемных детей. Моя точка зрения заключалась в том, что, конечно же, имеют – в том исключительном случае, если гетеросексуальных родителей не нашлось. Я привел страшные факты из британской статистики: из-за страха быть обвиненными в «политической неправильности», в расизме и прочих ужасных грехах опекунские службы Англии перестали отдавать детей в «нормальные» семьи, и, в общем, речь идет о настоящем геноциде под знаменем либерализма. «Ну, мы обязаны дать им шанс. Как представительница страны, пережившей Гитлера, я не могу думать иначе», – возражала гендиректор. В пылу спора она вдруг бросила: «Ну вы бы с бойфрендом взяли ребенка?» Мне пришлось бы потратить много часов ее драгоценного времени для того, чтобы объяснить, до какой степени это невозможно, и я вывернулся: «А с чего вы взяли, что у меня может быть бойфренд?»

Гендиректор ужасно покраснела, помалиневела даже, как при аллергии на лобстера, просила прощения и молила не рассказывать об оплошности коллегам. «Иначе мне конец», – сообщила она. Я поклялся этого не делать.

«Искренность. Наивность даже. Страсть. Вот что я тогда почувствовал», – Сережа, завсегдатай гей-бара в подвале на Тверской, уже «сильно на взводе», как сказала бы Пищикова, и от всей души снабжает меня подробностями своей инициации. Слова «инициация» он, конечно, не знает. Секс с мужчиной произошел случайно: парень с Севера, по дороге в Анапу, решил заглянуть на Красную площадь. Потом, за другими надобностями, в знаменитый туалет «под звездами» – возможно, самое мифологизированное место в советской гей-легендарике. Ну и там пошло-поехало. Сергею было тогда 35. Самые прекрасные, плодотворные годы жизни остались позади. С агрессивной жадностью он наверстывал упущенное. Сейчас Сережа выпьет еще одну и пойдет в танец, потом еще одну, еще, еще, еще: невероятно тяжело свыкнуться с мыслью, что в 45 лет ты уже никому, никому не нужен.

Очень позднее осознание собственной сексуальности, долгая дорога в дюнах, и все для того, чтобы понять, кто тебе больше нравится, недюжинные прыжковые усилия с ничтожным результатом – пожалуй, самое важное, что отличает нашего гомосексуала от европейского, американского, австралийского или японского. Есть, конечно, и другие нестыковки.

Десятилетиями загнанная в туалеты и какие-то странные места типа «Садко», сращенная с лагерной историей «опущения» и в результате зацикленная на разделении «пассив-актив», фактически упраздненном в Европе, гейская субкультура в России породила много уродства. В том числе лексического. Все эти «накормлю спермачком», «выдам дружка», «натяну по-взрослому в Печатниках», «раскрою задницу в Косино» не имеют никаких аналогов в английском, французском, немецком, испанском, итальянском языках «средневзвешенного» гея, не сидевшего в тюрьме и не собирающегося туда отправиться. Русский «средневзвешенный» гей как будто только что с зоны. С карикатурной его лексикой гармонирует карикатурная феминность – среди маскулинных западных геев такое давно не водится. «Стандартный» импортный гей – это широкие плечи, бритая башка, огромные мохнатые лапы, утрированная, картинная мужественность с рисунков «Тома из Финляндии».

Отчего-то, не пойму отчего, толерантность общества к гомосексуалам принято определять по наличию или отсутствию в стране гей-парадов. У этой теории есть две уязвимых точки. Во-первых, далеко не все геи разделяют мысль о необходимости публичного выражения сексуальности вообще. Большинство, да, большинство, не видят в своей ориентации ничего необычного, примечательного и достойного общественного внимания. Не считают, что гомосексуальность свидетельствует о повышенном эмоциональном тонусе или большей склонности к искусствам. Не воспринимают ее как преимущество или, наоборот, как недостаток. Гей-парад в этой системе ценностей не нужен, более того – он вреден, потому что привлекает интерес к тому, что, в сущности, совсем неинтересно и является личным делом каждого.

Во-вторых, есть страны, где гей-парады проводят, существует развитая гей-инфраструктура, а вот публичного одобрения или хотя бы безразличия к гомосексуализму нет. Такова, например, Эстония. Путеводитель по Таллинну стыдливо указывает, что в эстонской столице рады всем, но «публичные выражения чувств между представителями одного пола не приняты». То есть, держаться за руки, целоваться и каким-то другим образом проявлять нежность позволено только паре мальчик-девочка.

Что уж говорить о России. После того, как я написал для «Русской жизни» текст о полуночных ковбоях, гей-хастлерах, мне посыпались письма: какой вы смелый, Эдуард, я бы вот так не смог, чтобы под своей фамилией да такую тему. А дело-то тут, конечно, не в смелости, просто жаль было дарить такую размашистую фактуру анониму. Но не у всех столь развито авторское чувство собственности. Я поинтересовался у главного нашего бытописателя гейской жизни, отчего же он все время скрывается под псевдонимом, не пора ли приоткрыть, так сказать, забрало. И получил ответ настолько похожий на трогательный детский обман, что его и приводить-то здесь неловко. Меж тем известно, что любое публичное объявление о нетрадиционной сексуальной ориентации усложняет жизнь смельчака.

В свое время я был свидетелем разговора покойного ныне Андрея Черкизова с одним приятелем. Приятель удивлялся тому, что Черкизов совершенно не скрывал от своего водителя – нет, даже не свою ориентациию, а свой образ жизни, своих любовников, свои места на карте Москвы. Черкизов отвечал: «На хера ж мне тогда водитель, если от него надо еще что-то скрывать?» Но Черкизов такой был один, и жизнь его была, прямо скажем, не сахар. Но это была честная жизнь. Чтобы понять, какую позицию – по собственной воле или против нее – занимают остальные участники процесса, достаточно заглянуть на любой сайт знакомств. Познакомлюсь с кем? С парнем. Живу с кем? Женат. Фото? Нет. «Увидишь при личной встрече». Настоящее подполье. Огромная партизанская армия людей, тайком от жен мастурбирующих на Брэда Питта.

Не гей-парады, не число работающих в салонах красоты гомосексуалов и, разумеется, не возможность или невозможность показа по первому каналу шоу Бориса Моисеева определяет отношение общества к меньшинству. Когда позволяют обсуждать сладкие перверсии на специализированном сайте и предаваться плотским наслаждениям за железными дверями какого-нибудь «Бункера», это одно. И совсем другое, когда на вопрос «Как тут пройти в „12 вольт“», ты не рискуешь схлопотать по роже. It’s here, дорогие, поднимите глаза, велкам.

На обломках Берлинской стены

Подвиг и травма советской интеллигенции

Александр Морозов

Чем дальше мы уходим от советского, тем как-то яснее: советская культура была – это факт. Благодаря кино, она отчетливо воспринимается сегодня как некий стиль. Вот показали по ТВ «Большую перемену» – и сколько сразу хлынуло воспоминаний в блогах.

Совкультура была и есть, а вот все остальное советское – пропало. Или: быстро пропадает. Оно и понятно, потому что из повседневной жизни «советское» испарилось. И лишь иногда кто-то вскользь вскрикнет по поводу какого-нибудь «обслуживания»: «Хамство, как при совке!» Но каким было это «советское хамство» уже мало кто помнит, да и надо ли помнить… Или, например, «советское инакомыслие». Ох, это ведь такая специфическая вещь. Замучаешься описывать все нюансы этой социальной практики. И чем дальше, тем больше она выглядит вовсе не чем-то возвышенно трагическим, а каким-то фриковством.

Есть много сегодняшних «объяснительных схем» в отношении советского. Наиболее ярко они видны в документальных сериалах. Скажем, Сванидзе остается таким вечным журналом «Огонек», т. е. он смотрит на советское как на «личную трагедию каждого». Это, собственно говоря, просто продолжение советского интеллигентского взгляда на историю и культуру. Млечин опирается на какую-то шекспировскую (или маккиавелиевскую) концепцию. Он рассказывает о советском как о борьбе страстей, о жажде власти, о том, как людей неумолимо втягивает в конфликт. Настоящим культурологом оказался, как ни странно, простецкий Каневский – бывший майор Томин из «Следствие ведут знатоки». Его нынешний сериал о криминальном мире позднесоветского времени насыщен «историей повседневности». Каждым уголовным делом он пользуется для того, чтобы воссоздать какой-то специфический аспект советского как жизненной практики. Советская проституция? О, это совсем-совсем иная вещь, чем сегодня. Или советские валютчики. Советская торговая мафия. Советский дефицит. О каждой детали советского мира Каневский рассказывает так, как будто мы имеем дело с уже герметичной историей. А так оно и есть.

Советское рассыпалось, как бусы с нитки. И теперь, находя в траве забвения то одну, то другую блестящую горошину, можно только представлять себе, какой была вся конструкция и какое – особое – место занимал в ней тот или иной фрагмент.

Например, «советский интеллигент». Генеалогически советский интеллигент представлен четырьмя поколениями.

Первое поколение – это «депутат Балтики», старичок-профессор, белая бородка клинышком. Его образ совмещал в себе нечто досоветское – «голубчик мой! душа моя!» – с неизбывным народничеством. В кино эти интеллигенты изображались так, как если бы писатель-народник Короленко дожил бы до 1935 года с совершенно уже отшибленными мозгами, ходил бы туда-сюда доброжелательно улыбаясь, смотрел бы за окно: «Эх, как высятся строительные краны новой жизни!»

В реальности, конечно, все было сложнее, как это видно из дневников Вернадского. Да и, строго говоря, все эти «бородки клинышком» попали под чистку 1937 года, а кто не попал – ушел из жизни в годы войны. Единицы перебрались на новый берег второй половины столетия, как, например, Алексей Лосев.

Но они сыграли огромную легитимизирующую роль для второго советского поколения интеллигентов. Потому что это новое поколение – уже рабоче-крестьянское – поднятое к высотам знаний и творчества социальным лифтом бесконечных сталинских зачисток – обязательно числило себе в учителях какого-нибудь профессора. Был трепет и восхищение: «Мы-то что! Вот они знали!»

И действительно: для тех-то старорежимных знать три-четыре языка было обычным делом. А для нового поколения и один, как правило, немецкий (из-за «Капитала») давался с трудом.

Второе советское поколение интеллигентов было, конечно, брутальным. Потому что война, лишения. Ну, и общий индустриальный пафос 30-х годов. Коротко говоря, интеллигент этого поколения – это щеголеватый военный летчик, читавший Пушкина и Багрицкого. Сняв военную форму и взявшись за какое-нибудь гуманитарное дело, он обнаруживал понятные пристрастия: Достоевского и Сологуба он числил мутными декадентами. Зато любил Гоголя, Салтыкова-Щедрина и даже Лескова. И вовсе не потому, что в них была «социальная критика мерзостей жизни», а потому что их слог был злобен, бодр и весел. «Летчики» тех лет любили Юрия Олешу так, как сейчас уже никто его любить не будет.

Талантливые люди есть в любом поколении – были они и в этом. Вот нынче Захар Прилепин пишет биографию Леонида Леонова и, видимо, покажет в ней, что это был незаурядный русский писатель советского периода. Не уклоняясь в частности – мы говорим тут о поколениях – второе поколение советских интеллигентов имело свои заслуги. Оно, например, заново создало феномен «многотомных собраний сочинений классиков» – Гюго, Ромена Роллана, Анатоля Франса и др. И надо заметить, что это поколение любило литературу «критического реализма» опять-таки не из-за «социальной темы», а потому что в классической литературе – у Гюго, Диккенса и даже у Бальзака – человеческий опыт был показан как опыт страдания и сострадания. А это все то, чего с избытком хлебнуло второе советское поколение до и во время войны. На этом видении страдания, на масштабном переживании жизненного выбора, понимании жизни как пути через лишения появилось и советское послевоенное кино этого поколения. Оно уже сильно отличалось от бодряческого колхозно-милитаристского предвоенного кино.

Сталинизм был внутренней драмой этого поколения. Расстрел Берии и ХХ съезд были, конечно, в житейском смысле облегчительными, но с точки зрения ментальности – все это ударило по головам, как упавшей бетонной плитой. Свести концы с концами в этом жизненном опыте было трудно. С большим грехом на сердце это поколение перебралось в 60-е годы. Фадеев застрелился. А Сергей Михалков – нет. Но это – детали.

Третье и четвертое поколение – это поколения «дрейфа от советского». Нельзя сказать, что эти два поколения целенаправленно разрушили СССР и весь советский проект по созданию новой цивилизации и нового человека. Они просто дрейфовали, сами не зная куда. Дело заключалось не в «диссидентах», рационалистично критиковавших режим, а в том, что Иннокентий Смоктуновский был «уже какой-то не такой». И фильмы Никиты Михалкова уже были «какие-то не такие». И, коротко говоря, все практически – за небольшими исключениями официоза «цепных псов режима» – стало «не таким».

Куда оно дрейфовало, прекрасно показано в вышедшей в прошлом году большой книжке Екатерины Сальниковой «Советская культура в движении». Главный вектор был – от коллективного к приватному. Человек начал приватизироваться. Выражение «человек должен иметь жизненную позицию» стремительно утрачивало свой партийно-коллективный смысл и приобретало другой – персональный. Довольно занятно, что этот когнитивный дрейф происходил на том же самом материале (революция, война, становление советской индустрии и науки и т. д.). Особенно хороша была серия «Пламенные революционеры», где год от года советские писатели этого поколения погружали персонажей революционного движения во все больший психологизм. В этот новый персонализм потихоньку погружалось все – и разведчики в «Мертвом сезоне», и литературоведы в «Осеннем марафоне», и лагерный мир у Галича и Высоцкого, и даже научная фантастика в «Солярисе». Одним словом, совершенно неостановимо весь массив культуры стал, как ледник с горы, медленно съезжать в «абстрактный гуманизм». И съехал.

Продолжая идеальный исследовательский пример семьи Михалковых, можно сказать, что Егор Кончаловский – это последнее, четвертое советское поколение, т. е. ныне здравствующее. Половина жизни нашего поколения прошла уже при новом режиме, при капитализме.

Советская интеллигенция сама собой восхищалась, себя же и клеймила. Обзывала себя «образованщиной» и в то же время гордилась тем, что «подточила» сначала сталинизм («Новый мир» и то-се), а затем и СССР («Огонек» и т. д.). Глядя уже с этого берега ясно, что проблема была не в коллаборационизме или протестах, не в вере в Бога или атеизме и т. д.

А в «железном занавесе».

Третье и четвертое поколение оказались напрочь травмированными изоляцией от мирового потока событий. Они тратили огромные усилия для того, чтобы хоть какими-то фрагментами выцепить что-нибудь из «глобального спецхрана». Люди ломились на Московский кинофестиваль, зная, что если они не посмотрят кино здесь, то они вообще никогда больше этот фильм не увидят.

Весь мир был превращен в спецхран, из которого случайно – как новогодние подарки ребенку под елку – Дед Мороз ночью, подпольно приносил то ксерокопию Льва Шестова или Вячеслава Иванова, то испанское или итальянское кино, то «мужской журнал», то альбом Энди Уорхола, то какую-нибудь альтернативную биографию Ленина в исполнении Валентинова.

Абсолютно всё – даже собственный «серебряный век» – находилось как бы в «спецхране».

Последствия этой изоляции оказались в культурном смысле катастрофическими.

Зайдя в магазин «Фаланстер», мы видим перед собой на 25 квадратных метрах памятник катастрофе, которую пережила позднесоветская интеллигенция. Стена рухнула – и ВСЕ ЭТО хлынуло, как тайфун на Новый Орлеан.

Иначе говоря, проблемой постсоветского двадцатилетия стало вовсе не то, что одни «левые», другие «правые», эти монархисты, а те социалисты и т. д. Проблемой было то, что никто не в состоянии был понять реальных контекстов. Два поколения ничего не знали, например, о социологии от Парсонса до Баумана. Каждый застенный культурный феномен, проникший сюда, становился как бы объектом сектантского поклонения. И само его ПРОНИКНОВЕНИЕ оказывалось более существенным, чем его смысл в мировом культурном процессе.

Бывая в гостях у тещи, я всякий раз с волнением смотрю на пыльные и мрачненькие корешки академической серии «Литературное наследство». Ох, это был немыслимый бум! Какие-нибудь «Сказания епископа Турского» или «Японская проза XIII века» – об этом мечтал каждый позднесоветский интеллигент. В Москве не купишь. Ездили в другие города, искали чуть ли не сельские магазины, куда случайно из книготорга отправили 10 экз. А цена на черном рынке! До четверти месячной зарплаты могла стоить только что вышедшая книжка. Спрашивается: почему не издавали, например, Гуссерля? Вместить это трудно. Ведь этого Гуссерля и сейчас понимает 100 человек, а в советской России, буде он издан, понимали бы 5. Но вот ведь боялись, «буржуазная философия».

Часто можно услышать: а вот нельзя ли было так съехать с горы, как Китай? То есть плавно, медленно и с «запретами на интернет до сих пор»… То есть без мгновенного отравления мозга, без тайфуна, который разом снес все? Ведь, собственно говоря, мы до сих пор стоим по колено в воде. И не случайно Кобзон и Пугачева – любимцы третьего, а отчасти и четвертого поколений – так крепко стоят на ногах прямо посередине исторической сцены в рабочих куртках с надписью на спине «МЧС», хотя уже четвертое и пятое поколение основательно подташнивает от их немыслимого культурного статуса.

Ответ таков: нет, так, как в Китае, было невозможно. Собственно говоря, именно советская интеллигенция 60-80-х гг. своим дрейфом от сталинизма и подтвердила то обстоятельство, что Россия – европейская страна. Никаких Смоктуновских и Окуджав в Китае не было, и быть не могло. 60-80-е гг. через голову сталинизма обращались к русской культуре XIX – начала ХХ вв., т. е. к культуре уже в высокой степени персоналистичной, включенной в европейский контекст. Конечно, это обращение было специфичным, но оно представляло собой тотальный дрейф, который и сделал неизбежной культурную травму 90-х годов. Двадцать лет, например, потребовалось позднесоветской интеллигенции, чтобы понять, что такое «капитализм» и как в нем себя ведут. То есть – что он из себя представляет как повседневная социальная и культурная практика.

Что же будет дальше? Ох, это большой вопрос. Позднесоветская интеллигенция с разбитым мозгом стоит по колено в воде малопонятного культурного моря. И от отчаяния начинает распадаться на две фракции. Одна половина хочет вернуться к «абстрактному гуманизму» 60-80-х гг. (Эх, как ведь понятно-то все было, когда мы пели у костра «Милая моя, солнышко лесное»!), а другая предлагает спасительно взгромоздить новую Берлинскую стену («на хрен нам эти либерасты»!). Есть, правда, и те, кто сознают ценность интеллектуального усилия и пытаются мостить какие-то островки новой суши. Но суть в том, что эти немногие должны упасть на руки уже нового поколения, поколения с другой, полностью несоветской культурной энергией.

Поэтому, начиная тихонько косить под «профессор-борода-клинышком», я хожу туда-сюда по квартире, улыбаюсь сам себе, разговариваю с котом, и бормочу: «Главное, мои молодые друзья, вы не отвлекайтесь на чтение Дугина и Кургиняна – Дугин и Кургинян вам в жизни ни разу не помогут. А учите лучше четыре языка, как детки в Тенишевской гимназии. И дизайн! Дизайн! Как можно больше альбомов по дизайну».

Цвэток продуло

Мужчина как сновидение

Дмитрий Воденников

…я тогда много ходил по гостям. И вот однажды в одном музыкальном доме ко мне протиснулась крупная пожилая тетка, по-мужски крепко пожала мне руку и представилась:

– Будем знакомы. Тамара. Цветок в пыли.

Из рассказов в ночной редакции

– Так что ты говорил про женские сны? – спросил условный Вася условного Петю, когда они сидели за нездешним столиком в нездешнем Городе (который Петя называл почему-то Внутренним, ну у каждого своя дурь, кто-то вот, например, календарики собирает).

– Я говорил, что два сна меня тогда поразили. Причем каждый раз по-разному, хотя были об одном и том же. Несмотря на то, что видели их разные женщины. Но оба сна были про унижение. Причем мое.

Первый сон мне рассказала моя женщина, когда мне было лет 30.

Этот сон был повторяющийся. Ей несколько раз снилась одна и та же комната, где сидели трое ее знакомых мужчин. Причем один из них (он был в нее влюблен в реальности) являлся главным. И вот туда прихожу я. И то ли мы что-то не поделили, то ли еще по какой причине, возможно, даже и по моей вине, но в комнате вспыхивал конфликт, после которого меня начинали опускать. Ну да, как в тюрьме.

…Делали они это достаточно изощренно (если вообще тут можно делать что-то изощренно: способов обращаться с телом и душой человека, если ты заполучил его как вещь и хочешь унизить или растоптать, существует не так уж много, и все на самом деле просто. Только вот сейчас я думаю, что растоптать чужую душу нельзя, даже если очень хочется. Впрочем, сейчас это неважно).

Все эти упоительные физиологические подробности превращения меня в собачку и кусок мяса мне были пересказаны. Женщина, пересказывая это, разумеется, дрожала. Рассказывая о том, как меня вынесли без очевидных признаков сознания, она расплакалась.

Сон повторялся так часто, что она даже запомнила узор на обоях.

Но однажды что-то произошло, и я что-то в этом повторяющемся сне сделал такое, что все дальнейшее пошло уже по другому сценарию. Я отстранил руки загораживающего мне выход из комнаты (одного из шестерок), и вышел. Когда женщина проснулась, она поняла, что сон больше не повторится.

– Какой сильный сон.

– Угу. Я тоже был потрясен…

– Она тебя, наверно, очень сильно любила?

– Наверно.

…Но дело в том, что в 39 лет мне такой же сон рассказала уже другая женщина, которая тоже, по-видимому, любила меня. По-своему. Мы с ней не спали, но отношения у нас были очень близкие. И однажды – сидя опять-таки за столиком, как мы сейчас (есть в этом какая-то навязчивость – слишком много «столиков», но что ж поделать – как было, так и говорю), она рассказала мне, как ей приснился сон («не знаю, стоит ли о нем рассказывать?»), в котором она видит, как мы приходим с ней в одно веселое место, то ли в ночной клуб на бывшем заводе, то ли в чьи-то заброшенные ангары, и там ходит много людей, но мы идем в зал, где негромко разговаривают, развалясь на диванах, трое мужчин (причем один из них явно вожак, который как-то дурно улыбается, глядя на нас, вошедших). Я почему-то от нее отделяюсь, начинаю с ними говорить, ее игнорирую, она остается не у дел, поэтому обижается и уходит.

…Когда она бежит в слезах к своей машине, решив, что уходит от меня окончательно, она вдруг оглядывается и видит, как меня выволакивают окровавленного, без сознания, раздевают (в этом тоже – ты не находишь? – есть какая-то мания, еще похлеще вечных «столиков»), ставят на колени перед человеком с плохой улыбкой так, чтобы мое лицо находилось ровно у него перед ширинкой, и начинают снимать все это на мыльницу.

«И тогда я понимаю, – сказала она, – что теперь ты опозорен, ибо они выложат это в интернете, – и принимаю решение, что теперь я вернусь к тебе – останусь с тобой навсегда».

(Женщина, рассказывая мне все это, не дрожала и не плакала, но смотрела внимательными темными глазами, так умеют смотреть только женщины и сторожа. Она отлично отдавала себе отчет, что проговаривает сейчас некую важную сакральную вещь, которую я могу услышать только раз в жизни. И эта вещь была про жертву, про способность к подвигу и про степень ее любви. Только она не знала, что у меня очень в этом смысле богатый опыт, и уже с первых ее фраз про сон, я знал, чем это все кончится. И это «я останусь с тобой навсегда» читалось мной уже как «и теперь ты уже никуда от меня не денешься, ведь куда же тебе бежать, петушок». Но больше всего мне понравилось это «выложили в интернет»: как будто это гипотетическое обнародование моего унижения что-то могло поменять, ибо я уже тогда тайно перебирался во Внутренний Город, паковал чемоданы и не читал ничего: ни интернета, ни ЖЖ, ни газет – так что даже если бы ЭТО случилось пусть и в реальности, и СВИДЕТЕЛЬСТВО ЭТОГО выложили бы даже на Красной площади под гогот толпы, я бы этого просто не заметил.)

И я засмеялся.

– Почему?

– А потому, Вася, что все имеет свою изнанку и после того как сон рассказан, он оборачивается в реальной жизни вот чем… Меня (так уж случилось), которого в жизни никто не тронул и пальцем, ну кроме папы, стеганувшего меня однажды по заднице сапожной подметкой (он же был сапожником, я разве не говорил? странно…), именно женщины, которые считали, что любят меня (и я думаю, действительно любившие), именно они ставили меня в своих снах раком, прижимали мое лицо к чужой ширинке, били до посинения, выносили без сознания и даже публиковали это в инете на дальнейшее поругание и глумленье. Чтобы потом омыть во сне мои раны, и теперь уж остаться со мной, опущенным, навсегда… А проснувшись, они рассказывали мне об этом, дрожа и плача… Или не плача, но глядя такими прекрасными женскими темными глазами прямо в душу. А разве ты не знаешь, Вася, что чужие сны про нас, нам рассказанные, имеют обыкновение осуществляться? И пусть не реально, не повторяясь потом с точностью до цвета обоев в жизни. Но поселяясь в нашем сознании, где-то под первой корягой, и оставаясь там навсегда (в отличие от женщин). Не знал, Вася? Ну так теперь знай… Вот такая любовь.

– Но они ведь, наверно, сильно страдали? Эти женщины, когда рассказывали. Им просто было нужно с кем-то поделиться.

– Конечно страдали. Я тоже очень страдал, помнится, когда в феврале 19… года мне, еще в той жизни, приснилась моя женщина, сидевшая на ослепительном пятачке из солнца и столбиков пыли, в каком-то совершенно нереальном месте. Таком нереальном, что было понятно, что это конец. Вокруг рос невнятный туманный синий кустарник, она сидела за круглым белым столиком (без комментариев), на который падало солнце, отчего смотреть становилось совсем нестерпимо (стол бликовал, и все это было залито таким невероятным прохладным светом, что становилось трудно дышать).

И все бы ничего, но у женщины на лицо (такое молодое и милое даже во сне) была натянута чужая желтая кожа. Ну как у яблока, когда оно долго полежит в холодильнике. Причем было понятно, что эта кожа – навсегда.

И только карие ее и молодые по-прежнему глаза смотрели внимательно и отчаянно.

Словно у бурундучка. Откажется он от меня или нет, – думала она.

– И что?

– А ничего, Вася. Естественно, я сбежал. Причем очень подло сбежал. Знаешь, как говорят с собакой, которую отдают усыпить? Приторно ласково, ненатуральным голосом – я стал говорить, что мне нужно отлучиться на пять минут и что я тотчас вернусь. Вот только схожу по делам. А у самого стучало в мозгу: «Скорей, скорей… И никогда больше».

…Женщина смотрела на меня, когда я, пятясь задом и чуть ли не кланяясь, уходил в кусты. И опять все отлично понимала.

От этого взгляда – оставленного умирать в змеиной коже бурундучка – я и проснулся.

Весь в слезах.

Точнее – нет: я проснулся рыдая (тоже милое занятие).

Кстати… Я потом тоже очень страдал. Так страдал, что рассказал об этом сне своей женщине. (Сон, между прочим, криво, но сбылся, когда мы уже расстались через четыре года после сна: есть такое заболевание, когда на некоторое время лицо больного как бы покрывается маской. Потом проходит. Если больной не умер.) Бедняжка.

– Она?

– Нет, я… Это же я так страдал, что не мог удержаться и рассказал. Значит, я – бедняжка. Ты же про это спрашивал, когда спросил «но они ведь тоже, наверное, страдали»?..

– То есть ты, получается, тоже не святой?

– Ну какой я святой. Если бы был – то чего бы я жил в этом Городе. …Есть такой поэт Дмитрий Соколов (он сейчас не пишет). Я очень люблю его одно стихотворение:

Ты не слышал ничего, а я все знаю:

у меня хорошие объятья,

и копыта белые с ногами,

и мужское почти не выпирает никуда,

непонятно даже, кто я самый,

белый бык, корова ли корова,

просто ласточка над берегами

или серый ангел. В общем, очень тонкая работа.

Все вокруг твердят, что я святой:

у меня пятно над головой.

Вот и я примерно так же… С пятном.

– Ну и какие же сны тебе теперь снятся в этом твоем (прости господи) Внутреннем Городе?

– Да никакие. Точнее один. О том, как в зимнем поле расцвел, понимаешь, ЦвЭток. Через «э» оборотное. Прямо в снегу.

Кругом был мороз, а он стоял себе там – в чистом поле – сирота сиротой, один-одинешенек. Позванивал своими кудельками на стылом воздухе, потрясывал лепестками среди метели, ярко-красными живыми пестиком и тычинками помахивал… И был он так законченно счастлив, что даже не заметил, как в поле его, ближе к весне, – и продуло.

– И что?

– А ничего… Почихал-почихал, да и помер.

По-моему, все справедливо.

По кругу

Дети, юноши, любовники, мужья, брюзги, дети

Наталья Толстая

Интересно наблюдать, как у мальчиков меняется с возрастом отношение к матери. И ни один не минует эти природой предусмотренные стадии.

Мальчик трех-четырех лет держит мать за юбку, не отпускает от себя, плачет, если ночью проснулся, а ее нет. Стоит рядом, пока она жарит рыбу, смотрит с интересом, как она пылесосит. Не ложится спать, пока она не пообещает почитать на ночь или посидеть рядом. Любит всеми силами души и толстую маму, и костлявую, и добрую, и сердитую. И богатую, и нищенку. В эту пору отец ему не нужен.

Дошкольник висит у мамы на руке, заглядывает в глаза. В метро норовит сесть матери на колени. Часто дергает за рукав, капризничает: привлекает внимание, ревнует к окружающим. Мальчики, попавшие в этом возрасте в детский дом, рвутся к маме – алкоголичке, наркоманке, проститутке. И убегают из казенного дома, если получится.

Но вот мальчик пошел в школу, и мать ему больше не авторитет. Ну, если она стройна, модно одета и прекрасна собой, то еще ничего. А где такую маму найдешь? Большинство – квадратные, пузатые, с двойным подбородком, плохо одетые. Таких стыдятся и просят к школе не приближаться, чтобы товарищи не увидели. Знакомый семиклассник пошел с мамой в магазин – ему же и покупалась куртка. Шел на расстоянии: я не знаю эту женщину. Мать, выходя с покупкой из магазина, споткнулась, упала и сломала ногу. Лежала, растянувшись на грязном полу магазина, и стонала. Сын, застав маму в таком неприглядном виде, убежал домой. Не смог выдержать позора: подумают, что эта жалкая женщина, валяющаяся на земле в некрасивой позе, имеет к нему какое-то отношение.

К окончанию школы многие мальчики внезапно хорошеют, но сами этого не осознают. Они еще свежи, стройны и белозубы, еще не прокурены и не проспиртованы. Это их цветущий возраст, он больше не вернется. Посмотрите их выпускные фотографии и сравните со снимками через десять лет: цветение заканчивается. Зато наступает сбор урожая. Перед молодым мужчиной открыт весь женский мир. Вокруг – море девушек, и все хотят замуж: пускай гражданский брак, но чтоб крепкий. Каждая женщина хочет свить гнездо и вывести птенцов, и рано или поздно, но мужчина пойдет под венец.

Маленький ребенок может сплотить семью, но может и разрушить. Сколько браков распалось из-за быта. То, с чем раньше молодая жена мирилась, теперь доводит до белого каления: увиливание от домашней работы, требование трехразового питания. И еще, сволочь, делает замечания: в доме беспорядок, белье третьи сутки не стирано, жена целый день ходит нечесаная, в стоптанных тапках. Известны случаи, когда муж, посланный в булочную, домой уже не возвращался, жил у приятелей. Через год-другой некоторые скреблись под дверью, просились обратно. Поразительно, но женщины их прощали и пускали в дом.

Но много и других примеров. Муж молод, пригож, талантлив, хорошо зарабатывает. Кажется, что все в семье замечательно: бытовая техника куплена, дача достраивается, ребенку нашли няню. Жена ухожена, водит машину, учит английский. Но все тщетно. Гормоны заиграли, трубы затрубили – муж нашел новую любовь на стороне. Жена об этом узнает и, в смятении, кидается за советом к подруге, маме, психотерапевту. Ей советуют начать жить его интересами, может быть, в этом все дело. Какие у него увлечения? Альпинизм? Лыжи? Вот и катайтесь вместе.

Она купила слаломные лыжи и поехала за ним в альплагерь, хотела сделать сюрприз. Но там, в горах, у него была другая, загорелая и спортивная, которую, впрочем, он тоже бросил через полгода. Потом он увлекся водными лыжами и влюбился в новую спортсменку, которая родила ему девочку, но и с ней он жить не захотел. Он не пил, не курил, любовные похождения не помешали ему защитить докторскую диссертацию. Он был любящим сыном и таким же отцом, заботился обо всех рожденных от него детях, был добродушным и щедрым. Но над гормонами он был не властен. И каждая новая подруга была уверена: уж от меня-то он не уйдет. Привяжу его молодостью, общим ребенком, своей модельной внешностью. Увы. Он успокоился, когда ему стукнуло семьдесят. Но из своего «Вольво» он снова заглядывается на юных и длинноногих, и пассажиру, сидящему рядом, становится неудобно.

Смотришь на маленького ангелочка и думаешь: вырастешь, покроешься шерстью, станешь таким же козлом, как остальные. Понять это легко, принять – нет.

По супермаркетам бродят особые, смиренные мужчины, которых жены отправили одних за покупками. Идут, надев очки и сверяясь со списком. Без списка их из дома не отпустят. Берут самый простой товар: хлеб, свеклу, кефир. Но овощи я бы им не доверяла, выбирают корнеплоды гигантских размеров, кормовые. И при этом то и дело звонят по мобильнику домой: «Нина, может взять тортик? Нет? А бананы? Тоже нет?»

В Пенсионном фонде всегда полно народу, ждать долго, от нечего делать рассматриваешь публику. Интеллигентных нет. На продавленном диване сидит нелюбезный, неопрятный пенсионер. Со всеми на «ты». Ругает богатых, Грузию, приезжих. Считает, что все блокадники – жулики, а их удостоверения куплены. Уверен, что половина инвалидов – липовые, получили льготы по знакомству. Думаешь: кто же с таким злым, противным дядькой может ужиться? Он ведь и дома брюзжит целый день. Нет, наверное, это вдовец, уж больно неухоженный.

Есть в Питере парк, где встречаются одинокие старики, которые хотят сойтись и жить вместе. По выходным там даже устраивают танцы под гармонь. Собирается человек пятьдесят, мужчин – единицы, они очень ценятся. Ветераны танцуют с орденами на груди. В ушах – слуховые аппараты. Больше всего ценятся военные пенсионеры, инвалиды войны. Но самые желанные – женихи с отдельными квартирами, без родственников. Тогда свою комнату в коммуналке можно оставить дочке, а самой съехаться с женихом. Старики с собственным жильем разборчивы: подавай им крепкую тетку, огневушку-поскакушку. Тут есть одна опасность. Старик может искать подругу с корыстной целью: ему нужна помощница, чтоб мыть его в ванной, стричь, выносить за ним судно, протирать пищу. Ведь никто правду не скажет, все прикидываются бравыми молодцами. Так что сто раз подумаешь, прежде чем съезжаться.

Замечено, что у мужчин в старости появляется какая-то новая, биологическая привязанность к женам. У женщин этого нет и в помине. А старики ходят за женами по квартире, ждут у входной двери, когда жена вернется с улицы, караулят у ванной и туалета. Жизнь идет к концу, страсти давным-давно улеглись, и им уютно не с друзьями, не с детьми, а с той, которая все вытерпела, простила, на многое закрыла глаза и превратилась в их маму. У нее теперь просят разрешения съесть котлету или погулять в саду. И она, великодушная, разрешает.

Почему русские танки не вошли в Киев

Федор Шелов-Коведяев и тайны козыревского МИДа

Олег Кашин

I.

– Весной 1992 года, когда начались споры с Украиной из-за бывшего союзного имущества, Павел Грачев предлагал ввести на Украину войска, взять Киев и присоединить Украину к России. Говорил, что надо вести себя как большевики – отпустить, а потом сразу же забрать обратно. Андрей (Козырев, министр иностранных дел России. – О. К.) сам с Грачевым спорить не хотел и на совещание к Ельцину отправил меня.

В российском МИДе в первый постсоветский год Федор Шелов-Коведяев курировал отношения с бывшими советскими республиками. В первые заместители министра Андрей Козырев позвал его из парламента, где старший научный сотрудник Института истории АН СССР Шелов-Коведяев возглавлял подкомитет по межреспубликанским связям. «Тогда был страшный кадровый дефицит во всех сферах, – объясняет он, – а я в свое время по археологической линии весь Союз пешком обошел и, по крайней мере, имел представление о том, чем жизнь в республиках отличается от жизни в России, поэтому мне и поручили республики».

«Козыревский МИД» – это сегодня не меньшая страшилка, чем «лихие девяностые» и «крупнейшая геополитическая катастрофа». Андрея Козырева, после прихода к власти Бориса Ельцина возглавившего внешнеполитическое ведомство вначале РСФСР, а потом постсоветской Российской Федерации, в современной России принято считать если не буквально вредителем и диверсантом, то уж точно – агентом влияния, вольно или невольно действовавшим вопреки интересам России.

– Я бы не стал демонизировать Андрея, – говорит Шелов-Коведяев. – Он неплохой дипломат, потомственный дипломат, даже родился за границей, работать умел, тут ничего не скажешь. Но чего ему не хватало, так это характера, причем даже не столько в отношениях с американцами, сколько в отношениях внутри страны. В отношениях с армией, с Руцким, с более опытными аппаратчиками.

Шелов-Коведяев не говорит об этом прямо, но, очевидно, если бы на то совещание к Ельцину по украинскому вопросу отправился Козырев, история постсоветской России могла бы пойти совсем иначе. Шелов-Коведяев говорит, что идея военной операции против Украины принципиального протеста у руководителей страны не вызвала – кто-то был за, кто-то против. Когда закончился обмен мнениями, в кабинете остались трое – Ельцин, Грачев и Шелов-Коведяев.

– Никакого решения принято не было, Борис Николаевич колебался. Тогда я спросил у Грачева: «Скажи, как ты себе представляешь, чтобы русские стали стрелять в русских?» Грачев ответить не успел, вмешался Ельцин – все, мол, вопрос снят.

II.

«Борис Николаевич был широкой натурой», – эти слова о первом президенте России хотя бы раз произносил каждый, кто работал с Ельциным. Разумеется, широкую натуру Бориса Ельцина в равной мере можно считать и достоинством, и недостатком. Федор Шелов-Коведяев вспоминает, какой неожиданностью для всех в российском МИДе стали указы президента о признании независимости Латвии, Эстонии и Литвы в первые же дни после ареста членов ГКЧП.

– В Верховном Совете уже полгода как были готовы проекты двухсторонних договоров с республиками Прибалтики с условиями и по статусу русского населения, и по русскому языку. Все было одобрено соответствующими комитетами прибалтийских парламентов. За свою независимость они были готовы заплатить. Были готовы как угодно дорого купить независимость у Москвы. А Россия признала их указами президента – вообще без условий. Вот вам одно из проявлений широкой натуры Бориса Николаевича. Но чаще широкая натура играла спасительную роль. Когда на Украине прошел референдум о независимости и стало понятно, что кроме войны никаких способов удержать Союз уже нет, а воевать никто не хочет, решение о признании границ республик в том виде, в каком они были внутри Союза, тоже было непростым. Но вопрос стоял так: либо мы признаем границы, либо получаем Югославию.

Договор между Россией, Украиной и Белоруссией, который лидеры трех республик подписали 8 декабря 1991 года в Беловежской пуще, российский МИД начал готовить за несколько дней до отъезда Бориса Ельцина в Минск – сразу после референдума о независимости Украины.

– Договор готовил я, – говорит Шелов-Коведяев. – Правда, первоначальная его версия была раза в три-четыре объемнее, чем то, что в итоге было подписано, – многие принципиальные моменты были исключены при согласовании уже на месте, в Вискулях. Но могу сказать, что в нашей большой версии договора были обезврежены все возможные мины, на которых мы могли подорваться в 1992 году. И даже слово «Содружество» применительно к новому образованию придумал я. А на формулировке «независимых государств» настаивали уже президенты. Им было важно называться независимыми.

Первые месяцы после роспуска Советского Союза были удивительным временем. Шелов-Коведяев вспоминает, как на первых саммитах СНГ президенты новых независимых держав словно стеснялись друг друга – большинство новых президентов были знакомы по партийной работе, многие даже были членами последнего Политбюро ЦК КПСС, а теперь каждая их встреча – межгосударственный саммит.

– Самый интересный случай – это Сапармурат Атаевич Ниязов. В отличие от Каримова, который был женат на русской, или от Акаева, который вообще человек европейской культуры с хорошим образованием, или от Назарбаева, у которого полстраны – русские, или от лидеров Таджикистана, которым вообще кроме войны ни до чего не было дела, – у Ниязова не было вообще никаких сдерживающих факторов, и уже к лету девяносто второго года он превратился в того Туркменбаши, которого теперь все знают. Из обычного партийного секретаря – в настоящего монарха.

Остальные лидеры на монархов явно не тянули. Апрельский саммит лидеров СНГ в Киеве закончился скандалом.

– Делили ядерный потенциал СССР. Все договорились, что единственным его наследником станет Россия, а остальные республики отказываются от ядерного статуса в обмен на гарантии безопасности. Но Кравчук и Назарбаев уже после всех согласований, прямо перед началом церемонии подменили в договоре несколько листов. Вложили новые бумаги, из которых должно было следовать, что Казахстан и Украина тоже становятся ядерными державами. Я уже пролистывал договор, чтобы положить его на стол для подписания, и случайно заметил подмену. Борис Николаевич уже рядом стоит, и Кравчук с Назарбаевым тоже рядом. Я упал на стол: Борис Николаевич, не вели казнить. Ельцин посмотрел – да, действительно не то, ошибка какая-то. Напечатали еще один экземпляр, уже правильный, его и подписали. Кравчук и Назарбаев были красные, как раки. С тех пор они и начали меня харчить, работать уже стало невозможно.

III.

О себе Федор Шелов-Коведяев говорит, что, поскольку его предки «800 лет строили империю» и оба деда, с которыми он успел достаточно пообщаться и в сознательном возрасте, воспитали его убежденным монархистом, – он понимал, как устроена мировая политика, и всегда скептически относился к «общечеловеческому» идеализму Андрея Козырева.

– Андрей принадлежал к тем многочисленным в те времена людям, которые искренне и наивно полагали, что Америка будет строго следовать красивым словам о свободе и демократии и в конечном итоге заниматься нами в наших же интересах. На этом же, по большому счету, погорел и Горбачев, который набрал кредитов и наделал политических уступок в обмен на устные обещания, которые сохранились только в протоколах у помощников самого Горбачева – то есть никакой силы не имели. Когда Союз распался, у России не было ничего, хранилища Центробанка стояли пустые. Образно говоря, вместо слитков золота и пачек денег в них обитали хвостатые животные. Из-за этих долгов и из-за отсутствия ресурсов мы очень легко могли тогда оказаться в международной изоляции – никто не стал бы вести никаких дел со страной-банкротом. Мы двигались по очень узкому коридору, и я до сих пор считаю чудом, что значительную часть внешнего долга в начале девяностых России удалось если не отдать, то хотя бы реструктуризировать. Иллюзии по поводу нашего места в мире у нас закончились быстро.

IV.

Глобальной сверхдержавой Россия начала девяностых, конечно, уже (возможно, навсегда) перестала быть, но региональной сверхдержавой оставалась – какими бы независимыми ни были постсоветские государства, ведущего статуса России никто не оспаривал и российских интересов на постсоветском пространстве не отрицал. Шелов-Коведяев говорит, что все дело было в том, что постсоветские лидеры психологически воспринимали Бориса Ельцина как старшего среди них и потому распространяли уважение к нему на всю Россию. Россия же этим уважением воспользоваться не смогла.

– Уже в конце девяностых в Москве возобладала такая точка зрения: мол, куда они денутся? А деваться-то всегда есть куда. Для Грузии, для Прибалтики, то есть для стран, которые всегда были разменной монетой в отношениях между большими соседями, оказалось очень соблазнительно получить покровителей за океаном, хотя бы из тех соображений, что Америка далеко. Понятно, что это покровительство – химера и что политические элиты, особенно в Грузии, ориентированы вполне иждивенчески, то есть они хотят получать за свою лояльность большие деньги, которые никто им давать не захочет, но уже сейчас из-за этого «куда они денутся?» мы потеряли почти все. Шеварднадзе и даже Саакашвили приходили к власти при ощутимой поддержке из России. Бурджанадзе сейчас двигают без нашего участия – оказывается, можно без него обойтись.

Приход к власти в Грузии в 1992 году Эдуарда Шеварднадзе, невозможный без поддержки из Москвы, был, может быть, самой большой внешнеполитической неудачей раннеельцинской России.

– У Бориса Николаевича была иллюзия, что с Шеварднадзе, как с соратником по обкомовской работе, ему будет проще договориться. Что это иллюзия – стало понятно быстро, и Борис Николаевич, насколько могу судить, сильно по этому поводу переживал, хотя ни в каких действиях это не выражалось, он, когда надо, умел себя сдерживать.

Говоря о сдержанности Ельцина применительно к Грузии, Шелов-Коведяев имеет в виду борьбу Абхазии за независимость. МИД выступал против оказания поддержки абхазской стороне, полагая, что это ослабит позицию России в мировой политике, Минобороны, напротив, настаивало на максимальной поддержке абхазов – как военной, так и политической.

– То, что получилось в итоге – это был компромисс. В военных действиях со стороны России участвовали только добровольцы, поэтому Абхазия осталась независимой, и Россия из-за этого никак не пострадала, – говорит Федор Шелов-Коведяев.

V.

В политике и на госслужбе Шелов-Коведяев был, в общем, случайным человеком. Специалист по античной филологии, увлеченный митинговой волной конца восьмидесятых («В политику меня позвала Галина Васильевна Старовойтова, так-то мне просто хотелось обсуждать происходящие события, потому я и пришел в „Демроссию“»), избранный в парламент по Сокольническому округу Москвы (обошел во втором туре журналиста Владимира Шахиджаняна, которого тоже поддерживала «Демроссия») и потом перешедший на работу в МИД, в роли чиновника он продержался ровно год.

– В августе девяносто второго я пришел к Бурбулису и сказал: «Знаешь, меня очень беспокоит, что большая часть наших ребят стала заниматься не тем. Пытаются участвовать в аппаратных играх, не понимая, против кого они играют – против обкомовских интриганов, которые съедят кого угодно. Вот увидишь, в ноябре съедят тебя, потом Егора (Гайдара. – О. К.). Это необратимый процесс». Бурбулис со мной не согласился, а я ведь только в последовательности ошибся – вначале действительно съели Гайдара, а потом уже Геннадия. Сейчас он работает в Совете Федерации, Шахрай – в аппарате Счетной палаты, хотя при их талантах это, конечно, совсем не та карьера, на которую можно было бы рассчитывать. Я заявление об отставке подал сам. Зачем держаться за кресло, если знаешь, чем все закончится?

После отставки Шелов-Коведяев вернулся в Верховный Совет, потом вместе с теми депутатами, кто не возражал против ельцинского указа 1400, работал в комиссии законодательных предположений при президенте, потом в каких-то коммерческих структурах, самая известная из которых компания «Разгуляй УкрРос», торговавшая продуктами питания. Сейчас работает (или, как сам говорит, «держит трудовую книжку») в Высшей школе экономики, преподает на факультете мировой экономики и мировой политики. Ему пятьдесят три года, мог бы где-нибудь работать по-настоящему, но говорит, что невостребованным себя не чувствует: «У меня двое маленьких детей и еще трое взрослых, какая тут невостребованность».

– Вспомните, как в 1947 году де Голль, который спас Францию и честь Франции, тихо жил в своем поместье, писал мемуары, вел передачу на радио и ни о чем таком не думал.

Я уже приготовился услышать, что Шелов-Коведяев сравнивает свою крохотную двухкомнатную квартиру в 15 минутах ходьбы от метро «Семеновская» с деголлевским поместьем, но он неожиданно переключается на «Демроссию», которая показала, что «политика – не место для слабонервных и обидчивых людей», потом на современную «Солидарность», которая «ходит и хамит, не понимая, что если хамить власти, то ничего не получится», потом оживленно рассказывает об очередных признаках скорой либерализации во власти – вот, например, на похоронах Алексея Головкова вице-премьер Жуков что-то такое неожиданное сказал про свободу, и, значит, скоро что-то изменится в лучшую сторону.

– С грустью смотрю на наших либералов и вижу, что нет среди них достаточной ответственности. Никто не понимает, что власть устроена так, что если хотите чего-то добиться – идите во власть и воздействуйте на нее изнутри.

Я тоже на эту тему много думаю, и у меня уже готов ответ Федору Шелову-Коведяеву: мол, как бы отнесся, скажем, академик Сахаров, если б ему сказали – иди работать в ЦК КПСС и воздействуй на партию изнутри. Или если Солженицыну такое сказали бы, – что бы ответил он?

– Да в том-то и дело, – отвечает Шелов-Коведяев, – что нет у нас в оппозиции ни Сахаровых, ни Солженицыных.

Ветераны демократического движения все разные, но способность к самооправданию у них, кажется, одна на всех.

С орловским выговором

Леонид Агранович о Москве 20-х и встречах с Мейерхольдом

Орел – Москва, ФЗУ – ТРАМ

Мы жили в Орле. У моего отца и деда было свое небольшое производство – они шили из сукна фуражки и шинели, и на орловском базаре у них была своя лавка. Отец и дед часто наезжали в Москву за сукнами, и потом они валиками стояли у нас дома: хорошо помню этот специфический, приятный запах, который всегда чувствовался, когда заходишь домой с улицы. Отец был старшим в семье, и должен был наследовать фирму, в связи с чем его не отправили учиться. Остальные мои дяди и тети, напротив, стали инженерами, бухгалтерами – все выбились в люди, и все жили в Москве.

Когда кончился НЭП, в Москву к жившему там деду уехал отец. Ни о каком частном деле, речь, понятно, уже не шла – он уже работал в Люблино в каком-то ларьке, занимался, кажется, продуктами. В какой-то момент – мне тогда было 15 – было принято решение послать меня к нему. И я приехал. Москва меня потрясла совершенно: гудки, люди, вывески; шел еще снежок такой красивый. Первое, что случилось по моему приезду, – деда обчистили. Сразу у вокзала мы сели в трамвай, а у него была длинная, на все петли застегнутая бобровая шуба. Ему незаметно разрезали карман, умыкнули оттуда портмоне с довольно чувствительной суммой денег. Помню, он тогда сказал: «Сколько по Москве езжу, ни разу ничего подобного. Ты приехал – и вот на тебе». Я был очень этим впечатлен, сразу понял, что в Москве есть специалисты…

Мы поселились в Малом Могильцевском переулке. Я записался в школу-семилетку: учиться в Москве мне, провинциальному хлопцу, было трудно: то ли в Орле хорошо учили, а в Москве тяп-ляп, то ли наоборот; сказывалось и то, что мне, как новенькому, было сложно встроиться в коллектив, драки были до юшки… Антисемитизм я исключаю – у меня была вполне кацапистая внешность, курносость, орловский акающий выговор. Просто не любили новичка, и все.

После семилетки у меня как-то не хватило запала дотянуть до десяти классов, и я пошел в ФЗУ, учиться на слесаря-сборщика. Платили зарплату: на эти деньги можно было купить полкило сытных соевых батончиков. Не тех коричневатых, с какао, а белых, – они были, во-первых, дешевле, во-вторых, сытнее. Съел один – и, считай, пообедал; меня это устраивало. Помню, была такая кампания – военизация комсомола. В нашем случае это выражалось в том, что в один из первомаев, в 1931 году, мы проехали на серых кобылах по Красной площади, в промежутке между военным парадом и гражданской демонстрацией. Нас хвалили, говорили: о, вы видели самого Сталина. Я Сталина не видел: я был правый, должен был держать дистанцию, а по мне равнялся ряд. У меня была отличная шинель, буденовка. Вылезая из трамвая, я зацепился полой за площадку, и кто-то наступил на нее. Сукно разошлось – не по шву, а по ткани. Шинель потом заштопали – но, сами понимаете, штопанная шинель для молодого пацана это уже совсем не то…

Я читал много о тогдашней Москве разного: про грязь, про шпану и так далее. Я помню ее другой. Помню, что был какой-то антагонизм между районами – полянские против пречистенских, пресненские против мещанских, что-то такое. Так что, направляясь с Пречистенки в школу на Полянку или провожая девочку Танечку с катка в нынешнем парке Горького на Зацепу, можно было схлопотать. Не знаю, как там потом было, а в мои годы ничем существеннее разбитого носа это все не грозило. В моем-то случае это я нарушил конвенцию – однажды, отмахиваясь от кого-то из зацепских, я съездил одетым на руку коньком кому-то по морде. От меня немедленно отстали, но было темно – и я потом мучился, а не изуродовал ли я человека.

Слесарь я был говенный. Чтобы быть хорошим слесарем, надо было хорошенько попадать молотком по зубилу, а не по пальцу. В общем, в какой-то прекрасный момент я оказался в студии ТРАМ (это, собственно, нынешний Ленком), куда через два года после моего прихода перешла знаменитая вторая студия МХАТа. Там мне все было интересно и в новинку, однако все-таки это была студия для рабочей молодежи, и нами там мало занимались – ну, или мне так казалось. А я, в общем, был уже вполне уверен, что ничем кроме этого я в жизни заниматься не должен, – так что искал себе место посерьезнее. Из ТРАМа я перешел в довольно скромный Московский Современный театр. Им руководил знаменитый Осип Басов.

Мейерхольд

Моя тогдашняя жена Люба где-то познакомилась с Зинаидой Николаевной Райх, и та пришла к нам в гости, в наш угол в Рахмановском переулке, где мы снимали часть комнаты около шести квадратных метров. Мы устроили ее в единственном кресле. А я, этак роскошно облокотясь о книжную полку, стал рассказывать ей о системе Станиславского. Она, надо заметить, потрясающе выглядела и очень стильно одевалась. Они с Мейерхольдом каждый год ездили во Францию лечиться, и поэтому одета она была очень скромно, но по парижской моде, никакой москвошвеи (когда она по Тверской шла из дома в театр, на нее всегда оборачивались). Так вот, рассказываю я ей, рассказываю, и вдруг слышу: «Странно, мне Костя по-другому про эту систему рассказывал». Костя, вы понимаете! У меня язык прилип к гортани от осознания собственной наглости. В общем, я что-то такое промямлил, дискуссию свернул, и тут слышу: «Леня, а вы довольны своей нынешней студией?» Я стал ныть, мол, есть, конечно, кое-какие замечания… Тут слышу: «А приходите как-нибудь, покажите нам с Мейерхольдом что-нибудь». Можете себе представить? Нам с Мейерхольдом!

Я позвал их к нам в театр на «Дальнюю дорогу» Арбузова. В первом акте играл отвратительно, думал только о том, что где-то в зале сидит Мейерхольд. И вот в перерыве, можете себе представить, я вдруг слышу от коллег: «Мейерхольд приехал!» Я: «Когда?» Мне отвечают: «Только что, они по лестнице поднимаются». Опоздали! Судьба дала второй шанс! Ну, тут уж я выложился. После спектакля мы с ним поговорили. Про пьесу он сказал, что она «могла бы быть посодержательнее», меня – о, счастье! – похвалил. Я получил аудиенцию у них дома.

Мейерхольды занимали целый этаж в первом доме от Тверской по Брюсову переулку. Я вошел, и позвонил в одну дверь, а он открыл другую. Я помню, как он меня слушал, – не глядел в упор, а повернул ко мне ухо, мол, «слушаю тебя, но не мешаю». Я читал из «Петербурга» Андрея Белого, «Лейтенанта Шмидта» Пастернака… Сработало. Меня взяли в труппу.

Я репетировал две роли: Корчагина в «Так закалялась сталь» и Гаврилу Пушкина в «Борисе Годунове». Ни того, ни другого мне на сцене сыграть не довелось, к сожалению. Но вот работа… Я вам могу сказать, что на любой репетиции у него сидела вся труппа – и занятые, и незанятые в спектаклях. А когда устраивались открытые репетиции, так вообще весь зал был полон; вся артистическая Москва приходила.

Благодаря Мейерхольду я встретился с Тухачевским. В какой-то момент мне пришла повестка в армию. А у нас был самый разгар работы. Мастер был в этот момент с Зинаидой Николаевной в Париже, я позвонил им туда и стал спрашивать, что делать. В ответ Мейерхольд прислал директору театра Свандовской из Франции телеграмму: «Аграновичу помоги обязательно!» Я явился к Тухачевскому в наркомат, и думал, что вот, сейчас придется объясняться. А Тухачевский стал так запросто расспрашивать – о здоровье Райх, о том, чем мы сейчас занимаемся, что готовим. Интересно ему было… Я получил бронь.

Однажды мне довелось выполнить поручение Мейерхольда. В театре Корша должно было пройти совещание, посвященное формализму в искусстве. Мейерхольд попросил: «Сходи, пожалуйста, послушай, что там про нас говорить будут…» Я отправился – а времени было в обрез, я опоздал. Капельдинер проводил меня на балкон, я зашел, скрипнув дверью. Мне показалось, что весь зал обернулся на этот звук. Президиум представлял собой картину «Обеспеченная старость» Лактионова: народные артисты, все в наградах, в церковной тишине внимали докладчику Павлу Маркову. Я старался вникать; в какой-то момент дверь скрипнула снова, и вошел обожаемый мною Алексей Денисович Дикий. Он облокотился о спинку моего кресла, обдав меня – благоуханными, замечу, – винными парами, послушал несколько минут, после чего внятно, четко, с оттяжкой по слогам произнес: «Гов-но!» Вот тут мне не показалось – обернулись все без исключения.

Во второй половине 30-х дела театра совсем разладились. Даже мне, при всем моем пиетете к мастеру, было там откровенно нечего делать.

Я пошел в армию, сам. Правда, бронь Тухачевского не давала мне возможности служить в регулярных войсках, и меня направили в ташкентский театр Красной армии. В 1937 году, во время наших гастролей по советской Средней Азии наши два вагона – товарный с декорациями и пассажирский с труппой – стояли на перецепе, на полустанке где-то посреди пустыни. Я вышел на перрон и увидел под ногами небольшую черепашку. В этот момент по радио, из репродуктора стали передавать последние известия. Первой новостью шел расстрел Тухачевского. В этот момент черепаха, пытаясь освободиться, прищемила мне палец, и я ее выронил. Она, бедная, упала на бетон, в ее панцире появилась трещина, из которой показалась кровь.

И вот в этот момент, с известия о расстреле вроде бы лишь шапочно знакомого, но все-таки близкого человека, у меня, бывшего бравого комсомольца, начали пропадать последние иллюзии относительно Сталина и всего того, что он творил в те годы и после. И дальнейшие страшные события – закрытие театра Мейерхольда, пытки и расстрел его самого, зверское убийство Зинаиды Райх – лишь подтвердили это.

Записал Алексей Крижевский

Армия слабых

О биологии и социуме

Александр Храмчихин

То, что военная служба является традиционно мужским делом, писать вроде бы и незачем. Банально до пошлости. С другой стороны, а это все еще верно? По крайней мере, применительно к европейской цивилизации, частью которой Россия была, есть и будет? Разумеется, со своей спецификой.

После окончания холодной войны у военной службы отняли сакральность, она объявлена такой же профессией, как и все остальные. На самом деле, это верно лишь в том случае, если армия никогда не будет воевать. Правда, тогда не очень понятно, для чего она вообще нужна, почему на ее содержание надо тратить деньги. Если война, все-таки, не исключена, то военная профессия принципиально отличается от других, поскольку больше ни одна профессия не подразумевает обязанности умереть, но сейчас говорить об этом просто неприлично. Это запрещают европейский пацифизм и российский цинизм.

Защищать Родину? Что за бред? Кого это защищать, олигархов?! «Дорогого Леонида Ильича», а до этого Иосифа Виссарионовича с Лаврентием Павловичем защищать можно было, а олигархов почему-то никак невозможно. Впрочем, наверное, и Ильича с Виссарионовичем и Павловичем не нужно было защищать, сейчас бы баварское пиво пили, а Родина там, где мне хорошо. Такой взгляд на жизнь, как ни странно, не противоречит ненависти к Америке, навязываемой агитпропом, но данная ненависть отнюдь не означает желания защищать Родину даже в том не сильно вероятном случае, если на нее вдруг нападет эта самая Америка. Искусственно раздуваемый шовинизм заведомо не имеет к патриотизму никакого отношения, более того, он ему противоположен.

Защищать свою семью? Массовость современных армий вообще слегка размыла для военных данную задачу, получается, что все военные защищают все семьи страны. Но дело, естественно, не в этом, а в том, что нынешние семьи не очень хотят, чтобы их защищали, наоборот, они чаще требуют, чтобы их не защищали ни в коем случае.

Мужчина, вообще-то, обязан быть сильным, но получается это все реже. Отчасти по объективным обстоятельствам. Сильных мужчин в России повывели и повыбили за славный ХХ век. В войнах, революциях, репрессиях, пьянках. Их разными способами психологически уничтожали наши разнообразные режимы (то запрещали думать и говорить, то ломали устоявшуюся жизнь, разом лишая всего). И получилось.

Поскольку природа пустоты не терпит, на место сильных мужчин пришла такая всероссийская беда, как сильные женщины, наши жены и матери.

Конечно, в краткосрочном плане эти сильные женщины стали не бедой, а спасением России, если бы не они, у нас сейчас уже страны бы не было. Но в плане долгосрочном сильные женщины – именно всероссийская беда. Они доломали и добили мужчин окончательно. Сильной женщине ведь защита не нужна, она сама будет защищать мужчину, от чего он полностью и безвозвратно перестает быть мужчиной.

Я слухам нелепым не верю. Мужчины теперь, говорят, В присутствии сильных немеют, В присутствии женщин сидят. О рыцарстве нет и помина. По-моему, это вранье! Мужчины, мужчины, мужчины, Вы помните званье свое!

Это из песни времен позднего застоя, еще времен «дорогого Леонида Ильича». То есть уже тогда стало ясно, что дело плохо. Пела эту песню, разумеется, женщина. Судя по голосу, сильная. Песня дела, как и следовало ожидать, не спасла. Ситуация с тех пор лишь усугубилась.

Популярнейший в современной России лозунг – матери не должны отпускать своих сыновей в эту проклятую армию!!! Что значит – не должны отпускать? Ребенок – не частная собственность матери, даже маленький ребенок. Тем более, если ему уже 18. Хотя, взглянем правде в глаза, наши замечательные, сильные и самоотверженные матери добились того, что их сыновья являются детьми не то что в 18, но и в 38, и даже в 58. «Обязанность родителей – довести детей до их пенсии». В этой шутке доля шутки крайне невелика, эта поведенческая модель реализуется в российских семьях сплошь и рядом. Дети на самом деле служить в армии не должны. Правда, если кругом только дети, то служить вообще становится некому. Когда общество состоит из сплошных детей (особенно, если подавляющее большинство мужчин остается детьми), недолго оно протянет. То, что искусственное поддержание взрослых в психологическом состоянии детей – не забота о них, а преступление перед ними (слово «преступление» здесь – не метафора и гипербола, а констатация факта), не понимает почти никто из родителей.

В том же направлении работают сильные женщины в роли жен и подруг. Правда, все менее понятно, а зачем им нужны мужчины, коих они сами целенаправленно ломают и превращают в ничто. Здесь налицо очевидное логическое и поведенческое противоречие, которое явно имеет неразрешимый характер. Впрочем, почему неразрешимый? Оно вполне разрешается путем создания женщинами семей без мужа. А теперь, все чаще, и без ребенка. Семьи из самой себя.

Немногочисленные уцелевшие слабые женщины могут позволить мужчине почувствовать себя мужчиной. Правда, только в том случае, если такой женщине встретится сильный мужчина, коих, как уже было сказано, чем дальше, тем меньше. Гораздо вероятнее (просто исходя из количественного соотношения), что она встретит слабого мужчину, от чего будет полная беда обоим. Однако и от сильного мужчины, если он ей все же попался на жизненном пути, слабая женщина может попросить защиты себя «здесь и сейчас», а вот на защиту Родины она его ни в коем случае не отпустит. По крайней мере, приложит все усилия, чтобы не отпустить.

Возможно, женщине вообще так положено, особенно слабой (то есть, скажем откровенно, нормальной женщине, ибо сила для женщины – отнюдь не достоинство). И, наверное, и раньше женщина не во всех случаях благословляла мужчину на ратные подвиги.

Несколько лет назад я прочитал книгу английского историка Энтони Бивора «Падение Берлина». Вот цитата из нее (речь идет о положении в Берлине в конце апреля 1945 года). «В подвалах домов стало появляться все больше солдат и офицеров, переодевшихся в гражданскую одежду. „Дезертирство стало теперь вполне обычным, даже оправданным явлением“, – отмечала 23 апреля в дневнике одна из берлинских женщин. Она думала в тот момент о трехстах спартанцах царя Леонида во время сражения при Фермопилах, о котором им рассказывали еще в школе. „Может быть, и найдется сейчас триста немецких солдат, – продолжала она, – которые будут вести себя подобным образом, но остальные три миллиона военнослужащих – нет. По своей природе мы, женщины, не приемлем героизма. Мы практичны и разумны. Мы оппортунисты. Мы предпочитаем видеть мужчин живыми“».

Моя реакция на эту фразу была, наверное, абсурдной: я возмутился позицией этой берлинской женщины. То есть оскорбился за немецких солдат, коих, естественно, с детства воспринимаю и до конца жизни буду воспринимать как врагов. Но здесь дело было в принципе: как это так «не приемлем героизма»?! Что значит «практичны и разумны», в конце концов, ваши мужчины защищают вас, женщин (в данном случае забудем про то, что немцы были агрессорами)! Но, видимо, такая позиция была распространена всегда, на протяжении всей истории человечества. Просто раньше ее не слишком афишировали, ее было принято стыдиться.

А сейчас этого стыдиться не принято, теперь этим уже даже принято гордиться. Таким образом, ситуация сильно усугубилась. При этом на Западе она, видимо, несколько отличается от нашей. Там родители не до такой степени уродуют детей, гораздо лучше, чем у нас, понимая, что должны помочь им стать взрослыми, именно в этом их родительский долг, а не в том, чтобы довести их до пенсии. Зато там есть такие замечательные вещи, как феминизм и политкорректность, окончательно добивающие мужчину. Фактически, он объявляется виновным в том, что является мужчиной. Соответственно, мужчина в такой ситуации обязан затаиться, замаскироваться и никак своих мужских качеств не проявлять.

До нас эта западная специфика пока не добралась, но хватает и своей, описанной выше. Кроме того, в последние годы к ней добавился такой фактор, как целенаправленная дебилизация населения через «ящик». Она действует независимо от пола, но мужчина, утратив способность и желание не только что-то делать, но и вообще думать, окончательно превращается в некое жвачное животное, которое позволяет делать с собой все что угодно. Забавно, что это животное может самого себя считать очень даже «крутым».

Соответственно, воинская профессия начинает умирать. Она не просто больше не сакральна, она теперь элементарно неуважаема. Она утратила для человека смысл и мотивацию. Если умирать больше не за что, профессия военного становится атавизмом. Ко всему прочему, она низкооплачиваема. Это относится отнюдь не только к Российской армии, это относится и к западным армиям. Разумеется, тамошним военным платят в разы больше, чем нашим, но гораздо меньше, чем своим гражданским, работающим в бизнесе, промышленности, на транспорте, в сфере обслуживания. Все чаще можно прочитать сообщения о том, что американская, британская, австралийская армии, в последние годы испытывавшие острейший дефицит личного состава (в первую очередь – из-за войн в Ираке и Афганистане), сейчас вздохнули с облегчением. Всемирный экономический кризис привел к резкому росту безработицы, и лишившиеся работы пошли в армию. Исключительно от безысходности. То-то высокий моральный дух будет у такой армии, в которую идут от безысходности. И как быстро отвалят из нее подобные «защитники Родины» (или «свободы и демократии»), как только кризис пойдет на убыль, оставив там полных люмпенов, которым даже во время экономического подъема деваться некуда из-за неконкурентоспособности на рынке труда.

Поэтому в западных армиях служит все больше иностранцев. Они служат за гражданство. Естественно, они приходят в армию никак не за тем, чтобы умереть, а за тем, чтобы хорошо жить. И в этом случае с боевым духом будут, мягко говоря, проблемы.

И женщин в армиях все больше, как в западных, так и в нашей. Ибо все меньше разницы между мужчиной и женщиной.

Очень хочется понять, насколько нормальна подобная ситуация и к чему она может привести. То есть до какой степени можно идти против природы, которая создала мужчину и женщину разными, ясно и четко разделив между ними функции и полномочия. И потерпит ли природа пустоту и дальше. В смысле – фактическое отсутствие в обществе нормальных мужчин, почти полное уравнивание социальных ролей мужчин и женщин. Сможет ли социальное полностью и окончательно победить биологическое? И не станет ли победа социального поистине пирровой, приведя к краху социума?

Правда, ведь европейский (в том числе североамериканский и российский) социум – не единственный на планете, если он ликвидирует сам себя, на место его придут другие социумы, где социальное еще не совсем победило биологическое. Общества Азии, Африки, Латинской Америки очень разные, но все они гораздо ближе к природе, чем Европа, Россия и Северная Америка. Поэтому их принято считать отсталыми в социальном, экономическом, технологическом плане. Но, возможно, эта отсталость придает им большую устойчивость.

Правда, когда биологическое побеждает социальное, это тоже может вызвать большие проблемы. Как, например, в Китае, где народа стало слишком много. И биологию пришлось ломать силой государства, запрещая гражданам иметь более одного ребенка на семью. То есть то, к чему Европа и Россия пришли добровольно, в Китае навязывается насильно. И теперь победа биологического приводит к тяжелейшим социальным последствиям, которые еще в полной мере себя не проявили.

Одно из таких последствий – в Китае переродили мужчин. Нет, не в российско-европейском смысле, а в самом что ни на есть прямом физическом. Поскольку большинство китайцев стремятся к тому, чтобы единственным ребенком в семье был мальчик (наследник), а пол ребенка можно определить до рождения, то в стране сейчас возник огромный избыток мальчиков и юношей. Их миллионов, как минимум, на 15-20 больше, чем девочек и девушек. Во что это выльется в ближайшие годы – вопрос интереснейший. Ведь в переносном европейском смысле китайские мужчины, как раз, вроде бы, не переродились. Эта нация еще не утратила желания и способности работать и воевать, да и сложную технику осваивает вполне успешно.

А в каких случаях желание и умение воевать оказываются излишними, нам сегодня демонстрирует противостояние Палестины и Израиля.

Будучи несопоставимо слабее Израиля в военном плане, Палестина обладает самым сильным в мире оружием – демографическим. С его помощью ничтожная в военном и экономическом отношении Албания совсем недавно победила несравненно более сильную Сербию. Рано или поздно палестинцев станет настолько больше, чем израильтян, что сдержать их будет просто невозможно.

Надо смотреть правде в глаза – итогом нынешнего противостояния Израиля и Палестины может стать только геноцид. Либо в жесткой форме (уничтожение), либо в мягкой (изгнание), либо, скорее всего, в смешанной форме. Израиль может успеть его провести, пока обладает военным превосходством. Если он этого не сделает, то его проведут палестинцы, когда получат решающее численное превосходство. Разумеется, можно надеяться на то, что в Палестине откуда-то возникнут нормальные государственные институты, работающая экономика и гражданское общество, но пока никаких предпосылок к этому не наблюдается. Соответственно, геноцид становится единственным вариантом решения проблемы. Вопрос только в том, кто его проведет и когда.

А за Израилем ведь может последовать и Европа, только попозже. Ее уже тоже давно и успешно осваивают представители тех обществ, где биологическое, как минимум, не слабее социального.

Впрочем, Европа может успеть переродить тех, кто ее осваивает. То есть брутальные ближне- и дальневосточные мужчины вслед за своими европейскими собратьями падут жертвой социального, утратив биологическую сущность. Очень уж разлагающе действуют свобода, комфорт и консюмеризм. Придут ли на место «падших» новые «варвары» (например, из Тропической Африки)? Или все человечество в конце концов впадет во всеобщий бесполый гедонизм, ведущий ко всеобщему процветанию (всеобщей деградации, ненужное зачеркнуть)? Скоро узнаем, наверное. Тем более, что мы в этом отношении не выпадем из европейского мэйнстрима.

Мужи духовные

Попытка классификации

Дмитрий Данилов

Среди прихожан Русской Православной Церкви мужчин не так уж много. Гораздо меньше, чем женщин. В этом можно легко убедиться – достаточно просто посмотреть на толпу в любом храме в воскресный или праздничный день. Среди разливанного женского моря тут и там возвышаются (или не возвышаются) отдельные мужские фигуры. Выглядят эти фигуры по-разному. Они по-разному одеты, у них разные выражения лиц, по-разному устроена растительность на голове, ведут себя в храме тоже по-разному. Попробуем проанализировать эти различия и выявить некоторые типы современных русских православных мирян мужского пола.

Заранее оговорюсь: некоторые категории мирян я сознательно оставляю за пределами этого небольшого обзора. Так, не имеет особого смысла сколько-нибудь подробно говорить о так называемых «захожанах» – людях, которые приходят в храм редко и случайно. Они, как правило, приходят либо посреди службы, либо когда службы и вовсе нет, покупают некоторое количество свечей, ставят их к образам, выбранным по случайному принципу, и уходят. По сути дела, эти люди принадлежат к церкви лишь формально, по факту крещения. Также воздержусь от высказывания суждений о «VIP-прихожанах» – крупных государственных чиновниках, политиках, олигархах, деятелях шоу-бизнеса. Просто потому, что практически не знаком с этой небольшой, но очень влиятельной прослойкой православных мирян. А остальных – попробуем как-то классифицировать. Разумеется, не претендуя на полноту и «стопроцентный охват».

Крепкий хозяйственник

Наименование, конечно, условное. Мужчина не обязательно богатый или состоятельный, но, в любом случае, крепко стоящий на ногах – в материальном и, шире, социальном плане. Занимается, как правило, чем-нибудь «экономическим». Хозяин или руководитель среднего и малого бизнеса. Менеджер, но не офисно-планктонного типа, а такой, знаете, хваткий, оборотистый, тертый мужичок, знающий, что почем, умеющий «крутиться». Руководящий чиновник приблизительно районного уровня. Квалифицированный, «рукастый» рабочий со сложившейся клиентурой и репутацией, хорошо и стабильно зарабатывающий.

Это люди, абсолютно уверенные в своей правоте и, я бы сказал, правильности. В правильности своей жизни. Это, должно быть, очень комфортное состояние – ощущать себя социально успешным, состоявшимся и одновременно жутко нравственным и духовным. «Мы – соль земли. Мы живем правильно. На нас страна держится». И так далее. Свою социально-экономическую успешность считают чем-то вроде подтверждения собственной праведности. «Бог мне помогает в делах». «Живу правильно, по-божески, поэтому у меня в жизни все хорошо и благополучно».

Как правило, это главы крепких, с элементами патриархальности, семей. На службу обычно приходят с женами и детьми. Они часто активно участвуют в приходской жизни, помогают храму материально, и эта помощь бывает весьма значительной. Представители клира знают их лично и подчеркивают свое уважительное к ним отношение. В свою очередь, «крепкие мужички» относятся к священнослужителям с сильным почтением, совершенно не критично.

В тонкости догматики, аскетики, литургики, канонического права предпочитают не вникать, серьезную православную литературу обычно не читают, считая это слишком сложным для себя, а главное – ненужным. «Духовных академий не кончали», «не наше это дело, священники лучше нас знают». Их духовная практика обычно умеренна до некоторой скудости. Утренние и вечерние молитвы, молитвы перед едой и после еды, регулярные посещения храма, иногда паломничества. В этой среде считается вполне достаточным причащаться четыре раза в год (по многодневным постам), в крайнем случае – раз в месяц. «Мы же не монахи». В таком умонастроении их часто поддерживают священники. «Вы же не монахи». Вообще, этот аргумент – «мы не монахи» – для рассматриваемой категории очень важен.

Ту форму церковной жизни, которая сложилась в нашей церкви к настоящему времени, считают единственно правильной и возможной. «Не надо, нельзя ничего менять». Полный консерватизм.

Вид имеют солидный, во всем облике – основательность, осознание собственной значимости. Одеты тоже солидно, часто стоят на службе в костюмах и при галстуках. Очень редко носят бороду, никогда – длинные волосы (это атрибуты других категорий, речь о которых ниже).

Рискну предположить, что большинству таких прихожан сама по себе религия не особенно интересна. Они ее рассматривают как средство нравственной самолегитимизации, а также как полезное, скрепляющее общество социальное установление. «Надо жить правильно».

Интеллигент

О феномене русского интеллигента в церкви кто только не высказывался. Вряд ли мне удастся сказать что-то особо новое. Однако не упомянуть этот типаж здесь никак нельзя.

Главный бич церковного интеллигента – пытливость ума, причем вне зависимости от реальных умственных способностей. Тотальная критичность по отношению к церкви, ее учению и людям и, наоборот, полное отсутствие критичности к собственным способностям выносить суждение по любому вопросу.

Пытливость ума заставляет православного интеллигента много читать, в том числе серьезную специальную литературу. Что, конечно, само по себе весьма похвально. Однако такое чтение часто бывает бессистемным, случайным. Схватит «Огласительные поучения» Феодора Студита, полистает-почитает, потом читанет что-нибудь из Златоуста, потом наткнется на сочинения какого-нибудь католического богослова и тоже прочитает с удовольствием, зачитается Флоренским, Менем, потом опять к византийским отцам припадет… Из прочитанного может сделать самые причудливые выводы. Например, что ни современных авторов, ни святых отцов читать не надо, а надо читать только Библию, а остальное – «от человеков». Или, наоборот, что изучать Библию опасно и вредно, а надо читать только древних отцов и Антония Сурожского. Или что нужно вести богослужение только на современном русском языке. Или что служить надо только и исключительно по-гречески и обязательно петь знаменным распевом. Или что причащаться можно и нужно каждый день, а исповедоваться перед этим не нужно. Или что каноны давно и безнадежно устарели. Или что если хотя бы один канон не исполняется, то это уже не церковь, а беззаконное сборище. Или что надо перейти на григорианский календарь.

Вера интеллигента подвижна и уязвима. Может серьезно разочароваться в Православии, столкнувшись с мелкими грешками духовенства или с неприятными особенностями приходской жизни.

К священнослужителям настроен критически. Любит осуждать их за необразованность, равнодушие к прихожанам, сибаритство, сребролюбие. Вообще любит осуждать.

Склонен к экуменизму, в той или иной степени. Не любит, когда кого-то называют еретиками. Любит рассуждать о «разных путях к Богу», «разных ветвях единой Церкви» и так далее. Особенную любовь питает к католикам. Как правило, вовсе не потому, что считает учение Католической церкви истинным. Причины обычно лежат в психологической и эстетической плоскостях. «Такие приятные, культурные, интеллигентные люди», «так у них все красиво», «такие красивые латинские термины», «такое уважение к человеческой личности»… «Прекрасная архитектура готических соборов»… «Папа – выдающийся человек»… Протестантов, наоборот, склонен презирать – за их простоту, прямоту и незатейливость.

Очень положительно относится к иудаизму. «У нас общие корни», «евреи – богоизбранный народ», «порядочный человек не может плохо относиться к евреям и их древней религии»… Если кто-то утверждает, что иудаизм в его современном виде – религия богоотвержения, антихристианская по сути, православный интеллигент возмущается и гневно машет руками.

В аскетике, как и в чтении, интеллигент склонен к бессистемности, рывкам, взлетам и падениям. Периоды неумеренных молитвенных и постнических усилий сменяются периодами практически полного упразднения какой-либо молитвенной жизни. Наложив на себя неудобоносимые аскетические бремена, может повредиться рассудком (процесс гениально описан Андреем Монастырским в тексте «Каширское шоссе»). Хотя, конечно, сия опасность подстерегает не только интеллигентов.

Впрочем, среди описываемой категории нередко можно встретить людей, вовсе равнодушных к аскетике как таковой, считающих ее чем-то необязательным или даже ненужным. «Главное – быть честным, совестливым, порядочным человеком», «главное – делать добро». Опять же, нередко в ходу обоснование, свойственное крепким хозяйственникам: «мы не монахи».

К самооправданию склонны все «церковные типы» и вообще все люди. Но церковный интеллигент особенно виртуозен в оправдании привычного для него образа жизни и особенностей собственного характера. Нерадение о молитве и посте оправдывается необходимостью добрых дел и общественного служения. Нежелание и неспособность помочь ближнему – необходимостью любить Бога больше, чем людей. Склонен к пьянству – «Спаситель тоже пил вино», «вино веселит сердце человека». Будучи укоряем в обжорстве, тут же припомнит евангельский эпизод со срыванием колосьев или то, как Давид взял хлебы предложения. Слабость по части блуда оправдывается лозунгом «любовь превыше всего». Все в себе оправдает, подо все подведет базу.

«Я грешен», «я виноват», «я не прав», «я не знаю» – такие словосочетания довольно редки в речи церковного интеллигента.

Носится, как с писаной торбой, со своими идеями, чувствами, душевными порывами. Наплевать, когда надо, на собственные эмоции – категорически не способен.

Приход антихриста среднестатистический церковный интеллигент встретит радостными восклицаниями.

Зилот

Это я так для краткости, для удобства изложения назвал этот тип «зилот». Более точно – ревнитель не по разуму.

Пожалуй, самый неприятный тип.

Безумный, нехорошим огнем горящий взгляд. Неопрятный, иногда до анекдотичности, внешний вид.

Кричащие, ужасающие психические проблемы. Неспособность к нормальной коммуникации. Неспособность к сколько-нибудь серьезной, востребованной социумом, работе.

Начинает свою церковную жизнь обычно за здравие. Искренний интерес к вере, искреннее стремление стать настоящим христианином, послужить Богу, победить страсти, свойственные падшей человеческой природе. Человек много молится, много читает, постоянно в храме. Неофитский восторг, энтузиазм.

Потом все начинает идти наперекосяк. В основном, из-за катастрофического отсутствия такой важнейшей христианской добродетели, как рассуждение, и из-за нежелания ее в себе развивать.

Человек стремится к Богу, «к добру и свету», но все понимает неправильно.

Неправильно понимает заповедь «не любите мира и того, что в мире», что приводит к черной злобе, ненависти ко всему мирскому и, самое главное, к себе в мире. Бросает нормальную работу (если она была), учебу. Прозябает на каких-то маргинальных работах, желательно, поближе к храму, чтобы «подуховнее», чтобы подальше от ненавистного мира. Церковный сторож, дворник, разнорабочий. В лучшем случае – алтарник (продвинуться дальше по церковной линии мешают проблемы с коммуникацией). Копеечные заработки. Если речь идет о человеке семейном, женатом, – семья его несчастна. В запущенных случаях – полная десоциализация.

Неправильно понимает необходимость покаяния. Вместо нормального покаяния – то есть конструктивной работы над собой, «изменения ума» и всей своей жизни в сторону христианского идеала – у человека нарастает дикое чувство вины. «Я червь, я хуже всех, я никуда не годный раб» – мысли сами по себе не такие уж плохие, хотя бы потому, что они полностью соответствуют действительному положению вещей. Беда в том, что наш зилот совершенно не видит никакого выхода из этого положения, более того, даже не пытается искать этот выход. «Да, я червь, червь, червь, и так и будет всегда, и ничего с этим не поделать». Тупик, непрерывный психологический ад.

Неправильно понимает необходимость послушания. Вместо послушания Богу, Церкви и ее учению – тотальное, нерассуждающее подчинение себя воле разнообразного начальства, реального и мнимого (священников, старцев и т. п.). На этой почве пышным цветом расцветает психологический мазохизм. Зилот любит, когда его «смиряют до зела» (унижают). Унижения от начальства принимает с «благодатным восторгом». Обожает рассказывать и слушать истории о том, как кто-нибудь кого-нибудь «смиряет». Особенно истории про «старцев». Например, как к старцу приехала молодая пара за благословением на брак, а он сказал жениху, чтобы женился на другой, а невесте – чтобы готовилась в монастырь, мудрый старец, провидец. Человека насквозь видит. И все в таком духе.

Вообще, очень любит все, что связано со старцами и старчеством, истово ищет духовного руководства, готов вверить попечение о своей духовной жизни любому проходимцу, который назовет себя «старцем» или которого почитают «старцем» такие же, как он сам, неразумные ревнители.

Где изобилует мазо, там и садо изобилует, как известно. Если от такого зилота кто-то зависит, если у него есть хотя бы один подчиненный – горе тому подчиненному. И еще – наш зилот много кого ненавидит. Лютой ненавистью. Атеистов, еретиков, экуменистов, коммунистов… Причем не столько сами эти идеи, сколько именно их носителей (идеи в данном случае вторичны). По большому счету, всех ненавидит, включая себя. Любит только начальство, особенно такое, которое хорошо «смиряет».

Фанат паломничества. Может всерьез считать, что без постоянного мотания по монастырям и прочим святым местам невозможно спастись. «Три месяца уже не был в Оптиной, погибаю».

Фанат монашества. Не самой идеи монашества (к настоящему монашеству этот тип мало способен), а скорее, монашеской субкультуры. Особенно милы зилоту разнообразные суеверия, бытующие в монашеской среде, разнообразные «предания старец», которые он почитает за проявления особой мудрости.

Ненавистник ИНН, банковских карт, штрих-кодов, паспортов нового образца.

Никогда не скажет «спасибо», только «спаси Господи». Никогда не скажет «пожалуйста», только «во славу Божию».

Обязательно борода, часто – всклокоченная. Часто – длинные сальные волосы, собранные в хвостик.

Нередко такие люди кончают банальным сумасшествием.

Нормальный православный христианин

Строго говоря, нормальный православный христианин – это, например, Сергий Радонежский. Или Нил Сорский. Или Серафим Саровский. Или Иоанн Златоуст. Или апостол Павел. Но если снизить планку и подойти с приземленных, социологически-психологических позиций, то нормальный православный лично мне представляется как человек, который соединяет в себе сильные стороны вышеперечисленных типажей и, наоборот, лишен их вредных качеств. Или, по крайней мере, старается приобрести первые и избавиться от вторых.

Здравомыслящий, в меру консервативный, социально адаптированный, как крепкий хозяйственник. При этом без его фарисейского самодовольства, самоуспокоенности, теплохладности.

Стремящийся к познанию православного вероучения, тянущийся к знаниям, любящий чтение, как интеллигент. Только без интеллигентской готовности судить обо всем на свете, без диких фантазий, без эмоциональной расшатанности и интеллектуальной и аскетической недисциплинированности.

Искренний в своей вере, неравнодушный, «горячий», как зилот. Но без садо-мазо, без суеверий, без всего того безумия, которым наполнена жизнь ревнителя не по разуму.

Такие бывают, сам видел. Только, кажется, их очень мало.

Все фиолетово

Отец-одиночка

Екатерина Шерга

У них все произошло как-то очень быстро. На первом курсе познакомились, на втором сыграли свадьбу, на четвертом – родился ребенок, а развелись как раз к получению мужем диплома.

– Как получилось, что ты решил оставить ребенка себе?

– Я настаивал. Она подумала и согласилась. У меня была работа, у меня было жилье, у меня были отец и мать, которые внука любили, по-моему, сильнее, чем меня. И ребенок реагировал спокойно, когда мы с ним вдвоем переехали к моим родителям. Дети в таком возрасте очень лабильны в восприятии нового.

Сейчас, годы спустя, в его интерпретации случившееся выглядит естественным и логичным. Интеллигентные люди пришли к разумному решению. На практике это означало вот что: в двадцать два года мой собеседник остался один, с годовалым сыном на руках.

Расставание было ужасным, но внешне мирным. Решили, что бывшая супруга будет приезжать, навещать, участвовать. Но двадцатидвухлетнюю девчонку новая жизнь быстро утащила куда-то в сторону. Через год она вышла замуж, уехала в другую часть России, родила других детей. Она никогда больше не видела своего первого мужа. Она никогда больше не видела своего первого ребенка.

– Я не такой, понимаешь, отец-героин, что с сыном сидел с утра до вечера. Да и у матерей-одиночек такая же ситуация: пока она деньги зарабатывает, няня или бабушка с ребенком сидит.

Никаких педагогических выкрутасов с моей стороны не было. Я что-то пытался изучать, но… Ведь того же Спока, его без смеха читать невозможно. «Если младенец плачет, оставьте его в покое. Может быть, он хочет поплакать…» Бред. Ясно же, что если ребенок кричит, значит, он либо голоден, либо обосрался.

И конечно, все вокруг давали советы. Все хотели объяснить, что иначе мы оба пропадем. Меня больше всего потешало, когда он сидит в луже, страшно довольный, а идущая рядом какая-нибудь наседка от меня требует: «Мужчина! Выньте немедленно ребенка из лужи!». Вот объясни мне, как я могу вынуть ребенка из лужи, если он сразу после этого начнет орать?

– Он, кстати, часто болел?

– Редко. Чаще были всякие случаи… С дерева упадет. Мальчик же, шило в заднице. Надо стараться предупреждать такие вещи, но я же не могу его все время за шкирку держать.

Мой собеседник – топ-менеджер инвестиционной компании. Мы сидим в его кабинете. В углу, под стеклянным колпаком, макет чего-то характерно-докризисного. Вечнозеленая пластмассовая трава, крыши коттеджей.

– Последние экономические события вашим планам не мешают?

– Это будет строиться еще два с половиной года. По расчетам к этому времени все как раз начнут вылезать из ямы.

– Кстати, какой институт ты закончил?

– Ветеринарную академию.

– Слушай, есть ли среди вашего поколения хоть кто-нибудь, кто работает по специальности?

– Ну, я некоторое время трудился в качестве ветеринара. Потом получил еще одно образование, нашел себе другую работу.

– Кстати, ведь тебе жена должна выплачивать алименты.

– Но я же с этого начал. Мои финансовые обстоятельства гораздо лучше. Зачем мне ее деньги? Я сам могу обеспечить своего ребенка.

Утром до работы он отводил сына в детский сад. Обратно его забирала бабушка. Летом отправлялись к родственникам на юг. Сам он приезжал на месяц, ребенок оставался на все лето. Зимой катались на лыжах. Вечерами он работал за компьютером. У некоторых кошка на коленях спит, у него сидел ребенок. В полтора года сын уже научился неплохо работать мышью.

Так, день за днем, он прожил семь лет.

– Конечно, эта история вызвала какие-то эмоциональные всплески…

– У кого?

– У меня. Но все как-то быстро успокоилось.

– Что значит «быстро»?

– Ну, года за два-три. Хотя мои родственники и друзья еще долго вздрагивали. А мне уже было все фиолетово. Сейчас только одна проблема. Когда едем за границу, требуется согласие второго родителя. Теперь, когда моя бывшая супруга живет в деревне Архангельской губернии, и до нее добраться практически невозможно, приходится все делать пиратским образом. Есть карманный нотариус, который все это оформляет как бы от ее имени, я за нее расписываюсь. Понятно, что тем самым мне приходится совершать административно-правовое нарушение. Вот единственное неустройство. И второе – как он потом будет все это интерпретировать. Потому что он вторую жену мамой так и не научился называть, хотя очень хорошо к ней относится.

Девушки, узнав о его семейных обстоятельствах, либо исчезали со всей возможной стремительностью, либо начинали вертеться вокруг его ребенка и сюсюкать, но тогда уже исчезал он сам.

– Может быть, они таким образом хотели тебе понравиться?

– Ну и что? Я не люблю наседок. Все должно быть естественно. Вот моя нынешняя жена к нему спокойно отнеслась – без патологического интереса и без отторжения. Сейчас она его уже воспринимает как своего. Когда я снова решил жениться, мы с ней взяли его в оборот, стали вместе тусоваться. На роликах катались. Когда нас видят первый раз, считают, что это обычная семья: папа, мама, дети разного возраста. И только потом начинают соображать, что не может сын быть на десять лет моложе матери.

– Хорошо. Но расскажи, как ты решал самую, наверное, сложную проблему. Что ты отвечал, когда он спрашивал, почему у него нет мамы?

– Мне он не задавал такого вопроса. Думаю, ему старшее поколение уже уши прожужжало. А вот со мной пока разговора не было. Я знаю, что он обязательно будет. Через год или через два. Но я отношусь к этому спокойно.

Как можно заметить, самые частые в его речи слова – это «спокойствие», «спокойно», «успокоить». Мой собеседник – человек спокойствия действительно необыкновенного. Он с самого начала отказался считать свою ситуацию экстремальной и решил, что ему не нужна ничья помощь.

Он даже не знает, что в стране существует правозащитная организация «Отцы и дети», которая объединяет подобных ему отцов-одиночек, а так же мужчин, которые в суде добиваются, чтобы им отдали ребенка. Эту организацию создал адвокат Георгий Тюрин, человек почтенный и знаменитый. Он давал интервью множеству изданий, выступал по «Эху Москвы», по «Радио Свобода», был замечен на всех российских телеканалах.

У «Отцов и детей» есть сайт, который производит яркое впечатление. Во-первых, там вывешен девиз: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет». Во-вторых, половина слов в текстах пишется с большой буквы, цветными шрифтами или же курсивом, а любой психиатр подтвердит, что это – симптом нехороший. В-третьих, сами тексты в основном выглядят так: «Феминистские семена дали свои отравленные всходы… 99 % бывших жен воспитывают из детей проституток, педерастов и наркоманов…» Щедро употребляются слова «сука» и «стерва». Проклинаются главные идеологические враги российских отцов-одиночек, в числе которых Александра Коллонтай, Казимира Прунскене (потрясающая у людей память!) и президент Индонезии госпожа Мегавати Сукарнопутри.

И еще, конечно, здесь много рассуждают о необходимости возврата к исконным, патриархальным традициям наших предков. Кстати, о традиции. Трудно судить, какой она была во времена древних славян. Но в российском обществе, каким мы его наблюдаем и вчера и сегодня, ребенок удивительным образом воспринимается не как самостоятельное существо, а как некая часть женщины. Отсюда – недоуменный вопль многих отцов: «Почему я должен платить алименты, ведь она сама захотела развода?» Мысль о том, что платят не жене, а ребенку, в голову не приходит.

При таких представлениях о жизни отец-одиночка – странное существо, почти мутант. Он вызывает всеобщее удивление и неумолимое сострадание. И справиться с этой непростой ролью могут, очевидно, люди двух типов.

К первому относятся те, кто, вооружившись абсолютным спокойствием, скажут себе, что они ведут обычную жизнь обычных мужчин, не побоявшихся совершить главный мужской поступок – взять на себя ответственность. Ничего горестного и достойного сожаления здесь нет. Если же у кого-то мнение другое – пожалуйста, нам это фиолетово.

Ко второму типу принадлежат те, кто твердо знают, что отныне все их существование – это Непрерывный Бой (с большой буквы) с СИЛАМИ ЗЛА (все с большой буквы), за священное право (курсивом) поруганных российских мужчин бороться с феминизмом-сатанизмом!!!! (пишущего увозят санитары).

Только в этом, втором случае все-таки детей им отдавать не надо.

Отличники гламура

Тренд-сеттеры и бонвиваны

Эдуард Дорожкин

Потребление товаров и услуг класса люкс – едва ли не столь же тяжкий и ответственный труд, как их производство. Для того, чтобы не выдохнуться, не сбиться с пути, не пасть смертью храбрых, нужно обладать подлинно мужским характером, выдержкой старого бойца.

В какой момент происходит метаморфоза, и человек из носителя неких идей превращается в носителя неких вещей – в самом широком смысле слова, – не всегда возможно установить хотя бы с приблизительной точностью. Особенно, если пытаешься отыскать поворотный момент в своей собственной биографии. Более того, носители вещей не всегда осознают, что катастрофа уже случилась и если не предпринять радикальных шагов, назад пути не станет вовсе, заметет. Практика, критерий истины, доказывает, что даже самые яростные борцы с гламуром и «рублевским пафосом» с удовольствием бросаются в омут и того и другого, как только им бывает предложена такая честь. Я, к сожалению, не знаю исключений.

Вспоминаю круг тем, волновавших моих знакомых десять лет назад. Особенности синтаксиса Довлатова. Личутин – бездарь или талант? (как будто ответ не очевиден). Шостакович и Прокофьев – поколение или антагонисты? И все в похожем – бессмысленном, но каком же, черт возьми, прекрасном, возвышенном духе.

«Как ты думаешь, на пятом выкинут „Поло“»? – взволнованно спрашивает у меня господин, еще пару лет тому назад живо интересовавшийся свежими находками из архива П. И. Чайковского. Да, глянец бьет сразу и наверняка, и даже в сказочном мире созвучий, в заточенном на духовное сознании немедленно нашлась плацкарта для «закрытой» распродажи компании Mercury на пятом этаже ЦУМа, этого новейшего аналога знаменитой «100-й секции» ГУМа. Я успокоил товарища: Polo Ralph Lauren на распродаже, скорее всего, будет – ведь надо куда-то девать все эти желтые вельветовые джинсы, понтярские сапоги до попы и ковбойские шляпы. Обитателям Рублевки, день и ночь озабоченным вопросами соответствия своих жилищ дворцовой классике, даже такой умиротворенный товар кажется чересчур смелым.

Иногда класть свою жизнь на алтарь dolce vita, быть, как выразился один мой приятель, «трудовой пчелкой удовольствий», трудно в буквальном смысле слова. Рост благосостояния, вставание с колен привели к тому, что в дольче виту кинулись буквально все кому не лень. И кризис пока – подчеркиваю, пока – остался незамеченным. В Барвихе Luxury Village в январе стояли очереди, кассирши метались между мужским и женским залом, ошалевшие продавцы забывали говорить «пожалуйста» и держать улыбку. Покупатели потели, переминались с ноги на ногу, вздыхали, слали скорбные SMS-ки, но держались до последнего: для профессионального бонвивана Gucci, Armani, Prada и, в особенности, Dolce amp;Gabbana – что-то вроде оранжевой спецодежды, в которую облачены наши милые таджики.

Да, в эпоху глобализации профессионалу роскоши приходится нелегко. Стоит отметить, что у него не всегда много денег – а иногда и отчаянно мало, и то, что богач покупает себе, гламурщик по призванию – позволяет. Причем с каждым сезоном это становится все сложнее и сложнее. Само понятие роскоши эволюционировало: сначала было «эксклюзивный», «элитный», потом VIP, затем «премиум» и вот теперь есть люди (и их мнению положено доверять), утверждающие, что только слово prime может в настоящее время обозначить высокий уровень, отдельность товара. Да уж, где тут «Лбом и певческим выгибом шеи, о, как я непохожа на всех!»

В ситуации денежного снежного кома профессиональному бонвивану – знатоку и авторов, и мод, и муз, и знатоков муз, – чтобы оставаться на плаву, приходится самому выдумывать некие тенденции, подтягивать общество к своим физическим, финансовым, этическим и эстетическим возможностям. Для обозначения этой важной светской работы придумано, вернее, заимствовано, даже специальное слово, более похожее, впрочем, на собачью кличку, – «тренд-сеттер».

Мой хороший друг Гена Йозефавичус был одним из тех, кто ввел (это утверждение, разумеется, справедливо лишь в пределах ограниченного социума) моду на дорогую брэндовую одежду, на шампанское великих французских домов, «эксклюзивные», тогда еще «экслюзивные», итальянские вина, на сигары и luxury-уикэнды в европейских столицах.

Олигархи падали ниц перед Геной – и правильно делали, потому что они думали, что умеют зарабатывать деньги, а он точно знал, как их грамотно потратить, чтобы не было стыдно ни перед собой, ни перед соседями из Европы. Иногда, разговаривая с кем-нибудь из «рублевцев», я вдруг ловлю себя на мысли: да, вот этому человеку не мешало бы посетить пару гениных «мастер-классов», понабраться манер-то, пообтесаться. Теперь, от Гены же, я знаю, что одежда должна быть интересной и удобной: брэнды перестали забавлять уставшего героя. Вино может быть и австралийским – и все равно оставаться хорошим. Мы вместе совершили потрясающую поездку по северу Италии и выяснили, что некоторые сорта просекко по качеству превосходят «Вдову Клико». И дом у моря Гена купил не на Лазурном берегу, не на Сардинии и не в Форте деи Марми, куда отправил весь наш олигархат, – а в чудесном диком уголке Черногории. И тем самым обозначил новый тренд. Luxury-уикэнды сменились длительными-предлительными luxury-отлучками в страны типа Мьянмы и Бутана – и турагентства класса prime немедленно почувствовали это изменение на, как говорит моя подруга Наташа Боборова, «реальных бронированиях».

Быть сибаритом в век высоких скоростей, нанотехнологий и прочего Кира Булычева – занятие, конечно, непозволительно старомодное, тургеневское прямо. Поэтому часто, очень часто бонвиванов подозревают в какой-то внутренней ране, в душевном непокое, пытаются за как бы маской разглядеть как бы лицо. «Что ты действительно (с мхатовским ударением на „действительно“) можешь сказать мне о нем, – спрашивает меня бьюти-редактор главного нашего глянцевого журнала, указывая на одно всем известное лицо из светской хроники. – Ведь вы хорошо знакомы». Очень образован. Умен. Не слишком богат. Довольно скрытный. Женат. Лето проводит на яхте. Зиму перестаивает на лыжах. Отлично готовит. Уникальная коллекция оружия. Играет в шахматы. «Не держи меня за дуру, – бьюти-редакторы в совершенстве владеют такой лексикой, не удивляйтесь. – Давай выкладывай начистоту».

А выкладывать-то нечего. Миру уже предъявлено все, что было, есть и будет. Это потайная дверь, за которой нет тайного хода, второго дна, иного смысла. Но с точки зрения картинки, бонвиванство необычайно притягательно, и у этого образа жизни появляются все новые и новые адепты. В основном из числа провинциалов, штурмующих столицу. Вообще забавно было бы подсчитать, сколько человек из одного выпуска светской хроники впервые переехали через МКАД, скажем, год тому назад.

Новичков довольно легко отличить по несколько преувеличенной манере говорить комплименты, по сильно акцентированному пренебрежению к «новым деньгам», за счет которых они, собственно, и кормятся, и вообще по известной суетливости, связанной понятно с чем. Их манит рынок, на котором соперничают не деньгами, не знаниями-умениями, не изворотливостью даже, а расслабленностью и обаянием – качествами, которые искусственным путем не размножаются, в неволе не родятся. «А вы, друзья, как ни трудитесь, все в бонвиваны не годитесь».

Биг Мак во фри тюре

«Обитаемый остров» Федора Бондарчука по бр. Стругацким

Денис Горелов

Фантастику пишут инфанты. Замкнутые, нелюдимые, близорукие, мешковатые боги песочниц и чародеи чуланов. По одному облику героя-косморазведчика: мускулист, белокур, добр, отзывчив, убивает всех с одного удара ребром ладони – легко моделируется хилый, одинокий, предельно закомплексованный автор, которого обижали в школе, и девочки над ним смеялись друг другу на ушко, покусывая яблоко. А когда герой в подворотне поднадзорной планеты тем самым ребром убивает насмерть шестерых из восьми хулиганских хулиганов, видно, что авторам ну очень сильно доставалось в детстве и они недостаточно умны, чтоб это скрывать.

Белый-пушистый первопроходец Максим Каммерер теряет транспорт и связь на планете Саракш, управляемой олигархией Неизвестных Отцов. Как водится, герой совмещает в себе пики технократической цивилизации и универсализм первобытного варварства: ест все, стреляет из всего, науки постигает за день, бегает сутками без устали, автоматные стволы сгибает рукой и несет окраинам свет народовластия. Народ Саракша тем временем живет бедненько, но счастливо, славит верхи и огораживается от враждебного окружения цепочкой башен противобаллистической защиты. В действительности башни накрывают остров вредным излучением, которое порабощает плебс, а редких особей, способных к критическому мышлению и именуемых за то выродками, вводит в эпилептический транс. Как часто случается в обитаемой вселенной, элита государства вербуется именно из выродков, потому что остальные дураки. Получив отрывистое имя Мак Сим, гость из будущего по-американски берется чинить отсталые антимиры. Бабы в восторге, дураки безмолвствуют.

События даются в виде беспорядочного потока сознания: переводной «Улисс» был уже на подходе, и внутренние монологи крайне популярны. Человечеству было еще невдомек, что мусор мыслительного процесса на письме почти непередаваем, и браться за него способны только эгоманьяки – либо мессианствующие трэшмейкеры типа Лимонова и Буковски, либо одаренные лабухи вроде Нагибина, имевшего хамство целыми абзацами, через многоточия, транслировать мысли Пушкина. Как давно замечено, слабые авторы симулируют эмоцию, заставляя героев бычить на пустом месте и сыпать неспровоцированными проклятьями. У Стругацких сочное ругательство «массаракш» на трехстах семидесяти страницах встречается 135 раз, не считая пятикратного «тридцать три раза массаракш». Впрочем, пробелы лингвистического чутья заведомо выдает уже псевдоним «братья Стругацкие».

Хаотическое мышление одинокого подростка – известная угроза и для композиции. С началом каждой главы «Острова» в сюжет вваливается орда новых персонажей с труднозапоминаемыми именами, которых аннигилируют с такой скоростью, что неясно, зачем им имена. Главные антагонисты проникают в действие за 20 страниц с конца, так что в экранизированной Бондарчуком половине романа о них еще и слыхом не слыхать.

У прозы Стругацких было единственное онтологическое преимущество, заставившее главных зубров отечественного экрана Германа, Тарковского и Сокурова в разное время и с титаническими переделками браться за их сюжеты: одинокие и закомплексованные умные мальчики некоренной национальности сильнее прочих озабочены темой личной свободы индивида. Чем действительно интересен «Остров», так это сводом философских (а потому сугубо некиногеничных) истин о свободе, ее достижимости и востребованности. Учение Стругацких на порядок опередило достижения современной им политологической науки по обе стороны океана. Дальше воли к свободе ни диссидентская, ни американская общественная мысль не шла. Стругацкие в ответ постулировали, что: любая тирания современного мира обусловлена волей подавляющего большинства, а не террором олигархии. Государственное насилие в герметических сообществах осуществляется по мандату большинства против рахитичной прослойки психически неуравновешенных маргиналов. Вывести систему из состояния равновесия и сделать ее уязвимой для революционных действий способна только развязанная по недомыслию большая война. В любом случае победитель Дракона останется наедине с огромными массами публики, которой его победа ни к чему, а то и откровенно враждебна – что в принципе дезавуирует роль личности в истории. Даже таких белокурых гигантов, невосприимчивых к пулям, радиации и пропаганде, как Максим Каммерер.

Здесь космогония Стругацких давала слабину в силу общей наивности господствующих в ту пору представлений. Авторы связывали ментальную ограниченность населения не с уровнем развития производства, а с тлетворным воздействием зомбирующей пропаганды (которая, понятно, и подразумевалась под ретрансляционными башнями) – забывая, что основная масса деспотий процветала в дотелевизионную и даже докоммуникационную эру.

Впрочем, и социокультурные, и пропагандистские построения вели к единому выводу о бессмыслице любого силового сопротивления режиму суверенной охлократии. Возможно, эти выводы и были самым разумным ответом на вечный вопрос, почему такую откровенно еретическую литературу печатали такими несусветно гигантскими тиражами. Тем, кто способен был считать немудреные подтексты, отчетливо демонстрировали тщету их рыпанья (даром ли в большинстве книг Стругацких присутствует откровенно буддистский, созерцательно-отшельнический привкус? Сиди песок пересыпай – вся мудрость).

На беду, Федор С. Бондарчук, ослепленный траекторией космолетов, горнилами битв и рыком головобрюхих мутантов, взялся за одиссею Максима с энтузиазмом отрока, впервые постигшего досягаемость миров, истребляемость хулиганов и распрямляемость искривленных пространств. Сделанные в пубертатном возрасте, подобные открытия чреваты солипсизмом – переносом восторгов и упоений собственной сетчатки на человечество в целом. Федору Сергеевичу элементарно не пришло в голову, что перепахавший его в золотые годы роман большинство зрителей и в руках не держало. Грамотно вправив композицию с помощью четы сценаристов-фантастов Дьяченко, он вполне разумно перенес часть эпизодов и латентных, но значимых героев в начало фильма – что вдребезги разбило всю последовательность пояснений о структуре инопланетного бытия. Название покоряемой землянами планеты Саракш в фильме не звучит НИ РАЗУ. То, что бранилка «массаракш» переводится как «изнанка мира», не объясняется ни единожды – что разом лишает смысла и промо-слоган «Ты увидишь изнанку мира». Социальную инженерию Бондарчук сократил, смутьянские акценты смикшировал, шпану окультурил до уровня «Заводного апельсина», а несовершенный мир срисовал с голливудских антиутопий типа «Вспомнить все», «Пятый элемент» и «Бегущий по лезвию бритвы». По убеждению Голливуда, в тоталитарных мирах никогда не бывает солнечного света (они и Россию с Китаем всегда снимают ночью и в дождь). Полусумрачный саракшанский трюм с эскалаторами более всего напоминает мегамолл «Садко-Аркада», в котором выбили все лампочки, разрешили движение микрокаров и запустили двухголовых бомжей-мутантов. Там и сям в живописных лохмотьях шляются синеватые Жанны Агузаровы в экзотических прическах, летают капсулы-челноки, пыхают разноцветные дымы и торгуют волосатые варвары – ну все как в красной Москве 1968 года. «Если это тоталитарный строй – откуда здесь татуированные телки, суши-бары и прочий декаданс? – орал знакомый эксперт по внеземным цивилизациям. – На фиг из полицейского государства делать модный показ с подсиненными веками? Нет же, главное – все круто, главное – галстук металлический!» Еще ж и темно все время. Глаз в прищуре устает.

И все-таки кривая вывезет Федора Сергеича и на этот раз.

На фоне тотальной деградации российского управления даже редуцированная критика единомыслия выглядит дерзновенно, а первоисточника, где сорок лет назад в подцензурной стране все это делалось куда откровенней, никто не читал.

Публика попроще-помоложе млеет от спецэффектов, на которые потратились с размахом.

Наконец, негоже забывать о высоком блондине. Текущий репертуар, как и полвека назад, диктуют девочки – а раскудряво-диснеевский мальчик-Барби Василий Степанов способен затуманить сознание любой отечественной ляльке. Проза двух очкариков наконец-то позволила режиссеру реализовать недюжинные маркетинговые познания, в рамках которых выбор молодого арийского бога может рассматриваться в качестве полноценной прокатной стратегии. Над благородным наивом чудо-принцев смеются уже в третьем «Шреке» подряд – тем большим успехом способно увенчаться сиятельное нахальство подобных бизнес-планов.

В конце концов, «Человека-амфибию» и цветение миндаля в парке Чаир еще никто не отменял.

Света бы побольше – цены бы фильму не было.

Русский народный артист, алкоголик и дебошир

Наш Микки Рурк

Захар Прилепин

Званием Русский народный артист давно уже не стоит награждать собственно жителей нашей страны. Артист у нас пошел мелкий, неопрятный, суетный. Наградишь любого из них – и факт награждения разом унижает и прилагательное «русский», и существительное «народ» и само понятие «артист».

Награждать нужно варягов; это, к слову, вполне в русской народной традиции. Даешь новое низкопоклонство перед Западом! Неистовый патриотизм вернулся только в «нулевые» годы и уже надоел; всюду запах капусты и еще какой-то… квашни.

А смотрите, к примеру, как звучит: «Русская народная артистка Патриция Каас». Согласитесь, что это куда больше ласкает слух, чем «Русская народная артистка Надежда Бабкина».

И главное: мы ничего у французов не отбираем, потому что им самим, по большому счету, не надо. Я, например, во Франции был уже добрую дюжину раз, и сколько не спрашивал у молодых людей, знают ли они богиню Патрицию – в ответ мне лишь пожимали плечами и смотрели непонимающе. Иногда, крайне редко, сморщив лоб, вспоминали: «Каас… Да, Каас… Певица? Да. О?кей, дакор. Была, кажется».

Однажды моя знакомая девушка Маша, прямой потомок русской эмиграции первой волны, по одной линии правнучка писателя Бориса Зайцева, по другой – кого-то из Трубецких, рассказала, что имя Патриции Каас ей стало известно, когда она впервые приехала из Парижа в Москву. Здесь Маше привелось увидеть огромные, на каждом углу, плакаты Каас, ее светлое лицо на обложках журналов, и посетить переполненные стадионы в дни ее концертов.

И чья артистка, скажите теперь на милость, эта самая прекрасная Патриция? Французская, что ли? Как бы не так. Пусть они берут нашу Бабкину и оставят нас и Каас в покое. У нас любовь, закройте шторы.

И вообще, насколько мы помним, Патриция не совсем француженка, она еще и немка к тому же. Русский солдат, конечно, и во Франции бывал, но в Германии он бывал особенно страстно.

Ничего плохого сказать не хотим, но всякий, кто дневал и ночевал в Париже или в Берлине скажет, что ни на француженку, ни на немку Патриция не похожа вовсе. А вот в Рязани мы подобных ей встречали не раз. Только они не поют так красиво.

Или вот другой пример, по мужской части.

Был в дальних странах такой актер, Микки Рурк. Ровно двадцать лет назад, кажется, был, и даже чуть раньше. Люди моего поколения прекрасно помнят, что настоящая наша, полная чувственности жизнь, началась в маленьких кинозалах, куда мы ходили смотреть на Джона и его подругу в «9 1/2 недель» (Nine 1/2 Weeks) и Джеймса и его подругу в «Дикой орхидее» (Wild Orchid). В том числе и поэтому наше поколение такое романтичное, и такое потерянное, после этих вот фильмов.

Микки уже тогда заслуживал звания Русского народного артиста, тем более что оба вышеобозначенных фильма не пользовались особым успехом на его родине, в США; но тогда у России хотя бы имелись конкуренты в лице Европы – столь же страстно влюбленной в Рурка.

Лично я впервые увидел его в картине «Сердце ангела» (Angel Heart), и, Боже мой, какой это был шок! Едва выносимый…

Кажется, то была зима 89 года, город Дзержинск, кинотеатр «Ударник», располагавшийся на площади опять же Феликса Дзержинского. Я вышел в поздний вечер, совершенно оглушенный, и смотрел на снег, и этот снег в свете прожекторов (за кинотеатром был стадион, вспомнил я сейчас, написав слово «прожектора») – и, говорю я, этот ослепительный, сияющий снег в свете прожекторов до сих пор переливается в моих глазах; лица своего я не помню, но помню два ботинка своих, школьных, огромных, в сырых шнурках, и люди, вышедшие вместе со мной из кинозала, меня обгоняют, и даже толкают иногда, но мне все равно: внутри у меня ощущение пожизненного чуда и тихий, сладостный сердечный тремор.

В ближайший же месяц я посмотрел этот фильм 27 раз; причем бывало, что я посещал до трех сеансов в день.

О, Рурк там был гениален. Там все были гениальны, Де Ниро, Лиза Бонет и Паркер, режиссер. Но Рурк был просто нестерпим, в мятых своих пиджаках, щетинистый, потерянный в жутком, сыром, слякотном мире.

Я переводил на фильму всех своих знакомых; не всегда они понимали, зачем я привел их смотреть эту бессмыслицу, и посему я куда более радостно ходил один. Свет погас – и ты в Новом Орлеане; которого, кстати, уже нет теперь, его смыло наводнением.

Когда, много позже, я жил в штате Миссисипи, мне довелось узнать, что послужившая первоосновой для фильма «Сердце ангела» история блюзмена, продавшего душу дьяволу, вовсе не выдумка. Я так и знал, я так и знал! В штате Миссисипи еще были живы люди, помнившие этого человека.

…Однако Микки Рурка в Америке уже не помнил никто, ну, или почти никто…

Сегодня ситуация, да, изменилась: совсем недавно Микки Рурк получил одну из самых престижных американских (читай – мировых) премий «Золотой глобус» за главную роль в фильме «Рестлер» (Wrestler), и теперь резонно рассматривается в числе первых претендентов на очередной «Оскар».

Газеты и журналы вновь почитают за честь опубликовать фотографии Рурка, его ленивые интервью, изображения его бывших жен и его бывших, ныне покойных, омерзительных на вид собачек, которых он любил куда больше, чем жен.

Русские медиа массово перепечатывают переводы новых западных публикаций о Рурке, общий смысл которых сводится к двум-трем фразам: «После долгого перерыва Рурк снова на большом экране! Лицо его было изуродовано, когда, забросив кинокарьеру, он решил заняться боксом! Казалось бы, наркотики и алкоголь уже довершили свое дело! Но вот состоялось триумфальное возвращение Рурка! О, добрый, старый Микки, ты опять с нами!..»

Все это, положим, ерунда. Вряд ли в Штатах будут переводить статьи о Рурке, написанные в России, но хотя бы здесь, на его настоящей родине, где никто и не забывал этого артиста, мы имеем право рассказать, как все было на самом деле.

Начнем с того, что разговоры о «возвращении» Рурка в кино как-то даже не смешат уже.

Дело в том, что Рурк действительно забросил свою «звездную» карьеру на самом взлете. На исходе 80-х он был одним из самых высокооплачиваемых актеров Голливуда: меньше миллиона долларов за фильм не принималось. Как следствие: коллекция мотоциклов «Харлей Девидсон», совместный бар на паях со Шварцем и прочее… Причем, снимался Рурк чаще всего в таких фильмах, куда массовому зрителю вход заказан.

Скажем, самая известная экранизация Чарльза Буковски – «Пьянь» (Barfly), 87 года; о том, как снимался фильм, культовый писатель написал отдельный роман, где Рурк один из главных героев. Или «Франческо» (Francesco), 89 года, от автора «Ночного портье» Лилианы Кавани, где Рурк сыграл святого Франциска Ассизского.

Последней крупной ролью «звездного» Рурка стал культовый для русских байкеров и разобранный ими на цитаты боевик «Харлей Дэвидсон и ковбой Мальборо» (Harley Davidson and the Marlboro Man) 91 года.

Чуть раньше и чуть позже Рурк не прошел кастинг сначала у Феллини, потом у Антониони, и решил, в детской своей обиде, с кино завязать, вернувшись в бокс, которым профессионально занимался в юности, проведя тогда 47 боев в среднем весе.

Сколько в 92-м ему было лет никто, кстати, точно не знает. Существуют три даты рождения Рурка: 1950, 1953 и 1956-й. Кроме того, иногда говорится, что он появился на свет 16 сентября, а иногда, что 16 июля.

В общем, то ли 42-летний, то ли 35-летний бывший актер проводит одиннадцать боев в большом боксе, выигрывает девять, из них шесть – нокаутом. Мечтает подраться с тогда еще великим Майком Тайсоном, но, к счастью для кого-то из них, поединок не сложился.

К середине 90-х относятся, пожалуй, самые забубенные слухи о Рурке.

Один, например, о том, что Маргарет Тэтчер запретила артисту въезд в Британию, так как имелись веские доказательства того, что Рурк материально помогал ирландским террористам. Сам он, надо сказать, родился в семье ирландских католиков-эмигрантов и даже сыграл однажды этого самого ирландского террориста в достаточно среднем фильме «Отходная молитва» (A Prayer for the Dying).

Другой, куда более реальный, слух касался развода со второй женой артиста – красавицей и его партнершей по паре фильмов Кэри Отис. Дабы доказать свои чувства уходящей жене, Рурк пошел дальше Ван Гога и отрезал себе мизинец, после чего положил палец в холодильник, и вызвал врачей. Они приехали, и палец пришили на место.

В любом случае, через полтора года после начала боксерской карьеры, Рурк снова возвращается в кино. Сложно оставаться в боксе, когда у тебя четыре изуродованных сустава на руке, два сломанных ребра, прокушенный язык, перебитый нос, перелом скулы, и что-то такое напрочь отбитое в животе, что полностью гарантирует бездетность.

Всего через полтора года, повторяем, он вышел на съемочную площадку: в 94-м. Пресловутое возвращение Рурка, еще раз скажем для закрепления, произошло не в январе 2009-го верхом на «Золотом глобусе», а пятнадцать лет назад.

…Хотя с тех пор «возвращение» стало для Рурка, в известном смысле, визитной карточкой…

Он, стоит сказать, совершил в давние те годы, как минимум, две судьбоносные ошибки. Сначала, в 94-м, отказался сниматься в фильме «Криминальное чтиво» (Pulp Fiction) некоего Тарантино; посчитал, что ерунда какая-то, а не сценарий, и уступил главную роль Брюсу Уиллису. Следом его хотели позвать тот же Тарантино и его друг Родригес в фильм «От заката до рассвета», но раздумали; роль, предназначавшуюся Рурку, исполнил Джордж Клуни.

Список продолжает режиссер Юрий Грымов, предложивший в свое время Рурку роль глухого Герасима в экранизации рассказа Тургенева «Му-му» (Mu-Mu). Рурк отказался.

Зато в 94-м Рурк сделал печальную кинодраму «Скарлет и Фрэнк» (F.T.W. – заметим, что данная аббревиатура переводится не только как «Фрэнк Т. Уэлс», но и как «Е…ь этот мир») с собой в главной роли и по собственному сценарию.

Год спустя появился безусловный шедевр, опять же, сделанный по сценарию Рурка, фильм «Пуля» (Bullet), эдакий американский вариант «Калины красной». Недавний зэка, играемый Рурком, возвращается из тюрьмы домой, в свой бедный еврейский квартал… но сама жизнь его, как водится, не принимает… Зато брат за брата отомстит в финале…

Вообще, лучшие свои роли Рурк сыграл именно в середине 90-х. Безупречно сделанные картины той поры «Время падения» (Fall Time) и «Выход в красное» (Exit in Red) – верное тому доказательство. Лицо его тогда еще напоминало лицо живого Рурка, но не Рурка замороженного и забытого врачами в холодильнике, а печальный и нудный миф о «возвращении» еще не начали воспроизводить то в одном месте, то в другом.

Первым об этом заговорил великий Коппола, автор «Крестного отца», в 97-м. Он снимал новую ленту «Благодетель» (Rainmaker), и заявил, что однажды уже дал Рурку «путевку в жизнь», в 83-м, в кинофильме «Бойцовая рыбка», и готов дать ему еще один шанс.

И дал. Это было примерно второе возвращение Рурка.

Потом, действительно, было несколько проходных лет, но и за это время Рурк сыграл в двенадцати картинах! В числе прочего, подрался со Сталлоне в «Убрать Картера» (Get Carter), повстречался, наконец, с Тарантино, который спродюсировал блестящий «Четверг» (Thursday), и пообщался с Шоном Пеном на съемках картины «Обещание» (Pledge), где Шон выступил в качестве режиссера, а Рурк сыграл лучший в своей карьере эпизод – роль отца, потерявшего дочь.

Ошарашенный Шон, согласно легенде, увидел, как Рурк играет и спросил: «Микки, где ты был до сих пор?» «В аду», – ответил Микки.

Четвертый, если не пятый раз о возвращении Рурка заговорили в 2003-м, когда Родригес снял его в очередной части «Однажды в Мексике», и одновременно вышла остроумная вещица с Микки в главной роли под названием «Высший пилотаж» (Spun).

В 2005 году он снова «вернулся», на этот раз в «Городе грехов» (Sin City) Родригеса, давшем сумасшедшие сборы в США, и в «Домино» (Domino) Тони Скота, в котором, как старый «ирландский террорист» душевно изобразил «охотника за головами».

В общем, Рурк – это русский навыворот. Русские, как известно, прощаются и не уходят, а он все возвращается и возвращается, хотя сам давно с нами.

В России его не забывали ни на день; и не забыли б, даже если бы он действительно запропал.

Все оттого, что судьба Рурка соответствует главному русскому правилу, обязательному для всякого творческого человека. Правило формулируется предельно просто: «Отвечай за базар».

Русский артист, да, обязан отвечать за базар. Слово «артист» мы в данном случае используем в его европейском значении – то есть: творческий, не похожий на иных, красивый человек. Так Эдвард Лимонов, вернувшись из Франции, называл себя «артистом», а не «писателем».

Рурк всегда отвечал за базар, и все те слухи и реальные факты, что окружают его имя, начиная с безотцовщины и малолетних приводов в милицию, заканчивая бездетностью и приводами совсем недавними, а еще – дружба с бандитами (к счастью, в США нет шансонье, и он дружит с рэперами), большие любови и громкие разводы, бесконечные драки и, как доказательство последних, лицо Квазимоды (снимите его в этой роли без грима, пора уже!), – в общем, все это создало образ как раз такой, какой нам так нужен и близок.

Рурк, к тому же, пишет не только дельные и очень печальные сценарии, но еще и стихи. Кто бы сомневался!

Мы тебя узнали, ирландец. Никакой ты, потому что, не ирландец. Сережа Есенин, Володя Высоцкий, Боря Рыжий, помянутый Лимонов – вот этот тип.

И втайне мы знаем, что никакие вы ни фига не драчуны и алкоголики, это вы для виду так, а внутри-то, внутри… Апрель там у вас, и божья коровка ползет по травине…

«Он самый тонкокожий и самый чувствительный человек из всех, кого я встречала, – говорит о Микки первая жена. – Когда мы познакомились, он походил на маленькую обиженную собачку. Он был ужасно уязвимым. Боялся летать. Не купался в океане, потому что там могли быть акулы. Он был такой нервный! Любил поло, но до смерти боялся лошадей…. Он сделал карьеру, играя секс-символов и бойцов, но на самом деле он персонаж Вуди Аллена. У него столько фобий!»

Именно так все и было, да! Все правда, ибо кто нас знает лучше, чем наши жены!.. Но при этом – продолжим мы фразу, – кто сможет сказать о нас хуже, чем наши бывшие жены!

Потому что персонажи Вуди Аллена настоящей жизнью артиста не живут, не носят они свои фобии, проверяя их на прочность, с ринга в пьяный бар, из бара в участок, и обратно, и так бесконечно, и так неустанно.

А если Рурк когда что сделал не так: ну, скажем, жену избил, или переспал с одной русской певицей, а потом отказался сниматься в ее клипе, или попался с героином, – так это не он виноват, это жизнь такая, злая и паскудная.

Да и что я вам буду рассказывать! Как будто вы без меня не помните, как выглядит настоящий русский народный артист, поэт, мужик и дебошир…

Великая пирамида

Леонид Леонов как певец Апокалипсиса

Дмитрий Быков

Я давно мечтаю написать цикл портретов лучших советских авторов – или, если угодно, русских авторов советского периода: наша литература не так богата, чтобы вычеркивать семьдесят лет своей истории. Отечественная классика – два десятка имен, даже с учетом так называемого «второго ряда». Бесконечно интерпретировать ее – и скучно, и неплодотворно. Советская литература в своем глубинном течении, в потаенном развитии, которого официальная критика не могла отследить по определению, – добавила к нашему знанию о человеке очень много, и без этого знания нам никогда не понять, что произошло с Россией с 1917 по 1991 год и что происходит сейчас. Начать этот цикл мне хотелось бы с Леонова – не только потому, что в этом году отмечается его 110-летие (и, может, его заметят лучше, чем столетие в 1999-м), и не потому даже, что один из самых резонансных авторов сегодняшней России, Захар Прилепин, к этому юбилею закончит его массивную биографию для серии ЖЗЛ, – а потому, что Леонов сегодня значим, как никогда. Он понял больше остальных – и сумел, пусть впроброс, пусть полунамеками, это высказать; мы к его свидетельству подбираемся только сейчас. Обидно будет, если гений окажется погребен под общей плитой с надписью «невостребованное».

Говорить, по-моему, надо прежде всего о «Пирамиде» – как-никак главная книга, но выбрать менее удачное время для ее публикации (1994) было трудно. Видимо, Леонов точно предчувствовал скорую смерть и не хотел оставлять роман для посмертной публикации, хотя и предупреждал своего секретаря Виктора Хрулева о такой вероятности. Когда «Пирамида» только что вышла трехтомным мягкообложечным приложением к «Нашему современнику» – будет время, когда за отважное решение напечатать ее в апреле 1994 года этому журналу многое простится, – я набрался храбрости и позвонил ему с просьбой о встрече. Наглость была невероятная, ему исполнялось 95 лет, но были в тексте вещи, которые мог разъяснить только он.

Трубку взял он сам и ясным старческим голосом сказал:

– Не могу встречаться, помру скоро. Через три месяца. И умер в августе 1995 года, успев, однако, опубликовать в «Завтра» гневный и подробный ответ на попытку М. Лобанова интерпретировать его главную книгу как антисемитскую. Текст здравый, сложный и по стилистике стопроцентно леоновский – я не встречал еще ни критиков, ни пародистов, которые бы достаточно убедительно имитировали его слог. Даже у А. Архангельского в тридцатые годы не вышло.

О том, что Леонов пишет гигантский роман, ходили слухи с начала семидесятых. Он опубликовал два фрагмента: «Мироздание по Дымкову» и «Последняя прогулка», – ничего не прояснивших, только напустивших туману. Видно было, что это апокалиптическая фантастика в духе «Бегства мистера Мак-Кинли», врезались некоторые детали – вроде таблички «Не курить» на груди у крошечного человечка, вождя вырождающегося племени: жалкий остаток былого цивилизационного величия, используемый ныне как знак высшей власти. Говорили, что Леонов сошел с ума, пребывает в маразме и сам давно забыл, что у него там в начале, а что в конце. В 1993 году был фестиваль некрасовской поэзии в Карабихе, туда съехались представители всех толстых журналов Москвы, меня пригласил «Октябрь» – и во время вечерней прогулки по волжской набережной разговор зашел о том, что у кого в портфеле. Я сказал, что вроде бы у Леонова лежит гигантский роман, и тот, кто его возьмет, обрящет сенсацию.

– Так мы уже печатаем, – сказал Геннадий Гусев, куняевский зам.

– Ну что, что там?!

– На мой вкус – очень модернистская вещь, написанная очень старым человеком, – сказал Гусев, но сюжет раскрывать отказался. Пришлось ждать ближайшей весны. О том, что Леонов установил абсолютный гиннессовский рекорд, опубликовав гигантский роман в 95-летнем возрасте и напряженно работая над ним до самого подписания в печать (Гусев вспоминал, что Леонов иногда ночами звонил ему домой и вдиктовывал правку по словам), – не написал никто. Помню, что попросил Аннинского написать статью для «Столицы» – он честно прочел книгу, но сказал, что за неделю писать отзыв о романе, на который потрачено пятьдесят лет, не считает возможным. Самуил Лурье тогда же ознакомился с трехтомником и заметил, что это «роман из антивещества»: определение, как всегда, точное. Весь корпус леоновских текстов – сравнительно небольшой по его годам, десятая часть толстовского собрания, – тоже производит впечатление антивещества, сверхтяжелого и чужеродного: совершенно нерусская, вообще нечеловеческая конструкция. Думаю, в этом и залог любопытства, которое Леонов вызывает у некоторых; эти некоторые опознают друг друга мгновенно. Мировоззрение его – ни в коем случае не христианское, не зря в единичных своих интервью он старательно уходил от вопросов о Боге, вере, духе и т. д. Оно, кажется, не гуманистическое вовсе. Он представитель коренной, дохристианской, в каком-то смысле даже и не языческой России, но эта Россия – самая настоящая, и романы Леонова написаны настоящим русским языком, лишь чуть более нейтральным, чем хлебниковский или платоновский (кстати, ведь и платоновский выглядит безумным главным образом за счет вкраплений новояза: эффект абсурда создается за счет смешения стилей, а где его нет – как, скажем, в «Епифанских шлюзах», – авторская речь вполне традиционна). Леонов привлекает и – больше того – притягивает тех, кого не устраивают матрицы; тех, кто пытается понять, как все устроено на самом деле, а не притянуть действительность к той или иной доктрине. Во всяком случае, меня в нем с самого начала цепляло именно это: непосредственное восприятие жизни, начисто очищенной от любых утешительных или угрожающих мировоззрений. Думаю, это могло не только притягивать, но и отпугивать – почему многим и казалось, что Леонов заумен, холоден, механистичен и т. д. Но благо уже тому, кто это почувствовал. Вероятно, лучшая до сих пор статья о Леонове – монографическая (и не столько критическая, сколько именно испуганная, отшатывающаяся) статья Марка Щеглова о «Русском лесе», в которой совершенно верно отмечен античеловеческий (или, по крайней, мере бесчеловечный) характер божества, которому поклоняются автор и герой. Да и лес – символ весьма откровенный: это та самая природа, которой противопоставляется история. Лес не бывает нравственным или безнравственным. Пятнадцать лет спустя этот символ стал еще отчетливей у Стругацких в «Улитке на склоне»: там лес – метафора будущего, столь же имморального и беспощадного, как природа у Леонова.

Скажем сразу: Леонов был, вероятно, плохим человеком. «Быль про мед», изложенная Евтушенко, вполне достоверна (стоит голодная очередь в эвакуации, мужичок торгует из бочки медом, стоят кто с баночкой, кто с рюмочкой, – и тут приезжает Леонов на подводе и забирает всю бочку, «заплатив коврами»). Пастернаку в предсмертном бреду мерещился Леонов, сидящий у его изголовья и спорящий с ним о «Фаусте», – и он просил Леонова к себе больше не пускать. Ходили слухи о леоновском письме к Сталину – якобы в советской литературе наблюдается засилье евреев… Отмечу, однако, что все это слухи, письмо, упоминаемое в дневниках Чуковского со слов другого литератора, так и не напечатано, а очевидцев «были про мед» лично я не встречал. Иное дело, что Леонова мало кто любил – и он действительно был резок, замкнут, в общении малоприятен, говорил темно, читать его было трудно… Несомненен и документирован другой эпизод: что в ответ на предложение подписать антисолженицынское письмо Леонов издевательски потребовал предоставить ему написанное Солженицыным В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ, и тогда он, может быть… Даже и явно конформистские вещи он умудрялся проделывать «с превышением», доводя до абсурда: оказавшись в опале, ждал ареста и получил совет написать восторженную публицистическую оду Сталину. Он и написал – с предложением вести советское летоисчисление от даты сталинского рождения. Как хотите, но «Слово о первом депутате» – откровенно издевательская статья, пародийность которой очевидна. Впрочем, Леонова интерпретируют многие, всегда противоположным образом, – он амбивалентен, как реальность, и именно этого ему не могут простить: ведь амбивалентное – холодно. И Леонов, в общем, холоден, хотя необычайно мастеровит. Человек, в 27 лет написавший «Вора», – лучший, кажется, русский роман о крахе великого революционного поколения, о вырождении титанов, вчера еще ворочавших мирами, – очень рано достиг вершины собственно литературного мастерства; да, между нами, уже и «Записки Ковякина», писанные в 24 года, изобличают редкую набитость руки. КАК писать – он понял очень рано; дальнейшие его искания сводились к выработке цельного мировоззрения, без которого русский писатель невозможен. Леонов так его и не выработал, к чести своей. Он потому и ощущал себя бесприютным странником, как в гениальном рассказе «Бродяга» (в «Пирамиде» этот страх ожил в образе Матвея Лоскутова, бесприютного священника-еретика, живущего в кладбищенском склепе).

О русском спорят очень много, некоторые договариваются до того, что русские – народ вообще без ценностей; позволим себе заметить, что русские ценности попросту лежат не в идеологическом поле. Русские – не идеологизированный народ, в том смысле, что в жизненном поведении они следуют не закону и не догме (почему закон и оказывается традиционно бессилен перед русской реальностью). Из всех догм и вероучений, в том числе христианства, русские берут то, что им близко и нужно. Вообще этот народ как-то ближе прочих европейцев расположен к самому ядру жизни, к ее веществу, по-платоновски говоря, к реальности как она есть, не преображенной никакими милосердными гипнозами. Отсюда целительный, иронический цинизм большинства отечественных поговорок, резко выраженные горизонтальные связи при искусственности и хрупкости вертикальных, равнодушие к политике, склонность к переваливанию ответственности на власть, сосредоточенность на творчестве и труде в ущерб «историческому деланию» – очень, в сущности, суетному, – и т. д. Леонов как раз имел дело с этой реальностью, с человеком как таковым, не облагороженным никакими идеалистическими представлениями, – а потому наиболее болезненной темой, заботившей его применительно к «человечине», как называл он человечество, была проблема, обозначенная в апокрифической книге Еноха, главном мифологическом источнике «Пирамиды»: несовершенство проекта, заложенное в нем изначально. «Господи, в твоей формуле ошибка!» – «Я знаю…» Именно это несовершенство – толчок истории, залог ее развития. В человеке нарушен баланс «огня и глины», а потому в конце своего пути человек обречен уничтожить мир – это и есть главная цель истории, отсюда ее неизбежный эсхатологизм. Отсюда же пессимизм большинства леоновских героев (он говаривал Чуковскому, что заветные мысли надо вкладывать в уста отрицательных персонажей – и потому леоновскую эсхатологию в «Русском лесе» излагает Грацианский).

Любопытно, что к сходным выводам – о необходимости уничтожения мира как о высшей точке человеческой истории – приходят разные люди в разное время, сравнительно недавно это обосновал Веллер в своей «Всеобщей теории всего», но у него там не сделан еще один важный вывод – а у Леонова сделан. Вывод этот – что с развитием прогресса человечество обязано будет озаботиться собственной интеллектуальной деградацией, нравственным и умственным нивелированием – и даже прямой отрицательной селекцией; грубо говоря, единственным условием самосохранения становится спланированное, сверху организованное вырождение, которое и будет главным содержанием истории в ближайшие тысячелетия. ХХ век – рубеж, на котором с особенной ясностью обозначилась его неизбежность, потому что иначе будет сами видите что. В результате вся история человечества действительно приобретает вид пирамиды – или, как рисовал Дымков для Дуни Лоскутовой, сплющенных треугольников со все убывающей высотой: чем дальше, тем уже. До абсолютного нуля и перерождения в финале.

Концепцию эту у Леонова излагает Сталин, что вполне понятно, – но почему-то современным людям приходится заново открывать эти вещи, которые для современников были азбукой. Напомним фабулу «Пирамиды» – или, точней, одну из ее фабул, потому что их как минимум три: похождения ангелоида Дымкова, присланного на Землю в 1938 году и отлетающего в финале; история любви-вражды между актрисой Юлией Бамбалски и режиссером Сорокиным (самая слабая и многословная линия, по-моему, без которой роман ничего бы не потерял); и одиссея отца Матвея Лоскутова, ушедшего из дома странствовать, дабы не навлекать неприятностей на семью. Мне приходилось уже говорить о замечательном литературном парадоксе: в 1938 году в СССР одновременно пишутся три романа о вторжении иррациональных сил в советскую действительность. Это «Пирамида» Леонова, в которой прилетает ангел, «Мастер и Маргарита», где является дьявол, и «Старик Хоттабыч» Лагина, где возникает джинн. Все трое дают представления в цирке (Воланд – в варьете, но разница невелика): в «Пирамиде» содержится остроумное рассуждение старого фокусника Дюрсо о том, что чудесам в наше время осталось место в двух сферах: церковь и цирк, и в цирк устроиться проще, да и прихожан больше… Дьявол улетает, проинспектировав реальность и не найдя в ней ничего особенно интересного. Ангел улетает, почувствовав интерес определенных сил, желающих использовать его в качестве «ангела истребления». Остается только джинн, отлично вписавшийся в советскую реальность и ставший народным артистом, – что само по себе нагляднейшая иллюстрация имморализма сталинской империи, в которой нет места ни добру, ни злу, а только чистой магии. Но мы отвлеклись: смысловой центр второго тома «Пирамиды» – беседа Дымкова со Сталиным. «Фокусника» во время кремлевского концерта лично вызвали к диктатору, дабы тот изложил ему свое видение истории и привлек к вероятному сотрудничеству; в какой же области? Да вот в этой самой: нивелирование, организованное усреднение: «Нам с тобой, товарищ ангел, предстоит поубавить излишнюю резвость похотей и мыслей для продления жизни на земле».

Отметим не только мощь леоновского предвидения, вполне объясняющего нынешнее состояние человечества – и России в частности; этим же предвидением он как-то сумел угадать и волну энтропии, которая разрушит в результате остатки советского проекта, и саму гибель Советского Союза – хорош или плох он был – от причин много ужаснейших и, главное, много противнейших, чем Советский Союз. Но чрезвычайно показательна сама трактовка Сталина – хотя Леонова пытались вписать и в сталинисты: вот уж для чего нет никаких оснований. Леонов во многом был и остался до конца человеком двадцатых годов – лучшие его сочинения были написаны тогда. О нежизнеспособности советской утопии он догадался тогда же, заставив своего Скутаревского изобрести беспроводную передачу электротока – и убедиться в том, что в его лаборатории ток передается и лампочка горит, а на экспериментальной станции ничего не получается: В ВОЗДУХЕ что-то не то. Однако утопические двадцатые были ему куда милей бессмысленно-зверских, антитворческих, консервативных тридцатых. Сегодня иногда встречаешь суждения о том, что Сталин вынужден был заплатить нечеловеческую цену за небывалую в истории модернизацию; что он, собственно, как раз и был менеджером модернизации, благодаря которому мы провели величайшую индустриализацию и т. д. Между тем никакой модернизации Сталин не проводил – он ее угробил; вся его политика, начавшаяся в 1934 году (до того он вынужден был мимикрировать, но XVII съезд вынудил его атаковать) была расправой с модернизационным революционным проектом. Некоторые описывают эту расправу как «русский реванш», но никаких оснований думать о «русском» столь дурно у нас нет. Это был реванш консервативных сил, полагавших наиболее эффективной стратегией запугивание и затягивание шенкелей; на коротких исторических дистанциях такая стратегия действительно работает, а на длинных, увы, приводит к катастрофическим поражениям. Сталин – не «менеджер развития», а организатор целенаправленного и продуманного упадка, одержимый эсхатологическим страхом перед прогрессом: боится он, правда, не за человечество, которое стремглав летит к самоуничтожению, а за себя, который такому человечеству скоро будет не нужен; но это отдельная тема.

Во второй половине тридцатых Сталин уничтожил всех, кто Россию пытался модернизировать – хорошо ли, плохо, другой вопрос, – и заменил теми, кто принялся ее нивелировать; тех, кто мобилизовывал (и умел это), – на тех, кто выколачивал. В результате империя после него не простояла и сорока лет: мотивация к какой-либо деятельности исчезла на корню. О том, как работает руководитель модернизационного типа Леонов написал «Скутаревского» и «Дорогу на океан», предъявив читателю Черимова и Курилова. О том, как работает Сталин, «затягивающий шенкеля», сам он внятно рассказывает в «Пирамиде». Увидеть в нем не мобилизующую, а консервирующую, не прорывную, а принципиально нетворческую силу, – подвиг для современника; и то, что нынешнее принудительное вырождение имеет вполне сталинскую природу и осуществляется в соответствии со сталинской программой, – еще один неожиданный и важный вывод из «Пирамиды», которую не худо бы читать и перечитывать, пусть выборочно.

Станислав Рассадин назвал ее «необъятной и нечитаемой», – я бы с этим не согласился, поскольку самая трудность и плотность леоновского языка, некоторая его корявость необходима для фиксации на важнейших ходах мысли; скользить по странице этого романа нельзя – ее надо медленно проговаривать вслух, лучше бы неоднократно. Допустить, что этот роман будет сегодня прочитан массами, – никак нельзя, да я бы и не хотел этого (возможно, потому, что это отчасти подорвало бы мою веру в собственную исключительность). Но именно ради самоуважения многие влезли в него – и не смогли оторваться: подзаголовок «роман-наваждение» там стоит не просто так, и каким-то подсознательным страхам современного читателя роман Леонова отвечает с редкой полнотой и чуткостью. Там намечены корневые, архетипические фигуры русской истории, фатальные ситуации, преследующие тут всякого, – а потому каждый хоть раз да встречал на своем пути комиссара Скуднова или роковую красотку Бамбалски. Помню, как при первой встрече с Прилепиным мы три часа проговорили на волжском берегу в Новгороде не о Лимонове, а о Леонове – и этот разговор расположил меня к писателю Прилепину задолго до знакомства с его литературой. А вовсе уж неожиданная дискуссия о «Пирамиде» случилась у меня давеча на одной из российских книжных ярмарок, где милая собою девушка лет двадцати двух охраняла стенд крупного издательства. Я попросил у нее книжку, нужную по работе; слово за слово – она оказалась выпускницей филфака, писавшей диплом именно по «Пирамиде».

– Вы?! Вы ее читали?!

– А что?

– Мда.

Дальнейший разговор оказался чрезвычайно интересен – главная дискуссия шла о Шатаницком, самом загадочном персонаже «Пирамиды». Спорить с двадцатилетней блондинкой о Шатаницком в 2008 году – это, как хотите, из области фантастики; но действие равно противодействию, и если всемирное усмирение и усреднение набирает обороты – легко предположить, что будет расти и сопротивление ему.

У Леонова много вещей слабых, вроде «Соти», и испорченных, вроде «Вора» (хотя именно во второй вариант «Вора» вписана в 1957 году великая финальная фраза: «Но уже ничего больше не содержалось во встречном ветерке, кроме того молодящего и напрасного, чем пахнет всякая оттепель»). Но великих – вроде «Бурыги», «Туатамур», «Метели», «Нашествия», первых и последнего романов – в любом случае больше. Это был писатель редкого, небывалого еще в России типа – писатель без идеологии, с одной огромной и трагической дырой в душе, с твердым осознанием недостаточности человека как такового, непреодолимости его родового проклятия. Но как знать – не с этого ли осознания начнется новая литература, о которой все мы так мечтаем сегодня? И не Леонов ли станет одним из главных русских писателей XXI века, который, как он предрек, к середине своей станет веком сгущающейся катастрофичности? А главное – разве в леоновской тревоге и леоновском отчаянии не больше истинно-здешнего, корневого и подпочвенного, чем в сусальных песнопениях или военных трубах?

Он ждет, времени у него много.

Драмы

Прежде всего

Начиная с этого номера, журнал «Русская жизнь» становится ежемесячным, то есть будет выходить вдвое реже, чем до сих пор. Было бы глупо делать вид, что это – решение, принятое по просьбам читателей, или такой концептуальный ход, который не имеет отношения к текущей экономической ситуации в стране и в самом журнале. Имеет. Финансовый кризис вносит коррективы в наш формат и смещает нас в один ряд со славными русскими литературными ежемесячниками – от «Современника» до «Нового мира». Речь, впрочем, не идет о механической смене периодичности. Журнал меняется. Что-то заметно уже по этому номеру, что-то станет заметным потом, а мы начинаем осваивать ежемесячное пространство. Этот номер – январский, следующий будет – февральский и так далее. Русская жизнь продолжается.

Убийство

Днем 19 января в самом центре Москвы, возле метро «Кропоткинская» были застрелены адвокат Станислав Маркелов и (она умрет чуть позже, в больнице) журналистка «Новой газеты» Анастасия Бабурова. Убийство произошло буквально на следующий день после условно-досрочного освобождения из колонии бывшего полковника Буданова (адвокат представлял интересы семьи убитой Будановым чеченки Эльзы Кунгаевой, а за несколько минут до гибели закончил пресс-конференцию, на которой объявил, что собирается оспаривать решение об УДО). Буданову пришлось срочно оправдываться в специальном интервью: «Это гнусная провокация, к которой я не имею никакого отношения. Я наказание уже понес и почти за 9 лет в колонии, надеюсь, сумел сделать правильные выводы». Всерьез думать, что Буданов может иметь какое-то отношение к этому убийству, могут все же только очень экзальтированные люди. Тем более что опасных клиентов у адвоката хватало. Он защищал и сражавшегося с подмосковными властями и бандитами журналиста Михаила Бекетова, недавно избитого до полусмерти, и активистов антифашистских движений, и анархистов, да и сопровождавшая его журналистка Бабурова тоже, в принципе, могла оказаться не вполне случайной жертвой (она сама была активной антифашисткой). Понятно, что желающих строить версии по поводу причин этого убийства – множество; понятно, что даже если убийцы будут пойманы, никто все равно ничего не поймет. Понятно, наконец, что несчастные жертвы убийства на Пречистенке долго будут оставаться предметом спекуляций со стороны всех участников политического процесса в самом широком смысле этого слова.

Будет жаль, если за этими спекуляциями отойдет в сторону обстоятельство, если не более важное, чем само убийство, то, по крайней мере, сопоставимое с ним. Жанр демонстративного убийства, «дерзкого убийства в центре Москвы», по инерции до сих пор считающийся одиозной приметой демонизированных девяностых, в последние год-полтора снова вошел в московскую повседневность, и никто уже не вздрагивает, читая (и, чего уж там, не дочитывая), например, вот такие (процитирую «Новую газету», вышедшую в день убийства) газетные статьи: «Наши источники полагают, что следствию не мешало бы проверить Дилиева на причастность и к убийству в 2007 году Алихана Мацуева – близкого поверенного нынешнего замминистра юстиции, в прошлом президента Чечни Алу Алханова. А также на его причастность к убийству бывшего депутата Госдумы, старшего брата Сулима Ямадаева – Руслана, которого расстреляли недалеко от Белого дома в конце 2008 года. (По некоторым данным, рядом с местом преступления опять-таки видели серебристый „Мерседес“ с чеченскими номерами, за рулем которого находился майор МВД Чечни.) А также было бы не лишним провести экспертизу на соответствие Аслана Дилиева фигуре человека, выходящего из дома на Лесной улице после убийства обозревателя „Новой газеты“ Анны Политковской».

Наверное, что-то подобное в конце концов напишут и об убийстве на Пречистенке. Наверное, мало кто дочитает это до конца. Дочитывать, впрочем, необязательно – и так понятно, как немного осталось от того, что мы в последние годы беспричинно привыкли называть стабильностью.

Выборы

Возможно, этот номер «Русской жизни» уже в день своего выхода окажется на столе нового Патриарха Московского и всея Руси – 27 января Поместный Собор Русской православной церкви должен выбрать нового главу церкви. Напрасно один из претендентов митрополит Калужский и Боровский Климент заклинает верующих, общественность и СМИ «не проецировать светскую предвыборную кампанию на процесс подготовки к избранию Патриарха» («У нас нет фракций, партий, делений на группировки. У нас церковь одна, мы духовно все объединены. Богословская база одна, Евангелие одно, Христос один») – проецируют, да еще как. Скандал следует за скандалом, как принято накануне светских выборов. В агитацию и контрагитацию включаются знаменитости (полковник Квачков, к примеру, обозвал одного из соискателей «митрополитом Содомским и Гоморрским»), в СМИ сливается компромат и чернопиаровские выдумки (писали, например, что собор переименует РПЦ в Российскую православную церковь, а Патриарха – в Московского и всея России, якобы из соображений политкорректности). Большой скандал вызвала публикация журналистки «Коммерсанта» Юлии Таратуты о новом порядке формирования состава участников собора. Каждая епархия выдвинула на собор трех человек с правом голоса – монаха, священнослужителя и мирянина, причем среди мирян оказались такие экзотические личности, как жена приморского губернатора Дарькина, директор астраханского цирка и даже омский губернатор, и поскольку митрополит Кирилл среди монашества не так популярен, как среди мирян, такое «антимонашеское лобби» и может решить исход голосования.

Конечно, негодование представителей РПЦ по поводу проецирования мирских предвыборных привычек на церковные дела вполне оправданно. Но важно понимать, что оснований для такого проецирования сегодня больше, чем восемнадцать с половиной лет назад, когда был избран Патриарх Алексий Второй. Еще неизвестно, что на что похоже – церковная предвыборная кампания на современную светскую или наоборот. Депутатов, губернаторов и президентов у нас сегодня выбирают точно так же – с ожесточенной борьбой за кулисами и с весьма условным участием избирателей. Право же, если бы и мирских госдеятелей избирали какие-нибудь поместные соборы, государственное устройство России больше походило бы на демократию, чем теперь – по крайней мере, делегатов Поместного Собора общество хотя бы знает по именам.

Недвижимость

На первом после новогодних каникул заседании правительства Москвы очень интересно выступили мэр Юрий Лужков и первый его заместитель Владимир Ресин. И Лужков, и возглавляющий столичный стройкомплекс Ресин с максимально возможной эмоциональностью опровергали слухи о скором снижении цен на недвижимость в Москве. Так, мэр назвал дезинформацией прогнозы, «приглашающие не торопиться с покупкой квартир», а Владимир Ресин сказал, что в городе сложилась пагубная ситуация, «подогреваемая с плохой стороны сообщениями средств массовой информации о том, что цены на жилье, включая социальное, вдруг с чего-то упадут на 50 %», и что «дезинформация о снижении цен подстегивает жителей не покупать квартиры».

Когда с похожими заявлениями (правда, в другой тональности – он достаточно жалобно просил журналистов не нагнетать панику) выступал одиозный олигарх Полонский, ранее известный как сторонник радикального дарвинизма на строительном рынке, это выглядело всего лишь забавно. Когда об искусственно нагнетаемой панике и о том, что жилье не подешевеет ни при каких условиях, говорят высшие руководители города, к их словам стоит отнестись серьезнее.

Хотя, конечно, Лужков и Ресин от бизнесмена Полонского отличаются не принципиально. Власти Москвы вместе с дружественными им коммерческими структурами – такие же игроки на рынке московской недвижимости, как и возглавляемый Полонским «Миракс». Правда, ресурсов у них все же было больше, чем у обычного олигарха, и потому, когда чиновники перенимают методы отчаявшегося Полонского, это не может не обнадеживать, поскольку значит, что никаких других (сугубо чиновничьих) методов у них не осталось, и, может быть, скоро действительно что-нибудь заметно изменится.

Протесты

В конце декабря на Дальнем Востоке прошли массовые акции протеста против повышения пошлин на ввозимые в Россию автомобили иностранного производства. Наиболее драматично местные жители протестовали в столице дальневосточного автобизнеса – Владивостоке, где при разгоне демонстрации (местные газеты назвали этот день «кровавым воскресеньем») был использован отряд ОМОН «Зубр», по такому случаю переброшенный на Дальний Восток из подмосковного Щелкова. Позднее выяснилось, что начальник местного ГУВД отказался разгонять своих земляков и властям пришлось действовать без его участия – то есть знаменитый лозунг украинского Майдана «Милиция с народом!» впервые в новейшей истории был воплощен и в нашей стране. Возможно, не в последний раз.

Реакция федеральной власти на события в Приморье и без ОМОНа была достаточно нелепой и нервной. Инициатива правительства по бесплатной (то есть за счет государства) доставке на Дальний Восток новых автомобилей отечественного производства обернулась фарсом – нормальный человек даже с подержанной «Тойоты» на новые «Жигули» не пересядет, и вообще дело не только в доступности или недоступности средств передвижения – отбирая у людей возможность ввозить иномарки, правительство отбирает у них работу. Вдобавок ко всему очень быстро стало ясно, что и без этих факторов бесплатный провоз «Жигулей» жизнь жителей Приморья никак не облегчит. Отечественные автомобили и так стоят примерно одинаково и в Москве, и в Тольятти, и во Владивостоке, расходы на логистику традиционно покрывает производитель, то есть бесплатная доставка «Жигулей» – это не более чем завуалированная финансовая помощь «АвтоВАЗу», и без того не страдающему от отсутствия внимания государства.

Федеральные власти, впрочем, и не особенно скрывают, что, оказавшись перед угрозой социального взрыва, с одной стороны, во Владивостоке, с другой – в Тольятти, и не имея возможности выручить и тех, и других, они предпочтут выручать Тольятти. Поскольку там и людей больше, и род их занятий более важен для государства, да и вообще – Тольятти элементарно ближе к Москве, а степень внимания российских властей к регионам (кроме Чечни, конечно) традиционно прямо пропорциональна расстоянию от этих регионов до МКАДа.

Что же, правительство действительно оказалось в непростой ситуации, но едва ли это можно считать оправданием глупости. А по глупостям у федеральных политиков, кажется, открытый чемпионат. Включившись в него на завершающей стадии, стремительно вырывается вперед вице-спикер Госдумы Владимир Пехтин. По его мнению, протест в Приморье «искусственно разжигается группой заинтересованных лиц, в том числе и западными спецслужбами».

Раньше в таких случаях было модно спрашивать, что это – глупость или диверсия. Сейчас сомнений как-то совсем не осталось.

Мэры

Бывший мэр Тамбова Максим Косенков, о котором «Русская жизнь» писала прошлой осенью, приговорен к девяти с половиной годам лишения свободы в колонии строгого режима. Вероятно, следует напомнить, за что посадили Косенкова. Следствие и суд установили, что тамбовский мэр похитил и насильно удерживал в своем доме гражданина Украины Бабия, и это преступление – похищение человека, – суд и оценил в девять с половиной лет, и это, в общем, вся история в том виде, в каком она преподносится властями.

При этом сюжет богат нюансами – во-первых, Бабий жил в доме Косенкова давно и (в этом сходятся все свидетели) был любовником мэра. Во-вторых, Косенков был арестован, будучи фаворитом среди соискателей поста губернатора Тамбовской области, и многие наблюдатели связывают арест мэра как раз с его карьерными амбициями. Если добавить к этому непропорционально высокий (по сравнению с неочевидным преступлением) срок, то сомнений в том, что дело Косенкова действительно имеет политический, а не киднепперский подтекст практически не остается.

Кстати, мэров в России арестовывают чаще, чем каких-либо других чиновников. Буквально в тот же день, когда суд в Тамбове дал Косенкову срок, в Домбае, в Кабардино-Балкарии тоже арестовали мэра. Марат Маршанкулов на первом же допросе сознался в убийстве бизнесмена Бориса Байрамкулова. Маршанкулов и Байрамкулов вели переговоры о покупке земельного участка, в процессе переговоров подрались, и мэр проломил бизнесмену голову железным прутом.

Надо будет проследить, чем закончится суд над Маратом Маршанкуловым.

Родноверы

Самая тихая и самая странная сенсация января – арест группы сектантов-родноверов во главе с начальником отдела Министерства спорта, туризма и молодежной политики Петром Башелутсковым. Родноверы, с ударением на «е» – это язычники, поклоняющиеся богам древних славян. Представители ФСБ рассказали журналистам, что на родноверов спецслужбам удалось выйти в ходе расследования убийства узбека в Филевском парке – 15 января милиционеры обнаружили тело убитого и конверт с запиской: «Мы не простим! За наших братьев! Это война! Славянские сепаратисты».

Убийство узбека оказалось не единственным преступлением, инкриминируемым сектантам. Центр общественных связей ФСБ заявляет, что задержанные «могут быть причастны» к попытке взрыва 16 января 2009 года в ресторане «Макдоналдс» в Кузьминках, подрыву подъездных железнодорожных путей в районе станции Царицыно 5 октября 2008 года, основного железнодорожного пути Павелецкой ветки в районе станции Булатниково 4 ноября 2008 года и взрыву в церкви Николая Чудотворца Мирликийского в районе Бирюлево-Западное 30 ноября прошлого года. Во главе группировки, повторим, предположительно стоял чиновник федерального министерства.

В самих преступлениях, в которых обвиняют родноверов, ничего невероятного нет – ни минирование железнодорожных путей, ни взрывы в «Макдоналдсе» (тем более неудачные), ни тем более убийства узбеков не являются для современных россиян чем-то удивительным. Если бы за этими преступлениями стояли какие-нибудь ваххабиты или скинхеды, было бы совсем неинтересно. А тут – не ваххабиты и не скинхеды, а какие-то родноверы, про которых никто ничего не знает, а они мало того, что теракты совершают, так еще и в госструктуры проникли. Когда параллельная реальность неожиданно дает о себе знать, становится жутко.

Чичваркин

Ходатайство Следственного комитета при прокуратуре РФ о заочном аресте бывшего совладельца компании «Евросеть» Евгения Чичваркина (сам Чичваркин уже успел уехать в Лондон) едва ли станет жирной точкой в финале чичваркинской карьеры, но все же выглядит гораздо более символично, чем просто рядовое уголовное дело. Чичваркин, успевший побывать и живым символом нового поколения российских бизнесменов, для которых характерно сочетание западной продвинутости с показной удалью «нового русского», и жертвой почти государственного поглощения хоть и условно, но все-таки независимого бизнеса, и, совсем недавно, политиком из лояльно-либеральной партии «Правое дело» (вот вам иллюстрация ущербности «разрешенного либерализма») теперь превратился практически в политэмигранта. И хоть до лавров Березовского и Невзлина ему далеко, утверждать, будто никакой политики в деле Чичваркина нет, было бы просто неприлично. Ну да, смешно думать, что «Евросеть» Чичваркина была прозрачной и сугубо рыночной структурой, но еще смешнее делать вид, что Чичваркина объявили в розыск за то, что у него что-то не в порядке было с растаможкой сотовых телефонов. Политика в России уже давно – сфера интересов в лучшем случае близких к государству коммерческих структур, а чаще – просто спецслужб, и в этом смысле Чичваркин гораздо больший политик, чем его несостоявшиеся соратники по несостоявшейся партии. Трудно найти что-нибудь более омерзительное, чем публичный имидж Чичваркина, который бывший глава «Евросети» любовно формировал на протяжении последних десяти лет, но это не делает бегство Чичваркина менее симптоматичным и тревожным. Если даже такие упыри оказываются лишними в этой системе – что же это за система такая?

Олег Кашин

Лирика

???

В церквах Новосибирской области стали популярными антикризисные молебны. «Заказывают молебны, чтобы не уволили с работы, скорее завершился кризис, установились добрые взаимоотношения с начальством», – говорит настоятель одной из церквей. В основном молятся Иоанну Русскому, Митрофану Воронежскому, великомученику Иоанну Новому Сочавскому, но лидирует – как, впрочем, и во все времена – Николай Чудотворец.

Особенных чудес пока что не отмечено, однако власти Новосибирска объявили о готовности выплачивать безработным ежеквартальное муниципальное пособие, которое довело бы их доход до прожиточного минимума, а одиноким пенсионерам и многодетным выдали аптечную дисконтную карту с 7-процентной скидкой. Цены на лекарства растут, а скидка, может быть, позволит выйти в ноль – чудо не чудо, но определенно благодеяние.

???

Неподвижностью материнского капитала возмущались многие – называли эти деньги «мертвыми» или «виртуальными». До последнего времени эти деньги можно было потратить только на образование или улучшение жилплощади, а до исполнения ребенку двух с половиной лет и вовсе нельзя было к ним прикасаться. Возникали острые ситуации – например, матери не могли потратить капитал даже на лечение смертельно больных детей: «Медицинская помощь у нас бесплатная», – безмятежно объясняли чиновники. И вдруг: гром грянул, мужик перекрестился – правительство догадалось, где ключ от квартиры. Материнский капитал разрешили пустить на погашение ипотечных кредитов, причем на самых-самых либеральных условиях – например, даже в тех случаях, когда ребенок не является собственником квартиры (от родителей потребуют нотариально заверенное обещание когда-нибудь вписать его в число собственников) или когда ипотеку оформляет не мать, а отец. Вот до какой доброты дошли. Оно и правильно: спасать банки – это вам не детей лечить, это дело богоугодное, здесь и распоследний бюрократ станет гуманистом.

Большинство обратившихся за оформлением – жители малых городов и сельских районов, там эти десять тысяч долларов весят по-иному, чем в мегаполисах. Жителям же столицы по-прежнему нерадостно: весь материнский капитал – цена не более чем двух-трех квадратных метров «московского злого жилья».

???

В одном из сибирских областных городов сокращают штат в управлении образования. Сокращенных безжалостно направляют согласно диплому – учительствовать. Громадные статусные трагедии, иерархические потрясения, драмы самоидентификации. Коллега рассказывает, как чиновница с ужасом вопрошает: «Меня все уважают в этом городе – как же я в школу пойду?»

После долгих переговоров ей нашли более или менее достойное, условно номенклатурное место – замдиректора по учебно-воспитательной работе. Главное – не «учителкой».

???

Бюджетная сфера – издалека кажется – в завидном положении. В начале кризиса предрекали: «И теперь наконец-то частники начнут завидовать казенным людям» – ох, если бы! Перед Новым годом в Брянске митинговали рабочие 111-го военного завода – на митинг вышли больше 100 человек из 400 работающих. Вышли с лозунгами: «Губернатор, наши дети останутся без новогодних подарков». Им не платят зарплату несколько месяцев, счета предприятия арестованы, в кредитах отказано. Вроде бы нашли покупателя на заводской стадион – ура! Собираются продавать принадлежащие заводу квартиры в Москве – тоже дело.

Докатилось не только до военпрома, но и до такого тишайшего заведения, как сельская почта. 16 часов в неделю, или три часа с минутами в день – таков теперь режим работы 132 сельских почтовых отделений в Свердловской области. Успеет ли почтальонша, разносящая пенсии, – как правило, безлошадная, безвелосипедная – дойти от села Ивановки до села Петровки (а иногда это с пять-десять километров) и вернуться на службу? Можно, впрочем, еще больше оптимизировать расходы, отменив почтальонов и обязав пенсионеров забирать деньги в отделении. А добираться – непременно пешком, чтобы оптимизировать расходы на социальный автобус. На очереди – сельские медпункты, пожарники, ветеринары… Есть куда расти.

???

По наблюдению вице-мэра Чебоксар, в одном из чебоксарских автосалонов, продававшем ежедневно по пять иномарок, в ноябре и декабре продали всего десять машин. То есть за два месяца – двухдневная выручка. С введением новых таможенных сборов, на днях вступивших в силу, будет еще меньше – каждая иномарка, по прогнозам, подорожает в среднем на 100 тысяч рублей. Раньше частник на «копейке» заламывал цену, привычно бормоча про удорожание бензина, теперь – про удорожание иномарок. «А вы-то при чем?» – «А я, может, шесть лет по ночам на „Форд“ горбатился» – «Купили?» – «И не куплю уже…» «Копейка» дребезжит, в пластиковом иконостасе на панели не хватает центральной иконки – словно зуб выбили.

???

На Ставрополье недавно закупили свиней из Кабардино-Балкарии и Северной Осетии – и немедленно отметили вспышку африканской чумы. На одной из ферм, где всего проживает около 2,5 тысячи свиней, пало разом 125 голов. Ветслужбы поступили согласно инструкции: приказали всем фермерам ликвидировать и сжечь все свиное поголовье, а также уничтожить приготовленные на зиму корма и зерно. «Ветврач сказал – закатывайте тушенку и сами ешьте». Узнав о катастрофическом распоряжении, 500 свиноводов-фермеров и владельцев усадебных хозяйств Курского района Ставрополья перекрыли трассу. Плачущие фермерши убеждают, что при таком морозе африканской чумы быть не может («ведь она же африканская!»), и без свиней-кормилиц в дни великой депрессии не прожить, другого заработка у крестьян нет. И еще говорят, что при тепловой обработке мяса чума не страшна, съедите – не отравитесь!

Скорее всего, костры высокие все-таки вспыхнут, на скотомогильники прольется нужное количество хлорки и формальдегида, – но какая-то часть чумного мяса неизбежно всплывет на рынках, и свиной бифштекс с кровью исчезнет из многих меню. К кризисным заботам прибавится необходимость долго и тщательно прожаривать (а еще лучше – отваривать) мясо – если, конечно, у вас хватит на него денег.

???

В Ярославской области – небывалая очередь в доноры. Еще летом врачи пользовались услугами бомжей и деклассированных элементов – что делать, надо хоть как-то пополнять банки крови, – а теперь не знают отбоя от благопристойных граждан и принимают только по предварительной записи. После того как на «Автодизеле» по соглашению сторон или по собственному желанию (то есть без выходных пособий) были уволены 3 700 человек, обнаружилось, что расценки для доноров (за порцию крови – 280 рублей, за плазму – 500, за тромбоциты – целую тысячу) очень даже хороши.

Медики, однако, сами не рады такому аншлагу: финансирование станции переливания крови урезали на 40 процентов, остро не хватает реактивов для работы на новом дорогом оборудовании. Как скоро в очереди начнут приторговывать талонами, писать номера и бить морды наглецам – пока неизвестно, но, судя по масштабам сокращений в Ярославской области, ждать осталось недолго.

???

Утром пришли учителя тульской школы на работу и увидели разгром в своих кабинетах, которые они много лет обустраивали, причем за свой счет. Стендики-плакатики, всяческая дидактическая наглядность, все рукодельное, каллиграфическое, «надышанное», и традесканция в кашпо, и «мой друг, отчизне посвятим!..» А сама школа – для глухонемых подростков, другой возможности завершить среднее образование у них нет. На место пришла областная станция юных туристов, выселенная, в свою очередь, расширенной службой усыновления. Было в отделе три специалиста по усыновлению, стало раз в десять больше, – святое дело, не возразишь! Но какая причудливая пищевая цепочка: попечители съели туристов, туристы – инвалидов. (После долгих скандалов и вмешательства местных депутатов школу обещали оставить, но кашпо и стенды уже растерзаны, учителя подавлены, традесканция сгнила от обиды.)

???

В поезде смотрю на ноутбуке «Землю» Довженко.

Соседка, строгая девушка с пучком, заглядывает через плечо, ерзает, наконец не выдерживает:

– Извините, а почему вы не поставите что-то нормальное, есть же фильмы нормальные, современные, чтобы всем интересно было. Нельзя же думать только о себе.

???

Новые староверы: в Архангельской области около 900 человек живут с паспортами СССР, не меняя их, как заявляют чиновники, «в основном по религиозным и политическим соображениям». Всякое раскольничество вызывает уважение, но эти беспаспортные – просто трепет. Какая мощная традиция – и какая гражданская аскеза и самоотречение. Невозможность купить билет на поезд, прописаться, да и просто получить пенсию в сбербанке, – целый пакет гражданских лишений. Так был ли Советский Cоюз секулярным государством?

???

Крещенские купания по степени риска становятся новым днем десантника. Дежурят бригады «Скорой», «Медицины катастроф», спасатели, милиция; в одной только Иркутской области на крещенских купаниях дежурили полторы тысячи милиционеров, в Воронежской – почти 1 200. Иордани (проруби) официально называют «пунктами окунания». В Якутии купались в Лене при 30-градусном морозе, в Ростове пытались окунуться в освященный родник, который, по словам очевидцев, «можно пяткой заткнуть»«. На реке Цне в Тамбове – мягкий лед, и милиция пропускала к купелям только желающих принять крещение – каждого сопровождали спасатели туда и обратно; что и говорить – настоящее таинство, высшей пробы. А в Тюмени так и вовсе текла святая вода из кранов – для тех, кто не может дойти до источников. Пьянства, разгула и прочего богохульства было на удивление мало.

Вероятно, скоро найдут какой-то благопристойный, некомический формат праздника, – и будет жаль, если исчезнет это волюнтаристское сочетание неуклюжего официоза и энтузиазма, разгула и обряда, игры и веры. Как-то это будет не по-нашему.

???

О закрытии гимназии № 11, признанной аварийной, не может быть и речи, говорит мэр Ставрополя; обследование здания назначено на февраль. В гимназии продолжаются занятия – потому что специальные «маячки» не проявили подвижности, не дали сигнал тревоги. Оренбургский опыт никого ничему не научил. Так участковые говорят избитым женам: ну, будет убивать – вызывайте. Упадет потолок – звоните; может быть, спасем.

???

Когда курскому музею «Юные защитники Родины» понадобилась справка о том, что среди экспонатов нет взрывоопасных предметов, нечаянно выяснилось, что такие предметы есть. Среди мин, бомб и гранат саперы обнаружили сразу три «живых» снаряда, которые легко могли взорваться при, например, падении на пол. Их, конечно, вывезли, а руководители музея перекрестились, как и родители.

Курск – один из самых военно-патриотических городов России, по-своему красивый и цельный город-обелиск, и военная археология для него естественна. Но легкомыслие все-таки ослепительное. Долгое эхо прошедшей войны чудом не прозвучало.

???

По близорукости я не рассмотрела пятую цифру на ценнике и решила, что незатейливые ботинки для дочери стоят 1 300. А что, демократичный торговый центр. Продавщица меня просветила. Раньше она сделала бы это не без чванства, сейчас – скорее извинительно, виновато, будто оправдываясь, – нет, она не причастна к абсурду неизвестного бренда, к тринадцати тысячам за два кожзамовых копытца. Тут я вспомнила, что кризис «обрекает на гибель потребительские стандарты, сложившиеся за три последних десятилетия и проповедуемые глянцевыми изданиями», про это я читала в газете, тонкое открытие принадлежит Институту глобализации и социальных движений. Он сообщает, что подорваны базовые основания гламура, и на смену ему придет новая потребительская философия, разумная и здоровая. Средний класс пересмотрит нормы потребления. Институт глобализации, конечно, и обязан глобализировать, но как утомительна эта вера в тридцать лет стандарта и гламурную общность, больше похожая на самовнушение. Ни с какой стороны не причастные к престижному потреблению, мы тоже вынуждены каяться в том, что жили смешно и тратили грешно. С какого перепугу? Нет, ничего принципиально не меняется, база на месте: дама в красном с удовольствием примеряет ботинки за тринадцать тысяч и громко сообщает мужу: «Скажи недорого?» У него тоскливое нефтяное лицо, кожан и шляпа. «Ну, недорого», – затравленно отвечает он.

???

В Крещение замерзли два мальчика на железной дороге Москва-Дубна, воспитанники интерната. Одному было восемь лет, другому двенадцать. Они ушли из интерната, более полутора суток где-то скитались; оба умерли от переохлаждения. Страшная антисвяточная история, – ни тебе спичек, ни елки, ни Христа, ни ангелка. Как получается, что никто не заметил?

В Дзержинске тоже погибли двое детей – от голода, запертые в квартире. Их мать в конце ноября сбила машина, документов при ней не было, погребли как неопознанное лицо. И соседи заходили, и отец стучался – ну не открывают; мало ли почему. Они сначала плакали, а потом перестали. И все это «на миру», «на свету». Одинокие дети перестали вызывать вопросы у прохожих и соседей: личное дело, частная жизнь, смерть от холода или голода. С благодарностью подумаешь о бесцеремонных «тетках из опеки» (жутковатый, почти триллерный типаж), которые вламываются в личное пространство семьи или останавливают на улице припозднившихся детей. При них дети, по крайней мере, живы.

???

Как-то резко закончились деньги; достаю неразменные сто долларов. Вечер, метель, в обозримой окрестности – только коммерческий банк. Очень невыгодный, сильно заниженный курс, но делать нечего.

Выходя, слышу шипение в спину:

– По тридцать сдала…. Богатая…

???

Сперва чистые пруды, серебряные ивы, потом бесаме мучо, потом плевать, что не наточены ножи.

– Нет, только кофе, я не буду у вас ужинать, – кричу я в ухо официанту в кавказском ресторане. – Вы понимаете, сколько денег теряете каждый день из-за этого звукового кошмара?

Он снисходительно улыбается:

– Э, а сколько мы НЕ теряем…

И действительно: не очень пьяные дамы средних лет наперебой рвутся к караоке.

Бесаме мучо, как айсберг в океане, надежда – мой компас земной.

А так похожи на людей поначалу. Так похожи.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Человек-бачок

Из бензина и серы

Без окон, без дверей

Любитель сериалов

Человек-бачок

Заседание мирового суда по делу задержанных 20 января в Санкт-Петербурге на Дворцовой площади волонтера «Гринпис» в костюме мусорного бачка и пресс-секретаря этой организации Марии Мусатовой перенесено на 28 января. Суд, первоначально намеченный на 21 января, был отложен. Судья выслушал задержанных, милиционеров, проводивших задержание, и свидетелей и затребовал видеоматериалы, чтобы вынести решение 28 января.

20 января в рамках всероссийской акции марафона «Гринпис» «Stopmsz.ru» волонтер «Гринписа» в костюме мусорного бачка должен был с копиями 10 тысяч собранных добровольцами «Гринпис» подписями петербуржцев против строительства мусоросжигательных заводов (МСЗ) путешествовать по городу, а потом передать копии подписей городским властям в Смольном. Но «бачок» и Мусатова были задержаны на Дворцовой площади, им инкриминировалась организация несанкционированного пикета по статье 20.2 КОАП РФ. Волонтер и пресс-секретарь провели остаток дня в 79-м отделении милиции.

Всероссийская кампания по сбору подписей против сжигания мусора и за переработку отходов стартовала летом 2008 года. В ее рамках собрано более 90 тысяч подписей, из них в Санкт-Петербурге – более 10 тысяч. Эти подписи представители «Гринпис» планируют передать президенту России. А в Санкт-Петербурге городские власти планируют построить четыре мусоросжигательных завода.

Что-то крайне нелепое, стыдное и вообще ужасное есть в том, что человек изображает собой какой-нибудь неодушевленный предмет. Человек-гамбургер, человек-сосиска в тесте, человек-тюбик зубной пасты, человек-бутылка… Обычно это делается из-за крайней нужды, когда больше нечем заработать себе на пропитание. Но тут… По доброй воле изображать мусорный бачок… Ходить по городу («путешествовать») в виде мусорного бачка… В таком виде собирать какие-то подписи, приставать к прохожим…

Б-р-р-р…

Помню, пару лет назад попалась на глаза новость – где-то, кажется, в Европе группа артистов устроила шоу – каждый символизировал собой сперматозоид, и на головах у них были некие подобия презервативов. Прыгали, скакали, что-то разыгрывали.

Вот где ужас.

Из бензина и серы

Соседи 26-летнего изготовителя наркотиков, жителя города Каменска-Шахтинского позвонили «наркополицейским», потому что больше не могли переносить распространявшийся по всему подъезду запах от приготовления наркотических средств. Сейчас хозяин наркопритона находится под стражей. В отношении него возбуждено уголовное дело по ч. 1 ст. 232 УК РФ «Организация и содержание наркопритона».

По информации наркополицейских, в квартире задержанного, расположенной в пятиэтажном доме в центре города, почти год собирались обеспеченные наркоманы в возрасте до 30 лет. Хозяин ставил условие: принимал только клиентов с дорогими автомобилями.

Из таблеток, бензина, соляной кислоты и спичечной серы мужчина варил дезоморфин, отчего подъезд наполнялся удушающим запахом. Наркополицейские застали хозяина прямо за «работой».

Эксперты утверждают, что малейшие ошибки в пропорции раствора дезоморфина необратимо меняют состав крови, вызывают рак головного мозга и психические помешательства.

В ходе обыска были изъяты на полу в ванной шприцы с наркотиком. Проводя обыск, сотрудники наркоконтроля заметили странное поведение находившейся в квартире женщины-наркоманки. Она попросилась выйти на балкон якобы перекурить, а на самом деле выбросила свою сумочку, в которой находились шприцы с наркотиком, таблетки и документы. Сумка упала на крышу магазина. Для того, чтобы ее достать наркополицейским пришлось вызывать сотрудников МЧС.

Спичечная сера, бензин, кислота. Счищал ножичком серу со спичек. Ступкой толок таблетки, измельчал до порошкообразного состояния. Растворял спичечную серу и измельченные таблетки в бензине. Или в кислоте. И варил всю эту гадость.

Нет, всякое, конечно, бывает. Мало ли. Может, химией человек увлекается. Но вот чтобы эту мерзость, состоящую из спичечной серы, таблеток, бензина и кислоты вкалывали в себя обеспеченные граждане – это как-то за гранью моего наивного понимания. Неужели богатые владельцы дорогих машин не имели возможности приобрести в городе Каменске-Шахтинском нормальные, высококачественные наркотики? Ну, или в Ростове, на худой конец.

Про дорогие машины особенно трогательно. Наверное, смотрел в окно, кто на чем приехал. Подруливает к подъезду пятиэтажки «альфа ромео» – добро пожаловать, гости дорогие, располагайтесь, чувствуйте себя, как дома. А ежели человек на «копейке» приехал или там на уазике – от ворот поворот. Нечего тут. Вали, вали отсюда, быдло. Вали к цыганам! У нас тут приличное место, приличные люди собираются, не хухры-мухры!

Бывают же такие затейливые люди.

Без окон, без дверей

В Соликамске (Пермский край) впервые из муниципального жилья без предоставления места жительства выселена асоциальная семья. Долг семьи за жилищно-коммунальные услуги на момент выселения составил более 50 тысяч рублей.

Семья из четырех человек – муж, жена и двое детей (еще двое детей находятся на воспитании в детдоме) выселена по решению суда. Обращение в суд было инициировано администрацией города. Иск подготовили после проведения очередной проверки муниципального жилья: в данной квартире отсутствовали окна, входные двери, полы, были разморожены коммуникации. Из-за нерадивых соседей страдал весь дом.

Прецедент с выселением семьи из жилого помещения – это пробный опыт отдела опеки администрации Соликамска. Видимо, он будет продолжен. При этом главным для инициаторов выселения остаются интересы несовершеннолетних детей, которые сохраняют за собой право на предоставление жилья.

На сегодняшний день в городском суде рассматриваются еще два аналогичных иска в отношении родителей, лишенных родительских прав и не вносящих своевременно плату за жилое помещение и коммунальные услуги. По предварительным итогам 2008 года в городе насчитывается 9 500 должников, сумма долга составляет 94,5 млн руб., из них 51,8 млн руб. – это долг по жилым помещениям, находящимся в муниципальной собственности.

Представляете себе квартиру без окон, дверей и полов? Нет ни стекол оконных, ни, может быть, даже рам. Просто прямоугольные дыры в бетоне. И двери входной нет. За ненадобностью, наверное. Выносить все равно нечего, да и просто зайти, должно быть, страшно. Полов нет. Как это? Ободрали линолеум? Или выломали бывший когда-то паркет? Просто голый заплеванный бетонный пол? Или голые деревянные балки? И на этом голом отсутствующем полу проводят свою жизнь дети и взрослые.

Честно говоря, не представляю.

Признаться, большого сочувствия эти люди (я имею в виду не детей, конечно) не вызывают. Когда в квартире нет окон, дверей и даже полов, когда у живых родителей дети – в детдоме, это как-то уж совсем за гранью. Это не просто «пьют», «убитая квартира» и «плохие родители». Это уже какое-то зверство. Из жизни насекомых. И как от них страдали соседи – тоже очень хорошо себе представляю. Хотя, наверное, реальные масштабы этого бедствия представить трудно.

Это с одной стороны. С другой – когда государство своею собственной рукой, официально, по закону выкидывает людей (все же это люди, какой бы зверской жизнью они ни жили) на улицу, просто так, в никуда, – это, знаете ли, тоже дикость. Закон джунглей стал законом государства. Дикие граждане, дикое государство, да.

Любитель сериалов

Следственным отделом по Ленинскому округу г. Тюмени задержан 15-летний подросток, подозреваемый в совершении убийства пожилой женщины.

Вечером 15 января 2009 года в квартире дома по ул. Олимпийской г. Тюмени был обнаружен труп 75-летней хозяйки с признаками насильственной смерти. По данному факту возбудили уголовное дело. По подозрению в убийстве пожилой женщины задержали 15-летнего ученика одной из тюменских школ, который признал свою вину в совершенном преступлении.

Следствием установлено, что вечером 13 января 2009 года, находясь в состоянии опьянения, подросток решил занять у пожилой одиноко проживающей соседки 500 рублей, чтобы вернуть долг. Поскольку дверь долго не открывали, молодой человек ударом ноги выбил ее. Обнаружив готовившуюся ко сну хозяйку, в комнате, подросток попросил у нее взаймы нужную сумму, но получил отказ. Разозлившись, он ногой ударил потерпевшую по голове, отчего женщина упала и принялась кричать. Испугавшись, что крики о помощи могут услышать соседи, подросток наступил пенсионерке на горло и удушил ее.

Затащив труп в ванную комнату, злоумышленник принялся искать деньги, но, ничего не обнаружив, стал смотреть по телевизору сериал. Около 6.00 молодой человек покинул квартиру. В тот же день он вновь вернулся в жилище убитой женщины и, закрывшись изнутри, проспал там несколько часов, после чего скрылся с места происшествия.

В настоящее время судом решается вопрос об избрании в отношении задержанного меры пресечения в виде содержания под стражей. В ближайшее время ему будет предъявлено обвинение.

Есть во всем этом нагромождении ужаса одна деталь, придающая описываемому событию какой-то иррациональный оттенок. Я имею в виду просмотр сериала.

Понимаете, он стал смотреть сериал. Непосредственно после убийства. Убил человека. Обследовал квартиру на предмет денег. Чё-то нет нифига. Карга старая. Спрятала, небось, где-то. Блин. Ладно. О, телик. Ну-ка. Чё тут. Новости, футбол. О, сериал прикольный.

И уселся перед телевизором. Не мог оторваться. До шести утра сидел перед теликом.

А потом еще пришел на место преступления – поспать. Умаялся, поди.

Дмитрий Данилов

Content

Русская Жизнь . Мужчина 270109

I.

II.

III.

«Меня отметили как молодого писателя»

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

совсем пропащий

безнадежный

скверный

сносный

перспективный

пленительный

неотразимый

идеальный

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

I.

II.

«Правда Русского воина солдата»

I.

II.

III.

IV.

V.

Орел – Москва, ФЗУ – ТРАМ

Мейерхольд

Крепкий хозяйственник

Интеллигент

Зилот

Нормальный православный христианин

Прежде всего

Убийство

Выборы

Недвижимость

Протесты

Мэры

Родноверы

Чичваркин

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

Человек-бачок

Из бензина и серы

Без окон, без дверей

Любитель сериалов