Русская жизнь журнал

Дети (май 2007)

Русская жизнь

№2, май 2007

Дети

* НАСУЩНОЕ *

Знаки

Георгиевская ленточка научила нас поздравлять с Днем Победы не только ветеранов, но и друг друга

Постсоветской России хронически не везет с традициями. Новые праздники не приживаются, система государственных наград явно затормозила на стадии становления, эталоном любого торжества остается парад из фильма «Сибирский цирюльник», бело-сине-красный национальный флаг добрая половина граждан страны называет власовским, и даже гимн на стихи Сергея Михалкова так и не стал общенациональным символом. На фоне столь печальной картины то, что удалось сотрудникам интернет-дирекции государственного информагентства РИА «Новости», выглядит настоящим чудом.

За два года акция «Георгиевская ленточка» из локальной забавы московских интернет-журналистов и студенческих общин превратилась во всероссийское движение: теперь накануне Дня Победы черно-золотистые ленты повязывают на автомобильные антенны, сумки и одежду жители всех крупных городов России. Георгиевская ленточка настолько популярна, что, как и полагается в таких случаях, уже становится модным ее не любить. Ортодоксальные коммунисты говорят, что Знамя Победы красного цвета, поэтому ленточка - обман; как будто не было выданной, кажется, всему взрослому населению Советского Союза в 1945 году медали «За победу над Германией» - именно на георгиевской ленточке. Либералы (их голоса по разным причинам звучат громче) воспринимают ленточку как проявление навязываемого казенного патриотизма, милитаризма и Бог знает чего еще. Кто-то даже видел на улицах Москвы автомобили со стикерами «У меня нет георгиевской ленточки, потому что я не участвую в кремлевских флэшмобах».

Правда, чтобы мотивировать свою антипатию к ленточкам, их оппонентам часто приходится либо искать сугубо формальные объяснения («Это орденская лента, и носить ее могут только те, кто удостоен соответствующей награды»), либо просто врать: из статей и выступлений противников ленточек можно узнать, что за инициативой по их массовой раздаче стоит движение «Наши» или что георгиевская ленточка - символ антиоранжевого проекта. Эстеты морщатся по поводу того, что участницы телешоу «Фабрика звезд» повязывали ленточки на свои бюстгальтеры, а кто-то из собаководов - на ошейник любимого животного. Да, и еще в каком-то магазине кто-то видел водку, каждая бутылка которой была обвязана все той же черно-желтой лентой.

Подобные объяснения, однако, выглядят нелепо. Ведь сказать вслух: мне, мол, не нравится, когда большая часть общества участвует в патриотической акции, - никто не решается. А дело, судя по всему, именно в этом.

Конечно, доля пошлости в акции «Георгиевская ленточка», как и во всяком проявлении массовой культуры, присутствует. Но ни ленточка на собачьем ошейнике, ни даже ленточка на бутылке водки в винном магазине не может быть достаточным поводом для отказа от этой - уже, слава Богу, вполне сформировавшейся - традиции.

И дело не только в том, что у постсоветской России не так много собственных традиций, чтобы разбрасываться ими из-за пустяков. Сегодня от судьбы георгиевской ленточки во многом зависит судьба самого 9 Мая. Он так долго был профессиональным праздником ветеранов Великой Отечественной войны, что формула «Умрут ветераны - умрет и праздник» стала почти аксиомой. При этом праздник едва ли заслуживает того, чтобы умирать: победа 1945 года была не обычной военной победой; страна не просто победила вооруженного противника - речь шла о ее дальнейшем существовании. Такие победы забвению не подлежат, а сам праздник заслуживает долгой жизни независимо от того, живы ли те, благодаря кому он появился. На Новый год наряжают елку. На 8 Марта дарят цветы женщинам.

В начале мая на одежду повязывают георгиевскую ленточку.

О. К.

В пух и прах

В ночь на девятое мая московские нацисты лишились капища

Девятого мая 2007 года неожиданно оказалось, что Россия отмечает два события «со слезами на глазах». Но плакали отмечающие о разном.

Первый праздник - по привычной схеме: с парадом, возложением венков, фронтовыми ста и тыловыми пятью сотнями граммов, ритуальными выступлениями первых лиц государства и концертами мастеров искусств. Второе событие - для более узкого круга, но тоже отмечается по отработанному годами сценарию: с возложением венков, ритуальными выступлениями лидеров и поминальными граммами.

О существовании 9 Мая как траурного дня мы, не вхожие в узкий круг скорбящих, узнали только в тот момент, когда место их ритуального сборища, мемориальная плита с именами приспешников Гитлера, была безвозвратно (во всяком случае, очень хочется на это надеяться) разрушена ударом тяжелого предмета, а трагический вой нацистов по этому поводу услышан всей Россией.

Нацисты официально обрели право отмечать 9 Мая как скорбную дату в 1994 году. Тогда на территории бывшего Всехсвятского приходского кладбища у стен храма на Соколе был установлен мемориал «Примирение народов России, Германии и других стран, воевавших в двух мировых и гражданской войнах». Свершилось это по благословению председателя издательского совета Русской православной церкви и настоятеля храма Всех Святых на Соколе архиепископа Бронницкого Тихона и при содействии группы немецких ветеранов Второй мировой войны из Кельна и русских белоэмигрантов. При этом земля под мемориалом находится в собственности правительства Москвы, а ответственность за все происходящее на этой земле несет местная управа «Сокол».

Надпись на мемориальной плите гласила: «Атаманы: Краснов, Шкуро, Доманов, Султан-Гирей Клыч, Павлов, фон Паннвиц, Кононов, Зборовский. Генералы: Кутепов, Миллер, Михайлов, Каульбарс, Туркул, Хольмстон-Смысловский, Скородумов, Штейфон. Воинам Российского общевоинского союза, Русского корпуса, Казачьего стана, казакам 15 кавалерийского корпуса, павшим за веру и отечество».

Перечисленных «белоэмигрантов», кроме Кутепова и Миллера, объединяло то, что все они в период Великой Отечественной войны воевали на стороне фашистской Германии.

Особенно примечательно наличие в списке фон Паннвица, вообще не имеющего отношения ни к белоэмигрантам, ни к России в целом. Гельмут Вильгельм фон Паннвиц - кадровый офицер вермахта. Во время Великой Отечественной сперва командовал ударным отрядом 45-й пехотной дивизии, которая зверствовала в Белоруссии, и дошел от Брест-Литовска до Курска, а потом, в декабре 1944 года, по личному приказу шефа, рейхсфюрера СС Гиммлера, начал формировать кавалерийский корпус СС из российских эмигрантов и советских военнопленных, перешедших на сторону нацистов. Тот самый 15-й казачий кавалерийский корпус войск СС, прославившийся карательными операциями и резней мирных жителей в Италии и Югославии (на плите он скромно именовался 15-м кавалерийским корпусом). Это обстоятельство, скорее всего, и объясняет поступок тех неизвестных, которые разбили плиту с фамилиями атаманов и генералов и трогательной надписью про веру и отечество.

Воевать с надгробиями - удел слабых и не уверенных в себе (вот и печальный опыт Эстонии тому свидетельство). Но кто виноват в том, что слабыми и неуверенными перед лицом непонятно из какого пепла возродившихся наследников Паннвица и Шкуро оказываются приверженцы более традиционного взгляда на итоги Второй мировой? Мечта неонацистов о переименовании карателей в героев и мучеников обретает все более конкретные очертания, а те, кто с этим не согласен, не в состоянии остановить этот процесс цивилизованными средствами.

У них есть только одно средство - неизвестный тяжелый предмет, ориентировочно кувалда.

П. П.

Продавцы воздуха

«Евровидение» - самое иррациональное, что есть в российском шоу-бизнесе

Международный конкурс то ли эстрадной самодеятельности, то ли просто эпатажа (эдакая «Будка гласности»), тихо просуществовавший сорок с чем-то лет, в конце 90-х обрел второе дыхание, причем исключительно благодаря России.

Российские поп-исполнители участвуют в «Евровидении» с 1994 года, но только три года спустя, когда поехать на конкурс решила сама Алла Пугачева, продюсеры Первого канала вдруг сообразили, что каким бы маргинальным и незначительным ни был этот конкурс для Европы, в одной отдельно взятой стране его вполне можно превратить в общенациональное событие. В самом деле, это так просто: популярность Пугачевой плюс агрессивная реклама Первого канала, - и вот уже вся страна, затаив дыхание, наблюдает за тем, как мальчики и девочки из европейских стран демонстрируют зрителям свои таланты или хотя бы костюмы.

Пугачева тогда, как многие помнят, проиграла конкурс. Для российской теле-аудитории (по крайней мере, той ее части, которая всерьез воспринимает происходящее на экране) это был шок: если уж примадонна не смогла победить какую-то дурочку из Англии (имя победительницы история не сохранила), то кто же тогда нужен этой Европе?

Поискам ответа на этот вопрос (абсолютно бессмысленным, зато очень увлекательным) Первый канал и его преданные телезрители посвятили нес-колько лет. На «Евровидение» отправляли и англоманов из «Мумий тролля» (провал), и мальчишескую группу «Премьер-министр» (провал), и юную выпускницу «Фабрики звезд» Юлию Савичеву (тоже провал). И чем больше было провалов, тем выше был градус общенационального азарта: а если так попробовать? А вот так? Или, может быть, эдак?

В какой- то момент возникло и тут же стало популярным мнение, будто «Евровидение» -конкурс политический. В самом деле, не может ведь не быть связи между победой на конкурсе 2004 года украинской певицы Русланы и оранжевой революцией, случившейся осенью того же года. Конечно, в Европе все знали заранее, - и киевское «Евровидение-2005» (по крайней мере, в этом уверено абсолютное большинство комментаторов Первого канала) было скромным подарком мировой закулисы революционному украинскому народу. Революционный народ, кстати, с этим не спорил: украинские артисты в тот год пели со сцены «Евровидения» майданный гимн «Разом нас багато» и очень удивились, заняв одно из последних мест.

Российскую же веру в политический смысл конкурса ни это, ни что другое не подорвало. Даже после успешных выступлений российских артистов (Алсу, «Тату» или Димы Билана) кто-нибудь обязательно говорил, что наши были самыми лучшими, но поскольку Россию никто не любит, нас засудили.

Доведя до совершенства свое манипулятивное мастерство (применяемое, допустим, в программе «Время»), Первый канал - безо всякого смысла, просто забавы ради - сыграл в ту же игру и на эстрадной сцене. И победил: за Россией потянулись другие постсоветские и постсоциалистические страны (которых в Европейском вещательном союзе EBU уже чуть ли не половина), скучный конкурс песен превратился в ожесточенную межгосударственную битву. В этом году количество перешло в качество: на первом месте Сербия, на втором Украина, на третьем Россия. Места для Западной Европы уже не осталось, а репутация «шоу для европейских домохозяек» безвозвратно утрачена. Сколько их там, домохозяек этих? Зато в России, на Украине, в Польше, в Прибалтике «Евровидение» смотрят все. Телерейтинг конкурса 2007 года уступает только рейтингу новогоднего обращения президента. О «Евровидении» говорят и пишут все, - и даже наш журнал спустя полторы недели после конкурса не боится опоздать с разговорами о нем.

Продавцы воздуха с Первого канала могут быть довольны. Сделать из ничего главное событие массовой культуры - это надо уметь.

Е. М.

Раввин поторопился

Убийство еврейского студента в Петербурге не было «направлено на то, чтобы раздробить Россию»

Когда в Петербурге двадцатью ударами ножа убили студента биофака СПбГУ и по совместительству преподавателя еврейской гимназии Дмитрия Никулинского, сомнений по поводу того, кто это сделал, ни у кого не возникло - ни у журналистов, ни у правозащитников, ни у простых обывателей. Действительно, Петербург помимо прочих своих качеств в последние годы прославился серией громких убийств на национальной почве (знаменитое убийство таджикской девочки Хуршеды Султоновой в 2004 году - это ведь тоже питерская история). О них так много говорили и писали, что теперь, какими бы ни были обстоятельства преступления, если жертвой убийц становится нерусский, выяснением деталей случившегося можно себя не утруждать. Достаточно положиться на рефлекс.

Первой жертвой рефлекса в этот раз стал главный раввин России Берл Лазар, который уже через несколько часов после преступления выступил с жестким заявлением. «Убийство преподавателя еврейской гимназии в Санкт-Петербурге Дмитрия Никулинского потрясло всю еврейскую общину России и будет иметь трагический резонанс в мире», - заявил главный раввин. «И прежде имели место случаи вооруженных нападений на евреев, - говорится в заявлении, - но до сих пор, слава Богу, обходилось без человеческих жертв. Теперь преступники перешли и эту последнюю грань. Сейчас мы ждем от правоохранительных органов их версию случившегося, но имеющаяся на эти часы информация рождает серьезные подозрения, что преступление совершено по националистическим мотивам - преступник нанес молодому человеку более десятка ножевых ранений, а из вещей ничего не похищено. В любом случае очевидно, что речь не идет о «ху- лиганстве», на которое уже не раз власти на местах пытались списать преступления экстремистского характера. Для нас очевидно, что подобные преступления дестабилизируют страну, они направлены на то, чтобы раздробить Россию».

Похоже, заявление главного раввина (а также еврейской общины Петербурга и ряда других религиозных и общественных объединений) свою роль сыграло: питерской милиции и прокуратуре удалось избежать превращения дела об убийстве Дмитрия Никулинского в нераскрываемое. Уже через два дня после убийства представители ГУВД Петербурга объявили о том, что преступление раскрыто и подозреваемый задержан. Им оказался отвергнутый поклонник девушки, которую накануне убийства провожал домой Никулинский. После того, как ему были предъявлены улики, задержанный сознался, что он хотел сделать возлюбленной сюрприз - забрался на дерево возле ее дома, чтобы вручить ей букет цветов, но когда увидел, что девушка пришла домой не одна, решил сначала поговорить с соперником, а потом, когда разговор не удался, переоделся в рэперскую одежду младшего брата и зарезал студента. Ни о каком этническом мотиве убийства, естественно, речь не идет.

Если бы еврейские общины и главный раввин подождали хотя бы сутки до тех пор, пока милиция смогла сделать первые выводы по поводу случившегося, конфуза бы не произошло. Но многочисленные антиэкстремистские кампании даром не прошли ни для кого, в том числе для Берл Лазара и его коллег. Рефлекс оказался сильнее здравого смысла, и то, что после раскрытия убийства еврейские организации предпочитают воздерживаться от комментариев, конфуза совсем не отменяет - слово не воробей.

Настоящие же экстремисты и те, кто им сочувствует, теперь получат возможность, если вдруг произойдет очередное националистическое убийство, напоминать своим оппонентам: мол, Берл Лазар тоже об этом говорил, а потом все совсем по-другому оказалось. Борцы с экстремизмом явно не стремились добиться такого эффекта от своих заявлений. Но добились именно его.

Ю.Л.

Олег Кашин

Будни

Лосиху убил стресс

В Костромской области на территории церковного кладбища погибла молодая лосиха. Как сообщает ИА «Регнум», животное забежало на территорию храма Иоанна Златоуста в Ипатьевской слободе, его заметили прихожане и позвонили в Центр гражданской защиты.

Лосиха тщетно пыталась перепрыгнуть высокую ограду. Когда на место прибыли спасатели и специалисты Управления Россельхознадзора, она находилась в состоянии нервного шока, была очень агрессивна и бросалась на любого, кто оказывался на территории кладбища. Ситуацию усугубило повышенное внимание к зверю со стороны подростков с соседних улиц. Несмотря на увещевания спасателей, дети устроили на лосиху настоящую охоту - залезали на церковную ограду, кричали и бросали в нее палки и камни.

Охотоведы и спасатели решили дождаться вечера, чтобы вывести лосиху в лесополосу. Когда они вторично прибыли на кладбище, животное уже погибло от перенесенного стресса.

Никак не перепрыгнуть эту неподвижную огромную стену, за которой спасительный лес. Одна попытка, другая, третья, - все тщетно. Лес так близко, вот он, там все понятно и ясно, там спасение, но стена не пускает. И еще эти странные мелкие существа. Они зачем-то омерзительно орут и кидаются камнями. А другие существа, покрупнее, почему-то все время подкрадываются, наверное, хотят причинить какой-то вред. Надо попытаться еще раз прыгнуть…

Лосиха умерла, как это раньше любили говорить, «на нервной почве». От того же, от чего умирают люди, - от невозможности вырваться на свободу и от жестокости других людей. Можно сказать, по-человечески умерла.

Преступный артистизм

В Барнауле осужден преступник, похищавший у граждан мобильные телефоны.

Мошенник приговорен к трем годам лишения свободы с отбыванием в колонии-поселении. Жертвами злоумышленника стали 11 человек, общий ущерб превысил 40 тысяч рублей.

Мошенник избрал весьма необычную схему совершения преступления. Он высматривал среди прохожих молодых людей с мобильными телефонами и просил разрешения сделать срочный звонок. Далее следовала артистичная имитация очень эмоционального разговора с девушкой. Не прерывая «разговора», злоумышленник просил хозяина телефона подойти вместе с ним к ближайшему многоэтажному дому и подняться на 4 или 5 этаж, чтобы забрать некоторую денежную сумму у «подруги». На естественный вопрос, почему он не может сделать этого сам, мошенник отвечал, что у него сложные взаимоотношения с «будущей тещей» и ему лучше не показываться ей на глаза. «Разговор» при этом продолжался. Доверчивый владелец телефона поднимался на указанный этаж, а похититель скрывался вместе с телефоном.

Это похоже на то, как художник ставит себе сложную творческую задачу и успешно ее решает. Можно даже предположить, что завладение телефоном было для него вторичным по сравнению с виртуозно разыгранным психологическим моноспектаклем. Ведь чужой телефон можно заполучить гораздо более примитивными способами, которыми обычно и пользуются тысячи уличных грабителей. Попросить позвонить и убежать. Или ударить и убежать. А то и просто отобрать у заведомо слабого - ребенка или девушки. Но этот человек явно не искал легких путей.

Болтовня, болтовня, быстрая, ни на секунду не смолкающая нервная болтовня, междометия, восклицания, и вот уже человек, слегка недоумевая, подходит к серой пятиэтажке, слушай, пожалуйста, я тебя прошу, на четвертый этаж поднимись, она сейчас откроет, и человек в каком-то тягостном ступоре поднимается на четвертый этаж, стоит, оглядываясь по сторонам, на заплеванной лестничной площадке среди облезлых разрисованных стен, и понимает, что его просто надули. Вернее, надули не просто, а сложно.

Одиннадцать человек согласилось войти в подъезд, оставив телефон в руках у незнакомца. Можно, конечно, обличить их непозволительную легкомысленность. Но, с другой стороны, налицо факт: среди нас еще немало добрых, отзывчивых и доверчивых людей, готовых прийти на помощь совершенно постороннему человеку.

И это не может не радовать.

Преступное чадолюбие

На станции Черепаново в Новосибирской области сотрудники транспортной милиции задержали трех воров - отца и двух его сыновей, - которые днем пришли на станцию и стали загружать в багажник автомобиля железнодорожный металл. Как выяснилось позднее, к краже преступников подтолкнуло желание накрыть праздничный стол.

Неработающий местный житель, имеющий двух сыновей, один из которых еще не достиг 18-летнего возраста, а другой со дня на день ожидал призыва в армию, решил устроить своему старшему сыну достойные проводы на военную службу. Поскольку денег в семье не было, глава семьи обратил внимание на ведущиеся на станции ремонтные работы. Злоумышленник решил украсть и вывезти на собственной машине демонтированные металлические детали верхнего строения пути и сдать их в пункт приема металла, а на вырученные деньги устроить проводы.

Отец взял с собой «на дело» обоих сыновей - носить железные детали и складывать их в багажник «москвича». За этим занятием их и застали оперативники.

Кроме статьи за покушение на кражу, незадачливому отцу грозит наказание за вовлечение в преступную деятельность несовершеннолетних.

Старшого надо на службу проводить. Так, чтоб как положено, по-серьезному. Чтобы перед людьми не стыдно было. А то вон, Петраковы своего Кольку провожали, так даже толком и не посидели, так, смех один. Пожалели, сэкономили на сыне. А в прошлом году Серега Михайлов уходил - неделю, считай, гуляли, вот это нормально, я понимаю. Надо и нам, как положено, проводить. По-родственному сядем, отметим, как следует. Чтоб служилось хорошо. Оно ведь, как проводишь, так и служить будет, надо, чтобы все как у людей было, а не это самое. Денег, правда, ни хрена нет. Зато железяк всяких видимо-невидимо валяется. Если какой-то предмет лежит просто так на земле, он ведь ничей, почему бы его не взять и не погрузить в багажник старенького, но еще вполне «на ходу» «москвича».

Эх.

Конечно, нехорошо. Конечно, воровство. Конечно, подсудное. И вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность тоже налицо. Значит, срок дадут немаленький.

А за тысячи верст от станции Черепаново Новосибирской области раскинулся большой прекрасный город. Там богатеют и матереют, воруют и строятся, дают и берут взятки, в миллионы, в миллиарды раз превышающие стоимость черепановских железяк. И делают это ежедневно, ежечасно, ежеминутно крепкие уверенные люди, свободные граждане великой своей Отчизны.

Что-то щелкнуло в руле

Автобус, следовавший из Златоуста в Челябинск, протаранил стену деревянного жилого дома на одной из улиц областного центра. Машина потеряла управление, проломила дорожное ограждение и врезалась в дом. В результате аварии никто из людей не пострадал: хозяйка дома в это время была в огороде, а ее внучка отправилась в гости. Сорок пассажиров автобуса отделались синяками и ссадинами.

Водитель с места аварии скрылся. Позже выяснилось, что он уехал домой в Златоуст, а на следующий день, как обычно, вышел на работу. Произошедшее он объяснил так: «В руле что-то щелкнуло, потом машину понесло, я даже на тормоза нажать не успел».

В настоящее время причину ДТП выясняют специалисты технадзора ГИБДД Челябинска.

Шум, треск, грохот. Звон разбитых стекол. Полуразрушенный дом, искореженный автобус. Крики хозяйки дома, крики пассажиров. Флегматичный водитель осматривает место аварии, «чешет репу». Да, ну дела. Е-мое. Давно бригадиру говорил - надо рулевое посмотреть, что-то там щелкает. Да не орите вы. Все, вроде, живы. Ладно, пойду-ка я, тут без меня разберутся. Домой надо, поздно уже. Сейчас как раз маршрутка пойдет. А завтра разберемся. Утро вечера мудренее. И поехал в Златоуст, чувствуя приятную усталость после долгого трудового дня.

А утром - на работу. Работать, работать. Что там, интересно, с автобусом. Ты что, совсем охренел, ты где был, ты совсем что-ли дебил, ты почему вчера, а я чего, ну я посмотрел, вроде, все живы-здоровы, чего я там буду, с утра на работу, я домой поехал, я давно Михалычу говорил, надо рулевое посмотреть, что-то там щелкнуло в руле, потом потащило вбок, я даже по тормозам дать не успел.

Святая простота - то ли блаженная, то ли идиотическая.

Миллион чайных роз

Сотрудники вневедомственной охраны столицы задержали молодого человека, похитившего пятьсот чайных роз на общую сумму 55 тысяч рублей. Как сообщает РИА «Новости», милиционеры увидели человека, бежавшего по Пятницкому шоссе с огромной охапкой роз в руках. После задержания выяснилось, что незадолго до этого мужчина разбил витрину цветочной палатки, выхватил розы из напольной вазы и убежал.

Задержанному грозит до четырех лет лишения свободы по статье 161 Уголовного кодекса РФ (грабеж).

Можно с большой долей уверенности предположить, что это не обычный грабеж с целью завладения материальными средствами. За всем этим явно стоит какая-то романтическая история. Спешил на свидание, на котором должно было состояться признание в любви или «окончательное объяснение». Или хотел загладить какую-нибудь вину перед возлюбленной или супругой. Причем, сделать это надо было срочно, сейчас или никогда. Или попытка схватиться за эту охапку роз, как за последнюю соломинку, судорожные и безнадежные усилия сохранить разрушающиеся отношения. В общем, человеком явно двигала любовь.

И вот человек, движимый любовью, бежит по Пятницкому шоссе с охапкой чайных роз. Благополучный район Митино, поток машин, разноцветные многоэтажные дома. Еще немного, до перекрестка с Дубравной улицей, там направо, и рукой подать до заветного подъезда.

Не добежал. Любовный забег окончен, и человек обрушился в преисподнюю - милиция, допросы, протоколы, уголовное дело. Бог даст, романтический порыв учтут как смягчающее обстоятельство.

В койку

Житель многоквартирного дома в Минусинске Кемеровской области за неуплату коммунальных платежей был переселен из отдельной квартиры на койко-место в общежитие. Общая сумма задолженности составила около 20 тысяч рублей. Неплательщик более полугода не исполнял своих обязательств по договору социального найма, не платил за содержание жилья и коммунальные услуги. При этом ответчик игнорировал многочисленные предупреждения о необходимости погашения задолженности.

Междуреченский городской суд принял решение о выселении неплательщика в общежитие на койко-место. Жилые помещения в общежитиях предоставляются из расчета не менее шести квадратных метров жилой площади на одного человека.

У человека было свое жилище. Пусть не собственное, а государственное. Возможно, не очень комфортное и ухоженное. Может быть, совсем маленькое, тесное. Зато это была своя отдельная квартира, где можно было устроить какую-никакую, но частную жизнь.

Теперь у него будет койка и шесть метров жилой площади вокруг нее. Три на два метра, или чуть больше. Все это вместе называется койко-место. В общежитии. Здесь устроить свою отдельную жизнь не получится. Здесь можно будет только ночевать. Прийти после работы, рухнуть на койку, уснуть. Утром встать и побыстрее убраться - на работу или куда глаза глядят.

Это очень большая драма. И произошла она из-за каких-то двадцати тысяч рублей. Столько, наверное, в Минусинске стоит один квадратный метр жилья. Чтобы влезть в такой долг, вовсе не обязательно быть алкоголиком или наркоманом. Человек мог просто заболеть и остаться без средств к существованию. И вот его, не совершившего никакого преступления, а просто задолжавшего небольшую сумму денег, лишили квартиры. Выкинули из дома, а фактически - из жизни. Воров, взяточников, иногда и убийц сплошь и рядом приговаривают к условным срокам. Справедливость торжествует.

Пенсия - от лукавого

Жительница села Никольское Угличского района Ярославской области подала в местное управление Пенсионного фонда заявление об отказе от государственной пенсии по религиозным убеждениям. Как сообщил ИА «Интерфакс-Религия» начальник управления Владимир Дейцев, из 16 тысяч угличских пенсионеров еще никто и никогда не обращался с подобным заявлением.

«В личной беседе с ней я долго и упорно объяснял, что это не подачки, что это не украденные деньги, а честно заработанные. Я считаю, что в данной ситуации церковный приход, видимо, неправильно объясняет суть пенсионного обеспечения. Государство возвращает то, что люди за свою трудовую жизнь вложили в государство, и, соответственно, помогает им достойно жить», - отметил руководитель управления.

При этом он добавил, что на сегодня закон не предусматривает прекращение выплаты пенсии по подобным заявлениям. «Есть право просто не получать пенсию. Тогда через полгода мы прекратим ее выплачивать. Вместе с тем гражданка может в любое время снова обратиться к нам», - пояснил В. Дейцев.

Тринадцать жителей села Никольское до сих пор живут с паспортами советского образца, отказываясь менять их на российские, так же негативно они относятся к присвоению ИНН.

Апокалипсические ожидания, в той или иной степени свойственные православному народу, не обошли стороной и село Никольское. Церковные бабушки, как и по всей России, толкуют о новых паспортах, несущих на себе зашифрованные дьявольские символы, о «проклятущем» ИНН, в котором в скрытом виде присутствуют три шестерки, о страшных предсказаниях настоящих и мнимых старцев, читают и обсуждают соответствующего содержания брошюрки. Вполне возможно, масла в огонь подливает молодой ревностный батюшка своими грозными эсхатологическими проповедями о близком конце света.

И вот одна из этих бабушек пошла дальше досужих разговоров - отказалась от пенсии. Может, ей рассказали, или в одной из бесчисленных брошюрок она прочитала, что пенсия от «безбожного государства» - это тоже к погибели, наряду с паспортами и ИНН.

Кто- то усмотрит в этом одно невежество, и будет, конечно, прав. Но блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Ведь понятно, что у бабушки каждая копейка на счету, одним огородом прокормиться трудно. Из-за своих убеждений, из-за веры, пусть как угодно превратно понимаемой, она отказалась от того, за что все вокруг держатся руками и ногами. Многие ли из нас способны на такое?

Гибель пастуха

Переславская межрайонная прокуратура Ярославской области проводит проверку по факту гибели пациента Переславского психоневрологического интерната. О происшествии стало известно благодаря анонимному телефонному звонку в прокуратуру.

Исполняющий обязанности прокурора Переславской межрайонной прокуратуры Андрей Травкин сообщил журналистам, что 3 мая пациент интерната по указанию руководителя медицинского учреждения работал пастухом - в одиночку пас коров и быка - и вовремя не вернулся в интернат. Его труп в изодранной окровавленной одежде, с проникающим ранением живота, был обнаружен персоналом интерната. Смертельное ранение предположительно нанес бык. Однако руководство интерната не стало сообщать о факте гибели пациента в правоохранительные органы. Врач поставила диагноз «острое нарушение мозгового кровообращения», после чего по поручению руководителя интерната труп пострадавшего был захоронен на местном кладбище.

По итогам прокурорской проверки будет решен вопрос об ответственности директора и врача интерната, а также других лиц, имеющих отношение к происшествию.

Переславль-Залесский - хороший город. Маленький, древний, уютный. Один из центров «Золотого кольца». Здесь всегда полно туристов. Кругом старинные монастыри, церкви. Симпатичные домики, небольшие улочки. Ресторанчики, сувенирные лавки. Красивые виды на Плещеево озеро. Благолепие.

А рядом - ад. «Дом скорби». Люди, лишенные каких-либо шансов в этой жизни. Им никогда не избавиться от своих страшных болезней. Атмосфера безумия. Измучившийся, задерганный персонал. Скудное финансирование. Подсобное хозяйство, позволяющее кое-как прокормиться. Коровы, бык.

Конечно, послать пасти крупный рогатый скот психически больного, неполноценного человека, да еще одного, - чистое сумасшествие. Но с точки зрения руководства интерната - это в порядке вещей. А что, собственно? Кому еще пасти-то? Не врачам же. Нанимать пастуха не на что. Пусть больные пасут. Дело нехитрое. А случись что - ничего страшного, «оформим».

И вот - случилось, и оформили, и похоронили. Тихо на кладбище. Вдали виднеются силуэты древних переславских церквей и гладь Плещеева озера.

Подарочный обрез

Тридцатидевятилетний житель Мамонтовского района Алтайского края задержан на российско-казахской границе при попытке провоза в поезде Новокузнецк - Караганда криминального груза - обреза охотничьего ружья. Пассажир следовал от российской станции Корчино до станции Щербакты в Казахстане. Документов на оружие у него не было. Владелец незаконного оружия сообщил милиционерам, что вез обрез в подарок своему другу, а о противозаконности подобных действий даже не подозревал.

Пассажир был снят с поезда для дачи объяснений, оружие отправлено на экспертизу. По факту попытки провоза оружия проводится проверка, по итогам которой может быть возбуждено уголовное дело.

Мамонтовский район Алтая расположен в центральной части края. Административный центр - село Мамонтовское. Городов нет. Население - 26 тысяч человек. Рельеф - возвышенная равнина, расчлененная ложбинами, оврагами, балками. Климат континентальный. Много озер. Три ленточных бора - Кулундинский, Касмалинский и Барнаульский.

Здесь совсем другое отношение к оружию, прежде всего, охотничьему, чем в крупных городах. Здесь охота - это не хобби, не развлечение тоскующих по природе городских мачо, а естественная часть повседневного образа жизни. Иметь охотничье ружье - обычное дело. И подарить охотничье ружье другу - тоже обычное дело. Правда, везти далеко - ничего, как-нибудь.

Но на пограничной станции другая жизнь, не такая, как среди озер и боров Мамонтовского района. По вагону идут милиционеры, гражданин, а документы на оружие имеются, вам придется с нами пройти, и здесь можно было бы сказать что-нибудь про столкновение разных укладов жизни, но стоит ли, просто как-то нелепо прервалась эта поездка, вагон уехал в казахские степи, пассажиру грозит совсем дальняя дорога, а друг так и не получил свой подарочный обрез.

Девять ударов ножом за «двойку»

У ченик 11-го класса средней школы №57 города Иркутска нанес учительнице физики той же школы девять ножевых ранений. Нападение произошло около дома, в котором проживает пострадавший педагог. Учительница была госпитализирована в Иркутскую областную клиническую больницу в тяжелом состоянии. Ее жизни ничто не угрожает.

Подозреваемый задержан и уже дал признательные показания. Причиной нападения 17-летний школьник назвал нежелание учительницы исправить полученную им «двойку».

Возбуждено уголовное дело по статье 111 Уголовного кодекса РФ «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью». Подозреваемый отпущен под подписку о невыезде, ведется следствие.

Получается, что он сначала просил учительницу исправить «двойку».

А потом подкараулил и набросился с ножом. Как, интересно, он просил? Когда ученик просит учительницу не ставить «двойку» (фактически - о пощаде), он обычно говорит что-то вроде - Марь-иванна, пожалуйста, ну не надо, за что, я же все ответил нормально, за что двойку-то, я же учил… И после такого причитания - ножом.

А может быть, он хрипел, слышь ты, коза, че за дела, че за двойка тут какая-то у меня, ты че вообще, да я тебе… И задвинул ей перо под ребро.

Но тогда странно, почему он придал «двойке» по физике такое значение. Подростка гопнического типа с криминальными наклонностями школьные оценки интересуют, как правило, в последнюю очередь. А тут - такая забота о собственной успеваемости.

Может, он был вдохновенным гуманитарием, ненавидящим физику.

И ему, как Блоку, два «ж» рядом нравились: «Уж я ножичком полосну, полосну». И полоснул свою марь-иванну девять раз - по числу муз - ложноклассик 11 класса.

Носорог как информационный носитель

Неизвестный посетитель Калининградского зоопарка проник в клетку к носорогу по кличке Теодор и написал у него на боку «Ай лав ю Оля». Как сообщили ИА «Регнум» в администрации зверинца, носорог обитает в небольшом закрытом вольере и поэтому не находится под постоянным наблюдением, чем и воспользовался хулиган.

Это на первый взгляд смешное происшествие могло закончиться для нарушителя порядка печально: носорог-самец весит несколько тонн и может запросто затоптать человека. К счастью, в данном случае обошлось без жертв.

После того, как представители прессы удовлетворили свое любопытство, служители зоопарка устранили надпись при помощи моющих средств.

Итак, задача. Есть целевая аудитория (Оля), и надо как-нибудь поэффективнее донести до нее незатейливый месседж «ай лав ю». Можно, конечно, просто промямлить эти слова на свидании в скверике или послать sms. И, наверное, это было уже не раз сделано, однако не произвело на целевую аудиторию должного впечатления. Значит, надо придумать что-нибудь этакое. К содержанию месседжа, как ни крути, трудно что-либо добавить. Значит, надо выбрать какой-нибудь особенный носитель. В этом плане человечество накопило некоторый опыт. Можно написать мелками или просто осколком кирпича соответствующее послание крупными буквами на асфальте во дворе перед окнами целевой аудитории. Можно переместиться с асфальта на травку или песок и выложить месседж крышками от пивных бутылок. Можно, наконец, забраться на крышу стоящего напротив окон целевой аудитории дома, повиснуть на каких-нибудь веревках и нанести соответствующую надпись на стену дома на головокружительной высоте. Для этого отлично подходят глухие торцовые стены пяти- и девятиэтажек.

Но это все, конечно, не то. Все это уже было.

И тут приходит идея с носорогом. Хорошая идея. Во-первых, такого еще не было, во-вторых, хороший шанс донести до целевой аудитории свою готовность на, так сказать, «смерть во имя любви». Сказано - сделано. Носорог, наверное, ничего не успел понять. Если бы успел - все было бы гораздо хуже.

Будем надеяться, что читателями этих не очень аккуратных букв на боку носорога оказались не только журналисты и случайные зеваки, но и Оля - право слово, автор этого месседжа достоин благосклонности целевой аудитории. А калининградским рекламным агентствам стоит обратить внимание на подающего большие надежды специалиста по наружной рекламе.

Пустые поезда

Руководство Забайкальской железной дороги с 14 мая отменило движение пригородных поездов №№ 6408/6407 сообщением Белогорск - Благовещенск. Как 10 мая рассказали корреспонденту ИА «Регнум» в пресс-службе Забайкальской железной дороги, убытки пригородного пассажирского комплекса в 100 раз больше, чем средства, выделенные в Амурской области для их компенсации.

Железнодорожники неоднократно обращались к руководству Амурской области с предложениями по увеличению сумм компенсаций за убытки от пассажирских перевозок. По этому вопросу было принято положительное решение, но своих обязательств область так и не выполнила.

Полупустые или совсем пустые пригородные поезда - очень особенное явление. Особенно в глухой провинции.

Пара вагонов и локомотив. Этот локомотив мог бы легко тянуть пятьдесят или сто вагонов, но ему дали всего два, и его мощь расходуется понапрасну.

Сначала поезд долго, долго стоит на конечной станции. Двери открыты. Маленькая станция, людей почти нет. И в поезде людей почти нет. Бабулька с кошелками. Пара мужичков с пивом. Паренек в кепке, лузгающий семечки. Больше никого.

Поехали. Начинается долгое медленное путешествие. Остановки. Большинство так называемых станций - просто утоптанные узкие полосы земли вдоль железнодорожного полотна. Никто не выходит и не садится. Вот некоторое подобие настоящей станции - маленький разъезд, деревянная платформа, низенькое сараеобразное станционное здание. Поезд стоит здесь пять, десять, пятнадцать минут. Наконец мимо проносится экспресс. Можно ехать дальше. Бабулька охраняет свои кошелки. Мужички, выпив пива, уснули. Паренек лузгает семечки и разгадывает кроссворд.

Все это долго, долго, почти бесконечно. За окном все время почти одно и то же - сплошной лес, иногда - поле, редко - мельчайшие населенные пункты, несколько изб, несколько бараков. На одной из остановок посреди глухого леса вошла другая бабулька, тоже с кошелками. Остановки становятся чаще, скоро конечная станция, большой город. Пассажиров - больше. Вот в вагон входит еще один паренек в кепке, садится у окна, раскрывает местную газету с элементами порнографии и начинает лузгать семечки. Мужички проснулись и вышли на одной из крошечных станций, а вместо них вошел дедушка с рюкзаком.

За окном начинают мелькать предместья, город. Вот и вокзал. Приехали.

Казалось бы, трудно придумать более скучное, бессодержательное путешествие. Однако, в таких поездках наблюдательный и чувствующий человек может многое понять про Россию и русскую жизнь. Почему - трудно сказать. Но это факт.

Примерно в таком поезде ехал герой повести Хармса «Старуха».

Жаль, что больше не будет ходить поезд Белогорск - Благовещенск. Но, к счастью, таких поездов в России еще очень много.

Пост ГИБДД был продан на пользу себе и людям

В ходе спецмероприятий по борьбе с коррупцией прокуратурой Тюменской области изобличен в превышении должностных полномочий начальник областного Управления ГИБДД.

Следствие установило, что в 2002 году он, занимая должность начальника Заводоуковского ГРОВД, за 140 тысяч рублей продал директору одной из коммерческих фирм здание стационарного поста ГИБДД, расположенное на федеральной трассе «Тюмень-Омск» и являющееся федеральной собственностью.

По сообщению ИА «Регнум», 15 мая в отношении этого полковника милиции прокуратурой возбуждено уголовное дело по статье 286 УК РФ (превышение должностных полномочий).

На сибирском тракте стоял пост ГИБДД. Типовое прямоугольное небольшое здание, построенное, должно быть, в 70-е или 80-е годы. Сверху надпись - ГАИ. Все, как обычно - дежурства, проверка документов и взятки, взятки, взятки.

Зачем брать в розницу, когда лучше оптом? Недвижимость, пусть и государственная, должна работать, пусть и не на государство. И вот это уже не пост дорожной милиции, а свежепокрашенный веселенький домик с вывеской типа «Шашлык» или «Кафе» или «Магазин 24», вывеска подсвечена огнями, внутри продают что-то вкусное и горячительное, рядом с магазинчиком тоже потихоньку кипит жизнь, тянется дым от шашлычного мангала, в ларьке продаются пиво, сигареты и сникерсы, чуть поодаль стоят дальнобойные фуры, запыленные дальнобойщики грубо любезничают с продавщицей ларька… Хорошо! И людям польза, и полковник не в накладе.

Через пять лет хватились, нашли, разобрались, наказали. Вернее, накажут. Вывеску «Магазин 24», как это сейчас говорят, «демонтируют». Ларек с пивом тихо исчезнет, выветрится запах шашлыка. И снова, как десять или пятнадцать лет назад, заступят на дежурство сотрудники ГИБДД, и замелькают среди сибирской тайги полосатые палочки. И пойдут взятки, взятки, взятки. А может и не заступят и не замелькают, и не пойдут, а так и будет стоять это злополучное здание, заколоченное и забытое всеми, и лишь полустертая надпись «шашлык» будет напоминать о тех временах, когда здесь тормозили фуры и запыленные дальнобойщики грубо любезничали с продавщицей ларька.

Дебош как предчувствие благочиния

На станции Улан-Удэ с поезда №11 Чита - Челябинск были сняты 22 выпускника школы прапорщиков Сибирского военного округа (СибВО), участвовавших в массовой драке, после чего поезд был взят под охрану бойцами ОМОНа при Восточно-Сибирском УВД на транспорте.

Как сообщает ИА «Регнум», всего в поезде следовали 200 выпускников школы. Все снятые с поезда находились в состоянии алкогольного опьянения. Они были задержаны и переданы в военную комендатуру Улан-Удэнского гарнизона.

В результате массовой драки в поезде № 11 проводники и пассажиры поезда не пострадали. В трех вагонах повреждено семь оконных стекол. Расследование проводит военная прокуратура.

Двести новоиспеченных прапорщиков в одном поезде - страшная сила. Еще полгода назад они были обычными солдатами. Вчера стали «прапорами». Всего через несколько дней они уже будут ротными старшинами, начальниками складов, техническими специалистами. А в промежутке между этими двумя состояниями можно и повеселиться. Даже нужно. Отметить. Обмыть погоны с двумя звездочками. Тем более, что «скорый поезд набирает ход», атмосфера летящего вагона очень, знаете ли, располагает, ну давайте, ребята, за прапоров, чтоб хорошо служилось.

Пассажиры, хоть и не пострадали, но, должно быть, пережили «несколько неприятных минут».

Ничего, сейчас эти молодые военнослужащие очухаются после праздничного похмелья, приедут в свои части, приступят к новым обязанностям, освоятся. Пройдет несколько лет, они располнеют, на лицах появится выражение умиротворения и довольства, голоса у них станут командно-хозяйственными, с оттенками домовитости и даже уютности, той надежной во всех отношениях основательности, на которой исстари держится русская армия.

Спать хочется

3 мая 20-летний сержант-срочник одной из воинских частей МВД, расположенной в Иваново, бежал с поста. Военнослужищий прихватил с собой автомат Калашникова и 60 патронов.

Вечером того же дня беглец был задержан. По области был введен оперативно-розыскной план «Вулкан», задействовался практически весь личный состав УВД. В ориентировке был указан автомобиль ВАЗ-2106, на котором, предположительно, мог передвигаться беглый военнослужащий. Обнаружить сержанта помогла вахтер палехской гостиницы. Она обратила внимание на нового постояльца, приметы которого соответствовали информации, переданной по местному телевидению. В частности, у него с собой была большая сумка с красными карманами, упоминавшаяся в ориентировке. Как только подозрительный постоялец удалился в номер, вахтер позвонила в милицию.

Задержание производилось силами спецназа, который блокировал все подходы к гостинице. Никакого сопротивления беглый сержант не оказал - во время штурма он мирно спал. Автомат и боеприпасы находились в сумке с красными карманами.

Солдат всегда хочет спать. Его, конечно, донимают и некоторые другие могучие инстинкты, но сон - особенно. Спать очень хочется. И не только солдатам, но и сержантам, даже если до вожделенного дембеля осталось всего ничего. Особенно когда приходится заступать в караул чуть ли не каждый день.

Наверное, у него были какие-то планы. Может, добраться до дома. Или до родственников. Или еще куда-нибудь, к любимой девушке, например. Кто их, этих беглецов, разберет. На «шестерке» (где он раздобыл «шестерку»?) петлял по улицам, в багажнике или на заднем сиденье - сумка с оружием. Выехал из Иваново, проехал через город Шуя - как ему удалось столько постов ГИБДД проехать? А как же ориентировки?

В Палехе делают лаковые миниатюры, пишут иконы. В Палехе сержанта окончательно одолела сонливость. Гостиница. А, пропади оно все пропадом - сейчас главное поспать, а там посмотрим. Главное - поспать. Спать очень хочется. И понятно, что пробуждение, скорее всего, будет ужасным, но это все будет потом, а сейчас нужно просто поспать. Как в рассказе Чехова «Спать хочется».

Будем надеяться, что ему удалось хотя бы выспаться. Кто знает, может быть, только ради этого он и бежал из части.

Спать хочется-2

Прокуратура Ташлинского района Оренбургской области возбудила уголовное дело в отношении местной жительницы, которая обвиняется в неоказании помощи собственному ребенку.

В марте этого года в местной районной больнице скончался четырехлетний мальчик. В результате проведенной прокурорской проверки было установлено, что незадолго до этого ребенок принял большое количество найденных им в домашней аптечке медикаментов, таких как валерьянка, фестал, аспирин, анальгин, трихопол, бисептол. Родители в тот же день обнаружили, что их сын выпил много лекарств, однако не предприняли никаких необходимых мер для оказания ребенку медицинской помощи, не обратились к врачу. На следующий день мальчику стало так плохо, что его отвезли в больницу, где он впал в кому и через несколько дней скончался, не приходя в сознание.

В настоящее время следствие выясняет причины неоказания помощи и степень виновности родителей погибшего ребенка.

Пока следствие не выяснило всех обстоятельств этого дела, остается только теряться в догадках, почему родители (какими бы они ни были) не отвезли сына срочно в больницу. Первое, что приходит в голову - речь идет о каких-то совершенно деградировавших личностях, хронических запойных алкоголиках и проч. Может, и так. Возможно, мы имеем дело с представителями какой-нибудь секты, отвергающей медицинское лечение. Тоже бывает, есть такие секты. Или помешали какие-то конкретные непреодолимые обстоятельства, о которых мы и предположить не можем.

Но почему-то в связи с этим случаем не покидает одна чудовищная в своей простоте мысль: все это могло произойти оттого, что просто как-то у родителей руки не дошли, «некогда было». Может быть, надо было куда-то срочно бежать по очень важному и неотложному делу, или какую-то работу срочно доделать, потому что все сроки уже прошли. Или, о, ужас, по телевизору что-то такое интересное показывали, что оторваться невозможно. В общем, как это принято говорить, «закрутились». А может, поздно уже было, и до больницы ехать далеко, может, завтра, ты как себя чувствуешь, ничего не болит, ну хорошо, может и ничего страшного, а если что, тогда завтра утром врача вызовем, а сейчас спокойной ночи. Спать хочется.

Поверить в такое трудно, но, если вспомнить нашумевшее несколько лет назад «рязанское» дело, когда бабушка собиралась продать родного внука в прямом смысле «на органы», то эта версия будет вполне милосердной.

Подготовил Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Иван Манухин

Воспоминания о 1917-18 г.г.

«Моя деятельность помощи заключенным во время революции»

Доктор Иван Иванович Манухин (1882-1958), спасительным ангелом проходящий по страницам дневника Зинаиды Гиппиус, не входит в число общепризнанных героев революционной истории. Но именно он, замечательный русский врач, в 1913-м излечивший от туберкулеза Горького, а в эмиграции работавший в Пастеровском институте, оказался на всем протяжении 1917 года незаменимым. Манухин, пока мог, вытаскивал из тюрьмы всех, кого заключали туда Февраль и Октябрь, помогал и хлопотал, когда казалось, что «революционное правосознание» уже сделало всякие старания бесполезными. Его малоизвестные мемуары, посвященные удачным и неудачным попыткам освобождения титулованных арестантов - драгоценное свидетельство о том, каким страшным бывает запоздалое революционное мщение. О том, как нелепо и подло искать «во всем виноватых» в годы всеобщего краха - и как удается спасти человека в моменты, когда страну спасать уже слишком поздно.

Текст печатается без сокращений по изданию: «Новый журнал». № 54. Нью-Йорк, 1958.

I. «Февраль»

С первых дней по отречении государя от престола начались аресты министров и сановников. В Петрограде велись оживленные разговоры на эту тему. Кто арестован? Когда? Куда посадили? Как всегда, когда вести перепутаны со слухами, ответы давались сбивчивые, но факт ареста оставался неопровержимым; это было, как тогда говорили, «изъявлением народного гнева».

По политическим убеждениям «левый», равнодушно это известие я не встретил. При всех обстоятельствах моей жизни я никогда не забывал, что люди прежде всего люди: правые, левые, сановники, прислуга, богачи и бедняки… все равно: болезнь, страдания и смерть равняют всех. Теперь мне, попросту говоря, стало жалко этих внезапно схваченных и запрятанных в камеры старорежимников.

В те революционные весенние дни всех приветствовавших переворот охватывало стремление в общем деле участвовать, т. е. найти приложение своим знаниям и призванию. Этот вопрос об участии в общественной работе встал и передо мною. Ответить на него было не так просто, как в 14 году при объявлении войны. Тогда было ясно без рассуждений, - ехать лечить солдат в каком-либо обслуживающем фронт госпитале. А теперь? Что делать теперь?

Как бы в ответ на это раздумье неожиданно приехал ко мне Н. К. Муравьев, известный московский присяжный поверенный и общественный деятель (с ним я познакомился в Москве еще в 1915 г.) и просил меня, как председатель Чрезвычайной Следственной Комиссии, помочь ему найти врача для заключенных в Петропавловской крепости; старый врач крепости еще не смещен, между тем он с заключенными обращается жестоко, издевается над ними беспощадно; по-видимому, хочет своим поведением заставить забыть всю свою прошлую преданность монархической власти.

Я сказал, что подумаю и постараюсь рекомендовать кого-нибудь из коллег.

О Чрезвычайной Комиссии я уже слышал. В нее вошли, я знал, мои добрые знакомые: сенаторы С. В. Завадский и его зять Д. Д. Иванов, присяжный поверенный О. О. Грузенберг, С. Ф. Ольденбург и др. Состав Комиссии был порукою, что следствие будет вестись в рамках строгой объективности. Почему бы мне самому не принять должность врача? Она отвечала и моему призванию и желанию хотя бы врачебной по-мощью облегчить тяжелое положение этих несчастных монархистов.

Через три дня я известил Муравьева, что возьмусь за дело сам, но при условиях: работа моя будет бесплатна, а постановления мои как врача Комиссия будет исполнять безоговорочно. Муравьев был обрадован и удивлен: в этот период жизни я был частной практикой перегружен и Муравьев даже и не решился бы обратиться ко мне с такого рода просьбой. Я сказал, что буду начинать день с посещения крепости, затем заниматься частной практикой.

23 апреля, почти через два месяца после Февраля, я в первый раз побывал в крепости.

Арестованные находились в особом, расположенном в глубине здании, так называемом Трубецком бастионе. Попасть туда было нелегко. Надо было пройти через охрану у ворот крепости, пересечь двор, у вторых ворот снова встретить охрану, далее - железная дверь входа в бастион, за ней небольшая каменная лесенка, ведущая в комнату, отсюда в сопровождении солдат охраны посетитель попадал в длинный коридор. Ощущение каменного мешка… Вдоль одной стены ряд дверей - камеры.

В этот день я познакомился со своими пациентами. Ни внимательного медицинского осмотра, ни вопросов, требующих откровенных ответов врачу, в тот день из-за присутствия солдат быть не могло - только мимолетное первое знакомство. Среди заключенных - две женщины: А. А. Вырубова и Е. В. Сухомлинова. Общее впечатление: болезненного вида, измученные, затравленные люди, некоторые в слезах… Там были разные монархисты: министры Макаров, Н. А. Маклаков, Протопопов, Сухомлинов, Щегловитов, Штюрмер, из тайной полиции и жандармерии Белецкий, Виссарионов, Герасимов, Кафафов, Комиссаров, Курлов, Спиридович, известный деятель союза русского народа Дубровин, финляндский генерал-губернатор Зейн и его помощник Боровитинов, Воейков, Андроников и Манасевич-Мануйлов, Секретев и др.

С тяжелым чувством покинул я Трубецкой бастион… И с сознанием, что надо прежде всего добиться разрешения посещать камеры без сопровождения солдат.

Это разрешение Чрезвычайной Комиссией мне было дано, и таким образом началась моя врачебная деятельность в Трубецком бастионе.

Беседуя теперь с заключенными с глазу на глаз, я, прежде всего, мог выслушать их жалобы. Они голодали (кроме бурды с куском хлеба, ничего другого им не давали), передачи с воли были запрещены, прогулка 10 минут в день, свидания по 10 минут раз в неделю через стол, за которым сидел «красный» поручик Чкония, называвший себя «адъютантом Петропавловской крепости», - личность, как потом выяснилось, с неясным прошлым. Злой, жестокий, он лишил одного из заключенных (Виссарионова) свиданий только за то, что его сын-мальчик, увидав отца, бросился ему на шею. Такого сурового режима по отношению к подследственным заключенным не было ни до революции, ни даже в первые месяцы после Октября; он был введен, с одобрения солдат охраны, вернувшимся из Сибири «бывшим» политическим ссыльным Кузьминым, самовольно взявшим на себя в Трубецком бастионе роль распорядителя. Тогда же я узнал от заключенных, что бывший директор Департамента Полиции С. П. Белецкий сидит уже несколько дней в карцере (расположенном в том же коридоре, где камеры) на хлебе и на воде в абсолютной темноте и в такой тесноте, что во весь рост ни встать, ни лечь.

Узнав об этом, я поехал в Чрезвычайную Следственную Комиссию и заявил, что, если Белецкого не выпустят из карцера, я работать не буду. С. П. Белецкого немедленно освободили. Он вышел после десятидневного заключения измученный, бледный, весь опухший, с красными воспаленными глазами и, когда свет ударил ему в лицо, из глаз его слезы хлынули ручьями.

Очень скоро я убедился, посещая моих пациентов, что прежде всего надо добиться хоть какой-то меры сносного питания. Почти все физически ослабели, некоторые пали духом, на всех лежала печать тяжелых нравственных страданий. Заключенные тоже прежде всего просили о питании.

Мне удалось получить разрешение добавить к тюремному рациону яиц и молока. Комиссия дала разрешение без возражений, но солдаты охраны подняли крик, возмущаясь «поблажками», однако распоряжению тогда еще высшей для них инстанции - Чрезвычайной Следственной Комиссии - они подчинились, но, стоило мне запоздать к моменту доставки продуктов, - они сами все съедали и выпивали.

Охрана Трубецкого бастиона состояла из представителей всех воинских частей петроградского гарнизона. Это были люди озлобленные до свирепости по отношению к заключенным, готовые вот-вот всех их перебить. До узников не раз долетала из коридора их площадная брань и угрожающие возгласы: «всех перебьем! всех! всех! а Сухомлинова рассечем по суставчикам!» и проч. С агрессивной настроенностью этих людей приходилось бороться беседами и уговорами. Постепенно охрана смягчалась, но тут стал проявлять свою власть гарнизон крепости.

Особняк Кшесинской находился в двух шагах почти против крепостных ворот; около него всегда толпился народ, с его балкона раздавались зажигательные речи Ленина и других большевистских вождей. Распропагандировать солдат гарнизона было легко, они постоянно толклись под окнами особняка, жадно подхватывая лозунги, распалявшие в них лютую ненависть к «классовым врагам».

Понемногу гарнизон стал вмешиваться в порядки Трубецкого бастиона и контролировать действия охраны. К заявлениям о том, что она исполняет лишь постановления Чрезвычайной Следственной Комиссии, самочинные контролеры относились пренебрежительно, если не презрительно. Чувствовалось, что Комиссия для них уже больше не авторитет.

Настроение в крепости со дня на день становилось все грознее, а трагический конец для несчастных монархистов мне казался все неотвратимей… Я понял, что все прежние средства врачебной помощи - лечение и питание - уже бесполезны, а при создавшемся положении даже наивны. Оставался один способ спасения - вывоз заключенных из крепости в какие-нибудь другие тюрьмы или, по возможности, в больницы.

В этом отношении я не кривил душою: все без исключения, действительно, были люди больные тем или иным недугом, физически совсем измученные. Что делает с человеческим организмом тюрьма! И не просто тюрьма, а при данных условиях и неотступный страх насилия, жестокой расправы, неминуемой гибели - мучительное сознание своей обреченности. На моих глазах все пациенты мои слабели, старели, разрушались, чахли, некоторые нервничали, страдали бессонницей, падали духом… Правда, были и такие (как И. Г. Щегловитов и генерал Сухомлинов), которые и при физическом недомогании изумляли своей несокрушимой твердостью и невозмутимым спокойствием. Е. В. Сухомлинова и А. А. Вырубова держали себя с самообладанием. Суховатая, очень сдержанная Е. В. Сухомлинова всегда была неразговорчива. Ее соседка по камере А. А. Вырубова производила впечатление милой, очень несчастной женщины, попавшей неожиданно в кошмарные условия, которых для себя она никогда ожидать не могла и, вероятно, даже не воображала, что такие на свете бывают. Убедившись, что я готов в несчастье ей помочь, она была со мною откровенна. Свою связь с Распутиным она категорически отрицала, и, несомненно, так это и было: она говорила правду. Но от разговора о Распутине она всегда уклонялась.

Должен отметить, что никто из заключенных монархистов от своего прошлого, от своих убеждений не отрекался, виноватым себя (таково было мое впечатление) перед восставшим народом не сознавал и ответственным за грянувшую революцию не считал. К перевороту серьезно не относились: это стихийный бунт, так или иначе он будет изжит; никто не верил, что старый строй рухнул; но за себя все волновались, отдавая себе отчет, что они во власти солдатчины. За мою мысль о вывозе их они ухватились, как за якорь спасения. Я предупреждал, что буду объективен и постараюсь вывезти, учитывая состояние здоровья каждого. Пришлось, однако, в силу обстоятельств сделать исключение для А. А. Вырубовой.

Положение А. А. Вырубовой в крепости было хуже всех. Настроенная против нее часть охраны и гарнизон ее ненавидели и ненависть свою всячески проявляли. Было ясно: если жертвы будут, первой из них будет А. А. Вырубова. Я предупредил Чрезвычайную Следственную Комиссию об опасности пребывания заключенных в крепости. Комиссия со мною согласилась. Представители же гарнизона о возможном вывозе по болезни заключенных и слышать не хотели. Возник вопрос: как же на гарнизон воздействовать?

В эти дни смертельно заболел Б. В. Штюрмер. Состояние его (уремия) было таково, что всякому человеку его обреченность была очевидна. Однако даже в этом случае два дня ушло на переговоры и уговоры, прежде чем Б. В. Штюрмера удалось увезти в больницу, где затем он и скончался. Пример Штюрмера показал, что я настаивал на вывозе больных не без серьезного основания.

Тут встал вопрос об А. А. Вырубовой. Мне пришлось обсуждать его на собрании представителей гарнизона. Сначала они резко возражали, потом уступили, но потребовали, чтобы для вывоза были делегированы Петроградским Советом Рабочих и Солдатских Депутатов какие-нибудь его члены. Я привез им Н. Н. Суханова (Гиммера) и члена президиума Совета Анисимова. Благодаря их содействию и присутствию, А. А. Вырубову и перевезли из крепости в арестный дом при бывшем губернском жандармском управлении на Фурштатской ул. (против церкви св. Косьмы и Дамиана). В первом автомобиле ехали делегаты и я, во втором - А. А. Вырубова с солдатами.

Под влиянием известия о благополучном исходе дела Н. К. Муравьев сейчас же решил освободить из крепости Зейна и Боровитинова. Оба были заключены без всякого серьезного повода. Тут наглядно обнаружилось, что охрана и гарнизон не одно и то же: когда автомобиль с обоими арестованными и сопровождавшими их солдатами охраны подъезжал к воротам крепости, солдаты гарнизона залегли цепью и направили ружья на уезжавших. Им пришлось вернуться в Трубецкой бастион. Каково было мое изумление, когда на следующий день, никем не предупрежденный о событии, я увидел Зейна и Боровитинова в камерах! Они были очень взволнованы. Как мог, старался я успокоить их, обещая переговорить с гарнизоном. Переговоры были успешные: их вывезли, но самый успех мне только доказывал, что Чрезвычайная Следственная Комиссия свой авторитет утеряла, ее документы уже стали просто бумажками, власть в крепости окончательно перешла к солдатам.

Началась в моей деятельности трудная полоса. Беспрестанно приходилось иметь дело с солдатской массой, убеждать, добиваться всевозможными увещаниями и доводами ее согласия на вывоз того или другого заключенного. Когда солдаты проявляли неодолимое упорство, я опять обращался за помощью в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. В эти дни Совет еще был высшей революционной инстанцией. Но скоро эта инстанция утратила свое значение. Когда по поводу какого-то очередного вывоза приехал из Совета выдающийся представитель партии «социалистов-революционеров» - Гоц и выступил на гарнизонном собрании в роли «уговаривателя», его речь заглушили шум и крики, а согласия солдаты не дали. Пришлось звать на помощь кого-нибудь из видных большевиков. Приехал Луначарский. Гарнизон примолк и уступил. Из этого можно заключить, как неудержимо быстро левела солдатская масса, следуя за большевистскими вождями в обход Петроградского Совета.

В те дни, когда удалось вывезти нескольких заключенных, а между тем Чрезвычайной Следственной Комиссии и Совету гарнизон уже не доверял, усумнился он и во мне, подозревая, что я скрытый сторонник старого режима. Был случай, когда, не скрывая своего озлобления против меня, солдаты втолкнули меня в одну из пустых камер с явным намерением меня там прикончить. Только горячий спор с ними и убедительная речь моя, что я совсем не монархист, спасли меня. Недовольна мною была и охрана, она упрекала меня за то, что Трубецкой бастион пустеет. Ропот объяснялся просто - служба в бастионе была солдатам по душе: несложна, нетрудна по сравнению со службой строевой. Если арестованных увезут, им опять придется идти в строй. Когда осталось всего четыре человека (Сухомлинов, приговоренный судом к пожизненному заключению в крепости, Щегловитов, Белецкий и Секретев - все трое наиболее физически крепкие), я предложил Н. К. Муравьеву - во избежание опасений охраны, что бастион совсем опустеет - посадить сюда, хоть на короткий срок, уголовных, а тем временем я вывезу и оставшихся. Муравьев не согласился. С просьбою о спешном вывозе оставшихся заключенных он обратился ко мне уже слишком поздно, сейчас же вслед за октябрьским переворотом, когда сделать это уже было невозможно (только в последнюю минуту освободили Секретева, а Сухомлинов при большевиках автоматически был освобожден по новому закону о стариках).

Итак, ко дню большевистского переворота почти все старорежимники из крепости были вывезены. Их отправляли в арестный дом на Фурштатской улице. Только Н. А. Маклакова устроили в какой-то частной лечебнице на Каменноостровском проспекте.

Условия заключения в арестном доме были иные, нежели в Трубецком бастионе. Свидания с родственниками могли длиться часа четыре; с воли доставлялось все что угодно, ужаса тисков охраны не было, присутствие караула почти не чувствовалось. По распоряжению Чрезвычайной Следственной Комиссии заключенных стали постепенно отпускать на все четыре стороны, а остальные, пользуясь сумятицей октябрьских дней, просто сами утекли явочным порядком.

В лечебнице, где находился Н. А. Маклаков, было еще свободнее: он мог разъезжать по всему городу, навещая кого хотел. Это длилось не только до Октября, но первое время и после. Однако мог ли он долго в этом положении оставаться? Н. А. Маклаков пришел со мною посоветоваться. Я посоветовал ему как можно скорее скрыться, медлить было опасно. Но он дал «честное слово» доктору, заведующему лечебницей, что своего поручителя он не подведет, для Маклакова встал вопрос совести и чести, и он свое «честное слово» сдержал, и погиб: его расстреляли вместе с Щегловитовым, Хвостовым, Белецким и Протопоповым (который был освобожден по болезни и беспечно проживал у себя дома).

Должен отметить, никто из заключенных монархистов вначале не обнаруживал тяготения бежать за границу. Единственное стремление их, пожалуй, было пробраться на юг - в Крым или на Кавказ. Некоторые и этого стремления не имели. Так, например, А. А. Вырубова не покинула Петрограда. В конце августа Временное Правительство постановило выслать ее за границу, об этом появилось сообщение в газетах с указанием дня и часа ее отъезда. В Финляндии на станции Рихимякки громадная толпа солдат ссадила ее с поезда и ее отвезли через Гельсингфорс на императорскую яхту «Полярная Звезда», которая направилась в Свеаборг. Снова надо было вызволять А. А. Вырубову из беды. Целый месяц ушел на хлопоты, и в конце сентября Н. И. Танеева (мать Вырубовой) добилась освобождения дочери через Троцкого. А. А. Вырубову из Свеаборга вернули, доставили в Смольный и вновь отпустили. Однако угроза неминуемого нового ареста тяготела над нею по-прежнему, и мне пришлось, вскоре после октябрьского переворота, пойти в Смольный к Ленину и просить его дать распоряжение соответствующим властям, чтобы Вырубову больше не арестовывали. После этого А. А. Вырубова целый год спокойно прожила в Петрограде, а затем Чека вновь ее арестовала, выпустила и опять арестовала в 1919 году. Когда ее пересылали с Гороховой в какую-то другую тюрьму, ей удалось дорогой положительно чудом убежать от сопровождавшего ее солдата. С тех пор она уже скрывалась в разных частях Петрограда, и в конце концов ей удалось переправиться за границу.

II. «Октябрь»

Октябрьский переворот… В первую же ночь, когда Временное Правительство было арестовано и водворено в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, - раздался в моей квартире телефонный звонок:

- Вы врач Трубецкого бастиона? Приезжайте немедленно.

- Как я приеду? У меня нет никакой возможности добраться до крепости.

- Мы сейчас за вами приедем.

И приехали… Новый начальник крепости - какого-то военного чина Благонравов и другой - солдат Павлов, который тут же мне объявил: «Я первый выпалил из пушки Петропавловской крепости, но куда стрелял - не знаю»…

Меня посадили в автомобиль, в котором на пути ко мне были пробиты пулями стекла и кузов, - и мы поехали. Слышалась стрельба. «Неизвестно кто стреляет»… - с тревогой сказал один из моих спутников.

Перед Троицким мостом мы натолкнулись на заставу: солдаты Павловского полка нас задержали для выяснения личностей и повезли в свои казармы тут же на Марсовом поле. Когда выяснилось, кто везет, куда и для чего, нас отпустили.

Трубецкой бастион снова наполнен, но теперь сидят уже не монархисты, а члены Временного Правительства… В ту ночь я посетил М. И. Терещенко, у которого оказался острый бронхит с повышенной температурой, и П. М. Рутенберга, во время стрельбы слегка контуженного в голову осколком камня, когда арестованных вели по Троицкому мосту из Зимнего Дворца в крепость. Укрываясь от пуль, они полегли наземь, благодаря чему никто другой и не пострадал.

Тем же порядком меня доставили домой, а на следующий день я вновь посетил Трубецкой бастион и обошел всех моих новых пациентов.

С тех пор я посещал их, но нерегулярно: либо я сам справлялся о них по телефону, либо меня в крепость вызывали. Врачом Трубецкого бастиона я больше не состоял, потому что Чрезвычайная Следственная Комиссия была упразднена вместе со всеми организациями Временного Правительства. Поступить же на службу тюремным врачом, когда я никогда им не был и никогда им не значился, я не хотел. Теперь у меня оставалась лишь одна возможность сочетать свою врачебную деятельность с посещением заключенных, - сделаться членом Политического Красного Креста.

Политический Красный Крест был при царизме полулегальной организацией, заботливо опекавшей всех «политических», где бы они ни находились и какое наказание ни отбывали. После Февраля, когда все «политические» вышли на свободу, деятельность его сошла на нет. Теперь же, когда среди преследуемых оказались либералы, демократы и даже старые испытанные революционеры, как В. Л. Бурцев или П. М. Рутенберг, - Политический Красный Крест возобновил свою деятельность.

Мои новые пациенты в крепости были настроены спокойнее, нежели монархисты, и это было понятно: солдаты охраны ненавистью к ним не пылали, пищевой режим новая власть допускала сносный, встречи с родственниками были чаще и свободней, а прогулки длительней. Вследствие этого и времяпрепровождение в бастионе было иное: например, Пальчинский (Петроградский генерал-губернатор) коротал вынужденные досуги - плел корзины, А. И. Вышнеградский (директор Международного банка), посаженный в Трубецкой бастион в декабре, писал там свою 4-ю симфонию в до минор для большого оркестра; В. Л. Бурцев упросил меня выхлопотать ему камеру рядом с камерой С. П. Белецкого и теперь с увлечением перестукивался с ним, дабы выведать все ему интересное.

И вот вновь мне приходилось обдумывать, как бы освободить заключенных из Трубецкого бастиона.

Большинство удалось по болезни перевезти в больницу тюрьмы «Кресты». Кое-кого отпустили просто на свободу или в частные лечебницы, обычно в лечебницу доктора Герзони, в этом случае при лечебнице оставался солдат охраны. Отмечу, что В. Л. Бурцев, увлеченный беседами с С. П. Белецким, не пожелал воспользоваться свободой, которую новая власть ему предоставила, и, когда Белецкого перевели в больницу «Крестов», он просил перевести его туда же. Там они содержались в одной палате и даже лежали на смежных койках.

Выводить заключенных из крепости приходилось очень осторожно. Неосмотрительность стоила жизни А. И. Шингареву и Ф. Ф. Кокошкину. Это были дни вслед за покушением на Ленина. Настроение солдат петроградского гарнизона сразу накалилось до кровомщения. Теперь заключенных перевозила новая инстанция - красная милиция Литейного района; во главе ее стоял решительный и жестокий милиционер Михайлов.

Никаких препятствий районная власть поначалу не чинила, но когда, вслед за покушением, я пришел говорить об очередном перевозе кого-то из заключенных в «Кресты», Михайлов встретил меня с такой явной враждебностью, что мне стало ясно: никоим образом и никого перевозить сейчас нельзя. Между тем на следующий же день после разговора с Михайловым утром пришел ко мне Д. В. Философов с сестрой А. И. Шингарева и настойчиво просил сегодня же перевезти А. И. Шингарева и Ф. Ф. Кокошкина в больницу. Я сообщил о настроении милиционеров Литейного района, но Философов и Шингарева упрямо стояли на своем. Тогда я отказался наотрез: нельзя брать на себя ответственность, предвидя, что ничего хорошего не будет, а жизнь этих заключенных мы подводим под удар. Мои посетители заявили, что, если я отказываюсь, они обратятся к моему соседу на Сергиевской улице Н. Д. Соколову (составитель приказа № 1). Каково было мое удивление час-полтора спустя, когда я вышел на улицу и увидал H. Д. Соколова, садившегося на извозчика… «Я узнал, что вы не беретесь вывозить Шингарева и Кокошкина, - а я их вывезу!» - крикнул он мне. С неодолимой тревогой смотрел я на удалявшиеся сани… В тот же день к вечеру пришел Д. Ф. Философов и рассказал, что все обошлось благополучно: обоих заключенных уже перевезли и даже не в больницу «Крестов», а в городскую Мариинскую больницу. Вести я удивился, неужели мои опасения оказались преувеличенными? Больница находилась в Литейном районе, т. е. они теперь попали в ведение тех самых милиционеров, настроение которых было столь угрожающим, и очутились под их охраною, потому что их оставили караулом при больнице. Увы, наутро ко мне снова пришел Д. В. Философов, но уже в слезах… Весь город уже облетела ужасная весть: Шингарева и Кокошкина убили… Ошибкой была не только неосмотрительная спешность, но и убеждение, что в городской больнице заключенным будет лучше, нежели в больнице «Крестов». А между тем, наоборот, пребывание в «Крестах» было тогда надежнее: охрана Литейного района довозила заключенных из крепости лишь до ворот «Крестов» и сдавала их тюремному караулу.

Ужас дикой расправы с А. И. Шингаревым и Ф. Ф. Кокошкиным заставил тогда спешно перевезти некоторых заключенных из частных лечебниц в «Кресты».

В итоге всех переводов и перевозов в «Крестах» одновременно очутилась среди других группа министров Временного Правительства (А. В. Карташев, А. И. Коновалов, С. А. Смирнов, М. И. Терещенко и С. Н. Третьяков).

Здесь была уже полусвобода: свидания с близкими почти без ограничений, передачи с воли любых продуктов и одежды, возможность взаимообщения заключенных благодаря открытым дверям камер и больничных палат.

Кроме узников из Петропавловской крепости, «Кресты» быстро стали наполняться самыми разнообразными заключенными: высшие чины бывших гвардейских частей, представители старых общественных организаций, банковские деятели, видные чиновники разных ведомств и министерств, некоторые из них были так называемые «саботажники», т. е. лица всевозможных профессий и государственных и общественных должностей, которые своим упрямым протестом против Октября мешали новой власти хоть кое-как наладить общественную жизнь в стране и в столице.

Одним из «саботажников» был мой добрый друг пианист и дирижер А. И. Зилоти. При Временном Правительстве он был назначен директором Мариинского театра. После Октября театр забастовал - директор, артисты, хор и оркестр. Луначарский, комиссар народного просвещения, в ведении которого находились театры, своими пламенными речами-увещеваниями ничего не добился. Театр оказывал упорное сопротивление. Луначарскому удалось выяснить, что вся сила сопротивления исходит от Зилоти, и, не долго думая, он посадил А. И. в «Кресты».

Узнав об аресте, я бросился в Зимний дворец к Луначарскому. Он принял меня в большой полупустой комнате (никакого секретариата, по-видимому, у него еще не было). Взволнованный, расстроенный, какой-то растерянный, он шагал из угла в угол комнаты, стал жаловаться на невероятные трудности, которые встречает новая власть, на саботаж. Об освобождении Зилоти не хотел и слышать: он держит всю оперу под своим влиянием, он виновник, что театр бастует. «И вы увидите, - решительно заявил Луначарский, - без него опера откроется». После долгих переговоров и настойчивых увещаний и упрашиваний Луначарский в конце концов пошел на компромисс: из «Крестов» он Зилоти выпустит, но при условии, что я перевезу его к себе на квартиру, а у меня он должен сидеть, не выходя на улицу и не пользуясь телефоном. Ответственность за исполнение этих условий возлагается на меня. С какою радостью помчался я в «Кресты» с документом об освобождении в руках!

А. И. Зилоти я застал в маленькой тесной камере с грязными обшарпанными стенами и тусклым от грязи оконцем. Трудно было вообразить большего несоответствия своеобразно-изящного облика А. И., его тонкой музыкальной души с окружавшей его обстановкой! Со свойственной ему непринужденной веселостью встретил он весть о свободе и, прежде чем я успел опомниться, со смехом повлек меня куда-то в конец галереи, в уборную. «Полюбуйтесь, нет, вы полюбуйтесь на эту архитектуру! Это же черт знает что!… - восклицал он. - Следующий свой концерт я дам в пользу переустройства этого учреждения в «Крестах»… А затем, когда мы вернулись в камеру, указал на надпись на грязной стене. Там значилось: «Здесь сидел вор Яшка Куликов». А вот я сейчас и продолжу, сказал А. И. и четко выписал карандашом «и ученик Листа Александр Зилоти».

Узнав о предстоящей поднадзорности на моей квартире, А. И. только расхохотался, и мы оба весело покинули «Кресты».

Через 2- 3 дня добежала до нас весть, показавшаяся в первую минуту невероятной: Шаляпин, Федор Иванович, Федор, давний приятель А. И., с которым он был на «ты»… уже поет в опере и увлек за собою всех саботажников Мариинского театра! Зилоти был ошеломлен…

При таком внезапном и крутом повороте Шаляпина «налево» ничего не было удивительного, когда позже на мое резко высказанное ему суждение об его поведении по отношению к Зилоти он ответил: «Что поделать? Мне нужна мука»… С тех пор мое знакомство с Шаляпиным оборвалось.

Прекращение забастовки Мариинского театра лишь подтвердило, что вся сила сопротивления новой власти исходила от Зилоти. Это могло угрожать ему вторичным арестом. Надо было создавшееся положение как-то выяснить, не мог и А. И. Зилоти, оторванный от своей музыкальной деятельности, сидеть без дела у меня на квартире, не зная, когда же это кончится. Я опять поехал к Луначарскому. К приятному удивлению, без долгих уговоров добился полного освобождения моего узника. По-видимому, Луначарскому, обремененному комиссарскими делами, было не до преследования оперного «саботажника», казавшегося ему уже не вредным.

После освобождения А. И. Зилоти я стал хлопотать об освобождении других моих пациентов. Своеобразны были условия, при которых мне удавалось этого добиваться!

Комиссаром юстиции был тогда левый с.-р. И. З. Штейнберг. Мягкий, отзывчивый человек, он как представитель новой власти был связан постановлением большевистского большинства и, согласно этому постановлению, требовал, чтобы каждый заключенный за свое освобождение на поруки уплачивал известную сумму. Размеры взноса колебались в зависимости от представления комиссара о степени «буржуйности» данного лица. Приходилось торговаться. Родственники очередного заключенного находились обычно в приемной и тут же выплачивали сумму, которую удавалось для них выторговать. Дешевле всех И. З. Штейнберг оценил Н. М. Кишкина - 3000 рублей, но и этих денег не оказалось, и выкупать его пришлось Политическому Красному Кресту. Высшая сумма - 100 000 рублей была наложена на А. И. Вышнеградского. Вероятно, суммы были бы больше, если бы национализация банков уже не была проведена, т. е. «буржуи» еще располагали бы своими текущими счетами и сейфами.

Получив от Штейнберга документ об освобождении, обычно я сам выводил очередного заключенного из «Крестов». Была зима… В некотором расстоянии от тюрьмы мы направлялись к спуску на лед Невы и, по протоптанной дорожке перейдя на другую сторону, расставались на тротуаре, причем я каждому говорил одно и то же: «Немедленно уезжайте из Петрограда».

Из моих пациентов в «Крестах» один В. Л. Бурцев наотрез отказался выйти из тюрьмы на мои поруки. Его мужество старого революционера, которого тюрьма не страшит нисколько, и его преданность революционной деятельности, которой он отдал всю жизнь, по-видимому, устыдили новых властителей, и мне удалось добиться того, что его отпустили на все четыре стороны без порук.

Совместная работа с левыми с.-р. кончалась. Они покинули большевиков и должны были оставить свои государственно-административные должности, предварительно сдав дела большевистским преемникам.

Комиссар юстиции И. З. Штейнберг вызвал меня и заявил: «За вами числится около двадцати поручительств. Вот я их разрываю, иначе вы попадете в ужасное положение, но прежде чем с вами проститься, прошу вас об одном личном одолжении, освободите из больницы «Крестов» моего товарища по партии Н. Д. Авксентьева. Вот бумага на его освобождение. Я не знаю, как это делается, но сделать это надо сегодня же».

Вечером я сообщил Штейнбергу, что Авксентьев на свободе.

К тому времени у меня уже установились хорошие отношения с начальством тюрьмы и никаких сложных или придирчивых формальностей при освобождении не требовалось. Я просто вручал бумагу и выводил заключенного из тюрьмы. Был даже случай, когда по просьбе М. Горького я навестил в «Крестах» генерала Багратиона-Мухранского и помог ему выйти без всякой бумаги.

Вообще освобождения арестованных приходилось иногда добиваться весьма своеобразным образом.

Была арестована целая семья Рузских (пять человек: мать, сын и три дочери). Главе семьи Н. П. Рузскому удалось перебраться в Финляндию. О благополучном переходе границы он дал знать семье через человека, которому доверял, но который оказался шпионом. Семья приняла его, как «своего», радушно и гостеприимно. В те дни положение этой арестованной семьи было не только опасно, но грозно. К счастью, обстоятельства для Рузских сложились неожиданно благоприятно.

Заболел аппендицитом председатель Петроградского Совета рабочих депутатов Зиновьев. Окружение больного решило созвать консилиум. Из хирургов пригласили Грекова и Стуккея, из терапевтов - меня. М. Горький, которому я рассказал о беде, постигшей Рузских, посоветовал мне использовать предстоящую встречу с Зиновьевым и походатайствовать за несчастную семью. «Я буду на консилиуме тоже, - сказал он, - и сам подниму этот вопрос». Действительно, после консультации Горький обратился к Зиновьеву: «Ну, а теперь платите ваш гонорар Манухину - освободите ему кого-нибудь». Зиновьев спросил: «Кого хотите?» Я сказал: «Семью Рузских». - «Хорошо». И Зиновьев вскоре же семью Рузских освободил…

Тут я хочу сказать несколько слов о М. Горьком.

С ним у меня завязалось знакомство еще осенью 1913 года в Италии, когда я вылечил его в Неаполе моим методом от туберкулеза. Нашему знакомству содействовал И. И. Мечников. Я работал в лаборатории Пастеровского Института в Париже, когда до Мечникова дошла весть, что М. Горький очень тяжко болен туберкулезом. После успешных лабораторных результатов лечения туберкулеза, которые к тому времени я получил, можно было ожидать их и у людей, и Мечников, узнав, что поеду в Италию, посоветовал мне применить мой метод лечения к Горькому.

С этой осени 1913 г. у меня с Горьким (А. М. Пешковым) установились живые, дружеские отношения, а во время революции, до перехода Горького к большевикам, они еще упрочились, благодаря его сочувствию моей тюремно-врачебной работе. М. Горький сам тогда в меру своих сил и влияния старался помогать несчастным жертвам революции.

В самый лютый, самый кровавый период первых лет большевистского террора арестовали и засадили в бывшую Пересыльную тюрьму на Шпалерной улице великих князей Павла Александровича, Дмитрия Константиновича, Николая Михайловича, Георгия Михайловича и князя Гавриила Константиновича. Я неоднократно обращался к Горькому с просьбой похлопотать об их освобождении, потому что только Горький, он один, мог тогда это сделать через Ленина.

Отношение Горького к октябрьской власти поначалу было резко отрицательное, оно стало меняться приблизительно к весне вследствие приходивших вестей о событиях на юге и опасений, что большевики, оставшись вне влияния социал-демократов, погубят революцию. «Довольно отсиживаться в своем углу! Надо войти в ряды большевиков и постараться на них влиять, иначе они черт знает что еще натворят», - волновался он. Перемена позиции Горького сказалась сразу - большевики учли популярность его в пролетарских «массах» и всячески теперь старались пойти ему навстречу. Ленин, с которым Горький был давно знаком, был теперь особенно склонен на его просьбы отзываться. К сожалению, когда следовало начать хлопоты об освобождении великих князей, Горький, занятый в это время хлопотами через Москву о каких-то других, по его словам, ему близких людях, с великими князьями медлил. Наконец решительно сказал мне: «Положение для князей сейчас очень серьезно. Вы просите заняться ими, - я согласен. Как это сделать? Вам надо дать свидетельство о болезни кого-нибудь из них, чтобы с него начать хлопоты у Ленина». Горькому хотелось начать с Николая Михайловича, историка, труды которого он ценил и с которым еще до революции встречался. Но я возразил, что в Шпалерной тюрьме я никого из администрации не знаю, и уйдет некоторое время до врачебного освидетельствования арестованных. Если же начать с Гавриила Константиновича, то это просто: он был моим пациентом до самого Октября, приезжал на сеансы лечения моим методом, у меня имеется его история болезни и на основании ее я могу выдать соответствующее свидетельство, которое Горький сейчас же может в Москве использовать.

В ожидании решения в Москве судьбы Гавриила Константиновича, я добился в Чека нужного документа для посещения великих князей в тюрьме на Шпалерной.

Первое мое свидание было с одним Гавриилом Константиновичем, следующее - со всеми великими князьями. Встречи были без охраны.

Великие князья вошли все вместе. Они держались с приятным спокойным достоинством, ни нервности, ни тревожной озабоченности своей судьбою. Я рассказал им, зачем приехал, и спросил, в каком порядке хотят они, чтобы велись хлопоты об их освобождении. Они указали мне следующий порядок: Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович, Георгий Михайлович. Что касается Гавриила Константиновича, то он должен бы быть последним, но, если уже приняты меры, чтобы добиться его освобождения, пусть он будет первым.

Я осмотрел Павла Александровича, а в следующее посещение Дмитрия Константиновича. Недуги в их возрасте были у каждого из них. Я написал обоим по свидетельству и отвез эти свидетельства Горькому. Однако впредь до окончания дела с Гавриилом Константиновичем использовать их он не мог.

Благодаря настоятельной просьбе Горького Ленин согласился на освобождение Гавриила Константиновича, и князя перевезли в частную лечебницу д-ра Герзони. Вскоре же Горький сказал: «Освободить-то его освободили, а что же дальше? Если оставить его у Герзони,- его там убьют. Нет другого выхода, надо взять его ко мне. У меня в квартире его не посмеют тронуть». И Горький взял Г. К. и его жену к себе…

Чтобы оценить великодушие Горького, вообразим обратное соотношение сторон: не Гавриилу Константиновичу, а М. Горькому грозила бы гибель, - пригласили ли бы его и жену проживать в Мраморный дворец только из соображений, что там «его не посмеют тронуть?»

Во время пребывания у Горького отношение к Г. К. и его жене было заботливое и гостеприимное. Доброта Горького была действительно редкая. Свидетельством этому может служить и следующий эпизод.

Как- то раз, когда я пришел к нему во время пребывания у него Гавриила Константиновича, Горький сказал мне: «Положение Н. С. Брасовой (жены великого князя Михаила Александровича) очень серьезно. Она находится в лечебнице Герзони, ее хотят арестовать, может быть, даже сегодня же. К ней ходить опасно…»

Через два дня при свидании он мне заявил: «Как я вам и сказал, за Брасовой пришли в ту же ночь, но ее у Герзони не оказалось», - и прибавил с улыбкой: «Кто-то ее предупредил»…

Несмотря на попечительное отношение к Гавриилу Константиновичу и его жене, - опекаемые были Горькому в тягость. Люди разных мировоззрений и, вероятно, и разного мироощущения, совершенно других интересов, стремлений и горизонтов. Горькому было с ними трудно и скучновато, но изменить он ничего не мог. В конце концов он не выдержал и со свойственной ему откровенностью как-то раз мне признался: «Ну и надоели же они мне, а положение безвыходное. Впрочем, выход есть - отправить их за границу, но сделать это может только Ленин».

И Горький был прав. В то время ни один русский человек не мог выехать легально. А в данном случае надо было выпустить за границу одного из Романовых. Можно ли было этого ожидать? Но Ленин и на эту настоятельную просьбу Горького отозвался, разрешив Гавриилу Константиновичу выехать за границу.

В своих воспоминаниях, напечатанных в 1934 году в «Иллюстрированной России», первая жена Гавриила Константиновича - Антонина Рафаиловна (рожденная Нестеровская) рассказывает, как она «спасла» своего мужа, что для этого ей пришлось неоднократно посещать председателя Петроградской Чека Бокия и его жену, неутомимо и неотступно добиваясь освобождения мужа, и как, наконец, она его добилась. По-видимому, она не отдавала себе отчета ни тогда, ни когда писала свои воспоминания, что получение бумаг, которые Чека должна была выдать согласно распоряжению из Москвы, было лишь бумажной процедурой и освобождение было постановлено в Кремле исключительно благодаря участию Горького, дав возможность Г. К. и его жене в ноябре 1918 г. покинуть пределы России.

В мемуарах А. Р. имеются не только такого рода неточности, но встречаются даже просто «вольности пера». Например, она говорит, что я был «домашним врачом» Гавриила Константиновича и якобы поэтому хлопотал за него. Домашним врачом ни Г. К., ни его жены я никогда не состоял, достаточно сказать, что один только раз я был «на дому» у Г. К. и А. Р., когда заехал, чтобы свезти А. Р. к Горькому, познакомиться с ним, что было необходимо для хлопот об освобождении ее мужа. Такая же «вольность пера» - описанная ею сцена моего якобы столкновения с комиссаром Шпалерной тюрьмы, тогда как я даже никогда этого комиссара не видел, имея дело с начальником тюрьмы, с которым осложнений не было, и проч. В свое время я заявил в «Иллюстрированной России» и в «Последних Новостях» об этих отклонениях от действительности в мемуарах А. Р.; поэтому я был крайне удивлен, когда воспоминания своей покойной жены Гавриил Константинович счел для себя возможным включить в свою книгу «Мраморный Дворец», не упомянув о факте нашего разногласия, о чем я считаю нужным повторно заявить.

Судьба остальных великих князей - трагедия. Горький поехал в Москву со специальной целью уговорить Ленина освободить не только Павла Александровича, но всех четырех. Ленин и в этот раз его просьбу исполнить согласился.

Но произошло непредвиденное, невероятное…

Московская Чека телефонировала Петроградской Чека, что Ленин только что дал согласие на освобождение князей, и Петроградская Чека, прежде чем пришло официальное постановление, в ту же ночь расстреляла их всех…

Вот как Горький рассказал об этом:

«Я примчался на вокзал с бумагой, подписанной Лениным. Очень торопился, чтобы успеть на петербургский вечерний поезд. Случайно на платформе мне попалась в руки вечерняя газета. Я развернул ее… - расстрел Романовых!… Я обомлел… Вскочил в вагон… Дальше ничего не помню. Очнулся глубокой ночью в Клину, один в пустом вагоне на запасном пути…»

Горький вернулся домой совсем больной и сейчас же вызвал меня. Застал его в постели с высокой температурой. Мы оба были потрясены… Горький казался душевно совсем измученным, подавленным. Он понимал, что все старания его освободить великих князей только ускорили их гибель. «Вы свидетель, что я хотел, но мне не удалось спасти этих несчастных людей», - сказал он.

Этими строками я об этом и свидетельствую.

Трагедия эта вскрыла страшную действительность: Чека в Петрограде и в Москве к этому времени стали всесильными органами власти, распоряжавшимися жизнью и смертью граждан. По их убеждению, освобождение Гавриила Константиновича было недопустимой ошибкой и повторять ее не следовало, поэтому и решили спешно покончить с великими князьями, прежде чем была получена официальная бумага Ленина об их освобождении.

Для Политического Красного Креста, стоявшего на позиции аполитичности и преследовавшего только гуманные цели, настал конец, работать при этих условиях сделалось невозможно. Ничего удивительного не было, что и сама большевистская власть постановила старую организацию Политического Красного Креста раскассировать.

Так закончилась моя деятельность помощи заключенным во время революции.

Дмитрий Галковский

Болванщик

Мелкие пакости Александра Шляпникова

История рабочего движения в России мистифицирована до неимоверной степени. Дело в том, что в силу ряда объективных и субъективных обстоятельств рабочая партия в России с самого начала была шпионско-диверсионной организацией, нацеленной на срыв мобилизационных планов. В условиях классического империализма в военном противостоянии побеждал тот, кто первым отмобилизует колоссальную армию, в которую входило все мужское население страны. На мобилизацию требовалось несколько недель, в эти несколько недель и решался исход войны. По мысли генеральных штабов европейских империй социал-демократические партии (то есть политизированные рабочие профсоюзы) смогут по приказам из вражеских центров заблокировать мобилизацию путем саботажа призыва и всеобщей забастовки на транспорте. При этом каждая из империй стремилась поддерживать пацифистскую демагогию социал-демократии на общеевропейском уровне и одновременно иметь защитные системы против экономического саботажа на уровне своего национального государства.

Разумеется, «социальная атомная бомба» начала прошлого века дополнялась «мирным атомом». Социал-демократическое движение сделало очень многое для действительного улучшения положения рабочего класса в Германии, Австро-Венгрии, Италии, Франции, Бельгии, других европейских странах. Но только не в России.

Дело в том, что капитализм в России стал развиваться позже и уже поэтому - в относительно мягкой и цивилизованной форме. Русские не наступали на грабли дикого капитализма, так как имели возможность анализировать опыт старых индустриальных государств. У русских рабочих не было социальных проблем, так как все нужды рабочего сословия удовлетворялись российским правительством еще на дальних подступах. В конце XIX века у русских трудящихся был один из самых коротких рабочих дней в мире (третье место после Австрии и Швейцарии), а по количеству выходных Россия занимала первое место.

Перед войной квалифицированный рабочий в Петербурге мог заработать за год более 1700 рублей. Это оклад подполковника царской армии.

Разумеется, речь идет о потолке рабочей элиты, но подобная перспектива была реальностью для любого прилежного рабочего. Не пей, повышай квалификацию, тщательно выполняй работу и у тебя будет хорошая квартира, одежда, сбережения на черный день, твои дети смогут учиться в хорошей школе. Даже работа чернорабочего в России (подай-принеси) - это 1 р. 20 к. в день или 350 р. в год. Столько получал учитель сельской начальной школы, провинциальный журналист-поденщик, фельдшер. То есть любой человек, работающий на русском заводе, автоматически не был «пролетарием» - голытьбой, которой «нечего терять, кроме своих цепей». Неудивительно, что работу свою рабочие ценили, и никакого особого забастовочного движения в среде самих рабочих не было. Забастовки организовывали политические агитаторы при помощи подкупленных уголовников и стачечное движение в России носило не экономический (то есть практический) характер, а преследовало абстрактные идеологические цели.

Русский рабочий был доволен своей жизнью, насвистывал песенки и как огня боялся любых форм социальных конфликтов. Ему работа обеспечивала просто-таки немыслимый уровень материального благоденствия, сопоставимый разве что с американским раем. Ведь множество русских рабочих, работая на фабриках, не выписывались из крестьянского сословия и сохраняли большой земельный участок, а прожиточный минимум в России был гораздо ниже. К этому стоит добавить практически полное отсутствие безработицы.

Поэтому так называемая «русская социал-демократическая рабочая партия» состояла из кого угодно, но только не из рабочих. Среди делегатов учредительного (формально второго) съезда РСДРП представители «пролетариата» составляли десять процентов. Несмотря на все усилия и даже грубые окрики западных кураторов русским социал-демократам так и не удалось найти рабочих для своей «рабочей партии». Вплоть до 1917 года рабочий-партиец был диковинкой.

Вот об одной из таких диковинок я и расскажу. Речь пойдет об Александре Гавриловиче Шляпникове, авторе трехтомных мемуаров «Канун семнадцатого года». Я мог бы выбрать пример гораздо более красочный, но Шляпников обычно подается как немудрящий рабочий, простофиля. Как пишет Солженицын в «Красном Колесе»: «Очуневший Сашка в молодости был диким пареньком, не умевшим рубаху носить… Такой вид, будто он знает больше, чем делает. На самом деле - что знал, что умел, то и делал, честно все». Спору нет, Александру Шляпникову до «Малиновского» далеко (кто скрывался под легендой сего «трудящегося», неизвестно до сих пор). Но считать его наивным простофилей может только Солженицын. Рабочее дело было в России гнилое и шли туда люди ОСОБЫЕ. Шляпников - это наглый идиот, специально всю жизнь куражившийся над окружающими и прежде всего над своим братом - русским рабочим.

Часто говорят, что четыре пятых российских революционеров составляли «инородцы». Известными кругами это подается как заговор подземного правительства, по каким-то неведомым причинам ненавидящего Россию. Все это конспирологические страшилки. На самом деле «засилье инородцев» в русском освободительном движении объясняется просто. Программа русских революционеров, если убрать боковые ходы (их мало и они примитивны, легко укладывается в два пункта:

1. Взять и свалить все свое имущество - одежду, мебель, украшения, деньги, книги, музыкальные инструменты, семейные альбомы, архивы, картины и прочие ценности - в одну кучу.

2. Отдать все англичанам.

Какой же дурак подпишется на такую «программу»? Дураков и не было. На такое могли пойти только «не граждане», те, для кого Россия была чужой страной, которую не жалко. Глядишь, из общей кучи русских вещей англичане что-то помощникам и выкинут - за работу.

Но был еще один тип полу- и псевдорусских, подписавшихся на раздачу вещей. Это сектанты. Россия была для них проклятой страной проклятых людей, чертей с рогами, которых надо всем 150-миллионным составом загнать в топку. От одного слова «русский» у них тряслись руки, русским плевали вслед, брезговали сесть с ними за один стол, есть из одной посуды. Именно таким сектантом был Шляпников. Отец его утонул, когда сыну было три года, а воспитывался Саша в большой старообрядческой семье Белениных - родственников матери. Эти научили его ненавидеть Россию, колоть булавкой в портрет царя… Став профессиональным революционером и прожив долгие годы за рубежом, Шляпников перед революцией навестил в Москве старообрядческую родню. Почтенные раскольники отнеслись к международному аферисту с благоговением, как к святому человеку, о чем он с умилением рассказал в мемуарах:

«Отношение ко мне, гонимому царским правительством, в старообрядческой родне было очень хорошее. Чувствовалось у стариков, что лучшие моменты борьбы с попами, становыми и т. п. начальством «за веру», роднили их молодость с моей».

В узколобом сектантстве раскольников не было бы ничего страшного. Дело, однако, в том, что сектантов взял в оборот финансовый и экономический гегемон тогдашнего мира - Великобритания. Английские верхи решили, что следует делать бизнес на внутреннем рынке России через секту-касту старообрядцев. Полуазиатская средневековая секта под золотым потоком превратилась в могущественную общину миллионеров. Россия покрылась старообрядческими виллами и замками в английском стиле, старообрядцы получали образование в Великобритании, играли в футбол и лаун-теннис, восхищались Шекспиром и… продолжали ненавидеть Россию. Старообрядцев-простолюдинов еще можно считать русскими людьми, они просто не понимали, во что ввязались и кто использует их невежество. Но образованная верхушка старообрядчества действовала вполне сознательно. Это настоящие Квислинги. Не случайно советская власть исподволь создавала рекламу всем этим Рябушинским, Гучковым, Морозовым, Коноваловым и т. п. «русским людям», «промышленникам», «культурным деятелям», «меценатам». На самом деле, компрадорская буржуазия всегда отвратительна и нравы в ее среде царят самые мерзкие. А уж что касается коллаборационистов в великой независимой стране, когда речь идет о предательстве не по внешним обстоятельствам, а по внутреннему уродству…

Так что не наивным вьюношей примкнул молодой Шляпников к зоциаль-демократам. Хотелось ему, злыдне, покуражиться, попереворачивать урны, поиздеваться над прохожими. И покуражился.

Приведу только один небольшой отрезок политической биографии сего «русского рабочего». С 1914-го по 1916 год.

В апреле 1914 года после семилетнего пребывания на Западе Шляпников был направлен в Россию. Конечно, он не понимал, что речь идет о провокации Антанты, которой для выманивания противника была нужна «маленькая революционная ситуация» в России. Просто ему дали деньги и дали отмашку: идиотничай. Идиот идиотничать начал.

Первым делом, прибыв в Петербург, Шляпников записался рабочим на оборонный завод под именем французского гражданина Жакоба Ноэ. Как и положено настоящему большевику, Шляпников хорошо говорил по-французски и по-английски, но весьма плохо по-немецки. По-немецки шпрехали недотепы меньшевики. Поэтому и в Германии шпион Антанты Шляпников работал под именем француза Густава Бурня. Выдавая себя за французского слесаря, мосье Жакоб беседовал с коллегами-рабочими на ломаном русском и постоянно пользовался русско-французским разговорником. Первым делом Шляпников написал донос администрации на своего сменщика. Мол, сменщик пьет, работает плохо, мешает производственному процессу. Сменщика, работавшего на заводе много лет, уволили. А сколько проработал сам Шляпников? Один месяц. Работа была сдельная, и, учитывая простои, заведующий заплатил месье на 4% меньше максимально возможной суммы. Провокатор тут же поднял скандал и потребовал расчет. Дал пример русским рабочим: в случае чего хулигань, дерись, бросай работу, обрекай семью на голодное существование. У самого Шляпникова, приехавшего из европ с изрядной суммой денег, финансовых проблем не было. Не было проблем и с трудоустройством - один звонок из резидентуры и наш герой устраивается на другой завод. Тоже оборонный. И с той же целью - не работать, а пакостить. Первым делом он добивается 10% прибавки к зарплате при помощи голосовых связок. Просто орет на мастера, мастер уступает. Вот и прецедент для русских рабочих. Ори, ссорься с начальством. Тут же низкооплачиваемые (то есть недостаточно квалифицированные и не имеющие большого стажа) рабочие подговариваются требовать уравнения с зарплатой рабочих-старожилов. Старые рабочие, золотой фонд фирмы, недовольны, зато большинство встречает инициативу на ура - дело хорошее. Плюс постоянные разговоры в курилках, у станка, на улице:

- Был я у вас на осмотре у заводского доктора. Ну и сволочь! Ряшку отъел на наших харчах, тычет трубкой в грудь, а трубка наверняка немытая, так и заразу подцепишь. Если у рабочего здоровье плохое, от работы отстраняет. И еще издевается: «Вам нужна перемена климата и усиленное питание». А сам лишает трудящегося заработка. У нас во Франции рабочие такой сволочи переложили бы гаечным ключом по лбу. Очки бы на пять метров отлетели.

Одновременно Шляпников расписывал у станка прелести жизни французских рабочих, чудеса западной техники и т. д. На заводе начались митинги. Как? Очень просто. Шляпников подкупал пятерку уголовников, те растопыривались в дверях проходной, создавалась давка. Тут же выскакивал агитатор, орал злобную чепуху, разжигая социальные аппетиты и разбрасывая хулиганские листовки («Вали актив!», «Бей ментов!»).

Но мы рассказали о работе Шляпникова. Как же месье отдыхал? Да по-разному. Можно было ехать в трамвае, выбрать какую-нибудь жертву (например, читающую «неправильную» газету), подойти и со всего маху залепить очкарику пощечину. И тут же прикрыться иностранным паспортом. Еще развлечение. Началась война. По улице идет демонстрация патриотов, что-то празднует. Салют в России тогда не был принят, люди ходили радостные по улице и пели гимн. Для раскольника гимн звучал так: «Боже, Антихриста храни». (В свое время Шляпников попал в тюрьму за отказ от воинской повинности - надо было присягать царю-дьяволу, он отказался.) Прохожие, услышав гимн, снимают шапки, радостно машут руками. Шляпников демонстративно отворачивается, утыкается в газету. Какая-то дама делает ему замечание. Он не реагирует. Дама настаивает: «Господин, извольте снять шапку». Собирается небольшая толпа. Шляпников как бы случайно отрывается от газеты, озираясь, спрашивает по-французски в чем дело. Дура расплывается в улыбке: «О, месье француз! Да здравствует союзная Франция!» Подлец крючит рожу: «Пошла к дьяволу!»

Но Шляпников не был заурядным экшен-хулиганом. Изюминка этого человека была в другом. В каком-то особом, в известном смысле даже утонченном издевательстве над людьми. Отвергая «сплетни о деньгах германского генерального штаба» финансирование своей партии он объяснял следующим образом (суммирую десятки страниц мемуаров):

- Ну, как, источников было много. Опять же экономили на всем, жили бедно. Но источники были. Например, давали рабочим социал-демократическую литературу за деньги читать. Брошюру Ленина «Война и социализм», отпечатанную на пишущей машинке, давали читать за цену от 50 копеек до рубля. Некоторые, чтобы прочитать вне очереди, платили больше. Так же обстояло дело с журналом «Коммунист». Кроме того, тираж «Коммуниста» завезли из-за границы. Трудящиеся раскупали сотнями по цене три рубля за номер. Дорого, конечно, за такую цену пять толстых книг можно купить, но уж больно тяга большая у трудящих. Опять же статьи интересные, завлекательные, лучше всяких картинок. Да и картинки шли. Наладили печатание фотокарточек рабочих депутатов Государственной Думы. Карточки красивые, все в шляпах, очках. Бороды опять же. Уходили со свистом по 25 копеек. Плюс подарочное издание - портреты в рамках по рупь с полтиной. Продали только в Питере пять тысяч штук.

Теперь дальше. Горький Алексей Максимыч передал секретный материал об угнетении российских евреев. Мол, напечатайте на Западе за большие деньги, вот и партии помощь. Я, значит, взял рукопись, поехал в Швецию. Рукопись сразу предложили купить агенты германского генерального штаба. Я все поползновения отмел, предложил в чистые руки - шведским евреям. Но они хотели купить рукопись с авторскими правами, а я просил денег, чтобы издать самому и заработать еще денег. Они не согласились. Тогда я сел на пароход и поехал в Америку к тамошним евреям. Но когда я приехал в Нью-Йорк, там было жарко и все евреи уехали за город - отдыхать. Ехать в Америку пришлось по документам Английского общества механиков. Я когда работал в Англии трудящимся, вступил в местную масонскую ложу для рабочих. Очень все завлекательно было, старина, обряды. Опять же работа английская не в пример русской. У нас я горбился за 120 рублей в месяц, а в Англии работал со всеми удобствами за 70*. Тоже помощь партии. И себе получки хватало, и в Петербург отсылал на революционную работу. Для товарищей в бедноте и 10 рублей деньги. В Америке я все же через два месяца евреев нашел, но бедных, которые на лето остались в Нью-Йорке. Они мне за материалы о мучениях заплатили 500 долларов. 250 ушло на дорогу, а 250 я отправил в Россию на революцию. Потом в Лондоне мне еще на революцию 50 фунтов папаша Харрисон дал. Ну, Литвинов, Финкельштейн. Это у Парвуса, то есть Гельфанда, деньги германского генерального штаба. Они грязные. А у Финкельштейна деньги свои, большевистские. Трудовая копейка. Впрочем, эмигрантским товарищам я сам помогал деньгами, работая на английском заводе.

Согласитесь, если человек хочет, чтобы ему поверили, он врет не так. Это не ложь, а глумление. Официальная социал-демократическая легенда о рабочей партии здесь доведена до рафинированного английского абсурда: в России трудящиеся нещадно эксплуатируются, русский пролетарий становится к станку в Западной Европе и зарабатывает деньги на русскую революцию. Это юмор выпускника Итона.

В какой степени Шляпников действовал сознательно? Думаю, его трагедия - это трагедия карточного болвана, решившего копировать поведение невиртуальных игроков. В этой ситуации Шляпников болванил самого себя. Несмотря на градус, как делаются дела, он не понимал и, например, в конце 1915 года помешал сложной игре Леонида Старка по вовлечению рабочих в оппозиционные военно-промышленные комитеты. Старк был большевиком, не рабочим, а настоящим - из шведского рода российских адмиралов. Все попытки с его стороны объяснить юродствующему пролетарию тонкости политической игры окончились крахом, и скандалиста услали куда подальше до октября 1916-го. Чтобы не мешал.

Наиболее точную квалификацию Шляпникову дал информированный и умный Гиммер, так охарактеризовавший его поведение в дни февраля:

«Этот примитивный и неосновательный человек не умел из-за деревьев своей партийной техники разглядеть лес революционной политики и приводил в отчаяние своих партийных лидеров, знающих, где раки зимуют, но отделенных от Петербурга тысячами верст на восток и на запад».

Партийная техника большевиков -это идиотничание, а партийные лидеры - это Ленин в Швейцарии и Каменев в Сибири. Как Каменев, не уверен, а Ленин знал точно, где со времен Маркса и Энгельса зимуют революционные раки.

Ну, а мораль… да какая уж тут мораль. Все и так ясно. Скажу об одном. Был у Шляпникова воспитанник, маленький шкет по кличке Колька-книжник. Смышленый такой, читал много. И папку приемного любил. Духарной был папка. Колька подрос, оперился. И стал… «Николаем Ивановичем Ежовым». Беру ФИО в кавычки, потому как «Николай Ежов» - это персонаж популярной тогда повести Максима Горького. После революции у профессионального подставного рабочего Шляпникова начались трудности. Делать он ничего кроме шкод не умел, стал делать шкоды Ленину и Сталину. Те его до определенной степени терпели - как-никак член ЦеКа, опять же градус. Но в небожители Шляпников не вышел. В 1937 году «Николай Иваныч» крутил карандашик в кабинете, а «батя» стоял перед ним в штанах со срезанными пуговицами.

- Ну что, батя, упрыгался? Прикалывался, значит. Ну, так и я приколюсь. Я ведь тоже этот… трудящийся. Из русских рабочих. Ты когда в германо-англо-шведско-французскую разведку был завербован? ОТВЕЧААТЬ!

* Цены я не без злорадства подвожу под один знаменатель сам. Автор «гиштории» путает следы в разных валютах

Алексей Митрофанов

Городок в футляре

Таганрожцы не стремятся ни на кого походить, они самодостаточны и этим счастливы

Таганрог - город южный, теплый и приветливый. Весь какой-то мелкобуржуазный и торговый. С чувством собственного достоинства. Духа провинции здесь не сыщешь, можно не стараться. И дело даже не в том, что фонды городской библиотеки начал формировать здешний уроженец Антон Павлович Чехов, а здание театра выстроил его друг Федор Осипович Шехтель. Просто один из главных признаков провинциальности - неумелое и оттого довольно трогательное подражание столицам - здесь напрочь отсутствует.

Так обстоят дела сегодня. Так обстояли они всегда. Михаил Павлович Чехов, брат писателя Антона Павловича, вспоминал, как в первый раз попал из родного Таганрога в первопрестольную, в Москву: «Таганрог - новый город, с прямыми улицами и с аккуратными постройками, весь обсаженный деревьями, так что все его улицы и переулки представляют собой сплошные бульвары. Того же я, но только в более грандиозных размерах, ожидал от Москвы… Каково же было мое удивление и разочарование, когда поезд подвез нас к паршивенькому тогда Курскому вокзальчику, который перед Таганрогским вокзалом мог бы сойти за сарайчик, когда я увидел отвратительные мостовые, низенькие, обшарпанные постройки, кривые, нелепые улицы, массу некрасивых церквей и таких рваных извозчиков, каких засмеяли бы в Таганроге… Привыкшему к таганрогскому простору мне негде было даже побегать… Я тосковал по родине ужасно».

Ни Кремль, ни Большой театр, ни Манеж не были в состоянии утешить нового москвича.

Увы, сегодня Таганрог уже не тот. Постройки чередуются - то аккуратные, то так себе, а то и вовсе страх от них берет. Деревьев явно поубавилось. Соответственно прибавилось гари и пыли. Разве что улицы такие же прямые- как нетрудно догадаться, их никто не искривлял. А по улицам ездят автомобили, уступающие пешеходам путь. Словно в какой-нибудь Германии или Франции. Правда, поговаривают, что объясняется это не европейским воспитанием автомобилистов, а выдающейся злобностью гаишников. Но все-таки хочется верить, что главная причина - человеколюбие.

Основатель Таганрога - Петр Великий. Именно он в 1696 году выбрал азовский мыс Таганий Рог для устройства там российской крепости. В 1712 году крепость была разрушена, спустя пару десятилетий восстановлена, а в 1774 году матушка Екатерина присвоила крепости Таганрог звание города. С этого момента он стал утрачивать военную специфику и приобретать статус гражданский, по преимуществу торговый.

Там, где были неприступные валы, стены и рвы, разбит мирный бульвар. Называется он Историческим, а в прошлом назывался Воронцовским. На бульваре возвышается памятник Петру Первому работы самого скульптора Антокольского, гуляют дети и сидят на лавочках старушки. А вот столетие тому назад бульвар особенной ухоженностью не отличался. «Таганрогский вестник» сообщал в 1912 году: «Воронцовский бульвар кроме арены для подвига хулиганов служит местом для выпаса домашних животных и птиц. Много растительности, помимо ломки ее хулиганами, повреждено свиньями и коровами. Лучший бульвар по своему местоположению благодаря заброшенности грозит совершенно погибнуть и остаться без деревьев».

В окрестностях бульвара помещалась одна из своеобразных достопримечательностей - землянки, вырытые в полуразрушенных крепостных валах. Одна из современниц, краевед Ариадна Болконская, писала в дневнике: «После посещения Николаевской церкви ходила по хаткам, или валам, как их называют. Хатки внутри прехорошенькие, опрятные, только ужасно спертый воздух».

В наши дни землянок, конечно же, нет, однако по соседству с памятником Петру имеется шоу под стать «хаткам». Это городская поликлиника, в которой кабинеты расположены на первом этаже. В жаркие дни здесь открывают окна настежь, и перед прохожим представляются преколоритнейшие сцены.

Впрочем, сами жители города Таганрога к этому относятся спокойно. Подумаешь, голая тетка на кушетке. Мы и не такое видели.

Когда- то в Таганроге было невиданное множество различных магазинчиков, по большей части расположенных на главной улице -Петровской.

Настоящие мужчины, скажем, ходили в магазин «Прогресс». Его реклама извещала: «Всегда в большом выборе ружья, револьверы, знаменитые фильтры «Дельфин» и бутылки «Термос».

В городе существовал и ларек с оздоровительной продукцией. На вывеске было написано «Кумыс. Кефир. Мороженое. Фруктовые воды. Чанышев». Чанышев - разумеется, фамилия владельца ларька.

Словом, в том, что касается торговли, Таганрог с легкостью дал бы фору Петербургу и Москве. Не то что в наши дни, когда в городских магазинах кефир еще можно купить, а кумыс уже вряд ли.

Зато в таганрожских кафе ужасно дешевые суши и роллы. Просто потому, что настоящий таганрожец прекрасно понимает цену этому сомнительному лакомству. Вот мясо - это да. Калорийное, нажористое, вкусное, дымящееся, сочное. Тут есть за что платить. Рыба тоже вещь. А это что такое? Рисовая каша в изоленте!

Конечно, владельцы магазинов старались экономить кто на чем горазд.

В первую очередь, на освещении. Некоторые торговцы устанавливали у себя особые машинки, в которые бросалась монетка 15 копеек. И на протяжении определенного времени в лампы поступал газ. А потом прекращал поступать - до новой монетки. Раз в месяц приходил уполномоченный от газовой конторы и снимал кассу.

Неудивительно, что иной раз хозяин магазина «забывал» кинуть монетку, и его учреждение погружалось в полумрак. Помимо явной экономии это несло еще одну нешуточную выгоду - при скверном освещении не так бросались в глаза недоделки и пороки, свойственные иным товарам.

Разумеется, и покупатель при всяком удобном случае норовил не заплатить. В 1891 году в суде города Таганрога слушали потрясающее дело. Дантист Киршон удалил булочнику Тессену четырнадцать зубов, а тот отказался платить гонорар - три десятка рублей.

Но это, по большому счету, просто дурь. Выиграть такой процесс совсем несложно. Современный таганрожец, грамотный и искушенный, прекрасно это понимает. И по счетам старается платить.

Превзошел всех на ниве экономии Павел Егорович Чехов, отец писателя. Павел Егорович содержал скромную лавочку. Дела шли ни шатко ни валко, однако концы с концами сводились. Пока не случилась трагедия.

Однажды Павел Егорович пришел домой и с ходу сообщил своей супруге:

- Экая, подумаешь, беда: в баке с деревянным маслом (низший сорт оливкового. - А. М.) нынче ночью крыса утонула. А в баке масла более двадцати пудов. Забыли на ночь закрыть крышку - она, подлая, и попала.

Жена ответила:

- Ты уж, пожалуйста, не отпускай этого масла нам для стола. Я его и в рот не возьму, ты знаешь, как я брезглива.

Павел Егорович принялся размышлять, что делать с этим маслом. Выливать вроде жалко. Продавать - нечестно. Наконец выход был найден: нужно устроить над маслом молебен. Посланец Чехова-отца ходил по домам постоянных покупателей и говорил:

- Кланялись вам Павел Егорович и просили пожаловать в воскресенье в лавку. Будет освящение деревянного масла.

- Что за освещение? - не понимал обыватель. - Какого масла?

- В масло дохлая крыса попала, - разъяснял посланец.

- И вы что, его продавать будете? - искренне удивлялся обыватель.

Состоявшийся обряд довольно живо описал Александр Павлович Чехов: «О. Федор покосился на обстановку и в особенности на миску с маслом, облачился и начал служить молебен. Павел Егорович вместе с детьми пел и дирижировал важно и прочувственно… В конце молебна протоиерей прочел очистительную молитву, отломил кусочек хлеба, обмакнул в миску и съел с видимым отвращением. Освященное и очищенное масло торжественно вылили в бак и даже взболтали, а затем гостеприимный хозяин пригласил всех к закуске… По окончании торжества все разошлись и разъехались, и с этого момента, к величайшему недоумению Павла Егоровича, торговля сразу упала, а на деревянное масло спрос прекратился совсем».

В конце концов несчастному, залезшему в долги предпринимателю пришлось бежать в Москву от кредиторов.

Сегодня в лавке Чехова открыт музей. Правда, попасть туда совсем непросто - нужно заранее заказывать экскурсию. А если одиночный посетитель постучится в дверь, ему, скорее всего, не откроют. В музее сидит одинокая старушка, вещи там довольно ценные, и ей, конечно, боязно пускать в музей незнакомцев.

Впрочем, город Таганрог не только торговал и экономил. Он еще и развлекался. Преимущественно, в городском саду. О том, как он выглядел в середине позапрошлого столетия, вспоминал один из жителей города: «Таганрогский прекрасный, редкостный, можно сказать, городской сад, в котором гимназисты устраивали свои конспирации, собрания, совещались по поводу предстоящих экзаменов. Прекрасный городской сад вообще занимал в нашей жизни немалое место… Вход в сад стоил пятачок. Деньга небольшая, но, увы, в кармане у нас в ту пору не всегда звенел лишний пятак, а потому мы предпочитали лазать в ‘‘дырку’’».

Другой мемуарист писал об этой достопримечательности столетие назад: «Летом здесь играет прекрасный, хотя и небольшой оркестр музыки под управлением даровитого капельмейстера г. Молла, молодого обрусевшего итальянца, уроженца города… Главная его заслуга в том, что он знакомит публику с выдающимися произведениями европейской и русской музыки. За крайне дешевую плату - 7 коп. - даже бедный житель города может провести вечер в саду…»

Словом, скучать не приходилось. И сегодня не приходится. В городе достаточно кафе, казино и клубов. Уютных, без излишнего гламура. Кстати, там спокойно можно заводить знакомства, практически не опасаясь, что за этим кроется какая-либо махинация преступного характера. Люди совершенно искренне подсаживаются за столики друг к другу и совместно проводят досуг.

Другим культурным центром была лестница, так называемая «каменка», спускающаяся от центра города к берегу Таганрогского залива. Путешественник Павел Свиньин писал о ней: «Лестница идет прямо в Греческую улицу, и на верху ее сделана площадка, вроде открытой террасы, с лавками… Невольным образом отдыхаешь здесь лишние полчаса, ибо вид на рейде, особливо к вечеру, когда возвращаются лодки каботажные и замелькают огоньки в каютах, ни с чем не сравним».

Впрочем, развлечения таганрожцев были самые разнообразные. К примеру, пекарь Номикос, будучи потрясающим стрелком, заманивал к себе во двор неискушенных жителей окрестных деревень, которые проходили по его улице.

- Хочешь заработать двадцать копеек? - спрашивал пекарь. - Бросай шапку вверх. Если не попаду, получишь двадцать копеек, а если попаду, получишь кукиш с маслом.

Он попадал всегда. Крестьянин подбирал с земли свою разодранную в клочья шапку и, недовольный, уходил.

Иной раз всяческого рода развлечения действовали в прямом смысле слова убийственно. В 1912 году жители города были поражены самоубийством скромного юноши Николая Депальдо. Он написал удивительное предсмертное письмо:

«Прощайте, мои возлюбленные девицы, а особенно Катя, с которой я провел вечер и ночь на 20 августа; Оля, Юля, Оля, Фаня, Фатиночка, Шура номер один, Шура номер два, Ира, Надя, Варя, Маруся, Мариеточка, Аня и бесчисленное множество.

Прощайте, многоуважаемая Мариеточка, из-за которой я истомился. Умираю, господа, по собственному желанию, так как все и все, кроме девиц, которые при первом знакомстве объяснились в любви, до невозможности опротивело».

Господин Депальдо выпил полстакана соляной кислоты. Спасти его, увы, не удалось.

В национальном отношении Таганрог был абсолютным Вавилоном. Более прочих обращали на себя внимание греки. Они пользовались славой безупречных знатоков местного рынка. Греки этому общественному мнению подыгрывали, даже писали сами о себе шутливые стихи:

Приехали Алфераки

И привезли печеные раки.

Приехало Аверьино

И привезло с собой вино.

Приехали Скуфали,

И появились кефали.

Образовался Амира

И закричал «Ура».

А как наехало Попандопуло,

Так все полопало.

Кроме греков в Таганроге жили русские, евреи, украинцы, татары, представители разных кавказских народов.

Поэтому в городе почти не было проблем, связанных с национальным вопросом. А если и случались, то скорее из области комического. Газета «Таганрогский вестник» сообщала в 1911 году: «Чистильщики сапог на Новом Базаре позволяют себе устраивать безобразия. Располагаясь на тротуарах против магазинов в количестве, далеко превышающем спрос, они разнообразят часы своего досуга выходками азиатско-хулиганского характера по отношению к проходящей публике и, в особенности, к учащимся девушкам. По адресу их пускаются циничные шутки, сопровождаемые непристойными телодвижениями. Следовало бы обратить на это внимание и, помимо того, принять меры к обузданию восточных человеков с их эротическими наклонностями». Исконная многонациональность Таганрога служит городу добрую службу и в наши дни.

Самым заботливым градоначальником Таганрога был, однако, не украинец и не грек, а господин Кампенгаузен, выходец из семьи лифляндских немцев. Именно при нем улицы получили имена, тротуары начали мостить, - да много чего сделали.

Вместе с тем именно он был подвергнут аресту, да не за что-нибудь, а за хулиганство. П. Вяземский описывал это событие так: «Проказники сговорились проезжать часто через Петербургские заставы и записываться там самыми причудливыми и смешными именами и фамилиями. Этот именной маскарад обратил внимание начальства. Приказано было задержать первого, кто подает повод к подозрению в подобной шутке. Дня два после такого распоряжения проезжает через заставу Балтазар Балтазарович Кампенгаузен и речисто, во всеуслышание, провозглашает имя свое. «Некстати вздумали вы шутить, - говорит ему караульный, - знаем вашу братию; извольте-ка здесь посидеть, а мы отправим вас к г-ну коменданту». Так и было сделано».

И хотя произошла эта история в Санкт-Петербурге, вся она - абсолютно таганрогская по духу своему.

* ДУМЫ *

Дмитрий Ольшанский

Малолетка беспечный

Баловать ребенка - значит подарить ему мир

- Родители больше не заинтересованы в том, чтобы давать детям «истинное образование». Они хотят, чтобы мальчики, когда подрастут, получили какую-нибудь работу в нашем современном мире. Вряд ли вы можете осуждать их за это.

- Отнюдь, - сказал Скотт-Кинг. - Могу и буду. Мне кажется, было бы воистину грешно хоть как-нибудь приспосабливать детей для этого нового мира.

- Близорукая точка зрения, Скотт-Кинг.

- Вот здесь, господин директор, при всем моем уважении к вам, я с вами решительно не согласен. По-моему, это самая дальновидная точка зрения из всех, что предоставлены нашему выбору.

Ивлин Во

Он был такой нежный, с материнским овалом лица, с греческим профилем красавца отца, с кисточкой шелковистых волос на затылке, над той мягкой ямочкой, которую нянька называла «врушкой».

«Уже написан Вертер»

В детстве, взамен приготовления уроков, у меня была необыкновенная работа. Вечерами, избавившись от надоедливых ровесников, от бессмысленной школы с ее глупым «трудом» и адовой «физкультурой», я приезжал в театр на Чистых прудах и выходил на сцену, оказываясь в пьесе Фейхтвангера «Вдова Капет». Я играл дофина Луи Шарля, несостоявшегося Людовика Семнадцатого. Восьмилетний принц, наследник империи, волею робеспьеров разлученный с Марией Антуанеттой и всей прочей контрой, был отдан на воспитание к сапожнику Симону. «В людях» дитя должно было научиться пить сидр, сносить побои, уважать демократию, без устали работать и вообще узнавать жизнь. С последним, впрочем, не сложилось - в июне 1795-го, не дожив до одиннадцати лет, дофин скончался в тюрьме Тампль, под конец превратившись в призрачного, бессловесного, не реагирующего на слова и прикосновения безнадежного калеку. Его похоронили в общей могиле на кладбище Святой Маргариты.

Роялисты, меж тем, не смирились со смертью цесаревича-наследника. Вслед ему появились десятки самозванцев, а с ними и ворох устойчивых, правдоподобных историй о том, что принц вовсе не умер, его всего лишь подменили. Что сироту не угробил сапожник и не уморила в каземате революция и что он непременно объявится и докажет свои права на отцовский престол. Неотмщенный мальчик остался жив, и доказательств тому много, шептали историки все следующие двести лет. Хотелось бы верить.

В спектакле, впрочем, побеждало трудовое воспитание. Под занавес все герои, включая и казненную королеву, величаво пели «Марсельезу». Простоволосая Мария Антуанетта держала меня за руку, по другую сторону был гражданин Симон. Я посматривал на него с опаской, сердце тревожно билось: мне почему-то казалось, что после спектакля действие пьесы каким-то ужасным образом продолжится, и я снова попаду под его мозолистое покровительство. Но, к счастью, когда тушили огни и позднесоветские дамы поднимались с кресел вместе со своими хозрасчетными кавалерами, страшный 1793 год кончался, и дома меня ждал все тот же райский уют, о котором никто не сказал точнее Катаева. «Конечно, Дима был центром внимания».

Мог ли я тогда предположить, что педагогические идеи сапожника настигнут меня много позже? А между тем, от его последователей ныне поистине нет прохода.

Обыватель, благоразумный господин общих мест, отлично знает, как надо воспитывать детей, - и охотно изложит вам свою нехитрую, неуловимо отдающую сапогом добродетель. Ребенку вредно быть этаким цветком, оторванным от жизни, парить неведомо где, вдали от группы продленного дня, пионерлагеря, детского сада, горшков по свистку и ястребиного глаза начальника над младенцами. Книги хороши в меру и без превышения возраста, слишком много читаешь - вырастешь не туда. Дом не спасет от всех бед, полезно гулять во дворе, полезно играть со сверстниками в «догони меня, кирпич» и «камушком тюк», метать острый ножик и падать в канаву. Обжегся спичкой - наука, подбили глаз - не зевай, наказали - молчи и терпи, что сказано завучем в школе - то в жизни и пригодится. Общаться с взрослыми детям скучно и бесполезно, у них свои игры, уведите их от стола, не то еще научатся пить вино и вести пустые разговоры (то ли дело фрезерный станок и рубанок!). Ребенка нужно приготовить к тому, что судьба всегда тяжела, жизнь - не подарок, а скорее казарма, испытания на прочность в стенах которой хорошо бы устроить пораньше. Портянка, карцер, портянка, от забора и до обеда! - понукают родители-прапорщики, надеясь на то, что только битый обо все углы, ободранный о все заборы спартанец выстоит и победит в жестокой реальности.

Ну, и конечно, коллективы превыше всего. «Мы» - это закон, а потому мнение большинства непререкаемо. Все же стоят на лыжах, вот и ты встанешь, не притворяйся, тоже мне, крепления у него, ну-ка пошел, пошел, не падай, а ну поднимайся, догоняй, еще успеешь за всеми.

Признаюсь: я так и не успел. Я прогулял всю физкультуру, что полагалась мне в жизни, выбегал, зажав уши, из кабинета, где жужжали станки, и самым трагическим образом не смог одолеть даже начальной военной подготовки. Не полюбил коллектив, не повидал детский сад, не погулял во дворе с кирпичом и булыжником в тайном кармане, не отслужил в армии и даже на лыжи не встал, спортивному и командному духу даже в десять лет предпочитая тома энциклопедии Гранат с ее затхло-волшебными Капетингами и Меровингами. Что важнее - древнее французское королевство или школьная игра в вышибалу? Королевство, конечно же. Иными словами, я так и не узнал жизнь, как ее понимают все суровые воспитатели этого мира.

И я имею наглость думать, что хваленые методы их - мещанская чушь и ничего больше. Приучать дитя к жизни - значит испортить и жизнь, и дитя. Кому нужен маленький прапорщик? - только казарме, там он будет учить драить сортиры таких же несчастных. Воспитание принца - куда более тонкий, веселый вопрос.

Я дам на него точный ответ, представлю верные правила.

Прежде всего, сколько возможно, ребенок должен быть дома. Первые незаметные уроки индивидуализма, драгоценная школа одиночества, умение размышлять и радоваться частному, за пределами влияния многих, - всегда плоды домашнего дошкольного детства. Только годы, проведенные по-обломовски, в окружении близких, охраняют детей от сокрушительного слома, что готовит им вандал коллектив. Попробуй-ка пойди против безобразного, ничтожного мнения «всех», - не посмеешь, если дома, в семье, не обучили азбуке недоверия, не показали, как можно быть самому по себе.

Далее, детям отчаянно нужны взрослые. Предоставленный компании сверстников, ребенок дичает стремительно и непоправимо: телевизор, компьютер, беготня, уголовщина, разная вздорная мерзость, цветущая в детских оравах, на которые не нашелся свой пророк Елисей. И только в обществе старших, при вовлечении маленьких в большой разговор, возникает то необходимое влечение к росту, что впоследствии выведет малолетку прочь из мира детской жестокости и упрямства подростков.

Конечно же, ребенку до крайности вредит всякий запретный плод. Нет ничего гаже «морали», палочное усвоение которой неизбежно приводит к пошлейшему «раскрепощению», когда уже никто не следит и не бьет. Сюрреалисты-авангардисты-кокаинисты-радикальные анархисты: всех их слишком шпыняли и колотили в их безрадостном детстве, в католическом колледже и буржуазной семье. Результат оказался банален - повзрослев, они, наконец, «дорвались» до возможности выпить, вколоть и почитать графоманских стихов. А потому только атмосфера изрядной свободы способна взрастить консерватора, человека трезвых привычек.

Детей исключительно важно хвалить, баловать, демонстративно и беззастенчиво сильно любить. В противном случае вырастут монстры, всю жизнь избывающие недостаток родительской нежности в комплексах «преодоления трудностей», черной замкнутости, бессмысленно-хемингуэевского брутализма и нарочитой муштры окружающих. Показывать свои чувства к ребенку - значит учить его открываться, учить беззащитности, один христианский навык которой дороже, чем тысяча хитрых приемов в стиле «таись и скрывай». Человек защищенный, закрытый - уродлив, его мало и плохо любили, его нужно жалеть.

Наконец, самое главное: книги. Детство без книг - все равно что корабль без верфи и порта. Важно, конечно, не «образование», не эрудиция и не набор интеллигентских имен на обложке. Удивленный, взволнованный мальчик с книжкой, переживающий за Генриха Четвертого, заколотого Равальяком, или наивно любующийся свирепостью речи Сен-Жюста, - никогда уже не станет жертвой доверия к миру насущному. Он уже не уверится в том, что кривые морды и затопленные грязью улицы за окном - это все, что дано, все, из чего состоит Божий мир. Книги - пропуск вовне, спасение от материализма, и даже в Гулаге проще было не тем, кто оказывался крепче физически (те гибли первыми), но только тем, кто способен был отстраниться, обособиться, сделать мысленный, литературный шаг в сторону от той реальности, в битву с которой зовут нас сапожники с прапорщиками. Пусть зовут - недоверчиво книжные дети, мы зажмуримся и никуда не пойдем. Обойдутся портянка с казармой.

Мне в ответ возразят: это все романтический вздор, а вот как насчет справок из ЖЭКа и БТИ, взяток тетке в окошке, интриг на работе, хамства в трамвае, тоталитарных режимов, женского безразличия, гавканья тех мужчин, которым не повезло в том же возрасте, в котором вас так любили, не говоря уж о липком, утомительном духе семьи, ужасе зрелости, возрасте, быте, болезнях, смертях, недостатке внимания и Страшном Суде. Как же справляться со всем этим реестром скорбей, если вовремя не приучили, если не обьяснили, что надо сжать зубы и кувыркаться?

Весь вопрос в том, что удается скорей и ловчей наверстать, а что по достижении взрослости заведомо пропадет невозвратно, если не вырастить сразу. Навык свыкаться с рутиной или блаженство отказа? Ответ очевиден.

Дурацкое дело нехитрое: умение пихаться локтями, находить сотни бездарных работ, выпивать после них, знакомиться, приставать к пустым девушкам, жульничать, кусаться, шляться, мотать, болтать, копать от забора и до обеда, а также делать еще тысячу пакостей - никуда не девается. Ознакомиться с этой скверной наукой поздно не бывает. Ребенок, даже и самый балованный, самый счастливый, еще научится врать, убегать и тягать. Я и сам - научился со временем, вровень с любым образцовым для прапорщиков крокодилом.

А вот одинокая самоуверенность, способность отстраняться от маеты и верная любовь к словесности - закладываются исключительно в детстве и с огромным трудом наверстываются после, если обделили тогда. Счастье, приносимое малолетке райским и барским воспитанием, не повторится. Так или иначе, социум нас поглотит. Иными словами, чаще вспоминайте в кои-то веки справедливого Набокова с известным его «балуйте своих детей, господа, вы не знаете, что их ожидает». Не зовите на их головы гнусную «реальную жизнь», жизнь сама их еще непременно достанет и, не приведи Господи, ожесточит.

Зато бесцельное и бесценное ощущение одинокого домашнего праздника, детского, с ногами в кресле, корпения над пыльным томом энциклопедии Гранат (Капетинги, Меровинги - рай!), - остается однажды и навсегда спасительным воспоминанием, явлением абсолютного счастья в нашей известно чем кончающейся, как говорил классик, жизни.

Но сапожники с прапорщиками никак не уймутся. - Хорошо, - скажут они, - но как насчет искусства всегда побеждать обстоятельства и окружающих? Меланхоличный, самовлюбленный, книжный инфант, как его ни хвалите, по определению неудачлив, жизнь усядется к нему задом, лицом к бойцовому таракану, которого готовили мы, тренируя дитя дихлофосом, чтоб стервец привыкал. Много ли выиграет во взрослом мире тот, кому не мил дихлофос?

Ложь, снова ложь.

Мало того, что ребенок, лишенный обломовщины, ласки и любования, навсегда оказался без ощущения праздника, - он еще и подлинный, злой неудачник. Приученный к жизни, приспособленный к миру человек катастрофически не в состоянии ничего изменить. Идеальный солдат, он воюет с работой, трамваем, соседом, женой и судьбой, только все бесполезно. На реальность нужно уметь наплевать, ее нужно забросить, забыть, презирать, - и тогда она ляжет сама под ногами того, кто не стал подчиняться.

Только те, кто остался в казарме с портянкой, - припомнят нам это, и отомстят. Революция хуже всего тем, что метит в счастливых детей: ее пресловутые «сто тысяч свободных вакансий» - это вовсе не чиновники прежних режимов. Это те, кому отказано в том, чтобы вырасти, кого убили, нагрянув в усадьбу, в детскую, даже в отдельную комнату ветхого дачного дома. Катаевский мальчик из «Вертера» был едва не расстрелян, фейхтвангеровскому дофину Луи Шарлю повезло еще меньше. Но он, кажется, выжил, его подменили в тюрьме, - об этом в последние две сотни лет сочинили столько правдоподобных историй.

К сожалению, все они выдуманы.

Несколько ушлых французских ученых несколько лет назад провели ДНК-экспертизу. Они сличили чудом сохраненное сердце принца Людовика, того самого сироты, что умер в Тампле, - с локоном Марии Антуанетты. Все подтвердилось, ребенок не спасся. Воспитание гражданина сапожника привело мальчика в темноту общей могилы на кладбище Святой Маргариты.

Я возвращался домой из театра и садился готовить уроки. На следующий день меня ожидали еще физкультура и труд. Так и будет всю жизнь? Я захлопнул тетрадки. Прогуляю, уйду, не хочу.

Павел Пряников

Кузница кадавров

200 лет назад англичане придумали способ воспитать эффективного «мускулистого христианина»

- Ну, как - пороли?

- Даже больно не было, - с гордостью ответил я.

Джордж Оруэлл (выпускник Итона).

«О радости детства…»

В 1884 году в Лондоне на улице Тоттенхем-Кортроуд был открыт «торговый дом» некоего мистера Хэммонда. Вскоре туда зачастили мужчины из аристократических и состоятельных семей. Персонал заведения составляли молодые «разносчики телеграмм» и пожилые приказчики. Раз в неделю в «торговый дом» прибывала подвода с розгами. Именно этот товар, несколько неуместный на улице бутиков, и надоумил лондонскую полицию проверить заведение. Оказалось, что под вывеской торгового действовал публичный дом для гомосексуалистов. Высшим кругам Англии удалось замять дело, наружу вылезли только две фамилии - принца Эдди, позднее герцога Кларенского, и священника Века, назначенного «стрелочником» и получившего четырехмесячный тюремный срок.

Все лондонское общество муссировало имена этих двух клиентов заведения, забавам же, практиковавшимся там, никто не придавал значения - ну, подумаешь, гомосексуализм и порка розгами: в школах же ВСЕ это проходили.

Недоумение вызывал, пожалуй, только тот факт, что люди практиковали такое ради удовольствия. И это притом что вся английская система обучения через розги и, как бы это помягче сказать, «неуставные отношения» готовили молодого человека к свершению подвигов во имя Родины.

Кто к нам с мячом придет…

Историки до сих пор спорят, кто придумал футбол: древние греки, индейцы майя или англичане. Но доподлинно известно, что свисток придумали британцы. Причем полиция стала использовать его лет на сорок позже, в середине XIX века, взяв пример с английских публичных школ, где преподаватели по свистку отдавали команды ученикам. И лишь в 1878 году он впервые просвистел в Ноттингеме, на матче местного футбольного клуба.

Публичная школа - еще одно важнейшее, помимо свистка, изобретение англичан. Пожалуй, даже самое важное: ведь все остальные их новшества и победы явились результатом «правильного воспитания» души и тела британцев. Сами англичане традиционно считают, что их публичные школы возникли в средние века (англичане, что ни говори, большие мастера во всем - это ж надо частную закрытую школу, по-русски интернат, обозвать публичной!). Но мы-то помним о желании каждого европейца удревнить свою историю, возвести ее если не к Моисею, то хотя бы к солдатскому императору Древнего Рима.

Так и с английскими школами: прилежные исследователи выводят их из 1797 года. Именно тогда в Англии был опубликован доклад некоего Эндрю Белля, завхоза колониальной школы в индийском Мадрасе. Завхоз, что твой Левша, обратился к британскому парламенту с призывом распространить невиданное педагогическое чудо на всю Англию.

Метод дрессировки детей Белль придумал не от хорошей жизни. В то время Мадрас был наводнен отпрысками индийских женщин от английских солдат. Общины индийцев не считали их за своих, а англичан тем более (тогда-то и стала активно муссироваться тема индоевропейскости индийцев - надо же было британским солдатам и офицерам как-то объяснить женам появление в городе популяции детей со светлыми кожей и глазами). Какой-то сердобольный пастор, имя которого, в отличие от имени Белля, не вошло в историю, придумал для метисов первый интернат. Педагогические представления пастора базировались на бытовавшей тогда не только в Англии, но и в континентальной Европе уверенности: в основе правильного воспитания лежит слово Божье и только потом уж латынь и прочая геометрия. И если маленьких европейцев штудирование Евангелий хоть как-то направляло в нужное русло, то в Мадрасе метод дал осечку. То ли дравидская кровь, то ли местные кухня и климат тому виной, но полуангличане, дорастая в этом интернате лет до 12-13, принимались терроризировать местных жителей, заниматься воровством и прочей мелкой уголовщиной. Не помогали ни розги, ни слово Божье.

Тогда- то в дело и вступил Белль. Находчивый завхоз перво-наперво ввел вертикальную иерархию в классах. Примерно такую, какая существует в современной российской армии с ее «дедами» и «черпаками». Второе усовершенствование новоявленного педагога -спорт. До появления биохимии было еще полтора века, но простак Белль нутром чуял, что подрастающему поколению нужен легальный выброс адреналина (как оказалось позднее, нужен он не только подросткам, но и взрослым мужикам; отсюда впоследствии появились спортивные фанаты, ушедшие с баррикад на стадионы). Теперь дело в Мадрасе пошло на лад: мальчишки вместо мордобоя и краж на улицах принялись гонять мячик днем, а по ночам ставить друг друга «на правилово». Призом в такой педагогической системе стала возможность для ЛЮБОГО подростка возглавить иерархию не благодаря происхождению или папиным деньгам, а только в силу личных заслуг, а для местной администрации - воспитать не только ПРАВИЛЬНОГО, но и поразительно «эффективного» человека.

Уже в ХХ веке профессор Цукерман так описывал психологическую составляющую данного метода: «Что касается подростков, особенно младших подростков (10-12-летних детей), то для них опыт работы в позиции учителя младших школьников может стать своего рода возрастной инициацией, резко повышающей их учебную самостоятельность и ответственность. На-ши эксперименты по организации разновозрастного сотрудничества младших подростков показали, что в мотивационном отношении их работа в позиции учителя выгодно отличается от их же работы в позиции ученика. Работа в позиции учителя в принципе доступна всем ученикам 4-5 классов вне зависимости от их учебной успеваемости, общего развития и индивидуальных особенностей».

Легко вообразить себе незатейливо кровавые сцены, следовавшие за «возрастной инициацией». Ведь когда мотивация (накажи лодыря!) налицо, «общее развитие» глубоко второстепенно.

О спорт, ты мир!

В английском парламенте живо смекнули, чем все это может обернуться для Англии, нашли талантливого популяризатора педагогической системы в лице некоего Джозефа Ланкастера и принялись с энтузиазмом воплощать ее в жизнь. Ланкастер, любивший посидеть по утрам в саду с томиком Гомера, а после обеда из пяти-шести блюд с обязательным французским десертом пригубить бутылочку-другую хереса, - в общем, человек изнеженный и не способный в силу характера учить уму-разуму розгами, - поставлял теорию, а практикой занимались уже стальные люди. Например, такие, как Томас Арнольд. В Англии он считается тем, кем у нас до сих пор считается Ушинский, портреты Арнольда висят в кабинетах романтичных директоров школ, а усердных аспирантов из стран Британского содружества до сих пор водят на его могилу. В 1827 году мистер Арнольд возглавил одну из лучших публичных школ Англии - Рагби. Известна школа в то время была тем, что поставляла лучших картежников для светских салонов. Новый директор, начитавшись Ланкастера, за короткий срок выбил из учеников эту дурь. Первым делом он придумал бессмертный для английской системы образования лозунг «Воспитай спартанца - мускулистого христианина», а когда цель определилась, принялся за повседневные дела. Двумя главными предметами в школе стали латынь и крикет, а средством стимулирования - розги. Чуть позже Рагби стало именем нарицательным, подарив миру одноименную игру «для настоящих мужчин».

Представим себе первую половину XIX века в Англии. Абсолютно сословное общество, все преимущества которого, в том числе и образование, доставались первому децилю. Просвещение же простого народа сводилось к двум-трем классам школы (или работному дому, где учили сплетать и расплетать канаты), а легальная возможность пробиться в жизни была только одна - уехать в колонии. Потому-то «мадрасский метод» и внедрили преимущественно в частных закрытых школах: именно их ученики и были призваны «делать жизнь» в Англии, а на остальные 90% населения не имело смысла тратиться. Показательна история главного героя книги Томаса Харди «Джуд Незаметный», которую критики сравнивают с «Преступлением и наказанием» Достоевского. Мальчик из деревенской школы самостоятельно изучает латынь и мечтательно смотрит на открывающиеся с возвышенности далекие башни и шпили Крайстминстера (под этим названием автор разумеет Оксфорд). Все попытки Джуда поступить в университет срываются. Наконец, один из сердобольных профессоров так объясняет мальчику его неуспех как абитуриента: «В университете тебе не быть никогда попросту потому, что всяк сверчок должен знать свой шесток».

Не имело смысла учить и женщин. Право на поступление в Оксфорд и Кембридж они получили только в 60-е годы ХХ столетия.

Именно с середины XIX века и берет начало так называемый английский «джентльменский дух». Прививали его не только аристократической кровью, но четырьмя главными китами: спортом, вертикальной иерархией и религией, а также гуманитарными науками. Главным итогом обучения в публичной школе было «воспитание духа». До сих пор «духовный человек» в английском понимании - это Джеймс Бонд или его аналог.

К концу XIX века на второй план ушла религия, а спорт, напротив, стал приобретать все большее значение. Важность его диктовала международная и внутренняя обстановка: то восстание сипаев или англо-бурская война, то профсоюзы. Именно тогда впервые стало понятно, что христианские заповеди с подобными вызовами не сладят. С того времени в английском языке закрепились такие выражения, как «Будь спортивным!» (Be a sport!), которое на самом деле означает «Держись!», и «Портящий спорт» (a spoil-sport) - указывающий на человека, «тянущего одеяло на себя», другими словами, эгоиста и зануду.

Еще одним итогом «спортивности» стал так называемый командный дух. Это в средиземноморской или русской традиции «команда» означает приятных людей, чаще всего собирающихся весело выпить. В Англии команда - коллективный робокоп, внутренне непогрешимый биоробот, запрограммированный на выполнение сложных задач. Знаменитый английский индивидуализм компенсировался «спортивностью» и «командным духом» - умением подчинять личные устремления интересам команды, партии и, в конечном счете, страны.

Путевка в жизнь

Неспортивные предметы подбирались также с точки зрения практичности, востребованности во взрослой жизни. Джон Локк в трактате «Мысли о воспитании», ставшем настольной книгой английских педагогов, писал: «Светские манеры приобретают практическую значимость: необходимо наладить деловые отношения, заключить выгодные контракты. На первое место выходят такие черты, как умение вести дела толково и предусмотрительно, выносливость, настойчивость, мужество, твердый характер, нравственная дисциплина, воля. Содержание образования в данном случае обусловлено практической значимостью, спецификой будущего дела. Например, танцы являются важными с точки зрения уверенности в себе. А верховая езда необходима прежде всего потому, что воспитывает мужество, выносливость. Получение лучшего образования обусловлено отнюдь не особенностями ребенка, не его желаниями, а необходимостью стать таким, как его родители: либо безболезненно войти в свое сословие, либо продолжить дело отца».

Безусловно, знание других предметов - например, таких, ради которых и шли учиться в школы дети других стран, - в английских публичных школах не возбранялось. Но хорошая успеваемость, в отличие от умения скакать на лошади или далеко выбивать мяч от ворот, нисколько не гарантировала ученику «продвижение по жизни». Показателен пример Чарльза Лютвиджа Доджсона, будущего Льюиса Кэрролла, автора «Алисы в стране чудес» и профессора математики. В 1844 году, 12-летним подростком, его отдали в одну из лучших публичных школ Англии - Ричмондскую, а чуть позднее в Рагби. Как Доджсон писал в мемуарах, с самого начала у него вызывали отторжение регламентированность, культ спорта и силы, институт «рабства» и подчинения младших школьников старшим. «Ни за какие блага не согласился бы я снова пережить эти три года!» - содрогался он.

Даже будучи профессором и знаменитым писателем, Доджсон как черт от ладана бежал от дисциплины и прочей шагистики, чем удивлял своих студентов, привыкших к тому, что знания вбиваются в ученика через ягодичные мышцы или хорошей подачей угловых.

Не плачь, девчонка

Доджсон был ранимым ребенком, и школьная муштра что-то повернула в его душе. Дембельский альбом, три наряда вне очереди и прочие «мужские игры» - не вполне русское изобретение, нечто подобное можно найти в воспитательной практике Итона или Рагби. Еще мадрасский завхоз Белль заметил, что воспитание особенно спорится, когда за дело принимается не учитель, а старший товарищ. К середине XIX века, через 40-50 лет усовершенствований опытным путем, «вертикальная иерархия» в английских публичных школах работала как часовой механизм. Дортуары на 10-12 человек, все зимние дни +100 в помещении, вареные овощи и постная говядина по воскресеньям для отличников - только нюансы воспитания мужского духа. А основа - полное подчинение младшего ученика старшему, староста в каждом классе и его помощники, дежурные по спальне и по коридору. Тут начинается Максим Перепелица по-английски. Подъем среди ночи, переписывание по три раза устава школы готическими буквами, песни на стуле допоздна. Ну, и какой же спартанец («мускулистый христианин») без особой мужской дружбы, приводящей его позднее в «торговый дом» мистера Хэммонда.

Но при всей своей патологичности - на взгляд русского педагога, да и просто жителя нашего «изнеженного» отечества - английский метод воспитания давал поразительные результаты. В общем, это и не образование было вовсе, а Школа Жизни. Американский профессор Брауэр уже в наше время так описал цель воспитания «мускулистого христианина»: «Молодых людей учат умению воспитывать в себе характер и чувству локтя (солидарность, приобретенную в такой школе, сохраняют до конца жизни, любой английский премьер, приходящий к власти, часто назначает членами своего кабинета бывших товарищей по школе). Джентльмену присуще спокойствие и уверенность в себе, отличающая независимого человека. Он владеет собой, что важно в деле правления, ибо джентльмена готовят прежде всего к политическому поприщу и общественной жизни. Он правдив, но говорить правду без надобности не станет. Он доверяет другим и сам вызывает доверие. Джентльмен упорен в преодолении трудностей, он избегает какой-либо аффектации».

Стоит добавить, что многие из «язв» английских школ присущи всем закрытым мужских коллективам - монастырям, тюрьмам, армии, судовым командам. Но только англичане смогли с их помощью осуществить формирование не озлобленного или ушедшего в себя человека, а действенного члена общества, да еще и довольного своей судьбой. Хотя, какое общество - таков и человек.

Неудивительно, что в начале ХХ века Британия правила половиной мира, выиграла две мировые войны, а сегодня лондонский Сити владеет 40% всех финансов планеты. Учи в школе джентльмена гуманизму или извлечению интеграла - добьется ли он всего этого?

А что до ужаса, в который фирменный английский садизм повергает «русского неудачника», - так то его, неудачника, личная проблема.

Дмитрий Быков

На пороге Средневековья

Россия - Эстония: каков вопрос, таков ответ

Это не агитка, не кричалка и не вопилка. Я пытаюсь выработать, хотя бы лично для себя, некую позицию по пресловутому эстонскому вопросу. Абстрагируясь от всяческих священных коров вроде патриотизма, представляя себе, что живу не в России, и наблюдаю за событиями извне.

Глядя на политическую, идеологическую и даже культурную ситуацию, мы должны с полным основанием, без тени злорадства признать, что любить сегодняшнюю Россию абсолютно не за что. Мы в ауте по множеству направлений. Однако во внешней политике Россия по-прежнему демонстрирует имперские комплексы, легко впадает в истерику, не брезгует сырьевым давлением, которое пытается замаскировать под дипломатию примерно с тем же изяществом, с каким наезд на НТВ маскировался под изъятие долгов. Больной медведь рычанием откликается на любую дразнилку. Вдобавок, мы не брезгуем дружбой наиболее одиозных фигур: почему-то во всем мире нашими друзьями и единомышленниками оказываются персонажи, на которых без слез не взглянешь. Нас искренне любил аджарский диктатор Абашидзе и любит Эдуард Кокойты. Если в нашу честь и поддержку вдруг случится массовое выступление, оно обязательно закончится погромом магазинов и даст повод говорить о том, что и русские, и их сторонники, дескать, «были и остаются быдлом». И будьте уверены, так скажут про нас еще не раз. Особенно усердствуют в этом бывшие сателлиты империи, наши насильственно-закадычные друзья, а ныне маленькие и гордые европейские государства, обожающие мстить мертвецам.

Поскольку в мире происходит очередное размежевание - как всегда, сопряженное с укреплением нашей властной вертикали и соответствующим оледенением внешней политики, - запущен и еще один любопытный процесс, сводящийся к пересмотру итогов Второй мировой войны. Смысл тут, конечно, не в глобальной реабилитации фашизма - до этого нам расти и расти, хотя, думается, нечто подобное мы еще увидим. Покамест для окончательной дискредитации России, которая сама немало делает в этом направлении, нужно отобрать у нас то единственное достояние, что доселе оставалось бесспорным. Речь идет о Победе. Можно не сомневаться: то, что происходит в Прибалтике и скоро перекинется на Польшу, только начало. Американская историография давно уже приписывает Победу исключительно союзникам; осталось доказать, что русская армия была сборищем насильников и мародеров, что никакой Отечественной войны не было, а была захватническая, - и, наконец, что никакой фашистской Германии не существовало в природе.

То есть Россия воевала не с фашизмом. Она просто-напросто защищалась от агрессора, успевшего напасть первым. И точно так же защищалась бы от любого другого. В результате Россия уже не победительница мирового зла, спасительница человечества от коричневой чумы, свет миру и прочая, а не очень удачливая защитница своей территории, умудрившаяся по случаю Победы прихватить под крыло пол-Европы и надолго залить красной краской треть глобуса.

Впрочем, это понятно. Гитлера давно нет, а Россия вот она, мешает.

Вывод, конечно, пугающий, но некоторые вещи пора договорить до конца: нынешняя Россия многим представляется более актуальной угрозой, нежели когдатошний фашизм. Важно убедить себя и окружающих, что она и тогда-то от Германии принципиально не отличалась: подумаешь, столкнулись два урода. Тот факт, что СССР - так уж получилось- защищал в той войне классические ценности европейского гуманизма, никто в расчет не берет. Он мог только профанировать, компрометировать эти ценности. А с фашизмом - или, точнее, национал-социализмом - боролись англичане и американцы. Уже в «Списке Шиндлера» этот посыл совершенно отчетлив. У СССР в борьбе с фашизмом была своя корысть: окончательно закрепостить Прибалтику, аннексировать Кенигсберг и подмять под себя Восточную Европу. Ради этого Сталин и кинул в топку двадцать миллионов.

Именно в рамках этой концепции сносятся памятники советским солдатам: они никакие не антифашисты. Они захватчики. Для Эстонии реабилитация фашизма особенно актуальна, потому что там-то немцев очень многие встречали с цветами. И немцы вели себя на оккупированных территориях гораздо лучше русских: не пьянствовали, не мародерствовали.

Таково, повторяю, новое европейское толкование событий и последствий Второй мировой, и во имя его утверждения генсек НАТО будет делать России замечания, Евросоюз нас осудит, а либерально мыслящая часть общества в очередной раз ужаснется действиям «Наших», которые, кажется, делают все возможное, чтобы окончательно закрепить в европейском сознании образ хунвейбинской Москвы.

Нетрудно заметить, что новая концепция войны нужна исключительно для того, чтобы окончательно похоронить советский проект. Мало доказать, что эта утопия с неизбежностью ведет к массовым репрессиям. Мало постановить, что советская система не реформируема и способна быть либо людоедской, либо никакой. Мало настоять на том, что социальное государство трудящихся немыслимо с экономической точки зрения и тоталитарно с идеологической. Надо еще и вдолбить, что такое плохое государство не могло выиграть Вторую мировую войну. А если оно ее и выиграло, то не как освободитель народов, а как альтернативный захватчик, мостивший дорогу к победе миллионами своих солдат и поднимавший их в бой исключительно заградотрядами. У вас вон у самих не все похоронены, а вы Эстонии указываете, где ей памятник держать. Она суверенное государство, национальное, этнически монолитное! Сколько этих средневековых этнических монолитов утвердилось на постсоветском пространстве - сказать страшно. И никто из свободных жителей национальных государств не задумывается о том, какой гигантский шаг назад они сделали, провозгласив СССР тюрьмой народов и сбежав из нее в маленькую, комфортабельную, евростандартную.

Средневековье атакует. И нечего удивляться, что оно вызывает в России совершенно средневековый ответ - протесты «Наших», «Местных» и «Молодой гвардии», срывы пресс-конференций эстонского посла Марины Кальюранд и срывание флага с посольства. Россия сегодня в положении столь бедственном, что адекватно ответить не может - и тем только усугубляет унижение. Сочувствовать ей решительно невозможно. Посмотришь на погромы в Таллине и поневоле проникнешься убеждением, что и вся армия-освободительница была такова.

Для порядочного человека вся эта ситуация, мне кажется, очевидна. Трудность тут одна: вот «Наши» скандируют «Победа деда - моя победа». Это как минимум спорно, ты не дед, тебе до него еще расти и расти. Преемственность нынешней России по отношению к СССР весьма сомнительна. Нет у братьев Якеменко никакого морального права - невзирая даже на поддержку со стороны ветеранов - представлять интересы павших на той войне или вернувшихся с нее. Страна другая, много хуже. Гуманнее, наверное, в некоторых отношениях, но и мельче в разы, и личные качества населения в последнее время сильно подкачали. Оно у нас в отсутствие утопии деградирует быстрей, чем думалось. Так что нужно четко разделять нынешнюю Россию, устраивающую дипломатические истерики, и тогдашнюю Россию, действительно победившую фашизм. А что она была великой - тому порукой ее великое искусство. Гитлеровский рейх за все время войны ничего великого не произвел. А СССР одним фильмом «Два бойца», одним стихотворением «Жди меня», одной пьесой «Нашествие» наглядно показал, что воевал за все человечество.

А никак не за Сталина. В подобных коллизиях личности не принципиальны. Принципиальна готовность или неготовность страны ухнуть в бездну нового варварства, маскирующегося, как всегда, под новую степень свободы. Россия, как ни странно, не готова. Мальчики и девочки, стоящие у эстонского посольства, далеко не так плохи, как могли быть. Среди них есть не только молодые гладенькие карьеристы и услужливые фанаты президента. Среди них много плохо одетых детей из спальных районов Москвы и ближнего Подмосковья, которым за стояние у посольства ничего не заплатили. Я с ними говорил, они не зомбированные и умные. Это плохо, конечно, что сегодня у нас умеют организовать только крестовый поход детей, собрать их у несчастного здания в Малом Кисловском и раздать флаги. Надо, чтобы у них были и другие занятия, более органичные для граждан великого государства. Но шельмовать этих детей, швырять в них камни тоже неправильно. Хороши они или плохи, а опираться больше не на кого. Прочее все сгнило.

Так что позиция по отношению к происходящему должна, мне кажется, определяться вот как. Нынешняя Россия действительно достойна презрения и жалости - это уж ваше дело, жалеть ее (если вы сочувствующий) или презирать (если противник). Но так уж получается, что сегодня очередная линия фронта проходит именно через Россию. В сорок первом году она тоже, наверное, была далека от идеала. Но когда от нее зависело, позволить или не позволить фашизму победить, она не позволила и тем спасла человечество. Сегодня через нее, слабую, недостойную, много раз предавшую себя, интеллектуально деградировавшую и, по Розанову, «всеми плюнутую», проходит еще один фронт. Новое средневековье - гедонистическое, ксенофобское, деградантское по сути - желает реабилитировать фашизм и лишить Вторую мировую ее главного содержания. И потому нынешняя Россия, плоха она или хороша, умна или глупа, свободна или несвободна, обязана снова стать у этого средневековья на пути: потому что больше элементарно некому. Всех остальных оно уже съело, и только мы для него слишком велики.

Олег Кашин

Пусть говорят

«Новгородское дело» и «хоровое пение»

I.

Жительницу Великого Новгорода Антонину Федорову обвиняют в покушении на убийство собственной дочери. Трехлетняя Алиса упала в лестничный пролет третьего этажа малосемейного общежития по улице Космонавтов, и теперь следствие уверено, что мать нарочно сбросила девочку с лестницы, чтобы убить: в формулировке обвинения написано о покушении, не доведенном до конца по причинам, не зависящим от обвиняемого. Сама Алиса, которую уже через три дня после госпитализации выписали из нейрохирургического отделения областной больницы, почти три недели ждала маму дома, пока мама сидела в СИЗО.

Эту историю уже больше месяца пересказывают газеты, телевидение, члены Общественной палаты и, самое главное, пользователи Живого журнала. Именно их стараниями происшествие переместилось из провинциальной криминальной хроники в разряд общенациональных новостей.

Общественную кампанию в защиту Антонины Федоровой начал публицист и известный блоггер Кирилл Мартынов - гражданский муж обвиняемой или, как называет его следователь Владимир Колодкин, сожитель Антонины. Следователь Колодкин, в конце апреля гордо рапортовавший журналистам о раскрытии чудовищного преступления, сегодня может только неуверенно огрызаться и неловко каламбурить, перефразируя лозунг «Верните ребенка матери» в «Верните убийце жертву». Но слова следователя ни на кого уже не действуют, и даже те, кто никогда не слышал о блоггере Кирилле Мартынове, знают, что следователь Колодкин посадил в тюрьму невиновную девушку.

II.

С тех пор как Кирилл Мартынов написал в своем интернет-дневнике, что его жену арестовали по обвинению в покушении на дочь, прошел месяц. За этот месяц аудитория узнала об Антонине и маленькой Алисе практически все: Антонина в камере читает Лермонтова и готовится к поступлению в Московский университет, пишет Кириллу записки в стихах (среди них есть даже акростих «Я люблю тебя, Кирилл») и прозе («Виан говорил, что есть две вещи, ради которых стоит жить, -любовь красивых девушек и музыка Дюка Эллингтона. У тебя уже есть и то, и другое. Значит, стоит жить»); незадолго до ареста Антонина проходила тестирование на детекторе лжи, и специалист-полиграфолог Ольга Вячеславовна Белюшина выдала заключение о том, что девушка «не имела намерений причинять вред своему ребенку»; Алиса была желанным ребенком, ради которого Антонина ложилась на сохранение и которого при разводе решила не отдавать своему первому мужу; сейчас Алиса с бабушкой живут на окраине Новгорода в съемной квартире, потому что семья не хочет возвращаться в общежитие, где произошла трагедия; после того как Антонину выпустили из тюрьмы под подписку о невыезде, следователь Колодкин не разрешил ей позвонить домой, и она одна с двумя тяжелыми сумками добиралась до дома. Многочисленные детали, из которых складывается облик счастливой семьи, разлученной злой волей следователя, желающего то ли повысить раскрываемость (за 15 лет новгородская прокуратура не раскрыла ни одного заказного убийства), то ли устроить показательный процесс, приуроченный к Году ребенка. Уравнение без неизвестных: семья действительно счастливая, а что такое прокуратура, все хорошо знают; в самом деле, нет никаких оснований сомневаться в том, что для прокуратуры раскрываемость важнее истины, а люди в синих прокурорских мундирах устроены так, что никакие человеческие трагедии тронуть их не способны. Даже если речь идет о матери, разлученной с маленькой дочкой.

Неизвестных в этом уравнении нет, но нет и ничего, что указывало бы на виновность или невиновность Антонины. Виновна она или нет - это не отменяет ни писем из тюрьмы, ни прокурорской жестокосердности. Это вообще не имеет отношения к «новгородскому делу» - по крайней мере, в том виде, в каком дело существует в сознании тех, кто следит сегодня за ним в блогосфере, СМИ или Общественной палате.

III.

Следователь Колодкин уверен в том, что Антонина все-таки виновна. В материалах дела - показания 11-летнего свидетеля, мальчика Егора, который случайно оказался этажом выше на той же лестнице в тот самый момент, когда Алиса упала вниз на кафельный пол. Егор говорит, что девочку сбросила ее мать, и эти показания - главное, чем располагает следствие (остальное - показания тех, кому Егор успел рассказать об увиденном в первые минуты после происшествия; по мнению следователя Колодкина, это свидетельствует о том, что мальчик не имел времени ничего выдумать, если почему-либо хотел соврать). Защитники Антонины к этим показаниям всерьез не относятся. Вначале, когда все отчего-то думали, что Егор - сын соседей Антонины, говорили, что у Антонины были плохие отношения с этими соседями, которые постоянно пьют, буйствуют и ненавидят девушку, которая вот-вот уедет в Москву к любимому человеку. Чуть позже выяснилось, что и соседи совсем не алкоголики и не хулиганы, и мальчик совсем не сосед, а всего лишь друг соседского пацана, с которым они теперь и не дружат вовсе (как раз из-за того, что соседский Артем, который ничего не видел, теперь раздает интервью и даже ездил в Москву на Первый канал выступать в передаче «Пусть говорят»); защитники Антонины принялись настаивать на том, что Егор со своего четвертого этажа просто не мог видеть происходившее этажом выше, но когда в блогах появились сделанные с четвертого этажа фотографии и оказалось, что нет, все-таки видно, Кирилл Мартынов выдвинул новую версию: девочка играла у лестничных перил, задрала голову, увидела Егора, испугалась и упала.

IV.

Меняющиеся в зависимости от вновь открывающихся обстоятельств аргументы защиты легко охарактеризовать классической формулой «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Для Кирилла, который любит Антонину, эта формула не настолько абсурдна: ну да, представить Антонину убийцей невозможно, и этого «невозможно» достаточно для того, чтобы закрыть дело и выпустить Антонину из тюрьмы. То есть было бы достаточно, если бы дело вел Кирилл, - но дело ведет следователь Колодкин, для которого показания 11-летнего Егора значат больше, чем чувства Кирилла. И даже трогательные подробности взаимоотношений Кирилла и Антонины, регулярно публикуемые Кириллом в интернет-дневнике, невозможно считать давлением на следствие, потому что не действуют на следователя Колодкина такие вещи. Мало ли кто кого любит - свидетельских показаний это не отменяет.

V.

Свидетельские показания, в свою очередь, не отменяют общественного мнения, которое сформировалось сразу и навсегда после первой дневниковой записи Кирилла Мартынова об аресте Антонины. Точнее, нет, не сразу и не навсегда. Чем дольше Антонина сидит в тюрьме, чем раздраженнее тон комментариев следователя Колодкина (городской прокурор запретил ему давать комментарии журналистам, и Колодкин теперь каждый раз, когда к нему обращаются журналисты, говорит, что ему запретили общаться с прессой, и только потом начинает давать комментарии), тем более черно-белой становится картина «новгородского дела», рисуемая защитниками Антонины. В этой картине не остается места ни свидетелю Егору (который в свои одиннадцать лет никак не похож ни на несмышленыша, ни на фантазера, ни на малолетнего гопника), ни странному поведению Антонины после того, как дочка упала в лестничный пролет (Антонина пробежала мимо девочки, на улицу), ни тому, что Антонина сама в детстве чуть не упала с балкона пятого этажа (и это, в принципе, дает богатую пищу для фрейдистских толкований случившегося). Что не укладывается в схему «невиновная девушка - сомнительный свидетель - коварный следователь», то безжалостно из этой схемы исключается. Исключается не по чьей-то инициативе, а само собой: так устроено общественное мнение, и ничего с этим не поделаешь. Интересно, если бы Егор случайно сфотографировал Антонину и Алису у лестничных перил, многие ли поверили бы этим фотографиям?

VI.

Я не знаю, виновна ли Антонина Федорова. Презумпция невиновности требует считать ее невиновной до вынесения приговора, но чем громче хоровое пение общественности, уверенной в несправедливости обвинения, тем меньше места остается для презумпции невиновности. Кстати, на следователя Колодкина презумпция невиновности, очевидно, не распространяется: общественность уверена, что Колодкин нечестный следователь. При этом, если у Антонины есть вполне реальная возможность стать «официально невиновной» в случае оправдательного приговора, то у следователя Колодкина такого шанса нет -каким бы ни было решение суда, следователь Колодкин обречен и после выхода на пенсию слышать о себе: да, мол, это тот самый, который невиновную девушку хотел посадить.

Новгородский журналист Алексей Коряков в статье «Крик на улице Космонавтов и в интернете» («Новая новгородская газета» от 17 апреля) предоставил слово одиннадцатилетнему свидетелю обвинения и процитировал аргументы следователя Колодкина без язвительных комментариев к ним. Теперь журналист Коряков такой же враг общественности, как и следователь Колодкин (а может быть, даже больший). О журналисте Корякове пишут статьи с замечательными заголовками «Коряковская правда» и даже «Коряковщина». Конструкция из фамилии и суффикса «-щин» в последний раз входила в моду лет эдак за сорок до рождения Антонины Федоровой и большинства ее защитников. Такая генетическая память - она вообще откуда, из какой газеты «Правда»? Почему борцы с «коряковщиной» думают, что травля журналиста Корякова поможет Антонине?

VII.

Когда Кирилл Мартынов сообщил в своем блоге, что его жена арестована, это сообщение продублировали десятки блоггеров. К концу третьей недели постов в поддержку Антонины стало заметно меньше: агрессивная активность одних вызывает неловкость других. «Изначально была просьба от друзей разместить ссылку, я и разместил, а потом столько накрутили по поводу этого дела, что только успевай разгребать» - это из дневника киевского блоггера Юлия Чиркова. Оправдываясь за эту неловкость, один из наиболее активных защитников Антонины Федоровой, член Общественной палаты Алексей Чадаев, пишет у себя в блоге: «Я понимаю, от чего перекорежило, к примеру, того же Кашина в связи с этой историей. Ровно от того же, от чего и еврочиновников при виде разбитых витрин в центре Таллина. Это ощущение новой, неуправляемой (и лишь в этой мере деструктивной) энергии рождающейся субъектности. Слепой и грубой силы, попросту говоря. Но ее слепота и грубость - просто следствие необразованности и неопытности в такого рода делах; когда вызов уже оформился, а отвечать на него грамотно субъект еще не в состоянии. Вот и лупит «по площадям», без фокусировки на конкретную достижимую цель».

Чадаев прав. Новая неуправляемая (и потому деструктивная) энергия, слепая и грубая сила - именно ее почему-то принято называть гражданским обществом; словосочетание «гражданское общество» симпатичнее звучит. Так когда-то бандитов называли рэкетирами, наемных убийц киллерами, а (если брать более свежие примеры) отмену социальных льгот - монетизацией. В самом деле, зачем лишний раз травмировать людей?

Другое дело, что если не травмировать, то столкновение со скрывающейся за политкорректными синонимами реальностью способно травмировать уже самих политкорректоров. Знаменитый шансонье Михаил Круг, надо полагать, был изрядно удивлен, когда к нему в дом вломились буквальные герои его песен - без излишних рефлексий, напомним, его расстрелявшие. Представляет ли Алексей Чадаев себя на месте следователя Колодкина или журналиста Корякова - хотя бы героем статьи «Чадаевщина»? Уверен ли он, что «необразованность и неопытность в такого рода делах» станет достаточным аргументом в оправдание тех, на чьем пути он по той или иной причине встанет?

VIII.

За всеми этими спорами судьба самой Антонины Федоровой превращается в нечто второстепенное. Антонина, безусловно, может оказаться невиновной, хоть это и не настолько очевидно, как принято считать среди ее защитников. Вот только для прокуратуры дело Антонины - уже не просто рядовое происшествие, подлежащее расследованию и последующему рассмотрению в состязательном процессе, а почти вопрос выживания. Признать собственную неправоту в такой ситуации - значит расписаться в том, что защитники Антонины правы абсолютно во всем, а их активность давно уже вышла за пределы этого частного дела. Новгородский губернатор Прусак, например, так и не узнал бы о том, что во вверенной ему области судят несчастную мать - теперь наверняка узнает, да и как иначе - пишет же член Общественной палаты, что «в Новгороде по-старинке "из тени" рулят, прикрываясь какой-нибудь вывеской системы "прусак"». Неприятно быть вывеской. Хочется оставаться губернатором. Может быть, даже любой ценой.

Вот только объяснить, что к этой стенке прокуроров и чиновников приперла та самая «неуправляемая энергия рождающейся субъектности», никто никому не сможет. Да и незачем, в принципе.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Ольшанский

Майский мент, именины сердца

О вреде гражданского общества

Я проснулся оттого, что за окном пронзительно дудели. Праздники - время дудеть, особенно если вы шастаете по тихому переулку в воскресенье утром. Вопреки музицирующим демонстрантам я минут сорок цеплялся за последний сон - но к десяти часам, когда принялись еще и надрывно кричать, первое мая для меня все-таки началось.

- Ми-ша! Ми-ша! где мой фо-тик?! Ну Мии-ша! - плаксиво отдавалось в окнах.

Уйди в ад, целеустремленная девочка, да забери с собой Мишу; у меня нет ни малейшего желания видеть ваши флажки и плакаты, я хочу всего лишь выйти из дому, обойти все шествия стороной и поскорее юркнуть в букинистический магазин. Меня ждет суворинский справочник «Вся Москва за 1909 год».

Но на пути между подъездом и магазином неизбежна топочущая, ликующая Тверская. Выход на нее из Глинищевского загораживает грузовик, рядом с которым красуются три мешка с какой-то строительной пакостью и два милиционера. Судя по спешному оживлению на лицах, они меня ждут.

- А пройти как-нибудь нельзя? Я ведь здесь живу, - заискивающе начинаю я.

- Паспорт покажите, - сварливо отзывается старший. Младшему уже не до того - он матерно ругается по рации.

У меня нет паспорта. Точнее, он остался дома в кармане пиджака - а я недооценил необходимость выходить с паспортом в букинистический. Но будь я и во всеоружии, меня бы отправили ровно так же: важен ведь не сам документ, но прописка, а я числюсь по другому околотку.

На ум приходит соседний двор - но сегодня там заперто. Еще одна арка, тридцатью шагами после, но возле нее тоже стоит охрана правопорядка и нехорошо смотрит.

Приходится уходить на Большую Дмитровку, где уже приветливо галдят девочки с синими волосами (не ты ли курлыкала сегодня поутру, голуба?) и чей-то сиплый голос поет о том, как он поймал свою звездочку и будет ее любить, любить.

Впереди у меня еще звонкий металлоискатель, за ним сразу обыск, дубинки и оцепление. Идти нужно быстро, иначе вызовешь подозрения, а паспорт остался дома - и это значит, что злить в этот торжественный день мне никого нельзя, иначе ветхий справочник Суворина останется без покупателя. И я честно стараюсь быть незаметным.

Меня, считайте, и нет - вокруг одни форменные сержантские куртки, ровные ряды почти похоронных автобусов и асфальтовые катки вперемежку с мусоровозами, удерживающие прохожего от нежелательной возможности сделать шаг вправо, шаг влево. Праздник.

И в этот момент в моей недовольной военизированными прогулками душе рождаются причитания. Те самые, что год за годом можно видеть в приличных газетах, те самые, которым предается интеллигентный человек, которого сильно обидели в метро.

- Проклятое государство, - жалобно думаю я, осторожно обходя унылые милицейские шеренги. - Мерзкая полицейщина, здесь нельзя жить, свобода ушла, они снова насаждают «порядок». А мне не нужен порядок, и впридачу к нему дудящий Миша, которого зовут искать фотик под моим тихим окном. Мне нужен только букинистический магазин, открытый круглые сутки, и какой же все-таки негодяй был ваш реакционер Суворин, да как он только мог поддерживать в 1909 году этот тоталитарный режим, - произвели мои гневные мысли неожиданный поворот, ибо я подошел наконец к запертым по случаю Первомая дверям книжной лавки.

Стряхнув с пальто остатки патриотизма, я уставился на неутешительное объявление при входе, даром что мегафон за спиной предлагал мне: граждане, не создавайте затор. Куда там. Едва замечая представителей внутренних войск, зачем-то вздумавших оттеснять народ с тротуара, я думал об одном. Я мечтал о мстительной свободе, что растопчет когда-нибудь этих сержантов с их металлоискателями, о гражданском обществе, что грядет, дабы навсегда удалить внутренние войска с Тверской. Дайте только срок.

И тут я совсем некстати вспомнил, где и по какому случаю я это общество видел.

Подруга задержалась, машина сломалась, общественный транспорт здесь еще не изобрели: именно так сонным декабрьским утром я пустился гулять по пригороду в глубине Новой Англии. «Биг дил, какие пустяки, - думал я по-английски, - неужто я не смогу отыскать дорогу к центру без помощи моей воюющей с автомобилем симпатии?» Тем более что в декабре в демократических странах - тепло.

Но дорога меня не послушалась. Пугливо озираясь в поисках уличных указателей, я бесконечно долго пробирался мимо пустынных и беззаборных, открытых праздному взгляду дворов. Хозяев не было, правопорядок никто не охранял, зато на каждой лужайке стоял и подмигивал мне обвешанный фонариками олень. Большой и неживой, такие продаются в местных лабазах по 19.99. Олени молча поблескивали. Я мог сделать шаг вправо, шаг влево, вернуться назад под горку или отправиться вперед по направлению к шоссе - всюду царствовала ровная, благоразумная тишина, и на дверях не запертых на ключ домов красовались почти что похоронные венки. Кажется, я окончательно заблудился.

Наконец из-за угла показался допотопно широкий «бьюик». Я бросился к нему; владелец колымаги, выгружая из багажника свои умильные приобретения (снова олени? а то и еноты, белки - не разобрать), добросовестно ответил на все мои мольбы. До центра еще далеко, чужие здесь не ходят, мне лучше вызвать такси. Завтра сочельник, а сегодня шопинг и семейный день, я напрасно не дождался той доброй леди, что обещала за мной заехать. Эти венки - не на похороны, кругом праздник; да, кстати, - откуда я такой взялся? Или я не отмечаю Рождество?

Ужас в том, что подлинный, беспощадный порядок наступает, когда вам не нужно выставлять оцеплений. Когда асфальтовые катки и сержантские куртки излишни, ибо всякий маршрут ограничен заранее и добровольно. В этом смысле родная прописка с дубинкой - приметы не силы, но слабости, это пустяк по сравнению с тягостью мира, в котором вы сами себе и ОМОН, и кровавый режим, и охранка, и столп, и оплот. Уж лучше соседствовать с хаосом, дорогу которому до поры преграждают заборы, чем праздновать с оленятами, пристально глядя в глаза одиноким прохожим. Задача - не самому стать милицией, а уклониться. Зачем мне гражданское общество? - мне хочется только, чтоб не дудели и дали поспать.

Не дадут. Девятого мая, в девятом часу - кто-то опять заорал за окном: Ва-ась, ты там где? Ва-ась, скорей! Хорошо хоть, что фотик на этот раз не затерялся. Хорошо, что без музыки. Да и суворинский справочник куплен - плевать, что закрыт магазин.

Но Вася с Мишей и мертвых заставят проснуться.

Я поспешно оделся и вышел к милиции, караулившей в конце переулка и уже завернувшей две робкие парочки. Те кое-как уяснили, что здесь вам не тут. Ну, а мне-то зачем нарываться? - вдруг сегодня пропустят, даже церберов всенародных гуляний можно попробовать взять на авось.

- Нет прохода, - лениво сказал мне человек-гора в форме, облокотившийся на заграждение. - Не положено в праздник, идите в обход.

И надменная, сонная власть отвернулась.

Не пытаясь заспорить и не огорчаясь, я ушел восвояси. Пусть будет заперто. Я не создан для полной свободы.

Я всего лишь хочу, чтоб порядок держался не мной.

Дмитрий Быков

Ленин и Блок

Политик и поэт

Я не первый, кто ставит их рядом. В проскрипционных списках работы Савинкова и Мережковских фамилия Блока стояла непосредственно после ленинской. Оба подлежали немедленному аресту в случае антибольшевистского переворота. Тут есть логика: оба бесспорно первенствовали, каждый в своей области. Современники этого первенства не оспаривали - словно кумир в подчеркнутом одиночестве занимал первое место, а прочие начинались сразу с одиннадцатого, как Тарковский говаривал о Бахе. Эта бесспорность тем более удивительна, что времена-то были отнюдь не безрыбные: и Ленин, и Блок действовали в блестящем окружении, на фоне сотен политических и поэтических титанов. Но отчего-то именно их авторитет незыблем - и дело тут, конечно, не только в масштабе дарования, но прежде всего в способности обоих быть (или осознаваться) своими, близкими: быть тем, что называется «выразитель заветных чаяний». К Блоку вполне приложима пастернаковская формулировка «Он был их звуковым лицом». Чьим - «их»? Не принципиально: десятых годов. Миллионов современников и соотечественников. Блок и Ленин, каждый по-своему, были предельным выражением некой тенденции; и тенденция - при всем различии областей, в которых они действовали, - была общая. Я назвал бы ее эсхатологической, гибельной. Гибель предчувствовали все, включая самых тупых (они-то обычно наиболее чутки, ум не мешает), но только Ленин и Блок сумели использовать ее максимально эффективно: Блок сделал из нее лучшую поэзию, Ленин - лучшую политику.

У Надежды Мандельштам есть ссылка на ленинскую цитату, которую я нигде не могу обнаружить. Во «Второй книге» она упоминает российского «философа с неумеренно гениальными прозрениями», доказавшего абсолютность классового подхода; думаю, нет сомнений, кто тут имеется в виду. Этот философ считал, пишет она, что эсхатологические предчувствия - участь погибающих классов. Мысль ясная, по-ленински наглядная и плоская (сходные сентенции есть в работе «О значении воинствующего материализма» 1922 года), - с ее помощью легко отмахнуться от чужих гибельных предчувствий, и именно ею Надежда Мандельштам заслоняется от апокалиптических видений: может быть, пишет она, не эпоха виновата, а моя личная обреченность. Но утешение это ложное, картонная преграда на пути всесметающей лавины: если суждено погибнуть целым классам, ни в чем не виноватым, потому что все действительное разумно, - все явно катится куда-то не туда.

Как- то я спросил у Новеллы Матвеевой: способны ли вы объективно относиться к тем, кто вас недолюбливает, а то и прямо ненавидит? В молодости пыталась, ответила она, но потом задала себе вопрос: с чего бы им меня ненавидеть -ведь ничего ужасного я, кажется, не делаю? И я перестала относиться к ним объективно, потому что они того не заслуживали. Так и здесь: если у представителей целого класса, пусть самого имущего, растленного и изнеженного, появляется сознание обреченности, раз миллионы непохожих людей, объединенных по сомнительному признаку, обречены, - стало быть, катастрофа вселенского масштаба действительно близка.

Ленин и Блок, безусловно, оба принадлежали к этому обреченному классу и несли в себе все черты вырождения российского дворянства. Они по-разному интерпретировали сигналы, которые с одинаковой чуткостью улавливали, но выводы делали схожие: гибель близка, она заслужена, ее надо приветствовать. «Более, чем когда-нибудь, я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя - не переделает никакая революция». Под этими блоковскими словами (письмо матери из Милана, июнь 1909 года) Ленин подписался бы охотно, сделав исключение разве что для «революции»; конечно, Блок в своем отрицании был радикальней, но ведь и он в 1918 году, счастливейшем для обоих, поверил, что явится «нечто новое, равно не похожее на строительство и разрушение» (из письма к Маяковскому).

У них много общего - даже и биографически: дурная наследственность со стороны отца (Ульянов унаследовал атеросклероз и мигрени, Блок - приступы безумия), нежная привязанность к матери, ранний и страстный интерес к литературе, первоначальный выбор профессии, от которой оба отказались (и Ленин, и Блок учились на юристов, но быстро охладели к праву как явной и казуистической условности), германофильство (только Ленин боготворил Гегеля и Маркса, а Блок - Канта, но Гейне нравился обоим), странная и не особенно счастливая моногамия (у обоих случались бурные увлечения на стороне, но брак оставался священен). Боже упаси, я не провожу параллелей между Надеждой Константиновной и Любовью Дмитриевной - хорош был бы Ленин, сочиняющий о Прекрасной Даме, - но некий единый кодекс налицо. (Добавьте слухи о множестве ленинских связей с проститутками; такую версию тиражировал В. Тополянский, пытаясь обосновать ленинский сифилис.)

Кстати, об этом сифилисе: о нем столько понаписано, в том числе и серьезными исследователями - А. Эткиндом в частности - что возражать трудно, хотя никаких клинических данных о блоковском сифилисе уж точно не сохранилось; главный аргумент тот, что его лечили ртутной мазью, но ртутной мазью кого только не лечили - от кожных высыпаний, повышенной нервности, тех же мигреней. Версия о ленинском сифилисе тоже более чем сомнительна, медицинских данных нет; израильский врач Владимир Лернер, опубликовавший статью на эту тему в «Европейском неврологическом журнале» за 2004 год, лишь пересказывает старые слухи о том, что Ленина пользовали сальварсаном. Оппоненты охотно эту сплетню подхватывали: Ленин и Блок в сознании современников оставались столь чисты, субъективно непогрешимы, что надо было обязательно стащить обоих с пьедестала, приписать любой грязный мотив или извращение; Роман Гуль растиражировал бред о том, что под «Ночной фиалкой» в блоковском словаре понимается клитор, что это был его фетиш и к петербургским проституткам он хаживал именно ради его стимуляции; по-моему, эта версия характеризует более Гуля, нежели Блока. Интересно, что обоих страстно, до судорог, ненавидел Бунин - здесь у них тоже соперников не было: к прочим современникам, вроде даже прожженного Ал. Толстого, он был снисходителен. Здесь ненависть дорассудочная, онтологическая, - и, само собой, именно Бунин громче других обзывал Ленина «сифилитиком с зеленой жижей вместо мозга».

Нормальная тактика: самых чистых вывалять в самом грязном. Но симптомы их предсмертных болезней действительно были схожи - и окончательных диагнозов до сих пор нет. С Лениным все более понятно: обширный наследственный атеросклероз, - но как он при таком атеросклерозе умудрялся до марта 1922 года бешено работать, да и в ноябре 1923-го начал восстанавливаться, понять решительно невозможно. Думаю, и Ленин, и Блок - примеры удивительной, редкой зависимости физического состояния от душевной жизни: у обоих все настолько определялось умонастроением, что собственно физические причины отходили на второй план. А симптомы у них были сходные: сначала бешеное, страстное раздражение, приступы неудержимой злобы (вспомним блоковскую дневниковую запись о том, как он беспричинно толкнул маленького мальчишку на улице). Потом - мучительные головные боли, полный упадок творческих сил. Потом - провалы в памяти, забывание слов, глубочайшая депрессия, нервное истощение. Внезапные и необъяснимые скачки температуры. Головокружения, тошнота, резкие боли во всем теле. Наконец - безумие: Блок умер сумасшедшим, никого не узнавая и не переставая кричать днем и ночью, фотографии Ленина с идиотически выпученными глазами и блаженной улыбкой обошли весь мир. Оба умерли от главного в жизни разочарования - оттого что «обманула та мечта, как всякая мечта».

Мне возразят, конечно: а как же ленинские бесчисленные «расстрелять», как же его отчаянная тяга к насилию, разрушению, чуть ли не садизму? Но ведь и Блок ценил человеческую жизнь не слишком дорого, ведь и он, узнав о катастрофе «Титаника», обрадовался, что «есть океан», ведь и у него есть запись о душащей, беспричинной ненависти к буржуа за стеной: «Гнусно мне, рвотно мне, отойди от меня, Сатана». Ведь не Ленин, а Блок написал: «Пальнем-ка пулей в святую Русь, в кондовую, в избяную, в толстозадую». Трудно сомневаться, это его собственные слова. «Интеллигенция и революция» - статья, в которой жестокость смотрит из каждой строчки: где ему было жалеть других, когда он себя не пожалел?

Человек, одержимый идеей «возмездия», всегда начинает с себя - и в случае Блока это вполне естественно, ибо он классический последний представитель рода, плод вырождения; более чем символична его бездетность. Но бездетен был и Ленин - тоже последний, тоже никого после себя не оставивший; и тут-то аналогия может оказаться полезной: его полное равнодушие к чужой жизни диктовалось тем же самым эсхатологическим мироощущением. Блок и Ленин были врожденными максималистами - никаких полумер, гибель так гибель; в этом смысле русский коммунизм был таким же порождением вырождающегося дворянства, как и русский символизм. Блок это понимал - и инстинктивно к нему потянулся, почувствовав, что только большевики сумеют все разнести до основания (были у него и эсеровские симпатии, но он, кажется, не очень хорошо отличал эсеров от большевиков - тут начиналась «политика», которую сам он называл «Маркизовой лужей»).

Гипотетическая встреча Ленина и Блока, скорей всего, не привела бы ни к чему - они бы элементарно не нашли общих тем; но могли бы почувствовать нечто большее, важнейшее, чем любые темы. Ведь и с Леонидом Андреевым Блоку не о чем было говорить, кроме коммунизма или развороченной мостовой; но для символиста главное всегда за словами. По крайней мере, абсолютная человеческая чистота, прямота, бескорыстие - черты, которые могли бы Ленина в Блоке и привлечь, как привлекали в Горьком. Интересно, что он в них обоих, в Блоке и Ленине, видел и подчеркивал эту абсолютную прямоту и честность. Тоже, между прочим, черта вырождающихся или гибнущих классов: «Мы будем гибнуть откровенно».

У Блока о Ленине всего две записи в дневнике: «Ленин ранен», «Ленину лучше». Стихов о нем, в отличие от Брюсова, он не писал - потому что понимал, что не в нем дело: стихия. Ленин тоже терпеть не мог гимнов в свою честь. У него о роли личности было представление адекватное. О Блоке у него нет ни одного высказывания. Что до якобы непосредственной вины Ленина в гибели Блока, это тоже миф: разрешение на выезд в Финляндию было получено, да поздно. В том, чтобы везти Блока в хорошую европейскую санаторию, было не больше смысла, чем в перемещении Ленина под Москву, в Горки. «Противоядие против Цезаря?» - возмущался Калигула. Лечение от истории? От России?

Есть у них некое сходство даже и на внешнем, самом поверхностном уровне: Ленин ведь не всегда был лыс - у него, как и у Блока, были светлые кудри; у них и почерка похожи - быстрые, с выраженным правым наклоном, характерными «д» хвостом вверх, некоторым мельчанием букв к концу строки… Оба выглядели крепкими здоровяками - и оба разрушились, превратились в труху за какой-то год, причем почти одновременно: Блок - с весны до лета 1921 года, Ленин - год спустя. До него, вероятно, медленнее доходило. Ужас был в том, что в результате величайшей катастрофы получилось «все то же самое», только хуже. Напрасна была и стихия, и многолетняя преданность ей, и ожидание, и призывание ее.

Кстати, Ленин, которого Слепакова так точно назвала бухгалтером мятежа, был в высшей степени подвержен азарту и революционному восторгу и так же любил стихию, как Блок, - чего стоит одно это потирание рук и радостное картавое повторение слова «драчка, драчка». Вовсе не так уж рационален был этот любитель переворотов и не одной революционной тактикой вдохновлялся - на одном рационализме невозможно свернуть такую махину дел, какую он ворочал в восемнадцатом-девятнадцатом. Он любил этот энтузиазм в себе и радовался ему в других, отсюда и детский восторг по поводу субботников. Больше того: растворение в массе тоже доставляло ему известную радость - но тут уж скорей говорила традиция, народничество отцов, верность четвертому сословью: Ленин таскал со всеми бревно, Блок нес со всеми дежурство. И когда он прохаживался во время этого недельного дежурства у ворот своего дома на Офицерской, его позабавил прохожий, мрачно состривший: «И каждый вечер, в час назначенный, иль это только снится мне…»

Весьма интересны их вернейшие и заклятые друзья-недруги, их тени, великие путаники, сопровождавшие обоих на протяжении чуть ли не всей сознательной жизни: Белый у Блока, Троцкий у Ленина. В обоих поражает бесплодное кипение мысли, отсутствие системы: оба превосходные ораторы, темпераментные, зажигательные, но нет в них блоковской прямоты и упорядоченности, ленинского умения бить каждым словом в цель, того пафоса прямого высказывания, который ассоциируется с блоковским и ленинским прозаическим стилем. Белый - пророк, болтун, трибун русского символизма; Троцкий - главный болтун русского коммунизма; оба ненавидели всякую упорядоченность, видели в ней окостенение, желали перманентной бури и в ней пребывали. Каждый выглядит довольно злой пародией на кумира: отчетливо понимает его величие, но перетягивает одеяло на себя, присваивая заслуги. И сравнить это с блоковским безупречным порядком на столе, математической простотой и ясностью его записных книжек, с педантизмом Ленина, терпеть не могшего громокипящей болтовни… У Белого и Троцкого очень мало общего, но это сходство решающее: оба любят не саму бурю, а себя в буре. Революции так не делаются. Это и сделало обоих вечно вторыми - несмотря на блестящий талант. Воспоминания Троцкого о Ленине очень похожи по тону на воспоминания Белого о Блоке, что-то в них есть ревнивое, но каждый настаивает: «Он любил одного меня!»

На самом деле, конечно, не любил - ни тот, ни другой. Белый и Троцкий были для Блока и Ленина слишком интеллигенцией, слишком трепачами, - а интеллигенцию с ее компромиссами они ненавидели оба. Блок, думается, тоже охотно подписался бы под ленинским любимым тезисом «Интеллигенция - говно нации, а не мозг нации». И не сказать, чтобы это не подтвердилось впоследствии.

«Трусы, натравливатели, прихлебатели буржуазной сволочи» - чьи это слова? Ленинские? Нет, блоковские. Вот что их еще роднит: бешеное раздражение против любой непоследовательности. Потому что оба - примеры химической чистоты и стопроцентной цельности, с самоубийственной логикой пришедшие к одинаковому концу.

Трудность в отношении героев к христианству: Бунин, конечно, перехлестывал, когда называл блоковские наброски пьесы о Христе пределом кощунства, и Пастернак зря осуждал их за это же. Ничего кощунственного там нет, но нет и ничего церковного. Христианство Блока проблематично: у некоторых (в особенности, у наших православных радикалов) бывает христианство без Христа, у него был Христос без христианства, близок ему скорее был ибсеновский и ницшеанский титанизм, «quantum satis Бранда воли», и не зря любимый композитор обоих - Вагнер (за Лениным в советской мифологии был закреплен Бетховен, но любой экскурсовод в Горках - о чем Алла Боссарт написала еще в девяностые, да и сам я об этом слышал, - готов был подтвердить: Ильич Вагнера очень любил). Блоковская «весть о сжигающем Христе» вряд ли вызвала бы понимание и сочувствие у Ленина, полагавшего личным врагом «всякого Боженьку», - но не забудем, что Ленин обожал Гегеля, а Гегель начал с работ о христианстве; призывая к воинствующему атеизму, Ленин в уже упоминавшемся философском завещании брезгливо отзывался о плоских статьях, в которых доказывалось, что Христа не было. Выпадов же против поповщины у Ленина и Блока хватало, и блоковские слова про попов, сказанные в «Интеллигенции и революции», пожалуй, еще и похлеще ленинских. «Сто лет ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой…» Где он, интересно, увидел попов, торговавших водкой?

Ненависть же к «православной Руси», той самой кондовой, избяной и толстозадой, была Ленину и Блоку присуща в равной степени; наверняка найдется немало охотников объяснить это иудейской четвертинкой Ленина (любопытно, что и Блоку - «по папе» - шили ровно то же самое), но слишком ясно, что голосом крови ничего не объяснишь. Мало ли было этнических русаков с такими же интенциями. Впрочем, конечно, мало: до такой степени ненавидеть государство со всеми его установлениями, право со всеми его хитросплетениями, бюрократию со всеми ее пыльными папками никто, кроме Ленина и Блока, не умел. Тут оба признавали только полное разрушение, до основанья, без всякого «а затем». Эта ненависть и заставила Клюева, благоговейно относившегося к обоим, написать: «Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах…» Так оно и было. И не зря у Маяковского и Есенина - двух «младших» - двумя главными героями революционных поэм стали Ленин и Блок: Блок так же необходим в «Хорошо», как и в «Анне Снегиной».

И я с ним, бродя по Галерной,

Смеялся до боли в живот

Над тем, как, хозяину верный,

Взбесился затравленный «скот».

Это Есенин о Блоке 1917 года - том самом, которого Маяковский видел на тех же улицах, у тех же костров, в той же шинели.

К восьмидесятилетию Толстого Ленин и Блок написали по статье. Статьи непохожие, но главный пафос их един. Оба противопоставляют Толстого современной России - царской, победоносцевской; оба эту Россию люто ненавидят, Блок прямо говорит о взгляде упыря, под которым живет вся страна. В сущности, Ленину близка в Толстом та же безоглядная решительность в «срывании всех и всяческих масок», назывании вещей своими именами, договаривании до конца, - и ту же солнечную всесжигающую ясность благословляет Блок в статье «Солнце над Россией». Оба ненавидели условности, и это вполне в духе погибающих классов. И, мнится, на могиле у каждого могли бы быть начертаны страшные блоковские слова «Слопала-таки поганая, гугнявая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка». Кстати, если бы у Ленина была могила, они были бы с Блоком соседями. Ленин завещал, чтобы его похоронили рядом с матерью, на Волковом кладбище. Там же, неподалеку, могила Блока, чей прах перенесли со Смоленского.

Некоторые полагают, что большевизм - концентрированное выражение всего русского. Но задумывался он как безоговорочное его отрицание, вот о чем хорошо бы помнить. Коммунизм тоже оказался слопан, как поросенок. Россия все слопает. Хорошо это или плохо - каждый решает для себя.

Это, кстати, к вопросу о том, почему сегодня нет ни Ленина, ни Блока.

Ни один из оставшихся классов до сих пор не дошел до той степени вырождения, при которой появляется настоящий и бескомпромиссный могильщик. Все живехоньки - и интеллигенция, и средний класс, и партбюрократы. Только переоделись.

Всякая революция, всякая великая поэзия начинается с полного и окончательного омерзения к себе и окружающему - но омерзение такого масштаба, блоковско-ленинское, небывалое, случается даже реже, чем раз в столетие. Это удел последних из рода, признак вырождения, деградации - и последнего титанического всплеска.

Но род - живехонек.

Без вырождения и полного отрицания никогда не начнется ничто новое, но без этого нового так уютно в бесконечной теплой гнильце.

Ей ничто пока не угрожает. К счастью или к сожалению - каждый опять-таки решает сам.

* ЛИЦА *

Евгения Долгинова

Плохой хороший человек

Министр образования и науки изо всех сил старается быть злодеем. Но воспитание мешает

Андрей Александрович Фурсенко некоторое время работал в общественном сознании Чубайсом-два. Ненавидели его не столько за деяния - ситуация в образовании при нем не успела заметно ухудшиться, - сколько за прожекты и обещания. За геростратовщину в сфере науки и удушение образования, все как положено.

Но разразилась кампания по монетизации льгот, потом - тяжелейший лекарственный кризис, и Чубайс-три, Михаил Юрьевич Зурабов, спихнул Фурсенко с пьедестала народной ненависти.

Точнее, не совсем спихнул, а вытеснил на ступеньку пониже. И есть подозрение, что они еще обменяются позициями.

Золото, золото падает с неба

Назначение Фурсенко на пост министра образования и науки общественность восприняла с энтузиазмом. Рафинированность и удачливость - нечастое сочетание. Биография, происхождение, определенные научные заслуги, да и сам облик, стиль, манеры - все импонировало интеллигенции, все умиляло и радовало, все обязывало думать, что пришел человек во всех отношениях правильный. С одной стороны, потомственный петербуржский интеллектуал, наследник академической культуры. С другой - практик и прагматик, в высшей степени современный ученый, прогрессист и, что важно, человек успеха. «Один из наших прорвался».

Сиять на фоне предшественников было нетрудно. Вот министр Филиппов: тоже доктор физматнаук, ректор РУДН, академик РАЕН. Но: тень КПРФ, легкое косноязычие, место рождения - город Урюпинск, «родина козла»; благодарная тема для интеллигентского подхихикивания. Как объявили его красным министром при назначении в 1998 году (знаменитый замминистра А. Асмолов немедленно и эффектно уволился - «не могу работать под диктовку фракции КПРФ»), так и смотрели на все его реформы сквозь эту призму. Кто теперь вспомнит, в какой дефолтный ад, в какое запредельное отчаяние (в регионах совсем не фигурально умирали учителя во время голодовок) пришел Филиппов - и вместо ожидаемого «давить и не пущать» начал разгребать блаженное наследство: кошмарные долги по зарплате? До Филиппова образованием управляли проходные министры-госкомвузовцы А. Н. Тихонов и В. М. Кинелев, школу не знавшие и не понимавшие, и ельцинский назначенец Е. Н. Ткаченко, ранее руководивший Свердловским инженерно-педагогическим институтом, человек милый, славный и вполне беспомощный. Андрей Александрович в этой компании казался прекрасным пришельцем, вестником нового времени - и взоры людей доброй воли обратились к нему с надеждой.

Министр скромен. На фоне нынешнего номенклатурного раблезианства он смотрится чуть ли не аскетом. «Министр без квартиры», - наперебой умилялись газеты. В самом деле, Андрей Александрович сначала обитал в общежитии на улице Вавилова, потом в съемной квартире и лишь в прошлом году продал свою квартиру в Петербурге, чтобы выкупить квартиру у Управления делами Президента. Говорят, что московское жилье стоит дороже 2,6 миллионов рублей, внесенных министром, - но сам факт! «Таких больше не делают».

Андрей Александрович превосходно выглядит для своих шестидесяти - типаж спортивного, неизменно свежего европейского интеллектуала, - но не дает решительно никакого корма желтой прессе. Пусть грефы, починки и ястржембские гуляют пышные свадьбы с молодками, митволи нежатся на яхтах, а ивановы сажают сыночков за руль машин-убийц и на жирные посты- Фурсенко в рубрике «Частная жизнь» говорит про пользу физзарядки, прогулки с сеттером и (легкая уступка буржуазности) игру в гольф. На выходные он ездит к семье в Петербург.

Отец министра - авторитетнейший историк-американист, академик РАН, секретарь отделения истории Академии. Андрей Александрович в 1966-м поступил на матмех ЛГУ, выдержав огромный конкурс, старательно учился, был умеренным общественником, ездил в стройотряды, без проблем прошел в аспирантуру и двадцать лет, с 1971-го по 1991-й, работал в институте физики им. Иоффе, проделав путь от стажера-исследователя до заместителя директора (Жореса Алферова) по науке. В 41 год стал доктором физматнаук.

Известная история: в начале 90-х два зама Алферова, Фурсенко и Юрий Ковальчук (третьим был начальник иностранного отдела института Владимир Якунин, ныне глава РЖД), предложили реформу института - создание кольца «инновационных компаний». Перевести сотрудников на контракт, основать собственный банк. Алферов не согласился. «Наши новации вступали в некоторое противоречие с традициями Академии наук», - дипломатично объяснял через много лет Андрей Александрович. У новаторов были варианты - бороться с Алферовым или открыть собственное дело; выбрали второй, «это было тяжелое решение». (Через пятнадцать лет, когда нобелиата снимут с должности председателя ученого совета питерского физтеха, заговорят о «мести Фурсенко»; припомнят также, что он завернул алферовский проект завода микрочипов. Обывателей хлебом не корми - дай позлословить). Дело пошло хорошо: блистательная производственная карьера, Центр перспективных технологий, потом Региональный фонд научно-технического сотрудничества Санкт-Петербурга, поддержка мэрии, заработки, подряды, успех.

Примерно то же самое Фурсенко сейчас пытается сделать с российским образованием и наукой. Сперва «тяжелые решения», а потом золотой дождь. И, похоже, искренне верит, что так и будет.

«Вы ставите Россию на дыбы»

У него глаз завхоза. Он видит, где перерасход скрепок, где лишний, не положенный по смете дырокол. Но этот же завхоз спокойно проходит мимо текущих труб, холодных батарей и ветхих крыш, - будучи уверен, что построить заново дешевле, чем подлатать, а объединить два-три дома под новой кровлей выгоднее, чем отремонтировать один. «Укрупнение». «Перепрофилирование». «Реструктуризация» (псевдоним ликвидации).

«Мы перешли от стратегии выживания к стратегии развития». Звучит бодро, однако проекты все больше начинают напоминать кукурузу в Заполярье.

Переход на нормативно-подушевое финансирование средней школы («деньги следуют за учеником») обернулся избытком средств в больших школах и катастрофическим дефицитом в маленьких, некоторая часть учителей потеряла в заработке. Проект «Школьный автобус», приправа к закрытию малокомплектных школ, - трех-четырехкилометровыми пробежками детей по проселочным хлябям, на которых буксуют колеса. Кампания интернетизации школ всея Руси еще не закончилась, но министр уже объявил, что бюджет не будет оплачивать трафик; для отдаленных школ это большой удар. Свершился-таки переход на систему уровневого образования (с сентября 2007 года на нее переходят все вузы), но если студентов и абитуриентов прежде всего волнует бесплатность магистратуры (а сейчас во многих магистратурах - одно-два бюджетных места), то Фурсенко от этого вопроса уходит и продолжает на голубом глазу утверждать, что бакалавриат равен высшему образованию. Мало кто может понять рациональный смысл присоединения к Болонской конвенции.

Приоритетный национальный проект «Образование» 2006 года многое прояснил - будто положили под увеличительное стекло всю идеологию нынешнего Минобраза. Знаменитая фраза «У нас денег больше, чем проектов» обрела детализированное выражение. Фактически, конкурса школ и учителей не было: объявили о квотированном награждении «успешных и эффективных» за то, что они «успешные и эффективные». К участию в проекте допускались элиты - только учителя первой и высшей квалификационных категорий, только школы, обладающие статусом экспериментальных площадок (среди других требований почему-то значился выход в интернет). Наивные возражения практиков: титул - не знак качества, далеко не каждый учитель высшей категории есть хороший учитель, не каждая распальцованная школа дает хорошие знания, как и напоминания о том, что инновационный бум 90-х вовсе не дал массовой школе благодати, - услышаны не были. Титулованные учителя получили по 100 тысяч рублей, упакованные школы - по миллиону; вот, собственно, суть проекта. Процветающим вузам тоже обломился хороший кус.

Бедным, трудно живущим, изначально поставленным в тяжелые условия не дали ничего. И, по всему судя, уже не дадут. Они неперспективны, как распутинские деревни. Хорошо бы их затопить ради грядущих образовательных ГРЭС.

Министр отпущения

Сложился контекст, в котором «самый публичный министр» и в немногих своих «движениях к добру» обречен быть превратно истолкованным. С какой бы полезной инициативой ни выступил Фурсенко, поднимается хай и лай, дальше второй фразы не слушают. Два года назад пресса кричала: Фурсенко закрывает вузы в Самарской области! В реальности же, были приостановлены на полгода лицензии филиалов частных университетов в Тольятти и Жигулевске (вузы известного рода: арендованный на вечер школьный класс, один компьютер в бухгалтерии). Фурсенко не устает говорить о сокращении бюджетных мест в вузах - и мало кто из негодующих слышит, что речь о сокращении непрофильных специальностей. Например, журналистика в педуниверситете или психология в металлургическом: заранее понятен уровень и журналиста, и психолога (к тому же, есть куда сокращать: по закону государство должно содержать 170 студентов на 10 тысяч населения, у нас же сейчас - 210, при этом недобор в профтехобразовании, страшная нужда в квалифицированных рабочих и инженерах при перепроизводстве скороспелых экономистов, юристов и менеджеров). Фурсенко не смог (или не захотел?) запретить обязательное преподавание «Основ православной культуры» в четырех регионах, которые ввели ОПК в обход Минобра, - но был жестоко освистан православной общественностью на Рождественских чтениях за «антиклерикализм». На екатеринбуржском форуме «Молодежь меняет мир» зал стонал и плакал от безобидных фурсенковских оборотов вроде «нельзя войти в одну воду дважды». Подумаешь, «в воду»!

Бронебойные удары по социальной составляющей образования перемежаются уверениями в его доступности и бесплатности, а то и совершенно нелогичными, почти популистскими акциями. Например, поправки в закон «Об образовании» о невозможности исключить из школы ученика, не достигшего 15 лет, и об обязанности органов устраивать жизнь исключенного; как ни посмотри, а это мера соцзащиты неблагополучных детей, небольшой шанс отсрочить или предотвратить уличное будущее. Или намерение не платить стипендии обеспеченным хорошистам («Когда на эту стипендию студент заправляет свою машину, а рядом стоит тот, кому эти 600 рублей жизненно необходимы, я считаю, что это не просто неправильно, это аморально»). Или настойчивые призывы к введению обязательного полного среднего образования.

Правая рука отнимает, левая защищает. Но правая - доминирует.

Если песню запевает молодежь

Яйца, пощечины, свист - привычное для Фурсенко дело. Он пытается оставаться элегантным: снимает пиджак, забрызганный яйцами, и объясняет: «Ведь в любой реформе принципиально важен диалог».

«Это моя гражданская позиция!» - заявила нацболка Саша Сафронова, когда ее схватили за руку, отвесившую пощечину Фурсенко. Было это на совместной с министром образования ФРГ пресс-конференции. «И в чем же она?» Девушка промолчала. Расшифровать свою гражданскую позицию ей было не под силу. «Иди, деточка», - ласково сказал министр. Пресс-служба лимоновцев заявила, что Фурсенко удостоился оплеухи за «коллапс образования» и за поддержку «Наших» (в одну телегу…) - точнее, за то, что, по мнению нацболов, нашисты побили лимоновцев бейсбольными битами. Сама же Саша не без кокетства рассуждала в интервью, что если Фурсенко подаст на нее в суд, она «разочаруется в нем как в мужчине». Но все это было уже остроумие на лестнице, а вот молчание нацболки произвело сильное впечатление и окончательно маркировало молодежный протест как декламацию на самовзводе. Однако солдат ребенка не обидит: репрессий не последовало.

Здесь напрашивается параллель. В 1898 году министр просвещения Н. П. Боголепов получил прошение юноши Петра Карповича, отчисленного из Московского университета за подстрекательство к бунту, о дозволении поступить в Императорский Юрьевский университет - и дозволил. А через три года Карпович (из Юрьевского тоже исключенный, не для учебы же он туда поступал) пришел в приемную Боголепова и разрядил в него пистолет. Боголепов умирал две недели в страшных мучениях; Карпович же через семь лет сбежал с поселения в Забайкалье, пробрался за границу, сотрудничал с Евно Азефом и в марте 17-го, возвращаясь из Англии в освобожденную Россию, утонул в Северном море вместе с пароходом, атакованным германской подлодкой; по всей вероятности, Россия потеряла будущего яркого комиссара.

Поводом для теракта было известие об отправлении 183 студентов Киевского университета в солдаты - согласно принятым в 1900 году «Временным правилам», студентов могли ссылать в армию за «дерзкое поведение, за подготовление беспорядков». Вопреки всеобщей убежденности, писал и внедрял эти правила С. Ю. Витте. А убили Боголепова.

Вот и «нашизм» - совсем не порождение Фурсенко, но пощечины и негодование левых летят в него. И еще Бог весть, чем это закончится.

Пусть неудачник плачет

Фетиши Фурсенко - «инновации», «эффективность», «рентабельность», «конкурентоспособность», «результативность». Ценности, требующие нормальной волчьей хватки, «рыночного мышления», известной человеческой безжалостности. (Недавняя инициатива Андрея Александровича - обучать директоров школ менеджменту; прежде всего, по его мнению, они должны быть профессиональными управленцами. Или - фандрайзерами?)

Эти ценности противоречат всему духу и природе российской школы - доброй, злой, сильной, слабой, плохой, хорошей, разной. Дети живут и растут в школе, а вовсе не «готовятся вписаться в рынок труда»; нет таких антропометрических инструментов, которыми можно измерить культурную память или этические установки, воспитанные школой. Ребенок из тяжелой семьи, с неблестящей генетикой, которого хорошие учителя спасли от улицы, а может быть, и от тюрьмы, не покажет результат, не придаст школе конкурентоспособности, не принесет денег, но общество прирастет одним социально выносимым гражданином, - это развитие или стагнация?

Инициативы министра то и дело ставят общество перед этическим выбором: справедливо или рентабельно? Милосердно или эффективно? Честно или результативно?

Трудно быть гадом. Но есть один непоправимый дефект, мешающий Фурсенко - лично ему - стать окончательно «эффективным» и «конкурентоспособным»: он слишком сын своего отца и слишком ученик своего учителя. Это прекрасная слабость и тяжесть - она обязывает к разрушительной рефлексии, заставляет давать обратный ход, сомневаться, договариваться, иногда проигрывать. Отсюда мучительные дискуссии, готовность к компромиссам, постоянные апелляции к общественному мнению и замечательная непоследовательность жестких решений, оставляющая надежду на провал очередных хирургических планов.

Похоже, Андрей Александрович - неплохой человек. Пожелаем ему неудачи.

От Ленина до Ельцина: наркомы и министры просвещения

Анатолий Васильевич Луначарский - «меценат»

(1917-1929).

В революционном движении с 17 лет. Изучал философию и социологию в Цюрихе, сотрудничал с деятелями европейского марксистского движения, был в ссылке, сидел в одиночке. Партийная кличка Воинов. Первый документ наркома Луначарского - воззвание к гражданам России «О народном просвещении» (29 октября 1917 года): задачи «всеобщей грамотности», организация «единой для всех граждан абсолютно светской школы». Вместе с Крупской разработал «Декларацию о единой трудовой школе», где провозглашалась тесная связь школы и политики, бесплатность и общедоступность обучения, материалистичность содержания, обязательность физического труда; на главном же месте стояли эллинистические идеалы - всевозможные искусства и спорт. Экзамены и домашние задания отменялись как пережиток.

К счастью для подрастающего поколения, Луначарский на посту главы Наркомпроса занимался не столько образованием, сколько административным меценатством. «Как же ему, Луначарскому, не создать некоего «золотого века», рая художников и режиссеров, рая, который так приятно контрастирует с черной чрезвычайкой и придает Л. вид исключительного джентльменства?» - ядовито спрашивал Леонид Андреев. Школа, несмотря на ее «трудовой характер», больше походила на фестиваль концепций и экстравагантных методик, учеба все чаще подменялась общественной деятельностью.

Андрей Сергеевич Бубнов - «пламенный большевик»

(1929-1937).

Был исключен из Московского сельскохозяйственного института за революционную деятельность. Один из главных организаторов Октябрьского вооруженного восстания. Политически увлекающийся человек: в период с 1918-го по 1929-й не было оппозиции, к которой он бы не примыкал.

При Бубнове советская школа превратилась из производственной («трудовой») в нормальную учебную. Он неустанно боролся как с «левацкими течениями» (педологией, экспериментальными методиками), так и с «правым уклоном» (остатками классического образования). Всего лишь за три года его руководства количество грамотных в СССР выросло с 58% до 90%, было введено всеобщее начальное образование (количество учащихся выросло в 2,3 раза), обеспечен невиданный расцвет библиотек, ввел единые учебники. Бубнов не раз спасал от разрушения здания церквей - например, церковь Никиты Мученика за Яузой. Резко выступил против инициативы Ягоды и Агранова по зачистке библиотечных фондов. Инициировал отмену сословных ограничений при поступлении в вуз (1935), запретил исключать из школы детей раскулаченных. Часто выезжал в школы и библиотеки, любил общаться со школьными уборщицами и танцевать на школьных балах. Был снят с работы как «не обеспечивший руководство», вскоре арестован. Проходил по делу правотроцкистского блока. Расстрелян на Бутовском полигоне.

Петр Андреевич Тюркин - «красный директор»

(1937-1939).

Высшего образования не получил. Профессиональный ответработник: боролся с голодом в Поволжье, в Нижнем Новгороде председательствовал в комиссии по раскулачиванию, возглавлял общество воинствующих диалектиков-материалистов, заведовал облоно в Самаре. В годы Великой Отечественной - генерал-полковник, начальник политуправления Ленинградского фронта. Был арестован по «ленинградскому делу», умер в Бутырской тюрьме в 1950 году.

Владимир Петрович Потемкин - «дипломат»

(1941-1946).

Окончил историко-филологический факультет Московского университета, в 1903 году примкнул к рабочему движению. Руководил отделом в Наркомпросе, провел более 180 съездов и собраний учителей. Был членом Реввоенсовета 6-й армии. С 1922 года - на дипломатической работе: генконсул в Турции, полпред во Франции и в Италии. Приятельствовал с Муссолини. С 1937 года - первый замнаркома иностранных дел, принимал активное участие в подготовке пакта Молотова-Риббентропа.

Первый президент Академии педагогических наук.

Крупные мероприятия под руководством Потемкина: паспортизация школьной сети РСФСР, освобождение около полутора тысяч школ под военные нужды, активное выделение больших земельных участков школам и детским учреждениям, организация практической работы школьников на производствах, создание мастерских и подсобных хозяйств при школах.

После войны пытался возродить классическое образование: учебники латыни для старшеклассников, издание римских классиков. Ввел экзамены в 4-х и в 7-х классах, экзамены на аттестат зрелости, золотые и серебряные медали. Захоронен в Кремлевской стене.

Алексей Георгиевич Калашников - «классик политехнизма»

(1946-1948).

Окончил физфак Московского университета. Один из первых теоретиков политехнического образования, углубленного изучения естественных наук. Автор популярных книг «Опыт построения индустриально-трудовой школы ближайшего будущего» и «Очерки марксистской педагогики». Поддерживал педологов. В 1929 году подвергся разгрому в «Учительской газете», был обвинен в «катедер-социалистическом оппортунизме» и ревизии марксизма. Нашел приют в Институте геофизики, у одного из своих непримиримых оппонентов О. Ю. Шмидта («монотехниста»).

Инициативы: качественное изменение педагогического образования, возвращение в педвузы предмета «психология», введение педпрактики студентов, прикрепление опытных школ к вузам. Проявил себя решительным администратором-хозяйственником, требовал освободить школьные здания от учреждений, вселившихся туда во время войны. После увольнеения вернулся в педагогику. Во время «оттепели», создал журнал «Политехническое обучение».

Александр Алексеевич Вознесенский - «политэконом»

(1948-1949).

Ректор Ленинградского университета. Вместе с братом, председателем Госплана Николаем Вознесенским, проходил по «ленинг-радскому делу». Среди статей обвинения - извращения марксистско-ленинской науки и «антисоветская связь со своей женой Судаковой». Расстрелян.

Иван Андреевич Каиров - «аграрий»

(1949-1956).

Выпускник Тимирязевской академии. Создатель агрошкол, идеолог сельскохозяйственного образования. Инициатор возвращения в практику творческого наследия классиков зарубежного и советского образования - Коменского, Луначарского. Итоги: расцвет сельских и экспериментальных школ, массовые издания педагогических изысканий Крупской, Шацкого, Макаренко. Выступал за широкое привлечение творческой интеллигенции к воспитанию и образованию детей.

Евгений Иванович Афанасенко - «реформатор наоборот»

(1956-1967).

Идеолог разрушительной хрущевской реформы образования, при которой осуществлялась дискриминация гуманитарных дисциплин, вымывался «академизм», из программ педвузов были исключены логика, психология, педагогика, резко снизилась зарплата учителей. Закон «Об укреплении связи школы с жизнью» требовал соединить обучение с производительным трудом. Средняя школа стала 11-летней - «общеобразовательной трудовой политехнической».

Александр Иванович Данилов - «погромщик»

(1967-1980).

Выпускник ИФЛИ, участник Великой Отечественной, историк-медиевист, историограф, методист. Громил книгу А.Гуревича «Проблемы генезиса феодализма». Между тем, застойные 70-е были временем торжества «математики» - расцвета физматшкол, НОУ (научных обществ учащихся), школ для одаренных детей, побед на международных олимпиадах; в образовании вводились «уклоны», во многих регионах было введено преподавание на родных языках.

Георгий Петрович Веселов - «перестройщик»

(1980-1990).

Хороший перестроечный министр. В середине 80-х годов ввел вариативное обучение, поддержал опыт учебно-воспитательных комплексов, утвердил преподавание мировой художественной культуры, был относительно благосклонен к новаторам, заботился о сельских школах.

Эдуард Дмитриевич Днепров - «зоил»

(1990-1992).

Морской офицер, потом - историк дореволюционного образования, яростный реформатор, руководитель научно-исследовательского коллектива «Школа», готовившего программу «разгосударствления» и «десоветизации», один из авторов закона «Об образовании» 1992 года. Советник Б. Н. Ельцина по вопросам образования. Неистовый критик всех инициатив всех министров, апологет демократических реформ, антиклерикал, разоблачитель всего и вся. Ныне - горячий публицист и исследователь общественно-педагогического движения.

Олег Кашин

Свой-чужой

Начальник штаба советских сил ПВО о Русте, об Ираке и о себе

Когда после приземления Матиаса Руста на Большом Москворецком мосту - ровно 20 лет назад - своих должностей лишились несколько десятков высших советских военачальников, начальнику Главного штаба советских сил противовоздушной обороны генерал-полковнику Игорю Мальцеву повезло: 28 мая 1987 года его не было в Москве, наказывать его было не за что, и Мальцев, единственный из высшего советского генералитета доперестроечного поколения, остался на своем посту и покинул его только в августе 1991 года.

Полет Руста мог стать для Мальцева главным поражением в жизни, и, как всякий старый генерал, Мальцев в этом случае был бы обречен до конца дней переживать это поражение. Но 71-летний генерал Мальцев - не проигравший, хоть и не победитель. Монета упала на ребро.

- «Армия должна быть вне политики» - это уже даже не лозунг, а просто штамп. Советский генералитет, насколько я понимаю, этим лозунгом не руководствовался. Вот вы, Игорь Михайлович, были вне политики?

- Я стал начальником главного штаба в 1984 году, еще при Дмитрии Федоровиче Устинове, а до этого три с половиной года был первым замом командующего ПВО по странам Варшавского договора. Как раз в этот период службы я стал по-настоящему задумываться о том, что происходит у нас в стране. Уже тогда было заметно, что Венгрия, Чехословакия, даже наиболее консервативная ГДР понимали, что жесточайшая экономическая централизация начинает тормозить, мелкий сектор экономики начали передавать в частные руки. Посещаешь какой-нибудь город, по городу идешь - лавочки одна за другой, спрашиваешь у переводчика: Янош, этот магазин частный или государственный? А он: я не знаю, там дешево и там дешево. Слушаешь и думаешь: а почему у нас такое невозможно?

Как раз поэтому наш тогдашний маразм вызывал самые мрачные ощущения, и когда началась кампания по выборам народных депутатов РСФСР 1990 года, я решил выдвинуться в депутаты. Политработники, кстати, когда я выдвинулся, палец о палец не ударили: никто не помогал на выборах, сам выдвигался. Мой предвыборный штаб возглавляли офицеры Главного штаба ПВО, а политработников не было.

Сейчас уже трудно представить, что это было за время. Встречаюсь с избирателями - работниками бытовой сферы в Балашихе, и одна дамочка лет сорока спрашивает: скажите, а зачем нам нужен министр? Я не понял сначала, о каком она министре говорит. О министре обороны, что ли? Оказалось, министр бытового обслуживания. Он определял, сколько парикмахерских должно быть, сколько химчисток, и женщина спрашивает: вы знаете, сколько отчислений мы даем на содержание аппарата этого министерства? Уже тогда никто не мог жить по тем порядкам, и альтернативы никто не мог предложить.

- На тех выборах вы победили. Кого?

- У нас в округе на выборы шли два партийных работника, один областного масштаба, второй - балашихинский секретарь, но он сошел с дистанции перед вторым туром. И два демократа были, один из военных, второй - кандидат наук из Всесоюзного пушно-мехового НИИ в Балашихе, Бабашкин его фамилия. Вот с ним мы особенно тяжело боролись, прямо война компроматов была. Он свою диссертацию защищал на тему политической работы в пушном хозяйстве, и мои помощники откопали в Ленинке его цитаты, и мы их на листовках печатали. В общем, вышел я во второй тур и выиграл.

Нас в Верховном совете РСФСР было шестьдесят военных, такая военная фракция. Мы все, разумеется, были выходцы из КПСС, но в то время уже напрашивалась многопартийность и другие вещи. Старая гвардия их не воспринимала, хотя было очевидно, что на этой позиции ничего не добьешься. Так что я, так скажем, между двух огней оказался: с одной стороны коммунисты-догматики, с другой демократы. Тяжело было, тем более что я же разделяю социалистическую идеологию. Ничего мудрее человечество не придумало. Вот только цепляться за догмы было бессмысленно, и получилась трагедия.

- Но политическую карьеру вы начали немного раньше - были депутатом Верховного совета Эстонской ССР.

- Да, был депутатом, но это все-таки была не моя карьера. Депутатом в Эстонии был не Игорь Михайлович Мальцев, а начальник Главного штаба ПВО, - почему-то была такая странная традиция, согласно которой начальник главного штаба должен быть депутатом обязательно в Эстонии. Даже не знаю, почему так.

- В любом случае, Эстония для вас не чужая земля. Когда смотрели по телевизору новости по поводу Бронзового Солдата, как реагировали?

- Что касается Бронзового Солдата… Знаете, об этом не очень удобно говорить, но в те годы, когда я был депутатом в Эстонии, - ну кто об этом памятнике вообще знал и думал? Стоял себе и стоял, никто на него внимания не обращал. Сейчас - да, сейчас стал яблоком раздора, но я не понимаю, почему правила этой игры задает Эстония. Мы же всегда почему-то бьем по хвостам, вместо того чтобы действовать с опережением. Неужели трудно было предусмотреть, что рано или поздно они начнут воевать с памятниками? Не умеют наши политики вести себя так, чтобы потом не было стыдно. Никак не умеют.

- А у вас как складывались отношения с эстонскими коллегами?

- Ну, я же был депутатом от Кохтла-Ярве, а это обыкновенный русский город - русские жители, русская власть. Поэтому все мое общение с эстонцами сводилось к участию в сессиях Верховного Совета, они у нас, как тогда было принято, два раза в год собирались. Верховный Совет был 1985 года созыва, то есть еще безальтернативный, советский абсолютно. И как раз очень интересно было наблюдать за тем, как вот этот эстонский партхозактив на глазах превращается в такой клуб радикальных националистов. К концу работы доходило до того, что мы - русское меньшинство, или просто военные, когда поведение эстонских депутатов становилось совсем уж оскорбительным, - ну, знаете все эти лозунги: «Мигранты, оккупанты!» и так далее, - мы просто покидали зал в знак протеста. Так что я был даже рад, что мои депутатские полномочия истекли.

- Зато именно из-за этого депутатства вы не попали в число маршалов и генералов, наказанных за посадку Руста на Москворецком мосту, да?

- Да, 28 мая 1987 года я заседал в Таллине. Сижу на сессии, подходит ко мне Карл Ефремович Кортелайнен, председатель КГБ Эстонской ССР, и говорит: вот ты тут сидишь, а у тебя самолет сел на Красной площади. Я не поверил, а он меня тащит за рукав - поехали, мол. Поехали, приехали на командный пункт ПВО, заслушали оперативного дежурного по разведывательному центру. Руст ведь пересек границу как раз над территорией Эстонии.

- Сейчас полет Руста - это такой подарок конспирологам. Парень приземлился в центре Москвы, и Горбачев получил возможность избавиться от нелояльного ему генералитета. Многие думают, что Руст для того и прилетел (точнее, его прислали к нам), чтобы помочь Горбачеву. Вы верите в это?

- Склонен верить, так скажем. Понимаете, 1987 год - это было время, когда уже точно можно было сказать, что перестройка не нашла ни поддержки, ни понимания в Вооруженных Силах. Никто - и я в том числе - не понимал, в чем мы должны перестраиваться. Мы работали как проклятые. Если в конце рабочего дня в авиаполку оставался неисправным хоть один самолет, то технический состав не уходил с аэродрома, пока не будет восстановлена боеготовность самолета. Так было не только внизу, но и на нашем уровне. Я приходил на работу в восемь утра или даже в шесть, потому что Язов имел привычку звонить по ВЧ в штаб, когда ему заблагорассудится. И до вечера, часов до двадцати двух, я не выходил из кабинета. В чем мы должны были перестраиваться? В отношении к делу? В любви к своей родине? И вот это непонимание, несмотря на все потуги политработников, так и не прошло, и политбюро на этот счет очень нервничало.

- Звучит, согласитесь, странно. Власть Горбачева в 1987 году была почти абсолютной, и ему совершенно не нужно было устраивать такие многоходовки, он мог просто снять министра - вряд ли кто-то бы возразил. Да и у вас, кажется, нет ничего, кроме косвенных признаков.

- Косвенный признак, да. Но косвенных признаков спланированности достаточно. Летчик-любитель - я сам был любителем, два года в аэроклубе учился. Помню себя летчиком тех времен. Если бы мне поставили задачу сесть в Лондоне, - конечно, мне нужно было помочь на самом высоком уровне. Самостоятельно такую задачу решить невозможно. Даже профессионал-спортсмен без помощи не обойдется. А информацией о радиолокационной помощи располагали только спецслужбы.

Ну, и результат, конечно. Организаторы этой акции находились в беспроигрышной ситуации. Что последовало за успешной посадкой в Москве, мы знаем: отставки в министерстве обороны, разрушение армии и так далее. Но если представить, что случилось бы, если бы войска ПВО пресекли полет, то есть если бы Руста сбили? Весь мир в один голос завопил бы о зверином лице Советского Союза, империи зла и прочем. Как же - подбили заблудившегося мальчишку, летчика-любителя. Кто за это понес бы ответственность? Горбачев? Как он умел нести ответственность, все знают. Отвечали бы те же генералы и маршалы, которых сняли за посадку Руста, то есть результат был бы тем же.

- Возможно, но все-таки - почему Руст долетел до Москвы?

- Вряд ли я скажу вам что-то принципиально новое, но сказать больше и в самом деле нечего. Во-первых, самая на тот момент мощная в мире система ПВО - советская - была рассчитана на борьбу с массированными авиаударами агрессора по объектам и войскам на нашей территории, а не на борьбу со спортивными самолетами. Во-вторых, после случая с корейским «Боингом» СССР подписал дополнение к конвенции о международной гражданской авиации, которое запрещает сбивать гражданские самолеты в принципе, то есть вне зависимости от того, куда и по какой причине такой самолет залетел. После подписания этого дополнения министр обороны СССР подписал приказ, запрещающий открывать огонь по пассажирским, транспортным и легкомоторным самолетам. Об этом почему-то никто не вспоминал и до сих пор не вспоминает.

Ну, и самое, наверное, главное. РЛС наблюдает все летательные аппараты, но только те самолеты, на которых установлен ответчик опознавания «свой-чужой», могут быть опознаны по государственной или даже ведомственной принадлежности. Вся малая авиация - то есть и легкомоторные, и спортивные, и сельскохозяйственные самолеты - ответчиков не имеет, а таких самолетов в зоне ответственности одной дивизии ПВО за стуки появляется не один десяток. Самолет Руста для РЛС ничем от остальных не отличался и поэтому был классифицирован не как нарушитель государственной границы (таких сведений от пограничников мы не получали), а как нарушитель режима полетов. Обнаружили его 28 мая в 14 часов 10 минут близ эстонского поселка Локса, то есть уже над нашей территорией. В 14.18 окончательно удалось установить, что советских гражданских самолетов в этом районе нет. Командир 14-й дивизии ПВО принял решение классифицировать самолет как иностранный самолет-нарушитель, пошли доклады наверх - на командный пункт 60-й армии ПВО в Ленинград. Объявили готовность номер один всем дежурным силам. В воздух была поднята пара истребителей, но в 14.30 цель была потеряна, потому что сплошное радиолокационное поле на сто метров было только в узкой полосе вдоль границы, дальше шли мертвые зоны, и Руст почему-то выбирал для полета именно их.

В 15.30, когда обнаружить самолет так и не удалось, командующий 60-й армией доложил в Москву, что цель 8255 - плотная стая птиц. Руст в это время был в районе железнодорожной станции Дно, но обнаружить его смогли только в 18.30 над Ходынским полем. В 18.55 он приземлился.

- За инцидент с Рустом Горбачев наказал практически все руководство министерства обороны и ПВО. Не пострадали, кажется, только вы. Почему вас не сняли?

- Снимать меня было не за что, спасибо Верховному Совету Эстонии: меня не было на месте, я не принимал участия в боевом управлении. Госкомиссия во главе с генералом Лыковым решила, что меня не за что увольнять. Ну, и нельзя было всех сразу снимать, какая-то преемственность должна быть. Вот решили Главный штаб оставить нетронутым. Хотя наложили взыскания - и партийное, и служебное.

- Дальнейшая ваша карьера - «после Руста» - чем-то отличалась от того, что было до 28 мая 1987 года?

- Случай с Рустом убрал последний барьер, после которого начались необратимые процессы в армии. Сняли министра, сняли других руководителей - и буквально обвальный процесс начался. Приостановили строительство красноярской РЛС и систем предупреждения о ракетном нападении - эта дыра над Тихим океаном так до сих пор и остается. Да что говорить, все разрушили. Постоянно на объекты приезжали комиссии по разоружению, которые, по-моему, дня не могли прожить без того, чтобы что-нибудь не расформировать, сократить, разрушить. Я очень с ними сильно ругался, и их заслуга в том, что я пошел в депутаты, тоже была.

А из штаба я ушел в августе девяносто первого. До самого последнего дня исполнял обязанности, а 22 августа привезли нового главкома Прудникова, а меня вывели в распоряжение министра обороны Шапошникова, и несколько месяцев просидел без дела. Приходишь на службу и читаешь газеты. Потом ко мне пришли друзья из министерства радиопромышленности (это было профильное министерство, самое близкое к ПВО) и спрашивают: а что вы цепляетесь за штаб? Все уже закончилось, вы никогда не будете востребованы, государству вы не нужны. Уходите, мы найдем вам место.

- Нашли?

- Да, взяли меня замом гендиректора в одно акционерное общество авиационной радиопромышленности. Ну, и до 1993 года был в парламенте, вплоть до самого расстрела. Тогда же начал часто бывать в Ираке как частное лицо по приглашению иракской стороны.

- Чем занимались?

- Ну, было понятно, что рано или поздно там начнется война, регион Америке нужен, и нападение - не более чем вопрос времени. Поэтому иракскому командованию понадобился наш опыт, да и мы с коллегами были рады помочь, тем более что большинство офицеров были выпускниками наших училищ, неплохо объяснялись по-русски, особенно в профессиональной терминологии. И до самой войны, до самого 2003 года мы с коллегами помогали иракской стороне советами: лекции читали, давали консультации. Последний приезд был за неделю до войны.

- Платили вам за это хорошо?

- Я много слышал про ордена, которые нам давали в Ираке, про деньги. Это чепуха. Нам не платили. Только перед самой войной, в последний приезд, министр обороны подарил нам коробочки - в каждой позолоченная авторучка и заколка для галстука, не знаю, то ли золотая, то ли позолоченная. А так - именно за идею работали. Знаете, инерция сопротивления американизму. Тем более что войска ПВО как никакие другие имели огромный боевой опыт - Вьетнам, Египет и так далее, и иракцы очень этим опытом интересовались.

- Чему вы их учили?

- Не уверен, что могу сейчас об этом говорить, но если в общих чертах- руководство Ирака понимало, что в войне страна не выстоит. С самого начала задача стояла - подготовиться к будущему подпольному сопротивлению, максимально долгому и эффективному.

- Разве в партизанской войне полезен опыт начальника штаба ПВО?

- Вы забыли о ПЗРК, которыми сейчас пользуются иракские партизаны. При достаточном рассредоточении, имея подготовленные расчеты по всей стране, с их помощью можно наносить существенные уколы авиации противника. Что они сейчас и делают. Надеюсь, вспоминают, благодарят.

* СВЯЩЕНСТВО *

Иерей Александр Шалимов

Исцеление врачей

17 мая произошло объединение двух православных церквей

После визита в Москву в ноябре 2003 года делегации Русской православной зарубежной церкви во главе со светлым и благодушным архиепископом Марком Берлинским и Германским случилось чудо. Некогда непримиримые противники, Русская православная церковь и РПЦЗ захотели молиться друг о друге и причащаться из одной Чаши, ибо только это может привести к исцелению многочисленных ран. Вспомнили, наконец, о том, что две части русской церкви вышли из одного материнского лона.

Пока в 1917 году анархисты рвали бомбы в рюмочных, страна сотрясалась от хлебных бунтов, а эсдеки требовали справедливого распределения «общественного продукта», рядом со всем этим вершилась судьба русской церкви. Всероссийский поместный собор впервые за 200 лет избирал Патриарха.

Собор заседал долго, больше года. Патриархом стал митрополит Тихон. Его избрание было неожиданным. О трех кандидатах в патриархи говорили как о трех богатырях: самый умный - архиепископ Антоний, самый строгий - архиепископ Арсений, самый добрый - митрополит Тихон. Жребий в самое лютое время указал на самого доброго. Хотя вначале внушительный перевес был на стороне другого митрополита - Антония (Храповицкого). Впоследствии митрополит Антоний писал, что Господь избрал лучшего, так как он сам, ввязавшись в политическую борьбу на стороне белых, не смог бы должным образом отстаивать интересы церкви.

Октябрьский государственный переворот церковь встретила с готовностью нести свою миссию при любом кесаре. Но в 1918 году началась гражданская война, огромные территории - Украина, Кубань, Сибирь, Дальний Восток - потеряли связь с высшим церковным управлением. Там, откуда уходила Белая армия, многие епархии оказывались без правящих архиереев и священников. Те покидали Россию вместе с отступающими военными частями - начинался знаменитый Бег. В этой ситуации 5 (18) мая 1920 года Патриарх Тихон и Священный Синод издают совместное постановление за номером 362. Епархиальным архиереям в случае прекращения связи с центром предписывалось решать все церковные дела на местах самостоятельно. Каждый из них фактически становился «сам себе патриархом». С исторической дистанции мы можем утверждать, что именно так появилась на свет Русская православная зарубежная церковь. Произошло это в 1921 году в небольшом местечке Стремские Карловцы. И постановление № 362 служило единственным церковно-правовым аргументом в пользу ее «законнорожденности». Этот документ стал выходом из канонического тупика, которым воспользовались седовласые архиереи-беженцы, получившие горячее благословение у самого сербского патриарха.

Едва родившись, новоиспеченная церковь расплевалась с теми, кто остался в России, и активно полезла в политику. Отмежевывались от Русской церкви либо потому, что она воспринималась как «ненастоящая церковь в ненастоящей стране», либо потому, что без нее было легче жить, не расхлебывая беды советского режима.

После гражданской войны за границей оказались приблизительно пять миллионов русских эмигрантов. Измученные люди, страдая на чужбине, могут ожесточиться. Даже если на груди у них наперсные кресты, а на головах митры и камилавки. Но как бы там ни было, те, кто за каждой литургией призывали помнить, что «блаженны миротворцы», продолжили гражданскую войну со своих беженских церковных кафедр и амвонов. Батюшки-зарубежники не стеснялись публично и смачно оскорблять иерархов американской митрополии, спекулировать в церковных оградах «антибольшевизмом» и строить из себя бескровных мучеников.

Но рыба подгнивала и с головы. Первое поколение русской эмиграции помнило историю распри «партии великого князя Николая Николаевича» с «партией императора Кирилла I». Русский Архиерейский синод в Стремских Карловцах решил вдруг признать российским императором великого князя Кирилла, а митрополиту Антонию (Храповицкому), долгие годы стоявшему у руля РПЦЗ, дать титул «его блаженства». Впрочем, в православном мире это было воспринято как неумная шутка. Даже самые лихие радикалы вроде архиепископа Анастасия (Грибановского) не признали самозваного «императора».

Митрополит Антоний (Храповицкий), старейший по сану, возрасту и кафедре за границей, был избран главой РПЦЗ на Карловацком соборе. Там же была изготовлена одна из самых гнусных по своим последствиям прокламаций в истории взаимоотношения двух церквей. Группа особо активных товарищей составила патриотическое обращение к русскому зарубежному воинству и тогдашней Лиге наций со скромной просьбой о военной интервенции в Советский Союз для возвращения на престол царя из дома Романовых. Кроме того, они нижайше просили державы, собирающиеся на Генуэзскую конференцию, где должна была состояться первая встреча большевиков с иностранцами, не пускать в свою среду представителей правительства СССР, то есть отрезать Советскую Россию от всего мира. Митрополит Антоний не поленился разослать всем правительствам и просьбу помочь противобольшевистским силам.

Воззвание это было напечатано в радикальной эмигрантской газете «Новое время», издававшейся в Белграде. Это до крайности испортило отношения между властью и церковью в СССР. Большевики озлобились, как собака, из пасти которой вырывают лакомую кость. Фактически, Русская православная церковь была поставлена под удар: «Вот что ваши же иерархи, ваши же миряне, ваши же священники делают, призывают иностранцев на покорение нашей земли ради восстановления того государственного строя, которому они привержены».

В ответ на демарш зарубежных служителей церкви митрополит Сергий (Старгородский) - будущий патриарх - выпустил известную декларацию, где сказано: «Ярко противосоветские выступления некоторых наших архипастырей и пастырей за границей, как известно, заставили почившего патриарха Тихона упразднить Архиерейский синод зарубежной церкви 5 мая (22 апреля) 1922 года, но синод до сих пор существует и своими притязаниями на власть даже расколол заграничное церковное общество на два лагеря. Чтобы положить этому конец, мы потребовали от заграничного духовенства дать письменное обязательство в полной лояльности к советскому правительству во всей своей общественной деятельности. Не давшие такового обязательства или нарушившие его, будут исключены из состава клира, подведомственного Московской патриархии».

Патриарх Алексий II в интервью, которое он дал в первую годовщину своего служения, назвал эту декларацию трагическим документом, не применимым в настоящее время. Сколько же надо было любви и смирения, чтобы попросить прощения от лица всей церкви за соблазн, в который иерархи вводили народ своими действиями. А ведь наш патриарх сделал это! В зарубежных кругах эти извинения были замечены почему-то только спустя много лет, но оставим это на их совести.

Тогда Архиерейский собор зарубежной церкви отверг требование советского митрополита Сергия яко «изготовленное в ГПУ» и продолжал управлять своей паствой на основании постановления № 362. В то же время митрополит Западноевропейский Евлогий в своей речи 4 сентября 1927 года оценил послание Сергия иначе, после чего оказался в Париже «чужим среди своих» - мгновенно попал в опалу РПЦЗ. Он сказал: «Трудно и жестоко слово, обращенное к нам нашим иерархом, но не спешите строго судить его. Он творит великое дело: с Божьей помощью им организуется наша великая, многострадальная церковь; освобождаются из тюрем и заточения епископы и священники… Необходимо всячески сохранить единство с нашей матерью Русской церковью. «…» Оторваться от матери-церкви было бы для нас величайшим испытанием. Куда мы пойдем? Мы уже оторваны от матери-родины; если оторвемся и от матери-церкви, то будем воистину какими-то сиротами-изгоями».

В мемуарах митрополит Евлогий рассказывает, что заверил митрополита Сергия в своем отказе от политических выступлений и собрал подписи большинства подчиненного ему духовенства под соответствующим обязательством. В письме митрополиту Сергию от 12 сентября 1927 года Евлогий писал: «В сознании своего долга перед матерью-церковью во имя моей безграничной любви к ней я обязуюсь твердо стоять на установившемся уже у нас, согласно заветам святейшего патриарха Тихона, положении о невмешательстве церкви в политическую жизнь и не допускать, чтобы в подведомых мне храмах церковный амвон обращался в политическую трибуну». Митрополит Евлогий стал единственным эмигрантским неформальным лидером, подписавшимся под обязательством политической лояльности. Сегодня, оценивая его поступок, хорошо бы не забывать, что под лояльностью он понимал аполитичность церкви, но никак не признание политики СССР.

Но все это лишь ненадолго отсрочило болезненный и окончательный разрыв. 11 июля 1930 года указом за № 1518 Сергий отстранил митрополита Евлогия от управления Русской церковью в Западной Европе «за участие в прошедших в Англии межконфессиональных молениях за гонимых в СССР верующих». Ошарашенный Евлогий в обстоятельном докладе попытался доказать несправедливость такого решения и наивно просил отменить указ до вердикта церковного суда. Митрополит Сергий оказался неожиданно непреклонен.

Осуждение митрополита Сергия и его декларации, а также осуждение отдельных лиц в среде епископата или духовенства, возможно, справедливые упреки в малодушных компромиссах в адрес Русской православной церкви давно стали общим местом в интеллигентских разговорах на кухнях и прессе. Но многие ли отдают себе отчет в том, что «бескомпромиссная» РПЦЗ шла порой на такие сделки, которые и не снились Московскому патриархату? Многие ли вспоминают, что принципиальный борец за чистоту веры и помыслов митрополит Анастасий, глава Зарубежной церкви, в начале войны обратился к Гитлеру с письмом, где называл его «богоданным вождем народов, который освободит Россию от коммунизма»? Как и о том, что в Париже во время оккупации шли ежедневные молебны о даровании победы не русскому, а немецкому оружию? Можем ли мы считать, что Зарубежная церковь больше, чем наша, была свободна от политического вмешательства?

На этот счет можно вспомнить массу примеров и исторических анекдотов. Любимый нынешней интеллигенцией митрополит Сурожский Антоний долгое время уже после войны делил один храм в Лондоне с епископом Зарубежной церкви. Однажды он заметил, что архиерей-зарубежник усердно переосвящает храм заново после каждого служения своего коллеги, как будто церковь осквернялась варварами и еретиками. Владыка Антоний дерзнул спросить у этого епископа: «Что вы думаете обо мне, что я такое для вас?» И тот ответил: «Если бы я не хотел вас обижать, я бы вам сказал: вы просто не священник, - но я вам прямо скажу, что я думаю: вы священник сатаны, поскольку приняли рукоположение от Московской патриархии!» «Если бы он мне сказал, - вспоминал владыка, - что считает меня плохим человеком, я не возражал бы; я ведь себя лучше знаю, чем он, и согласился бы с ним. Но признавать, что я не священник или что я священник сатаны, то есть что таинства, которые я совершаю, в лучшем случае ничто, а вероятнее - кощунство, и что моя проповедь есть проповедь антихриста, я не могу, потому что у меня есть своя совесть и я себя внимательно проверяю в том, что говорю. Я могу ошибиться в чем-то, это дело другое, но я не проповедую Евангелие иное, чем Христово».

Отрадно, что сегодня уже обе стороны поняли, что мы должны проповедовать «Христа неразделенного» - одним голосом, одним умом и одним сердцем. Только так можно достигнуть того, что апостол Павел называет «умом Христовым» (1 Кор. 2, 16).

Конечно, то, что когда-то было разрезано по живому, срастется не вдруг. Будет еще много мучительных споров по поводу отношений церкви и государства. Предстоит еще решить, что же такое этот пресловутый экуменизм - благословение или матерное ругательство. Но, все-таки…

Церковь есть закваска Царства Христова. Она положена в евангельские «три меры муки»: в разум, сердце и волю человека, «доколе не вскисло все» (Мф. 13, 33). Тело Самого Господа в Его земной жизни и тело Его церкви в истории всегда страдало и изнемогало.

В кенозисе чудесного Своего домостроительства в таинствах Своей Церкви, в слове Своем и в совести человеческой Господь Иисус Христос все тот же и пребывает в мире и на русской земле. Через всеобщее наше окаянство и в пределах России, и за ее пределами Господь Спаситель тайно действует и освящает мир. Являет Он эту Свою милость людям и в наши дни. Хочется верить, что после 17 мая никто уже не дерзнет отрицать Его силу в немощных братьях наших, потому что, делая так, он отрицал бы самую возможность явления этой силы в себе.

* ГРАЖДАНСТВО *

Анна Андреева

Заблудившийся автобус

Как убивают малокомплектные школы

Печалиться о судьбе сельской школы сегодня не принято: «популизм». Это относят к сфере социальной лирики: Матера, затопленные деревни, экологическое мышление, корни-почва… «А как там учат, знаете? Ни базы материальной, ни социума, ни кадров - кружок, а не школа! А денег жрет - как санаторий!» Никто, правда, не видел этих денег, но министр Фурсенко объяснял: лучше починить одну большую школьную крышу, чем две маленькие. Лучше или выгоднее?

При взгляде на брошенную школу и в самом деле становится нехорошо. По виду - крепкая усадьба, по факту - пепелище. Просторное деревянное здание в центре села Наволок Валдайского района на Новгородчине - сто метров, электрическое отопление, приусадебный участок! - два года назад предлагали дачникам за 120 тысяч рублей.

Через дорогу от школы главный очаг культуры - сельпо: водка, пластиковые тазы, шоколад «Гвардейский». Образ победительной современности.

- Но разве, - спросила я у чиновницы-попутчицы, - здание школы подлежит приватизации?

Махнула рукой:

- А, можно провести отчуждение…

Под порожком школы, на земле, два влажных учебника - «Русский язык» и «Математика», третий класс. «Фашист пролетел».

Риторика зачистки

Ликвидировать сельскую школу без решения сельского схода невозможно - это железное правило прописано в законе «Об образовании».

Но за последние десять лет в стране закрыты тысячи сельских школ. Каким образом?

Постановление правительства РФ «О реструктуризации сельских школ» вышло в 2001 году, тогда же появилась и концепция реструктуризации. Документы предлагают целую систему эвфемистических методов сбрасывания балласта: укрупнение, реорганизация и прочее. Суть от этого не меняется - малокомплектные школы подлежат решительному истреблению.

На случай сопротивления неразумного крестьянского населения написана специальная методичка. Она называется «Правовые основы модер- низации сельской школы». Цитата: «Хаотическое состояние российской правовой системы в целом, многочисленные коллизии норм права и противоречивость федерального законодательства создают в известной мере благоприятные условия для проведения реструктурирования в тех муниципалитетах и регионах, где руководство проявляет активность и решительность в этом вопросе» (Д. Растимешин, газета «Первое сентября»). Проявлять решительность управленцам рекомендуется «не вступая в теоретические дискуссии».

Авторы советуют вообще не употреблять слово «закрытие», а уведомить жителей о «реорганизации путем присоединения» и объявить малокомплектную школу филиалом опорной. Для этого никакого схода не нужно. Со своим филиалом опорная школа может делать что угодно - например, закрыть через год, «руководствуясь только целесообразностью и своим усмотрением».

Правда, есть момент уязвимости: школа перестает быть юридическим лицом и становится подразделением другого юрлица. Ничего страшного! На случай, если найдутся сутяжники и дойдут до суда, тоже существует успокоительная рекомендация: «Поскольку процессуальным законодательством предусмотрены сложные и длительные процедуры обжалования и вступления в силу судебных решений, можно предположить, что даже признанный судом незаконным правовой акт местных органов власти и управления еще долго будет де-юре действующим». Не бойтесь, мол, граждане ликвидаторы, все равно в судах заиграют, а раскулаченному судиться - себе дороже, помыкается, да и плюнет.

Кто же авторы этого пронзительного откровения? Методичка написана коллективом сотрудников Высшей школы экономики под руководством ректора Ярослава Кузьминова - одного из «гарвардских шалунов», радикального реформатора образования, прогрессиста и ярого рыночника. Собственно, в 2002-2004 годах ГУ ВШЭ и проводил эксперимент по реструктуризации в 18 регионах, обещая экономию 10-12% (примерно, по миллиону рублей на каждый сельский район). Кредит для эксперимента выдал Всемирный банк. Итоги не утешили: хирургические расходы пока выше, чем обещанная экономия. Ломать оказалось дороже, чем перестраивать.

Для борьбы с «реструктуризацией» остается один способ - гражданского сопротивления: акции протеста сельских жителей, не обладающих ни опытом самоорганизации, ни правовыми знаниями, ни юридической поддержкой, как правило, шумны, бестолковы и беспомощны. Правозащитники почти не заходят на эти поля, неинтересно. Впрочем, иногда случаются и победы - если прибегать к чрезвычайным мерам. В конце 2005 года в поселке Дунай Приморского края тоже пытались «зафилиалить» школу. Не корысти ради, конечно, а деточек для: освободившееся здание обещали отдать под детский дом. Однако жители поселка напомнили: здание детдома построено несколько лет назад, но оно почему-то ушло под платный детский сад. Учителям не хотелось терять работу: если в городе попасть под сокращение означает перейти в другую школу, то в селе - начать жизнь с нуля, иногда в предпенсионном возрасте. Отчаявшиеся учителя и родители провели двухнедельную голодовку, и только тогда решение было отозвано. Победа? Но в Дунае, по крайней мере, был полноценный педагогический коллектив и родительское сообщество, а что делать коллективам из трех-пяти человек, всем этим учителям-универсалам? Становиться в одиночные пикеты?

Дети, на вывоз!

Рассказывают историю: несколько лет назад спросили у министра Филиппова на совещании: «Что нам делать с сельской школой?» - «Надо делать детей!» - будто бы ответил министр. Просьба его была услышана: детей делают вполне интенсивно, в детсад не пробиться, стоят многотысячные очереди, и если бы только в Москве. Жители Туруханска пишут письма: население наше интенсивно растет, младенцев не сдашь в ясли. Почему же сливают школы? Большой секвестр образования под диктатом демографической конъюнктуры - сколько раз мы проходили это? Даже чиновники Минобраза открыто говорят о чрезмерном «экономизме» проекта, об игнорировании гуманитарной, культурообразующей природы сельской школы.

В старые годы, до 1917-го, сельская школа возникала вокруг церкви или поместья. В советское время - вокруг колхозного или совхозного правления. Сейчас школа сама себе планета и орбита, центр общинных инвестиций, зачастую единственная в селе библиотека. И когда ее, невыгодную, отсталую и некачественную, отменяют как факт, все построенное умирает вместе с ней: традиции, система отношений, дисциплинирующее и цивилизующее начало, рефлексы родительской заботы. И когда школьников упаковывают в интернаты, как в советские годы на Чукотке, или, в лучшем случае, в автобусы, чтобы провезти по ухабам поздним вечером, - это не просто отлучение родителей от детей. Это отлучение деревни от будущего, победа экономики над образованием и, в конечном итоге, одно из самых тяжелых социальных фиаско страны.

Евгений Милов

Одни в лесу

Сельские учителя полгода работали бесплатно

Дело было на Кавказе. Трое преступников убили женщину, а чтобы не оставалось следов, труп сожгли. И вот один преступник сидит у себя дома. И вдруг слышит шаги… Открыл он глаза и видит перед собой женщину с горящими глазами. Не успел он и охнуть, как она его задушила». Написанная старательным детским почерком сказка в рубрике «Страшляндия» - центральный материал посвященного Дню Победы выпуска школьной стенгазеты. Кроме ужасной истории о женщине с горящими глазами и вырезки из газеты «Жизнь» с заметкой о группе «Серебро» и «Евровидении», в газете - милая школьная чепуха. Кто-то прогуливает уроки, и его обличает карикатура, кто-то сделал смешную ошибку в сочинении, и ошибка процитирована тем же старательным почерком на бумаге в клеточку. Обыкновенная стенгазета, обыкновенная школа. Двухэтажный особнячок довоенной постройки на улице Школьной.

Для всей России Литва - Запад, только для Калининградской области литовская граница - Восток, причем по-настоящему дальний. Чтобы добраться от Калининграда до этих мест, нужно ехать через всю область шесть часов по трассе, потом за несколько километров до погранперехода «Чернышевское» свернуть на проселочную дорогу, потом начинается Краснолесский лесхоз, за ним столица этого лесхоза, поселок Краснолесье.

Две с половиной улицы, один магазин и десятка два домов (в некоторых живут по две-три семьи). Мрака и запустения не видно - в лесхозе платят зарплату, некоторые ездят работать в райцентр, никто не бездельничает и не пьянствует, и даже новые жители в Краснолесье появляются не реже, чем раз в полгода. Недавно, например, приехала семья из Свердловской области. В общем, назвать поселок умирающим или хотя бы депрессивным трудно.

- Мы, может быть, действительно просто держимся за школу, потому что любим ее, потому что нам негде больше работать, - объясняет учительница математики и физики Галина Матвеевна Кривошеева. - Но это же не только наше дело, не только наша проблема. Не будет школы - не будет и поселка, и все здесь это понимают. Поэтому все и началось.

«Началось» - это значит, что когда прошлой весной вышло постановление областного министерства образования о реорганизации школы в Краснолесье, десять семей просто снялись с мест и уехали из лесхоза кто куда, руководствуясь именно тем самым простым соображением, о котором говорит Галина Матвеевна. Родители остальных четырнадцати старшеклассников никуда уезжать не захотели, и школа для них стала примерно тем же, чем для русских в Эстонии - Бронзовый Солдат.

- Вы, главное, слово «реорганизация» буквально не воспринимайте, - предупреждает учительница. - Школу перепрофилировали в начальную - детсад, то есть: начиная с пятого класса ребята должны были ездить в другие поселки, на выбор - или в Дубовую рощу (12 километров от Краснолесья), или в Гавриловку (16 километров). Обещали, конечно, отремонтировать дорогу и дать автобусы, но автобусы не пригодились, потому что когда те десять уехали, остальные сказали - нет, нам не нужна ни Дубовая роща, ни Гавриловка, хотим учиться в Краснолесье.

Галина Матвеевна рассказывает об этом так, будто речь идет о чем-то сугубо абстрактном, а не о том, что с первого сентября прошлого года она и ее коллеги, перестав быть работниками муниципальной школы, стали непонятно кем.

- Ну, почему сразу непонятно? - Учительница, кажется, даже обижена. - Мы как были учителями, так и остались. Просто без зарплаты и в чужом помещении.

Накануне первого сентября родители четырнадцати оставшихся в Краснолесье старшеклассников написали заявления о переходе на самообразование - то есть школьники как бы не ходят на уроки и как бы учатся сами, а в конце четверти комиссия из РОНО проверяет их знания и решает, закончили ли они четверть и с какими оценками. Но это именно «как бы» - на самом деле уроки продолжались. Просто официально это уже были не уроки, а что-то вроде репетиторства.

- На что мы это время жили? Мужья помогали и еще пару раз родители скидывались и давали нам по тысяче или две - кто сколько может. В общем, как-то жили, вы не волнуйтесь, - говорит Галина Кривошеева.

Выдержали, впрочем, не все. После первой четверти пять из десяти учителей отказались работать бесплатно. Оставшиеся пятеро поделили между собой обязанности ушедших и продолжили работать. Уголь для котельной закупали родители, они же по очереди отапливали школу. Обязанности упраздненной уборщицы достались самим детям. В свободное от уроков время учителя ездили в райцентр и в окрестные поселки - пытались договориться о каком-нибудь официальном статусе для себя и школы. Гавриловская школа, та самая, в которую должна была перейти часть старшеклассников из Краснолесья, предложила краснолесской школе стать ее филиалом. Учителя обрадовались и согласились, но областное министерство посчитало, что на филиал не хватает подушевого финансирования.

- Стали искать дальше, - продолжает учительница. - Глава района предложила сделать нас консультационным пунктом нестеровской вечерней школы. На это мы тоже согласились, подписали трехстороннее соглашение - мы, районная администрация и вечерняя школа. Теперь мы консультационный центр, правда, его программа отличается от общеобразовательной (например, мне положено 10 часов математики в неделю, а в обычной школе - 19), но мы ведем те же самые часы, какие должны. Ни от чего не отказываемся.

После полугода бесплатной работы нынешние четыре тысячи рублей в месяц для учительницы Кривошеевой - вполне ощутимый заработок. Правда, и этот заработок временный: трехстороннее соглашение истекает 1 июня, что будет со школой потом, не знает никто.

Возможно, краснолесским учителям было бы проще договариваться с областными и районными чиновниками о сохранении школы, но теперь у них нет и директора. Возглавлявшая школу до прошлого года Людмила Викторовна Макаревич согласилась стать директором «школы-детсада» и, как говорит Галина Кривошеева, устранилась от остальных проблем. Людмила Макаревич, в свою очередь, считает, что проблем, в общем-то, и нет.

- В законе сказано: родители - это законные представители своих детей, - объясняет Людмила Викторовна. - Решили они перейти на самообразование - вот и отлично. Никто же не запрещает учиться. Двенадцать и шестнадцать километров - это не так далеко.

Ирина Станиславовна Тамбулатова, мама семиклассника, с Людмилой Макаревич не согласна.

- Представьте, - говорит она, - как утомительно - каждый день туда-сюда на автобусе. А автобус один, то есть у кого уроков меньше, те должны там в Дубовой роще болтаться, ждать, пока у одиннадцатого класса уроки закончатся. Я не хочу своего ребенка непонятно куда отпускать.

«Непонятно куда» применительно к Дубовой роще звучит с некоторой натяжкой. Другое дело, что Дубовая роща - тоже не навсегда. В целях «оптимизации» образовательного процесса областное министерство образования предлагает сократить число школ в Нестеровском районе с 14 до трех к 2010 году.

- После четвертого класса детей предлагают отправлять в Нестеров в интернат на пятидневку, - говорит Ирина Тамбулатова.

Спрашиваю у Людмилы Макаревич, правда ли это.

- Правда, - отвечает директор. - Но есть же выход: мы можем написать проект автономного учреждения. Вот только подзаконных актов по поводу таких учреждений пока нет, но ведь будут же.

- Пишем мы проекты, пишем, - говорит Галина Кривошеева. - Пишем, отправляем в Калининград, Калининград отвечает: учитесь зарабатывать, учитесь конкурировать. А с кем конкурировать? Мы одни в лесу.

Конкурировать пока приходится с невидимым врагом, который дает о себе знать часто с совершенно неожиданной стороны. Уже после реорганизации школы из министерства пришла бумага об изменении санитарных норм: теперь стены в классах должны быть только крашеными, обои запрещены.

- Мы повздыхали, собрали по десять-двадцать рублей, купили краску, - рассказывает Ирина Тамбулатова. - Будем красить, только, боюсь, когда покрасим, они что-нибудь опять придумают. Обложили со всех сторон.

Кто- то из выпускников подарил школе унитаз, сейчас родители строят в школьном здании туалет -люди из министерства уже выражали недовольство удобствами на улице. Говорят, это тоже противоречит санитарным нормам. Наверное, и в самом деле противоречит.

- Пусть еще скажут спасибо, что мы сейчас в демографической яме! - возмущается Галина Кривошеева. - А если рождаемость вдруг действительно повысится, как они того вроде бы хотят, - что тогда? Три школы на район? Может мне кто-нибудь объяснить, почему в 1946 году, когда вообще ни у кого ничего не было, первым делом здесь основали школу, а сейчас, когда все замечательно, школу убивают? Так надо? Кому?

Прошлой осенью учителя и родители собирались праздновать шестидесятилетие школы в Краснолесье. Потом праздник решили перенести на год, но удастся ли отпраздновать юбилей этой осенью, никто не знает. До истечения соглашения с вечерней школой остаются считанные дни, никаких новых вариантов сохранения школы ни у кого нет.

- Будем опять работать бесплатно, - обещает учительница. - Главное, чтобы из здания не выгнали.

Анна Андреева, Наталья Пыхова

Самые хрупкие цветы человечества

Как воспитывают детей, которых врачи признали безнадежными

Мальчик лет восьми неуверенно топтался на деревянной горке, боялся, смотрел вниз, думал, - но все-таки сел и съехал. «Сам!» - закричали женщины. Бросились поздравлять Ирину, и тут же: «У него приступ!» - «Да ничего, - ответила она, обнимая сына, - уже прошло».

Эпилептические приступы на этой детской площадке - привычное дело. А скатиться с горки или сесть на качели - совсем не игра: это учеба и работа. Каждую субботу они собираются здесь - дети с «множественными отклонениями в развитии». Дети, которых приговорили быть «необучаемыми», и их мамы, которые не захотели с этим смириться.

«Самые хрупкие цветы человечества», - называл таких детей Сухомлинский.

Их не отдали праотцам

Эти мамы познакомились на занятиях в Центре лечебной педагогики, а потом создали свою организацию, назвав ее «Дорога в мир». Диагнозы детей - тяжелые формы аутизма, эпилепсия, отставание в умственном развитии, детский церебральный паралич, генетические заболевания (например, синдром Ретта), органические поражения ЦНС. Это очень разные дети. Кто-то умеет произносить несколько слов, другие пожизненно безмолвны, кто-то не в силах усидеть и пяти минут, другие почти неподвижны. У каждого из них драматическая биография, которой хватит на десяток взрослых жизней: клиники и больницы, операции и курсы лечения, консилиумы, улучшения и ухудшения, вспышки надежд и ужас отчаяния, реабилитация по всем мыслимым и немыслимым методикам.

Группа обучения (точнее, будущая школа) занимает три комнаты, которые «Дороге в мир» отдали в здании московского интерната № 68. Помещение родители выбивали три года. Заниматься пока нельзя: нужен ремонт (все обещают и обещают), но согреться и выпить чаю можно.

Ни пандуса, ни рельсов на узкой лестнице - десятилетнюю Полину мама втаскивает по ступенькам на руках.

Ирина Долотова - руководитель проектов «Субботние прогулки» и «Летний лагерь» (каждое лето дети с семьями и преподавателями на две недели отправляются в лес: жить в палатках, купаться в реке, общаться, учиться), объясняет:

- Раньше проблемы таких детей не было. Сто или пятьдесят лет назад они просто не выживали. А в интернате все наши ученики давно отправились бы к праотцам.

Пока помещение в Новых Черемушках не отремонтировано, занятия проходят у парка Горького, в квартире на первом этаже сталинки.

Урок: детей учат мячиком сбивать кегли. Никита прыгает от радости: получилось! Попытки удержать его, обняв, педагог пресекает: выработать умение сидеть спокойно самому, без помощи со стороны, - тоже задача каждого занятия. Учителю помогает волонтер, юноша Костя (студент, пришел на практику и «понял, что это мое»). Кроме Кости в школе работает еще один представитель сильного пола, Дима. Мужчины нужны не только как преподаватели: дети растут, многие из них неходячие, и таскать на себе, например, большого добродушного Ваню женщинам, которых в школе большинство, очень тяжело.

На стене график дежурств и лист ватмана с планом целого комплекса: «комнаты для занятий», «актовый зал», переходящий в «оранжерею», «массажные кабинеты», «спортзал», есть даже «кролики». Конечно, это «школа мечты». Зато рядом- иллюстрация мечты сбывшейся: лист с фотографиями из дома отдыха, куда семьи с детьми смогли съездить осенью.

Выходим во двор. У Ирины и Олеси есть автомобили; те, у кого машин нет, вызывают специальное «социальное такси» - 190 рублей в час; может, правда, опоздать или вовсе не приехать. Отставший Илюша догоняет нас. «Смотрите, он учится бегать!»

И правда, он бежит.

Правая нога его слушается не очень хорошо, но он бежит. Он может бежать. Десять лет назад врачи не обещали ему и двух месяцев жизни.

Без барьеров и предрассудков?

О жизни инвалидов (в особенности, инвалидов с психоневрологическими заболеваниями) принято говорить - хороший тон! - в гуманистических терминах: инакость, особенность, альтернативность, необычность, пара- нормальность; как никогда ранее в арт-пространстве востребованы стихи, рисунки и даже сны душевнобольных, их «сториз». Кажется, чем беспощаднее российские реалии, тем острее спрос на «неподдельный сантимент» трагедии. Особенно популярна тема толерантности и мифического «равенства возможностей». Российский интернет от Москвы до самых до окраин взорвался негодованием, когда девушку в инвалидной коляске не пустили в ночной клуб. Телезрители всей страны вытирали слезы, когда ижевский инвалид-миллионер, не способный повернуть голову, женился на знойной египтянке-массажистке. Все это правда и все это важно, но в общественном диалоге поэтика милосердия нередко подменяет «низкие материи» - рутину, повседневные тяготы, экономические сложности. Стихи стихами, но воспитывать ребенка с «низким реабилитационным потенциалом» - предприятие не просто героическое, но и очень затратное.

Положение детей-инвалидов в России считается ужасающим: голод, холод, побои, аминазин, вечно мокрый матрас, крысы на одеяле. Конечно, есть и такие кошмары на экспорт, однако около 90% детей-инвалидов живут дома, в семьях, - от них не отказываются родители. Сломанные карьеры? Да, 41% женщин и 3% мужчин для ухода за ребенком оставляют работу и не зарабатывают ничего. Однако треть матерей и две трети отцов сохраняют свои рабочие места и прежний уровень заработка, остальные меняют работу (женщины уходят на более низко оплачиваемые должности, на «частичную занятость», мужчины, напротив, всеми силами начинают зарабатывать больше). Отцы уходят от таких детей? Да, уходят, но все-таки не поголовно: распадается 21% семей. Семьи, где инвалидов воспитывают матери-одиночки, составляют не более 7%, а две трети всех семей с ребенком-инвалидом - 66% - полные: у ребенка есть и мать, и отец. Отмечены и случаи усыновления российскими гражданами.

Советское государство поддерживало инвалидов. Как умело, так и поддерживало - согласно своим представлениям о норме, перспективности и целесообразности. Вектором советской заботы была изоляция ребенка-инвалида в специализированный казенный дом - дальний отголосок «спартанского решения». Только детей бросали не со скалы, а с глаз долой, в пропасть казенной системы призрения, тоскливую, холодную и грубую, но, в общем-то, выносимую. Это не осознавалось как чудовищное бессердечие: страна старалась сохранить рабочие руки родителей.

Теперь, когда радикально поменялся гуманитарный стандарт, стихи аутистов охотно печатают все издания, дети с даун-синдромом вышли на театральные подмостки, а умственно отсталого малыша можно увидеть и в музее, и в ресторане, - изменилась и госполитика. Заявленные приоритеты - максимальная интеграция инвалидов в профессиональную среду, инклюзивное образование (больные учатся вместе со здоровыми), участие инвалидов «во всех сферах жизнедеятельности». То есть нынешнему инвалиду предписано максимально уподобиться здоровому человеку.

Некоторый государственный идеал инвалида с ограниченными умственными возможностями - к примеру, рабочий завода «Мосэлектроприбор», что возле Черкизовского рынка. Он собирает розетки и выключатели, получает маленькую, но аккуратную зарплату, по цехам ходит психолог, умиротворенный свет падает с потолка; хорошо! Заводу - льготы, инвалиду - место в социуме. Но для большинства детей с психоречевыми нарушениями и карьера сборщика розеток - все равно что президентский пост. Дети, которые по три года учатся держать голову и еще столько же - ложку, опять не вписываются в стандарты полноценности. Их, необучаемых, много - 170 тысяч. Акции в защиту их права на образование проходили на Пушкинской площади под лозунгами «Необучаемых детей нет!», «Не отбирайте у наших детей право на будущее!», «Образование без барьеров и предрассудков!»: от властей требуют обеспечить любому ребенку-инвалиду право на общеобразовательную школу наравне со здоровыми. Зачем? Право у него и так есть - нет возможности.

В «Дороге в мир» очень трезво смотрят на ситуацию: образование инвалидов с множественными отклонениями в развитии - прежде всего приобретение и активизация навыков, а не предметное обучение: «Да, скорее всего наши дети с глубокими нарушениями развития так и не научатся говорить, не освоят чтение, письмо, счет, не смогут жить одни и всегда будут нуждаться в опеке и поддержке других людей. Но условия жизни «особого ребенка» и тех, кто живет рядом с ним, могут значительно улучшиться, если ребенок научится сидеть, стоять и даже ходить, если он сможет самостоятельно есть и будет понимать обращенную к нему речь…»

Сейчас в школе 13 учеников, в следующем году планируют обучать 15-16. Собирают только половину необходимых денег. Средства нужны на ремонт, на зарплату педагогам, на дидактические материалы, игрушки, специальные кресла для детей, не способных сидеть (самое простое кресло - 10 тысяч рублей).

Ирина рассказывает о помощи спонсоров:

- Конечно, мы бы не выжили без благотворительности и страшно благодарны всем, кто нам помогает. Правда, фонды и благотворительные организации спрашивают, какой достигнут прогресс благодаря их деньгам. Но над сдвигом можно биться годами, и громадный прогресс - научить ребенка смотреть в глаза или поворачивать голову, услышав свое имя. Вот та же горка. Что, мы ответим: ваши пять тысяч долларов пошли на то, чтобы Илюша научился съезжать с горки?…

И добавляет:

- Когда ребенку всем миром собирают огромную сумму на операцию, например, 100 тысяч долларов, это другое: сумма собрана - операция сделана. Потом, это помощь разовая, однажды нашел денег - и все. Нам же деньги нужны каждый день, каждый месяц.

Наши дети не выздоровеют никогда, операции им не помогут.

Собственно, уже нет нужды в пропаганде толерантности. Главная форма дискриминации инвалидов - экономическая и, право же, она гораздо страшнее косых взглядов на улице. Постройте пандусы и дайте денег! - все остальное сделают эти родители. Они - смогут.

На учете в органах соцзащиты РФ состоят 658 тысяч детей-инвалидов. 1,6 млн. детей (4,5% от общего числа всех детей) относятся к категории «лиц с ограниченными возможностями» здоровья и нуждаются в специальном (коррекционном) образовании. Всего в образовательную среду интегрированы 38% детей с отклонениями в развитии.

По словам одного из руководителей Центра лечебной педагогики Р. Дименштейна, две трети всех детей-инвалидов имеют психоневрологические нарушения.

Уровень реальной помощи государства семье с ребенком-инвалидом за последние годы снизился. Ежемесячное пособие реально покрывает 3% от расходов, необходимых для содержания и лечения ребенка-инвалида: расходы на больного ребенка в среднем в три раза выше, чем на здорового.

Душевой доход ниже прожиточного минимума имеют 72% семей с детьми-инвалидами. Затраты на самую скромную еду составляют до 80% семейного бюджета.

Полина Ю., 10 лет

Диагноз: органическое поражение центральной нервной системы, ДЦП, эпилепсия, атрофия зрительных нервов. Преждевременные роды плюс чудовищная халатность врачей: тяжелейшая родовая травма. Полина, пусть и с задержкой, развивалась - училась ходить, произносила слоги. В два года речь пропала, отказали ноги, до пяти лет она не могла даже держать голову. Когда в два года у Полины обнаружили порок сердца, ее мать Олеся вопреки нежеланию врачей настояла на операции.

После шести лет занятий в ЦЛП Полина научилась сидеть, пить из чашки, делать несколько шагов с поддержкой. Говорить она не может. Олесе удалось невозможное: за три года писем, звонков, походов с ребенком на разнообразные комиссии Полине выделили педагога из местной коррекционной школы, который занимается с ней на дому дважды в неделю. Это эксперимент. Если в конце года комиссия решит, что девочка «продвинулась» недостаточно, занятия могут прекратить.

Дима Б., 8 лет

Диагноз: туберозный склероз, эпилепсия, проблемы поведения. Туберозный склероз - генетическое заболевание, при котором происходят изменения в мозге; в печени, почках и других органах образуются опухоли. Судороги появились у Димы в 4,5 месяца; его мама Ирина предполагает, что их спровоцировали прививки. К полугоду Дима уже не мог держать голову.

Занимаясь с Димой и выбирая детский сад для сына, Ирина все время помнила совет врача: надо ставить планку выше, он подтянется. В результате в восемь лет (всего на год позже здоровых детей) Дима пошел в первый класс общеобразовательной школы. Сейчас он оканчивает первый класс - и даже не аутсайдер, вполне твердый «хорошист». При всем этом Ирина работает, она инженер-картограф.

Проблема Димы - «сложности в поведении». Ему тяжело контролировать себя, он много пугается, может громко визжать или кататься по полу и биться головой. Но одноклассники привыкли к Диме и принимают его таким, какой он есть. И мальчик не чувствует себя изгоем.

Илюша А., 10 лет

Диагноз: органическое поражение центральной нервной системы, эпилепсия, аутизм. Недавно он обратил внимание на лужу. Понял, что есть такая вещь - лужа воды, что в нее можно, например, стать и прыгать, и брызги будут разлетаться в стороны. До этого он проходил мимо луж сотни раз, но не видел их.

Илюша родился с гидроцефалией, врачи сказали «не жилец», но после двух недель в реанимации он был дома. Стремительно худел: к двум месяцам весил всего полтора килограмма. Мама из пипетки кормила его, по ее словам, 24 часа в сутки - выходила.

Он не говорит, но понимает обращенную к нему речь. В пять лет начал ходить. Теперь учится бегать, может самостоятельно есть, пить, убирать посуду со стола. Он часто плачет, кричит, падает и бьется головой. У Илюши аутоагрессия (агрессия, направленная на самого себя): постоянно пытается ударить себя по носу, по руке, по голове. Педагог говорит, что эти моменты слез и криков - то время, когда с ним надо общаться. В эти минуты он контактирует с миром.

А еще он очень красив. Вместе со старшей сестрой Аллой его снимали для рекламного плаката благотворительного фонда.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Как мы опоздали на ледокол

Жертв Второй мировой могло быть меньше

Великая Отечественная война принесла нам колоссальные людские и материальные потери и стала важнейшим событием истории страны в моральном плане. Мы до сих пор переживаем и тяжелейшую психологическую травму начала войны, и триумф ее завершения. Фраза о том, что война прошла через каждую семью, стала банальной, но от этого не перестала быть верной. И тема войны весьма актуальна до сих пор. Особенно в том случае, если возникает нетрадиционный взгляд на нее.

Книга Виктора Резуна (Суворова) «Ледокол», опубликованная в России в начале 90-х, произвела очень сильное впечатление и на профессиональных историков, и на массовую аудиторию. Автор книги обладает безусловным литературным талантом, поэтому его произведения оказываются увлекательными, убедительными и общедоступными. В предисловии Резун прямо заявляет, что хочет отнять у нас основную святыню («Простите меня… я замахнулся на единственную святыню, которая у народа осталась»), доказывая, что СССР готовился первым напасть на Германию 6 июля 1941 года, поэтому Гитлер был вынужден ответить превентивным ударом 22 июня. Именно на это все и «повелись». И спорят до сих пор.

Спорят о том, могла наша страна быть агрессором или нет. И почти никто не ставит вопрос иначе: может быть, нам и надо было ударить первыми?

Разумеется, никакого «превентивного удара» Германия по нам не наносила, план «Барбаросса» начал разрабатываться немцами сразу после разгрома ими Франции и в декабре 1940 года был утвержден Гитлером. Уже поэтому, даже если Резун полностью прав насчет того, что наш удар намечался на 6 июля, Гитлер просто опередил Сталина, его первый удар оказался «первее». Он по факту агрессор, а мы жертва, от этого факта никуда не деться, соответственно, невозможно и «отнять у нас Победу» - ни юридически, ни морально.

Хотя бы поэтому к проблеме надо было подходить спокойнее, не биться с предисловием, а обсуждать собственно книгу, в которой, безусловно, есть рациональное зерно. Ведь уже никто сегодня не спорит с тем, что группировка Красной Армии на западной границе в июне 1941 года значительно превосходила три немецкие группы армий, предназначенные для реализации «Барбароссы», количественно, а по танкам еще и качественно. Более того, наша группировка имела наступательную конфигурацию. При этом никаких документов, свидетельствующих о готовящемся советском первом ударе, до сих пор так и не обнаружено. Однако, повторю, вопрос можно вообще поставить иначе - а не совершил ли Сталин преступление, не ударив первым?

К началу Великой Отечественной СССР уже был двукратным агрессором. Он совершил агрессию против Польши (вместе с Гитлером) и Финляндии (да и «мирное присоединение» Литвы, Латвии, Эстонии и румынской Бессарабии тоже напоминало агрессию), однако это наших историков почему-то не волнует. Ни мы, ни англичане не стесняемся нашей совместной агрессии (известной под эвфемизмом «ввод войск»; как говорится, почувствуйте разницу) против Ирана в сентябре 1941 года. С другой стороны, Гитлер был агрессором двенадцатикратным (Австрия, Чехословакия, Польша, Норвегия, Дания, Бельгия, Голландия, Люксембург, Франция, Великобритания, Греция, Югославия). Он сам поставил себя вне закона, и против него были возможны и оправданны любые действия. Уже поэтому истерические попытки официозных историков доказать чистоту наших помыслов выглядят странно.

Более того, мы даже чисто юридически были обязаны нанести удар по Германии, поскольку в марте 41-го успели подписать договор о дружбе и взаимной помощи с Югославией, где перед этим произошел военный переворот и прогерманское правительство было сменено на антигерманское. Сразу после этого Германия атаковала и оккупировала нашего нового союзника.

В этот момент, в апреле 1941 года, ситуация для нашего первого удара была весьма благоприятной. Семь танковых, две моторизованные, одиннадцать пехотных, четыре горнострелковые, одна егерская дивизии, одна дивизия СС (это составляло почти 20% всего вермахта и треть его танковых войск) воевали на Балканах против Югославии и Греции, находясь в естественном стратегическом мешке. В их числе была и 1-я танковая группа Клейста, позже ставшая главной ударной силой группы армий «Юг» и совершившая поход до Ростова. Соответственно, РККА имела замечательную возможность выйти этим войскам в тыл, пройдя при этом через Румынию, являвшуюся основным поставщиком нефти для европейских стран «Оси». С учетом времени на домобилизацию и доразвертывание войск западных округов мы бы могли начать операцию в конце апреля или в первые дни мая, когда немцы были в максимальной степени втянуты в балканскую операцию и на юго-западном направлении наш удар пришелся бы почти исключительно по румынам.

Румынская армия была абсолютно недееспособна (по справедливости, ей надо поставить памятник под Сталинградом - именно благодаря «растворению румын в пространстве» удалось так легко окружить Паулюса), она всегда создавала гораздо больше проблем своим союзникам, чем противникам. Да и болгары против нас воевать бы не стали. Они три года были союзниками Гитлера, но СССР войну так и не объявили, войск на фронт не посылали, а в сентябре 1944 года, когда советская армия вышла к болгарской границе, мгновенно капитулировали. Нет особых оснований сомневаться в том, что весной 1941 года они поступили бы аналогично.

Конечно, по уровню подготовки личного состава от рядового до генерала вермахт в тот период был на голову выше РККА. Как показали реальные события 41-го, у нас были колоссальные проблемы и со стратегией, и с оперативным искусством, и с тактикой. Чрезвычайно плохо было налажено тыловое снабжение. Поэтому ряд «альтернативных историков» (не я первый додумался рассмотреть вариант советского первого удара с рациональных позиций без идеологической истерики) предполагают, что Красная Армия, начни она первой, потерпела бы такое же сокрушительное поражение, что и в реальной истории. Возражения на это совершенно очевидны. РККА «первого созыва» погибла практически полностью на своей территории летом 1941 года. Западный фронт сразу сгинул в Белоруссии, Юго-Западный чуть позже под Киевом. Более того, Западный фронт «второго созыва» (вместе с Резервным и Брянским фронтами) вторично погиб в октябре под Вязьмой, что стало, видимо, крупнейшим поражением в военной истории вообще. В итоге Западный фронт пришлось воссоздавать заново на протяжении всего трех месяцев. Все это происходило на нашей территории и сопровождалось, говоря нынешним языком, колоссальной гуманитарной катастрофой: гибелью миллионов мирных жителей, полным разрушением инфраструктуры, потерей огромных промышленных мощностей и людских ресурсов. Даже те промышленные предприятия, которые удалось эвакуировать на восток, в этот наиболее критический момент войны не работали, поскольку еще не обосновались на новых местах.

Если бы мы ударили первыми весной 1941 года, то даже при самом худшем развитии событий Западный фронт погиб бы не в Белоруссии, а в Восточной Пруссии (подобно армии Самсонова в августе 1914-го) и Польше, Юго-Западный - не под Киевом, а в Румынии. Это сопровождалось бы разрушением не нашей, а вражеской промышленности и инфраструктуры (включая румынские нефтяные месторождения), гибелью не наших, а их мирных жителей. Даже в случае максимально успешного контрудара вермахт неизбежно лишился бы значительной части танкового парка. Из-за этого утратили бы наступательный потенциал четыре танковые группы, которые и организовали РККА минский, киевский и вяземский котлы, летом и осенью 41-го так умело разрывавшие и разваливавшие нашу оборону. Да и заправлять оставшиеся танки тоже было бы нечем, поскольку с добычей нефти в Румынии проблемы возникли бы очень надолго. По-видимому, немцы просто «выпихнули» бы РККА примерно на линию старой границы, но уж никак не под Москву и не до Ростова-на-Дону (а потом до Кавказского хребта).

Однако, скорее всего, даже и такого развития событий не было бы. При всех своих организационных недостатках, РККА, ударив первой, владела бы инициативой, что само по себе дает существенное преимущество и отчасти компенсирует недостатки системы управления и отсутствие боевого опыта. Не было бы первого удара люфтваффе по нашим аэродромам, наоборот, был бы удар советских ВВС по аэродромам противника с заведомо ненулевой эффективностью. Главное, что весной 1941 года немецкая группировка на советско-германской границе была еще не готова к наступлению и уж совершенно не была готова к обороне, которая здесь вообще не предусматривалась. Основная часть немецких войск была развернута в приграничных районах в последний предвоенный месяц. В апреле 1941 года непосредственно против СССР вермахт имел три танковые, одну моторизованную, одну кавалерийскую и 43 пехотных дивизии. Для сравнения, к 22 июня эта группировка выросла до 17 танковых, 14 моторизованных (в том числе пяти дивизий СС), одной кавалерийской, 90 пехотных (в том числе девяти охранных и одной легкой), трех егерских и одной горнострелковой дивизии, еще 17 пехотных, одна моторизованная и одна горнострелковая добавились в начале июля. В частности, на восток «переехали» почти все войска, воевавшие на Балканах.

Можно предположить, что советский удар на западном направлении (в Польше и Восточной Пруссии) достаточно быстро выдохся бы, поскольку здесь нам противостояли высококачественные немецкие части. Скорее всего, здесь мы проиграли бы, но, как уже было сказано, на чужой территории, а не на своей. А вот на юго-западном направлении, где как раз и находилась большая и лучшая часть РККА, ситуация была бы другая. Румынская армия очень быстро развалилась бы, а болгарская, в основном, перешла бы на нашу сторону, независимо от позиции болгарского государственного руководства. С полным восторгом встретили бы нас югославы. А ударить во фланг нашим войскам было бы некому, поскольку, как уже сказано выше, 1-я танковая группа немцев воевала на Балканах.

Более того, при подобном развитии событий неочевидна позиция Венгрии. Даже и в реальной истории Будапешт сильно колебался насчет участия в походе на Восток, лишь 27 июня под влиянием немецких успехов Венгрия присоединилась к «Барбароссе». Если бы первый удар нанесла РККА (тем более - по крайне не любимой венграми Румынии), энтузиазм Будапешта, скорее всего, вообще обнулился бы и страна осталась бы нейтральной. Хотя, если бы и не осталась, от этого было бы хуже ей, а не нам. И уж с гарантией 100% не ввязалась бы в войну Финляндия (которая в реальной истории оказалась единственным по-настоящему качественным союзником Германии в Европе), поэтому у нас бы не было никаких проблем на севере.

В итоге, даже если бы на западном направлении немцы успешно отразили советский удар, перейти здесь в контрнаступление у них, видимо, не было бы возможности. Им пришлось бы перебрасывать войска на юг, пытаясь спасти свою балканскую группировку и вернуть румынскую нефть. Поэтому наиболее вероятно, что после нескольких месяцев активных боев фронт установился бы примерно там, где он проходил осенью 1944 года. Войной могла бы быть затронута лишь та часть советской территории, которая прилегала к Польше и Восточной Пруссии, - Западная Белоруссия и Литва.

Правда, превращение осени 41-го в осень 44-го не обязательно означало бы красный флаг над рейхстагом в мае 42-го. РККА еще не имела бы того боевого опыта, который приобрела за три года реальной войны, а вермахт не прошел бы через Москву, Сталинград, Курск, Тунис и катастрофы лета 44-го. Линия фронта проходила бы не от Баренцева до Черного, а лишь от Балтийского до того же Черного или Адриатического моря, то есть была бы существенно короче. Это было бы более выгодно Германии как стороне обороняющейся и обладающей гораздо меньшими людскими ресурсами. В пользу Германии обернулось бы укорачивание ее коммуникаций и отсутствие рядом с ними партизан. С другой стороны, значительная часть немецкой промышленности оказалась бы в радиусе досягаемости советской авиации. Немцы не имели бы «остарбайтеров», «хиви», «восточных батальонов», а также пшеницы, леса, марганца, угля, коими они в реальности славно поживились на оккупированной советской территории. Все это осталось бы у нас.

Большой Тройки, видимо, не получилось бы. Разумеется, Черчилль бы не расстроился, если бы Сталин атаковал Гитлера. СССР и Великобритания, конечно, стали бы союзниками, но, скорее всего, чисто формальными, на уровне обмена информацией. Не было бы никакого ленд-лиза (просто потому, что Советский Союз не попал бы в ту критическую ситуацию, в которой оказался в реальной истории), однако при таком развитии событий мы бы точно без него обошлись. Британцы бы занялись Африкой, где очень быстро разделались с итальянцами, поскольку Роммель воевал бы против нас. А после этого спокойно сидели бы на островах, ограничившись борьбой с немецкими подлодками и наблюдая за тем, как два диктатора бьют друг друга на континенте. Тем более, что немцам было бы уже не до подводной войны (по крайней мере в тех масштабах, в которых они вели ее в реальной истории). Максимум активных действий, на которые могли бы пойти в такой ситуации англичане, - захват Сицилии.

Совершенно неясно, что делали бы США и Япония. Рискнула бы Япония напасть на США, если бы Германия уже в 41-м оказалась в критической ситуации? А если нет, полезли бы американцы в европейские дела?

Видимо, в Европе между РККА и вермахтом развернулась бы маневренная война, подобная той, что в реальности шла на советской земле. Возможно, немцы бы добивались в ней определенных эпизодических успехов, однако крайне неблагоприятное начало войны и несопоставимость людских и материальных ресурсов неизбежно решили бы дело в нашу пользу. Можно предположить, что это произошло бы в 1943 году.

Здесь возникает уже другая коллизия: где именно мы закончили бы войну - в Берлине или на берегу Ла-Манша? Если бы стала высока вероятность реализации второго варианта, англосаксы, несомненно, форсированно высадились бы во Франции (тем более, что немцам было бы не до «Атлантического вала», который и в реальности-то остался, в основном, мифом), чтобы встретить советских союзников как можно восточнее. В результате, скорее всего, им бы достались Франция и Бенилюкс, а нам, кроме Восточной Европы, - вся Германия, Австрия и Дания (что касается Греции, ее континентальную часть мы бы взяли еще в начале войны, а острова остались бы за англичанами). Насчет судьбы Италии и Норвегии возможны разные варианты.

Нельзя исключать, что «встреча на Рейне» переросла бы в войну между союзниками, причем ее инициатором мог стать Сталин. Ресурсы СССР были бы гораздо больше, чем в реальном 45-м, отсутствовал бы личностный фактор отношений между вождями Большой Тройки (взаимное уважение, возникшее между тремя этими выдающимися личностями, оказывало на них сильное сдерживающее влияние), США еще не имели бы атомной бомбы. Тем не менее, такой вариант представляется не очень вероятным. Слишком велика была экономическая мощь англосаксов, слишком сильны их флот и авиация. Сталин это прекрасно понимал. Англосаксы, со своей стороны, понимали, что не имеют шансов в наземной войне против СССР. Поэтому победители с чувством глубокого взаимного отвращения поделили бы Европу, как это и произошло в 1945 году.

Таким образом, война бы закончилась примерно так же, как и в реальности, только значительно раньше и с несравненно меньшими жертвами. Наши потери составили бы не 27 миллионов, а вряд ли больше двух миллионов человек (это были бы почти исключительно потери вооруженных сил). Материальный ущерб, понесенный нашей страной, естественно, был бы на несколько порядков ниже, чем оказался в реальности. Общеполитические последствия войны, как кратковременные, так и долговременные, тоже были бы примерно теми же, что и после настоящей Второй мировой. Не было бы, как уже говорилось, никаких проблем и с формально-юридической стороной дела, на роль «жертвы агрессии» Гитлер не подходил уже как минимум с 39-го.

Ну, и конечно, война не имела бы такого сакрального значения в нашем сознании, как сейчас. Мы бы гордились еще одной выдающейся военной победой, но вряд ли войну назвали бы Великой Отечественной. И даже если бы это название придумал агитпроп, оно бы не прижилось (как в 1914 году «не пошел» термин «вторая отечественная»). С точки зрения отстаивания геополитических интересов все было бы отлично. Да и факт «освобождения Европы от коричневой чумы» тоже никуда бы не делся, поскольку именно Гитлер и был коричневой чумой. Но никакого ореола святости война не обрела бы, поскольку она не проехалась бы по нашей территории и судьбам всех ее жителей без исключения. Не бился бы в тесной печурке огонь. Не уходила бы в лес смуглянка-молдаванка. Враги не сожгли бы родную хату.

Мы более адекватно оценивали бы собственную роль в истории и меньше страдали бы нынешней смесью мании величия и комплекса неполноценности. И власть наша не могла бы легитимизировать себя через май 45-го (а она каким-то удивительным образом умудряется это делать до сих пор, хотя не имеет к Победе никакого отношения). Таким образом, со всех точек зрения очень жаль, что 66 лет назад мы не начали первыми.

* СЕМЕЙСТВО *

Евгения Пищикова

Вечный зов

Образ идеального семьянина в брачных объявлениях

Каждый новый цикл культуры нуждается в артикуляции самых простых, но самых трудноуловимых понятий: что такое, например, благоразумный брак и какие качества должны быть присущи «идеальному мужу» и «идеальной жене». Брачное объявление - единственный документ, способный сохранять контуры общественной мечты.

Русский подвиг

Первое брачное объявление было напечатано в Англии в 1695 году, в сборнике лорда Гоутона «Как улучшить хозяйство и торговлю». Некий молодой джентльмен пожелал вступить в брак, «соответствующий его положению в обществе»; тут же были добросовестно перечислены денежные обстоятельства молодца - не только сумма наличного капитала, но даже и количество овец, пасущихся на зеленых его лугах. Овечки эти как-то тепло срифмовались с текстом современного брачного объявления, полюбившегося мне («Я одинокая Овца (Водолей), моим страданьям нет конца»).

Практически все газетные материалы и решительно все научные тексты, посвященные теме брачных объявлений, начинаются с истории вопроса. Так что наш молодой джентльмен (его звали Уолт Томкинс, и брак его оказался не слишком удачным) - давний гость публицистики.

Ну, и зачем нужно было опять тревожить Томкинса (вышел Томкинс из тумана, вынул сборник из кармана), если нам, например, интересны странички знакомств отечественных газет, к тому же опубликованные в самое последнее время?

А вот для чего. Письмо нашего джентльмена было напечатано в солидном провинциальном рекламном сборнике, издатель которого счел необходимым предварить новшество всего парой строк: «Я решил анонсировать всевозможные вещи, если они не предосудительны. И, между прочим, помещаю и следующее объявление, которое не предосудительно и за которое мне хорошо платят».

Покой и здравый смысл этого высказывания на бесконечно долгие годы вперед определил европейское отношение к объявлениям о знакомствах. Не то в России, где брачные объявления имеют историю самую драматическую. Колонки знакомств с самого начала окружала атмосфера общественно полезного, нравственного дела. Минуем петербургскую «Брачную газету» (1906-1917), хотя о приносимой ею общественной пользе спорили и писали столичные литераторы первого ряда. Газета считалась передовой.

Но вот на дворе 1976 год, и не менее передовая «Литературная газета» возрождает публикации «рекламных объявлений межличностного характера» с неимоверным трудом, резонансом и помпой.

«17 ноября 1976 года впервые в советской печати появились два брачных объявления, - вспоминает один из инициаторов этого важного дела А.З.Рубинов. - «Одинокий мужчина, 48/166, образование гуманитарное, домосед, хотел бы познакомиться с блондинкой до 35 лет, любительницей театра и симфонической музыки. Москва». И «Разведенная. 32/162, с ребенком шести лет, техник-строитель, хочет познакомиться с мужчиной - любителем спорта, жизнерадостным, непьющим. Воронеж». Вредакцию пришло 416 очень звонких ругательных писем и 40 000 одобрительных». Что же касается самих объявлений, то домоседу написали 16 000 дам; разведенной технику-строителю - 875 мужчин.

Фурор. Когда «Неделя» годом позже повторила подвиг, напечатав подборку под названием «Разрешите познакомиться», известинский отдел писем забастовал. Елена Мушкина, начальник отдела семьи и быта «Недели», вспоминала, как руководство газеты согласовывало текст матримониальных посланий в идеологическом отделе ЦК КПСС. Разумеется, «атмосфера чтения» этих посланий была особенная - электрическая, волнующая. Многократно читателям объяснялось, зачем объявления публикуют, - затем, что это государственное дело.

Прошло двадцать лет - «возраст невесты, дряхлого пса и молодой Российской Федерации». Брачные послания остались государственным делом. Не только потому, что они кодируют бесценную информацию, которой можно научиться пользоваться (не случайно, как только государство набирает строгости, оно сразу вспоминает об этих «милых пустячках» - как то сделали три года назад в Республике Беларусь, приняв постановление «Об утверждении порядка приема, регистрации, учета, распространения брачных объявлений и объявлений о знакомствах в средствах массовой информации»). А потому, что наши послания так и не сумели стать частным, прозрачным, «европейским» делом.

Кто, где, когда

Б/о (брачным объявлениям) есть где разместиться. Появились издания рекламные и специальные; место же изданий передовых, относящихся к размещению «Знакомств» как к подвижничеству, заняли совсем другие СМИ. Сегодня трудно представить себе страничку брачных посланий в «Известиях» - пусть и опростившихся. Тут ведь все дело не в физиономии издания, а в позе, в которой оно стоит. У «Известий» она все еще величественная. Сейчас брачные объявления публикуют газеты самые добродушные, встречающие читателя хлебом-солью, перцем и изюмом, а не моралистической указкой. Это даже не желтые газеты. Это народная пресса. В Москве - «Моя семья»; в России - матушка районка, и все «Хронометры», «Меридианы» и «Караваны» издательского дома «Провинция», и городские вестники, и сборники советов и рецептов, и т. д. и т. п.

Эти добродушные газеты с удовольствием отдают свои площади брачным посланиям, имея в виду, что это забавное чтение. Лишнее развлечение читателю. Ох, не знаю. Народная пресса всегда свежа и прелестна, как бывают свежи и прелестны только произведения наивного искусства, а объявления дышат подлинной жизнью - зоркой, приметливой, далеко не счастливой. Они иной раз просто-таки выламываются из газеты, проверяя издание на прочность, на жизненность.

Вот представьте себе - группа собеседников ведет незначительный разговор на общественно значимые темы. На затравку что-то о политике: «Не знаю, как вы, а я возмущен этой историей с таллинским солдатом!» Потом вялое обсуждение социалки: «Страхование жилплощади дело важное, но надо бы по уму». Затем о культуре: «Пусть Верка Сердючка теперь в Жмеринке гастролирует…» А одна из собеседниц вдруг тихо, мелким шрифтом, говорит: «Элементарно хочу замуж. Детей нет…» И пустой разговор осыпается.

Это одно из самых моих любимых брачных посланий: «Элементарно хочу замуж! 40 лет, врач. Детей нет».

Сразу видишь за одной-единственной строчкой человека - медичка, ум сардонического склада. Безусловно, я привела в пример объявление по-своему совершенное. Оно волнует как текст, как личное высказывание.

Б/о вообще имеет двойную ценность. Как сообщение и послание, оно делает свою работу, улавливая ответный интерес, теплоту; но также еще имеет цену высказывания, ego-документа, текста-памятника. Кстати, возможно ли создание безусловно совершенного объявления? Чтобы и как произведение, и в смысле практической пользы?

Мне очень нравится вот какое: «Познакомлюсь с обычной женщиной, живу обычной жизнью». Смиренный замысел, лаконичное исполнение, а силой все-таки веет.

Между тем работа по созданию идеального объявления беспрерывно идет, потому что всякий автор б/о постоянно сравнивает «свое» с «чужим» и старается сделать «как все» или «лучше, чем у других». Сравнение это приводит еще и к тому, что каждое издание обретает свою интонацию, вырабатывает собственный жанр. Интонация посланий, впрочем, меняется с течением времени. Например, в начале 90-х годов выделялось и задавало тон популярное издание «Мистер Х». Объявления там печатались победительные. Н. Я. Мандельштам писала, что во времена, когда иерархическая лестница разрушена, сразу появляется порода хвастливых стариков.

«Вписался в жизнь, впишу тебя», «Хрусты есть, хочу жениться», «Выбился в «хозяева жизни», сильный, интеллигентный мужчина», «выпускник Плехановского института познакомится только с выпускницей Плехановского института», «Молодой, энергичный, «Самара» тюнинг, полный набор домашней техники. Ты - красивая будущая домохозяйка».

Сейчас робкий отзвук этого карнавала можно отыскать только в брачных посланиях, публикуемых в эмигрантских газетах - «Новом русском слове», «Вечернем Нью-Йорке», «Русской Германии».

Все- таки эмигранты увозят свое время с собой. Впрочем, в мелодию девяностых вплетаются лирические местные мотивы -во-первых, соискатели пишут о себе в третьем лице, как бы имитируя стиль рекомендательного письма; во-вторых, чудесные превращения переживает привозной язык: «Русалка мечтает споймать золотую рыбку», «Она деловая женщина, и работу ест на завтрак. Но сердце у нее там, где вам нужно», «Вдохновленный надеждой догонял, но на безветре парус полоскался!», «Он очень состоятельный человек, почти американец, принадлежащий к внешней кромке общества», «Она поздно поняла, что одинокий человек - это удар судьбы», «Человек на виду, вломился в жизнь мощью творческого заряда».

Да, есть еще таинственная арифметическая Постоянная. Постоянная Пищиковой, если позволите приписать себе первенство открытия. Всякая полоса объявлений - если она состоит из ста двадцати, примерно, посланий - содержит неизменное соотношение объявлений причудливых и «обычных». Соотношение таково: одно к тридцати.

Непременно отыщется послание, написанное стихами: «Ты должна идти со мной, чтобы стать мне женой. Только верь моим словам, хоть не видишь жениха», «Идем мы разными путями, но может слиться он в один». Хотя бы раз встретится объявление, составленное в жанре антирекламы: «Давайте попробуем от противного. Страшная, толстая, глупая, подлая ищет тощего жадного неудачника для грандиозных скандалов и мрачной жизни». Следом поспешает один, много два откровенных чудака: «68 лет, полон сил. Верю в Солнце. Женюсь на той, кто родит мне сына, наследника жреца Солнца». Эхнатонушка наш. И наконец, на сто-сто двадцать посланий будет одно, принадлежащее перу человека «с позицией». Последнее время чаще всего встречаются профессиональные славяне: «Русский офицер женится строго на русской девушке со славянской внешностью, без интимного прошлого».

Немного о себе, или Образ идеального семьянина

Брачное объявление состоит из двух частей: немного «о себе» и немного «о нем». Реальность, данность и мечта. Естественно, я предполагала посвятить каждой из важных частей особый раздел, пока не поняла, что разделить тут никак и ничего невозможно.

Потому что «идеальный семьянин» - это, прежде всего, сам автор брачного послания. Он посылает себя навстречу мечте, и этот поступок позволяет разглядеть в себе все самые лучшие качества.

«Заказывая» себе партнера, о чем в первую очередь задумывается автор объявления? Задумывается, удивитесь, о своей сословной принадлежности.

Серьезнейшая работа происходит сейчас в академических кругах, занимающихся стратификацией российского общества. Вычленяются протогруппы. Журналисты длинной вереницей идут за средним классом. Ли-ераторов волнует повседневность новых элит. А авторы брачных объявлений как пользовались спокон веку, так и пользуются всего двумя определениями: «простой» и «интеллигентный»: «Ищу отца своей доче. Простой, любимый, звони», «Спокойный, простой, работяга. Ищу спутницу жизни, добрую, с чувством юмора», «Ирина, плотная фигура, с кв., простая, жизнерадостная, люблю дачные хлопоты; ищу такого же простого, крепкого москвича с кв.».

И напротив того: «Познакомлюсь с женщиной, любящей творчество писателя Ивана Ефремова», «Интеллигентная горожанка (МГИМО) познакомится с независимым мужчиной. В/о (высшее образование) обязательно», «Вдова, два в/о, без жилищ и матер. проблем. Только ровня!».

Все объявления строго делятся на два отряда - пр. и интл.

Послания, которые выбиваются из общего ряда откровенностью высказывания, только подчеркивают этого ряда смысловую стройность: «Познакомлюсь с перспективой замужества искл. с дипломатом, доктором наук, в крайнем случае - с человеком интеллектуального труда»; «Ищу женщину умную не ученую».

Разобравшись со своим положением в обществе, автор брачного послания приступает к автопортрету - и несколькими скупыми штрихами описывает себя.

«Красива ли я? Самая обычная семнадцатилетняя девчонка. Моему сынишке четыре года».

«Строгий с золотыми руками. Прибью, сложу, покрашу, повешу».

Это, конечно, два самых любимых моих послания; хотя в группе объявлений «саморазоблачающих» есть еще несколько маленьких шедевров.

«Люблю куэлью, море, песок, запах орхидей, ночь, день, котов и поцелую под дождем».

«Мужчина, 49 лет, солидный, привлекательный. Работаю директором школы, есть квартира, машина. Хочу молодую, красивую любовницу. Не курю и не пью. Живу с любимой мамуличкой. Познакомлю».

«Скоро на свободу, а присмотреть за мной некому. Пишите! 27 отряд, К.Аспидову».

«Отзовись, единственная железноводчаночка!»

«Познакомлюсь с женщиной, любящей анальный секс в Ивановской области».

«Ищу женщину гитарных форм с музыкальным образованием».

«Врач, привлекательный брюнет, 2-уровневая квартира в элитном доме, а/м. Познакомлюсь с воспитанной девушкой, возможно с детьми».

А вот это объявление просто, знаете, пугающее. Зачем этому 2-уровневому девушка с детьми? На органы? Ерунда, конечно, но эта ерунда ведет нас к главному новшеству брачных объявлений последних лет. Это новшество - равенство. Авторы посланий все чаще и чаще упоминают о том, что хотели бы познакомиться с партнером, равным им по имущественным показателям. Если объявление пишет пенсионер, обязательно будет добавлено: «Жить в одной квартире: вашу - сдавать»; если составляет молодой человек, он прибавит: «У вас, как и у меня, - нет жил/мат. проблем». Мужчина упомянет: «Не богач, но для жизни все имеется. Не спонсор, но и не альфонс». Женщина заметит: «У тебя, как и у меня, взрослые дети; ты не против им в меру помогать».

Доступность мечты - вот девиз сегодняшних страничек брачных объявлений. Конечно, все еще множество призывов, в которых «идеальный муж» описывается тремя «с» - солидный, состоявшийся, серьезный; но гораздо больше других, где имущественные достижения будущего партнера не загадываются вообще.

Ты добрый. У тебя спокойный характер. Ты, как и я, живешь семьей. Смысл жизни-то у тебя какой - не дети ли? От этих объявлений веет покоем. Второй раз за последний год я удивляюсь свежему умственному ландшафту общества.

Первый раз я была потрясена результатами громкой экспедиции Института психологии РАН, который провел в Костромской области полевое исследование «психологического облика русского народа». Анкетеры предлагали испытуемым расставить «в порядке важности» восемнадцать «ценностей - смыслов жизни» и восемнадцать личных качеств, «имеющих широкое распространение в этнической общности “русские”». На первом месте оказалась ценность «наличие друзей». На втором - желание жить активной деловой жизнью. При этом «стремление зарабатывать деньги» только на четырнадцатом месте. На третьем - семья, на четвертом - любовь. На последних местах - здоровье, «желание жить с комфортом» и «религиозность». Следом за смыслами жизни поспешали личные качества. Самой главной добродетелью признано было «гостеприимство». «Честность» на одиннадцатом месте. «Доброжелательность» на шестнадцатом, «честолюбие» на семнадцатом, «терпимость» на последнем.

Хрестоматийный свод представлений о «нашумевшем русском человеке» оказался несколько поколеблен. Можно ли себе вообразить этого терпеливого нетерпимого Ахилла, не мыслящего жизни без своего Патрокла, чрезвычайно гостеприимного недоброжелательного маловера, угрюмо потчующего испуганных гостей; желающего жить активной деловой жизнью, но не желающего зарабатывать деньги; лишенного честолюбия, но жаждущего общественного признания, не слишком честного, но ответственного и аккуратного? Это, воля ваша, чудо света какое-то.

Очевидно, экспедиция застала своего героя в момент метаморфозы. Во многих мемуарах военного времени есть сцена, когда мемуарист, раздевшись после долгой «невстречи с собой» (блокадной зимы, окопного сидения, эвакуации, тюрьмы) не узнает своего тела. Стоит у зеркала с растерянным лицом. Предположим, мы не узнаем своей загадочной души. Значит, действительно, за последние двадцать лет пережито серьезное испытание. Разве не об этом же свидетельствуют и брачные объявления? Да, три «с» никуда не пропали, но «идеальный семьянин» ими уже не описывается. Главные добродетели - доброта, свобода (как независимость), ч/ю (чувство юмора) и наличие автомашины.

Тайна ч/ю

На далекой восточной окраине нашей родины располагается большая ИК (исправительная колония). В ИК работает крупное УП (унитарное предприятие). ИК настолько велика, а УП зарабатывает так много денег, что в зоне выстроен большой красивый гостевой дом, и в нем регистрируется три-четыре свадьбы в неделю. И так получилось, что местная газета знакомств работает почти исключительно на колонию.

В этой газете брачные объявления «временно отбывающих наказание» отличаются бодростью. В них нет обычного «пишет вам единожды оступившийся» и прочего декоративного сиротства; всего этого «а пташки-канарейки так жалостно поют, хотя им ни копейки за это не дают», зато отыщутся сообщения замечательные в своем роде.

Вот, например, два послания от четырех блестящих друзей. Все они приписаны к одному отряду.

«Три спортивных парня хотят познакомиться с девушками с чувством юмора. Я: Рудольф, глаза зеленые, без комплексов, с чувством юмора. Я: Сергей, глаза зеленые, с чувством юмора. Я: Степан, глаза-хамелионы, с чувством юмора. Мы не уроды. Ответим всем».

«Армянин с исключительным ч/ю ищет серьезную подружку с таким же ч/ю. Меня зовут не Давид, но пишите мне на имя Давид».

Так и хочется воскликнуть: да разве можно победить такую страну, где даже заключенные смеются-заливаются, как дети на рождественской елке, а самым важным качеством своих будущих подруг видят не жалостливое сердце и не тихую верность, а чувство юмора?

В семидесяти (никак не меньше) процентах объявлений ч/ю называется важным, обязательным качеством будущего супруга(и). Да что ж это такое? Отчего дама, живущая в Сарапуле, с двумя детьми, «простая хозяйственная Скорпион» («твоя внешность не имеет значения»), требует от своего суженого наличия ч/ю? Что для нее это ч/ю? Ведь не Петросяна с ним смотреть собирается, и, знаю, такого типа женщины не любят насмешливого склада ума, обижаются, когда с ними говорят «несерьезно».

И я поняла, что этот иероглиф скрывает за собою таинственную совокупность трех важнейших общественных добродетелей.

«Лунин вечно шутил, может быть, и от страха; чтобы взбодрить себя, успокоить, как маленькие дети смеются в темной комнате». Это Бестужев-Рюмин писал о своем друге, блестящем з/к Лунине. Умение спасаться от страха - важная жизненная практика. И хорошее качество для семьянина.

Кроме того, я предполагаю, что ч/ю - псевдоним смирения. Залог легкого отношения к жизненной неудаче, счастливой способности удовольствоваться своим жребием. Важно верить, что твой супруг не будет скрипеть в подушку зубами от несовершенства жизни. Знать, что легкий он человек. Не тяжелый.

И, наконец, последнее. Ч/ю - это мировоззрение. Так скажем, личный самодельный постмодернизм. Принципиальный человек невозможен для семейной жизни в наше время. Он заведомый страдалец. Его прекрасная ограниченность роднит его с драгоценностью, но жить с мучеником за идею куда как тяжело. Тем более с маленьким мучеником. Не то постмодернист, для которого, слава тебе Господи, ничего особенно святого и нету.

Кстати, второе по популярности (после ч/ю) определение «идеального мужа» знаете какое? «Реалист», «разумный реалист». Только вчитайтесь в этот прекрасный текст: «Реалист с надеждой на лучшее, с ч/ю, будет ставить интересы семьи на первое место в жизни». Это гимн семейному самосохранению.

Голубь голубоглазый

Трудно расставаться с брачными объявлениями, ничего не написав о чуде. Десять лет тому назад главными словами на всякой страничке знакомств было два слова: «чудо» и «верю». «Я верю, случится чудо. Ты придешь, молодой, красивый работник дипкорпуса или моряк (желательно Морфлот)», - писали девушки. «Я знаю, ты где-то рядом, с грудью шестого размера и высшим гуманитарным образованием», - вторили им мужчины. Неужели в нашей стране больше никто не верит в чудо? Даже не ждет его?

Как же, ждут. Но только маленького. Маленькое чудо - новшество последних лет. «Блондинка модельной внешности познакомится с молодым авторитетом, смотрящим отряда. Буду ждать тебя, если тебе осталось не более пяти лет. Я верю в чудеса - у нас все будет хорошо». Большие чудеса кончились, а маленьких ждет каждый. Вот и водитель на разъезженных «Жигулях», когда он горячо, напористо кричит - сами скажите, за сколько поедем! - ты понимаешь: он ждет чуда. Он надеется, что ты скажешь: довезите меня, пожалуйста, за тысячу рублей до соседнего фонаря.

А сосед мой, гольяновский голубятник, разве не ждет чуда? Ждет. Недавно рассказывает:

- Я с утра чувствовал - случится что-то необыкновенное. Предчувствие у меня было. И точно - небо потемнело, тучи клубятся, между туч клочок голубой и луч золотой. И прямо по этому лучу летит на меня белый голубь. Огромный, с голубыми глазами, крылья золотом просвечивают. По лучу спускается и говорит…

- Господи, Федор, - тут уж я не выдержала, - что ж он тебе говорит?

- Ну, что там курлы-мурлы, по-голубиному дает мне понять: жрать, мол, хочу. Я его быстро покормил и хвать себе в голубятню. Ну, скажи, разве не чудо?

* МЕЩАНСТВО *

Евгения Долгинова

Убить фейхоа

Универсам как мир

Я люблю рынок, там душисто и вдохновенно. По периметру зала - бакалея и глютамат натрия, зато в центре, на кафельной колонне, - свиная голова, она улыбается. Живые раки - 300 р./кг (покупала их по просьбе знакомых для излечения кого-то от алкоголизма. Рецепт: высушить, смолоть, добавлять в еду и питье. Итог: мертвому припарки). Имеются также зеркальный карп, говяжьи сердца и вяленые китайские яблочки.

На рынке я бываю редко: это мероприятие, акция, поход. А в супермаркете Г. бываю почти каждый день. Он в двадцати метрах от дома.

Если выложить на стол два съестных воплощения тысячи рублей - одно с рынка, другое из супермаркета, - это будут образы Хозяйственной Мудрости и Консьюмеристского Вздора. В первой куче вы увидите два кило околопристойного мяса, литовский пармезан, желтую, будто из Бурятии, сметану, фиолетовый букетик базилика, нежно-вялую фасцию черемши и аутентичный армянский лаваш из армянской лавашни. Во второй - нарезку колбасы «Еврейская-Микоян», виноград размером со сливу, лепесток рамболя с лососем, корытце развесного салата «Русская красавица», мексиканский хлеб, мятый фрукт помелло и баночку песто, такую крохотную, что даже детская поликлиника не возьмет ее на анализ. За что, Господи? Ребенок спрашивает: «А ужинать?»

На рынке ты степенная женщина-мать с тихим кулацким прищуром, неспешно считающая трудовую копейку и отличающая огузок от оковалка. Отрежьте слева, заверните справа, вырежьте из серединки, покажите там. «Срок годности?… Нехорошо…» В супермаркете - глупое, легковерное существо с сорочьими ухватками, жертва этикеточной промышленности. «Я только попробовать». - «Изысканный и бодрящий». - «С провансальскими травами и изумрудной плесенью». Со временем ты научишься себя контролировать, вырастишь в душе достойную жабу и вместо полосатого рамболя принесешь домой буженину, в преддверии грядущего протухания уцененную на двадцать рублей, и картошку с капустой, и пирожок с яблоками, - но все равно деньги растают еще до кассы, как мороженое «Мини-бикини», картошка отборная в трупных пятнах, на шоколаде седина. Ребенок спрашивает: «А что на обед?»

Но дело не только в деньгах.

В советские времена здесь был магазин по имени «Диета». Хороший магазин, и продуктовые десанты из областей не пренебрегали им: было все положенное по два двадцать и два семьдесят, хек в брикете, спички, сигареты «БТ», десять двадцать за ноль пять. Что еще человеку надо и зачем оно, все последующее? На Родину пал гайдарочубайсовский мор и глад, а едва протерли глаза - Черномырдин, салями трехпроцентная, «Анкл Бенс», ликер «Амаретто», живи не хочу. С годами «Диета» замажорилась, продавщицы накрахмалили жесткие груди, но, несмотря на перламутровый лак в прическах, не утратили угрюмой человечности и по-прежнему отпускали знакомым мужчинам в долг - умеренно, без фанатизма. В начале тысячелетия это был неплохой, но все еще остаточно советский магазин: в нем оставались пологие витрины - наиважнейший сословный барьер. Человек за высоким барьером всегда немножко чиновник, даже если сидит в ларьке, захочет - даст, захочет - «говорите громче!», и это дисциплинирует тех, кто с чеком, заставляет слегка подобострастничать, двигать лицом, подбирать слова, искать тон; так сохраняется иерархия милостивых и просящих, и связь времен еще не подвластна бегу лет.

Потом «Диету» закрыли надолго, месяца на три. Типа ремонт. Мы и забыли про нее. Однажды идем мимо, и вдруг двери, стеклянные, автоматические, раз - и открылись. Вошли - а там рай. Барьеры сметены. Все горит и сияет, Валя, Галя и Тома с бейджами улыбаются, как неродные, улыбками сорта «ресепшн», по стенам, точно светильники, полыхают пятьсот сортов драгоценных алкоголей, за стеклом мильен рябых колбас, мед прыгает на варенье, каперсы на анчоусы. Яблоки «джонатан» размером с череп, побелить - и выйдет картина художника Верещагина «Апофеоз войны».

Ассортиментная благодать низошла не совсем на нас. Рядом отстроили два дома серии «элитки». «Элитки» - это то, что возводится бесшумными и бесчисленными восточными людьми на слякоти всего за полтора-два года и в десяти метрах от старых домов, жильцы бессмысленно протестуют, по ночам забивают сваи, - а однажды ты смотришь в окно и видишь чугунную решетку, двор, заставленный серебристыми, как на подбор, иномарками, не поместившимися в подземный гараж, и будку с гестаповцем. На минуту чувствуешь себя немного индусом, которому повезло оказаться вблизи от особняка британской администрации. Потом, правда, посмотришь на лица новоселов - и начинаешь понимать.

Но «Универсам на П.» - так он теперь назывался, ни рыба ни мясо, ни магазин, ни супермаркет, - довольно быстро показал благородной публике гнилой зуб. Полгода косметической нейтральности - а дальше пальба и гульба: тухлые, извините, куры. Которые охлажденные. Не с душком, а именно что. Несешь обратно - безропотно принимают, но зачем же тогда покупать. Купила мороженую курицу Doux и поразилась: то же самое. Пованивала размороженная рыба. Распадалась в слизь селедка. После употребления рыбы по-корейски соседке Ире дали бюллетень. У стюардесс торгового океана Томы, Вали и Гали ослабли мышцы лица и перевернулись улыбки. Девушки на кассах все чаще по два раза пробивали один и тот же товар. Пропускные рамки орали просто так, от склочности, навстречу бежал охранник с изменившимся лицом. Нарядный магазин стал походить на «Дикси» - не хватало только раскисшего картона под ногами.

Кто- то натравил санинспекцию, и «Универсам на П.» закрылся на ремонт. Мы помянули его тихим злобным словом.

На смену ему пришел супермаркет Г. Он тоже скурвился за полгода. Это их стандартный цикл созревания.

Начинали традиционно, с низких цен и манер повышенной галантерейности, - закончили новацией «пакет-майка цена 70 коп.», это которые раньше на кассе были условно бесплатно. Сначала у них пропал предмет первой необходимости: малоформатная водка, «мерзавчики». После этакого антинародного жеста стало ясно: хорошего не жди. Начали фасовать зелень в пакетики - меньше 25 рублей не выходило за укропную веточку. В мандариновую кожуру кто-то специально втирал черную краску. Зеленые лимоны на месте желтых - и хоть бы кто покраснел. Хлеб по 27 рублей. Однажды не нашлось туалетной бумаги дешевле 120 рублей. Пришла беда - отворяй ворота. Апогеем буржуазной мерзости и плевком в лицо окрестному неэлитному населению стали фейхоа по 855 рублей за кило.

Фейхоа, значит. Мусорный мелкий фрукт, годный разве что для фонетических забав, по текстуре - пародия на мозговую кору, два рубля кило на симферопольском рынке 1989 года.

- Позора мелочных обид.

Соседка Ира выдала обсценную фиоритуру.

- Ненавижу, - добавила она. - Больше ни разу.

- Абсолютно, - сказала я. - Никогда-никогда!

Через неделю мы встретились в супермаркете Г. - и даже не засмеялись.

Мы ведемся на простые рефлексы. Первый и важный - это «тележка для продуктов», страшно сентиментальное устройство: на минуту ты забываешься и начинаешь ее немножко покачивать, как коляску с младенцем. В кончиках пальцев живет эта память, с ней ничего не поделаешь: надо толкать перед собой, держать, трогать подгузник. Так глупая московская женщина попадает первый раз: на сантимент и воспоминание.

Во второй раз она попадает на «публику». Ей кажется, что публика медитативна, относительно чистоплотна и равнодушна. Но пьянь появляется и среди самых мраморных стен. Ночью можно встретить персонажей известного пошиба, обкуренных подростков, трудящихся женщин с трассы в сетчатых чулках. Случаются конфликты.

В третий раз попадает на «вежливость персонала». Но персонал сейчас везде относительно терпим, а вежливость иллюзорна. Кричать не кричат, но однажды я видела, как обменивают просроченный товар, как брезгливо кривится лицо у менеджера, как густо краснеет пенсионерка, осмелившаяся потревожить госпожу начальницу. Особая стать - охранники. Исключительно от скуки он будет ходить за тобой по залу и дышать в плечо, а когда ты скажешь: «Наблюдайте за мной так, чтобы я вас не видела», - удивится: «А че?» Ночью зови или не зови менеджера, пиши или не пиши в жалобную книгу - он будет за тобой ходить. Потому что ночь и скучно, а он личность и человек.

Есть еще четвертое, пятое и восьмое, но все это не важно: они поменяются, но не изменятся. Как писал Заболоцкий, «Куда, куда идти теперь? Уж Новый Быт стучится в дверь». Идти в самом деле некуда.

Мария Бахарева

В лучшем виде-с

«Азбука вкуса»

Вчера я вышла из магазина «Азбука вкуса» на Старой Басманной с четырьмя пакетами покупок. Раскладывая приобретения, приветливая упаковщица у касс явно желала мне польстить. Куплено-то было всего ничего: небольшой кусочек говяжьей вырезки, крошечная баночка песто, кочан салата, пакет одноразовых бритвенных станков и пачка самых обычных спагетти. Обычно я приобретаю продукты впрок на неделю, и еще никогда мне не доводилось потратить на еду больше трех тысяч рублей зараз. Но в жизни бывает всякое: заработалась, в холодильнике шаром покати, а на дворе ночь и все окрестные магазины, кроме круглосуточной «Азбуки» уже успели закрыться. Вот и пришлось за один скромный ужин отдать пятьсот с лишним рублей.

Неудивительно: «Азбука вкуса» давно славится как сеть супермаркетов с едва ли не самыми высокими ценами в Москве. Причем с бессмысленно высокими - никто не знает, почему самые обычные продукты здесь в полтора-два раза дороже, чем в других местах. Высокие арендные ставки? Нет, вряд ли. Рядом с каждой «Азбукой вкуса» обязательно найдется супермаркет попроще, и цены там будут человеческие. Дополнительная плата за возможность держать в магазинах особенно широкий ассортимент? Но ничем сверхъестественным здесь не торгуют. Ну да, есть в продаже листы нори для маки-суши, охлажденная форель, сыр бри, пармская ветчина и свежие ягоды в любое время года - так и что с того? Этим московского мещанина уже не удивишь: подобные товары нынче не удастся найти разве что в самых низкопробных супермаркетах вроде «Копейки» или «Пятерочки». В общем, на первый взгляд кажется, что хозяева задирают цены просто так, исключительно из самодурства. Управляющий «Азбуки вкуса» Владимир Садовин как-то обронил в интервью: «Наша минимальная торговая наценка - 20%. Ну а ограничений на наценку у нас нет». А то, что покупатели от такой дороговизны не бегут куда подальше, и вовсе неудивительно - мало ли на свете идиотов.

Однако все не так просто. Стоит немного понаблюдать за тем, что происходит в магазинах этой сети, как ответ на вопрос «почему здесь так бессмысленно дорого» становится очевиден. Покупатели платят «Азбуке вкуса» за то, чтобы чувствовать собственную исключительность.

Раньше за этим ощущением ходили в «Елисеевский» - он с самого своего открытия славился не только ассортиментом, но и особенной услужливостью продавцов. Сегодня, однако, «Елисеевский» уже не тот: народу много, целыми днями то дряхлые старушки из тверских переулочков за кефиром приходят, то клерки из окрестных офисов стаями прибегают покупать салатики к обеду, к кассе из-за них не протолкнешься. Словом, слишком демократично, несмотря на роскошную позолоту интерьеров. Обещало руководство «Елисеевского» после очередной реконструкции магазина сделать в нем все, как раньше было, при настоящих хозяевах, - с приказчиками, носильщиками и швейцарами, да что-то не сдержало обещаний. Вот и расплодились на безрыбье по всем центральным районам Москвы светлые супермаркеты с нежными бело-зелеными вывесками. Здесь все радует глаз состоятельного клиента: просторно, народу мало, парковка имеется, а самое главное - персонал, который вышколен так, что не уступит и прославленным приказчикам из дореволюционных магазинов.

Приходя сюда в первый раз, наверное, чувствуешь себя неловко. У прилавка мешкаешь, стесняясь отвлекать разбирающего товар продавца в безупречно чистом халате. Непонятно, как обратить на себя его внимание, - требовательно кашлянуть? Постучать монеткой по прилавку? Воскликнуть с вопросительной интонацией «Будьте любезны…»? Да нет, все это годится только для татарки Алии из продуктового подвальчика напротив, а тут нужно что-то другое. И в тот самый момент, когда решаешь, что лучше всего просто убежать к чертовой матери из этого напыщенного места, продавец, шестым чувством ощутив ваше присутствие, неожиданно поворачивается и смотрит масляными глазами.

- Добрый день. Чего изволите?

- Да мне бы лосося свеженького… килограммчик, - ответите ему, еще робея. - Есть ли?

- Конечно, - улыбается продавец, - норвежская лососинка у нас, первый сорт, не замораживалась никогда, свежайшая. Сейчас сделаем, будьте покойны! В лучшем виде!

И пока он режет рыбу, взвешивает ее на точнейших электронных весах, бережно укладывает в лоточек и затягивает тонкой прочной пленкой, не забывая то и дело посылать вам лучезарные улыбки, вы прямо-таки ощущаете, как неукротимо растет ваше чувство собственного достоинства. А тут уже и рыбка подоспела, продавец, сияя, протягивает ее вам через прилавок. Ошалев от такого приема, вы зачем-то прихватываете в овощном отделе коробочку совершенно, в сущности, ненужной вам спаржи - просто остановились прицениться к редиске, а такая милая продавщица порекомендовала обратить внимание на спаржу, мол, сезон начался, а уж какая польза от этой спаржи!… и такой, знаете ли, деликатес. Потом опомнитесь, стряхнете ненадолго охватившее вас наваждение и попытаетесь совершать покупки строго по составленному заранее списку: батон надо взять, яиц, пару шоколадок (обычный горький шоколад, ничего особенного, но настоящий, швейцарский, не чета нашему), масла сливочного, йогуртов на завтрак, колбаски. Вроде бы все, ничего не забыл… Подвезете тележку к кассе, за ней ласковая девушка-красавица, улыбается еще слаще продавцов.

- Ну что вы, что вы, я сама все выну, не утруждайте себя.

«Ах, как хорошо, - думаете, - все мне служат, все мне поклоняются». Машинально потянетесь к лежащим рядом с кассиршей пакетам, а там уже упаковщица наготове. Пока вы расплачиваетесь, она работает. Лосося отдельно в двойной пакет: хоть и упакован надежно, а не дай бог протечет. Яйца в другой пакет, шоколадки, спаржу и батон в третий, масло, колбасу и йогурты в четвертый. Все быстро, споро, - вам остается только руку протянуть, а уж она в нее пакеты вложит, не забыв аккуратно их расправить.

- Всего хорошего, - кричит вам вслед едва ли не весь персонал магазина, - спасибо за покупку! Приходите еще!

Выходишь, расправив плечи, выпятив грудь колесом и чувствуя себя если не повелителем Вселенной, то, как минимум, владетельным князем. Потом, правда, прямо как я вчера, посмотрите на чек и удивитесь: «Господи, на что ж я столько денег потратил? Яйца - сорок рублей, мать честная! Шоколад по полторы сотни плитка! Йогурты и те по пятьдесят рублей. Ох и накладно вышло, в «Седьмом континенте» все то же самое в полтора раза дешевле стоило бы». Но вспомнишь про то, как покупки упаковывали, как продавцы кланялись… «Эх, была не была, - думаешь, - зато там все мне служат, все мне поклоняются. Деньги есть, могу себе позволить!» И на другой день ноги снова несут к бело-зеленой вывеске, за которой рай и блаженство. Коготок увяз - всей птичке пропасть.

Есть у «Азбуки вкуса» только один недостаток, который всех приходящих за роскошью покупателей раздражает. Двери, знаете ли, у них раздвижные, автоматические. Ты к ним подходишь, а стеклянные воротца прямо перед носом сами разъезжаются. Непорядок это. Лучше бы двери тяжелые навесили и швейцара возле них поставили. Чтобы распахивал створки да придерживал их, давая пройти спокойно, чтобы помогал пакеты выносить, да кланялся вслед, да просил заходить почаще.

Тогда можно будет еще процентов на двадцать цены поднять. У наших покупателей деньги есть. Могут себе позволить.

Павел Пряников

Судьба кассира в Замоскворечье

«Рамстор»

В один прекрасный день три с небольшим года назад Средний Овчинниковский переулок оцепила милиция. За плотной цепью блюстителей порядка было видно, как главный строитель Москвы Владимир Ресин в окружении чиновников перерезает красную шелковую ленту. Как только кусок материи перекочевал из рук строителя в бархатную коробку, у обитателей Замоскворечья началась новая жизнь. Пара десятков тысяч живущих и работающих в этом районе людей получили от турков местный храм торговли - «Рамстор».

Православные храмы в Замоскворечье, а также старейшая московская мечеть на Ордынке не закрывались никогда, даже в самые лютые годы советской власти. А вот продуктовые магазины в девяностые в этом районе почти все повывелись. Последним, помнится, года четыре назад сдался татарский гастроном «У Марата» на Пятницкой (сейчас на его месте дорогой псевдояпонский ресторан, у входа в который в качестве зазывал стоят буряты).

Так что до открытия «Рамстора» приходилось покупать продукты бог весть где. Были две палатки у метро «Новокузнецкая» - с дырами в полу, замаскированными плотным слоем картона, и скудным набором нескоропортящихся продуктов, пара крошечных гастрономчиков (один до сих пор жив и славен тем, что в нем по ночам можно покупать поддельные водку и коньяк из-под прилавка) да еще летний овощной рынок у метро «Третьяковская», отработавший сезон и закрытый раз и навсегда под осень.

Потому не стоит смеяться над 50-летней Мариной, жилицей нашего дома на Пятницкой, поставившей в Храме на Кулишках свечки за здравие рамсторовских турков. Для нее, безавтомобильной москвички, добыча продуктов превращалась во вторую рабочую смену. Как и для других небогатых людей из этой части Замоскворечья - пенсионеров, инвалидов, старомодных интеллигентов. А тут вдруг потребительский рай под боком.

Короче говоря, сразу после открытия люди полюбили «Рамстор» всей душой. Никого не смущало, что практически весь персонал супермаркета составляли азербайджанцы и турки: до московских гонений на инородцев было далеко, да и когда они начались, все работники остались на местах - наверное, не зря перерезать ленту на открытии был приглашен первый заместитель председателя городского правительства. Тем более, что малоазиатско-кавказские работники выгодно отличаются от российских братьев по цеху, они исполнительны и ненапряжны. По первому зову покупателя прибегают, по первому гневу убегают. Как примерная восточная жена. Лишь на кассах до поры до времени сидели славянские женщины.

Радикальные перемены в жизни «Рамстора» произошли примерно через год после его открытия: в трехстах метрах от него, на Татарской улице, заработал супермаркет «Седьмой континент». Первыми туда убежали славянские кассирши (говорят, зарплатой переманили), вторыми - обеспеченные замоскворецкие покупатели, которых прельстил ассортимент, пусть более дорогой, но и более изысканный. Руководство «Рамстора» тогда испугалось и приняло стратегически правильное, как показало время, решение: понизить класс супермаркета, чтобы удержать хотя бы ходячих (то есть безавтомобильных) покупателей.

Здесь появились «собственные продуктовые марки»: молоко, растительное масло и яйца «Рамстор», - все на два-три рубля дешевле аналогов. Собственная пекарня с невкусным, но дешевым хлебом (90-сантиметровые багеты по 8-10 рублей). Уцененные овощи и фрукты. Наконец, стойка с семенами овощных культур - хит нынешнего сезона. В соседнем магазине «Семена» на Пятницкой пакетик какого-нибудь «Укропа Грибовского» или «Тыквы стофунтовой» стоит 8-12 рублей, а в «Рамсторе» - 4. Доктор маркетологии наверняка сказал бы, что это провальный шаг: покупатели навыращивают из этих пакетиков патиссонов и сельдерея и, как минимум, до весны, до последнего подъеденного корнеплода, в «Рамсторе» не появятся. Но ведь нет, и семена покупают охапками, и укроп с луком хватают круглогодично.

Встречаются в замоскворецком «Рамсторе» и другие нелогичности. Вот сбитый из неструганых досок ящик. На нем надпись «Яблоки свежие весовые». Изготовитель Pestrum Corp. (Турция), внутри - апельсины. Рядом с ящиком джутовые мешки с сухофруктами и алюминиевый совок на табуреточке. Бери целлофановый пакет и сам насыпай. Для людей потрепанного вида эти мешки - манна небесная. Если стать в сторонке и понаблюдать за этим участком торгового зала, наверняка увидишь такого едока сухофруктов. Собирательный образ выглядит так: мужчина лет сорока пяти в шапке петушком, в мохеровом шарфе запускает руку в мешок с сушеным инжиром, торопливо прячется за какие-нибудь ящики и там принимается поедать добычу.

Но что- то придумано турками в супермаркете толково. Например, скидки для обладателей дисконтных карточек «Рамстор». Такая карта не гарантирует автоматического уменьшения цены на все продукты, как у конкурентов. Тут особый метод: каждый день руководство магазина само определяет 40 товаров, которые продаются по сниженным ценам. Скидка может быть существенной: например, сыр «Грюйер» в «волшебный день» стоит 362 рубля за килограмм, тогда как в обычный -710 рублей. Охота за уцененными товарами похожа на игру: они разбросаны по всему магазину, и от других продуктов их отличает только ярлык бледно-желтого цвета. В замоскворецком «Рамсторе» всегда можно видеть бабушек в двух парах очков, по какой-то лишь им одним ведомой схеме перемещающих коляски из угла в угол, - они ищут продукты со скидкой.

Еще одно ноу-хау - размещение дорогих товаров вперемешку с дешевыми. Особенно отличается этим рыбный отдел. Вот тигровые креветки по 75 рублей, а рядом обычные по 230 рублей. Конечно, расторопная хозяйка не может пропустить такой удачи и живо сыплет крупных ракообразных в пакет. Молодой азербайджанец с широкой улыбкой, в золоте которой отражаются лампы дневного света, взвешивает креветок и лепит на пакет ценник. Тут-то и выясняется, что стоимость указана за 100 граммов. Обычно стыдливость или гордость не позволяет замоскворецким домохозяйкам отказаться от уже взвешенного товара (сама ведь, в конце концов, виновата, вот и расплачивайся). Но некоторые из них все же решаются переиграть ситуацию и, отойдя от прилавка подальше, засовывают мешок с креветками куда-нибудь за бутылки с соком. Поэтому специфический запах - еще одна непременная черта «Рамстора».

Как и остальные супермаркеты, «Рамстор» подрабатывает на звуковой рекламе. Перед 9 Мая, перебивая на середине песню Шакиры, водка «Славянская» голосом мужчины средних лет поздравляла посетителей магазина с праздником. При этом алкогольного отдела в «Рамсторе» нет. Точнее, есть, но только пивной. Большой по площади угол заставлен, наверное, сотней сортов пива. Народу тут никого: бабушек и дедушек не прельщает даже мексиканское пиво «Корона» с желтым ценником по 32 рубля за бутылку вместо 50 в другой день. Как же так, спрашиваю я у работника зала Сулаймановой Надиры, реклама водки у вас есть, а самой водки нет. «Зато у нас есть чугунный казан, можно купить и готовить в нем плов, он вкуснее, чем водка», - с гордостью отвечает Надира.

Что хорошо - «Рамстор» любит своих покупателей. Разве нелюбимому доверишь выбор лучшего и худшего кассира, то есть вверишь ему судьбу человека? Как сообщает по репродуктору внутренний голос супермаркета, хорошего кассира премируют рублем, а плохого им же накажут. Для нелегкого выбора (кажется, что все кассиры хороши!) придумана такая процедура: если кассир понравился, бросаешь корешок чека в красный ящик, не понравился - в зеленый. Как доказательство реальности соревнования в кассовой зоне висит украшенный арабской вязью фотопортрет Ненчевой Татьяны, мартовского кассира-победителя.

Я тоже было решил повлиять на судьбу человека. Но ни красного, ни зеленого ящика рядом не оказалось.

Евгения Пищикова

Чувственность и чувствительность

«Копейка» и «Пятерочка»

Магазины экономического класса нехороши собой. Они хорошие, но не хорошенькие. Нет в них соблазна, мало чувственности. Приятно ли жить бок о бок с добродетельным, заботливо устроенным, но некрасивым магазином? О, прикрой свои бледные колбасы… Смириться можно со многим. Тем более, что ближайший магазин не выбирают.

Стеллажи и корзинки в магазинах-дискаунтерах обычно красные, как на гемютной немецкой кухне. Полки заставлены товаром - плотнее некуда. В центре зала вещевой ряд - «мотыжка садовая», «сланцы мужские», «ведро строительное». А уж сколько фонариков, сковородок, кофточек! Возле стеклянного шкафчика с «Белым аистом» и «Белой лошадью» (ключ спрашивайте у охраны) - почвогрунт и двухъярусная коптильня «Дачник-5». Тесновато: «работать должен каждый метр». В убранстве, словом, главенствует простота без излишеств.

Итак, эти магазины не чувственны, а чувствительны. Покупка, сделанная в «Копейке» или «Пятерочке», очищается от налета греховности, в то время как в хрустальных дворцах торговли купля и продажа обязательно окружены атмосферой небольшого общего греха. Тебя заставляют хотеть товар. Подталкивают к безрассудству. Любуются капризом. «Милый, я понимаю, что сошла с ума, но мне почему-то так сильно этого захотелось…» - вот слова, которые нужно золотом выбить на дверях каких-нибудь там «Двенадцати месяцев» или «Седьмого континента».

В магазинах эконом-класса ты холодна. Низость цен подчеркивает высоту разумного выбора. Лишь дитя изредка возжелает лишнюю шоколадку и в ответ услышит великую формулу успеха людей эконом-класса: «Хочется - перехочется».

Из чувственного магазина выходишь, получив удовольствие. Из «Копеечки» - удовлетворение. От собственной рачительности, от умения уложиться в заранее назначенную сумму.

Нет. Магазин эконом-класса как земская учительница - все ее уважают, но никто не любит.

Дело в том, что копейки-пятерочки лишают нас покупательского азарта, ибо вводят понятие азарта контролируемого: «если сегодня вы купите такие-то товары с солнечными ценниками, вы сэкономите столько-то рублей». А как же личное творчество? Без надежды на счастливую находку очень скучно ходить в магазин. Долго тянется день домохозяйки, пенсионера, молодой матери. Если уж и в магазине не развлечься, то какую радость сулит будний денек?

И вот «снизу» родилась новая драматургия похода за покупками. Это именно поход - так ходят по грибы. Маленькие хитрости позволяют обогнать грибника-соседа и выбрать лучшее среди одинакового.

Вот две домашних хозяйки выбирают овощи. У каждой по пластиковому мешочку, каждая укладывает в мешочек помидоры. В дискаунтерах овощи взвешивают прямо на кассах, и поэтому рядом с грядкой ящиков нет продавца. Да здравствует свобода выбора.

- Вы уже все помидоры перещупали!

- А вам жалко?

- Жалко, потому что я не хочу есть помидор, который вы щупали!

- А вы яички из одной коробки в другую перекладывали, чтоб покрупнее выбрать!

- Вы что, за мной следили?

- Нужны вы мне! Я за яйцами следила.

Домохозяйки ругаются шепотом - к чему привлекать лишнее внимание?

Старая, архаичная, советская атмосфера, где покупатель покупателю враг, а продавец - нелюбимый судья.

Дама ругается с кассиром:

- Вы обязаны давать клиенту чек! А мой вы выбросили… Ищите теперь.

Молодая кассирша, с выражением ожесточенной кротости на лице:

- Хорошо, вот только не задержу ли я очередь?

И очередь, как старая полковая лошадь, встрепенувшаяся при звуках трубы, вспоминает полузабытые слова. Сразу несколько голосов:

- Да-да, вы всех задерживаете!

- Зачем вам чек, в бухгалтерию, что ли?

И классическое:

- Не мешайте кассиру работать!

Вещевые ряды к концу дня напоминают имущество индийца, умершего от чумы, домашний скарб банкрота. Долой упаковку! Все кофточки пересмотрены на просвет, фонарики проверены на прочность. Покрывала предоставляли свои края всякому, желающему пощупать доброту ткани. Почвогрунт потыкан пальцем.

В послеполуденный час была разбита бутылка водки «Маруся» - покупатель встряхивал бутылку, чтобы убедиться, что налита она до краев и в ней мало воздуха.

«Дежурные по торговому залу» сидят на коробках возле черного входа в магазин и молча курят. Как давно мне хотелось написать о московских продавщицах! Мерещилось, что сложился узнаваемый тип, подобный типу продавщицы О. Генри. Юная девица, приехавшая в большой город скорее не за новой судьбой, а за новыми вещами, снимающая квартиру вместе с подругами, живущая маленькими развлечениями и небольшими надеждами.

Где- то, наверное, есть такие продавщицы. Но в наш магазин уже второй год выписывают на работу целую мордовскую деревню. Женщины работают продавцами, мужчины грузчиками. Три месяца одна половина деревни проводит в Москве; вторая поддерживает подсобное, приусадебное хозяйство всего поселкового мира. Потом меняются.

Считают, что им чрезвычайно повезло, потому что устроились в магазин успешный. С низкими ценами - но спокойный, без гимнов. Ведь, по настойчивым слухам, в магазинах «Пятерочка» продавцы начинают каждое утро с чтения текста «утреннего настроя» («Я, действительный партнер Крупнейшей в России Сети магазинов, действую непрерывно для достижения цели кратчайшим путем. Цель должна быть достигнута любой ценой. Я приложу все свои знания и опыт для удовлетворения всех запросов наших клиентов и обеспечу низкие цены и высокое качество продуктов…»). А по торжественным дням сотрудники берутся за руки и поют гимн «Пятерочки». Там задорный припев: «Вперед, Пятерочка, вперед!»

Да и какие уж тут, собственно, слухи, когда Андрей Рогачев, один из основателей холдинга, говорит: «Нашу компанию всегда обвиняли в том, что мы порабощаем людей, зомбируем. Но мне однажды рассказали, что человек, уволившийся из «Пятерочки», в одиночестве пел ее гимн в чужом магазине. Это означает, что ему это было нужно. Ему по жизни помогала эта песня».

Однако. Вспоминается одна из сентиментальных историй, которые так любил Горький. Он рассказывал про осла, который, потеряв хозяина, утопился в Луаре.

Но это я зря, конечно. Вы только подумайте: пока мы спали, искушались деликатесами (это слово Набоков предлагал переводить на русский как «вкуснятина»), ездили в «Двенадцать месяцев», ходили по великому Черкизону (местное название Черкизовского рынка), заглядывались на тверские витрины, под боком выросла могучая торговая структура, беспрестанно думающая о низких ценах и высоком качестве товаров. Наших товаров.

Безусловно, эта компания - миссионер, магазины «Пятерочка» же - фактории, несущие недоверчивым городским окраинам новые идеи вместе с привычными товарами. И кто сказал, что новые идеи приходят в народ только вместе с новыми вещами?

Они приходят с новой любовью! Кстати, в ней вечный любовный треугольник «продавец, покупатель, товар» заиграл новыми смыслами.

Мы привыкли к разным типам торговли. На Черкизовском рынке восточные люди продают товар, как любимого друга: в торговле много коварства. Дорогие магазины используют известную атлантическую установку: чтобы хорошо продавать, нужно попытаться полюбить покупателя. Рынок, повторюсь, учил нас другому: нужно любить не покупателя, а товар.

Магазины эконом-класса подарили нас свежей наукой: чтобы успешно продавать, продавец должен любить себя. Свою удачно придуманную концепцию, свою миссию, свой путь к успеху.

* ХУДОЖЕСТВО *

Борис Кузьминский

Однажды укушенные

Новейшая русская словесность на окраинах экс-империи

…И здесь, по приговору высшей воли,

Мы жаждем и надежды лишены.

«Божественная комедия»

В середине 90-х, очертенев от безвестности, киевский прозаик Андрей Курков начал ковровую бомбардировку: принялся рассылать свои рукописи по адресам десятков, если не сотен европейских издательств. Отказ следовал за отказом, но упертый маэстро не оставлял стараний. Наконец в дальнем бочаге клюнуло, «Пикник на льду» был переведен, напечатан и сделался коммерческим хитом к западу от границы.

В середине 2000-х татарин из Конотопа Марат Немешев, ныне 25-летний, сочинил роман под названием «Книга для…». Произведение живо напоминает курковские: элементы гротеска, экзистенциально ранимый герой, давилка городской повседневности. Разве что стилистика вычурней и лиризм гуще, но юным это простительно. Минувшим апрелем роман получил главную «Русскую премию» (учреждена для поощрения граждан стран СНГ и Прибалтики) в номинации «Крупная проза». Финальная церемония прошла в московском театре «Эрмитаж» при значительном стечении публики. На сцене председатель жюри Чингиз Айтматов торжественно приветствовал Немешева, а затем приблизил рот к его уху и что-то туда забормотал; наверное, профессиональные напутствия. Назавтра Марат отбыл восвояси; шансы на публикацию «Книги для…» возросли, однако спрашивать о том, будет ли она замечена критикой и аудиторией, коли увидит свет, наивно.

Она не будет замечена, ни за рубежом, ни тем более в России. Счастливый билетик выпадает одному из тысячи. Да и действует этот билетик не на всякой территории. Недавно издательство «Амфора» выставило на стеллажи персональную серию А. Куркова в броском оформлении, и серия так на стеллажах и пребывает без особого финансового эффекта. Русскоязычные евробестселлеры с украинской подноготной здесь мало кому интересны.

Кунсткамера обскура

Обитателей когдатошних британских колоний и протекторатов, не обделенных писательским даром и приверженных английской лексике и грамматике, прежняя митрополия носит на руках. Южноафриканец Джон Кутзее, индианки Арундати Рой и Киран Десаи удостаиваются престижных экспертных премий и крупных тиражей, да и к авторам «оттуда» калибром помельче клиенты и участники книжного рынка относятся с трепетной благодарностью, норовят похлопать по плечу на дипломатическом фуршете, авансировать комплиментарной рецензией, организовать промо-тур по сассексским и лестерширским домам призрения. На худой конец, дать грант. А при попытке осмыслить ту ситуацию, в которой оказались литераторы, живущие на территории бывших республик СССР и пишущие по-русски, череп заполняется сырой фиолетовой ватой. Их положение на редкость тухлое.

Официальные источники разных уровней на сей счет либо помалкивают, либо отделываются лучезарной демагогией. Некая инициативная группа влиятельных лиц объявила о подготовке, жутко вымолвить, «чемпионата по русскому языку»; на нем поэтов и прозаиков из постсоветских республик заставят соревноваться в метании суффиксов и прыжках через синекдоху. Вышеупомянутая «Русская премия», на паях учрежденная Институтом евразийских исследований и Кавказским институтом демократии (оба они не научно-учебные заведения, а фонды), не без заминки отыграла второй сезон; девочки и мальчики, работающие в премиальном оргкомитете, очень симпатичны и исполнены культуртрегерского пыла. Но невозможно отделаться от подозрения, что изначально эта каша заваривалась совсем не любителями художественных букв. Когда в театре «Эрмитаж» финалиста из Молдавии, на каждом шагу подчеркивающего свою бескомпромиссную оппозиционность режиму Владимира Воронова, поздравлял, фамильярно кривясь, руководитель ФЭП Г. Павловский, у многих неприятно засосало под ложечкой.

Не чувствуется энтузиазма и в среде потребителей книгопечатной продукции. Возможно, у них еще свежи воспоминания о неудобоваримых национальных эпопеях, коими в эпоху застоя изобиловали прилавки магазинов и полки библиотек. Возможно, в их сердцах уже и вовсе ничего свежего не осталось, робкие ростки пытливости задавлены миллионопалым ассортиментом. Да что там, давайте я в лоб спрошу: не желаете ли приобрести толстую книгу, в которой подробно описано, как умирает киргизский патриарх Орозкул; а автора книги зовут Турусбек Мадылбаев? Ага, мнетесь, озабоченно смотрите на часы. Между тем роман «Феникс», про который речь, - литература высочайшего качества. «Так вот откуда мои сны! Вот откуда моя жажда! Вот откуда пустыня! Это родственники иссушили мою душу. Они, оказывается, самые коварные мои враги, потому что всегда бьют исподтишка. Когда тебе тяжело, когда тебе холодно и когда ты голоден, их всегда нет. А когда ты выбиваешься в люди, то и каждая собака тебе родня… Это они, родственники, понапридумывали всякие там обычаи и традиции, верования и религии, чтобы окутать человека со всех сторон путами, чтобы он не смел выделяться среди людей, чтобы он был как все, чтобы он тоже был быдлом… И эти люди называют себя народом и требуют, чтобы все подчинялось им. Именем народа восхваляют и хулят, именем народа возвышают и ниспровергают, именем народа поднимают на трон и изгоняют царя». Не Гарсиа Маркес, но почти. К сожалению, знаю об этом только я и еще полдюжины счастливчиков, прочитавших рукопись. А вот вы ее прочесть не сумеете, даже если, паче чаяния, захотите: вероятность того, что «Феникс» когда-либо оденется в переплет, близка к нулевой.

Издать его у нас могут, лишь подчинившись настойчивой просьбе могущественного неформального куратора. Или под угрозой пытки испанским сапогом. По результатам первого сезона «Русской премии» та же «Амфора» (ее арт-директор Вадим Назаров, как, впрочем, теперь и Андрей Курков, член жюри) обещала выпустить несколько названий, но фактически осилила один-единственный текст-лауреат, «Ташкентский роман» Сухбата Афлатуни (тираж минимальный). Яркую фарсово-мистериальную повесть казахского писателя с несерьезной фамилией Николай Веревочкин «Человек без имени» тиснул журнал «Дружба народов» и лучше б этого не делал: готовя повесть к публикации, из нее вырезали все сцены неотмирных видений героя, отрихтовали под ширпотреб.

За последние десять лет отечественные книжники только раз предприняли членораздельные усилия по промоушну дебютанта «из СНГ». В петербургскую «Азбуку» самотеком поступила мятая тетрадка с автобиографией некоей гражданки Узбекистана, перебравшейся на жительство во Владимир. Перед глазами редактора развернулся сбивчивый монолог юродивой: не поймешь, где кончается реалистическая зарисовка и начинается горячечная фантазия, площадные остроты соседствуют с надрывными медитациями в духе блатного романса. Вдобавок манускрипт был чудовищно безграмотен; вторая фраза выглядела так: «Мамина папа родом из Ирана».

Из этой тетрадки и возник проект «Бибиш». Текст выправили (то есть целиком переписали, многое досочинив), напечатали книгу и номинировали ее на премию «Национальный бестселлер». Отзвучал хор сочувственных рецензий, «танцовщицу из Хивы» позвали в телевизор. Еще бы: неотесанная Бибиш, идеально соответствуя карикатурному образу «понаехавших», укоренившемуся в сознании масс, демонстрировала зачатки общедоступных человеческих эмоций. Дескать, и чучмеки страдать умеют. Как это поучительно, как трогательно.

2005, из интервью Бибиш российской блогерше: «Смотрите: премия «Нацбест» прошлый год была, три человека лидеры - Дэн Браун, Пелевин и я… У меня тонна наброски, тонна мысли лежат в бумагах, в дисках. Шесть тысяча штук - мои афоризмы и изречения… И параллельно пишу третью и четвертую книгу. У меня пока получается лучше четвертая. Будет она называться “Письмо Диогену” или “365 дней с Диогеном”».

Диоген здесь явно не с крыши рухнул: великий мыслитель нередко развлекал почтенную афинскую публику, прилюдно мастурбируя средь бела дня. Жаждешь заинтересовать своей персоной прежнюю метрополию? Вот тебе алгоритм: стань фриком. Клоуном.

Однако подавляющему большинству русскопишущих ближнего зарубежья паясничать не к лицу - и не перед кем. У них достаточно мозгов, чтобы сообразить: плексигласовая стена безразличия, сама собою выросшая на федеративных рубежах, - всерьез и надолго. По ту сторону перемигиваются приветливые огонечки, но на практике стена непреодолима. Да и ради каких таких драгоценных выгод стоило б биться об нее головой?

Муха в консервном ряду

2007, из интервью Марата Немешева украинскому сетевому агентству: «Ведущие (финальной церемонии. - Б. К.) говорили, что русский язык объединяет людей вокруг России. Но я общался с писателями из Киргизстана и Молдовы. Они писали о своих личных переживаниях. Моя книга тоже не о России».

Банальная истина: приверженность языку государства не означает верности государству языка; формулировки схожи, а скрытые за ними вещи - из несопрягаемых сфер. Истина еще более банальная: не мы артикулируем речь, а она артикулирует нас и мир вокруг нас. Эскимос распознает сорок цветов снега, но зазор между мужчиной и женщиной, камнем и нерпой для него не столь принципиален, потому что в югытском существует сорок названий снежных оттенков и отсутствуют категории рода и одушевленности.

Пребывая в яви, ты, независимо от национальности и гражданства, видишь, реагируешь и живешь в соответствии с грамматическими и словарными лекалами, въевшимися в твои синапсы, как лайкра в колготки. Перепрыгнуть из одного языкового универсума в другой - все равно что вырвать себе глаза, без наркоза, с мясом, и вставить новые, крепящиеся к КГМ металлическими штырями. Для писателя такая операция вдвойне ответственна: Сирин и Набоков кардинально разные авторы (и, скорей всего, разные люди). И вдвойне рискованна: а ну как из Джекила вылупится Хайд. Перед лицом столь серьезного выбора соображения здравомыслия, имущественного статуса, карьеры, репутации, лояльности отступают на задний план.

Я киваю на Набокова и Стивенсона, но думаю о Талипе Ибраимове, 66 лет, из Бишкека. Внешность типичного азиатского крестьянина обманчива: Ибраимов критик и кинодраматург, энциклопедически насмотренный и начитанный. С некоторых пор из-под его пальцев выходят не статьи и сценарии, но long short stories, новеллы. Они хранятся на жестком диске моего домашнего компьютера в виде файлов, и если я не отошлю их очередному знакомому хоть раз в декаду, меня начинает грызть совесть. Всех без исключения адресатов файлы повергают в щенячий восторг. К этой прозе так и льнут эпитеты «благородная», «безупречная». Виртуозно выстроенные, легкие для восприятия и в то же время предельно плотные истории-притчи о грозных знаменьях свыше и чувствах белого накала, блистающих и сквозь городскую трущобную слякоть, и на солнечном фоне тянь-шаньских хребтов и озер.

По сей день ни одна из них не опубликована. Ни в Киргизии - потому что повести написаны не по-киргизски. Ни в России - из-за скудной пропускной способности плексигласовой стены. Ни в Европе - парадокс, но опять-таки потому, что повести написаны не по-киргизски. Иначе и немцы, и французы, и итальянцы в лепешку расшиблись бы - нашли на них толмача. Они ведь обожают подобные книги, недлинные, на железнодорожную поездку из конца в конец страны, книги, где вечные сюжеты приправляются региональной экзотикой и едкой злободневностью в равных пропорциях: «не здесь, но сейчас». Только переводить такие книги положено непременно с «малого», в идеале - исчезающего языка. А русский, при всех его вопиющих изъянах, на данную роль не годится.

Однако ж повести Ибраимова и не могли быть написаны по-киргизски. Киргизский язык в его теперешнем состоянии не адекватен сложно структурированному смыслу, заключенному в их сердцевине.

Заведомо не адекватен. И это не вина языка, а беда.

Как нет неполноценных народов, так нет и наречий первого и второго сорта; факт. Но факт и то, что есть наречия временно инвалидные, нетрудоспособные. Например, по объективным историческим причинам законсервированные, остановленные в развитии лет эдак на семьдесят или восемьдесят. Они не успевали за стремительной сменой реалий, да и не пытались успеть; из витрины этнографического музея, в которую эти наречия были насильно засунуты, мало что отследишь, еще меньше осмыслишь и облечешь в неологизм ли, в синтаксическую ли новацию. Теперь, когда дирекция музея драпанула с контролируемых территорий, позабыв вытащить из экспонатов специальные секретные органчики, языки, пахнущие нафталином и пылью, выбрались на проспект, расправили плечи и заговорили в полный голос, спеша дать имена мириадам вещей и явлений - народившихся, изобретенных, эволюционировавших за период их летаргии. Увы, на текущий момент это глас не Адама, но Франкенштейнова монстра.

Лохмотья плоти монстра рассеянно перебирает герой романа Сухбата Афлатуни «Лотерея “Справедливость”», зависший в ташкентском букинисте.

«Книги тяжелеют: Алекс перешел к словарям. Узбекско-русский словарь:

Скамейка - скамейка…

Скафандр - спец. скафандр.

Скважина - спец. скважина; газ скважинаси - газовая скважина…

Скелет - скелет (человека или животного).

Скептик - скептик.

Скептицизм - скептицизм.

Склад - склад.

Складчи - заведующий складом.

Надо читать словари, думает Алекс и пьет чай. Любые. Во всех словарях одна и та же мудрость. Скелет и скептицизм. И по-узбекски: скелет ва скептицизм. И по-казахски - то же самое. Не станут же казахи свое для скелета придумывать. Махнут рукой: а, пусть «скелет» будет. А вот то, скажут, что ты, Алекс, топчешь землю, не имея ни женщины, ни работы, что у тебя нет ни Скамейки, ни Скафандра, ни Скважины, ни Склада, а только Скелет и Скептицизм…»

Ну, теперь-то, положим, казахи станут придумывать как миленькие. И узбеки, и киргизы, и украинцы станут, никуда не денутся; белорусы - так те уже и придумывают вовсю. В ближайшие десятилетие-полтора национальные литературные языки обречены на форсированную модернизацию, иными словами - дерусификацию. Глупо плевать против ветра неминуемых перемен; разумнее допустить, что это пойдет на пользу всем и вся - языкам, литераторам, государствам, материку, планете.

Что ж, мы допустим. Но Марат, Талип, Турусбек не захотят или не смогут вписаться в прогрессивные лингвистические процессы. Останутся прозябать в слепом пятне, сумеречной зоне, которую облюбовали для себя раз и навсегда, подстегиваемые невеселым и горделивым упрямством. Наматывать круги и спирали по зеленеющей финифти трав.

Подстегиваемые; одержимые. Точно какая-то муха укусила их в раннем детстве. Впрочем, понятно какая. Вон она, бедолага: до сих пор тычется в плексиглас. Зудит, единая в двух тельцах, синхронно с обеих сторон перегородки, как бы сама с собой разговаривая - и сама себя не слыша.

Максим Семеляк

Кто-то вроде экотеррориста

Егор Летов о внутреннем космосе, застое рок-музыки и будущем человечества

Сибирская группа «Гражданская оборона» выпустила новый диск под названием «Зачем снятся сны?». Семьдесят минут музыкального материала складываются в удивительное психоделическое предание. Вероятно, это самая спокойная и светлая запись коллектива, некогда славившегося в первую очередь своими шумом и яростью.

- «ГО» очевидным образом движется нелинейно. С каждым новым альбомом развитие происходит не по принципу «лучше-хуже» или там «круче-мягче» - сам охват становится шире. «Сны» в этом смысле производят впечатление совсем уж панорамного диска. Насколько важен для тебя момент систематизации приобретенных знаний?

- Этим альбомом мы посадили ДЕРЕВО (не путать с фантазийным наивным деревом с обложки «Звездопада»). И все отростки, веточки и цветы его - чистые, кристальные и солнечные экстремальные состояния сознания, которые необходимы человечеству. Иначе не было бы религиозных метаний, поисков новых галлюциногенов и ментальных практик. Того, чем занимаются во все времена художники-визионеры. Скорее даже, может быть, это и не дерево, а нечто вроде огромного сверкающего одуванчика.

- Как бы ты сам расценил эволюцию «ГО»? Если сравнить нынешнюю ситуацию с той, что была, например, десять лет назад, - теперь есть радиоэфиры, интервью, ответы на сайте, сносное распространение пластинок, концерты в нормальных клубах, а не в кинотеатрах и так далее. Информации о группе, вроде бы, предостаточно. Но при этом такое чувство, что, по сути, сейчас о ней известно меньше, чем в 1997 году. Чем больше информации, тем загадочнее, что ли, посыл группы.

- Я, наверное, как был, так и остался панком, анархистом и тому подобное (и мне по-прежнему близок этот мир), но стал ШИРЕ. Это задача такая - становиться шире, пока мы здесь, насколько можно. Для этого есть соответствующие практики и средства, а главное - внутренняя потребность. За последние лет десять я приобрел колоссальный опыт (в том числе и трансперсональный), который перевернул многие мои глупости и сделал меня таким, каков я есть. Скажем так: если раньше я был панком-анархистом местечково-политического характера (с экзистенциалистским уклоном), то теперь стал экоанархистом, или «духо»-анархистом, и меня занимают вселенские проблемы.

Что касается как бы загадочности или некой туманности, нас окружающей, то с некоторых пор я - осознанно или неосознанно - практикую то, что шаманы называют стиранием личной истории. Мне от этого и свободнее, и легче.

- Кто такие психонавты? Кому посвящается альбом, если уж поименно?

- Альбом посвящается Артуру Ли и Сиду Барретту, художникам, оказавшим на меня глобальное воздействие. В своем роде они мои учителя. Психонавтами же принято называть сталкеров сознания, расширяющих границы, территории внутреннего космоса. Это, понятное дело, Альберт Хоффманн, Тимоти Лири, Теренс Маккена, Шульгины и так далее.

- Знак вопроса в названии - насколько он принципиален? Его ведь поначалу, кажется, не было. То есть получается, что весь альбом - все-таки вопрос, а не ответ?

- В этом есть какой-то смутный смысл, оттенок. Так лучше. И некий вопрос каждому, и констатация некого факта, объяснение ему.

- Насколько человеку мешают его пристрастия? Скажем, тебе как собирателю и знатоку определенного сорта музыки не мешает ли опыт твоего собственного знания? Не хочется ли тебе сменить саму парадигму гитарной музыки и вообще родного тебе искусства?

- Мне просто нравится эта музыка, и мне свойственно изъясняться, самоосуществляться именно таким манером. Он, стиль, конечно, как-то плавно внутри себя изменяется в зависимости от жизненных перипетий, но без него я буду не я, а кто-то другой или что-то иное. Рома Жуков, например, или Ян Кертис. Если б, скажем, Ramones вдруг начали играть джаз с женским вокалом, были бы это Ramones? Мне кажется, сама по себе эта идея невозможная, да и ненужная. В мире и так много всякого, на любой вкус.

- Почему на альбоме вдруг всплыла совсем древняя вещь «Снаружи всех измерений» (немного напоминает то, как на «Сто лет одиночества» были переиграны «Следы на снегу»)?

- Альбом выстраивается как определенная конструкция, каждое звено обязательно должно быть на своем месте, иначе не сработает. Кроме того, эта песня просто создана для «Снов». А то, что она изначально возникла не в свое время, - случаются такие казусы.

- Где бы ты хотел сейчас жить и работать? Вообще, что такое для тебя идеальный быт?

- Во-первых, я хотел бы жить там, где мне не страшно (я имею в виду метаморфозы цивилизации), где-нибудь в лесах или в горах. В Калифорнии, Австралии или Канаде. А работал бы я кем-нибудь вроде экотеррориста или близко к тому. Во всяком случае, в сфере экологии, не важно кем, главное, чтоб было полезно. Могу хоть мусор убирать.

- Альбом, наверное, можно назвать светлым, но еще мне еще кажется, что он какой-то заинтересованный, что ли. То есть если в песне «Убивать» говорилось «постигая такое, что не хочется жить», здесь как будто обратный посыл - «постигая такое, что хочется жить». Это не вопрос надежды, но скорее интереса - что будет дальше, так?

- Процесс создания очередного цикла подобен медленному подъему в гору (за которой, разумеется, ничего пока не видать). Он включает вынашивание в себе материала, сочинение его, запись, оформление, издание и так далее. Вещь страшно изматывающая. Следует короткий отдых, затем - долгий спуск. Чем мне сейчас и предстоит изрядное время заниматься. При этом можно гастролировать, приводить в порядок старые записи, делать сборники, ремейки.

Надо накопить достаточно энергии, опыта и вдохновения, так как следующий подъем - значительно выше.

- Ты никогда не думал о том, что у группы могла быть альтернативная история? В самом конце восьмидесятых - самом начале девяностых популярность «ГО» была сравнима разве что с популярностью «Кино». А ну как появился бы какой-нибудь Айзеншпис-Макларен и вывел «Оборону» на стадионно-гастрольную орбиту? Вывез бы, не знаю, в Америку? Под видом русских Sex Pistols? У «Обороны» ведь, кстати говоря, было то, чего у подавляющего большинства русских групп в помине не было, - так называемый имидж. Точнее, врезающийся в память зрительный образ. Вся страна запомнила этот образ: длинноволосый человек в темных круглых очках за колючей проволокой.

- Нам в те годы многократно предлагали этот вариант - крупные концерты и все такое прочее. Это подразумевает определенную систему: в тебя вкладывают деньги, и ты должен отрабатывать. Мы группа независимая, это наше принципиальное отличие. Потому что я не хочу давать интервью или сниматься в клипе, когда мне охота по лесу погулять или книжку почитать. Большие деньги мне не нужны, нужны минимальные, а их и так хватает. Лишаться ради непонятных гонораров важной свободы - даже и в быту - я не хочу.

- Но ведь подобного нет нигде в мире, все популярные группы от кого-то в той или иной степени зависят.

- Ну да, это феномен нашей страны, ничего подобного больше нигде быть не может.

- Почему современная музыка пребывает в таком ступоре?

- Да просто рок, как выяснилось, понятие не очень широкое и не очень глубокое. Все было сыграно в шестидесятые и окончательно доиграно во времена «новой волны» - постпанка, нового фанка, ска, Talking Heads, Костелло… Стилистика исчерпана начисто.

- Если отвлечься от музыки - куда все вообще сейчас катится?

- Не думаю, что открою что-то новое, если скажу, что все катится к черту. Это носится в воздухе, это, по-моему, всем и каждому понятно. Природа нам это демонстрирует почти ежедневно своими дикими сюрпризами. Мне кажется, некая фаза и представляющая ее цивилизация (в ее чудовищных формах) кончается в корчах и катаклизмах и начинается новая. С новыми уровнями, новыми задачами. Уйдут одни - придут другие.

Я, знаете, очень пессимистически настроен - как-то вот не верю в то, что после того, что содеяно, все человечество разом внезапно поумнеет и начнет жить по-другому. Единственная надежда - на то, что выживут хотя бы несколько хороших людей, ЖИВЫХ людей. Но я думаю, что они просто возникнут как новый этап эволюции, может, это будут вовсе и не люди. Жизнь все равно продолжится - смерти нет.

* ОТКЛИКИ *

Мед и деготь

Блогеры и посетители форума rulife.ru о первом номере журнала

Новости

Сводка новостей - как мне мечталось: курьезные случаи с литературным креном, таких в ТАССе я пропускала через себя пачками, мы тогда как раз делали «вестник» для провинции - и я помню, как перлась, составляя криминальную хронику о том, как некий ревнивец проткнул предмет страсти ложкой в зале суда и все такое прочее.

Вообще, утешает - наш «вестник» имел успех.Может, и тут повезет?!

А, ребята?!

Уберите только репортажи с места событий - вроде похорон БНЕ. Пожалуйста!

irkinson

Это теперь называется новости, да? И даже не стесняются, что самое интересное. Вообще, самое мерзкое здесь не снисходительно-стебный тон, а эта вот молчаливая уверенность, что мы теперь наконец-то знаем, что такое хорошо, и можем поучать. Самая мерзкая заметка - о человеке с такой удобной для высмеивания фамилией Убей-Конь. Прям именины сердца такого обстебать - придурок, совок, во времени заблудился, не понимает простых вещей. Ну, мы-то люди правильные, знаем, Христос воскрес, все в курсе. Давайте же все поржем над убогим. Тьфу.

Офигеть

Олег Кашин.

Мордовские лагеря и «моя прекрасная няня»

Ирина Ратушинская относится к тем, кого можно смело назвать мозгом русской нации. А бывают еще и такие, о которых Ленин сказал: «Не мозг нации, а говно». Дай Бог здоровья этой смелой женщине, которая всегда оказывалась сильнее обстоятельств.

Александр

Дамочка молодец. Умница, деловая. Не думала, что может в реальности существовать еще один человек, повторивший подвиги А. Толстого - быть своим в любой тусовке, хоть русско-дворянской, хоть пролетарской политически грамотной. Гениальное умение всегда быть на плаву и наверху и доказать свою верность кому надо, обгадив для этого кого надо и когда надо. И где надо.

Эсфирь

Евгения Пищикова.

Пятиэтажная Россия

Изумительный по своей фальшивости и искусственности текст.

Л.

Приторный лубок.

Роман

С каким тяжеловесным презрением написано. С отвращением, которое завораживает самого автора.

irdr

Статья одна из немногих, которые полностью соответствуют заявленному направлению журнала. Прекрасно написана, хороший яркий язык, внятная структура, узнаваемые образы. Чего прицепились? То, что без демшизы и бешенства по поводу быдла? Так рабочие семьи, которые были зажиточными при совке, это малость не совсем быдло, это народ, который очень просто хочет и чтобы детям высшее образование, и чтобы новая кухня вперед соседей, и экономить умеют, и огород копать и пр. За всю свою «интеллигентскую» жизнь я, правда, всего один раз сталкивалась с такой именно семьей. Автор просто архетип дала, точный и совершенно правдивый.

Читатель

Концепция и имидж

Влияние Мостовщикова чувствуется во всем: в некой намеренной аляповатости, нарочитом «коммерсантовском» объективизме текстов (когда журналист всеми силами делает вид, что к его писанию следует относиться не как к статье, а как к протоколу). Также характерна вдруг - и совершенно, как правило, некстати - прорывающаяся надрывная сентиментальность. Короче, мы видим тот же фирменный постсоветский «блатной» стиль - «жестокая беспристрастность», то и дело ни к селу ни к городу пробиваемая сентиментальной истерикой. Такой была преддефолтная «Столица», в том же духе строится нынешняя «Русская жизнь».

Однако есть и разница, довольно существенная, на мой первый взгляд: разница, если можно так выразиться, в типе истерики. В «Столице» истерика была молодая, можно даже сказать - подростковая. Там в авторах ходили маленькие мальчики и девочки, изо всех своих невеликих еще сил изображающие пресыщенных, все постигших и всему знающих цену печориных… которые иногда срывались с котурнов и начинали жалобно плакать: этот плач (крайне, впрочем, редкий) и был тем, ради чего ту «Столицу» стоило листать.

А вот от «Русской жизни» - как-то совершенно неожиданно для меня - вдруг повеяло чем-то крестьянским. Ей-богу, по первому номеру - журнал какой-то непрошибаемо крестьянский. Как будто весь он составлен и написан заблудившимися в большом городе «путниками», которые уж не чают, как бы им из него выбраться «на волю». И от страха и отчаяния они тоже периодически начинают «блажить».

Совсем посконный вышел журнал! Недобрый, ощетинившийся, неказистый… и, пожалуй, туповатый. Его хочется… ОТПУСТИТЬ. К своим.

sapojnik

Все очень интеллигентно, подчеркнуто тонко-эстетично и на редкость занудно. С другой стороны, декларируемый отказ от пропаганды, кажется, выдержать удалось. И это уже достижение для нынешней эпохи манипуляции общественным сознанием и бесконечных агиток.

mike_anderson

Наверное, авторы хотели протянуть какой-то мостик между прошлым России и настоящим. Наверное, хотели как-то обратить внимание на те стороны нашего настоящего и прошлого, на которые мы не смотрим сейчас. Но после прочтения журнала мне показалось, что мост-то и не хотели строить. Посчитали достаточным показать мне пару картинок с того берега.

Перевода на язык нового поколения нет. Нет качественной экранизации. Есть стиль, есть дух. Но дух ведь или исшедший бывает, или двигающий вполне конкретную личность.

И как же приятно, выйдя на улицу, увидеть настоящую русскую жизнь.

oleg_kozyrev

Когда берешь журнал в руки, по макету (хорошему, кстати сказать) становится ясна амбиция редакции - сделать «русский «Нью-Йоркер». Чтобы подчеркнуть эту «преемственность», в первом номере «Русской жизни» напечатан лирический текст главного редактора о Нью-Йорке. Идея настораживает: однажды уже не пошло - претендующий быть «русским “Нью-Йоркером”» журнал Сергея Мостовщикова «Новый очевидец», выходивший в 2004 году с большой помпой и рекламным бюджетом, приказал долго жить, так и не найдя свою аудиторию и вызвав в медийной среде лишь недоумение. Естественно, новый журнал будут сравнивать с мостовщиковским, и Ольшанский это прекрасно знает. В каком-то смысле неудача «Очевидца» заставляет «Русскую жизнь» стартовать не с нулевой, а с минусовой отметки.

Однако теперь пора обратиться собственно к содержанию (не контенту!) «Русской жизни», к текстам. И тут открывается главное. «Нью-Йоркер» «Нью-Йоркером», а «Русская жизнь» - это прежде всего попытка воскресить традиции русской журналистики, которые еще не до конца убиты «форматами», «рейтингами» и прочими коммерсантами. Здесь и будет проходить линия напряжения. Главное отличие от «Нового очевидца» - отсутствие ерничанья и снобской насмешки, которую привили русской журналистике как раз Мостовщиков, Парфенов и Ко. Главное отличие от всего существующего на современном российском медийном рынке - полное пренебрежение форматами. Авторы, которых собрал Ольшанский, притворяются, что не знают законов построения текстов, которые вдалбливают юным коррам, как только те переступают порог редакций «больших СМИ». Новости в «Русской жизни» - это вам никакая не перевернутая пирамида, а почти стихотворения в прозе. В больших текстах слово «я» не вымарано редакторской рукой, а красуется едва ли не через строчку. Нарочитая субъективность, граничащая с графоманством. Хочется вспомнить слово «жанр». Авслед за этим порадоваться, что остались еще люди, умеющие писать очерки. Читать интересно и «вкусно».

Что объединяет собранные под монохромной обложкой тексты? Аполитичность и внимание к человеку. Грубо говоря, круг тем - это то, что традиционно входит в разделы «Общество» и «Культура». Только «общество» - это не «общество потребления», а «культура» - не постмодерн.

Планка поднята очень высоко. Хватит ли редакции драйва продолжать в том же духе? Хватит ли нервов балансировать на грани профнепригодности и гениальности? Насколько широка потенциальная аудитория этого издания, проще говоря - кому это нужно?Очень хочется, чтобы «Русская жизнь» состоялась.

Lxenia

Не пойму, чего все так возбудились. Журнальчег себе и журнальчег. Скушный.

mashaaaa

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Дети (май 2007)

Русская жизнь №2, май 2007 Дети * НАСУЩНОЕ * Знаки

В пух и прах

Продавцы воздуха

Раввин поторопился

Олег Кашин Будни Лосиху убил стресс

Преступный артистизм

Преступное чадолюбие

Что-то щелкнуло в руле

Миллион чайных роз

В койку

Пенсия - от лукавого

Гибель пастуха

Подарочный обрез

Девять ударов ножом за «двойку»

Носорог как информационный носитель

Пустые поезда

Дебош как предчувствие благочиния

Спать хочется

Спать хочется-2

* БЫЛОЕ * Иван Манухин Воспоминания о 1917-18 г.г.

I. «Февраль»

II. «Октябрь»

Дмитрий Галковский Болванщик

Алексей Митрофанов Городок в футляре

* ДУМЫ * Дмитрий Ольшанский Малолетка беспечный

Павел Пряников Кузница кадавров

«О радости детства…»

Кто к нам с мячом придет…

О спорт, ты мир!

Путевка в жизнь

Не плачь, девчонка

Дмитрий Быков На пороге Средневековья

Олег Кашин Пусть говорят

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Ольшанский Майский мент, именины сердца

Дмитрий Быков Ленин и Блок

* ЛИЦА * Евгения Долгинова Плохой хороший человек

Золото, золото падает с неба

«Вы ставите Россию на дыбы»

Министр отпущения

Если песню запевает молодежь

Пусть неудачник плачет

Олег Кашин Свой-чужой

* СВЯЩЕНСТВО * Иерей Александр Шалимов Исцеление врачей

* ГРАЖДАНСТВО * Анна Андреева Заблудившийся автобус

Риторика зачистки

Дети, на вывоз!

Евгений Милов Одни в лесу

Анна Андреева, Наталья Пыхова Самые хрупкие цветы человечества

Их не отдали праотцам

Без барьеров и предрассудков?

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Как мы опоздали на ледокол

* СЕМЕЙСТВО * Евгения Пищикова Вечный зов

Русский подвиг

Кто, где, когда

Немного о себе, или Образ идеального семьянина

Тайна ч/ю

Голубь голубоглазый

* МЕЩАНСТВО * Евгения Долгинова Убить фейхоа

Мария Бахарева В лучшем виде-с

Павел Пряников Судьба кассира в Замоскворечье

Евгения Пищикова Чувственность и чувствительность

* ХУДОЖЕСТВО * Борис Кузьминский Однажды укушенные

Кунсткамера обскура

Муха в консервном ряду

Максим Семеляк Кто-то вроде экотеррориста

* ОТКЛИКИ * Мед и деготь