Русская жизнь журнал

Дача (июнь 2007)

Русская жизнь

№3, июнь 2007

Дача

* НАСУЩНОЕ *

Знаки

Армия начинается с вешалки

Российских солдат и офицеров нарядят во все красивое

Министр обороны Анатолий Сердюков объявил о намерении переобмундировать российскую армию. Побывав в нескольких военных округах, Сердюков заявил, что из всех армейских проблем наибольшее беспокойство у него вызывает внешний вид военнослужащих. К словам вышестоящего начальства в армии принято прислушиваться, и уже 24 мая в Главном управлении тыла Вооруженных сил прошла презентация элементов перспективной экипировки подразделений спецназа, выполняющих задания в особых климатических условиях. Вслед за спецназовцами переоденут всех остальных. Начальник тыла генерал Исаков обещает, что изменится как парадная, так и парадно-повседневная форма всех родов войск; при этом специалисты Главного управления тыла каждые две-три недели рассматривают новые варианты армейской одежды.

О том, какой будет новая форма, пока известно немного. Журналисты с ехидным удовольствием цитируют слова генерала Исакова о том, что при ее разработке будут использованы нанотехнологии (если президент сказал, что надо заниматься нанотехнологиями, нанотехнологиями будут заниматься все, даже генерал Исаков). Модельер Валентин Юдашкин обещает принять участие в дизайне, военные туманно намекают, что новая форма призвана вобрать в себя лучшие традиции российского воинства.

Благодаря этим обрывочным сведениям сообщения о всеармейском переодевании пока проходят по разряду курьезов. Вдобавок сложно всерьез говорить о том, что внешний вид - самая насущная армейская проблема, пока существует дедовщина, а ракеты на учениях чаще всего не попадают в цель.

При этом понять чиновников Минооброны все-таки нетрудно. Когда проблем столько, что непонятно, с какой именно начинать, начать стоит хоть с чего-нибудь, и модернизация внешнего вида российских солдат и офицеров - не худший выбор. С тех пор как в начале семидесятых министр обороны Гречко переодел советскую армию в странное подобие школьной формы для старших классов - куцые пиджачки, рубашки с галстуками, - об эстетической стороне армейского быта никто, кажется, вообще не думал. Павел Грачев памятен не только цепочкой многосерийных коррупционных скандалов, но и внедрением почти натовских мундиров с накладными карманами и латиноамериканских фуражек с неоправданно высокими тульями (по слухам, последнее было обусловлено низким ростом самого министра). Сразу после отставки Грачева тульи без каких-либо дополнительных нормативных актов естественным образом уменьшились: офицеры не захотели носить на головах странные конструкции, по недоразумению именуемые фуражками. Не менее значительный удар по внешнему виду российских военных нанес распад Советского Союза: каракуль для полковничьих и генеральских папах поставляла Туркмения (теперь не поставляет, поэтому папах больше нет, а есть неприглядные шапки из синтетического меха), шерсть для кителей и шинелей поставлял Узбекистан (поэтому теперь и вместо шерсти синтетика). Неоднократная смена цвета мундиров в ВВС привела к тому, что сейчас половина военных летчиков носит синюю форму, половина - зеленую, а это уже похоже на анархию.

Так что проблема армейского обмундирования существует вне зависимости от затрат на нанотехнологии и степени востребованности вышедшего в тираж Юдашкина. Пока солдаты и офицеры одеты так, как они одеты сейчас, престижность воинской службы не повысится, даже если вдруг исчезнет дедовщина, а ракеты начнут попадать куда надо.

Говоря о тяготах своей жизни, российские офицеры любят повторять: в прежние времена было стыдно на улицу выйти в форме. Подразумевается, что сейчас уже не стыдно. Еще бы - за столько лет ношения нынешних мундиров трудно не растерять остатки вкуса.

Е. М.

Чума на оба ваши дома

Россия запретила экспорт человеческих органов

Приостановлен вывоз из России всех медицинских биологических образцов человека. Инициатором решения выступила ФСБ, полагающая, что на основе биообразцов иностранные спецслужбы разрабатывают генно-биологическое оружие против россиян.

Эксперты - особенно вовлеченные в бизнес по экспорту биообразцов (к ним относятся и кровь пациентов, направляемая на анализ в западные научные центры, и трупы, волосы и человеческие органы для трансплантологии), - сразу заявили об абсурдности заявлений ФСБ. Если генно-биологическое оружие против россиян и в самом деле разрабатывается, то шпионы и при действующем запрете все равно найдут способ достать и вывезти кровь российского младенца или даже волосы чиновника класса А. Дело тут в другом: спецслужбы и вышеуказанные эксперты, может быть, сами того не желая, раскрыли нам глаза на существование в России полулегального рынка торговли человеческим материалом. Причем рынка гигантского масштаба.

Лет десять назад модно было говорить об истощении нефтяных запасов России и давать апокалиптические прогнозы о неизбежном возникновении альтернативного рынка «природных ресурсов». Якобы единственное, что мы можем продать на Запад, - то, что подарила нам природа. Например, российского человека. Тогда же СМИ запестрели заметками о продаже нашего живого товара за рубеж: проституток во все стороны света, младенцев для усыновления. Самые смелые строили домыслы о бандах врачей, расчленяющих пациентов на органы.

Потом нефть выросла в цене, срок истощения ее запасов отодвинулся лет на двадцать, и тема торговли биообразцами ушла на второй план.

Однако масштабная и процветающая практика использования иностранцами россиян в качестве подопытных кроликов никуда не делась. По разным данным, в 2006 году от 40 до 50 тысяч наших сограждан приняли участие в т. н. клинических исследованиях, заказчиками 80% которых являлись западные фармацевтические компании. Говоря по-русски, иностранцы испытывали на россиянах новые лекарства. Например, против птичьего гриппа. Наверное, такие биообразцы и имели в виду в ФСБ: ведь число посылок с кровью, спермой и костным мозгом подопытных россиян, отправляемых за границу, доходило до 150-300 в день.

Разумеется, под горячую руку чекистов попали и невинные люди - сотни, а может быть, и тысячи пациентов российских клиник, чьи анализы вследствие развала медицины в России отправлялись на исследования за границу. В первую очередь это касается раковых больных. Власти неумело, по-медвежьи оправдывались: дескать, для этой категории людей будут созданы какие-то особенные инструкции, не ущемляющие их интересы, и биообразцы вот-вот начнут поступать в западные клиники бесперебойно. Помнится, подобные слова прошлым летом произносились и в адрес добросовестных производителей алкоголя в рамках введения системы ЕГАИС: нелегальные производители из-за «карантина» разорятся и сами перестанут гнать паленую водку, ну а вы уж ради благого дела пострадайте немного.

В России ведь всегда так - либо все, либо ничего. В этом, наверное, и заключается наш «особый путь».

Главной же причиной, по которой западные медики выбрали для исследований вакцин и лекарств именно россиян, была не столько их дешевизна (в США, например, за такой «труд» выплаты составляли $200 в день, а в России - $30), сколько наша генетическая близость к европейцам и американцам. Индийцы, китайцы или африканцы оказывались источником нежелательных «расовых погрешностей».

«Проблема биообразцов» - тот случай, когда стремление чекистов вершить дела государственной важности и желание западных компаний получить дешевый подопытный материал одинаково больно бьют как по нашему здоровью, так и по нашему самосознанию.

П. П.

Под радужным флагом

Никто так сильно не дискредитирует российских геев, как организаторы гей-парадов

Если российское гей-сообщество вдруг решит провести настоящий многотысячный карнавал - такой, как в Берлине или в Амстердаме, - для этого мероприятия придется придумывать новое название. Словосочетание «гей-парад» безнадежно профанировано группой странных частных лиц, которые второй год подряд проводят в Москве странное мероприятие под этим брендом.

Гей-парад по-московски -любительская версия «марша несогласных». На улицы выходят активисты (их немного, десяток-другой), оппоненты активистов (их чуть больше, но, в общем, тоже немного) и толпы милиционеров. Активисты пытаются пройти по улице с радужными флагами, оппоненты пытаются им помешать (часто доходит до драки), милиция разнимает дерущихся и сама начинает бить активистов, потому что их шествие не санкционировано властями. Омоновские дубинки, разбитые в кровь носы, многочисленные журналисты, русские и иностранные, депутат Питер Тачуэл из британской партии зеленых, для которого получать на московском гей-параде по лицу стало уже почти привычкой. Обыкновенное проявление городской уличной политики последних лет, не имеющее никакого отношения к ЛГБТ-движению. В навязчивом стремлении организаторов гей-парада возложить венки на могилу Неизвестного солдата трудно разглядеть даже намек на защиту прав геев. Зато легко заметить сходство с поведением вождей «маршей несогласных», которые всегда отказываются митинговать в тех местах, где власти это разрешают, и упорно прорываются сквозь милицейские оцепления. Если это делается не ради лишнего удара дубинкой и лишнего сюжета в новостях CNN и «РЕН ТВ», то ради чего?

Несколько месяцев назад на встрече мэров европейских столиц в Лондоне Юрия Лужкова отчитывали его коллеги из Парижа и Берлина, принадлежащие к гей-сообществу, а также сочувствующий им мэр Лондона. Поводом был прошлогодний разгон гей-парада в Москве - точно такой же разгон точно такого же гей-парада, как и сейчас. Лужков со своим советским воспитанием и манерами крепкого хозяйственника смотрелся в этом споре неубедительно. Стесняясь произнести вслух слово «гомосексуализм», он пытался напомнить коллегам, что уголовная статья «за это самое» была отменена в России почти пятнадцать лет назад, и с тех пор права представителей этого сексуального меньшинства в нашей стране никак не нарушаются. Но коллеги напоминали ему про разогнанный марш, а Лужков, в вотчине которого с переменным успехом проводятся и разгоняются десятки митингов, просто не нашелся с ответом - он не понимает, чем митинг под радужными флагами гей-сообщества отличается от митинга под какими-нибудь «имперскими» триколорами. Да и спросить, очевидно, не у кого: начальник ГУВД генерал Пронин или даже пресс-секретарь Сергей Цой (ударивший на той встрече какого-то гей-активиста, попытавшегося растянуть за спиной Лужкова радужный флаг) едва ли интересуются гей-парадами больше, чем прочими митингами.

Впрочем, группу частных лиц, второй год подряд проводящую в Москве потешные шествия, эти обстоятельства явно не волнуют. Контекст московской уличной политики интересен (и известен) только москвичам и столичным чиновникам, для европейцев же «разогнанный гей-парад» - явный признак нарушений прав геев в стране. А если права нарушаются, их защитники нуждаются в поддержке - моральной, финансовой, какой угодно. Судя по бодрому настроению организаторов, которые уже начали подготовку к гей-параду-2008, такая поддержка оказывается и будет оказываться. И это, очевидно, важнее, чем та несуразица, которую москвичи второй год подряд видят 27 мая в центре города.

О. К.

Признание иконописца

В России выросло новое поколение самозванцев

«Самый кровавый российский скинхед», «Екатеринбург подарил стране серийного убийцу номер один», - 18-летний Артур Рыно в одночасье стал героем громких газетных заголовков. Ученика московской школы иконописи имени Киселева Артура Рыно и его приятеля,18-летнего студента Российской академии физкультуры Павла Скачевского, задержали по горячим следам после нападения на московского предпринимателя Карена Абрамяна.

17 апреля у подъезда дома на улице Кедрова, где живет бизнесмен, на Карена Абрамяна набросились двое неизвестных. Они нанесли Абрамяну двадцать ножевых ранений, при этом камера наружного наблюдения, установленная перед подъездом, зафиксировала происшествие практически полностью, в том числе были сняты лица нападавших - те были очень похожи на Артура Рыно и Павла Скачевского. Когда видеозапись показали задержанным, Артур Рыно неожиданно сознался в 37 убийствах на национальной почве, совершенных им начиная с августа прошлого года. Павел Скачевский с показаниями приятеля не согласился, да и следователи прокуратуры Юго-Западного округа Москвы вначале не поверили подозреваемому, рассказывавшему о том, как он «очищал город» и «вершил казни». Но, по словам следователей, Артур Рыно очень подробно и в деталях описал все убийства, немного путаясь только в датах, и прокуратуре пришлось объединить расследования этих преступлений в одно уголовное дело.

Поимка «самого кровавого российского скинхеда», безусловно, тянет на сенсацию. Настолько тянет, что поверить, будто восемнадцатилетний иконописец и в самом деле серийный убийца номер один, оказалось неожиданно сложно. Дело не только в том, что все жертвы перечисленных Артуром Рыно преступлений были ограблены (у кого-то отбирали деньги, у кого-то мобильный телефон), - в конце концов, нацисты часто маскируют свои нападения под бытовую преступность, притом что заведомо нетолерантные к скинхедам российские суды, как правило, не обращают на «корыстный мотив» никакого внимания.

Поведение Артура Рыно очень похоже на то, как вел себя на допросах лидер питерской нацистской группировки Mad Crowd Дмитрий Боровиков. Тот также взял на себя все самые громкие убийства на национальной почве в Петербурге начиная с 2003 года, - от таджикской девочки Хуршеды Султоновой до антифашиста-правозащитника Николая Гиренко, но вскоре выяснилось, что его показания - самооговор.

Эксперты, среди которых и такие одиозные «борцы с русским фашизмом», как представители «СОВА-центра», убеждены, что дело Артура Рыно очень быстро развалится. Считать признание царицей доказательств давно немодно (сам Андрей Януарьевич Вышинский, вопреки распространенному мифу, в своих работах отзывался об этой формуле весьма язвительно). Даже подробное описание преступлений не должно быть аргументом в пользу того, что подозреваемый говорит правду, - детали убийств могут быть известны в нацистских кругах многим, в том числе и тем, кто не принимал участия в убийствах. Случай Боровикова продемонстрировал, что нацист может нарочно брать на себя чужую вину, причем не потому (или, по крайней мере, не только потому), что его как-то особо жестоко допрашивают. Иметь на своем счету несколько десятков убийств - героизм для нациста, а если ты герой, то и на адвоката для тебя камрады сбросятся, и семье помогут. Ультраправые до сих пор считают Дмитрия Боровикова «героем белой расы». Артура Рыно нацистские сайты уже объявили преемником Боровикова. Повысить свой статус в кругу друзей с помощью самооговора на допросе - самозванство нового типа. Когда-то самозванцы объявляли себя царями или детьми лейтенанта Шмидта, теперь появляются люди, практически с теми же целями выдающие себя за идейных серийных убийц.

Ю. Л.

Тяготы

Спешите делать добро

Сотрудниками УГИБДД ГУВД по Алтайскому краю в рамках акции «Время добрых дел» был организован сбор одежды, игрушек, книг и денег для детей, оставшихся без попечения родителей.

Акция, обреченная на успех. Так и представляешь себе гаишника, протягивающего ладонь с застенчивой преамбулой: «Пожалуйте на сирот-с. У нас время добрых дел». Сколько денег сэкономили алтайские автовладельцы, протягивая вместо сотенных - курточку или ботинки, из которых выросли их дети? Сколько книжек-раскрасок, плюшевых свинок, пластмассовых самосвалов и развивающих игр перекочевали из водительских рук в теплые, детолюбивые руки ГИБДД? «Время добрых дел», правда, закончилось 1 июня, - наступило время обычных гаишных дел.

Алтайские гаишники вообще необычайно талантливы по части сборов. В феврале этого года в Бийске один из нарушителей, попытавшийся дать 150 р. сотруднику ГИБДД, был оштрафован судом на 100 тысяч рублей - разумеется, в пользу ГИБДД. И правильно: 150 - в самом деле оскорбление, за такое можно и на лесоповал.

Покатились глаза собачьи

Иркутская прокуратура и местный Роспотребнадзор запретили отлов и умерщвление бродячих собак. В городе нет специального пункта приема бродячих животных, поэтому их отлавливают и вывозят на полигон твердых бытовых отходов. Из-за отсутствия финансирования животных умерщвляют ядом, вызывающим длительные мучения. Применяемые способы также не исключают вероятности случайного отравления домашних питомцев. Сама прокуратура признает, что запрет ведет к ухудшению санитарно-эпидемиологической обстановки в областном центре.

Пока иркутские власти ищут «гуманное решение», в травмпункты города ежемесячно обращаются около 30 человек, покалеченных белыми бимами. Но мучения человека - возможно, еще и зараженного одним из 45 заболеваний, переносчиками которых являются бродячие псы, не идут, конечно, ни в какое сравнение со страданиями зверушек. Слезинка ребенка вмещает все: иногда детям больно не только из-за того, что умирают собачки, но и из-за того, что собачки их грызут и уродуют.

«…Регулирование численности животных, не содержащихся человеком, но обитающих в условиях, полностью или частично создаваемых деятельностью человека, проводится методами биостерилизации или биологическими методами, а при невозможности их использования - методами эвтаназии.

…Запрещается применять методы отлова, технические приспособления

и препараты, травмирующие животных или опасные для их жизни и здоровья…»

Закон РФ «О защите животных от жестокого обращения».

Он понял, что из переделки едва ли он выйдет живой

Втечение трех месяцев петербургскому НИИ скорой помощи им. Джанелидзе запрещено оказывать платные услуги. Комиссия горздрава, начавшая работать в НИИ после того, как одна из городских газет рассказала о поборах с пациентов «Скорой», выяснила: деньги брали за использование тех больничных мест, которые финансируются бюджетом или Фондом обязательного медицинского страхования.

Конечно - не только Питер; конечно - не только институт Джанелидзе: это общая ситуация. «Скорая» до сих пор считалась самой демократичной и доступной из всех медицинских служб: с того света вытаскивают без полиса. Если в обычных больницах платят за относительный комфорт, «человеческое отношение», за то, чтобы не дуло из окна и медсестры не обижали, а иногда и просто за пребывание, - то в больнице «Скорой» все эти факторы практически несущественны. Врачи «Скорой» - не то чтобы совсем бессребреники, благодарностью обычно не пренебрегают, но вымогательство никогда не было фирменным знаком этого цеха. Сейчас же известное пастернаковское признание «Кончаясь в больничной постели, я чувствую рук Твоих жар» звучит, по меньшей мере, двусмысленно: коммерческий жар совсем не Господних рук испытали на себе многие.

Всего за полгода работы горячей линии для пациентов при комитете по здравоохранению Санкт-Петербурга были наказаны 55 врачей. 14 из них уволены. Заведено четыре уголовных дела.

Горят костры высокие

Сотрудниками УФСКН России по Свердловской области было уничтожено 30 кг героина. В огне сгорели вещественные доказательства по 66 уголовным делам, рассмотренным судами в отношении 72 человек.

Наверное, кто-то плакал, наверное, кто-то корчился от невыносимых моральных страданий, возможно, чье-то сердце не вынесло надругательства. Вообще же, показательные костры из наркотиков - это и прекрасно, и восхитительно, и благодатно для души; это демонстрация не только твердости властей, но и в некотором смысле чистых рук наркоконтроля (даже и не хочется думать, сколько кг осталось за кадром мероприятия). Хотя родителей тех, кто погиб - или погибает - от наркотиков, это все вряд ли утешит. Думается, если вдруг, на фоне общего климатического умопомрачения в Свердловской области начнутся показательные казни наркобарыг - негодующих граждан, помимо коллег и потребителей, будет не очень много. Ну, разве что международная гуманистическая общественность плюс комитеты защиты животных. Но это все мечты-мечты, конечно, - а когда же придет настоящий день?

В Свердловской области на конец прошлого года было зарегистрировано 649 смертельных исходов среди людей, страдающих наркоманией.

Количество смертей от передозировок в прошлом году в 5 раз превышает данные 2003 года. Сотрудники управления ФСКН в прошлом году выявили 1897 преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков, ликвидировали 60 наркопритонов и изъяли 431 килограмм наркотических средств.

Вечерний звон

Врамках оптимизации системы образования в Барнауле закроют все вечерние школы. По словам вице-мэра города по социальной политике Бориса Черниченко, сегодня вечерние школы не отвечают тем задачам, которые на них возложены. «Вечерние школы не нужны. Поэтому они будут реорганизованы. Возможно, вместо них будет создана одна городская вечерняя школа», - заявил Черниченко.

Не нужны, значит, - особенно в свете минобровского курса на всеобщее и обязательное среднее образование. С другой стороны, пора расставаться с иллюзиями. «Оптимизация», «реструктуризация», «реорганизация» - весь этот рабкрин никого уже не может обманывать. Но все-таки и региональным органам образования надо определиться: либо закрывать, либо всеобщее среднее. Либо девушка, либо, извините, мать.

В 80-е годы, когда среднее образование стало обязательным, в вечернюю школу направляли на производстве. Учащимся полагался один свободный день в неделю и отпуск на время экзаменов. За постсоветский период количество вечерних школ в РФ сократилось в 3 раза. Сейчас треть учеников -дети до 15 лет, по преимуществу из разряда «неблагополучных». В последние годы вечерние школы находятся на периферии государственного внимания. Бюджетные расходы на одного учащегося вечерней школы - 3943 рубля в год, что в 5-7 раз меньше среднего по стране норматива.

Подготовила Евгения Долгинова

Олег Кашин

Будни

Герой нашего времени

В УВД Краснодара 28 мая наградили 15-летнего местного жителя Николая Васильева, который задержал двух воров.

«Молодой человек, возвращаясь домой, увидел как из соседней квартиры незнакомые мужчины выносят вещи и поинтересовался, что они делают в этой квартире. Когда мужчины попытались скрыться, Николай, занимающийся кик-боксингом, повалил одного из злоумышленников прямо на лестнице, второго догнал на улице и вызвал сотрудников милиции», - рассказал начальник пресс-службы краснодарского УВД Илья Шакалов.

Задержанные оказались квартирными ворами, на счету которых около десятка эпизодов краж. На собрании в УВД Краснодара юноше вручили благодарственную грамоту и часы.

В этой истории изумляют три вещи. Во-первых, то, что Николай, как говорится, «не прошел мимо». Мало ли кто, почему и что выносит из соседней квартиры. Несут - и пусть себе несут. Может, это соседи. В сумраке подъезда не разберешь. Или друзья соседей, или еще кто-нибудь по поручению соседей. Не так давно в Новгородской области на глазах у всей деревни средь бела дня украли целый дом - раскатали по бревнышку, а на все вопросы отвечали: «хозяин в курсе». Хозяин в курсе, что у него крадут дом. Жители многоквартирных домов, не знающие, кто их соседи по лестничной клетке, в этом никогда не сомневаются.

Во- вторых, изумляет то, что подросток завалил двух взрослых дядек с криминальным опытом.

Их, поди, годами искала и не могла найти милиция. А парень нашел, а парень справился, способный, далеко пойдет - и в кик-боксинге, и вообще в жизни. В-третьих, и, в главных, изумляет то, что Николай за свой поступок получил пусть скромную, практически символическую, но награду, а не долгие мучительные разбирательства в милиции насчет «превышения необходимой обороны» или «нанесения повреждений».

Но более всего изумляет собственное изумление. Простой порядок вещей кажется нам диковинкой. Может ли быть что-нибудь печальнее?

Сорок тысяч за пуговицу

При сопровождении поезда №613 Барнаул - Карасук вечером 10 мая на перегоне Ребриха - Корчинов нарядом милиции задержан 23-летний пассажир купейного вагона, проживающий в поселке Малиновский Алтайского края. Молодой человек, находившийся в состоянии алкогольного опьянения, выражался в адрес служителей порядка грубой нецензурной бранью, хватал их за форменную одежду, а одному из них оторвал пуговицу на кителе.

В тот же день на вокзале в Барнауле нетрезвый тридцатитрехлетний мужчина нецензурно выражался в адрес сотрудников милиции и сбил с головы милиционера форменную фуражку.

Материалы, собранные в отношении двух нарушителей порядка, будут переданы в Барнаульскую транспортную прокуратуру с перспективой возбуждения уголовных дел. За оскорбление представителей власти обоим грозит штраф в размере 40 тысяч рублей или исправительные работы сроком до одного года.

Должно быть, сцена была в равной степени отвратительной и комичной. Милиционеры призывают пьяного паренька к порядку, гражданин, перестаньте шуметь, ваши документы, пройдемте - а он держит милиционера за пуговицу кителя и говорит: да ты меня послушай, мент, послушай меня, я домой еду, понимаешь, домой, к матери, да послушай ты меня, пуговица отрывается, милиционер шарит по полу в поиске пуговицы, надо пуговицу найти, это же вещественное доказательство, вот, нашлась, ее теперь, наверное, нельзя обратно к кителю пришивать до окончания следствия.

А потом поезд прибыл на станцию Корчинов, паренька все-таки скрутили и, что называется, «сняли с поезда». Так и не добрался он в эту ночь до поселка Малиновский. Да и пуговичка дороговатая вышла.

Юный государственный муж

Бывший директор Краеведческого музея в Каменске-Уральском оштрафован за кражу экспонатов и присвоение денег. Сумма штрафа составляет 30 000 рублей, сообщили в прокуратуре Свердловской области.

Осенью 2006 году в музее прошли проверки, в ходе которых выяснилось, что 20-летний директор Дмитрий Тетерин тратил деньги из фонда заработной платы и присвоил ордена и медали из коллекции. Штраф Тетерин заплатит в пользу государства. Музей намерен также взыскать с него материальный ущерб.

Быть директором в 20 лет - это, как говорится, круто (кто и почему, интересно, назначил юного Дмитрия Тетерина директором?). Причем, директором не какой-нибудь фирмочки-однодневки, организованной на паях с приятелями, а настоящего государственного учреждения, пусть и самого скромного. Всего 20 лет, еще три года назад в школе учился - а уже начальник! Руководит персоналом (несколькими бабульками-смотрительницами и пожилым сторожем), принимает решения, подписывает документы. Периодически присутствует на совещаниях районного, а то и областного уровня, где изо всех сил старается делать важный вид. Зарплата, конечно, небольшая, зато есть некоторые полномочия, в частности, можно распоряжаться зарплатным фондом, можно и в музейное собрание руку запустить: фронтовые ордена и медали - ценный и ходовой товар, а бабушек-смотрительниц можно припугнуть, и они ничего никому не скажут. Жизнь удалась!

Однако всепроникающая вертикаль власти, подобно некоему щупу или шесту-глубиномеру, добралась и до такого запрятанного в русских глубинах учреждения, как краеведческий музей Каменска-Уральского. Комиссии, проверки. Серьезные люди «из района» и «из области». С молодого директора вмиг слетел начальственный вид. Бабушки-смотрительницы смотрят с плохо скрываемым злорадством.

И вот Дмитрий Тетерин уже не директор, не начальник, а простой двадцатилетний парень. Репутация подмочена, на серьезную работу не возьмут. Долг в тридцать тысяч, да еще музей собирается вчинить иск. Нельзя сказать, что он очень высоко взлетел, но падать все равно больно. Теперь надо начинать все сначала. Например, организовать на паях с приятелями фирмочку-однодневку, у которой в учредительных документах будет указана «торгово-закупочная деятельность». И стать ее директором.

До России - десять метров

Полуразвалившийся ржавый автомобиль «УАЗ» без номерных знаков и стекол обнаружили сотрудники Государственной пограничной службы и Службы безопасности Украины. Автомобиль не доехал до линии украинско-российской границы всего десять метров. Об этом сообщили в пресс-службе Госпогранслужбы Украины.

Транспортное средство нашли на участке заставы «Успенка» (Амвросиевский район Донецкой области). Людей в машине не было, в салоне находилось лишь одно кресло для водителя и продукты питания российского производства: 132 банки томатной пасты, 288 банок рыбных консервов «Сайра», 120 банок паштета и 120 банок каши гречневой с говядиной. Об обнаруженном автотранспорте украинские пограничники предупредили российских коллег. «УАЗ» вместе с грузом передан в таможню.

Бывает, человек делает какие-то свои будничные, обычные дела или «проворачивает делишки», вот, например, задумал переправить через границу груз консервов, из какого-нибудь украинского поселка в точно такой же, но российский, может быть, договорился «сдать» их в российском поселке «за хорошую цену», один ящик, другой, третий, сайра, тушенка, имеется уазик, совсем развалюха, древний, но еще как-то ползает, нормально, чего тут ехать-то, как-нибудь доберемся, и добрался как-то до границы… Мы никогда не узнаем, почему прервалась эта поездка, почему уазик застыл в десяти метрах от страны-производителя паштета, томатной пасты и каши гречневой, которые он перевозил. Наверное, сломалось что-то в развалюхе, и поломка оказалась несовместимой с ее, развалюхи, жизнью, осталось ее только бросить вместе с консервами, и незадачливый контрабандист, бормоча себе под нос что-то типа «будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого драндулета», побрел обратно в свой украинский поселок. Как-то он, наверное, надеялся этот не маленький и не дешевый груз спасти, но ничего не получилось - консервы, а заодно и уазик, достались пограничникам и таможенникам. Такая обычная, нелепая история.

Но в результате этой неудавшейся суеты получилось нечто эстетически замечательное и даже прекрасное. Бескрайняя степь. Граница - чем, интересно, она обозначена? Шлагбаумом, полосатыми столбиками? Или - ничем? Рядом с границей, посреди бескрайней степи стоит древний, покореженный уазик - небольшой, округлых форм фургончик с давно выбитыми лупоглазыми фарами, делающими выражение его «лица» трогательным и будто бы слегка обиженным. «Лицо» уазика обращено к границе России, до которой десять метров. Борта фургона изъедены ржавчиной. Труженик, который много работал и умер в труде. Стекол в окнах нет, и сквозь уазик могла бы пролететь степная птица - если бы в ее птичью голову пришла такая дикая идея. Внутри фургона - груз, который стоит много тысяч рублей, ничейная собственность, бесполезная польза. Памятник маленькой обманувшей мечте.

Кто это увидит? Как это показать? Лучшие инсталляции не попадают на выставки.

Копеечка к копеечке

В Сыктывкаре зафиксирован рост количества случаев незаконного получения пособий по безработице. Как сообщают информационные агентства со ссылкой на секретаря Центра занятости населения столицы Коми Ирину Тропникову, только за четыре месяца 2007 года сотрудники ведомства выявили 129 случаев незаконного получения гражданами пособия по безработице на общую сумму 12509 рублей.

Основная причина незаконного получения пособий - сокрытие гражданами фактов трудовой деятельности, в том числе работы по гражданско-правовым договорам и занятий индивидуальным предпринимательством. Кроме того, некоторые нарушители предоставляют ложные сведения о среднем заработке по последнему месту работы.

Подавляющее большинство нарушителей добровольно возмещает нанесенный государству ущерб. На конец апреля в должниках оставались только 3 человека. Тем не менее, материалы по выявленным фактам нарушения переданы в местные органы прокуратуры.

Если разделить 12509 на 129, получится 96,96. То есть, в среднем, каждый сыктывкарский хитрец получил выгоду в размере примерно 97 рублей. Как любили писать в советской прессе, «вдумайтесь в эти цифры».

Частный предприниматель, пусть и небогатый, и даже бедствующий, какой угодно, но все же хозяин собственного дела - собирает справки, идет в центр занятости, толпится там в бесконечных очередях, ждет часами в сумрачных коридорах. Из кабинета в кабинет, сюда одну справку, туда другую. Оформляет себе пособие по безработице. И на его счет в Сбербанке (или где там еще) начинают капать копеечки, кап-кап, вот и накапало 97 целковых. Или больше - но тогда у другого незадачливого безработного накапало меньше.

А потом эти люди несут свои копеечки обратно - строгому, хотя и несколько рассеянному государству. Опять коридоры, вы уж извините, ну, так как-то получилось, да, я все возмещу, заполнение бланков, оплата квитанций.

Все эти действия, напомним, из-за девяноста семи рублей. Может, это катастрофическая нищета, но, скорее, совсем другое - принцип «копеечка к копеечке» доведен до полного абсурда.

Смерть ради света

Трагедией обернулась для жителя деревни Красноярка Ленинск-Кузнецкого района Кемеровской области попытка проникнуть в трансформаторную подстанцию, обслуживаемую Северными электрическими сетями ОАО «Кузбассэнерго - региональная электросетевая компания». Выехавшая на место происшествия оперативно-выездная бригада энергетиков обнаружила труп мужчины. О ЧП энергетиков известили работники сельской администрации.

Смерть пострадавшего наступила в результате удара электрическим током: злоумышленник пытался с помощью изолированного провода с множеством скруток сделать наброс на линию электропередачи напряжением 0,4 кВ. Очевидно, таким образом нигде не работающий мужчина хотел вернуть в свой дом электричество, так как работники энергосбытовой компании лишили его возможности пользоваться этим благом цивилизации в связи с более чем полугодовой задолженностью по оплате.

Конечно, погибший житель деревни Красноярка кругом неправ. Во-первых, полгода, и даже больше, он не платил за электричество. Во-вторых, полез в трансформаторную будку с кустарно изготовленным, скрученным из многих обрезков, проводом. Видно, совсем уже невмоготу стало без света.

Наверное, он помнил реалии 20-летней давности. Когда даже людям, которые годами не платили за электричество, газ, тепло, квартиру, не отключали ни электричество, ни газ, ни тепло, и не выгоняли из квартир. Это, конечно, было жутко неэффективно, поощряло потребительское отношение к миру, разгильдяйство и другие несимпатичные человеческие качества. Но почему-то считалось, что нельзя лишать человека самого необходимого - воды, тепла, света, жилья.

Если бы ОАО «Кузбассэнерго - региональная электросетевая компания» была бы в меньшей степени нацелена на эффективность и показатели прибыли и, подобно бессмысленно-сонливой советской власти, закрывала бы глаза на грехи мелких неплательщиков, житель деревни Красноярка не стал бы героем сообщений информационных агентств. Он бы и дальше жил своей жизнью, нелепой, бестолковой и неприметной на фоне макроэкономических достижений и амбиций энергетических гигантов.

Но - эффективность превыше всего. И человек умер.

Страшное преступление

Директор школы в Стерлитамакском районе Башкирии обвиняется в присвоении чужого имущества (ст. 160 УК РФ). С апреля 2006 года по февраль 2007 года директор школы в деревне Бегеняш присвоил денежные средства Отдела образования администрации муниципального района на сумму более 14 тысяч рублей, ежемесячно начисляя своей жене заработную плату за исполнение обязанностей грузчика в размере 0,5 ставки.

Уголовное дело направлено в суд для рассмотрения по существу.

Директор деревенской школы - это не только должность и профессия. Это, можно сказать, участь. Проблемы с детьми, проблемы с родителями, проблемы с финансированием, не хватает учебников, не хватает учителей, не хватает денег. Много чего не хватает. И есть вакансия грузчика, которую некем заполнить, - мужикам толковым, работящим такая работа не нужна, остальные - пьют, и смысла брать их на работу нет никакого. Да и не нужен, по большому счету, школе грузчик, что там грузить-то… А должность есть, деньги выделены. Пропадает добро. Директор совершает страшное преступление, и каждый месяц его жена-«грузчик» получает в бухгалтерии тысячу с небольшим рублей.

Примерно в то же время в Ростовской области было возбуждено уголовное дело в отношении бывшего главы администрации Семикаракорского района. В период исполнения своих руководящих обязанностей, он предоставил коммерческой фирме, учредителем которой является его жена, 349 гектаров земли сельскохозяйственного назначения в долгосрочную аренду. Хотя глава и «бывший», почему-то кажется, что дело до суда не дойдет. Но жизнь стремится к гармонии - раз в одном месте убыло, значит, в другом прибудет. Елена Батурина не только довела свое дело до суда, но и выиграла его у обидчиков из журнала Forbes, посмевших намекнуть на то, что бизнес долларовой миллиардерши патронирует ее муж, мэр Москвы Ю. М. Лужков.

Спать хочется-3*

Прокуратура Горьковского района Омской области утвердила обвинительное заключение и направила в суд уголовное дело в отношении 30-летнего жителя деревни Осиповка. Уголовное дело было возбуждено прокуратурой Горьковского района Омской области в марте 2007 года. В ходе расследования установлено, что длительное время мужчина истязал 8-летнего сына своей подруги путем систематического нанесения побоев. Часто ребенок приходил в школу избитый.

В январе 2006 года учительница заметила, что у мальчика появились следы ожогов в области ушей. На ее вопрос он пояснил, что отчим прижигал их сигаретами. Однажды мальчик пришел в школу и не смог сесть на стул, поскольку накануне отчим облил одеколоном нижнюю часть его туловища и поджег. На протяжении 2006 года первоклассник ходил с синяками, рассказывая, что отчим избивает его за невыполнение непосильной работы, а в наказание не кормит и не дает спать.

В январе 2007 года заведующая Осиповской начальной школы увидела у мальчика синяки вокруг глаз и подкожную гематому на лбу, а на его языке с обеих сторон были ранки. Школьник пояснил, что отчим щипцами проколол ему язык, чтобы тот не рассказал о побоях.

Как полагает следствие, отчим, в основном, издевался над мальчиком ночью, когда мать ребенка (инвалид 3 группы по слуху) спала.

После прохождения курса лечения мальчик направлен в социально-реабилитационный центр.

В отношении обвиняемого судом избрана мера пресечения в виде заключения под стражу, проведенная судебно-психиатрическая экспертиза признала его вменяемым. Материалы уголовного дела направлены в Горьковский районный суд для рассмотрения по существу.

По результатам рассмотрения представлений прокуратуры Горьковского района за непринятие должных мер и допущенные нарушения законодательства в сфере охраны здоровья и профилактики безнадзорности несовершеннолетних к дисциплинарной ответственности привлечены заведующие начальной школы и фельдшерско-акушерского пункта деревни Осиповка, а также инспектор подразделения по делам несовершеннолетних Горьковского РОВД.

Петров (допустим, его фамилия - Петров), что это у тебя? Кто это тебя так? Отчим? Сигаретой прижигал? Ой-ой-ой. Надо, наверное, чем-нибудь помазать, мазью какой-нибудь, придешь домой, скажи маме, чтоб помазала. Итак, дети, сегодня мы продолжим тему сложения дробей…

Садитесь, дети. Петров, ты что там возишься? Почему не садишься? Не можешь? Что значит - не можешь? Что? Поджег? Ой-ой-ой, что творится. Да что же это такое? Ну, ты как-нибудь присядь, осторожно. Или ладно, постой вон там, у шкафчика. Сегодня, дети, у нас с вами будет диктант…

Долго, долго тянется 2006 год. А потом - 2007 год. Синяки, шрамы, ожоги. Обычное дело. Все привыкли, и учителя, и ученики, как в школе привыкают к тому, что по средам в столовой рыба.

Петров, ты что это шепелявишь? Ну-ка, говори нормально. Что? Покажи-ка. Ох, ох. Вечно у тебя, Петров, все не как у людей. То сидеть не можешь, то говорить. Что с тобой делать? Ну, ладно. Сегодня, дети, мы с вами будем учиться умножать двузначные числа…

А мать все время спит. А когда не спит, то ничего не слышит, а если услышит, то лучше не видеть. Зачем без толку смотреть?

* «Спать хочется-1» и «Спать хочется-2»

см. в № 2 «Русской жизни» от 25 мая 2007 г.

Преступный идиотизм

Судебная коллегия по уголовным делам Калининградского областного суда оставила без изменений приговор Гвардейского районного суда по обвинению бывших военнослужащих Рыбикова и Вдовичева в совершении разбойных нападений на таксистов. Как сообщили в пресс-службе прокуратуры Калининградской области, оба молодых человека вместе проходили срочную военную службу, а после демобилизации осенью 2006 г. решили поддерживать дружеские отношения. В ноябре прошлого года Рыбиков отправился навестить своего сослуживца. В Калининграде он остановил машину «мерседес» под управлением частного таксиста Калинина и поехал в поселок Славинск, где проживал Вдовичев.

Во время поездки Рыбиков решил похитить автомобиль и попросил водителя остановить машину в безлюдном месте на окраине поселка, после чего вышел из машины, пообещав таксисту взять у знакомого деньги и вернуться. Однако, отойдя в сторону, Рыбиков надел перчатки и достал нож, а затем подошел к автомобилю со стороны водителя и попытался ударить его ножом. Водитель Калинин сумел выставить перед нападавшим руку и тем самым отвел удар ножом в крышу автомобиля. Нож от удара о металл сломался. Тогда Рыбиков вытащил пистолет-зажигалку и направил ее на водителя, закричав, что убьет его. Но таксист резко тронулся с места и умчался. После этого Рыбиков дошел до Вдовичева и рассказал ему о неудавшемся нападении.

На следующий день молодые люди решили повторить нападение на другого водителя. Поздно вечером 19 ноября они доехали до города Гвардейска, где в районе АЗС стали останавливать проезжавшие в направлении Калининграда машины. При этом молодые люди заранее договорились о местах своего расположения в машине и плане действий. Около часа ночи они остановили машину BMW, за рулем которой находился житель Калининграда Умергалин. Доехав до автотрассы, Умергалин сообщил, что сейчас высадит ребят - ему надо было ехать в другую сторону. Рыбиков подал Вдовичеву условный сигнал, после чего тот вытащил нож и попытался нанести удар водителю. Однако Умергалин перехватил руку Вдовичева и стал ее выворачивать. Испугавшись, что Вдовичев не сможет справиться с водителем, Рыбиков обхватил Умергалина сзади за шею и вытащил из-под одежды пистолет-зажигалку. В ходе борьбы Рыбиков выронил пистолет, но успел выхватить у друга нож и начал наносить им удары Умергалину в голову. Автомобиль в это время продолжал двигаться. Когда иномарка врезалась в дорожное ограждение, водитель выскочил из машины и убежал. Рыбиков и Вдовичев на машине доехали до Славинска, где автомобиль заглох и больше не заводился. Тогда Рыбиков забрал находившиеся в машине мобильный телефон, портмоне и солнцезащитные очки водителя, после чего молодые люди пошли домой к Вдовичеву.

Уже на следующий день сотрудники милиции задержали преступников. Районный суд приговорил Рыбикова по совокупности преступлений к 8 годам лишения свободы и штрафу в размере 20 тысяч рублей, а Вдовичева к 5 годам лишения свободы и штрафу в размере 5 тысяч рублей.

Какой же феерический, да еще упрямый дурак этот Рыбиков. Ну, бывает, бес попутал, задумал недоброе. Слава Богу, ничего не вышло, никто не пострадал. На этом бы и остановиться, успокоиться. Нет, куда там, понравилось ему ножичком махать. Да че ты, давай, не бойся, давай попробуем, точно получится, я сегодня этого чувака почти завалил, чисто не повезло, да что ты все если, если, чего если, говорю тебе, все путем будет, встанем у заправки, ты на переднее, я на заднее, да ладно тебе, ты его сразу ножом - раз! А я тоже навалюсь, пистолет к виску, все нормалек будет, чувака выкинем, тачка наша…

Если бы сцена захвата BMW на ночной трассе была эпизодом фильма, можно было бы в некоторых местах и посмеяться. Один не совладал с ножом, другой выронил пистолет, потом врезались в бордюр… Хотя водителю было в это время, конечно же, не до смеха. Хорошо, что по счастливой случайности его не убили, не изувечили.

А потом «бэха» заглохла и больше не заводилась. Ночь, окраина поселка Славинск. Ну-ка, че тут у него. О, мобила, барсетка. Нормально. Че делать-то, вообще. Хрен знает. Ладно, пойдем пока к тебе, там разберемся.

Бросили машину на краю поселка и тупо пошли домой к Вдовичеву. Что они там делали? Пили? Смотри, мобила клевая, новье почти, моторола, как по телику показывают, тонкая. Симку выкинь нахрен. Очки тоже прикольные, глянь. Че делать-то, а? Че делать-то будем?

А утром пришла милиция, и вопрос «че делать» сразу утратил свою актуальность. Тринадцать лет на двоих за клевую мобилу, как по телеку, барсетку и прикольные очки. Какие все-таки дураки. Как их не пожалеть?

Гигантоман

Житель Пестяковского района Ивановской области в одиночку похитил тридцатиметровую опору высоковольтной линии электропередач, стоявшую у деревни Черепово. В настоящее время местная милиция выясняет, каким образом один человек смог справиться с такой громоздкой конструкцией.

Проложить ЛЭП по территории района планировали еще в 80-х годах. Опоры на трассе были поставлены, но с развалом Союза деньги закончились, и провода так и не протянули. Когда стройка пришла в упадок, местное население стало разворовывать бесхозные опоры и сдавать их скупщикам металла.

Должно быть, завораживающее зрелище: уходящая за горизонт просека в густом лесу (а места на востоке Ивановской области лесистые), бесконечный ряд высоких ажурных опор, частично исковерканных и изуродованных местными охотниками за металлом. Печальный и величественный памятник навсегда ушедшей эпохе, когда строительство тысячекилометровых ЛЭП, и не в Средней России, а в непроходимой тайге, считалось делом обыденным.

И все- таки, как же он ее украл? Подогнал трактор, зацепил тросом, повалил?… Или разрезал на месте автогеном?… Как он ее вообще от земли смог оторвать? Впрочем, для сметливого русского сельского мужичка, хозяйственного, работящего, это не является неразрешимой задачей. Как-то сообразил, прикинул, покумекал. Такой, если надо, и блоху подковать сможет, и тридцатиметровую многотонную громадину повалить и утилизировать.

Будем надеяться, что правосудие не будет слишком сурово к этому «Левше наоборот».

Граффити как терроризм

Одной из особенно серьезных проблем для Октябрьской железной дороги являются молодые люди, увлекающиеся граффити. Ради азарта и развлечения они разрисовывают вагоны электропоездов. Как рассказал 31 мая на пресс-конференции в Санкт-Петербурге и. о. начальника службы пригородных перевозок Октябрьской железной дороги (ОЖД) Александр Касаткевич, в первом квартале

2007 года ущерб от граффити составил 450 тысяч рублей, в 2006 году - 2 млн. рублей, в 2005 - 3,5 млн. рублей.

Помимо финансового ущерба, подобные действия несут в себе и угрозу чрезвычайных происшествий, поскольку некоторые из молодых людей разрисовывают электропоезда во время их стоянок на пути следования по маршруту. Начальник Санкт-Петербургского Линейного управления Внутренних дел на транспорте Евгений Стасишин вспомнил случай, когда неизвестные закрасили стекло в кабине машиниста во время остановки поезда на одной из пригородных станций. По словам Стасишина, с ситуацией сложно справляться еще и потому, что УК РФ не предусмотрено серьезное наказание за подобные проступки.

Граффитисты - конечно, отчаянные люди. Хоть за их «доблести» уголовных статей не положено, у них всегда есть риск быть серьезно побитыми. Эти ребята особенно любят электрички. Пробираются ночью на территории депо, при свете карманных фонариков разрисовывают борта электричек, и потом, притаившись где-нибудь в близлежащих кустах, дожидаются выхода электрички на линию и фотографируют плоды своего труда. Это, конечно, предосудительно, но в чем-то даже симпатично, во всяком случае, понятно.

Но вот закрасить стекло в кабине машиниста во время стоянки на пригородной станции - это уже что-то вроде кражи ботинок на ходу. Своего рода, высший пилотаж.

…Обычная электричка, серо-зеленой расцветки, как это принято на Санкт-Петербургском железнодорожном узле. Допустим, Санкт-Петербург - Тосно, или Санкт-Петербург - Любань. Машинист привычно делает свое дело, разгоняется, тормозит, объявляет остановки. Все как обычно, как пять и десять лет назад. Небольшая, неприметная платформа, допустим, Металлострой, здесь мало кто садится и выходит, и стоять приходится всего ничего, меньше, чем полминуты. Справа маячат мрачные индустриальные громады Ижорского завода. Все как всегда. Вдруг прямо перед стеклом - мальчишеская физиономия в темных очках и бейсболке козырьком назад, несколько быстрых взмахов руки, сжимающей баллончик, - и вот уже во все окно красуется жирный черный «тэг» - фирменный автограф команды граффитистов. Чуть дальше на платформе - такой же молодой парень, в бейсболке, с рюкзаком и фотоаппаратом. Стой, сука, стой! - запыхавшийся пожилой машинист стоит на платформе и смотрит на мелькающие вдали фигуры беглецов. Ни хрена теперь не видно, считай, все закрасили, гады, как теперь ехать?…

Через пару часов на граффитическом сайте появляется фотоотчет о нанесении «тэга» на стекло кабины машиниста. Мы сделали это! Йо! Кул! Респект! Если все эти «йо», «кул» и прочие междометия дать в развернутом виде, получится «мы - люди искусства, нам все можно». А то, что машинисту пришлось ехать пятьдесят километров практически вслепую, это все фигня, даже прикольно.

Искусство требует жертв - в буквальном смысле слова.

Разочарованный странник

Управлением ФСБ по Самарской области задержан молодой человек, выдававший себя за гражданина США тайского происхождения. Как сообщила пресс-служба Управления, задержанный «проявлял необоснованный интерес к одному из зданий Самарского государственного университета и возможности несанкционированного доступа в него». Молодой человек сообщил на английском языке, что его зовут Лертвартракан Сактар, что он американский подданный, путешествует по миру как участник международной программы и что его цель - преодолеть расстояние от Владивостока до Мурманска без денег и документов и попасть в Книгу рекордов Гиннеса. В ходе беседы на английском языке молодой человек был детально опрошен о подробностях его приезда в Россию и, в частности, о процедуре пограничного контроля. Лже-американец не смог рассказать ничего убедительного и был вынужден уже на русском языке сознаться, что он - гражданин России Рустам Джумалиев, уроженец и житель поселка Хасан Приморского края. Он сообщил сотрудникам ФСБ, что придумал и использовал «американско-тайскую» легенду с целью посещения развлекательных заведений разных городов, знакомств с молодежью, журналистами. И ему это удавалось. В ходе своего перемещения с Дальнего Востока до Самары Джумалиев неоднократно вводил в заблуждение случайных знакомых, в том числе сотрудников правоохранительных органов. В Оренбурге он как «американский путешественник» даже дал интервью на английском языке местной газете «Яикъ», которое было опубликовано в одном из апрельских выпусков газеты.

В ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий по идентификации личности Джумалиева было установлено, что он осужден приговором Центрального районного суда г. Хабаровска за грабеж и находится в федеральном розыске.

Сколько разнообразных талантов, соединившихся в личности Рустама Джумалиева из поселка Хасан, пропало для общества!…

Прекрасно знает английский (а, может быть, и не только английский?). Это, конечно, не редкость, но для жителя поселка Хасан - достаточно необычно. Тем более, если учесть, что Рустам знает его на уровне, позволявшем вводить в заблуждение десятки людей.

Гений пиара. Путешествовать по дальневосточному и сибирскому захолустью, выдавая себя за американца, участника международного проекта, водить за нос милиционеров и журналистов, давать интервью (интересно было бы почитать!) - для этого нужно обладать изрядными коммуникативными способностями.

В одиночку, без денег и документов, прошел он половину необъятной Родины, причем самую трудную, восточную половину. Мало кто способен даже просто решиться на такое путешествие, а осуществить его в состоянии единицы.

Страшно даже подумать, что будет, если Рустам Джумалиев во время отсидки отшлифует свои криминальные навыки. Не получим ли мы реального монстра, гения преступности?

Подготовил Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Максим Горький

О русском крестьянстве

Революционные откровения пролетарского классика

Эта скандальная статья Горького вышла в 1922 году в Берлине. Ее не издавали в России ни до, ни после войны, ни в перестройку, - вообще никогда. Просто не издавали и все тут. Быть может, как раз потому, что именно в этом своем сочинении Буревестник говорит о сути революции откровеннее, чем где-либо еще, и чем это позволяли себе его товарищи-большевики. Он живописует варварство и отсталость крестьянской массы, подсказывая читателю, что искоренить это зло возможно только чрезвычайщиной. Создатель Челкаша и Клима убежден: «Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень - все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя - грамотных, разумных, бодрых людей».

«Интеллигенция и революция» - тема из разряда вечных. А вот крестьянство и революция - это то, о чем многое еще не сказано. И сетования Ленина на узость мысли «мелких хозяйчиков», и сочувственно-лирические суждения Солженицына о крестьянском «мiре», «мироустроении» - лишь два идейных края, между которыми еще много невозделанной земли. Мысли титулованного «пролетарского классика» - лишь кое-что из непрочитанного. Или хорошо забытого.

Текст статьи печатается полностью по изданию: Максим Горький. О русском крестьянстве. Издательство И. П. Ладыжникова. Берлин, 1922.

Люди, которых я привык уважать, спрашивают: что я думаю о России?

Мне очень тяжело все, что я думаю о моей стране, точнee говоря, о русском народe, о крестьянстве, большинстве его. Для меня было бы легче не отвечать на вопрос, но - я слишком много пережил и знаю для того, чтоб иметь право на молчание. Однако прошу понять, что я никого не осуждаю, не оправдываю, - я просто рассказываю, в какие формы сложилась масса моих впечатлений. Мнение не есть осуждениe, и если мои мнения окажутся ошибочными, - это меня не огорчит.

В сущности своей всякий народ - стихия анархическая; народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего болee грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы. Русский крестьянин сотни лет мечтает о каком-то государстве без права влияния на волю личности, на свободу ее действий, - о государстве без власти над человеком. В несбыточной надежде достичь равенства всех при неограниченной свободe каждого народ русский пытался организовать такое государство в форме казачества, Запорожской Сечи.

Еще до сего дня в темной душе русского сектанта не умерло представление о каком-то сказочном «Опоньском царстве», оно существует гдe-то «на краю земли», и в нем люди живут безмятежно, не зная «антихристовой суеты», города, мучительно истязуемого судорогами творчества культуры. В русском крестьянине как бы еще не изжит инстинкт кочевника, он смотрит на труд пахаря как на проклятие Божье и болеет «охотой к перемене мест». У него почти отсутствует - во всяком случае, очень слабо развито - боевое желание укрепиться на избранной точкe и влиять на окружающую среду в своих интересах, если же он решается на это - его ждет тяжелая и бесплодная борьба. Тех, кто пытается внести в жизнь деревни нечто от себя, новое - деревня встречает недоверием, враждой и быстро выжимает или выбрасывает из своей среды. Но чаще случается так, что новаторы, столкнувшись с неодолимым консерватизмом деревни, сами уходят из нее. Идти есть куда - всюду развернулась пустынная плоскость и соблазнительно манит вдаль.

Талантливый русский историк Костомаров говорит: «Оппозиция против государства существовала в народе, но, по причине слишком большого географического пространства, она выражалась бегством, удалением от тягостей, которые налагало государство на народ, а не деятельным противодействием, не борьбой». Со времени, к которому относится сказанное, население русской равнины увеличилось, «географическое пространство» сузилось, но - психология осталась и выражается в курьезном совете-пословице: «От дела - не бегай, а дела - не делай».

Человек Запада еще в раннем детстве, только что встав на задние лапы, видит всюду вокруг себя монументальные результаты труда его предков. От каналов Голландии до туннелей Итальянской Ривьеры и виноградников Везувия, от великой работы Англии и до мощных Силезских фабрик - вся земля Европы тесно покрыта грандиозными воплощениями организованной воли людей, - воли, которая поставила себе гордую цель: подчинить стихийные силы природы разумным интересам человека. Земля - в руках человека, и человек действительно владыка ее. Это впечатление всасывается ребенком Запада и воспитывает в нем сознание ценности человека, уважение к его труду и чувство своей личной значительности как наследника чудес, труда и творчества предков.

Такие мысли, такие чувства и оценки не могут возникнуть в душе русского крестьянина. Безграничная плоскость, на которой тесно сгрудились деревянные, крытые соломой деревни, имеет ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания. Выйдет крестьянин за пределы деревни, посмотрит в пустоту вокруг него, и через некоторое время чувствует, что эта пустота влилась в душу ему. Нигде вокруг не видно прочных следов труда и творчества. Усадьбы помещиков? Но их мало, и в них живут враги. Города? Но они - далеко и не многим культурно значительнее деревни. Вокруг - бескрайняя равнина, а в центре ее - ничтожный, маленький человечек, брошенный на эту скучную землю для каторжного труда. И человек насыщается чувством безразличия, убивающим способность думать, помнить пережитое, вырабатывать из опыта своего идеи! Историк русской культуры, характеризуя крестьянство, сказал о нем: «Множество суеверий и никаких идей».

Это печальное суждение подтверждается всем русским фольклором.

Спора нет - прекрасно летом «живое злато пышных нив», но осенью пред пахарем снова ободранная голая земля и снова она требует каторжного труда. Потом наступает суровая, шестимесячная зима, земля одета ослепительно белым саваном, сердито и грозно воют вьюги, и человек задыхается от безделья и тоски в тесной, грязной избе. Из всего, что он делает, на земле остается только солома и крытая соломой изба - ее три раза в жизни каждого поколения истребляют пожары.

Технически примитивный труд деревни неимоверно тяжел, крестьянство называет его «страда» от глагола «страдать». Тяжесть труда, в связи с ничтожеством его результатов, углубляет в крестьянине инстинкт собственности, делая его почти не поддающимся влиянию учений, которые объясняют все грехи людей силой именно этого инстинкта.

Труд горожанина разнообразен, прочен и долговечен. Из бесформенных глыб мертвой руды он создает машины и аппараты изумительной сложности, одухотворенные его разумом, живые. Он уже подчинил своим высоким целям силы природы, и они служат ему, как джинны восточных сказок царю Соломону. Он создал вокруг себя атмосферу разума - «вторую природу», он всюду видит свою энергию воплощенной в разнообразии механизмов, вещей, в тысячах книг, картин, и всюду запечатлены величавые муки его духа, его мечты и надежды, любовь и ненависть, его сомнения и верования, его трепетная душа, в которой неугасимо говорит жажда новых форм, идей, деяний и мучительное стремление вскрыть тайны природы, найти смысл бытия.

Будучи порабощен властью государства, он остается внутренне свободен, - именно силой этой свободы духа он разрушает изжитые формы жизни и создает новые. Человек деяния, он создал для себя жизнь мучительно напряженную, порочную, но - прекрасную своей полнотой. Он возбудитель всех социальных болезней, извращений плоти и духа, творец лжи и социального лицемерия, но - это он создал микроскоп самокритики, который позволяет ему со страшной ясностью видеть все свои пороки и преступления, все вольные и невольные ошибки свои, малейшие движения своего всегда и навеки неудовлетворенного духа.

Великий грешник перед ближним и, может быть, еще больший перед самим собою, он - великомученик своих стремлений, которые, искажая, разрушая его, родят все новые и новые муки и радости бытия. Дух его, как проклятый Агасфер, идет в безграничье будущего, куда-то к сердцу космоса или в холодную пустоту вселенной, которую он - может быть - заполнит эманацией своей психофизической энергии, создав - со временем - нечто не доступное представлениям разума сегодня.

Инстинкту важны только утилитарные результаты развития культуры духа, только то, что увеличивает внешнее, материальное благополучие жизни, хотя бы это была явная и унизительная ложь.

Для интеллекта процесс творчества важен сам по себе; интеллект глуп, как солнце, он работает бескорыстно.

Был в России некто Иван Болотников, человек оригинальной судьбы: ребенком он попал в плен к татарам во время одного из их набегов на окраинные города Московского царства, юношей был продан в рабство туркам, - работал на турецких галерах, его выкупили из рабства венецианцы, и, прожив некоторое время в аристократической Республике Дожей, он возвратился в Россию.

Это было в 1606 году; московские бояре только что затравили талантливого царя Бориса Годунова и убили умного смельчака, загадочного юношу, который, приняв имя Дмитрия, сына Ивана Грозного, занял Московский престол и, пытаясь перебороть азиатские нравы московитян, говорил в лицо им:

«Вы считаете себя самым праведным народом в Мире, а вы - развратны, злобны, мало любите ближнего и не расположены делать добро».

Его убили, был выбран в цари хитрый, двоедушный Шуйский, князь Василий, явился второй самозванец, тоже выдававший себя за сына Грозного, и вот в России началась кровавая трагедия политического распада, известная в истории под именем Смуты. Иван Болотников пристал ко второму самозванцу, получил от него право команды небольшим отрядом сторонников самозванца и пошел с ними на Москву, проповедуя холопам и крестьянам:

«Бейте бояр, берите их жен и все достояние их. Бейте торговых и богатых людей, делите между собой их имущество».

Эта соблазнительная программа примитивного коммунизма привлекла к Болотникову десятки тысяч холопов, крестьян и бродяг, они неоднократно били войска царя Василия, вооруженные и организованные лучше их; они осадили Москву и с великим трудом были отброшены от нее войском бояр и торговых людей. В конце концов этот первый мощный бунт крестьян был залит потоками крови, Болотникова взяли в плен, выкололи ему глаза и утопили его.

Имя Болотникова не сохранилось в памяти крестьянства, его жизнь и деятельность не оставила по себе ни песен, ни легенд. И вообще в устном творчестве русского крестьянства нет ни слова о десятилетней эпохе - 1602-1603 гг. - кровавой смуты, о которой историк говорит как о «школе своевольства, безначалия, политического неразумия, двоедушия, обмана, легкомыслия и мелкого эгоизма, не способного оценить общих нужд». Но все это не оставило никаких следов ни в быте, ни в памяти русского крестьянства.

В легендах Италии сохранилась память о фра Дольчино, чехи помнят Яна Жижку, так же как крестьяне Германии Томаса Мюнцера, Флориана Гейера, а французы - героев и мучеников Жакерии и англичане имя Уота Тейлора, - обо всех этих людях в народе остались песни, легенды, рассказы. Русское крестьянство не знает своих героев, вождей, фанатиков любви, справедливости, мести.

Через 50 лет после Болотникова донской казак Степан Разин поднял крестьянство почти всего Поволжья и двинулся с ним на Москву, возбужденный той же идеей политического и экономического равенства. Почти три года его шайки грабили и резали бояр и купцов, он выдерживал правильные сражения с войсками царя Алексея Романова, его бунт грозил поднять всю деревенскую Русь. Его разбили, потом четвертовали. В народной памяти о нем осталось две-три песни, но чисто народное происхождение их сомнительно, смысл же был не понятен крестьянству уже в начале XIX века.

Не менее мощным и широким по размаху был бунт, поднятый при Екатерине Великой уральским казаком Пугачевым, - «эта последняя попытка борьбы казачества с режимом государства», как определил этот бунт историк С. Ф. Платонов. О Пугачеве тоже не осталось ярких воспоминаний в крестьянстве, как и о всех других, менее значительных, политических достижениях русского народа.

О них можно сказать буквально то же, что сказано историком о грозной эпохе Смуты:

«Все эти восстания ничего не изменили, ничего не внесли нового в механизм государства, в строй понятий, в нравы и стремления…»

К этому суждению уместно прибавить вывод одного иностранца, внимательно наблюдавшего русский народ. «У этого народа нет исторической памяти. Он не знает свое прошлое и даже как будто не хочет знать его». Великий князь Сергей Романов рассказал мне, что в 1913 году, когда праздновалось трехсотлетие династии Романовых и царь Николай был в Костроме, - Николай Михайлович - тоже великий князь, талантливый автор целого ряда солидных исторических трудов, - сказал царю, указывая на многотысячную толпу крестьян:

«А ведь они совершенно такие же, какими были в XVII веке, выбирая на царство Михаила, такие же; это - плохо, как ты думаешь?»

Царь промолчал. Говорят, он всегда молчал в ответ на серьезные вопросы. Это - своего рода мудрость, если не является хитростью или - не вызвано страхом.

Жестокость - вот что всю жизнь изумляло и мучило меня. В чем, где корни человеческой жестокости? Я много думал над этим и - ничего не понял, не понимаю.

Давно когда-то я прочитал книгу под зловещим заглавием: «Прогресс как эволюция жестокости».

Автор, искусно подобрав факты, доказывал, что с развитием прогресса люди все более сладострастно мучают друг друга и физически, и духовно. Я читал эту книгу с гневом, не верил ей и скоро забыл ее парадоксы.

Но теперь, после ужасающего безумия европейской войны и кровавых событий революции, - теперь эти едкие парадоксы все чаще вспоминаются мне. Но - я должен заметить, что в русской жестокости эволюции, кажется, нет, формы ее как будто не изменяются.

Летописец начала XVII века рассказывает, что в его время так мучили: «насыпали в рот пороху и зажигали его, а иным набивали порох снизу, женщинам прорезывали груди и, продев в раны веревки, вешали на этих веревках».

В 18-м и 19-м годах то же самое делали на Дону и на Урале: вставив человеку -снизу - динамитный патрон, взрывали его.

Я думаю, что русскому народу исключительно - так же исключительно, как англичанину чувство юмора - свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни.

В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтоб русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы, хотя допустимо, что при плохом питании русского крестьянства яд алкоголя действует на психику сильнее в России, чем в других странах, где питание народа обильнее и разнообразнее.

Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, - любимое чтение грамотеев в глухих деревнях.

Если б факты жестокости являлись выражением извращенной психологии единиц - о них можно было не говорить, в этом случае они материал психиатра, а не бытописателя. Но я имею в виду только коллективные забавы муками человека.

В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда - вниз головой - пленных красноармейцев, оставляя ноги их - до колен - на поверхности земли; потом они постепенно засыпали яму землею, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задохнется позднее других.

Забайкальские казаки учили рубке молодежь свою на пленных.

В Тамбовской губернии коммунистов пригвождали железнодорожными костылями в левую руку и в левую ногу к деревьям на высоте метра над землею и наблюдали, как эти - нарочито неправильно распятые люди - мучаются.

Вскрыв пленному живот, вынимали тонкую кишку и, прибив ее гвоздем к дереву или столбу телеграфа, гоняли человека ударами вокруг дерева, глядя, как из раны выматывается кишка. Раздев пленного офицера донага, сдирали с плеч его куски кожи, в форме погон, а на место звездочек вбивали гвозди; сдирали кожу по линиям портупей и лампасов - эта операция называлась «одеть по форме». Она, несомненно, требовала немало времени и большого искусства.

Творилось еще много подобных гадостей, отвращение не позволяет увеличивать количество описаний этих кровавых забав.

Кто более жесток: белые или красные? Вероятно - одинаково, ведь и те, и другие - русские. Впрочем, на вопрос о степенях жестокости весьма определенно отвечает история: наиболее жесток - наиболее активный…

Думаю, что нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне, и, вероятно, ни в одной стране нет таких вот пословиц-советов:

«Бей жену обухом, припади да понюхай - дышит? - морочит, еще хочет». «Жена дважды мила бывает: когда в дом ведут, да когда в могилу несут». «На бабу да на скотину суда нет». «Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее».

Сотни таких афоризмов, - в них заключена веками нажитая мудрость народа, - обращаются в деревне, эти советы слышат, на них воспитываются дети.

Детей бьют тоже очень усердно. Желая ознакомиться с характером преступности населения губерний Московского округа, я просмотрел «Отчеты Московской судебной палаты» за десять лет - 1900-1910 гг. - и был подавлен количеством истязаний детей, а также и других форм преступлений против малолетних. Вообще в России очень любят бить, все равно - кого. «Народная мудрость» считает битого человека весьма ценным: «За битого двух небитых дают, да и то не берут».

Есть даже поговорки, которые считают драку необходимым условием полноты жизни. «Эх, жить весело, да - бить некого». Я спрашивал активных участников гражданской войны: не чувствуют ли они некоторой неловкости, убивая друг друга?

Нет, не чувствуют.

«У него - ружье, у меня - ружье, значит - мы равные; ничего, побьем друг друга - земля освободится».

Однажды я получил на этот вопрос ответ крайне оригинальный, мне дал его солдат европейской войны, ныне он командует значительным отрядом Красной армии.

- Внутренняя война - это ничего! А вот междоусобная, против чужих, - трудное дело для души. Я вам, товарищ, прямо скажу: русского бить легче. Народу у нас много, хозяйство у нас плохое; ну, сожгут деревню, - чего она стоит! Она и сама сгорела бы в свой срок. И вообще, это наше внутреннее дело, вроде маневров, для науки, так сказать. А вот когда я в начале той войны попал в Пруссию - Боже, до чего жалко было мне тамошний народ, деревни ихние, города и вообще хозяйство! Какое величественное хозяйство разоряли мы по неизвестной причине. Тошнота!… Когда меня ранили, так я почти рад был, - до того тяжело смотреть на безобразие жизни. Потом - попал я на Кавказ к Юденичу, там турки и другие черномазые личности. Беднейший народ, добряки, улыбаются, знаете, - неизвестно почему. Его бьют, а он улыбается. Тоже - жалко, ведь и у них, у каждого есть свое занятие, своя привязка к жизни…

Это говорил человек, по-своему гуманный, он хорошо относится к своим солдатам, они, видимо, уважают и даже любят его, и он любит свое военное дело. Я попробовал рассказать ему кое-что о России, о ее значении в мире, - он слушал меня задумчиво, покуривая папиросу, потом глаза у него стали скучные, вздохнув, он сказал:

- Да, конечно, держава была специальная, даже вовсе необыкновенная, ну а теперь, по-моему, окончательно впала в негодяйство!

Мне кажется, что война создала немало людей, подобных ему, и что начальники бесчисленных и бессмысленных банд - люди этой психологии.

Говоря о жестокости, трудно забыть о характере еврейских погромов в России. Тот факт, что погромы евреев разрешались имевшими власть злыми идиотами, - никого и ничего не оправдывает. Разрешая бить и грабить евреев, идиоты не внушали сотням погромщиков: отрезайте еврейкам груди, бейте их детей, вбивайте гвозди в черепа евреев, - все эти кровавые мерзости надо рассматривать как «проявление личной инициативы масс».

Но где же - наконец - тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво рассказывала миру русская литература XIX века?

В юности моей я усиленно искал такого человека по деревням России и - не нашел его. Я встретил там сурового реалиста и хитреца, который, когда это выгодно ему, прекрасно умеет показать себя простаком. По природе своей он не глуп и сам хорошо знает это. Он создал множество печальных песен, грубых и жестоких сказок, создал тысячи пословиц, в которых воплощен опыт его тяжелой жизни. Он знает, что «мужик не глуп, да - мир дурак» и что «мир силен, как вода, да глуп, как свинья».

Он говорит: «Не бойся чертей, бойся людей». «Бей своих - чужие бояться будут».

О правде он не очень высокого мнения: «Правдой сыт не будешь». «Что в том, что ложь, коли сыто живешь». «Правдивый, как дурак, так же вреден».

Чувствуя себя человеком, способным на всякий труд, он говорит: «Бей русского, - часы сделает». А бить надо потому, что «каждый день есть не лень, а работать неохота».

Таких и подобных афоризмов у него тысячи, он ловко умеет пользоваться ими, с детства он слышит их и с детства убеждается, как много заключено в них резкой правды и печали, как много насмешки над собою и озлобления против людей. Люди - особенно люди города - очень мешают ему жить, он считает их лишними на земле, буквально удобренной потом и кровью его, на земле, которую он мистически любит, непоколебимо верит и чувствует, что с этой землей он крепко спаян плотью своей, что она его кровная собственность, разбойнически отнятая у него. Он задолго раньше лорда Байрона знал, что «пот крестьянина стоит усадьбы помещика». Литература народолюбцев служила целям политической агитации и поэтому идеализировала мужика. Но уже в конце ХIХ столетия отношение литературы к деревне и крестьянину начало решительно изменяться, стало менее жалостливое и более правдивое. Начало новому взгляду на крестьянство положил Антон Чехов рассказами «В овраге» и «Мужики».

В первых годах ХХ столетия являются рассказы лучшего из современных русских художников слова, Ивана Бунина; его «Ночной разговор» и другая, превосходная по красоте языка и суровой правдивости повесть «Деревня» утвердили новое, критическое отношение к русскому крестьянству.

О Бунине в России говорят, что «он, как дворянин, относится к мужику пристрастно и даже враждебно». Разумеется, это неверно - Бунин прекрасный художник и только. Но в русской литературе текущего века есть более резкие и печальные свидетельства о жуткой деревенской темноте - это «Юность», поверьте, написанная талантливым крестьянином Орловской губернии Иваном Волиным, это рассказы московского крестьянина Семена Подъячева, а также рассказы сибирского крестьянина Всеволода Иванова, молодого писателя исключительной яркости и силы.

Этих людей едва ли можно заподозрить в предвзятом и враждебном отношении к среде, родной им по плоти и крови, - к среде, связь с которой ими еще не порвана. Им более, чем кому-либо иному, известна и понятна жизнь крестьянства - горе и грубые радости деревни, слепота разума и жестокость чувства.

В заключение этого невеселого очерка я приведу рассказ одного из участников научной экспедиции, работавшей на Урале в 1921 году. Крестьянин обратился к членам экспедиции с таким вопросом:

- Вы люди ученые, скажите, как мне быть. Зарезал у меня башкир корову, я башкира, к о н е ч н о, убил, а после того сам свел корову у его семьи, так вот: будет мне за корову наказание?

Когда его спросили: а за убийство человека разве он не ждет наказа-

ния, - мужик спокойно ответил:

- Это - ничего, человек теперь дешев.

Характерно здесь слово «конечно», оно свидетельствует, что убийство стало делом простым, обычным. Это - отражение гражданской войны и бандитизма.

А вот это образец того, как - иногда - воспринимаются новые для деревенского разума идеи.

Сельский учитель, сын крестьянина, пишет мне: «Так как знаменитый ученый Дарвин установил научно необходимость беспощадной борьбы за существование и ничего не имеет против уничтожения слабых и бесполезных людей, а в древнее время стариков отвозили в овраги на смерть от голода или, посадив на дерево, стряхивали оттуда, чтобы они расшиблись, - то, протестуя против такой жестокости, я предлагаю уничтожать бесполезных людей мерами более сострадательного характера. Например - окармливать их чем-нибудь вкусным и так далее. Эти меры смягчали бы повсеместную борьбу за существование, то есть приемы ее. Так же следует поступить со слабоумными идиотами, с сумасшедшими и преступниками от природы, а может быть, и с неизлечимо больными, горбатыми, слепыми и проч. Такое законодательство, конечно, не понравится нашей ноющей интеллигенции, но пора уже перестать считаться с ее консервативной и контрреволюционной идеологией. Содержание бесполезных людей обходится народу слишком дорого, и эту статью расхода нужно сократить до нуля».

Много сейчас в России пишется таких и подобных проектов, писем, докладов, - очень они удручают, но и они, невзирая на их уродство, заставляют чувствовать, что мысль деревни пробуждена и хотя работает неумело, однако работает в направлении, совершенно новом для нее: деревня пытается мыслить о государстве в его целом.

Существует мнение, что русский крестьянин как-то особенно глубоко религиозен. Я никогда не чувствовал этого, хотя, кажется, достаточно внимательно наблюдал духовную жизнь народа. Я думаю, что человек безграмотный и не привыкший мыслить не может быть истинным теистом или атеистом и что путь к твердой, глубокой вере лежит через пустыню неверия.

Беседуя с верующими крестьянами, присматриваясь к жизни различных сект, я видел прежде всего органическое, слепое недоверие к поискам мысли, к ее работе, наблюдал умонастроение, которое следует назвать скептицизмом невежества.

В стремлении сектантов обособиться, отойти в сторону от государственной церковной организации мною всегда чувствовалось отрицательное отношение не только к обрядам и - всего меньше - к догматам, а вообще к строю государственной и городской жизни. В этом отрицании я не могу уловить какой-либо оригинальной идеи, признаков творческой мысли, искания новых путей духа. Это просто пассивное и бесплодное отрицание явлений и событий, связей и значений которых мысль, развитая слабо, не может понять.

Мне кажется, что революция вполне определенно доказала ошибочность убеждения в глубокой религиозности крестьянства в России. Я не считаю значительными факты устройства в сельских церквах театров и клубов, хотя это делалось - иногда - не потому, что не было помещения, более удобного для театра, а - с явной целью демонстрировать свободомыслие. Наблюдалось и более грубое кощунственное отношение ко храму, - его можно объяснить враждой к «попам», желанием оскорбить священника, а порою дерзким и наивным любопытством юности: что со мною будет, если я оскорблю вот это, всеми чтимое?

Несравненно значительнее такие факты: разрушение глубоко чтимых народом монастырей - древней Киево-Печерской лавры и сыгравшего огромную историческую и религиозную роль Троице-Сергиевского монастыря - не вызвало в крестьянстве ни протестов, ни волнения, - чего уверенно ждали некоторые политики. Как будто эти центры религиозной жизни вдруг утратили свою магическую силу, привлекавшую верующих со всех концов обширной русской земли. А ведь сотни тысяч пудов хлеба, спрятанного от голодной Москвы и Петербурга, деревня защищала с оружием в руках, не щадя своей жизни.

Когда провинциальные советы вскрывали «нетленные», высоко чтимые народом мощи, - народ отнесся и к этим актам совершенно равнодушно, с молчаливым, тупым любопытством. Вскрытие мощей производилось крайне бестактно и часто в очень грубых формах - с активным участием инородцев, иноверцев, с грубым издевательством над чувствами верующих в святость и чудотворную силу мощей. Но - и это не возбудило протестов со стороны людей, которые еще вчера преклонялись перед гробницами «чудотворцев». Я опросил не один десяток очевидцев и участников разоблачения церковного обмана: что чувствовали они, когда перед глазами вместо нетленного и благоухающего тела являлась грубо сделанная кукла или открывались полуистлевшие кости? Одни говорили, что совершилось чудо: святые тела, зная о поругании, затеянном неверами, покинули гробницы свои и скрылись. Другие утверждали, что обман был устроен монахами лишь тогда, когда им стало известно о намерении властей уничтожить мощи: «Они вынули настоящие нетленные мощи и заменили их чучелами».

Так говорят почти одни только представители старой, безграмотной деревни. Более молодые и грамотные крестьяне признают, конечно, что обман был, и говорят:

- Это хорошо сделано, - одним обманом меньше.

Но затем у них являются такие мысли, - я воспроизвожу их буквально, как они записаны мною.

- Теперь, когда монастырские фокусы открыты, - докторов надо пощупать и разных ученых - их дела открыть народу.

Нужно было долго убеждать моего собеседника, чтобы он объяснил смысл своих слов. Несколько смущаясь, он сказал:

- Конечно, вы не верите в это… А говорят, что теперь можно отравить ветер ядом и - конец всему живущему, и человеку, и скоту. Теперь - все озлобились, жалости ни в ком нет…

Другой крестьянин, член уездного совета, называющий себя коммунистом, еще более углубил эту тревожную мысль.

- Нам никаких чудес не надо. Мы желаем жить при ясном свете, без опасений, без страха. А чудес затеяно - много. Решили провести электрический свет по деревням, говорят: пожаров меньше будет. Это - хорошо, дай Бог! Только как бы ошибок не делали, поверните какой-нибудь винтик не в ту сторону и - вся деревня вспыхнула огнем. Видите, чего опасно? К этому скажу: городской народ - хитер, а деревня дура, обмануть ее легко. А тут - затеяно большое дело. Солдаты сказывали, что на войне и электрическим светом целые полки убивали.

Я постарался рассеять страх Калибана - и услышал от него разумные слова:

- Один все знает, а другой - ничего; в этом и начало всякого горя. Как я могу врать, ежели ничего не знаю?

Жалобы деревни на свою темноту раздаются все чаще, звучат все более тревожно. Сибиряк, энергичный парень, организатор партизанского отряда в тылу Колчака, угрюмо говорит:

- Не готов наш народ для событий. Шатается туда и сюда, слеп разумом. Разбили мы отряд колчаковцев, три пулемета отняли, пушечку, обозишко небольшой, людей перебили с полсотни у них, сами потеряли семьдесят одного, сидим, отдыхаем, вдруг ребята мои спрашивают меня: а что, не у Колчака ли правда-то? Не против ли себя идем?* Да и сам я иной день как баран живу - ничего не понимаю. Распря везде! Мне доктор один в Томске - хороший человек - говорил про вас, что вы еще с девятьсот пятого года японцам служите за большие деньги. А один пленный, колчаковский солдат из матросов, раненый, доказывал нам, что Ленин немцам на руку играет. Документы у него были, и доказано в них, что имел Ленин переписку о деньгах с немецкими генералами. Я велел солдата расстрелять, чтобы он народ не смущал, - а все-таки долго на душе неспокойно было. Ничего толком не знаешь - кому верить? Все против всех. И себе верить боязно.

Немало бесед вел я с крестьянами на разные темы и, в общем, они вызвали у меня тяжелое впечатление: люди много видят, но - до отчаяния мало понимают. В частности, беседы о мощах показали мне, что вскрытый обман церкви усилил подозрительное и недоверчивое отношение деревни к городу. Не к духовенству, не к власти, а именно к городу как сложной организации хитрых людей, которые живут трудом и хлебом деревни, делают множество бесполезных крестьянину вещей, всячески стремятся обмануть его и ловко обманывают.

Работая в комиссии по ликвидации безграмотности, я беседовал однажды с группой подгородних петербургских крестьян на тему об успехах науки и техники.

- Так, - сказал один слушатель, бородатый красавец, - по воздуху галками научились летать, под водой щуками плаваем, а на земле жить не умеем. Сначала-то на земле надо бы твердо устроиться, а на воздух - после. И денег бы не тратить на эти забавки!

Другой сердито добавил:

- Пользы нам от фокусов этих нет, а расход большой и людьми, и деньгами. Мне подковы надо, топор, у меня гвоздей нет, а вы тут на улицах памятники ставите - баловство это!

- Ребятишек одеть не во что, а у вас везде флаги болтаются…

И в заключение, после длительной, жестокой критики городских «забавок», бородатый мужик сказал, вздыхая:

- Если бы революцию мы сами делали, - давно бы на земле тихо стало и порядок был бы…

Иногда отношение к горожанам выражается в такой простой, но радикальной форме:

- Срезать надо с земли всех образованных, тогда нам, дуракам, легко жить будет, а то - замаяли вы нас!

В 1919 году милейший деревенский житель спокойно разул, раздел и вообще обобрал горожанина, выманивая у него на хлеб и картофель все, что нужно и не нужно деревне.

Не хочется говорить о грубо насмешливом, мстительном издевательстве, которым деревня встречала голодных людей города.

Всегда выигрывая на обмане, крестьяне - в большинстве - старались и умели придать обману унизительный характер милостыни, которую они нехотя дают барину, «прожившемуся на революции». Замечено было, что к рабочему относились не то чтобы человечнее, но осторожнее. Вероятно, осторожность эта объясняется анекдотическим советом одного крестьянина другому:

- Ты с ним осторожнее, он, говорят, где-то Совдеп держал.

Интеллигент почти неизбежно подвергался моральному истязанию. Например: установив после долгого спора точные условия обмена, мужик или баба равнодушно говорили человеку, у которого дома дети в цинге:

- Нет, иди с Богом. Раздумали мы, не дадим картофеля…

Когда человек говорил, что слишком долго приходится ждать, он получал в ответ злопамятные слова:

- Мы - бывало, ваших милостей еще больше ждали.

Да, чем другим, а великодушием русский крестьянин не отличается. Про него можно сказать, что он не злопамятен: он не помнит зла, творимого им самим, да, кстати, не помнит и добра, содеянного в его пользу другим.

Один инженер, возмущенный отношением крестьян к группе городских жителей, которые приплелись в деревню под осенним дождем и долго не могли найти места, где бы обсушиться и отдохнуть, - инженер, работавший в этой деревне на торфу, сказал крестьянам речь о заслугах интеллигенции в истории политического освобождения народа. Он получил из уст русоволосого, голубоглазого славянина сухой ответ:

- Читали мы, что действительно ваши довольно пострадали за политику, только ведь это вами же и писано. И вы по своей воле на революцию шли, а не по найму от нас, - значит, мы за горе ваше не отвечаем - за все Бог с вами рассчитается…

Я не привел бы этих слов, если бы не считал их типичными - в различных сочетаниях я лично слышал их десятки раз.

Но необходимо отметить, что унижение хитроумного горожанина перед деревней имело для нее очень серьезное и поучительное значение: деревня хорошо поняла зависимость города от нее, до этого момента она чувствовала только свою зависимость от города.

В России - небывалый, ужасающий голод, он убивает десятки тысяч людей, убьет миллионы. Эта драма возбуждает сострадание даже у людей, относящихся враждебно к России, стране, где, по словам одной американки, «всегда холера или революция». Как относится к этой драме русский, сравнительно пока еще сытый, крестьянин?

- «Не плачут в Рязани о Псковском неурожае», - отвечает он на этот вопрос старинной пословицей.

- «Люди мрут - нам дороги трут», - сказал мне старик новгородец, а его сын, красавец, курсант военной школы, развил мысль отца так:

- Несчастье - большое, и народу вымрет - много. Но - кто вымрет? Слабые, трепанные жизнью; тем, кто жив останется, в пять раз легче будет.

Вот голос подлинного русского крестьянина, которому принадлежит будущее. Человек этого типа рассуждает спокойно и весьма цинично, он чувствует свою силу, свое значение.

- С мужиком - не совладаешь, - говорит он. - Мужик теперь понял: в чьей руке хлеб, в той и власть, и сила.

Это говорит крестьянин, который встретил политику национализации сокращением посевов как раз настолько, чтобы оставить городское население без хлеба и не дать власти ни зерна на вывоз за границу.

- Мужик как лес: его и жгут, и рубят, а он самосевом растет да растет, - говорил мне крестьянин, приехавший в сентябре из Воронежа в Москву за книгами по вопросам сельского хозяйства. - У нас не заметно, чтоб война убавила народу. А теперь вот, говорят, миллионы вымрут, - конечно, заметно станет. Ты считай хоть по две десятины на покойника - сколько освободится земли? То-то. Тогда мы такую работу покажем - весь свет ахнет. Мужик работать умеет, только дай ему - на чем. Он забастовок не устраивает, - этого земля не позволяет ему!

В общем, сытное и полусытное крестьянство относится к трагедии голода спокойно, как издревле привыкло относиться к стихийным бедствиям. А в будущее крестьянин смотрит все более уверенно, и в тоне, которым он начинает говорить, чувствуется человек, сознающий себя единственным и действительным хозяином русской земли.

Очень любопытную систему областного хозяйства развивал передо мной один рязанец:

- Нам, друг, больших фабрик не надо, от них только бунты и всякий разврат. Мы бы так устроились: сукновальню человек на сто рабочих, кожевню - тоже небольшую, и так все бы маленькие фабрики, да подальше одна от другой, чтобы рабочие-то не скоплялись в одном месте, и так бы, потихоньку, всю губернию обстроить небольшими заводиками, а другая губерния - тоже так. У каждой - все свое, никто ни в чем не нуждается. И рабочему сытно жить, и всем - спокойно. Рабочий - он жадный, ему все подай, что он видит, а мужик - малым доволен…

- Многие ли думают так? - спросил я.

- Думают некоторые, кто поумнее.

- Рабочих-то не любите?

- Зачем? Я только говорю, что беспокойный это народ, когда в большом скоплении он. Разбивать их надо на малые артели, там сотня, тут сотня…

А отношение крестьян к коммунистам - выражено, по моему мнению, всего искреннее и точнее в совете, данном односельчанами моему знакомому крестьянину, талантливому поэту:

- Ты, Иван, смотри, в коммуну не поступай, а то мы у тебя и отца и брата зарежем, да - кроме того - и соседей обоих тоже.

- Соседей-то за что?

- Дух ваш искоренять надо.

Какие же выводы делаю я?

Прежде всего: не следует принимать ненависть к подлости и глупости за недостаток дружеского внимания к человеку, хотя подлость и глупость не существуют вне человека. Я очертил - так, как я ее понимаю, - среду, в которой разыгралась и разыгрывается трагедия русской революции. Это - среда полудиких людей.

Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа.

Когда в «зверствах» обвиняют вождей революции - группу наиболее активной интеллигенции, - я рассматриваю эти обвинения как ложь и клевету, неизбежные в борьбе политических партий, или - у людей честных - как добросовестное заблуждение.

Напомню, что всегда и всюду особенно злые, бесстыдные формы принимает ложь обиженных и побежденных. Из этого отнюдь не следует, что я считаю священной и неоспоримой правду победителей. Нет, я просто хочу сказать то, что хорошо знаю и что - в мягкой форме - можно выразить словами печальной, но истинной правды: какими бы идеями ни руководились люди, - в своей практической деятельности они все еще остаются зверями. И часто - бешеными, причем иногда бешенство объяснимо страхом. Обвинения в эгоистическом своекорыстии, честолюбии и бесчестности я считаю вообще не применимыми ни к одной из групп русской интеллигенции - неосновательность этих обвинений прекрасно знают все те, кто ими оперирует.

Не отрицаю, что политики наиболее грешные люди из всех окаянных грешников земли, но это потому, что характер деятельности неуклонно обязывает их руководствоваться иезуитским принципом «цель оправдывает средство».

Но люди искренно любящие и фанатики идеи нередко сознательно искажают душу свою ради блага других. Это особенно приложимо к большинству русской активной интеллигенции - она всегда подчиняла вопрос качества жизни интересам и потребностям количества первобытных людей.

Тех, кто взял на себя каторжную, геркулесову работу очистки авгиевых конюшен русской жизни, я не могу считать «мучителями народа», - с моей точки зрения, они - скорее жертвы.

Я говорю это, исходя из крепко сложившегося убеждения, что вся русская интеллигенция, мужественно пытавшаяся поднять на ноги тяжелый русский народ, лениво, нерадиво и бесталанно лежавший на своей земле, - вся интеллигенция является жертвой истории прозябания народа, который ухитрился жить изумительно нищенски на земле, сказочно богатой. Русский крестьянин, здравый смысл которого ныне пробужден революцией, мог бы сказать о своей интеллигенции: глупа, как солнце, работает так же бескорыстно.

Он, конечно, не скажет этого, ибо ему еще не ясно решающее значение интеллектуального труда.

Почти весь запас интеллектуальной энергии, накопленной Россией в XIX веке, израсходован революцией, растворился в крестьянской массе. Интеллигент, производитель духовного хлеба, рабочий, творец механизма городской культуры, постепенно и с быстротой, все возрастающей, поглощается крестьянством, и оно жадно впитывает все полезное ему, что создано за эти четыре года бешеной работы.

Теперь можно с уверенностью сказать, что, ценою гибели интеллигенции и рабочего класса, русское крестьянство ожило.

Да, это стоило мужику дорого, и он еще не все заплатил, трагедия не кончена. Но революция, совершенная ничтожной - количественно - группой интеллигенции, во главе нескольких тысяч воспитанных ею рабочих, эта революция стальным плугом взбороздила вю массу народа так глубоко, что крестьянство уже едва ли может возвратиться к старым, в прах и навсегда разбитым формам жизни; как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень - все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя - грамотных, разумных, бодрых людей.

На мой взгляд, это будет не очень «милый и симпатичный русский народ», но это будет - наконец - деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям.

Он не скоро задумается над теорией Эйнштейна и научится понимать значение Шекспира или Леонардо да Винчи, но, вероятно, он даст денег на опыты Штейнаха и, несомненно, очень скоро усвоит значение электрификации, ценность ученого агронома, полезность трактора, необходимость иметь в каждом селе хорошего доктора и пользу шоссе.

У него разовьется хорошая историческая память и, памятуя свое недавнее мучительное прошлое, он - на первой поре строительства новой жизни - станет относиться довольно недоверчиво, если не прямо враждебно, к интеллигенту и рабочему, возбудителям различных беспорядков и мятежей.

И город, неугасимый костер требовательной, все исследующей мысли, источник раздражающих, не всегда понятных явлений и событий, не скоро заслужит справедливую оценку со стороны этого человека, не скоро будет понят им, как мастерская, где непрерывно вырабатываются новые идеи, машины, вещи, назначение которых - облегчить и украсить жизнь народа.

Вот схема моих впечатлений и мыслей о русском народе.

Дмитрий Галковский

Наш Солженицын

Изданы дневники классика «советской истории» Исаака Минца

Исаак Израилевич Минц родился в 1896 году в семье местечкового лавочника. О дореволюционном периоде его жизни известно мало. Сам Минц любил рассказывать красочные эпизоды из своей молодости, все они не выдерживают критики. Например, по его версии, он окончил классическую гимназию и пытался поступить на ма- тематическое отделение Петербургского университета, куда его якобы не взяли «из-за еврейского происхождения». Тем не менее Минц, несмотря на подобное надругательство, всю жизнь следил за математической литературой.

На самом деле, Минц учился в харьковской фельдшерской школе, куда попал после учебы в городском училище, а может быть, хедере. Уровень его математических знаний хорошо иллюстрирует следующее воспоминание ученика.

«Однажды я захожу к Минцу, он сидит за огромным письменным столом, заваленным книгами, рукописями, авторефератами, и заполняет квитанции на оплату электроэнергии. Подняв голову и увидев меня, он как-то растерянно спрашивает: «Саша, сколько будет 5 и 6?» Я, решив, что он шутит, ответил тоже в шутливом тоне: «12». Он тут же записал эту цифру, а затем, глядя мне в глаза, удивленно говорит: «Так много?» И мне стало неловко за свою шутку».

Минц действительно покупал книги советских математиков и даже иногда что-то цитировал оттуда. Делалось это в контексте академических интриг - для поддержания реноме ученого среди многочисленных академиков-математиков и академиков-физиков. Примерно так же Минц разбирался в гуманитарных дисциплинах. Даже в отредактированном издании его дневников, Талейран путается с Тамерланом а Маколей с Макиавелли. Правда, хорошая память и актерские данные в данном случае позволяли ему имитировать образование более успешно. Он мог выучить наизусть цитату или латинское изречение, удачно рассказать исторический анекдот.

В то же время, нельзя считать Минца человеком невежественным. Он знал английский язык (что, видимо, и спасло его от 37-го года) и обладал некоторым литературным слогом - на уровне профессионального журналиста. У него никогда не было презрения к интеллигенции, и он правильно ставил ударения. Можно сказать, что он испытывал некоторый комплекс неполноценности по отношению к образованным людям и стремился перед ними отчитаться в собственной эрудиции. Будучи в Америке, уже пожилой Минц, узнав, что делегация посетит родину какого-то местного поэта, выучил наизусть его стихотворение и процитировал под памятником, заявив, что с младых ногтей увлечен американской поэзией. Точно так же он стремился себя вести в любой культурной терра инкогнита, будь то Чехия, филология или кристаллография.

Считается, что Минц весной 1917 года вступил в партию Ленина. Это весьма маловероятно. По ряду косвенных признаков можно предположить, что он был анархистом или эсером и переметнулся к большевикам не раньше 1918 года. Это достаточно стандартный ход, как, впрочем, стандартно и его последующее замалчивание.

Коронным номером Минца-рассказчика были многочисленные байки о службе комиссаром во время гражданской войны. В основном, Минц рассказывал, как пил самогон и читал Шевченко по-украински, дабы расположить к себе червонное казачество. На самом деле, функция комиссара заключалась не в агитации красноармейцев, а в надзоре над военспецами. В бой войско вел военспец, и речи перед строем произносил тоже военспец. Комиссара бойцы не видели и не знали в лицо. Это чекист при штабе, пишущий ориентировки на своего командира и обладающий правом по первому приказу сверху - а в критическом случае и по своему усмотрению - командира арестовать. Начальный этап комиссарской карьеры Минца известен плохо, он сразу начинает службу с должности дивизионного комиссара, затем становится корпусным комиссаром и в 1923-1925 годах служит комиссаром в Академии воздушного флота.

Одновременно в 1923 году Минц поступает в Институт красной профессуры, то есть техникум коммунистических агитаторов. Здесь начинаются некоторые странности, требующие внимательного изучения. Наш герой выучивает английский язык и начинает публиковать работы по истории гражданской войны, причем не на Украине, где он служил, а на Севере, в зоне британской оккупации. В 1926 году выходит его статья «Эсеры в Архангельске», затем «Англичане на Севере». Минц становится замдиректора по заведыванию историческим отделением Института красной профессуры и одновременно занимает еще несколько должностей, включая должность преподавателя англоязычной секции международных ленинских курсов, подготавливающих кадры Коминтерна. В чем причина такого быстрого карьерного роста, не ясно. Одним из слушателей Минца является Гарри Поллит, тогда член Политбюро коммунистической партии Великобритании. В начале 30-х Минц становится руководителем проекта «История Гражданской войны» и сближается с Горьким, а затем, с его подачи, с основными членами «английской группы» - закрытого кружка советской интеллигенции, странным образом не тронутого сталинскими репрессиями 30-х годов. Это Алексей Толстой, Корней Чуковский, Самуил Маршак и др. По рассказам самого Минца, он был переводчиком при встрече Горького с Гербертом Уэллсом в 1934 году. Насколько это соответствует действительности, надо смотреть отдельно. Уровень достоверности рассказов Минца хорошо иллюстрирует следующая дневниковая запись.

«Я был на даче А. М. Горького в 1937 году, когда он принимал Куприна. Тяжело было слушать и еще тяжелее видеть А. И. Куприна таким постаревшим, больным, слабым…»

Напомню, что умирающий Куприн был привезен в СССР в 1937 году, а Горький умер в 1936-м. Это не свидетельствует о ложности дневника - запись была сделана через 40 лет после событий, - но хорошо квалифицирует знаменитые устные рассказы советского историка.

В 1935 году Минц получает степень доктора исторических наук, минуя степень кандидата и без защиты диссертации. В 1939 году он становится членкором, а в 1946 году академиком АН СССР.

Дневниковые записи Минца - именно из-за недостаточной культурности автора замечательный материал для историка. Хорошо виден неотрефлексированный быт «советских небожителей». Как жили, о чем говорили в этой фантастической среде полулюдей-полуживотных.

Вот запись от 1942 года. В стране страшная война, каждый день уносящая тысячи жизней, в тылу голод, разруха. А в английском салоне хорошее вино, шоколад, тушенка-сгущенка, патефон и разговоры о высоком. Сидят в роскошном номере гостиницы «Москва» «советский Киплинг» Николай Тихонов, «шекспирист» Маршак, ученик Резерфорда Капица, беседуют.

«Тихонов влюбленно рассказывал о Ленинграде. Говорил, что жители переносят все лишения, сознавая все значение событий. Кажется, никто бы не удивился, если бы увидел на улицах города товарища Кирова, - так все здесь героично. Борис Львович Бродянский рассказывал Тихонову, как встретил на улице голодающего старика. Шел как-то нервно, а потом вдруг свалился. Голодающие, как и утопающие, разводят руками, словно пытаются выплыть. Бродянский поднял старика, помог ему пройтись, дал ему кусочек хлеба. Старик совсем оправился. Бродянский проводил его до двери квартиры, - оказалось недалеко. Пожав руку Бродянскому, старик сказал: а знаете ли, молодой человек, имя нашего города? Героический Илион!

Оказалось, старик преподавал античную историю. Бродянский быстро нашелся и ответил ему: да, но троянского коня мы не пустим к себе.

Тихонов хочет писать поэму об обороне Ленинграда… Жаловался, что в Ленинграде нет художников, которые бы передали облик чудесного города-героя…

Капица рассказывал об Англии. Как-то был приглашен к Уэллсу. Пришел, позвонил. У дверей стоят двое. Который из них Уэллс? Давно его не видел. Кому дать пальто, а кому - руку. Сунул пальто наугад одному, а тот передал другому. Так Капица узнал, кто из двух Уэллс.

Заговорили о современных писателях Англии. Маршак рассказал о приеме Бернарда Шоу в Ленинграде. Было это в годы, когда мы стали постепенно выкарабкиваться из голода. На приеме был богатый завтрак. Шло все очень вяло. Рассмешил всех не Шоу, а Зощенко. Насытившись, он вдруг сказал: эх! Каждую бы неделю по такому старичку! Все расхохотались…

Маршак читал свои новые стихи… С увлечением рассказывал, что его пригласили на вечер самодеятельности партизанок. Одна из них, награжденная орденом, добавила, что будет читать стихи Маршака о неизвестном герое и боится, что присутствие автора смутит ее.

Какая красивая скромность! настоящая героиня, а стихи читает о каком-то маленьком эпизоде - молодой человек спас ребенка на пожаре.

Сегодня Капица читал в Военно-политической академии имени Ленина доклад «Физика и война». Среди записок, поданных по окончании лекции, была следующая: чем объяснить, что медаль британского Спирс-Фарадеевского общества была вручена советскому физику? Капица ответил: благодаря победам Красной армии. Ответ был встречен аплодисментами».

На другой встрече «английских небожителей» Капица заливался:

«И до Ньютона высказывались догадки о земном притяжении, но только Ньютон сделал гениальное обобщение. Мысли Сталина приходили многим на ум, но только в устах Сталина они получили все свое значение. Гениальность Сталина как раз в том и состоит, что каждый считает своими его идеи».

Надо сказать, что Капица лишь прилежно озвучивал мысли своих английских хозяев. Герберт Уэллс после беседы со Сталиным, происходившей на фоне чудовищной «индийской» голодовки 1933-1934 годов, заявил:

«Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного; в нем нет ничего темного и зловещего, и именно этими его качествами следует объяснять его огромную власть в России. Я думал раньше, прежде чем встретиться с ним, может быть, о нем думали плохо потому, что люди боялись его. Но я установил, что, наоборот, никто его не боится и все верят в него. Русские - это народ целиком ребячливый, инфантильный, но хитрый; у русских мог быть оправданный страх перед коварством как в них самих, так и в других. Сталин - совершенно лишенный хитрости и коварства грузин. Его искренняя ортодоксальность - гарантия безопасности его соратников. Зачарованные Лениным, они боялись вначале отступлений от его магического направления».

Надо сказать, что коллаборационисты вносили посильный вклад в борьбу с голодом. Например, Минц совершил настоящий подвиг, не поехав в блокадный Ленинград. По его словам, хотелось очень, но вместо него голодающим ленинградцам можно было доставить несколько лишних мешков муки, и он отказался от заманчивого предложения. Это, конечно, не английский юмор Герберта Уэллса, а следствие «русской ребячливой инфантильности», но тоже неплохо.

Но Минц, о котором мы до сих пор говорили, это Минц стадии инкубационной. На проектную мощность он вышел после смерти Сталина. В конце сороковых его немного отодвинули от кормушки, но любя. Кампания борьбы с космополитизмом носила сравнительно мирный характер. Мягкий тон был задан в самом начале: Михоэлса не расстреляли как англо-американо-уругвайского шпиона, а деликатно задавили грузовиком и похоронили со всеми почестями. Минца обвинили в еврейском протекционизме и освободили от нескольких должностей. При этом академик остался на свободе, сохранил дачу и возможность работать по специальности. В известном смысле сталинские гонения пошли ему даже на пользу, так как позволили выступить в качестве жертвы культа личности. На период Хрущева и приходится кульминация его биографии.

После террора 30-х Академия наук превратилась в безвольный придаток партийного аппарата. Однако формально АН была пережитком гнилой царской демократии, - в отличие от подавляющего большинства учреждений и ведомств СССР, здесь сохранялась реальная выборная система. Академиков избирали тайным голосованием. В условиях послабления 60-х это стало порождать многочисленные коллизии. Дело было нешуточное: ранг академика АН равнялся рангу замминистра СССР. Подобная щель в тоталитарном заборе номенклатуры сводила людей с ума. В Академию лезли по головам. Частная справедливость на фоне общей несправедливости порождала несправедливость еще большую. Именно после 1953 года АН превратилась в гадючник старых интриганов, развращенных партийными подачками. Точнее, дело было сделано перед войной, но в условиях войны и массового террора люди не могли себя показать во всей красе.

Положение усугублялось тем, что строение Академии было уродливым и разношерстным. Официально разделение АН на секции копировало общую ситуацию в стране: количественно и качественно преобладали математики и физики, а гуманитарные секции влачили самое жалкое состояние. Однако выступавшие под видом историков и философов шуты гороховые были поголовно партийными и имели прямой выход в ЦК. С другой стороны, в условиях деградации гуманитарной культуры естественники дошли до полудикого состояния. Прекрасным примером академического невежества служат беспомощные упражнения Сахарова на ниве культурологии (хотя и сделанные из благих побуждений).

Наконец, в Академии существовало серьезное противоречие между «москвичами» и «ленинградцами», а также между Москвой Ленинградом и остальной страной.

Академическая раздробленность умело поддерживалась ЦК партии. Коммунисты вплоть до 1991 года относились к науке так же, как к религии, то есть терпели полезных ничтожеств, сжав зубы. По принципу «чем хуже, тем лучше». Каждый скандал или подлость в этой среде коммунистов только радовали. КГБ с этой целью проводил «активные мероприятия» и получал ордена за успешно проведенные операции по «разложению классово чуждых элементов».

Минц как нельзя лучше подходил к роли заправилы на академической кухне. С одной стороны, он был человеком глубоко партийным и имел большие связи на уровне Политбюро. В то же время он был человеком по советским меркам культурным и смог установить неформальные связи с верхушкой советской интеллигенции. Наконец, лично Минц был человеком общительным, больше всего напоминающим местечкового балагура в роли кавказского тамады. Он очень любил застолья, тосты, восточную лесть и восточные подарки и в то же время мог облечь в обтекаемую европейскую форму самую невероятную азиатскую чушь. Например, всерьез говорить о научной ценности мемуаров Брежнева или трудов Поспелова. Это своего рода синтетический советский человек, «евразиец», желанный гость в номенклатурных домах отдыха и Эстонии, и Таджикистана.

Но главное другое: Минц был прожженным лжецом, взяточником и интриганом. Сидящим у волшебной щели Академии наук. У щели, через которую ушлый молдаванин или азербайджанец при помощи волшебных «выборов» мог сразу подняться на три ступеньки карьерной лестницы. Надо только договориться с московскими академиками, чтобы они правильно проголосовали. Непосредственно какому-нибудь Курбан-аге с Капицей говорить затруднительно. А вот Минц спокойно мог, не меняя тона, говорить и с той, и с другой стороной. У него после 1953 года выросли крылья. Минц скользкой мокрицей перебирался в зловонном винегрете сплетен, скандалов, подтасовок и провокаций. Началось нечто невероятное. Жизнерадостный академик объезжал союзные республики, собирал бакшиш, раздавал его из-под полы соратникам, участвовал в многочисленных академических пулах и группах. Здесь он в академической группе историков, тут в еврейском лобби, а там - в «английском кружке» (что, масоны? какие масоны?!). При этом он кидал всех. Выборы-то тайные. Несколько раз его уличали, вычисляя очередное кидалово по косвенным данным или проплаченной «утечке», однажды обманутый азиат набросился на него с кулаками. Хладнокровного Минца это только веселило.

Дневники Минца дают красочное описание нравов АН 60-70-х годов. Из них, кстати, ясна вся надуманность и даже инспирированность русско-еврейских противоречий. У Минца был застарелый конфликт с академиком Рыбаковым, чему в дневнике посвящено несколько пронзительных мест.

«Берусь за перо буквально с отвращением, не только с презрением. Недаром говорится: как волка ни корми, а он в лес смотрит… - вот что прежде всего, следует сказать об академике Б. А. Рыбакове. Но это именно прежде всего а по сути дела - гораздо хуже: он переполнен какой-то зоологической ненавистью ко мне. Друзья уверяют, что в основе ее лежит расовая ненависть. Мне рассказывал бывший секретарь ИМЛ «Института марксизма-ленинизма» Илья Сергеевич Смирнов, что он как-то встретил торопящегося, как всегда, Б. А. Рыбакова… и на вопрос, куда он спешит, последовал ответ: иду выводить сионистов из ученого совета Института археологии!!»

Но при этом с русским историком Грековым или с тем же Смирновым у Минца были самые теплые отношения. Потому что они вместе «делали дела». С другой стороны, еврейское происхождение Тамма не помешало крайне злобному отношению Минца к заслуженному физику. Потому что тут речь шла о борьбе секции физиков с секцией историков. В свою очередь, это не осложняло Минцу дружеские контакты с многими физиками - членами «английского кружка». Или не спасало от конфликта с конкурирующими историками КПСС из Ленинграда. В конечном счете, над всеми идеологическими разногласиями господствовал практический интерес. Идеология была тенями на стене, по которым дурачки внизу делали свою жизнь. Одни дурачки боролись с мировым жидомасонским заговором, другие - с великорусским шовинизмом, третьи - с физиками, четвертые - с лириками. А бессмертный Минц всегда был при своем интересе.

Таким же силуэтом на стене была для Минца его научная деятельность. «История Октябрьской революции» была для него внешним декором академического интриганства. Выхлопотанный им фантом служил заменой отнятого Сталиным фантома «Истории гражданской войны» - такой же социальной кормушки и источника премий. Бессмысленно говорить о каком-либо содержании или концепции этого проекта. Интриган обладал удивительной способностью говорить ни о чем. И жить «ни о чем».

Иногда посреди бесчисленных увеселительных поездок за госсчет (Казахстан, Дагестан, Киргизия, Латвия, Чехия, Монголия, Румыния, Финляндия, Германия, Польша, США, Австрия) Минц, может быть, от скуки бил хвостом. Например, в момент инспирации «масонского замка» - то есть унифицированной системы полузнания и клеветы, призванной отбить охоту заниматься академическим масоноведением, - маститый академик выступил с закрытой лекцией «О запрещении изучения масонства вообще за несуществованием оного». В период перестройки лекция была опубликована, а ближайший ученик Минца Арон Яковлевич Аврех разразился целой книжкой, разжевывающей установки Мастера.

Впрочем, Минц, шаля от своего имени, одновременно озвучивал негласное мнение академических старичков, считавших, что в данной области вообще ничего делать не надо. Мол, свое получали, получаем и будем получать, а к чему и почему - не ваше дело. Нас здесь и так хорошо кормят.

Собственных взглядов у Минца не было и быть не могло. Он всегда действовал «как надо», по свистку. В период перестройки он перестроился первым и написал подписанное фамилией ученика письмо в «Огонек», защищая себя. Вслушайтесь в скрежет ржавых жвал старого интригана.

«До недавнего времени мы были убеждены, что журнал «Огонек» очень бережно относится к чести и достоинству советских людей, всегда выступает против наклеивания различных позорящих ярлыков деятелям культуры и науки… Более чем странно, что в статье В. Костикова «Концерт для глухой вдовы» (1989, № 7), посвященной «кампании борьбы против космополитизма», не сказано, что в 1949 году Минц был объявлен «безродным космополитом», изгнан из Московского университета, где он возглавлял кафедру истории СССР. Крупное исследование И. И. Минца «Английская интервенция на Севере» было запрятано в спецхран. После ХХ съезда КПСС И. И. Минц провел огромную работу по переосмыслению истории Великого Октября… Можно ли в духе «охоты на ведьм» провозглашать: «Вот он, виднейший идеолог сталинизма»?…

У нас складывается впечатление, что в последнее время антиперестроечные группы начали наносить удары по активным сторонникам перестройки, таким, как Т. И. Заславская, А. М. Самсонов и др., а теперь пришла очередь Минца. При этом используются их действительные и мнимые ошибки в прошлом. Это допустить нельзя».

Солженицына называли духовным лидером России. Но кто Солженицын сейчас? Одинокий старик. Книги его потеряли злободневность и не читаются. Политическая жизнь Солженицына не удалась. Разумное «Как нам обустроить Россию», реальный план политической реконструкции, осмеян, не замечен и забыт. Много вы видели людей типа Солженицына (не говорю - уровня) вокруг себя? Я - ни одного. Это странный русско-советский реликт. А Минц… Минцев тысячи, а брежневская АН стала путинской РФ.

Академическое болото 60-70-х было центром «зоны» советской культуры, определяющим весь культурный ландшафт. Чтобы понять расклад сил и все тенденции культурного развития того времени, достаточно проанализировать бурную жизнь в стакане воды АН, этой дрозофилы Государственной Думы. Такой бы и была Дума 1993 года при реальных выборах депутатов. А то, что мы видим сейчас, - естественное продолжение тона и уровня АН в других политических условиях. Да и АН никуда не делась. Не изменилась даже пропорция естественников и шутов-гуманитариев.

Какова судьба семьи Минца и его окружения? Внук-наследник в свое время благополучно эмигрировал в Соединенные Штаты. Это абсолютно бездарный литератор. Никакой поддержки ему не оказывается, еврейская община Минца не любит - из-за сбора подписей под письмом Иосифу Виссарионовичу о депортации евреев (было в биографии борца с антисемитизмом и такое). Ученики Минца по-прежнему уверенно сидят на своих должностях. Историческая наука в России еще долго будет развиваться не сверху, а снизу. Бездарные директора институтов и академики ей будут только мешать.

Кто же такой Минц? Гоголь сказал, что Пушкин - это русский человек в его развитии через 200 лет. Я полагаю, что Минц - это советский человек в его развитии лет через 20. Постперестроечный «политтехнолог» с «демократическими выборами».

Алексей Митрофанов

Там-Бов!

Город сомнительных брендов, ставших национальными символами

Неизвестно, почему город Тамбов так назван. Версий много. Вот одна из них. В глубокой древности здесь проживал злобный и непобедимый разбойник по имени Бов. Те, кому доводилось с ним встречаться, приходили в состояние неописуемого ужаса. Они бежали от этого Бова сломя голову и предупреждали каждого, кто встретится им на пути:

- Там - Бов!

И показывали пальцем в сторону густого леса.

Страшно?

То-то же.

Самый популярный местный бренд - разумеется, «тамбовский волк». Я познакомился с ним сразу по прибытии.

Дело в том, что гостиница «Театральная», которую я забронировал, прельстившись ее местоположением, оказалась очень странной. Стены, выкрашенные масляной краской. Покосившаяся стойка администратора (слово «ресепшн» здесь даже и в голову-то не приходит). Сама администратор - дородная дама т. н. элегантного возраста, кокетничающая с охранником - типичным школьным военруком.

Но это ладно бы. Номер, который мне был выделен, представлял собой выстуженную комнату метров примерно сорока-пятидесяти. В углу стояла узенькая и коротенькая, вся какая-то сиротская кровать. Зато в ногах ее высилась высоченная перегородка. Не было никакой возможности вытянуть ноги. Да и руки толком разложить.

Я отказался от этого номера.

- Я так и думала, что вам не понравится, - грустно сказала администратор. И вздохнула.

Военрук тоже вздохнул. Мне стало стыдно. Но я все равно уехал.

Гостиницу я искал долго. В одной не было мест. В другой были места, но только до семи утра следующего дня (мне это сообщили уже после оплаты, и я долго и нудно требовал свои деньги назад). Третья оказалась общежитием. И тогда таксист, которому все это надоело, сказал:

- Хорошо. Я вас тогда в лес отвезу.

Сказал эдак по-доброму. Я даже и не испугался.

Лес считается частью Тамбова. Именно так: часть города - самый обычный лес. В лесу еще одна гостиница. В ней-то я и увидел волка.

Волк стоял на стойке (здесь уже вполне себе ресепшн), глядел мне прямо в глаза и мило улыбался. Он был керамической копилкой. Я купил его в подарок.

Происхождение знаменитой формулы «тамбовский волк» так же неясно, как и происхождение названия города. Кто-то считает, что так называли в столицах тамбовских сезонников. Энергичные, пассионарные, голодные и жадные, отнюдь не блещущие светскими манерами, они большими партиями перемещались в Питер и Москву, отнимали у коренных жителей рабочие места и всячески их раздражали.

Кто- то склоняется к иному -дескать, во время знаменитого антоновского восстания так называли особенно злобных повстанцев.

Кто- то, не мудрствуя особенно, полагает, что в лесах Тамбова водятся (или водились) какие-то суперсвирепые волки.

Один лишь факт мы можем установить точно. Широкое бытование образ тамбовского волка получил в 1956 году, после выхода на экраны кинофильма «Дело Румянцева». Там шофер (его играл известный актер Алексей Баталов) обращается к работнику милиции: «Товарищ милиционер…» И получает в ответ резкое: «Тамбовский волк тебе товарищ».

И что же?

В наши дни «тамбовский волк» - самый известный бренд и города, и области. В городе действует музей тамбовского волка, формула используется в наименованиях лучших продуктов региона, а в сувенирных лавках продают изображение дикого зверя. Жители города гордятся своим волком. И заезжий турист исподволь начинает его уважать.

Другой, не менее известный бренд - «тамбовская казначейша». Дамочка, воспетая поэтом Лермонтовым. А история, напомню, такова.

В Тамбов приезжают красавцы офицеры. Все городские дамы сразу оживляются. Жена местного казначея - тоже. Ее окно как раз напротив той гостиницы, где остановился один из этих офицеров. Зарождается чувство. Похоже, взаимное. Но есть преграда - казначей.

И в один прекрасный день случается карточная игра. По-крупному. Казначей все проигрывает этому офицеру. Движимость, недвижимость - все, что имеет. В конце концов он ставит на кон свою жену. И, разумеется, тоже проигрывает.

Случившаяся в зале казначейша вовремя падает в обморок. Офицер хватает ее на руки и теперь уж по полному праву ведет в свой гостиничный номер.

Что тут сказать? Казначейша эта дура полная. Однако же и она - гор-

дость современного Тамбова. И местная ликерка наряду с сорокаградусной водкой «Тамбовский волк» выпускает сладкую двадцатипятиградусную на-

стойку «Тамбовская казначейша».

И конфеты «Тамбовская казначейша» имеются. Грильяж. И магазин «Тамбовская казначейша». Кондитерский. И много чего еще.

Кстати, в десятые годы позапрошлого века в России существовал еще один местный бренд - «тамбовские французы», то есть пленные офицеры наполеоновской армии, сосланные на жительство в Тамбов. Дамы были очарованы манерами, галантностью и ухоженностью представителей вражеских вооруженных сил. Впрочем, как к врагам в Тамбове к ним никто не относился. Французы преспокойно проживали себе на квартирах и разгуливали по уютным улочкам ставшего столь гостеприимным городка. Более того, от приглашений погостить в каком-нибудь помещичьем особнячке отбою у них не было. Один из таких пленных, некто господин Пешке, писал: «Я готов думать, что французу здесь лучше, чем на родине, он отовсюду встречает здесь незаслуженное расположение».

Более того, военнопленные открывали в Тамбове бизнес, и подчас довольно крупный. К примеру, Доминико Пивато открыл трактир «Берлин» (назвать его «Парижем» он, видимо, посчитал верхом цинизма).

И в скором времени возникло целое явление российского масштаба - тамбовские французы. Один из них даже воспет в «Евгении Онегине»:

С семьей Панфила Харликова

Приехал и мосье Трике,

Остряк, недавно из Тамбова,

В очках и рыжем парике.

Как истинный француз, в кармане

Трике привез куплет Татьяне.

Гостеприимство и великодушие тамбовцев не знали границ. Иначе не объяснить чудодейственное превращение кровожадного лесного хищника и дуры казначейши в гордость если не нации, то довольно ощутимой ее части.

Город Тамбов основан в 1636 году как крепость. Правда, крепость, в некотором роде, символическая. То есть стены тут имелись, а вот гарнизон был, мягко говоря, легкомысленный. Дореволюционный краевед Дубасов описывал его в таких словах: «У одного рогатина, у другого пищаль, у третьего карабин, у четвертого сабля, у пятого… палка… В бой, например, из Тамбова тогда выезжали Леонтий Переверзев на мерине с карабином, Иван Добрынин на мерине с пищалью, Логин Конев на мерине с пищалью и саблей, Иван Боев на мерине с пищалью и рогатиной, Артем Катаев с палкой».

Хорошо хоть на мерине - не на свинье.

В 1720 году воевода Глебов жаловался в донесении Петру Великому: «Во всей тамбовской провинции гарнизонных солдат только 818 человек и у оных солдат ружья и амуниции ничего нет, а которые ружья и есть, то не только для стрельбы, но и к починке не годно».

Присоединялся к нему князь Волконский: «Тамбовских и козловских служилых людей я собрал и начал смотреть… а в службу годных явилось немногое число и безоружных, а хотя ружье и будет им роздано и они тем ружьем владеть и палить без науки не умеют».

И похоже, что причина здесь не только в разгильдяйстве, но и во врожденном миролюбии тамбовских жителей.

Зато взяточники тут были хоть куда. Известный путешественник Андрей Болотов писал в 1768 году: «Боже мой! Какое мздоимство господствовало тогда в сем месте: всему положена была цена и установление. Желающий быть попом должен был неотменно принести архиерею десять голов сахару, кусок какой-нибудь парчи и кое-чего другого, например, гданской водки или иного чего. Все сии нужные вещи и товары находились и продавались просителям в доме архиерейском и служили единственно для прикрытия воровства и тому, что под видом приносов можно было обирать деньги. Келейник его продавал оные и брал деньги, которые потом отдавал архиерею, а товары брал назад для вторичной и принужденной продажи. Всякому посвящающемуся в попы становилась поставка не менее как во 100, в дьяконы 80, в дьяки 40, в пономари 30 рублей, выключая то, что без десяти рублей келейник ни о ком архиерею не доказывал, а со всем тем от него все зависело. Одним словом, они совсем стыд потеряли, и бесстыдство их выходило из пределов. С самых знакомых и таких, которых почитали себе друзьями, не совестился архиерей брать, и буде мало давали, то припрашивал».

Доходило до абсурда. Когда умирал здешний воевода Коломнин, ему, лежавшему в постели, но еще формальным образом не отошедшему от дел, принесли на подпись некую бумагу. Речевой аппарат Коломнина был уже парализован, воевода мог только мычать. И вот требовательным мыком и жестикуляцией он четко дал понять: без взятки не подпишет.

На грудь умирающему положили рубль. Он поставил свою закорючку и с чувством выполненного долга испустил дух.

За те несколько дней, что я был в городе, мне так и не довелось ни дать кому-нибудь взятку, ни от кого-нибудь ее получить. Видимо, сказались краткость пребывания и мой статус чужака. Зато с другой бедой Тамбова, а именно с дорогами, я столкнулся еще на подъезде к городу.

Заканчивается Рязанская область. Начинается область Тамбовская. Еще несколько символических километров более-менее нормальной дороги. И все. Скорость снижается до двадцати километров.

Беда.

Поэтому тамбовские водители вынуждены ставить свои поездки в северную часть страны в зависимость от времени суток. Ведь в темноте по той ухабистой дороге ехать невозможно в принципе. А фонарей там и подавно нет.

Ситуация в самом городе практически такая же. Дорог хороших нет вообще, а дорог среднего качества примерно столько же, сколько кошмарных. И не важно, центр это или окраина. Тамбов не мегаполис, там все рядышком.

Можно сказать, что плохие дороги - одна из социальных традиций Тамбова. До начала позапрошлого столетия главная улица, Большая Астраханская, вовсе не была замощена. Так бы, наверное, оно и продолжалось, если б не событие, случившееся в 1804 году. Посреди улицы застряла в грязи очередная карета. Но не простая, а принадлежавшая епископу Тамбовскому и Козловскому Феофилу. Высокопоставленный духовный чин, не выдержав долгой стоянки, решил выйти из кареты и в результате чуть не утонул в грязи. В буквальном смысле слова: он едва не расстался с жизнью. Лишь самоотверженность добрых и набожных тамбовцев позволила епископу выбраться на поверхность, а затем переползти в более безопасное место одной из главных улиц города.

Только после этого улицу начали мостить, но делали это халтурно - с помощью смеси из глины, песка и щебенки. И если зимой и летом улица была более-менее пригодна к употреблению, то осенью и по весне дело обстояло еще плачевнее, чем до начала дорожных работ. И продолжали на центральных улицах тонуть коляски и телеги.

А в середине XIX века в Тамбов вдруг явилось новшество - асфальт. И что же, все дороги сразу сделались нарядны и проходимы? Как бы не так! Асфальт-то появился, только вот пользоваться им никто не умел. Первым делом выковыряли из земли все камни и брусчатку. А потом уж вылили асфальт. Прямо на землю.

Разумеется, на следующий год от модного дорожного покрытия не осталось ни клочка. Ничего страшного - дороги вновь «заасфальтировали». Так продолжалось несколько десятилетий, и, похоже, на иных тамбовских улицах этой традиции верны и по сей день.

Да что асфальт! Когда в 1830 году вышло постановление правительства о том, чтобы в губернских городах не было крыш, крытых соломой, - надо все-таки заботиться об имидже, да и частые пожары ни к чему губернским городам, - здешний губернатор Палицын недолго думая распорядился срочно снести все опальные крыши. В результате город принял невообразимый облик: почти все дома стояли без покрытия, мебель и люди мокли под дождем.

Единственное, чего здесь не было, так это мусора. Дело в том, что по городу ходило множество старьевщиков, и эти люди громким голосом кричали:

- Чугуны, тряпье собираю! Чугуны, тряпье собираю!

Ясное дело, сразу набегали дети и обменивали найденные ими предварительно «тряпье» и «чугуны» на рыболовные крючки, свистульки и другую мелочь.

А вот отдыхать тамбовец издавна любил, умел и это дело уважал. Каких только здесь не было обществ по интересам! Коннозаводское общество, общество любителей музыкального и драматического искусства, общество любителей художеств, музыкальное общество, общество народных чтений, общество правильной рыбной ловли… всего не перечесть. И, конечно, все они преследовали, по большому счету, одну цель - приятный досуг в компании милых людей.

В музыкальном магазине под названием «Пишущий амур» собиралось преоригинальнейшее общество - любителей граммофона. Основали его не профессиональные певцы и исполнители, а тамбовские врачи и персонал больниц. Руководил им окулист И. Солодохин, и в первый же год своего существования общество насчитывало более 150 членов.

Меломаны собирались на прослушивания, одалживали друг другу новые пластинки с записями Собинова или же Шаляпина, хвастались европейскими приобретениями.

Да и не обязательно было входить в какое-либо общество. Развлечение иной раз обнаруживалось в самых неожиданных местах. Киномеханик старого синематографа «Иллюзион» писал в воспоминаниях: «Служащие иногда позволяли себе такие шутки. После сеанса, когда хозяин кинотеатра уходил домой, мы для своих знакомых прокручивали картины с конца. Или делали с помощью реостата так, что фильм показывался со спринтерской скоростью. Все это, естественно, вызывало смех присутствующих».

Словом, тамбовцы веселились кто во что горазд.

Веселятся и сегодня.

* ДУМЫ *

Дмитрий Ольшанский

Многоуважаемый диван

Русская дача и Красное колесо

- Дайте руку, - сказал доктор, взял пульс и закрыл на минуту глаза.

- А кашель есть? - спросил он.

- По ночам, особенно когда поужинаю.

- Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?

И доктор сделал еще несколько подобных вопросов, потом наклонил свою лысину и глубоко задумался. Через две минуты он вдруг приподнял голову и решительным голосом сказал:

- Если вы еще года два-три проживете в этом климате да будете все лежать, есть жирное и тяжелое - вы умрете ударом.

Обломов встрепенулся.

Гончаров

Тетка моего прадеда, богобоязненная женщина из купеческого сословия, сто лет назад купила у князя Волконского изрядный участок земли, на котором вскорости и выстроила себе дачу - единственный деревянный дом среди глухого господского леса. Место она выбирала с расчетом: совсем рядом находилась Свято-Екатерининская обитель, и ей близко было ходить на службы. Вот и все, что известно. Но как жила она, кого поминала на молебнах? Кто помогал ей по хозяйству, что за гости приезжали к ней с утренним московским поездом? О чем говорили, ужиная за столом под яблонями, душноватыми вечерами мои далекие, неразличимые во времени родственники, от которых ко времени моего рождения не осталось даже могил? Я этого никогда не узнаю. Я даже не помню, как ее звали, прадедову тетку. Слишком я поздно родился, проспал, пропустил всю их жизнь. Эх ты, дачник, говорю я себе.

Князья пропали, зато пришли большевики и закрыли монастырь, заменив его тюрьмой НКВД, лес вырубали все новые и новые застройщики, поселок рос, число соседей умножалось. Тяжелые послевоенные годы обернулись продажей половины участка, а потом продавали уже все, что могли. Старый деревянный дом к 1960-м сгнил, и его разобрали, яблони горели и умирали, на их месте поднимались новые; моя прабабушка жила тем, что торговала цветами на Велозаводском рынке, пионами и гладиолусами, они и сейчас видны, когда идешь от ворот по садовой дорожке. Прежнее, купеческое хозяйство постепенно исчезло, растворилось за сто лет в ремонтах, смертях и несчастьях, не оставив после себя даже тех ненужных, разбитых безделушек, над которыми положено вздыхать тем, кому не осталось другой памяти и другого воспоминания. Так что же уцелело на даче моей богомольной тетки-хозяйки? Только я сам, седьмая вода на киселе ее семейного ужина.

Новый дом и веранда, на столе камбала и коньяк, огромный диван под навесом, а на диване тот самый дачник, дальний родственник, сонный теткин наследник, всем разновидностям «летнего отдыха и развлечений» предпочитающий только одно неотложное, важное дело: целыми днями лежать, вытянувшись и зажмурившись, слушая, как в траву празднично, гулко падают яблоки. Надо бы позвонить в Москву, образумить модем и отправить разом все письма, сделать выписки из нужного тома Солженицына, заменить лампочку, собрать по углам документы на итальянскую визу, вымести пыль, поработать и еще поработать, когда стемнеет. Но ничего этого я делать не стану. Я не смогу и не захочу сойти с дивана - да и как найти в себе силы взяться за хлопоты, когда яблоки валятся вниз с таким убаюкивающим постоянством? Прадед мой в такие вечера обыкновенно ставил самовар, а я помогал ему, складывая щепочки и поджигая бумагу, эти вечно сберегаемые на растопку обрывки желтых газет. Нет самовара - не будет и вечера с разговорами и купеческим чаем из блюдца. Я проснусь только под утро, не понимая, где я и сколько проспал, заболит голова и нехорошо забьется сердце, когда мне удастся, пошатываясь и вздыхая, подняться. Как же переменить образ жизни? Никак.

Я ненавижу любую активность, мне отвратительна эта веселенькая, крысиная беготня любителей «экстремального туризма» и «яркого, увлекательного досуга». Будь моя воля, я посадил бы под замок, упрятал в пыльный сундук всех этих не в меру бойких и приветливых плясунов, всю жизнь свою скачущих из автомобиля на дискотеку, из офиса на курорт. Мое будущее, мое благополучие - диван, а не адреналин, развлекающийся обыватель - мой классовый враг. Рафтинг, серфинг, каякинг, дайвинг, кайтинг, скейтбординг, треккинг, джампинг, падение головой вниз в Марианскую впадину, горные лыжи и мотоцикл - о, с каким удовольствием я судил бы всю эту шумную, наглую мерзость, предпочтительно церковным судом. - Милый мой, отчего ты не хочешь, чтобы я прыгнула с парашюта, разбежалась и ухнула в пропасть, а потом пересела в байдарку и четверо суток плыла? - невинным голосом любят спрашивать подруги из числа особо хорошеньких. Бесполезно потрясать им в ответ моим любимейшим сочинением Константина Леонтьева «Епископ Никанор о вреде железных дорог, пара и вообще об опасностях слишком быстрого движения жизни». Женщины сочинений таких не читают и не понимают. И вскоре уходят, под руку с тем, кто готов и побегать, и спрыгнуть, и, прости Господи, серфингнуть. Я запиваю камбалу коньяком и остаюсь на диване. Жизнь хороша, только если не движется с места. Пусть ее, дуру. Тяжкий, дремотный покой на жаре.

А на следующий день, когда станет прохладнее, и у меня хватит сил добраться до кресла, я займусь тем, что только и можно делать на даче одиноким, медленным днем - засяду за книгу, которая не кончается, открою «Красное колесо». Я, должно быть, единственный на весь поселок, да и на все Подмосковье чтец «Колеса», его неутомимый и яростный серфер и первопроходец. Да, эти десять томов куда менее популярны, чем треккинг и джампинг; тем не менее, я свято убежден в том, что они - идеальное содержание летнего вечера, активнейший отдых для тех, у кого день за днем - сон. Август Четырнадцатого, Март Семнадцатого, комары, абажур, Николай Николаевич, пятью главами после Родзянко, а потом Милюков. Я зачитываюсь «Колесом» до того, что не замечаю, как плывущий звук колоколов возрожденной обители заполняет окрестности. Дело к вечерне. И мне кажется, что за эти сто лет ничто, в сущности, не переменилось - стоит лишь оторвать глаза от страницы с ворчливыми выдержками Исаича из кадетских газет, как на садовой дорожке покажутся темные юбки, забегают дети, со следующим поездом к нам будут гости, и мне предстоит самому суетиться и подавать самовар. Потрудись, дорогой - прогрессивные люди на даче прислуги не держат.

Пусть всего на секунду, но мне кажется, что жизнь моя так же прочна, основательна, счастливо благоустроена, как и у них, моих мертвых родных, вечерявших в гостях у прадедовой тетки. И что я живу в точности, как и они, - с богомольной приверженностью монастырю, чинной хозяйственностью и любовью.

Ложь и морок. Я открываю глаза и упираюсь взглядом в ту страницу «Колеса», над которой я задремал. «Солдат Ишин заколол штыком полковника Иванова, командира 6-й запасной батареи, тут же стащил с убитого лаковые сапоги (ради них и убил) и на снегу переобулся», - написано там. Избавления от жары и нездорового сна для меня нет и не будет. Нет и юбок, равно темных ли, разноцветных, нет и детей. Я - только дачник, причем бестолковый, а совсем не хозяин. Прадед мой умер, не успев научить меня ставить гостям самовар, я умею только складывать щепки, собирать обрывки желтых, мусорно рваных газет. Я наврал себе: на диване нет будущего, меня ждет только сердцебиение, кашель, изжога, неуютное утро с больными глазами от «Колеса», которое я дочитал при скудном свете, так и не удосужившись заменить лампочку. Жизнь - там, где рафтинг, дайвинг, кайтинг, каякинг, а епископ Никанор, которым ты гневно машешь у меня перед носом - это смерть, мой родной, только смерть. Жаль, что она мне этого не сказала.

Делать нечего, я допиваю коньяк, закрываю «Колесо» и бесцельно ворочаюсь. Поздно расстраиваться, спи, правнучатый племянник, - так я себя уговариваю. С мягким, утешительным звуком в траву падает яблоко. Через сто лет эта веранда сгниет, на ее месте окажутся новый дом, сад, семья, гости с поезда. Пионы и гладиолусы будут видны по пути от ворот по садовой дорожке. Хозяева возвратятся со службы все в той же обители - и накроют на стол. В двадцать втором столетии будут выпивать и закусывать? Будут. Чей-то племянник, неуклюжий, ленивый и неразговорчивый, все застолье проспит на диване.

- Эх ты, дачник, - ему скажет хозяйка. Скажет, впрочем, любя.

Евгения Долгинова

Уходящая натура

Шесть соток как фактор большой политики

Чтобы сжечь старое драповое пальто, нужны неженские усилия. Анна Эдуардовна, изображая безжалостность, режет его секатором. Пальто - «кофе с молоком», реглан, воротник «шалька», рябь мышиного помета - сыровато и весит с центнер, но Анна Эдуардовна непреклонно борется с хламом. Не бороться нельзя. Дачный опыт прямо-таки кричит: дай себе волю - и дом зарастет ветошью, как бурьяном, распрямится и восторжествует плюшкинская вещь - «старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок», - и будешь пробираться к родному холодильнику на цырлах, извиняясь перед ворванью за то, что ее потревожили.

Сосед Семенов, бывший конструктор, мнет газетку за оградой.

- Ань! Опять борзописцы. Слушай: себестоимость моего помидора - десять рублей одна штука. Ань, мне теперь это самое - что? Удавиться? Утопиться в пруду?

- Подтереться! - отвечает презрительная Анна Эдуардовна и спохватывается: - А картошка почем?

Но про картошку не пишут, и Анна Эдуардовна, плеснув на лоскуты бензинчиком, аккуратно бросает спичку. Соседу-демагогу отказано в эмоциональном сопереживании, и он бредет дальше по щебню, вверх по улице, ищет новую жертву. Напугали ежа этим самым - себестоимостью! Дачный труженик и не такое про себя слышал. Вот уж пятнадцать лет средства массовой информации объясняют ему, как дурно пахнет навоз, как бессмыслен и унизителен огородный труд, как сермяжна забота о корме. Всякий элегантный человек знает, что корм растет на стеллажах магазина «Седьмой континент», неэлегантный берет в руки тяпку. Природа - не храм, а рекреация, человек создан для отдыха, как буржуйская Рублевка - для медитации в кресле-качалке, для чаепития на веранде за круглым столом, под жасминовый дух, и чтобы бабочки бились о лампу, и чтобы романс фоном - «Душа была полна», и плечи зябко кутать в шаль с кистями. То есть культура, возрождение уклада, ренессанс традиции (к которой, уверен удачливый российский гражданин, он причастен генетически, по схеме «бабушка и водолаз»).

А шесть соток, значит, - бескультурье, чернота советской ночи: все враскоряку. Жопы вверх, полотняные лифчики, панталоны из-под трико, колорадские жуки в банке. Да вы сами как жуки. «Совок-с». - «Уходящая натура». - «Весь пейзаж засрали своими скворечниками». - «На непроглядный ужас жизни открой скорей, открой глаза!» Мы все это знаем, мы слышали.

«У русской дачи есть своя долгая и славная история, немножко подпорченная временами «шести соток», есть своя философия и сложившийся образ жизни. И, чего уж скрывать, этот образ жизни нам близок», - пишет глянцевый журнал «для дома и семьи», попутно уточняя про московский телефон, высокоскоростной интернет и зачем-то янтарный «клееный брус» - непременные атрибуты этой философии, этого лайф-, так сказать, стайла. Дивный новый мир «абсолютно полноценных коттеджей» (sic) самозванствует, прикидываясь потомком дворянского поместья, а «шесть соток» предлагается забыть как досадное пятно на биографии русской дачи («находился в местах лишения свободы») - и стереть его быстро-быстро, как постыдное воспоминание. Перестроить, перекрасить, освободить, расчистить, взорвать законсервированный здесь советский быт, устроить лужайку с пластиковыми креслами. Фрукты и овощи заказывать по интернету.

…Расправившись с драпом, Анна Эдуардовна тяжело задумывается: нравственно ли сжигать книжки? Они от возраста и не книжки уже, а целлюлоза, папье-маше. «Родная речь» 1974 года. «Рекомендации по эксплуатационному использованию гидроочистных сооружений». Валентин Пикуль, Юлиан Семенов, Петр Проскурин, Рафаэль Сабатини. Подшивки журналов «Химия и жизнь», «Наука и религия», «Роман-газета». Сборник вырезок «Домашнему мастеру - советы» и «Строим колодец сами». Она бы спросила у соседа Семенова, но он ушел хныкать про себестоимость к верхним дачам. Наверное, глотнул уже. А в будни спросить не у кого.

Пальцы бредят грядками

«Если произвести элементарный подсчет затрат на выращивание овощей, то становится очевидна убыточность дачного производства: дешевле купить, чем вырастить. Но даже принимая во внимание финансовую нерентабельность дачи, нельзя забывать об «особенностях национальной экономики». У многих дачевладельцев нет альтернативы: на основном рабочем месте либо не платят зарплату, либо она очень мала, либо человек вовсе безработный. Те самые деньги, на которые дешевле купить, просто негде заработать», - пишет социолог Ирина Чеховских, и мы читаем это с большим удивлением.

Во- первых, и с элементарным подсчетом все равно получается профит. Дом, где «шинкуют, и квасят, и перчат, и гвоздики кладут в маринад», -по-любому в выигрыше. Посчитайте стоимость ста банок маринадов, пятидесяти - отменного варенья, корзин лука, чеснока и моркови, нескольких мешков картошки, сушеных яблок, домашнего вина из крыжовника и всего прочего - да если конвертировать это в московские розничные цены… Не говоря уж о грибах-ягодах, которые растут не на сотках, но все равно поблизости. Проблема: не все доживает до весны - городская квартира не лучшее хранилище. Картошка мерзнет, а банки взрываются, где-то пробивается нежная вербная плесень. Но, поднатужившись, можно освоить запас к февралю, часть банок раздарить (в итоге выходят обмен, бахвальство рецептами и свифтовского накала дискуссии о градусе уксуса, легитимности лимонной кислоты и канцерогенности новомодных консервантов), а другую часть передать в Москву взрослым детям - безмятежным идиотам, покупающим картошку по 20 рублей, а помидоры по 80, - о чем они себе думают, пустодомы?

Во- вторых, рыцари шести соток - далеко не всегда бедные люди. Материальное расслоение в рамках одного дачного кооператива - тема, ожидающая серьезного исследователя. До начала 90-х: социально однородное сообщество, очень небольшая дифференциация по наличию машины и парника, крытого где стеклом, а где полиэтиленом (на урожае не сказывается), нарядности инвентаря и шиферной либо из оцинкованного железа крыши. А так, собственно, все равны, - итээры, гуманитарная интеллигенция, кандидатам наук доплаты и льготы. Стало: дворцы и хижины, «мерсы» и «запорожцы», глухой железный забор и соломенно-хрупкий штакетник. Иван Иваныч «удачно поучаствовал» в акционировании предприятия (ага, знаем мы это «повезло», знаем), а Сидор Сидорыча сократили вместе с его оборонным КБ, он нынче служит вахтером на кондитерской фабрике и подрабатывает переводами - его технический английский блестящ, спасибо гонке вооружений. Тамара Робертовна открыла турфирмочку и засверкала всеми турецкими солнцами, а Азалия Кирилловна так и сидит на учительском пайке.

Так зачем Робертовна возводит трехэтажную кирпичную хрень на малометражном участке, а Иваныч бацает для внуков бассейн с подогревом на бывшем отхожем месте? Почему не сваливают к социально близким, в нуворишский поселок на обочине Симферопольского шоссе? Что за брильянты на субботнике? С одной стороны, жизненно важно, чтобы Азалия скрипела зубами и поджимала губы, а сноб Сидорыч бесстрастно, но регулярно сплевывал желчь, мимо проходя, - без этого и осетрина в рот нейдет, но с другой - есть что-то еще. Рефлекс, сантимент, навык, «зов земли»? «Вписавшееся в рынок» меньшинство окучивает картошку, разводит номенклатурные цветы гладиолусы, демократично обменивается с не вписавшимися огуречной и клубничной рассадой и способно до слез расстроиться из-за фитофтороза или «мозаики» (вирусное заболевание помидоров). Правда, эффективный Иваныч уже не способен наклоняться из-за кенгуриного пуза, - так для выкапывания картошки привозит гастарбайтеров из города.

Ходит меж гряд, вздыхает, смотрит на таджиков с тоской.

Завидует.

Тигровое пламя

«Ельцин и уцелел-то благодаря шести соткам. Его, (эпитеты, эпитеты), никакие танки не спасли бы». В этом популярном рассуждении, на наш взгляд, много правды.

В 1995 году учительница из Саратова прислала посылку с продуктом «Баклажаны тигровые». Банки не побились в дороге, и, достав их из мешковины, мы ахнули: это был продукт выдающегося художественного совершенства. Аккуратные широкие вензеля - резьба иссиня-черного баклажана, проложенная полосками ярко-желтого болгарского перца; есть это показалось кощунством. Мы любовались банкой, как аквариумом с диковинными рыбками - игра тонов и полутонов, переходы цвета, глубокие блики, графическая безупречность рисунка, - а потом все-таки съели, не выдержав. Все это оказалось еще и волшебного вкуса. Учительница в Саратове не получала зарплату несколько месяцев, жила в долг, экономила на трамвае, начала забывать вкус мяса. Но этот без преувеличения роскошный дар, этот жест она могла себе позволить. Сейчас, когда выросли дети и завели небольшой бизнес, она не изменила привычкам.

Интенсивная раздача участков в начале 90-х была не благодеянием власти, но мерой самозащиты. Каждая дача стала хозяйством Варыкино, каждый Живаго перебирал картофель, каждая Лара делала крахмал. Таким же убежищем остается дача и сейчас для российских пенсионеров. «Как можно выжить на три тысячи рублей в месяц?» Так и можно.

Весь пар уходит в землю, - сколько политических эмоций ушло в кусты и гряды, сколько митинговых монологов слышали яблони и вишни! Даже странно, как они еще не обуглились.

Легкость трудного бытия

В раннешкольном детстве дразнила фраза «Гости съезжались на дачу». Это было решительно невозможно: у них у всех что - машины? От пригородного автобуса - три километра сквозь лес да поле, холмы и равнины. И где бы они, гости, все разместились - на 25 квадратах («Чаще всего дача - это домик размером 70-80 квадратных метров, с мезонином наверху и открытыми террасами», - прочитала я в истории удмуртского города Сарапул и поразилась наглости слова «домик»). Долгострой, вскормленный дефицитом; доски, доски, доски; розово-золотая стружка, на верстаке было так удобно загорать. Ключевое слово советского дачного быта - «трудно». Трудно достать, еще трудней привезти, трудно поднять наверх, трудно найти рабочих. Через несколько лет дом прирос террасами и верандами - и гости стали съезжаться на дачу, рассуждали про пестициды и кислотные дожди, купались, ходили в деревню. Пустили автобус, проложили дорогу, даже детскую площадку сделали, но общая трудность дачной жизни никуда не делась - к ней привыкли, перестали замечать. И сейчас, когда должно быть «легко», тоже все происходит трудно, тяжеловесно и медленно.

Дачник пуглив. С большим скрипом идет «дачная амнистия». Уж год как идет - а из 40 миллионов дачевладельцев правом «упрощенного порядка передачи земли в собственность» воспользовались двести сорок тысяч человек, отказов - около одного процента. Кадастровые планы, БТИ, террор землемеров, кабинеты, очереди. Вроде в четыре раза снижена госпошлина, стоимость межевого плана - 10 тысяч, но во многих регионах, по решению ЗАКСов, - еще ниже, а Росрегистрация официально объявила, что длительность процедуры не должна превышать 45 минут, - но люди идут медленно и нехотя. Боятся новостей, как в архиве метрики поднимать: там узнаешь, что родной муж тебе троюродный племянник, а здесь - что земля твоя, обильно политая потом и отходами органического происхождения, вообще федеральная собственность и ничему хорошему не подлежит.

Буржуазная зараза - тот же фитофтороз. Всего лишь 57% дачных хозяйств производят нынче овощ, фрукт и ягоду. Остальные любят в даче ее шашлык. Поколение детей, а в особенности внуков, совсем не забрасывает наследные угодья: земля с коммуникациями дорожает стремительно, и в нашем товариществе (200 км от Москвы, 15 от областного центра) часть участков скуплена москвичами. И что они делают? - альпийские горки с английскими, понимаете, газонами. Это которым триста лет. Но разве варварам писан закон? Меланхолично гудят газонокосилки, по веранде ползет прибалтийский цветок клематис. Резервации «цивилизантов» в окружении потного, пропалывающего и копающего народа почему-то не ублажают, не раздражают глаз, но вызывают тихое недоумение: мы здесь работать, а вы зачем? Наслаждаться? - А что, нельзя?

И можно, и нужно. Что за удовольствие «жить трудно», что за тоскливый мазохизм? Но когда уйдет последнее поколение шестисоточников, жар экономических и политических катаклизмов (а кто обещал, что их не будет?) не примут на себя ни газоны, ни цветники, ни альпийские горки. Только хрупкий штакетник да огородные бастионы выдержат сотрясения. Пока живы хозяева этой земли, конечно. Пока они есть.

Павел Пряников

Награда за смелость

Шесть соток как фактор частной экономики

Вот уже лет десять каждую весну наш московский подъезд заваливают листовками с рекламой деревянных домов. Год от года число моделей строений все увеличивается, доходя до таких извращений, как «туалет, хлев, кладовая, жилое пространство и любительская обсерватория в виде башенки под одной крышей за 499 тыс. рублей». С прошлого года в почтовые ящики стали кидать предложения по продаже и доставке навоза, щебня, песка и скорлупы кедровых орехов (300 рублей за мешок) в любую точку Подмосковья. А еще есть рынки бурения скважин, установки электроветряков, ультразвукового отпугивания крыс и мышей, коллоидной серы, антизаморозковых тлеющих шнуров и суперкорзин, в которых корнеплоды не гниют до весны, - все это я также узнал из наглядной агитации в подъезде. По осени деньги, потраченные на это добро, конвертируются в мешки с картошкой, тыквы размером с колесо и топинамбур - урожай тоже транспортируется через подъезд в квартиры. Кажется, дачная экономика процветает. Но какой ценой?

Кулак переходной экономики

«Даже туалет у меня работает на урожай! - приоткрыв дверь в сортир, с гордостью говорит Николай Иванович, член садово-огородного товарищества «Маяк» в Дмитровском районе Московской области. - А еще калифорнийские черви! Жрут все подряд, даже газетную бумагу, на выходе давая компост».

Николай Иванович - редкий пример народного экономиста. Все свои дачные расходы и доходы (а попутно наблюдения за природой и происшествия в садовом товариществе) он фиксирует на бумаге с 1988 года, когда лопата садовода впервые копнула здешнее болото.

Николай Иванович открывает первый том записей - потрепанную 96-страничную тетрадь в клеточку - и читает вслух: «Дорога, корчевка пней, геодезические работы…» В ценах перестроечного времени освоение шести соток обошлось в 2250 рублей. Это был годовой заработок Николая Ивановича в качестве капитана-механика корабля «Московский водник» за тот самый 1988 год. В 1990 году покупка соседних шести соток, чей хозяин решил не распыляться на натуральное хозяйство и в духе времени занялся бизнесом, обошлась еще в 1500 рублей.

В 1990 году Николай Иванович ушел на пенсию, и с того времени ничто не мешало ему отдавать все 24 часа суток построению образцового семейного предприятия на земле. «Я предвидел, что 1991 год закончится чем-то нехорошим, и мы с женой приняли решение снять со сберкнижки остатки денег и потратить их на что-то нужное», - вспоминает он. В итоге чуть больше 3 тыс. рублей пошли на закупку бруса, железобетонных блоков и прочего строительного материала, из которого к 1996 году вырос дом в 67 квадратных метров. Строил его Николай Иванович сам, потому-то стройка и длилась четыре года. «Экономнее вышло», - объясняет садовод.

Впрочем, первые затраты на обустройство «фазенды» Николай Иванович расходами не считает. «Эти семь тысяч все равно бы в огне реформ сгорели, а дальше я вложения в дачу делал не деньгами, а руками», - говорит он. Доски, стальные полосы для окантовки грядок, валуны, торф, песок - все это в начале девяностых было ничьим и ждало хозяйских рук. «Мне-то еще принципы мешали добро набирать. А люди ведь и лавки в парках разбирали, и корневища пионов там же выкапывали, и оконные рамы с дверями вынимали из недостроя - тащили на дачи тогда кто что мог», - вспоминает мой собеседник.

Первыми настоящими дачными тратами Николай Иванович считает покупку саженцев. В начале девяностых придорожные питомники с голландским, польским и литовским посадочным материалом еще не появились. Ехать за саженцами приходилось на Тишинку. Апорт, белый налив, антоновка - все за сущие копейки по нынешним временам. Плодовые кустарники и клубника достались и вовсе бесплатно - из палисадников старых домов, идущих под снос: сегодня, наверное, трудно представить, что в Москве росли сады.

Там же, на Тишинке, случился и первый дачный заработок Николая Ивановича.

«В 1992-93 годах почему-то люди набросились на морковь. Скорее всего, в какой-то газете напечатали, что она лечит от всего. А колхозы уже начали забрасывать поля, не до них стало. Вот я за неделю три мешка моркови и продал. Вырученные деньги потратил на мясо -как раз в ту пору колхозы принялись скот резать из-за бескормицы. Мясо на каждом углу с машин продавали. Хорошее время было».

Время было хорошо и тем, что проезд на транспорте ничего не стоил. На электричке, рассказывает садовод, он ездил бесплатно, а редким контролерам заявлял: «Ваш Ельцин сделал меня нищим!» Контролеры стыдились, что потребовали билет у хорошего человека, и уходили. Бесплатными были и подмосковные автобусы.

Середина 90-х, вспоминает Николай Иванович, вообще была расцветом дачной экономики. «Зарплаты людям не платили, а тут картошечка своя, все овощи, ягоды-фрукты, - дети и внуки отъедались за лето и осень», - ностальгирует он. В 1997 году в хозяйстве появились еще и кролики. «В общем, где-то на 1300 долларов по тогдашним ценам получилось, две мои годовые пенсии. Живыми деньгами выручил 1550 рублей (260 долларов), ленивым дачникам да соседям по лестничной клетке в Москве овощи-фрукты продавал». Зафиксированы в тетради и расходы: в основном, это обязательные взносы в казну садоводческого товарищества (200 рублей, или 35 долларов), оплата электричества (50 рублей в год), садовый инвентарь (132 рубля), оплата водителю грузовика за доставленный домой урожай (150 рублей) и средство против колорадского жука (26 рублей).

ОМОН ударил по рентабельности

Дачная экономика пенсионера процветала до 2000 года. «Потом жизнь стала дорожать несусветно, а овощи и фрукты оставались в той же цене. Да еще пошли в Москву продукты из Черноземья, с Украины: азербайджанцы бизнес наладили. Да и народ стал привередлив - им не кривенькое подмосковное яблоко подавай, а глянцевое голландское. Это супермаркеты дачников угробили!» - кипятится садовод.

Чуть позже экономику Николая Ивановича стали портить и транспортники. Года с 2003-го вместе с контролерами по электричкам начал ходить ОМОН. Стражи порядка уговорам и сетованиям на бедность не внимали и выкидывали стариков из вагонов. «Сначала бегал по электричке, потом стал покупать льготный билет за полцены. А полцены до Дмитрова - это шесть килограмм картошки только в одну сторону», - с негодованием говорит дачник.

Вдобавок к этим напастям стремительно разрушалась дачная инфраструктура. «Грунтовая дорога разбита, электротрансформатор вечно в починке, пруд зарос камышом. А еще обложило нас товарищество ежегодным взносом в 2000 рублей за участок - а у меня их два!»

2006 год, с учетом резко возросших расходов, принес дачнику всего 480 долларов. Но и мотивация Николая Ивановича изменилась: «Раньше участок помогал физически выживать, а сейчас - вести здоровый образ жизни. Ведь что ваша супермаркетовая еда - химия одна и гидропоника. А моя картошка должна стоить 100 рублей килограмм, как в Германии!» Но никто Николаю Ивановичу таких денег за нее не дает.

Страсть к экологически чистой еде заставляет Николая Ивановича трудиться на участке в два раза интенсивнее. Он принципиально отказался от любой химии, даже от средства против колорадского жука, которого теперь каждый день собирает вручную. Компост, зола, кроличий навоз, палая листва. Но живых денег даже каждодневный стахановский труд теперь не приносит: урожая хватает только на себя и двух семейных детей. Виной тому и возраст садовода (75 лет), и переход на органическое земледелие, сокративший урожайность наполовину.

Дебет- кредит был бы еще более унылым, но Николай Иванович принципиально не заносит в тетрадь траты своих детей на автомобильный проезд. Кроме того, молодое поколение постепенно отвоевывает землю под цветник (вот и еще одна причина сокращения показателей сбора плодов).

Тем дачникам, у которых детей с машинами нет, еще хуже. Пожилые и малообеспеченные люди в последние год-два, например, сбиваются в стайки по 3-4 человека и ловят шофера на легковушке, опять же из местных, дачных. Сбрасываются по 50 рублей: и им экономия, и водителю поездка обходится бесплатно.

Вообще, кооперация дачников как ответ на ужесточение экономической ситуации в последнее время обретает все больший размах. В том же садовом товариществе «Маяк» несколько пенсионеров организовали что-то вроде артели: собирают сосновую кору, полусопревшую хвою и сфагнум, рассыпают по пакетам и сдают в цветочные магазины. Говорят, товар пользуется спросом у комнатных цветоводов.

Завели в товариществе и постоянную строительную бригаду из узбеков во главе с муллой Алимджаном. Узбеки пару лет назад бежали из Ферганской долины, где власти обвинили их в исламизме. Обратной дороги домой им нет, а в «Маяке» беженцам выделили общественную избушку, куда ранее предполагалось заселить сторожа. Почистить колодец за 100 рублей, подправить забор за 200, - еще год назад местные умельцы или украинцы просили за эту работу в 3-4 раза больше. Да и сторожу теперь платить не надо: узбеки следят за всем «за проживание».

Отцы и дети

Но это все же тактика, а не стратегия. Главная беда дачной экономики заключается в том, что дело отцов и дедов их дети и внуки продолжать не хотят. Например, Серафима Васильевна, завсегдатай тротуара возле метро «Третьяковская», где она продает выращенные на участке цветы, говорит, что в их садовом товариществе «Пески» (Воскресенский район) каждый год забрасывается по три-четыре участка. «Забрасывается» в ее понимании - это когда молодежь на месте грядок разбивает газон. Да и молодежь у нее условная - люди от 35 лет. Те, кто еще моложе, на дачах появляются изредка, да и то только на шашлыки или если влюбленным негде на ночь уединиться.

Дума о потере преемственности поколений занимает сегодня почти каждого пожилого садовода. Своенравная подмосковная почва, если не прикладывать регулярных усилий по ее обработке, за 2-3 года зарастает злостными сорняками, среди которых самые трудновыводимые - сныть и пырей, а за 5-7 лет кустарником и мелколесьем.

На фоне возникновения нового дачного уклада - участок для отдыха, а не для работы - у пожилых садоводов формируется своеобразная эсхатология. «Помню, перед войной тоже все стали отдыхать на дачах, - вспоминает 79-летняя Серафима Васильевна, - и в газетах писали, что нечего культивировать на них мелкобуржуазный дух: колхозы всех прокормят. Зато потом все как миленькие за картошку да капусту взялись».

Мысль о сохранении почвенного плодородия для потомков преследует и Николая Ивановича. Но он и тут подходит к делу со свойственных ему крестьянских позиций: «Пусть земля отдыхает под паром. Дети лет через десять-пятнадцать за ум возьмутся - никуда не денутся с земли, ведь на пенсию не проживешь».

Но не все так плохо для стариков: есть среди «молодежи» (35 и старше) и такие, кто уже сейчас взялся за осуществление части их дачных пророчеств. Правда, в основном среди тех, кто живет с земли, встречаются молодые люди примерно того же, «пожилого» мировоззрения. Только не «поздне-», как у отцов, а «раннесоветского», в духе Андрея Платонова.

Их на дачные участки приводит эскапизм. Как, например, моего приятеля Алексея, в недалеком прошлом главного редактора молодежного глянцевого журнала. Десять лет назад он ударился в индуизм, спустя три года в зороастризм, два года назад остановился на «космическом христианстве» - смеси учений Рериха, первых христиан и космогонии писателя Юрия Петухова. Через год космохристианских опытов Алексею пришлось оставить журнал (не позволял сосредоточиваться на духовных практиках), найти работу редактора-фрилансера в книжном издательстве, все книги которого описывают поиски града Китежа, и в конце концов осесть на дачном участке. Ему повезло - в семье кроме него была жена и двое подросших детей, способных справиться с лопатой. Дачная экономика пошла в рост.

Как человек с высшим образованием и опытом городского потребителя, Алексей живо смекнул, что браться надо за огородные культуры, за которые люди готовы платить хорошие деньги. А потому на восьми сотках развернулся прозападный огород: с физалисом, садовой голубикой, шпинатом и фенхелем. Вслед за фенхелем появились перепелки - вот тебе и несколько сотен диетических яиц в год. В деятельности космохристианина присутствовала и нотка протеста: Алексей посредством этого набора овощей и трав доказывал окружающим, что можно жить, не цепляясь за старое. Но соседи редко наблюдали за его опытами, пугаясь вида Алексея и его духовных практик, нередко отправляемых прямо посреди огорода.

У Алексея тоже имеется гроссбух, где он наряду с городскими заработками и детскими пособиями фиксирует и другую часть валового внутреннего продукта - в основном, с огорода. Наезжая в Москву, он сдает огородные экзоты нескольким приятелям, работающим в ресторанах. Что-то реализует продвинутым дачникам. Доход за год невысок: 700-800 долларов. Но у Алексея в запасе и дополнительные подсчеты: «Это не ради денег, пусть дети с малых лет знают, как функционирует экономика, как ценится труд! Пригодится!»

Как и у пенсионеров, у него есть своя дачная эсхатология, но более глубокая. Он верит, что крупным городам осталось жить лет 15-20. Их поразит то ли какой-то космический вирус, то ли отравленная «злыми людьми» вода. А потому «Исход» было бы правильно организовывать сегодня. «Будет время на адаптацию. Колодец надо вырыть, погреб-ледник, сад чтобы разросся, механизмы какие-то завести, - рассуждает Алексей. - «Но на шести-десяти сотках все равно не выживешь.

В деревню надо, на гектары».

Огород наоборот

Есть еще один класс дачников. Они пытаются превратить свой участок в эдемский сад. Краснолистные японские клены, казацкие можжевельники, ирисы и рододендроны - как ни странно, на малоплодородных подмосковных землях все они неплохо приживаются. Но дается это огромной ценой - в прямом смысле слова. Штамбовые розы в прошлом году стоили 1500 рублей за штуку, десятилетние золотистые туи - 2000, плакучие ивы - 3500. Нынешней весной цены выросли как минимум в полтора раза. «Бешеный спрос, - оправдывается Ирина, продавец в питомнике на рынке «Садовод». - Люди подгоняют грузовики и набивают в них по 15-20 саженцев, на 1500-2000 долларов сразу». При этом декоративный сад тянет за собой и другие затраты. Газонокосилки, мульча из древесной коры, декоративные валуны по 600 долларов за камень вдвое меньший, чем тот, что стоит на Лубянке. И, что самое удивительное, поддержание декоративного сада в порядке требует не меньших трудозатрат, чем огород. Садовод в итоге остается таким же рабом земли, как его отец или дед, и при этом принужден бесконечно вкладывать деньги в свою делянку.

Однако новый сегмент дачной экономики обнадеживает и стариков огородников. «Этой весной засеял целую грядку семенами туи, на ВДНХ насобирал. Хочу посмотреть, что получится: если саженцев 30-40 по 300 рублей года через три продам - вот тебе почти тонна картошки», - мечтает Николай Иванович. А не продаст - его дети разобьют рощу из туй на двенадцати сотках.

Лев Пирогов

Пароль: "послезавтра"

Как жить, когда все умрут

Есть такой простой практикум. Общаясь с человеком, представьте, что он неизлечимо болен, скоро умрет, и ведите себя с ним соответственно. Решая какую-нибудь «значимую проблему» или всласть ругаясь с идеологическими противниками, представьте, что через четыре года взорвется Солнце, и ничего этого - никогда - больше не будет. И воспринимайте мир соответственно.

Коли, проникшись этим мудрым советом, вы немедленно отбросите журнал в сторону, чтобы взяться за «Незнайку на Луне» или Евангелие, значит, вся эта сверх всякой меры прозорливая статья была бы понята вами правильно. А если не отбросите - беда, прям не знаю, что делать… Ну, да все равно придется писать.

Если в кране нет воды

Главное в доме - печка, это хорошо известно из книг. А в квартире? Телевизор, холодильник? Да ну. Главное в квартире - унитаз и водопроводный кран. Что станет с нашими политическими убеждениями, нравственной и гражданской позициями, философскими взглядами, социальным статусом, жизненным предназначением, если последовательно вычесть из них водопровод и канализацию? Как повлияет на плавное течение наших мыслей необходимость ежедневно выносить за собой горшок?

Скажете, Вольтер выносил? Дудки. У него для этого были слуги. А нам где взять? Не феодализм - на земле не валяются. Придется кого-нибудь специально порабощать. А как? Ну, наверное, бить сначала… А вдруг - и они нас? Тогда придется что-нибудь предложить им взамен. Например, воду, которой нет.

Навскидку: по данным британского Центра по изучению горных массивов, сказочная гора Килиманджаро лишится своей ледяной шапки через 12 лет, а ледники Северной Америки растают лет через 25. Полярные арктические льды могут полностью исчезнуть к 2080 году, - вторят немецкие ученые, что-то там такое замерившие по заданью Евросоюза.

Может, и врут. Но ведь водопровод - это не только ледники. Это еще насосы, а значит - электричество, а значит - нефть. В 2002 году российское правительство засекретило запасы нефти в отечественных недрах. У транснациональных корпораций дела обстоят следующим образом: Chevron Texaco хватит еще на 13 лет, BP - на 12, Exxon Mobil - на 12, Total - на 11, Royal Dutch / Shell - на 6 лет. Есть еще значительный запас нефти в сланцах, но толку от нее мало: чтобы добыть литр, почти столько же надо сжечь.

А Вернадский говорил, что жечь нефть грешно - ее можно есть. Ведь площадь пригодных для обработки почв на земном шаре сокращается со скоростью от 5 до 6 миллионов гектаров в год. Если в 1961 году на одного человека приходилось 0,44 гектара плодородных земель, то в 1997-м - уже 0,26, а к 2050-му ожидается всего 0,15. И, несмотря на это, к 2020 году сельскому хозяйству потребуется на 17% больше пресной воды, чем расходуется теперь.

Ну, это, так сказать, «перспективы». Под носом чешутся другие проблемы: в то время как мировая политика все отчетливее превращается в беспощадную войну за ресурсы, Россия делает все, чтобы стать в этой войне «мирной жертвой». Под лозунгом «суверенной демократии» (что означает «мы будем делать, что вы нам велите, но хоть на своем дворе-то, суки, покуражиться дайте») страна превращается в залоговый аукцион по распродаже ресурсов. Вопреки официальной риторике президента продолжается политика социальной сегрегации: подрывается здоровье обедневших граждан, снижается уровень их жизнеобеспечения и образования, коренное население основных российских регионов вымирает, медленно, но верно подменяясь экспортируемой «дешевой рабочей силой».

Хорошая новость: неограниченно долгое стабильное существование человечества может обеспечить солнечная энергия. Плохая: даже при наиболее полном ее использовании за счет солнечной энергии сможет существовать лишь около 500 миллионов человек, потребляющих столько же энергии на душу населения, сколько потребляется, в среднем, в мире сейчас.

Хорошая новость: запасы угля еще очень значительны. Плохая: по мере освоения новых источников энергии численность человечества взрывообразно увеличивалась: «при дровах» нас было пятьсот миллионов, «при угле» уже миллиард, на пике «нефтяной» шесть миллиардов. Значит, если мы вернемся к углю, наша численность должна будет сократиться, по крайней мере, в шесть раз (на самом деле, сильнее, ведь угольная инфраструктура - паровозы и пароходы - разрушена).

Выходит, людоедская социальная политика «сброса балласта» не лишена смысла. Но будет ли грядущее «первичное упрощение» (то есть катастрофическое сокращение численности населения в результате резкого снижения уровня жизни) проходить по сценарию мировых элит? Или те, кому дорога «в топку», смогут предложить свой сценарий? Для жителей России это не абстрактный вопрос, ибо именно мы, русские, в первую очередь предназначены «мировыми элитами» (включая свою собственную) на выброс.

«Революция»? Да. Что-то вроде того. Но сперва…

Лирическое отступление

Может, помните: был такой заграничный фильм про американского папашу, выкопавшего под домом ядерное бомбоубежище (во время карибского кризиса дело было). В общем, там на дом упал самолет, а семейство спаслось. Более того, просидев в бомбоубежище четверть века (ждали, пока снизится «радиационный фон»), оно спаслось не только от авиакатастрофы, но и от разрушительного воздействия на организм телевидения и макдональдсов. Выбравшийся на поверхность через двадцать пять лет подросший сынишка оказался реликтовым образцом душевного и физического здоровья - все американские девушки немедленно захотели за него замуж.

И вот что мне кажется. Тот ядерный папаша вовсе не комический персонаж - напротив, это мы все дураки. Ну вот скажите, если бы он «повел себя адекватно», то есть присоединился к «борцам за мир» или баллотировался в конгресс, - спасло бы это его семью от гибели? Сделало бы его сына американским князь-мышкиным?

Мораль: когда с миром происходит «не то, что обычно», выживают в нем не «кто обычно», а «не такие, как все». Маргиналы, чудаки, аутсайдеры. Ценофобы.

Вся плоть - трава

В биологии существует понятие ценоза - системы, связывающей определенные виды питающих друг друга бактерий, растений, насекомых или животных. Функции каждого вида внутри системы строго распределены. Скажем, определенный жучок ест только хвою сосны определенного вида, определенный вид птиц питается только этими жучками, а необходимые им всем сосны растут только в определенной почве, удобряемой пометом этих определенных птиц. Такие виды, нуждающиеся в постоянстве окружения, называются ценофилами.

Человеческое общество подобно биоценозу. Люди тоже любят «строить цепочки»: преступник дает работу адвокату, адвокат пользуется кредитом в банке, банкир создает условия социального неравенства и обеспечивает работой преступника.

Однако в природе существуют и ценофобы - такие виды, которые могут существовать лишь поодиночке, в зазорах между ценозами. Например, подорожник растет только на опушке леса или на обочине дороги - а в лесной чаще или посреди луга его не встретишь. К ценофобам относятся все растения, которые мы привыкли называть сорняками. Сорняки разрастаются там, где нарушена система ценоза.

Например, перепахан луг.

Или произошла революция.

Шариковы и Швондеры, заполонившие пространство бывшей Российской империи после революции 1917 года, цвели раньше далеко на ее обочинах. Но система ценоза была нарушена, и они стали «комиссарами», проникнув в банки и министерства. И постепенно образовали свою систему - новый социальный ценоз.

В живой природе ценофобы играют важную роль - они являются эволюционным фактором. Дело в том, что в системе преобладают механизмы регуляции и ограничения. А вне системы - механизмы приспособления. Приспособление - мотор эволюции.

Ценофобами были в свое время млекопитающие, вытеснившие рептилий и тетрапод, а также цветковые растения, пришедшие на смену голосеменным. Эволюция первого возникшего на границе леса и степи человека тоже была историей приспособления ценофоба.

Ценофобы - сорняки и помоечники - иллюстрируют афоризм «последние станут первыми». Уйти на обочину, провалиться в щель значит потерять настоящее, но оставить за собой будущее. Все очень просто. Кто пострадает сильнее всех, если вдруг произойдет революция? Банкиры и адвокаты. А кто выиграет? «Социальное дно». Или вот случится вдруг цивилизационный катаклизм - кто меньше всех пострадает? Бомжи. Возможно, только они и выживут.

Колонизация поперек

В эволюционной модели бомжа существует всего лишь одна ошибка: он живет в городе. А от этого, как правило, быстро спивается - город диктует ему эту модель «выживания». Если бы бомжи уходили из больших городов в какие-нибудь заброшенные деревни, где нет ни милиции, ни водки, ни теплоцентрали, ни пищевых отбросов, зато полным-полно брошенных домов, не возделываемой земли и дров в лесу, они бы не помирали через год-полтора от обморожений и болезней, а превращались в надежду и красу нации, как какие-нибудь казаки Ермака в XVI веке.

Что делали пассионарии (те, кому неймется, не такие, как все), вытесненные из субпассионарной (уставшей от собственных ратных подвигов, стремящейся к сытости и покою) Европы? Собирали чемоданы и ехали в Новый Свет. В итоге, зарядившись энергией, этот «Новый Свет» сперва стремительно освободился от европейской политической зависимости, а теперь и вовсе вертит старушкой прародительницей как хочет.

А что делать нынешнему пассионарию, если места на Земле вроде бы не осталось? Искать между строк. Путешествовать не «вдоль» (по направлению от устоявшегося порядка), а «поперек». Искать счастья в щелях цивилизации, на ее обочинах, на опушке.

С непривычки это может показаться смешным, но безымянный человек, о котором в ориентировке на стене опорного пункта милиции написано «Разыскивается бомж 22-23-х лет», видится мне пассионарием, а не «опустившейся личностью». Помните Гумилева - «Этногенез и биосфера Земли»? Душераздирающе занятное чтение. Христиане-катакомбники - падшие, рабы и блудницы в течение трехсот лет образуют титанический суперэтнос. «Люди длинной воли» - изгои племенного общества Великой Степи прячутся и пробавляются грабежом, чтобы затем, сплотившись вокруг Темучина (хана Чингиса), покорить континент. Немногочисленным сторонникам разбойника и бродяги Давида удается объединить разрозненные и прозябающие семитские племена.

Петербургский художник Горчев, мечтающий все бросить, чтобы поселиться в вологодской глуши на Вычегде, - это пассионарий складывающегося у нас на глазах нового типа. Пассионарность его ищет выхода, которого не дает жизнь по законам большого города («карьера», «успех», «свершения», дача-машина), но выйти из системы ему мешает старый пассионарный поведенческий код, согласно которому реализация возможна лишь в метрополиях. Идеально комфортной для него ситуацией была бы насильственная ломка кода извне. Например, смерть метрополии вследствие цивилизационного катаклизма.

Может быть

Вывод удручающе прост: чтобы быть первым завтра, сегодня необходимо стать последним. Если не хочешь, чтобы твое сегодняшнее процветание по канонам «среднего класса» превратилось в тыкву, - пора забиваться в щель.

Деньги, скопленные на покупку нового мобильного телефона, тратим на пятьсот газовых зажигалок, - нам их хватит на тридцать лет. Вместо идиотских боулинга и фитнеса совершенствуемся в стрельбе и рыбалке. Дома держим топор, веревку, запас свечей. Неподалеку в лесу оборудуем перевалочный пункт, тайник: соль, патроны, туда-сюда (надо перечесть «Таинственный остров» и «Робинзона Крузо»). Из города, «когда начнется», придется уйти, поэтому заранее изучаем окрестности. Благословен русский Север, благословенна Сибирь, но и в средней полосе полным-полно пустующих деревень. Впрочем, «когда начнется», они быстро перестанут быть пустующими. Для успешной обороны надо объединяться. Надо заранее искать себе подобных: каэспешников, ролевиков - словом, «придурков», - и создавать секты, рыцарские тайные ордены. Именно с них (а не с манифестаций, боевых листков и «уличного творчества масс» на Ставрополье и в Кондопоге) начнется чаемое возрождение нации.

Однажды, с интересом наблюдая за потугами наших новых националистов превратить русских в маленький честолюбивый народец («учимся расчетливости у евреев, учимся сплоченности у чеченцев»), я прочел следующее: «Когда-то, лет пять назад, один из реальных лидеров нашего патриотического движения на мои жалобы о вымирании русской нации жестко сказал: «Чем раньше бомжи и пьяницы уйдут на тот свет, тем будет лучше. Надо брать не количеством, а здоровьем». Выяснилось, что в этом жестоком отношении к приговоренным есть народная правда».

Тогда мне подумалось: а что если именно бомжи и пьяницы и есть последние настоящие русские? Ведь православие всегда было не миссионерским форпостом «истинной веры», а скорее отрядом прикрытия. Мы смертники - наше дело стоять насмерть против Антихриста, а его оружием всегда было стремление к комфорту и выгоде.

Постепенно я освоился с этой мыслью и стал фантазировать. А что если «бомжи и пьяницы» могут не только погибать в арьергарде, но и перейти в наступление?

Все может быть.

* ОБРАЗЫ *

Евгения Пищикова

Сдача

Два мира на одном участке

Она

Обычная дачная история: Эра Григорьевна Невядомская, хозяйка двадцатипятисоточного участка в поселке «Красный воин», рассорилась со своими арендаторами, молодой семьей, уже второй год снимающей у нее гостевой домик. Прошлое лето прожили мирно, расстались как родные. Целовали воздух возле щек, махали руками на прощанье. Зимой наступило охлаждение. Вернее, проявилось. Молодая семья - двадцатипятилетний Олег, тридцатилетняя Маша, Даша одиннадцати годков и трехлетний Филиппок - вознамерилась встретить за городом Новый год. Позвонили Эре Григорьевне, попросили позволения - за отдельную, конечно, плату. А Эра Григорьевна не разрешила: «Простите, не могу! Без присмотра никак нельзя, уж вы извините».

Поселок «Красный воин» - стародачное место. Риэлтеры любят это определение, оно как-то сразу обозначает статус недвижимости - не самый высокий, но очень и очень приличный. Это поселки незнатные, никак не легендарные, расположенные на прекрасных обочинах самых, подчас, непрестижных направлений (восток, юг), но с историей, с настроением. Тут и участки в половину или в четверть гектара, и старые городские телефоны в темно-зеленых дощатых домах с балконами-убийцами, и сосны, и грибные места между качелями и мангалом. В конце тридцатых годов стародачные места росли именно что как грибы - то есть тихо, под деревьями и далеко не везде. Поселки военных академий, наркоматов (будущих министерств), Госплана, Госснаба. Офицерские и чиновничьи, разночинные дачи. Не самые барские, но и не шесть соток - те, впрочем, появились позже.

На долю всякого дачника выпадают лирические минуты (и сумерки, и звезда, и шум далекого поезда), но все же подмосковные дачи давно уже распределись по жанрам. Именитые, барские поселки отвечают за государственную драму, шестисоточные - за житейскую прозу, чиновничьи - за поэзию.

Набор поэтических средств заезжен, но куда ж от него денешься: вот и у Эры Григорьевны за окнами сирень (отчего в комнатах первого этажа всегда темно и запахи самые волнующие), крыльцо засыпано прошлогодней хвоей, геральдический буфет, веранда. Даже гостевой дом постройки восьмидесятых годов (крыша набекрень, цветные камешки, вмазанные в цементный фундамент; задуман, как говорят в поселке, «в стиле альпийского шато») успел основательно зарасти.

Поэзия не должна быть удобной или, не дай Бог, полезной; оттого конфликт с арендаторами. По крайней мере, наглядная его сторона.

Молодая семья, обиженная зимним происшествием, перешла к отношениям деньги-товар. Подходы к ручке и совместные чаепития закончились, были поставлены некоторые ультиматумы. Арендаторы захотели срубить кустик под окном детской комнаты, расчистить площадку для надувного бассейна. Привезли газонокосилку, купили тент промышленных размеров (под такими устраивают летние распивочные вдоль дорог), сказали, что хотели бы «окультурить свою часть участка».

Эра Григорьевна была неприятно удивлена. С одной стороны, деньги за пять летних месяцев ею уже получены, и деньги эти очень нужны; с другой - да какую же это часть они могут считать своей?

Ведь платили за время, а владеть хотят пространством.

И, главное, оскорбителен подход. Хотят окультурить саму культуру, разрушить образ. Бесконечная уверенность в собственной правоте, тонкие улыбки, учтивая, но жесткая речь - все неприятно! Хуже всего, Эра Григорьевна чувствует, что великая сила здравого смысла не на ее стороне. Пришло время молодой семьи, и они заплатили за него. Казалось бы, «хозяин» бесспорно главнее, значительнее «арендатора», но даже в интонациях, в тайном значении самых обычных слов, описывающих деловой процесс «сдачи», чувствуется некий подвох. Хозяин сдал дачу. Отдал в аренду.

В словах «сдал», «отдал» сквозит печаль, поражение, проигрыш.

А «взял», «нанял», «снял» (как красавицу в парке) - энергичные, сильные, победительные глаголы.

У Эры Григорьевны есть лазутчик в стане врага. Компаньонка и помощница по хозяйству ее, Маргарита Михайловна, подружилась с няней Дарьи и Филиппка. Няня, стремясь помирить Молодую Семью с Эрой Григорьевной, часто заходит, осторожно передает хозяйские слова: «Говорят, Филиппок полюбил уже вашу дачу!»

Вот уж чего не следовало бы ни говорить, ни пересказывать!

У Эры Григорьевны сложная история взаимоотношений с загородной недвижимостью. Попробую, насколько возможно, рассказать бегло, набросать, так сказать, пунктиром.

Меня заинтересовало - что вообще значит дача для Эры Григорьевны? Г-жа Невядомская сказала примерно следующее: как место значит очень мало, а как место проведения времени - очень много. Да, она не работает на даче, скорее та работает на нее. Причина этому глубже чванства. Участки в 6-8 соток всегда давали в поле; а куски земли покрупнее нарезали в лесу. Лес и поле имеют разную эманацию. Поле - какое? Голое и чистое. Человек в поле - всегда на виду и всегда среди людей: один в поле не воин. Вот и философия шестисоточных дач. А лес странника кормит, и в нем спокон веку прятались, хоронились, уходили от людей. Это философия разночинных участков. Дача как убежище.

Но, с другой стороны, дача для Эры Григорьевны - это то, что «дают», и то, что всегда могут отнять. Она не верит, что в стране что бы то ни было изменилось и что дачи покупаются. Нет, в России их всегда будут «давать». Отнимается же дача тогда, когда ее начинаешь любить: никогда не говори, что твой дом - твоя крепость, потому что не было еще крепости, которая не пала бы. «Мой сын живет в Америке, - говорит она, - а я здесь, в «Красном воине». Я любила лишь одну дачу, на станции Трудовая, и ее отняли у меня. А сын любил эту, и она отнялась у него».

Вы уже, наверное, поняли, что Эра Григорьевна - блестящий собеседник. Но мистик. Прекрасное образование (переводчик-германист, она окончила романо-германское отделение филфака МГУ) не мешает ей, так сказать, в быту проявлять ощутимый обывательский норов.

И в городе, и на даче она живет вместе со своей компаньонкой - обеим так удобнее. Это, кстати, типичный, частый сейчас случай. Дамы не так давно перешагнули пенсионный рубеж, обе добавляют к своим пенсиям ренту. Г-жа Невядомская сдает гостевой дом за тысячу пятьсот долларов в месяц, Маргарита Михайловна - свою квартиру в Перово за четыреста. Она помогает Эре Григорьевне вести хозяйство на взаимовыгодных условиях: ей не платят за работу, она не платит за жилье.

Они

Избыточно ярким майским днем Эра Григорьевна и Маргарита Михайловна встречают меня на крыльце и смотрят, как Филиппок гоняет няню вокруг бассейна.

- Знаешь, как Марго подружилась с этой няней? - рассказывает мне Эра Григорьевна. - Нашла ее спящей в лесу. Няня раз в две недели берет выходной и всем говорит, что едет в Москву. А сама на станции покупает бутылку постного масла и бутылку водки. Выпивает двести граммов масла, потом водку, а потом еще двести граммов масла. И спит до вечера. Возвращается трезвая, от нее не пахнет.

- Она чудесная женщина, совершенно не алкоголичка, - торопливо добавляет Маргарита Михайловна. - Но очень же тяжело все время на людях и все время с детьми. Девочка, Дарья, только второй год с мамой живет - она ведь у Маши от первого брака и росла в Челябинске, у бабушки с дедушкой. Она скучает по ним, плачет.

- Дочка растет в провинции, а мама профессионально растет в Москве, - самым безмятежным тоном продолжает Эра Григорьевна. - При этом наша Маша полная невежда! Я в самом начале знакомства ей говорю: «У вас в домике камин, а у меня большая хорошая голландка». А она мне: «И эта голландка все лето будет с вами жить?» А девчонку жалко, еще один дачный мученик. У нее же тоже любимая дача отнята. Она же выросла на участке под Челябинском. Все время рассказывает, как там и что. Раньше я думала, говорит, что есть помидоры зеленого цвета, а есть красного. Будто бы два разных сорта, как болгарский перец. Потому что в сентябре ее бабушка снимала урожай - зеленые помидоры - и солила.

Тут, конечно, разговор зашел о дачном мученичестве самой хозяйки. Невядомские жили в знаменитом генеральском поселке на станции Трудовая-Северная. Там были дачи Рокоссовского, Соколовского, Катукова, Чуйкова.

Эра Григорьевна пытается рассказать историю любви к этой отнятой даче, начинает с анекдотов, той прелестной дачной мифологии, которая так уютно и складно делает атмосферу передачи «Дачники», и сбивается на вопль: выгнали!

- Помнится, любимая жаба генерала Катукова, про нее рассказывали, что она жила в дупле огромного дуба, а Михаил Ефремович ей оставлял на ночь хлеб и молоко; помню рассказы о том, как жена Катукова (во время войны она была старшиной медицинской службы, романтическая история) решила показать хозяйственность и завести птицу. Купила пятнадцать куриц и пятнадцать петухов: была уверена, что куры живут в моногамном браке. А когда она через несколько дней после смерти мужа вызвала машину и что-то не тем тоном сказала диспетчеру, он ей знаете что ответил? «Ваше барство кончилось, можете и пешком ходить». А она будто бы сказала: «А ваше лакейство никогда не кончится». Но это, конечно, придумано позже, ничего она не сказала. Я знаю, что испытываешь в такие минуты. Когда папа поменял работу (так уж получилось, он был военным переводчиком и в 63-м году перешел на штатскую должность), нас в двадцать четыре часа с дачи погнали.

Что ж, не одна Эра Григорьевна обладает хорошей памятью. Я знаю, по крайней мере, еще одну девочку, которая тоже ничего не забыла. Вот скажите, было ли в свое время под Москвой более знаменитое дачное местечко, чем Переделкино? Пожалуй, что и не было. А вслушайтесь в само название? И ведь делили эти дачи, передавали из рук в руки, переделывали хозяев. Бывало, ослабнет литератор-чиновник, потеряет начальственное место - и тотчас: до свиданья, дорогой коллега, стило не позабудьте. Про вдов и разговора не было. Вот, например, у семьи толерантнейшего советского писателя Аркадия Васильева (автора романа о генерале Власове «В час дня, ваше превосходительство») дачу отобрали. А дочка писателя так обиделась, что, когда выросла, тоже стала писательницей - Дарьей Донцовой. Вернулась в любимые места победительницей - купила равноценный участок. Главное же, богатый поселок, в котором живут герои ее книг, она назвала Ложкино. Какой покой в этом названии! Ложку у человека трудно отобрать.

- Эра Григорьевна, а почему вы считаете, что дачи не покупаются? Еще как покупаются и продаются, и не лучше ли так? Не спокойнее ли?

- Нет, - отвечает Эра Григорьевна,- дачи до сих пор только даются. Вот поглядите на моих съемщиков - очень возможно, что они захотят мой участок купить. И, возможно, деньги у них будут. Но это не они покупают. Это им дают ее купить. Им платят сумасшедшие деньги за бессмысленную работу только потому, что они полезны. Полезны государству. А государство будет им благодарно. Знаешь чего они делают? Они рекламщики, майонезу, пиву и телефонам креатив придумывают.

И рассказала прекрасную историю. Прошлым летом Маша и Олег ее предупредили: вы уж извините, дорогая хозяйка, но нам всю ночь не спать. У нас мозговая атака. Приехали коллеги на удивительных машинах, вынесены были под сиреневые кусты все столы из двух домов. Ноутбуки светились в ночи зелеными огнями, пылали холодным синим пламенем. Труженики спорили до утра, азартно, как молодые физики из романов молодых Стругацких, как будто уже наступили времена, когда «работать стало интереснее, чем отдыхать». Новые люди, всю ночь пили морковный сок.

А наутро, размаянные, бледные, сказали Эре Григорьевне: «Мы нашли! Мы придумали слоган!» Я, конечно, его забыла. Ну, что-то вроде «А еще он с крышечкой!» или «Они уже делают бум-бум. А вы?»

Мне между тем интересно, а что молодым и новым нужно от «стародачного» места? Какую, действительно, философию дачной жизни они хотели бы эксплуатировать? Веранда, поэзия, покой? Ох, вряд ли.

Что нужно нашей Молодой Семье - дорожающая дачная земля, время, проведенное за городом, атмосфера, витающая над участком?

- Я за чужую ностальгию платить не собираюсь, - говорит красавец Олег. - Мне нужно только, чтобы было чисто, светло и ребенок рос за городом. Здесь нас почти все устраивает. Только вот направление немодное.

- Олег, - спросила я, - а почему вам так важно направление? Ну, восточное, не Рублевка, конечно. Магазины так себе, зато цены божеские. Но ведь дача - личное пространство. Закроешь калитку, вокруг чисто, светло, все устраивает. Так не все ли равно, какое там, за соснами, направление?

- Нет, не все равно, - ответил Олег. - Не могу пока даже себе толком объяснить - почему. Это на уровне ощущений. Закрываю калитку и чувствую себя в западне. Дверь закрыта, и ничего нового уже не случится. Так же бывает, когда зайдешь поужинать в немодное кафе. Точно знаешь, что за свои деньги получишь только еду, которую заказал, и того собеседника, с которым пришел. Не откроется дверь, не зайдут на огонек «свои», не расскажут чего-нибудь новенького, не случится интересный скандал. На нужных направлениях и в модных местах информация в воздухе носится. Кстати, насчет цен в местных магазинах. Здесь они как раз человеческие, это на Рублевке божеские. Креатив?

Как не креатив. Он, родименький. Кстати, феномен престижного направления мучает не только Олега. Популярный урбанист Козицкий смотрит на ту же тему с географической точки зрения. «Многие считают, что элитные направления образуются спонтанно, - пишет он. - Несколько знаменитых поселков, стоящих близко друг от друга, группа известных людей, поселившихся в одном месте, притяжение богатства и известности, новые богачи, стремящиеся пристроиться поближе, - и вот уже готова дорога счастья. Нет, дело не в этом. И не в том, что на востоке во многих городах концентрируются рабочие районы, а на западе - элегантные, и поэтому элегантное направление как бы начинает свое течение от западной части города».

Самые лучшие дачи, по Козицкому, строятся вдоль дороги мечты, дороги - «коммуникационной трубы». В провинциальных городах в подавляющем большинстве случаев местные рублевки располагаются вдоль трассы, идущей от Москвы и к Москве. Ну, а в столице - вдоль пути в Европу. Древнее отношение к дороге как источнику информации. «Я, например, - пишет Козицкий, - физически не могу жить возле «глухой» дороги, как физически не могу работать за компьютером, который не подключен к интернету. Компьютер кажется мне мертвым, страшным. Он не привязан к информационному потоку! Так же и дорога. Селиться возле уходящей в дебри страны дороги - не значит ли лишать себя волнения, ожидания новых людей и новых идей?»

Значит, не только Олегу тесно и страшно в непрестижном месте. Значит, и эти идеи носятся в воздухе.

- Олег, Маша, - спрашиваю я, - а имеется у вас идеал дачной жизни? Я уже поняла, где вы хотели бы иметь дачу. А как хотели бы на ней жить?

- Гостей принимать, - отвечает мне Маша (высокая, бледная, уверенная в себе Маша; исключительный, по слухам, работник), - как можно больше гостей.

- И чтобы гости близко жили, - не унимается Олег, - ведь с чего начинались дачи? С возможности летом продолжать зимнюю светскую жизнь. А в словаре какое значение имеет это слово?

- В словаре, - радуюсь я возможности показать осведомленность такой элегантной паре, - вот какое значение: «земельный надел, приписанный к предприятию, заводу; прилагаемый к иному крупному владению».

- Ну, правильно, - радуется Олег. - Вот у нас в городе есть крупное владение: работа, друзья, жизнь. И дача должна прилагаться к этому владению, продолжать его. А у нас получается: зимой одна жизнь, летом - другая. Мне говорят: стародачное место, вокруг новые дорогие дома, интеллигенты, иди с кем-нибудь познакомься. А я не хочу с кем-нибудь. Я хочу своих интеллигентов, а это чужие. Они другого поколения, не в мейнстриме работают, читают или любят не совсем то, что мы! Я хочу общаться с людьми своего круга, а это будет насильственный ближний круг. Нет, пожалуй, на даче действительно нужно вырасти, чтобы любить в ней все. Или уж тогда покупать дачу своей мечты - в нужном месте, с друзьями вместе.

Тут Маша и Олег переглядываются. Они смотрят друг другу в глаза без улыбок, очень серьезно. Наблюдателю неловко - ведь понятно, что происходит. «Ну что, выдюжишь? - беззвучно спрашивают супруги друг у друга. - Получится у тебя? Тот ли ты все-таки человек, чтобы с тобой замахиваться на самое святое, на дачу мечты? Учти, трудно будет!» И наконец улыбаются - все будет хорошо, у нас получится!

Улыбаются, и летний день, застывший было во взволнованном ожидании, вновь начинает крутиться. Няня вынимает из бассейна Филиппка в бриллиантовых брызгах, Даша выводит из дома блистающий велосипед, Маргарита Михайловна встает с крыльца, Эра Григорьевна машет мне рукой на дорожку. Пора и честь знать!

Щелкает калитка - и нет больше дороги на прекрасную, сиреневую, никем почти не любимую дачу. А когда полюбит ее Филиппок, она у него отнимется.

Ирина Лукьянова

Острый Крым

Творческий отпуск на берегах Тавриды

Однажды Шаляпин захотел купить скалу. Хармсовское начало, но так и было. Он приехал в Cуук-Cу, что под Гурзуфом, - тогда там был санаторий, основанный инженером Березиным. Березин в начале века женился на совсем молодой девушке из простых Ольге Соловьевой, а потом умер, и она оказалась владелицей преуспевающего курорта. К ней зачастили художники, поэты, артисты, тем более что в Гурзуфе на даче Коровина собиралось столь же яркое артистическое общество. Интеллигенция, в особенности творческая, предпочитала Крым Кавказу - почему, попробуем разобраться ниже.

И вот, значит, приехал Шаляпин с дочерью и захотел купить скалу - огромную, с Пушкинским гротом, куда Пушкин якобы любил заплывать в бытность свою в Гурзуфе, в домике Раевских. «Я здесь построю замок искусств, - сказал Шаляпин, - и у вас будут петь лучшие молодые артисты Европы. Будем здесь бесплатно обучать талантливую молодежь. Эк звучит-то!». И спел «Ноченьку».

Соловьева сказала, что скала не продается. Вообще ничего нельзя покупать в ее владениях, потому что ей ничего не принадлежит. Вот подарить она может, а продать - ни за что. Шаляпин возмутился, сказал, что таких огромных подарков не берет, а вот купить - пожалуйста, деньги есть. Поспорили и ни к чему не пришли. В конце концов, Соловьева сдалась: давайте рубль, сказала она, и скала ваша.

Так Шаляпин ее купил, отметив покупку ночной рыбалкой у Аюдага. Всю ночь он пел под крымскими звездами, под аккомпанемент волн, и Соловьева плакала от счастья. Там же пел молодой итальянский тенор Карло Феретти, парень без образования, из рабочих, приехавший в Крым на первые свои гастроли. В Артеке вам непременно покажут место того пикника - на мысу Аюдага, у курносой медвежьей морды. Дело было в шестнадцатом году, и построить свой замок искусств Федор Иванович так и не успел, разве что скала получила название Шаляпинской.

Я пересказал эту историю в артековском варианте, у дочери Шаляпина все изложено точней, но легенда на то и легенда, чтобы обрастать подробностями. Мне ее рассказали тоже под звездами, под сильным ветром, прямо на скале, куда мы залезли ночью в обход всех установлений, перевалившись через невысокую ограду, отделяющую пионеров от нежелательных приключений. Вожатые отвели меня на Шаляпинку. При Соловьевой там успели выдолбить удобные ступеньки, чтобы Шаляпин мог взойти на вершину и спеть оттуда. И тогда я понял истинное предназначение Крыма - там, на этой самой скале: он должен, конечно, быть меккой для художников всего мира. И, по крайней мере, три таких проекта там уже функционировали: упомянутая дача Коровина, неосуществившаяся - но спланированная - академия Шаляпина и знаменитый волошинский Коктебель. Плюс смены в Артеке - для творческих детей. Плюс севастопольский детский фестиваль искусств «Золотая рыбка». Плюс немереное количество домов творчества вокруг Ялты и санаторий «Актер» в Гурзуфе. Пусть Крым служит обителью художников, ибо местное раздолбайство, весьма умеренный комфорт, скромные цены и вполне дикая до сих пор природа делают его идеальным местом для сочинительства, живописи и театрального хэппенинга. Не знаю, нужно ли для этого предпринять какие-то усилия на государственном уровне или художники и так сюда поедут, - но поверьте, лучшего места они себе не найдут. А больше тут ничто не приживется.

Поэтому желательно, конечно, чтобы Крым не стал русским. Я понимаю, что говорю сейчас рискованные вещи, но Россия - сильный окислитель, она способна пропитать собою любую среду, и отпечаток ее лежит на всех колонизованных нами территориях. Вон и Украина все не смоет родимые пятна, и Прибалтика никак не избавится от советских рудиментов, наивно полагая, что для освобождения от них достаточно осквернить памятник. Мы накладываем отпечаток на все, к чему прикасаемся: все тут же начинает делиться на левое и правое, вертикальное и горизонтальное, потом дерется, потом впадает в летаргию, примирившись под гипнозом посредственности либо под пятой тирана… А Крым не должен идти этим путем. Он ничей, Божий, как говорил Мандельштам о стихотворных размерах. Его нельзя приватизировать. В этом смысле скромный украинский протекторат, загадочный статус автономии внутри Украины (которая и с центром-то никак не разберется - где ей думать о Крыме) - идеальный для него случай. Плохо, конечно, что Артек остается без присмотра, - но это и лучше для Артека: пока Украина решала свои проблемы, бесперечь меняя в детском центре начальство и менеджмент, его взяло под патронаж ЮНЕСКО, и проблемы начали потихоньку отпадать. Не худо было бы и весь Крым отдать под власть какого-нибудь мирового правительства, но до этой Касталии мы вряд ли доживем. А как бы хотелось! Зона абсолютного перемирия, пространство чистого искусства, перманентный бардак, который здесь и так… Оду, отдельную оду крымскому сервису! Слава Богу еще, что он не очень дорог. Но ведь при этом он практически никаков. Никогда, никогда не станет Крым здравницей мирового значения: я застал его в советские времена и помню те же перебои с горячей водой, ту же еду - помнится, кто-то из украинских начальников решил прогнуться перед Брежневым и пообещал ему, что Крым сам себя обеспечит мясом. А он не может обеспечить себя мясом, там пастбищ мало, ничто не пасется и не тучнеет. И потому кусок мяса в пансионате был праздником: подавали рыбу, почему-то непременно с запеченной в ней бумагой. То есть как бы вместе с оберткой, наверное. Вообще, кормили отвратительно, медицина была так себе, всеобщая левантийская сладостная леность, - но как-то это не раздражало, как не раздражает и теперь. Среди этой природы с ее италианской роскошью зачем еще и сервис? Дикость нужна, первобытность. Заросшие тропинки. Полуразвалившиеся советские санатории - правда, в Кисловодске их еще больше - придают местности окончательно римский колорит.

Почему здесь так хорошо пишется, рисуется, думается? Не потому, конечно, что наличествуют море, небо, опять-таки кипарисы и прочие непременные атрибуты южного рая: все это, в принципе, есть и в Сочи, где написать две строки, по-моему, подвиг. Дело в том, что Крым сам по себе явление пограничное, тонкая и острая грань, а именно на границах острее всего ощущается Божественное присутствие. Творить вообще легче всего на рубежах, на исторических переломах, в энергетичных, насыщенных местностях, сменивших много владельцев. Такие местности должны быть лакомы, чтобы за них хотелось подраться. Про Крым лучше всех сказано у Мандельштама: «Где обрывается Россия над морем черным и глухим». Там действительно обрывается Россия. «Где вокруг шатров средь долины вольные костры расцвели, звонкие поют тамбурины, влажные шумят ковыли. Край Земли». Это другой поэт, написавший две лучшие песни о Крыме, но ни разу там не бывавший, не считая кратковременного пребывания в Керчи.

Пограничье тут ощущается во всем: Крым действительно существует на стыке роскоши и нищеты, новизны и архаики, греческой и генуэзской культуры, здесь встретились Россия и Украина, а раньше столкнулись Россия и Англия, и то, что Крымская война развернулась именно в этом раю, тоже весьма символично. Война и рай - контраст вечный, о нем замечательно у Лимонова, где про «Войну в ботаническом саду». Через Крым прокатывались бесчисленные колонизаторы, цивилизаторы, гости, туристы, наступающие и отступающие армии; получилось так, что именно за его остренький крючок, вдавшийся глубоко в Черное море, пытались уцепиться последние остатки Белой России - и именно отсюда они отчалили навсегда. «Остров Крым» - здесь Аксенов уловил нечто очень точное и вечное: он должен быть островом, где уцелели реликты. Пелевин предположил, что именно здесь укрылись греческие боги, которых предали греки. Почему бы здесь не уцелеть старой России, островком которой - заповедником Серебряного века - был волошинский Коктебель до самой смерти владельца? Крым, где доживали чахоточные, как раз и есть странное пространство вечного умирания, таяния, исчезновения - но всегда не до конца. Что-то подобное чувствуется только в Венеции. В общем, «чахоточная дева», - почему сюда и ездили в основном чахоточные. Все поражения здесь оборачиваются победами - так и Крымская война дала России Толстого. Те, кому не нравится Толстой, могут утешаться тем, что именно Крымская война освободила крестьян: не будь того поражения, Николай I прожил бы еще не одно десятилетие.

Русская интеллигенция облюбовала Крым потому, что она ведь тоже явление пограничное, межеумочное, промежуточное и вечно умирающее. Это, можно сказать, ее профессия. Именно поэтому Гуров полюбил здесь свою Анну - и начался их роман, тоже пограничный между легким флиртом и роковой страстью. Не зря «Дама с собачкой» - самая ялтинская из русских повестей - заканчивается словами о том, что самое трудное только еще начинается. Но мы-то знаем, что все кончается. Любовь всего острей в такие времена, на таких рубежах, в вечно гибнущем и никогда не погибающем Крыму. Он никогда не станет процветающим - хотя бы потому, что его коренное население не умеет подобострастно прислуживать туристам и горячо вкладываться в наведение порядка. Комфорт тут не особо ценится. Крым дорог аутентичностью. Гурзуф сегодня мало отличается от Гурзуфа тех времен, когда Пушкин писал «Мой дух к Юрзуфу прилетит».

С наступлением лета сюда опять потянется та единственная и куда более толстая, чем казалось, прослойка, которая одна и придает смысл всему, что происходит в России. Я говорю не только об интеллигенции, которая размылась, но о настоящем, не придуманном среднем классе, который может, но не хочет позволять себе Турцию. В Турцию едут бесчинствовать и развлекаться, а в Крым - отдыхать: бродить и думать. Это не значит, что он не предоставляет возможностей для экстремального отдыха, - вино сказочно дешево (и процент паленого вина не так уж высок), на любом пляже Алупки или Ореанды к вашим услугам водные мотоциклы, парапланы и парашюты, а посещение пещер или всякого рода древних городов и посейчас остается развлечением не для слабонервных: скалы хрупкие, туф крошится под ногой. Но дело не в экстремальности, которой хватает и в Москве: Крым действительно остается границей между небом и землей, местом, где ирреальность просвечивает сквозь реальность. Умейте ценить ее проявления - даже в том, как пост Державной автоинспекции на Ангарском перевале (744 метра над уровнем моря) штрафует вас без всякого предлога. Просто чтобы поприветствовать москвича на Южном берегу.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Вечная ценность

Главный парадокс Виктора Геращенко - его политическая судьба

I.

«Когда к Хасбулатову пришел очередной подозрительный тип - представитель мальтийского ордена, пообещавший выделить кредит в 100 млрд долларов, - я согласился поехать посмотреть. Думал, что, может быть, хотя бы десятку дадут. В банке не было валюты, и мы могли платить только за авиаперелет. А так ездили за счет принимающей стороны. В итоге мы побывали в Люксембурге, Риме, ждали, когда кредит дадут. Но не дождались». Мемуары первого председателя Центробанка постсоветской России Геннадия Матюхина (его подпись стояла на пятитысячной купюре образца 1992 года - но традиция печатания денег с автографами в России не прижилась, а больше ничем Матюхин не прославился) заслуживают того, чтобы быть изданными большим тиражом, а не в виде скромной главы в корпоративном альманахе. Это настоящий плутовской роман - причем роман грустный и нелепый («В июне девяносто первого Минфин договорился с Серпуховской обойной фабрикой, что она будет выпускать облигации Минфина и станет как бы российским Гознаком… Фабрика дала нам образцы облигаций, очень похожие на обои - с цветочками и без защиты»), заканчивающийся совсем уж трагически: «Сейчас у меня пенсия 1800 рублей, своровать я ничего не своровал. Арестовали недостроенную дачу под Ногинском и дом под Рязанью за 10 тыс. рублей. Слава богу, из квартиры нас с женой выгнать не могут, да и вообще я никому не должен».

Принято считать, что революции пожирают своих детей. Но российская финансово-банковская революция своими детьми - мэнээсами в пыльных шлемах (Матюхин пришел в Центробанк из Института США и Канады) - банально побрезговала. Они хоть и без приобретений, зато и без потерь вернулись в свое исходное жалкое состояние, а кабинеты на Неглинной заняли старые спецы из Госбанка СССР.

II.

Председатель Госбанка СССР Виктор Геращенко по всем признакам был настоящим пособником ГКЧП: 19 августа 1991 года по просьбе премьера-путчиста Валентина Павлова он вместе с министром финансов Орловым разослал правительствам союзных республик телеграмму с требованием не задерживать налоговые платежи в союзный бюджет. Вечером 23 августа Геращенко обнаружил в своем кабинете симпатичного молодого человека, который предъявил ему бумагу за подписью российского премьера Ивана Силаева и с резолюцией Михаила Горбачева «Согласиться». В бумаге было сказано, что некоторые банковские работники в суровые дни проявили себя не с лучшей стороны и их нужно отправить в отставку. Вместо прошения об отставке Геращенко написал записку в Верховный Совет СССР о том, что снимает с себя ответственность за положение дел в Госбанке, и хотел было уйти домой, но молодой человек потребовал отдать ему «ключи от хранилищ». Никаких ключей у Геращенко не было, но назавтра, когда уже бывший председатель Госбанка пришел забрать из кабинета свои вещи, оказалось, что в кабинете все, включая мебель, перевернуто вверх дном - не поверив неблагонадежному отставнику на слово, революционеры попытались сами найти в кабинете тайные сейфы с золотом партии.

III.

«Они уже ушли, ты иди назад, работай». С такими словами, как вспоминает Геращенко, к нему обратился депутат Александр Владиславлев, которому Верховный совет России поручил уговорить Геращенко вернуться - уже в российский Центробанк. Геращенко вернулся и, очевидно, не удивился такому повороту собственной судьбы.

Власть может меняться как угодно и сколько угодно, но есть и вечные ценности. Для России начала девяностых вечной ценностью, собственно, и был банкир Геращенко. Знаменитый обмен 50- и 100-рублевых купюр в январе 1991 года, навсегда лишивший премьера Павлова каких-либо народных симпатий, был полностью осуществлен геращенковским Госбанком (сам он говорит, что идея принадлежала все-таки Павлову, а Госбанк по собственной инициативе заранее напечатал новые купюры исключительно из соображений борьбы с подделками), но на карьере Виктора Геращенко этот эпизод не сказался никак. Во главе Центробанка России ему, единственному из подконтрольных Верховному Cовету высших чиновников страны, удалось пережить противостояние парламента с президентом. Более того, он не просто пережил это противостояние, а сумел сыграть в собственную красивую игру. Например, именно неуступчивости Геращенко знаменитый в те времена вице-премьер Владимир Шумейко обязан коррупционными скандалами со своим участием. Накануне референдума «Да-да-нет-да» 25 апреля 1993 года администрации Бориса Ельцина срочно нужны были деньги, но Геращенко отказал правительству в выдаче десятилетнего кредита в 10 триллионов рублей, тем самым, согласно популярной легенде, вынудив Шумейко искать деньги «где попало» со всеми вытекающими. На встрече с творческой интеллигенцией в Бетховенском зале Большого театра (той самой, на которой пианист Николай Петров требовал бить врагов президента канделябрами) Ельцин строго грозил пальцем: «Погоди, Геращенко, придет 26 апреля!» Но 26 апреля наступило, а Геращенко как был главой Центробанка, так и остался. В очередную непродолжительную отставку он ушел только летом девяносто четвертого - после скандалов с «МММ» и другими финансовыми пирамидами. Но и став всего лишь советником НИИ Центробанка, он оставался теневым руководителем всей банковской системы; по этой причине («За нее работает Геращенко») Госдума так и не утвердила Татьяну Парамонову на освободившейся после Геращенко должности, и Парамонова два года работала в качестве и. о. председателя ЦБ.

IV.

Последнее возвращение Геращенко в Центробанк - в сентябре 1998 года - выглядело не более чем изящным дополнением к назначению Евгения Примакова председателем правительства. Но уже через полгода с небольшим Ельцин отправил Примакова в отставку, а Геращенко остался в Центробанке и, как уже не раз бывало, пережил в своем кабинете все аппаратные и политические бури последующих лет: предвыборную кампанию 1999 года, ельцинское «Я ухожу», начало строительства путинской вертикали. Только в 2002 году по инициативе президента Геращенко сменили на Сергея Игнатьева, но третья отставка за десять лет - уже не отставка, а так, незначительный эпизод. Карьера Геращенко не закончилась и не могла закончиться с очередным уходом из Центробанка. Более того, с таким резюме писать на визитке что-то кроме фамилии уже не обязательно. Был депутатом от «Родины»? Был, но кому придет в голову связывать имя Геращенко с именем Рогозина? Возглавил совет директоров ЮКОСа? Возглавил, но разве можно перечислять через запятую имена Ходорковского, Невзлина и Геращенко? Где бы он ни был, он сам по себе. Просто Геращенко. Чуть ли не единственный обитатель пустой башни ЮКОСа на Дубининской - самого дорогого в мире здания, купленного непонятно кем. Весельчак и балагур, способный в эфире «Эха Москвы» матерно сформулировать основную коллизию «Дела ЮКОСа» гораздо понятней и четче, чем Ходорковский в многостраничных тюремных манифестах.

V.

Но все же главный парадокс Геращенко - его политическая судьба. Шестидесятническое «я делаю себе карьеру тем, что не делаю ее» - это про него. Десятилетиями сторонясь политики, Геращенко то ли осознанно, то ли невольно добился того, что единственное место в по-настоящему высшей лиге русской политики осталось за ним. Тяжеловесы ельцинских времен выбыли по возрасту, новых не появилось, а Геращенко как был собой, так и остался. Никому не обязан, никому не подчиняется, никого не боится. Эдакий академик Павлов в начале тридцатых - с той только разницей, что во времена Павлова прямых президентских выборов не было, а сейчас они есть. Это обстоятельство Геращенко, очевидно, интересует всерьез: не сумев стать кандидатом от «Родины» в 2004 году, он заявляет о готовности пойти на выборы при поддержке «Другой России» весной 2008-го.

Если подобный альянс действительно сложится, это будет наивысшим достижением «внесистемной оппозиции» за все время ее существования - о таком союзнике, как Геращенко, наверняка мечтала бы любая российская партия. Но точно так же, как будучи в «Родине» Геращенко не стал частью «Родины», а будучи в ЮКОСе - частью ЮКОСа, так и в этом случае, став союзником «Другой России», он не сможет быть «одним из»: слишком несопоставимы масштабы. Человек, которому вся российская политика мала, как детский костюм, не может сыграть в ней никакой роли кроме главной.

Однако проблема в том, что роли или уже поделены, или будут поделены очень скоро, и давать Геращенко какую-либо из них никто, кажется, не намерен. В лучшем случае во время президентской кампании страна узнает из теленовостей много интересного о тазобедренных или каких-то других хворях семидесятилетнего кандидата. А скорее всего, процедурные формальности просто не позволят Геращенко стать зарегистрированным кандидатом в президенты.

Вечные ценности сейчас не нужны никому. Наверняка никто не понимает это лучше, чем сам Геращенко. Но, несмотря на это, он явно собирается идти на выборы.

Действительно - а куда еще ему идти?

Дмитрий Быков

Что случилось с историей? Она утонула

Владимир Шаров о политике заслонок, золотом миллионе и эволюции щук

Он сын великолепного сказочника и фантаста Александра Шарова, чьи черты угадываются в образе отца героя в романе «Воскрешении Лазаря». У него медно-рыжая пышная шевелюра почти без седины и длинная белая борода почти без рыжины. Пишет медленно, живет замкнуто, приходит на интервью в ярко-красной футболке с белым тетрадным листом на животе: Dear Santa, let me explain… Объяснить он может, что да, то да.

Владимир Шаров, историк, специализирующийся на России XVI-XVII веков и наследии С. Ф. Платонова, прославился своим романом «Репетиции» (1992). А в 1993 году скандал вокруг романа «До и во время», относительно которого даже в опубликовавшем его «Новом мире» не было единого мнения, сделал Шарова одним из самых обсуждаемых русских прозаиков. «Старая девочка» и «Воскрешение Лазаря» упрочили его репутацию у знатоков, хотя достоянием широкой публики его проза не стала до сих пор.

Вообще, это и к лучшему, что Шаров не достался массовому читателю. Слишком велик шанс повестись на его исторические провокации и уверовать в то, что Сталин был потомком мадам де Сталь. Если же говорить серьезно, Шаров больше, чем кто бы то ни было из современников, сделал для обнажения тайных механизмов русской судьбы - пусть ради этого ему иногда приходилось прибегать к рискованным сюжетным метафорам.

- Вас называют отцом российской альтернативной истории. Нет ли у вас какого-то раскаяния, что ли, - вот, растлил литературу наукой и наоборот. Это же самый модный жанр и довольно опасный.

- Никого я не растлевал, потому что к альтернативной истории в строгом смысле отношения не имею. Я уже говорил несколько раз, что наиболее интересные вещи в истории - ее тупики, а не магистрали. Боковые ответвления, почему-либо не получившие развития. В эти боковые ответвления я и углубляюсь, пытаясь понять, почему то-то и то-то не получилось. Почему, скажем, работы над реальным обретением бессмертия в двадцатые годы застопорились и что могло из них выйти.

- Ну да, в «Воскрешении». А сами вы не желали бы физического бессмертия?

- Ни в коем случае. В бессмертие души я верю, а телесное кажется мне неэкологичным. Человек задуман так, чтобы постареть и уступить место. Хотя, возможно, это я сейчас так говорю, когда мне пятьдесят пять лет и я много играю в футбол. Не исключено, что к старости сломаюсь.

- У вас нет ощущения, что русская история сегодня прекратилась?

- С ней безусловно произошло качественное изменение, заставляющее думать, что она исчезла, - но это взгляд поверхностный. В действительности, думаю, она ушла на глубину. В человека, если угодно. На индивидуальный уровень. Вызвано это многими обстоятельствами - ну, например: сегодня ее повторяемость уж очень очевидна. Воспроизводить ее коллизии заново в государственном масштабе так же нелепо, как проводить параллели между убийством Кирова и покушением на Матвиенко. Или сопоставлять Троцкого и Березовского.

Происходят некие «репетиции», здесь я, пожалуй, угадал жанр, - история не проживается, а разыгрывается, как пьеса, с достаточно произвольным и часто неадекватным распределением ролей. Относиться к ней без иронии невозможно, и потому главные страсти с государственной арены ушли в личные отношения. Или даже в душевные расколы отдельных лиц.

Борьба западников и славянофилов происходит сейчас не в государственном и даже не в общественном масштабе - трещины проходят по компаниям, ссорятся старые друзья, двадцать лет не замеченные ни в каких разногласиях. Дошло до того, что на наших дружеских сборищах я высказываю свои либеральные воззрения с большой опаской. Они могут кого-то взорвать. У меня был ближайший друг, чьими консультациями я пользовался при работе над «Лазарем». Он мне давал жития современных святых. Книга его почему-то глубоко оскорбила, мы чуть не перестали общаться, хотя, к счастью, трещину зарастили.

- Ну, я бы эту непримиримость в личных и сетевых спорах отнес на счет дурного морального климата в целом. В проигрывающей команде все ссорятся. А чувство проигрыша у страны безусловно есть, невзирая на общий бодрый тон.

- Не сказал бы. Пока, наоборот, есть чувство реванша и радость по этому поводу. Дело в ином: нет ни человеческого, ни финансового, ни интеллектуального ресурса, чтобы обеспечить подлинное напряжение. Страна очень большая, информационная открытость сохраняется, границы прозрачны. А чтобы разыграть очередное действие всерьез, нужно обеспечить полную закрытость.

Сделать это в масштабе страны сегодня, похоже, невозможно. Значит, надо поставить заслонку в каждом отдельном человеке. Чтобы он ездил на Запад - и разочаровывался, смотрел на бывших сателлитов - и ненавидел, читал о чужих успехах - и огорчался. И не сказать, чтобы подобная тактика столь уж провальна. На внешнем, газетном, телевизионном уровне, на уровне макрополитики, имитаторской партийной борьбы и так далее все это, наверное, и в самом деле выглядит забавной деградацией. Но на уровне личных установок срабатывает. Я категорически не согласен, будто у сегодняшней российской власти нет идеологии. Как раз есть, имя ей - обида. Мы обижены, нас недооценили, нам хамят.

- В чем же причина той дурной цикличности, о которой только ленивый не высказался?

- В удобстве и предсказуемости. Элите удобно устраивать такой маятник, а народу, по-видимому, удобна такая элита - она снимает с него всякую ответственность за происходящее.

- Каковы механизмы становления этой элиты? Почему она у нас всегда формируется путем отрицательной селекции?

- Думаю, в элите концентрируются люди, готовые пойти чуть дальше или способные чуть на большее. Во времена относительных свобод нужно чуть больше способностей, энергии, дара убеждения - словом, активности. Во времена заморозков требуется, как в тюремной камере, готовность засунуть пальцы в глаза соседу на две секунды раньше или на два миллиметра глубже, только и всего. Собственно, это стороны одной медали.

Сегодня элита уже обеспечила себе максимум удобств - она сменяется автоматически. Пирамида сводится в точку. Народу на вершине все меньше. Дети нынешних замминистров имеют все шансы стать министрами. Кстати, ведь и количество детей уменьшается. Это главная мировая проблема: рожать не хотят. У нас это особенно заметно, причем именно в привилегированном слое. Дети золотого миллиона - это десять тысяч. То есть слой элиты все тоньше, а концентрация власти все больше.

- И что, у народа нет шансов порушить эту пирамиду?

- Шанс был, в семнадцатом году, например, - у меня новый роман как раз о революции. Называться будет «Малые дети» или «Крестовый поход детей» - я еще не решил, роман только что отдан наборщице.

- Лучше «Малые дети». «Крестовый поход детей» был у Воннегута.

- О прелесть невежества! Столько нового узнаешь.

- Почему же захлебнулся вариант семнадцатого года?

- Потому что так называемая революционная аристократия немедленно упустила власть, и начался реванш. Тридцать седьмой год был не пиком его, а завершением. Кстати, я вполне убежден, что если бы не Отечественная война, Сталина бы опрокинули уже в начале сороковых. Шла непрерывная борьба, все более-менее устаканилось только при Хрущеве, который сумел мирно выйти в отставку. Его, по крайней мере, не убили. Но вместе с этой войной кончился и весь революционный заряд - началась сплошная пошлость, продажность, застой. Грубо говоря, в семнадцатом году произошла смена элит, но не смена правил.

Это не значит, что я противник великих утопических проектов. Это значит лишь, что в России под их предлогом продолжается все та же борьба, нескончаемое деление на земщину и опричнину. Про опричнину я написал довольно обширную историческую работу, доказывая, что это явление никуда не делось - все черты опричнины, хотя и на фарсовом уровне, наличествовали и в окружении Петра. И этот фарс был довольно серьезен, многим стоил жизни.

Всегда есть мания разделить страну на то, что считается своим, и то, что «опричь». Это разделение работает во все века - по классовому, сословному, национальному признакам. Сегодня и оно ушло на личный уровень. Человек обозначает в себе территорию опричнины. Происходит сознательная редукция собственной личности. Это - лишнее, это - не нужно… Но ведь так было всегда - в период раскола, скажем, когда происходил не просто раскол, но еще и раскол раскола. Никонианцы вовсе не были монолитны. Основным занятием во все времена было деление на своих и чужих, после чего начинались поиски врага среди своих.

- Кстати, на «Репетиции» никак не повлиял роман Владимира Короткевича «Евангелие от Иуды»?

- Говорю ведь, я невежественный человек. О чем там?

- Тоже о том, как труппа актеров воспроизводит историю. Только там белорусские артисты семнадцатого века разыгрывают страсти Христовы и становятся сектой.

- Даже не слышал. Нет, на меня влияли другие вещи, вполне прозаические. Появилась дача под Новым Иерусалимом, я стал часто бывать в тех местах. Одновременно меня начали тихо выживать с работы. Меня очень не любило институтское начальство.

Я осмелился спросить, почему мне не приплачивают за кандидатскую, посвященную творчеству Сергея Федоровича Платонова и нарративным источникам пятнадцатого века. Вышестоящий начальник, бывший секретарь парторганизации на железной дороге, сказал, что у государства нет денег доплачивать за мою степень. У нас были начальники с прелестными фамилиями - Чугунов, Автократов… Кстати, Автократов еще наиболее приличный из всех.

Я нагло спросил, откуда в таком случае государство берет деньги, чтобы доплачивать ему, начальнику. Он обиделся и решил не просто уволить меня, а посадить. Была создана целая комиссия, чтобы доказать, будто я подделывал бюллетени. Короче, мне пришлось уволиться, и мой непосредственный начальник - хороший историк и человек замечательный - в той ситуации дрогнул. Это был восемьдесят пятый год. Он хотел меня защитить, но побоялся. Чувствовал, видимо, вину. И в результате - я уже давно ушел из института - вдруг попросил о встрече, буквально на минуту. Где-то в центре сунул мне в руки папку и тут же сел в машину, уехал.

В этой папке была вся библиография по расколу, которым он много лет занимался. Я стал читать эти источники. Они меня поразили. Так я написал «Репетиции» - мой первый роман, который потом серьезно переделывал. Но первый вариант - именно в восемьдесят восьмом.

- В одной из повестей вашего отца описан фантастический прибор, позволяющий прочесть мысли щуки…

- Да, и там самое забавное, что герой надеется на эволюцию щуки. А она и в год, и в два, и в три думает одну и ту же мысль: «Я хочу съесть карася!» Только в зрелости думает ее с большей интенсивностью, срываясь на интеллектуальный визг: «Яхочусъестькарася!!!»

- Так вот, ваш отец, судя по всему, полагал, что и среди людей есть такие щуки, которых никакими условиями не исправишь. Вы тоже склонны считать, что часть людей рождается этически невменяемыми?

- Никогда не задумывался над этим специально, но, видимо, какой-то процент - да. Потому что ничто в мире не предполагает такого мировоззрения.

- Есть версия, что, скажем, мораль может быть только трансцендирована, вложена извне, - потому что из повседневной практики никак не выведешь, скажем, альтруизм.

- Почему, он как раз выводится. А вот абсолютное злодейство не выводится, оно должно быть, наверное, врожденным. Или вложенным. Мой достаточно долгий опыт показал, что выжить, не сволочась, можно в любой среде и во всякое время. Скажу больше: этические нормативы - божеские. Как нормы ГТО: их мог выполнить и очень средний спортсмен.

- В нынешней политической элите вам что-нибудь симпатично? Есть там люди, с которыми у вас связаны надежды?

- Люди там в большинстве своем комплексно закомплексованные, сказал бы я. Комплексов много: упомянутая обида, желание реванша, неуверенность в заслуженности собственного положения. Вознесение их по большей части случайно, отсюда мания все время что-то доказывать. В общем, сильно измельчавший театр, даже по сравнению с застоем. Никакой революции, конечно, не произошло, - социально и нравственно это все те же семидесятники, только с большей степенью цинизма. Но я не рассматривал бы это только как российскую беду: это беда всемирная. Люди устали думать.

- И их сметет радикальный ислам?

- Радикального ислама я не боюсь и вам не советую. Он слишком пассионарен, слишком зависит от нефтяной конъюнктуры - даже с учетом того, что нефть дорожает быстрей, чем кончается. Думаю, мир рано или поздно не устоит перед Китаем - его спокойной, мудрой, не агрессивной на первый взгляд, чрезвычайно работящей, строго иерархичной и очень старой цивилизацией. Победа Китая в глобальном масштабе будет этаким всеобщим старением. Не могу сказать, что меня это радует. Но и не вижу другой силы, способной в ближайшее время взять все под контроль.

- Ладно. Напоследок скажите: вы носите бороду просто так или со значением?

- Я ношу бороду со времен своей первой студенческой археологической экспедиции. Я взял туда с собой электробритву. А воткнуть ее можно было разве что в бархан. Это как раз тот случай, когда в истории срабатывают материальные причины. Потому что на самом деле история, вопреки Марксу, все-таки движется духовными импульсами, в каждой стране своими.

- И какими же у нас? В чем заключается главный урок России миру?

- Русские - исключительно духовный, ментальный народ. Вероятно, самый обучаемый. Явно имперский - потому что на огромных территориях иначе существовать нельзя. Вот, мне кажется, Россия и демонстрирует, как неизбывна в человеке имперскость. И как стремительно он отстраивается в привычную форму, едва получив сигнал «пора». Для этого не нужно никакого тоталитаризма. Дело в структуре общества - и, как мы сегодня видим, в структуре личности. Актуализация всех прежних привычек и способностей происходит мгновенно. Это тоже урок миру. И не сказать, что только негативный.

* ГРАЖДАНСТВО *

Анна Андреева Наталья Пыхова

Будем ли вместе, я знать не могу

Пока государство экономит на сиротах, им не обрести семьи

В жизни девятилетнего Владика Шевцова сменились четыре семьи.

Первая - так называемая биологическая, родная. Семья была хорошая, ласковая, чадолюбивая. До того ласковая, что через год после рождения Владика его маму и папу лишили родительских прав. Но почему-то на этом забота государства о Владике закончилась. Кажется, про него просто забыли. Или поленились хлопотать, устраивать. Он так и остался жить в обществе своих бесправных родителей и их вечного друга алкоголя.

Вторая семья Владика дружбу с алкоголем не водила, но в этой семье он пробыл лишь три месяца. Так договаривались.

Третья семья повторила историю второй с той лишь разницей, что тут Владик провел не три, а четыре месяца.

В четвертой семье Владик живет уже почти год.

Что же с ним произошло?

Лишенные родительских прав, но почему-то не сына, его первые мама и папа, обитатели Ногинска, продолжали вести прежний образ жизни. Когда Владику было три, отец умер, мать осталась с ребенком одна. Проведать бедную вдову приходили друзья. Ей приходилось нелегко, нужна была поддержка: пособие, выплачиваемое на Владика, быстро заканчивалось, и купить бутылочку (не детского питания) часто было не на что. Вечно ревущий, грязный, сопливый сынок постоянно путался под ногами. Когда охота спеть просторную душевную песню, а рядом кто-то беспрестанно орет и просит жрать, это раздражает. Когда намереваются предаться любовным утехам и обнаруживают, что детка сделал на диване лужу, - это бесит. Конечно, Владика били. А в один из вечеров его, пятилетнего, попросту выбросили из окна.

Окно было закрыто.

Квартира находилась на седьмом этаже.

Владик протаранил собою два стекла и упал на землю.

Десять суток реанимации. Четыре месяца лечения. Перелом позвоночника, паралич ног. Состояние стабильное, но прогресс отсутствует, и заботливое государство решает - нет, не выделить денег на операцию, не передать ребенка вменяемым родственникам или хотя бы в детский дом. Оно отправляет наполовину обездвиженного, в пролежнях, писающего и какающего под себя Владика обратно к маме.

Сам Владик не любит про это рассказывать.

Еще больше года мальчик прожил с матерью - нимало не потрясенной, ничуть не смутившейся и, наверное, даже не очень понимающей, что к чему. Кто именно выбросил ребенка из окна, до сих пор неизвестно. Какие еще преступления были совершены по отношению к Владику до этого случая и после, неизвестно тоже. Ногинская прокуратура не мучилась: алкаши ребенка выкинули, эка невидаль. Никого не томили допросами, дело замяли втихую. Сейчас в блогах и СМИ широко обсуждают историю новгородчанки Антонины Федоровой, обвиняемой в покушении на убийство трехлетней дочери (девочка упала в лестничный пролет третьего этажа, и суду предстоит выяснить, был это несчастный случай или преступление), - так вот, вполне благополучная, интеллигентная Антонина 18 дней отсидела в СИЗО. Мама Владика, мало того что осталась на свободе, но и получила слегка подлеченного сына домой после больницы: держите, кидайте из окна еще. На тот момент, напомним, женщина была уже четыре года как лишена родительских прав.

В 2005 году восьмилетний Владик Шевцов попал в московский детдом

№ 19. Это один из детских домов, работающих на основе патронатной системы воспитания. Так у Владика появилась возможность пожить не в «семье», а в семье, рядом с благополучными женщинами, профессиональными воспитательницами, узнать, что такое настоящая забота, хорошая еда, уют, слушать человеческую речь. Но ему предстояли операции, и в своих второй и третьей семьях он пробыл всего по нескольку месяцев. Одна из патронатных мам рассказывала: он тогда настолько боялся всех вокруг, что даже рыдал беззвучно, лишь роняя слезы и широко открывая рот (биологическая мама была женщина чувствительная, крика не выносила, била по голове).

В апреле 2006 года газета «Московский комсомолец» написала о судьбе Владика (назвав его, правда, Ваней). Рассказ о нем уложился в недлинный абзац, включавший, в основном, перечень диагнозов и предложение семьям взять мальчика на патронатное воспитание. Эту статью прочитала Светлана Мурашкина, жительница подмосковного города Железнодорожный, женщина совсем не одинокая и вполне благополучная - бывшая сотрудница АХЧ, супруга военного в отставке, мать двух взрослых детей и на тот момент без пяти минут бабушка.

По ее словам, решение она приняла почти сразу. Обсудили за ужином. Муж сказал: берем. Сын (в то время ожидавший рождения собственного сына) тоже не возражал. Было их пятеро в трехкомнатной квартире - пусть будет шестеро.

Стать патронатным воспитателем не так-то просто: надо учиться, участвовать в тренингах, работать с психологами и педагогами. Светлана занималась всем этим и параллельно ездила к Владику в больницу (больниц в его жизни было много). Как только мальчика выписали, привезла домой.

Мы посетили Владика в день безусловно знаменательный: он впервые в жизни побывал на рыбалке. Правда, улова не принес. Сказал, что больше всего хотел бы поймать карася («Во-о-т такого!») и посадить в аквариум. Аквариум у него есть. Есть еще хомяк, черепаха, новый DVD-плеер и персональный диван. Более того, у него есть собственная комната. Больше ни у кого в семье своей комнаты нет: во второй живут папа и мама, в третьей - брат, его жена и их сын, семимесячный Кирюша.

Есть мнение, что детей из детдомов берут к себе молодые или средних лет бездетные пары с высоким достатком - или героические женщины с трудной судьбой. Мама Владика Светлана Вячеславовна в эти стандарты не вписывается. Прямо спрашивать про возраст неудобно, но видно, что Светлана уже отметила пятидесятилетний юбилей. Это семья, никогда не страдавшая от одиночества, это квартира, в которой мирно сосуществуют три поколения.

Мы со Светланой сидим на том самом персональном диване, застеленном новеньким пледом с желтыми и розовыми цветами. Владик в инвалидном кресле перед нами, увлечен «Черепашками-ниндзя» на DVD. В углу на столе - компьютер (подарил детский дом). Интернет девятилетнему Владику пока не дозволен, в компьютерные игры он играет под присмотром Леши, своего брата. Братом, по словам Светланы, Владик считает и маленького Кирилла, сына Леши. «Лешу он сначала звал дядей Лешей, а теперь просто по имени. Меня зовет то мамой, то тетей Светой. Какое бывает настроение… Нельзя ждать от него, чтобы меня и мужа он всегда звал мамой и папой, - у него же есть родные мать и отец».

Владик еще беспомощен, его нельзя оставлять дома одного. По возможности с ним занимаются все взрослые, но в основном Светлана. «Каждое утро я встаю, готовлю завтрак, бужу Владика. Надо поменять памперс, помыть ребенка, проветрить, сменить постель. Памперсы меняю по пять-шесть раз в день. Меня уже во всех аптеках знают, прихожу - говорят, есть в этот раз или нету, тогда в другую аптеку надо бежать. Потом массаж, упражнения, читаем, делаем уроки». Владик почти окончил курс первого класса общеобразовательной школы - учительница занимается с ним на дому. Дети из класса приходят в гости, черепаху на день рождения, случившийся в марте, подарили они. Владик дружит и с соседскими мальчишками, они играют дома или на улице, куда в коляске его возят гулять родители или Леша.

Светлана показывает нам фотографию Владика, сделанную в больнице два с половиной года назад: его не узнать. На фото истощенный мальчик в бинтах (пролежни), даже лицо его тогдашнего не похоже на нынешнее. Сейчас Владик глядит спокойно, иногда весело. «Я… эт самое… (шепот Светланы: «Прекрати «этсамое»!») люблю мультики, сказки читать, игрушки. Любимая еда? Чеснок!» Светлана объясняет: чеснока до недавнего времени Владик и не пробовал, приобщился, глядя на Лешу. Леша вбегает в комнату, раскрыв ладонь, на которой в лужице воды - кусочек льда с булавочную головку. «Такой град за окном, хотел Владику градину здоровую показать, эх, не донес!»

Гроза наконец заканчивается, и мы выходим в коридор. Голос Светланы, оставшейся с Владиком в комнате, меняется: из женщины, дающей интервью корреспондентам журнала, она превращается в женщину, разговаривающую с сыном. «Так, снимай аппараты, снимай штаны, снимай памперс. О, у нас тут авария…».

Светлана выходит нас проводить, заодно несет памперс к мусоропроводу. «Ну, просто море - священный Байкал! - Она улыбается впервые за всю нашу встречу. - Вот так мы пока и живем, а может, и дальше будем жить, я знать не могу».

Пламенный калькулятор

Патронатное воспитание основано на идее разделенной ответственности. Законным представителем ребенка остается детский дом, но ребенок живет в семье временных родителей - патронатных воспитателей. Они и работают де-факто родителями, получая за это очень небольшую зарплату и трудовой стаж. Совместное воспитание ребенка государством (группой сопровождения) и родителями - слияние частного и общего, казенного и индивидуального. Договор о патронате может длиться от нескольких дней до нескольких лет, ребенок может жить в разных семьях, если ему что-то не понравится. Но, самое главное, - он находится под надзором. Он защищен. 20% патронатных договоров заканчиваются юридическим усыновлением - и надо ли говорить, насколько взвешенным и сознательным является это решение по сравнению с усыновлением посредством SMS.

В Семейном кодексе патронат не прописан. Казалось бы, что за проблема? Но пока вице-премьер говорит о необходимости закона, регулирующего положение «замещающих семей», пока Минобраз поддерживает патронатные семьи, - тихой сапой, чуть ли не из-под полы появляются другие законопроекты, эти «замещающие семьи» прихлопывающие. Последний, подготовленный группой депутатов Госдумы Е. Лаховой, Л. Пепеляевой, П. Крашенинниковым, вызвал настоящую панику в педагогическом сообществе. Проект закона «Об опеке и попечительстве» напрочь исключает все формы устройства в семью кроме классических - усыновления, опеки и попечительства. То есть патронатные детские дома будут закрыты, приемные семьи ликвидированы. Эксперимент, более десяти лет проводившийся в 39 регионах страны, бесславно закончится.

Госпожа Лахова направила Дмитрию Медведеву письмо (говорят, очень потом возмущалась, что письмо попало к журналистам, - «тайна переписки!» - хотя оно и было выложено на депутатском сайте), в котором отчаянно, но как-то неубедительно ругает патронат. Дорогое это удовольствие - американский дичок, неожиданно хорошо прижившийся на российской почве. Хотя насколько дорогое? Директор знаменитого 19-го детского дома Мария Терновская утверждает: все в рамках бюджета, сколько положено на детский дом в 122 человека, столько и тратится на патронат со всеми его психологами, врачами, юристами и воспитательскими зарплатами.

Татьяна Гранцева, пресс-секретарь главного разработчика законопроекта, главы думского комитета по делам женщин Екатерины Лаховой, через пятнадцать секунд разговора швырнула трубку. Мы удивились, но перезвонили. Извинений не последовало. Пресс-секретарь явно делала прессе одолжение самим фактом общения. Она объяснила, что и у госпожи Лаховой, и у самой госпожи Гранцевой помимо законопроекта забот полон рот, личной встречи с госпожой Лаховой надо ждать неделями, по телефону с ней поговорить очень сложно, но, вместе с тем, никто кроме Лаховой комментариев по проекту дать не может. После некоторых препирательств Татьяна все же сообщила адрес электронной почты Лаховой. Мы отправили вопросы - ответа не дождались. Через четверо суток госпожа Гранцева сообщила, что письмо получено, но она и депутат отбывают в командировку, им недосуг.

Пресс- секретарь и помощница другого автора законопроекта, госпожи Пепеляевой, были, напротив, исключительно милы, вежливы и учтивы. Но в той же степени и некомпетентны. Что мы имели в виду под словом «патронат», может быть, патронаж? -спросили они. Или опеку и попечительство? Пришлось с некоторым недоумением объяснять. Впрочем, ответ пришел быстро - столь же расплывчатый и неконкретный, как письмо г-жи Лаховой. Мы просили привести примеры нарушений прав патронатного ребенка, вызванных отсутствием «законного представителя», - г-жа Пепеляева ответила гениально: «Я считаю, что при постоянном, круглосуточном отсутствии рядом с ребенком законного представителя создается угроза нарушения прав ребенка, проживающего у патронатного воспитателя».

Что это, Бэрримор?

Возникает страшное подозрение: разработчикам законопроекта просто нечего сказать по существу. Кроме как: либо усыновляйте (минус человеко-единица из бюджета), либо берите под опеку (то же самое, но - так и быть - с грошовым пособием), либо оставьте на государственном коште.

Никто не знает, как нарушаются права патронатного ребенка. Никто не может вспомнить случай, когда патронатные воспитатели и «законные представители» не смогли договориться, если ребенку понадобилось их немедленное присутствие (например, при решении о срочном медицинском вмешательстве). Никто не может понять, почему устройство детской жизни, в котором просчитаны все риски адаптации, при котором можно мягким, не травмирующим образом дать процессу обратный ход, - максимально гибкая и щадящая система не просто не находит понимания, но встречает столь бешеное сопротивление. Многие журналисты объясняют это угрозой «кончины бизнеса» - отлучением органов опеки от золотоносных ручьев международного усыновления. Но это звучит неубедительно: большинство патронатных детей - вполне подросткового возраста, иные и с инвалидностью, а среди усыновленных иностранцами детей всего 2% инвалидов. Думается, дело все же в другом: в низких материях, экономической затратности патронатного воспитания. Отдать детей на воспитание и не разгрузить бюджет? Пенится депутатский гнев, пузырится пафос, в сердце стучит неутомимый калькулятор. Платить назначенным мамашам зарплату за радость материнства?

Но почему бы и нет?

Государство не получит высвобожденных средств - но получит отогревшегося ребенка, не враждебного, но и не беспомощного, не дикого, но и не инфантильного, с опытом домашнего уклада, с опытом частной жизни, узнавшего, по меньшей мере, заботу, тепло, человеческую привязанность.

Надо выбирать: либо экономия, либо социально здоровый ребенок. А пока в Хабаровске закончился эксперимент по патронатному воспитанию: прекратилось финансирование - и детей отправляют обратно в интернаты. Не на что кормить, не во что одевать. Все правильно: контингент возвращается в богоугодные заведения. Здесь ваше место, ребята.

К чему стремится государство

Год назад, в аккурат к Международному дню защиты, Михаил Юрьевич Зурабов стратегически развил идею Президента о приоритете устройства детей в семьи: провозгласил курс на ликвидацию детских домов и интернатов. В ближайшие годы, сказал он, возможно сократить их количество на 60-70%, а за пять лет так и вовсе ликвидировать. Кажется, это единственный из всех зурабовских секвестров, который не вызывает сколько-нибудь серьезных этических возражений, - и хотя граждане знают, что министром движет та же логика «оптимизации расходов», что и при сокращении бюджетных койко-мест, никто еще не кинул в него камня. Дети должны жить в семьях - с чем тут поспоришь? Уже в нынешнем году Минсоцздрав обещает провести полную диспансеризацию всех сирот и завести для каждого «паспорт здоровья»: считается, что максимально полная информация о наследственности и проблемах ребенка снимет многие страхи будущих усыновителей.

У Минобраза несколько иная позиция: не ликвидация, а перепрофилирование детских домов. По словам одного из чиновников департамента по молодежной политике и социальной защите детей, «концепция такова: детдома должны перестать быть учреждениями, где содержатся дети. Вместо этого они должны стать посредниками между семьей и ребенком, должны быть сориентированы на усыновление».

Однако вот какая странность: в федеральной целевой программе «Дети России» на 2007-2010 годы сокращение домов призрения не запланировано. Напротив, запланированы «строительство и реконструкция детских домов и интернатов». В нынешнем году будут введены 22 объекта. В следующем - 14, в 2009-м - 9, а в последнем, 2010 году - целых 23. Всего на это из федерального и региональных бюджетов собираются потратить 2,3 млрд. рублей.

Сколько сирот в России

90-е в системе призрения прошли под знаком эксперимента: пытались найти оптимальный способ организации жизни детей-сирот. Хорошее дело -детские деревни-SOS, да безумно дорогое, стоимость поселка для сирот с наемными мамами - миллионы долларов, то-то их всего четыре в России. Хорошее дело патронат, да тоже затратное, требует громадной инфраструктуры, психологов, педагогов, врачей - детского дома с полным штатом.

Весь ход событий показал: эффективное устройство детей в семьи вовсе не означает облегчения для бюджета. Даже напротив. Чтобы дети жили с новыми родителями, государство должно платить - и как бы не больше, чем раньше.

Ситуация с сиротством в России традиционно тяжелая. Детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, приблизительно 800 тысяч человек (по данным Госкомстата на апрель 2007 года - 731 тысяча; данные Минобра и Минсоцздрава разнятся на несколько десятков тысяч). Население детских домов и интернатов гораздо меньше: 260 тысяч. Остальные «устроены в семьи», то есть живут с опекунами (бабушками-дедушками, родственниками и пр.) либо в замещающих семьях (патронат, приемная семья). Из этих 260 тысяч усыновлению подлежат 173 тысячи человек - контингент Федерального банка. За год страна огромная усыновляет столько же, сколько иностранцы, - тысяч по семь-восемь (около 30% из них - внутрисемейные усыновления: отчим становится отцом, тетка мамой). Правда, в прошлом году наши впервые за последний десяток лет победили, обошли иностранцев на несколько сотен человек, ура! Но благодаря не филантропическому энтузиазму, а скорее Генпрокуратуре, придушившей изрядное количество международных агентств после серии скандальных убийств русских малышей, совершенных американскими родителями-психопатами.

Каждый год приблизительно 100 (по данным Минобра - 140) тысяч детей устраиваются в семьи. Казалось бы, отличный темп, еще немного - и богоугодные заведения опустеют. Но пустеть они вовсе не собираются: ежегодно происходит восполнение контингента. Те же 100 тысяч новых детей ежегодно «выявляются» органами опеки. Вас этот заменит и тот - детдома не терпят пустот. Этот дурной конвейер кажется неостановимым.

Тогда же, год назад, Минобр начал пиарить усыновление с воодушевлением креатора-неофита. Федеральный банк детей-сирот получил собственный сайт с богатыми сервисами, где детеныша можно выбирать по доброму десятку опций, как компьютер в интернет-магазине, - по возрасту, региону, наличию братьев-сестер и даже цвету и оттенку волос (светло-русые, русые, темно-русые, светлые и пр.) и глаз (киплинговская тетрада карих, серых, синих, черных дополнена зелеными). Опции состояния здоровья, темперамента, национальности политкорректно не указаны. Разработан специальный SMS-сервис, через три минуты перебрасывающий потенциального родителя к диспетчеру федерального или регионального банка данных. Итоги - как положено: никакой серьезной динамики, воз и ныне там. Как брали по преимуществу ангелоподобных белокурых крошек до трех лет, так и берут.

Показатели усыновления расти не будут, и это скорее хорошо, чем плохо. В России процветает «скрытое усыновление», латентное родительство.

Парадокс в том, что по российским обстоятельствам усыновление - против интересов ребенка.

Что мешает усыновлению

Усыновить ребенка значит отнять у него ни много ни мало будущую квартиру (положена выпускникам детдомов после 18 лет) и целый пакет привилегий (например, внеконкурсное зачисление в вузы). Цена квартиры в Москве (дают обычно в Южном Бутове, с пятилетним мораторием на приватизацию - пусть временная, но защита от черных риэлтеров) - под 200 тысяч долларов; о цене внеконкурсного прохождения, например, в МГУ и подумать страшно. Вы согласны отобрать у ребенка гарантированное жилье? Вы способны за счет личных средств обеспечить ему и одно, и второе, и третье? «Любить надо бескорыстно!» - сварливо напоминает государство. Но разве любовь дозволяет лишать ребенка будущего стартового ресурса?

Московские власти, конечно, всех щедрее. Юрий Михайлович Лужков с этого года ввел мощнейшую единовременную компенсацию для усыновителей - аж 5 городских прожиточных минимумов на усыновленного ребенка. На второго - 7, на третьего - 10, то есть выплаты будут соответственно 25, 36 и 52 тысячи рублей.

Последней суммы, пожалуй, хватит ровно на половину квадратного метра московского злого жилья.

Бертольд Корк

Расщепление разума

Только чужое безумие кормит и греет людей там, где не осталось другой жизни

Схожу с поезда - вспоминаю: «Как я себя чувствую? Как бы не сойти с ума…» Так писал зэка Мирошниченко в 1942 году. Куда как крутое место: Тайшетлаг, Южлаг, Озерлаг. Здесь заключенные начинали строить БАМ, к 45-му году уложили 58 километров рельсов, здесь отбывали срок Юрий Домбровский, Лидия Русланова, Анна Баркова, Анатолий Жигулин, после смерти Пастернака - Ольга Ивинская с дочерью. Вокзальные киоски в Тайшете снабжены лаконичными вывесками: «Марина», «Марина-2»… «Елена», «Круглосуточно». Мне не сюда, чуть подальше, - я приехал посмотреть на дом, где Н. провела последние дни.

«Как бы не сойти с ума». Наверное, можно рассказывать эту историю так: Н. сошла с ума, потому что ее разлюбили. Она работала главным бухгалтером на крупном производстве в Ангарске, муж в городской администрации, сын студент, дом полная чаша. А потом - до изжоги обыденно: муж завел роман на стороне и решил уйти. С Н. случилось то, что называют дебютом шизофрении. Муж страдал, врачи выдавали самые безнадежные прогнозы. Болезнь Н. быстро приняла необратимый характер, приступы следовали один за другим, поэтому ее очень быстро оформили сюда, в интернат для психохроников в деревне Сергино Тайшетского района. Решили, что так будет лучше для всех.

В туалете она разговаривала с Путиным, потом рвалась встречать сына. Ее заперли в изолятор и прислушивались: всю ночь она вела громкие беседы с кем-то невидимым, а к утру повесилась на собственных трусах. Лакомый сюжет для бульварных заголовков. Но разве жизнь не бульварна? Разве смерть когда-либо соответствует требованиям хорошего вкуса?

Встреча с кентавром

Сорок минут от Тайшета по магистральной дороге. С трассы машина сворачивает у села Шелехово, несколько минут пути - и Сергино. По сравнению с обширной территорией интерната, огороженной сплошным забором, село кажется маленьким: две улочки - Верхняя и Нижняя, чуть больше шестидесяти дворов. Магазина нет. Даже хлеб выпекают в интернате.

Меня встречают медсестра Элеонора Иванова и странный кентавр - маленькая пожилая женщина с изуродованными ногами, которую несет огромная старуха с ничего не выражающим лицом. Несет перед собой, под мышки.

- Вика Леонова. У нее парапарез нижних конечностей, - объясняет Элеонора Николаевна. - А в остальном она очень умная по нашим меркам, строгая, смотрит за порядком в корпусе: больные сами видите какие, могут не убрать за собой, намусорить. Она не этого позволяет.

Вика здесь уже 27 лет. Попала сюда из интерната в Тулюшке, где живут самые молодые выпускники детских домов и интернатов для умственно отсталых детей. В интернате ее слушаются.

- Это Вера, Чебурашка моя, - добродушно говорит Вика про свою носильщицу, - смолоду меня носит.

У Вики есть подруги в других корпусах. Они приходят к ней в гости. Вика с подругами смотрят ТВ и DVD. Очень любят боевики и ужастики, а по телевизору - сериал «Солдаты» и индийские фильмы.

Уши у Веры и вправду как у Чебурашки.

В интернате Сергино 443 инвалида: 56 больных с ДЦП, 98 «людей-растений» с глубокой умственной отсталостью, 16 шизофреников, 14 стариков семидесятилетнего возраста. Остальные - пациенты с умеренной умственной отсталостью, которые могут совершать простые действия и обслуживать себя под присмотром. 118 девушек и женщин живут в самом большом, молодежном корпусе. Только они как-то участвуют в общественных работах: убирают территорию интерната, помогают медсестрам в других корпусах, ухаживают за больными, моют полы и даже получают за это девять ставок нянечек - эти зарплаты делят на тех, кто работал «инвалидные смены», по четыре часа в сутки. Около тридцати девушек могут обеспечивать себя полностью: сами готовят, убираются, сами себе стирают. 186 человек постоянно занимаются трудотерапией, мелкими хозяйственными работами на территории интерната.

- Старушки, переведенные к нам из городских интернатов, не могут адаптироваться к сельской жизни и умирают через две-три недели, - рассказывает директор Алексей Сапелкин. - В два интерната, расположенные в Водопадном и Тулюшке, из детских домов переводят обучаемых инвалидов. У нас - самые тяжелые.

Даждь нам днесь

В Иркутской области подавляющее большинство деревень выглядят грустно. Агропромышленные предприятия остались в немногих крупных селах. Там, где раньше были колхозы-миллионеры, сейчас мелкие ОАО и ЗАО, производящие немного молока, мяса, картошки и пшеницы под хлеб. Основной вид дохода в деревне - ежемесячные детские пособия. Пропиваются они быстро, сельпо отпускает в долг, гроссбухи исписаны до обложек.

А в отдаленных селах можно увидеть одну и ту же картину: средь нищеты и разрухи - улица с двух-трехэтажными особняками из кирпича и камня; иногда ее называют Потемкинской. Это дома администрации и бывшего руководства колхозов, которые совместно обанкротили свои агропредприятия, и теперь бывшая колхозная техника стоит во дворах их усадеб - сам видел комбайны во дворах и сеялки рядом с воротами. Деревенских нуворишей ненавидят лютой ненавистью и от безысходности идут к ним батрачить. Так и говорят: «Пойду к этому кровососу в батраки». Расплачиваются с батраками чаще всего дрянной водкой.

Лучше всех на селе живут бюджетники - сотрудники ЦРБ (центральных районных больниц), начальных школ, почты и поселковой администрации: настоящий средний класс. Потому что регулярно получают зарплату. Живыми деньгами!

В селе Сергино нет ни почты, ни администрации, ни даже автобусной остановки. Вся деревня - две улочки, которые при въезде даже не видно из-за интернатского забора. Но жителям Сергино повезло: они работают в интернате поголовно, исключая стариков и почти отсутствующих алкашей.

Условия приема на работу жесткие до жестокости. Из-за огромного конкурса на вакансию увольняют при первом же случае выхода на работу в пьяном виде, за прогул, штрафуют за похмелье. Жители Сергино находятся в привилегированном положении. А в Шелехово, где добирают часть штатных рабочих, за места в ПНИ натурально дерутся, интригуют, подсиживают, ссорятся с лучшими друзьями. При таком накале кадровых битв, рассказывали мне, случается и любовный треугольник по-шелеховски: жены бросают безработных мужей и сходятся с перспективными и обеспеченными интернатскими кадрами.

В интернате питаются всем своим. Мясо, молоко, хлеб, непритязательные овощи - картошка, морковь, капуста, еще какая-то зелень. Хозяйство настолько хорошо поставлено нынешним директором, а место настолько теплое, что Сапелкина не раз пытались убрать и посадить своего человека. Одно время терзали проверками, но компромата не нарыли. Злые комиссии уезжали в благодушном настроении: специально для них восстановили один из домиков в черте деревни, представляющий собой мини-гостиницу на три пяти-семиместных номера, в одном из которых есть телевизор, в гостиной стоит холодильник, а в кухне, за простынчатой занавеской, оборудован теплый сортир - для деревни роскошь неслыханная (остальные посещают «белые домики» - фанерные строения на улице, выбеленные известью, с «очком» в полу). У директора своя баня - по слухам, очень хорошая. И рыбалка здесь, говорят, замечательная.

Скорбное учреждение кормит оба села - Сергино и находящееся в восьми километрах от него большое Шелехово: из почти двухсот человек, работающих в ПНИ, почти половина приезжает оттуда. Количество умственно отсталых почти вдвое превосходит численность сергинского населения.

День начинается в 8.30 с короткой планерки: директор и его заместители раздают задания рабочим. Интернат Алексей Иванович называет «мое хозяйство»: пилорама, пекарня, угольная котельная, огромный скотный двор - около пятидесяти коров, сотня свиней, четыре коня, - 130 гектаров посевных площадей под пшеницу и овес. Огород и небольшая пасека.

Все довольны. Безумие - единственный источник пропитания в этих местах.

Ее Новодевичье

Из «телевизионки» (так называют в корпусе комнату отдыха) слышится музыка. Девушка в красном заводит иностранную попсу и танцует. Остальные, до того безучастно сидевшие на диванах вдоль стен, начинают раскачиваться из стороны в сторону. Это дискотека.

Девушку в красном зовут Анжела. Она пришла из детского дома с диагнозом «дебильность». Ее неофициальная должность - «растанцовывать» инвалидов, обычно они малоподвижны. «Активная, понятливая, всем помогает», - говорят про Анжелу.

Есть отделение «ничейных бабушек», годами живущих при больницах. Валентина Смирнова всю жизнь проработала на иркутском мясокомбинате, маялась в общежитии, ни семьи, ни особенного скарба не нажила. До 76 лет она ютилась в своей комнатушке - директор распорядился не выселять бывшую работницу - и, более того, бесплатно кормилась в комбинатовской столовке, получала еще какие-то рабочие пайки. До последнего времени за ней ухаживали социальные работники, но в конце концов отступились: одевание растягивалось на два часа, мытье в ванной - на все четыре. Пришлось перевести в ПНИ.

И последний корпус - первый, «слабый», «дурка». Здесь была Н.

Тяжелый, плотный запах при входе. Вдоль стен стоят они - бормочущие, жестикулирующие, крестящие воздух перед собой. Или просто бьющие полупоклоны всем телом - бесконечно, мерно, час за часом. Они успокаиваются лишь когда спят. Из 86 пациентов корпуса только десять помнят собственные имена.

Те, кто способен на немногие осмысленные действия - поесть, дойти до палаты, - носят все свое с собой, подпоясавшись и засовывая за пазуху платки, полотенца, куски еды, ложки из столовой. Ложки - фундаментальная ценность. Схватив ложку за обедом, больные считают ее личным имуществом, не отдают, прячут за пазуху, из-за ложки могут подраться. «Сейчас вытрясу!» - говорит медсестра, и это самая страшная угроза. Очень дисциплинирует.

- У них может быть за пазухой пять-семь ложек. Утром вытряхнешь, а к обеду они опять барахла туда набьют, - рассказывает Алексей Иванович. - Мы недавно перестилали пол, нашли под досками почти триста ложек. Они же так вполне здоровые, едят без меры. Могут ночью разорвать матрас и жевать вату. Половина страдают энурезом, так что у нас памперсы - стратегический продукт.

За прошлый год в интернат поступили всего восемнадцать человек - свободные места тут образуются со смертью пациентов (в год умирает до сорока). Восемь старушек пришли по направлениям районных больниц, где долго лежали, забытые своими родственниками; еще пара - из геронтологического центра, с диагнозом «сенильная деменция». И еще шестеро «детей» переведены по достижении восемнадцати лет из районных детдомов Саянска и Марково.

Последний приют населения интерната - собственное кладбище, которое с мрачной иронией называют Новодевичьим: новым, потому что не старое сельское, а девичьим - из-за женского контингента. В 1986 году неподалеку от интерната отвели гектар земли, расчистили бульдозерами. Теперь там лежат уже больше полутысячи женщин. «Частников», то есть жителей деревни и даже обслугу интерната, хоронят на сельском кладбище, отдельно.

Теперь Н. тоже лежит на Новодевичьем кладбище, - как это звучит, ах, как звучит… Уезжая, я думаю о тихо вымирающих окрестностях и бьющей ключом жизни в ПНИ. Что это за реальность, в которой больные дают работу здоровым, больничное хозяйство кормит село? Кто из нас беспомощнее - и кто кому больше нужен? Все угаснет, а это останется, выстоит при любых формациях, всех примет этот ковчег, где смешаются пациенты и санитары, журналисты и скотники, танцующие безумицы и бесхозные бабушки; между нами, в сущности, так мало разницы, мы все ближе и ближе друг к другу.

И все же - как бы нам не сойти с ума, Господи?

Иркутск - Тайшет

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Приштинская виктория

Роль России в югославской войне не менее поучительна, чем роль НАТО

Агрессия НАТО против Югославии, случившаяся восемь лет назад (23 марта - 10 июня 1999 года), вызвала в России очень сильную эмоциональную реакцию и, как у нас водится, подверглась сильнейшей мифологизации. Без нее, наверное, никак невозможно. Хотя, вообще-то, война была весьма поучительной. Если бы мы ее не мифологизировали, а анализировали, то узнали бы массу полезных вещей.

Мы так горячо негодовали по поводу факта агрессии, что совсем не стали обсуждать ее причины. Видимо, не только в силу негодования. Граждане России почти поголовно убедили самих себя, что Запад всегда воюет за нефть. С примерами, надо сказать, есть большие проблемы, но если теория противоречит фактам, тем хуже для фактов. Однако югославская война совсем никаким боком не лезет в нефтяную теорию. Здесь нет ни нефти, ни газа, ни даже какого-нибудь паршивенького транзитного трубопровода. Не проходит и «вспомогательная» теория о получении «плацдарма на Балканах». У НАТО и без Югославии давно нет проблем с плацдармами на Балканах, тем более что территория и инфраструктура Югославии в этом плане не дает им абсолютно ничего эксклюзивного.

Из-за этого приходится (за неимением других вариантов) верить в правдивость официальной западной версии -«гуманитарной интервенции». Запад сам себя психологически накачал, устроив многомесячную истерику по поводу «этнических чисток», совершаемых режимом Милошевича против «беззащитных» албанцев. Нельзя сказать, что истерика не имела под собой совсем никаких оснований, но некоторые «особенности» противоположной стороны (албанских боевиков, представлявших собой смесь наркоторговцев, исламских экстремистов, а главным образом - просто бандитов) как-то «выпали из поля зрения» западных политиков и журналистов, утративших даже видимость объективности. Тем не менее, агрессия, ставшая ошибкой и преступлением одновременно, была совершена из лучших побуждений. Признать за НАТО возможность лучших побуждений у нас никто не в состоянии.

Зато в НАТО принято видеть чудовищную военную силу, готовую растерзать все на своем пути. Югославская агрессия, казалось бы, стала лучшим подтверждением данного мнения. Правда, на фоне мифов и эмоций у нас и в этом плане кое-чего не заметили.

Во-первых, агрессии бы не случилось, если бы Югославия имела возможность дать достойный ответ. Очень показательно, что Венгрия (единственная на тот момент страна - член НАТО, имевшая с Югославией общую сухопутную границу) лишь допустила на свои аэродромы американские самолеты-заправщики и спасательные вертолеты (то есть вспомогательные, но не боевые силы), а также вытребовала эскадрилью американских истребителей исключительно (это было специально подчеркнуто венгерскими официальными лицами) для выполнения задач ПВО. Венгрия вступила в НАТО всего за месяц до агрессии. Как и остальные новые члены альянса, она хотела, чтобы ее защищали, но не имела ни малейшего желания подвергать себя опасности. Поэтому воевать, несмотря на энтузиазм неофита, отказалась категорически.

Не одни венгры страдали отсутствием энтузиазма. Например, экипаж одного из норвежских тральщиков отказался отправляться к югославским берегам. Хотя никакой войны на море в 1999-м не было вообще, и поэтому поход тральщика в Адриатику больше напоминал бы круиз, даже теоретическая опасность возмутила «викингов». В целом, правда, «старые» члены НАТО, вроде бы, воевали активно. Именно потому, что достать до их территории югославы не могли, да и ПВО сербов оказалась почти бессильна. По нашим СМИ до сих пор гуляет масса «альтернативных» списков огромных потерь, которые ВВС НАТО якобы понесли в югославском небе. Увы, у этих списков есть один небольшой недостаток - полное отсутствие доказательств. Хотя бы в виде фотографий сбитых самолетов и вертолетов. Объяснения отсутствия этих фотографий настолько смехотворны, что нет смысла их повторять. И здесь, как ни печально, приходится верить официальным данным НАТО о потере непосредственно над Югославией всего двух самолетов (F-117А и F-16С ВВС США). Причем даже в случае гибели этих машин роль югославской ПВО неочевидна. Пляски сербов на обломках «невидимки» F-117 видел весь мир, однако до сих пор, по прошествии восьми лет, остается неясным, кто его сбил: то ли ЗРК С-125, то ли ЗРК «Куб», то ли истребитель МиГ-29. Поскольку времени для окончательного решения данного вопроса прошло более чем достаточно (неужели у югославов совсем отсутствовала аппаратура боевого документирования?), закрадывается неприятное подозрение, что и здесь верна официальная американская версия: самолет упал сам. F-117 обладает отвратительными аэродинамическими качествами, поэтому к настоящему времени до десятка «невидимок» (из всего 59 серийных машин) разбились безо всякой войны. Вполне вероятно, что аналогичная неприятность произошла и с тем, который в ночь с 27 на 28 марта 1999 года порадовал своим падением сербов, россиян и прочее прогрессивное человечество.

Однако даже такая низкая эффективность ПВО противника не обеспечила высокую эффективность натовской авиации (причем эта не слишком высокая эффективность - «заслуга», в первую очередь, ВВС США, а применительно к европейцам термин «эффективность» просто не имел смысла: война в Югославии показала, что без американцев европейцы в военном плане не могут вообще ничего). Если гражданские объекты она бомбила успешно, то вооруженные силы Югославии (особенно сухопутные войска) практически никак не пострадали, что через год после окончания войны официально признало командование США (потери югославов в тяжелой технике составили менее 2%). И если бы НАТО начала наземную операцию, мясорубка получилась бы страшная. Однако натовцев спас обожествленный нашей «патриотической общественностью» Милошевич, капитулировавший в самый неудачный момент.

К началу июня США и компания были в очевидном тупике. Они уничтожили большинство назначенных целей, однако югославская армия уверенно контролировала Косово, практически выбив оттуда албанских боевиков. Надо было либо свертывать операцию, не добившись поставленных целей, либо начинать наземное вторжение. Первый вариант, видимо, привел бы к отставке всех правительств стран альянса. Второй означал бы бойню. Как уже было сказано, югославская армия почти не пострадала от воздушных атак, горно-лесистая местность очень способствовала бы успешной обороне. Югославы не растворились бы в пространстве, как иракцы четырьмя годами позже. Они бы дрались до конца, жестоко и умело. Именно в этот момент Милошевич капитулировал.

С военной точки зрения капитуляцию в такой ситуации нельзя назвать иначе, как преступлением. Либо надо было сдаваться сразу, в марте, когда страна еще не была разрушена, либо стоять до конца. Но Милошевич сначала загнал противника в тупик, а затем сам же его оттуда вывел, попутно дав ему окончательно разрушить Сербию. НАТО могла вздохнуть с облегчением и провозгласить собственный триумф. Который внезапно был поломан Россией.

Реакция Москвы, от разворота Примакова над Атлантикой до похода десантников на Приштину (в этот момент премьером был уже Степашин), полностью перечеркивала популярнейший до сего дня миф о том, что в 90-е годы страна «стояла на коленях», «плясала под дудку Вашингтона» (стояла на коленях и при этом плясала), Ельцин был совершенно недееспособен, отдав страну «семье», и т. д.

Сейчас у нас безраздельно господствует мнение, что СССР был могучей державой, не дававшей в обиду своих союзников, а со слабой Россией в 90-е никто не считался. Факты не вполне его подтверждают. Вьетнам был важнейшим стратегическим союзником СССР за пределами Варшавского договора, полноправным членом «социалистического содружества», а не какой-нибудь «страной социалистической ориентации». Это, однако, не мешало американцам терзать его «по полной программе» в течение десяти лет. С другой стороны, «слабая» Россия в начале 90-х делала все, что хотела, в Грузии и Таджикистане.

Кстати, в 1999-м Россия была очень много должна МВФ, но это не помешало ей пойти на прямую конфронтацию с Западом. Однако любовь к мифам оказалась настолько сильна, что ради нее «замотали» даже такое замечательное событие, как поход десантников, который стал одной из самых славных страниц в современной российской истории и, тем более, в истории наших вооруженных сил.

Завязка этой эпопеи, впрочем, была невеселой в контексте наших внутренних дел. Проблема «гражданского контроля» над вооруженными силами в нашей стране не стояла никогда. То есть такой контроль полностью отсутствовал. В 90-е годы у нас было как никогда много демократии, однако от создания системы гражданского контроля (это, в первую очередь, гражданское министерство обороны и независимый парламентский контроль) мы в эти годы умудрились уйти даже дальше, чем в тоталитарное советское время. Тогда не гражданский, конечно, но политический контроль над ВС осуществлялся через партийные органы. При Ельцине у нас остался единственный орган политического контроля (о гражданском речь по-прежнему не шла) - сам Ельцин. Коему чаще всего было недосуг заниматься этим контролем.

Организация броска из Боснии в Косово стала ярчайшим примером того, как у нас решаются важнейшие вопросы. До сих пор не ясно, был ли поставлен в известность об операции даже министр обороны маршал Сергеев или тогдашний начальник Генштаба Квашнин напрямую вышел на Президента и также напрямую получил одобрение. Но нет никаких сомнений в том, что никто не посчитал нужным информировать об операции МИД, правительство в целом, а также Федеральное Собрание, которое в тот период обладало высокой степенью независимости от исполнительной власти. А ведь страна решением двух или трех человек шла на прямое военное столкновение с НАТО. Но затем все получилось отлично.

Поход десантников из Боснии в Косово стал первым за многие даже не годы, а десятилетия инициативным внешнеполитическим шагом России. То есть не мы реагировали на чужие действия, а наши «партнеры» должны были реагировать на наши действия. «Партнеры» оказались в глубочайшем шоке. Сначала они не понимали, куда движется колонна десантников-миротворцев из Боснии (тем более, что наши военные целенаправленно вводили натовцев в заблуждение), а потом, когда цель похода стала ясна, не могли сообразить, что же теперь делать.

Натовцы слишком долго не хотели верить в то, что полтора десятка БТР и два десятка грузовиков с двумя сотнями десантников, не имеющих артиллерии, авиации, средств ПВО, идут в Косово. Ведь готовая к вторжению натовская группировка была почти в 150 раз больше по численности личного состава, а по вооружению и технике силы сторон были просто несопоставимы. Между тем колонна уже почти сутки (она вышла с базы российских миротворцев в Боснии рано утром 11 июня) двигалась по дорогам Сербии на юг.

В ночь на 12 июня натовцы наконец утратили иллюзии и решили действовать. С одного из албанских аэродромов поднялся транспортный самолет С-130 ВВС Великобритании с бойцами 5-й воздушно-десантной бригады и взводом SAS (английский спецназ) на борту. До приштинского аэродрома Слатина, важнейшего стратегического объекта Косово, который, как уже окончательно поняли в натовских штабах, и являлся целью российской колонны, лететь ему было не более получаса. Однако здесь произошло событие почти мистическое: самолет рухнул сразу после взлета, похоронив под своими обломками экипаж и сорок десантников и спецназовцев. Причина катастрофы не установлена до сих пор. Помешать русским теперь было некому. На рассвете 12 июня (в День России!) десантники, которых сербы встречали так же, как в 1944-м и 1945-м, заняли Слатину, завершив великолепную в военном, политическом и психологическом смыслах операцию.

Еще почти сутки десантники держали аэродром. Естественно, если бы натовцы захотели применить силу, шансов у наших не было бы в силу несопоставимости военных потенциалов сторон. Но применить силу против русских оказалось невозможно, потому что это были русские. Это, наверное, главный вывод, который нам следовало сделать из югославской войны и своего участия в ней. Но вывод этот противоречил слишком многим мифам, поэтому никто так ничего и не понял. Исключительно из-за нежелания понимать.

Англичанам, коим отписали Слатину по диспозиции натовской оккупации Косова, очень хотели поговорить с командованием десантников. Однако как только британский вертолет заходил на посадку, российский БТР разгонялся и шел на таран вертолета. Последний, естественно, тут же снова взлетал. Эти веселые игры продолжались до вечера 12 июня. В дело вмешались профессионалы из российского МИДа, которых военные и Президент, наверное, правильно не поставили в известность об операции, а то бы она просто не состоялась. Ожидавшееся подкрепление из России к десантникам не прибыло (его не пропустили через свое воздушное пространство Венгрия, Болгария и Румыния). Вместо него пришел приказ пустить на аэродром англичан.

Десантники своим броском добились того, что Россия получила довольно достойное место в составе миротворческого контингента в Косово, но в целом, увы, вышло «как всегда», поскольку мы сами не поняли, для чего туда пришли. Тем более, что в стиле Ельцина было одержать блестящую победу, продемонстрировав свою силу (битые противники президента называли это «непредсказуемостью»), после чего утратить всякий интерес к проблеме, никак не воспользовавшись результатами победы.

Получилось, что просто подложили свинью Западу, только обычно это делалось и делается глупо и топорно, а тут вышло красиво и вдохновенно. Можно было не стыдиться, а даже гордиться. Но гордость быстро отменили. Мы добились того, что братьев-славян не убивали физически (убивали, разумеется, но совсем не в тех масштабах, на которые были способны «освобожденные от сербского ига» албанцы), но этого и натовцы бы не позволили. И нисколько не помешали тому, что сербов выкинули из Косово.

Через полгода после югославских событий в западных СМИ началась новая истерика, очень похожая на ту, что предшествовала югославской войне. Только теперь она касалась нашей второй чеченской. Некоторые российские «правозащитники» совершенно серьезно верили, что нас тоже сейчас начнут бомбить (и хотели этого!). Они не сделали того самого важнейшего вывода из истории с десантниками (впрочем, не они одни). И возможности НАТО несколько переоценили.

Они не услышали заявление итальянского адмирала Гвидо Вентурони, которое он сделал через две недели после окончания югославской кампании. А ведь итальянец честно сказал, что в начале июня НАТО была уже на пределе своих возможностей, а европейцы без США вообще не способны проводить самостоятельные операции.

Страны НАТО превосходили Югославию по суммарному экономическому потенциалу в 700 раз (а военные потенциалы были просто несопоставимы), однако через 2,5 месяца войны были на пределе возможностей! Они практически не понесли потерь в ходе войны, однако их материальные расходы на эту войну оказались почти такими же, какой ущерб они нанесли Югославии. В этом есть уже что-то сюрреалистическое. Последующие события, например, афганская война или «беспримерная по героизму» эпопея 15 британских моряков и морпехов в персидском плену (с играми в шахматы и настольный теннис), подтвердили, что у «агрессивного империалистического блока» не все в порядке по части способности и желания воевать. Об этом в середине марта 2007 года прямо сказал замглавы МИД Польши Витольд Ващиковский: «НАТО потеряло свою былую силу, и поэтому необходимо искать дополнительные гарантии безопасности». Однако это у нас тоже осознать не способны. Тем более, что столько замечательных мифов построены на «угрозе с Запада».

Россия с тех пор неуклонно поднимается с колен, а под натовскую дудку больше никто не пляшет. Поэтому она уползла из Косово, из Лурдеса, Камрани, а затем и из Грузии. Наши позиции на международной арене чрезвычайно укрепились, а армия возродилась. И, значит, прецеденты, подобные югославскому походу двухсот десантников, теперь невозможны в принципе.

* СЕМЕЙСТВО *

Олег Кашин

Заложница

Личная жизнь женщины с двумя именами

Люся - тощая белая кошка - две недели назад родила от собственного сына Плюса трех котят. Плюс убежал в подвалы в поисках новых приключений, а Люся сидит дома и воспитывает детей. Точнее, воспитывает двоих - черного и серого, а белый нравится шестилетнему Грише, поэтому его воспитывает, в основном, Гриша. Гриша считает, что котенок похож на крысу, и это почему-то особенно умиляет мальчика.

Полное имя Гриши - Анжело Григорио. Это имя мальчику дал отец - наполовину немец, наполовину грек. 16 мая Грегор Шнайдер захватил в заложники всю Гришину семью, требуя отдать ему сына. Гришу ему не отдали, квартиру взял штурмом СОБР, теперь Грегор сидит в ростовской тюрьме и ждет приговора. А Гриша играет с родившимся на следующий день после приезда отца котенком и, кажется, уже забыл о том, что случилось в этой комнате совсем недавно.

I.

Ольга познакомилась с Грегором Шнайдером в 2000 году. Грегор приехал в Ростов искать русскую невесту - говорил, что немецкие женщины слишком эмансипированны, от них не дождешься ни ласкового слова, ни приготовленного обеда. Он даже говорил не «невеста», а «женщина в семью» и Ольга вспоминает, что именно такой деловой подход ей очень понравился, и она помогала Грегору составлять газетные объявления о поиске такой женщины, вместе с ним читала письма женщин, мечтавших о немецком женихе. Ольга и Грегор, который старше ее на семь лет, подружились, встречались каждый день, разговаривали по два часа как минимум, и женщина, по ее словам, сама не заметила, как забеременела. Грегор очень обрадовался тому, что у него будет ребенок от Ольги, он сразу предложил ей жениться, и она сразу согласилась. Во-первых, как она говорит, ей было очень интересно узнать, как живут люди в Германии, а во-вторых - Грегор производил впечатление очень серьезного человека. «Он говорил, что он экспедитор, а на самом деле никакой не экспедитор, просто газеты развозит». Женщина произносит эту формулу явно не в первый раз, потому что никаких особенных эмоций в ее голосе уже нет. «Не экспедитор, просто газеты развозит».

Свадьбу сыграли в Ростове, потом сразу же переехали в Дюссельдорф. Грегор рассказывал Ольге, что у него в Дюссельдорфе однокомнатная квартира, но когда она в эту квартиру въехала, ей там не понравилось.

- Я была в шоке, - рассказывает женщина. - Он жил в этой квартире три года и ни разу ее не убирал. Всюду мусор, какие-то коробки, газеты, кровати нет, на полу лежит матрас, а комната маленькая, поэтому на матрас приходилось наступать ногами.

Грегор понял, что его жилище молодой супруге не нравится, и в первый же день совместной жизни увез ее к своей тете - единственной родственнице, живущей в Германии (вся остальная семья живет в Греции). У тети мужа Ольга провела две недели, потом родила Гришу и, выписавшись из госпиталя на пятый день после родов, поехала с ребенком домой к мужу. Мужа не было дома, и Ольга сделала у него уборку - вынесла мусор, рассортировала коробки. Когда муж пришел с работы, поведение жены его почему-то возмутило.

- Он выхватил у меня из рук Гришу, бросил с размаху в угол, куда я сложила коробки, а потом схватил меня за шиворот и спустил с лестницы. Я обиделась и говорю: все, я иду в полицию. А он мне так нагло: ну иди, иди, ребенок мне достанется. А я же только месяц в Германии, документов никаких, и Гриша тоже без документов. Я осталась.

Ольга осталась с мужем, но перестала с ним разговаривать - по ее словам, стоило ей заговорить с Грегором, как он хватал ее за горло и начинал душить. Пожив с мужем три месяца, Ольга забрала Гришу и уехала с ним в Ростов, тем более что там, у ее родителей, оставались двое ее старших детей, Аня и Володя.

- Я не хотела возвращаться в Германию, но увидела глаза детей - они же были уверены, что я их заберу с собой и мы вместе будем жить в этой чудесной стране. А тут еще Грегор постоянно звонит, говорит, что снял трехкомнатную квартиру и хочет, чтобы мы жили все вместе. В общем, через три месяца мы с детьми переехали в Дюссельдорф.

II.

О первом месяце после второго переезда женщина вспоминает с плохо скрываемой теплотой: с мужем она не ругалась, он был «настоящим ангелом» и каждый день дарил детям какие-нибудь подарки. На второй месяц Грегора посадили в тюрьму.

- Оказалось, он воровал в магазинах одежду и компакт-диски, торговал ими, не выплачивал кредит и ездил без водительских прав. Ему дали восемь месяцев, но там все было как-то хитро устроено: его выпускали каждый день после обеда и на выходные. И всякий раз, когда он приходил домой, я замечала, что он делается все более и более жестоким. Например, дети тогда интенсивно учили немецкий. И если они не выучивали в день по тридцать слов, он применял к ним такой, как он говорил, штраф: весь день кормил их пайком из двух яблок, пачки маргарина и стакана водопроводной воды. Говорил, что это дисциплинирует. Это у нас был такой маргариновый период, а потом вообще пошли всякие извращения. Каждую ночь заставлял Володю по три-четыре часа массировать ему ступни. Володя массирует, Грегор засыпает, но стоит Володе отойти - просыпается и орет: массируй, массируй. Мальчик из-за этого не высыпался и однажды спросонья попал под машину, долго лежал в больнице.

Я спрашиваю, почему Ольга не ушла от мужа тогда. Она объясняет, что Грегор не выпускал ее из дома со всеми детьми сразу. То есть если Ольга идет гулять с Аней и Володей, дома должен остаться Гриша, и наоборот: если гуляет с Гришей, старшие дети должны были сидеть дома.

III.

В июне 2003-го у Ольги диагностировали рак обеих молочных желез. Лечилась она целый год - четыре операции, четыре курса химиотерапии. После четвертого курса, вернувшись домой из клиники, Ольга узнала, что Грегор в очередной ссоре порезал Володе руку ножом. Тогда она все-таки забрала детей и уехала с ними в Берлин.

Уехать именно в Берлин Ольге посоветовал настоятель православного храма в Дюссельдорфе отец Александр - после четвертой операции Ольга крестилась и приняла имя Анастасия, то есть теперь ее все называют Анастасией, даже родители, которым, правда, пришлось привыкать к новому имени дочери целый год. В Берлине бывшая Ольга обратилась в полицию, полиция выдала ей путевку во фраухаус - общежитие для женщин и детей, пострадавших от семейного насилия. В общежитии было хорошо, даже платили пособие, и Настя очень не хотела возвращаться в Ростов («В Германии лучше»), но спокойно жить она не смогла: ей все время казалось, что Грегор найдет ее и опять заберет к себе. В августе 2004-го Настя и дети вернулись в родной город.

Снова начались звонки от Грегора. Полтора года он каждый день просил прощения, уговаривал вернуться, а потом, говорит Настя, позвонил и очень спокойным голосом сказал, что объявляет Насте войну.

Об этом же в тот же день сообщил Насте и отец Александр, который по ее просьбе следил за поведением Грегора. Священник позвонил в Ростов: «Грегор едет к вам! Он обещал устроить кровавую баню!» Очевидно, у Насти были все основания отчаиваться, но к тому времени у нее уже наладилась личная жизнь - в лице мужчины по имени Олег.

IV.

Олег - Настин ровесник (обоим по тридцать семь), строитель, делает евроремонты под ключ. Живут, не расписываясь, с прошлой зимы. Пока Настя рассказывала о том, что происходило, когда она еще была Ольгой, Олег молчал, а когда речь зашла о нем, стал рассказывать сам.

- Когда Грегор сказал, что объявляет войну, я обратился в ГУВД и в УФСБ, но они отфутболили заявление участковому и ничего не сделали. А Грегор через неделю после того звонка приехал сюда и пришел к Насте. Так получилось, что я как раз вышел из квартиры, вижу - снизу поднимается мужчина с большим букетом бордовых роз. Я его сразу узнал, у меня хорошая память на лица, а у Насти много его фотографий. Сердце, конечно, екнуло. Я остался стоять на площадке перед открытой дверью. И он стушевался и прошел мимо меня, поднялся выше, так, знаете ли, трусовато оглядываясь. Я вернулся в квартиру, сказал Насте, чтобы никуда не ходила, а сам вышел на улицу, чтобы его подождать и поговорить с ним. Но он уже исчез и до конца прошлого года не показывался.

V.

В следующий раз Грегор появился в Ростове в ноябре 2006 года. Настя знала, что он в городе, и очень нервничала, но бывший муж (Настя заочно развелась с ним, когда вернулась в Ростов) ей больше не звонил и не подходил к дому, и Настя уже решила, что он просто ищет в Ростове новую жену. Но 16 мая Грегор все-таки пришел.

- Дети возвращались из школы, - рассказывает Настя, - а он стоял на лестнице между третьим и четвертым этажами и ждал их. Когда Володя стал открывать дверь, Грегор начал рваться в квартиру. Володя попытался его оттолкнуть, но тот ударил его ножом в руку, вошел в квартиру и затащил детей. Очень агрессивно себя вел, закричал: на пол! У него с собой были пистолет, нож, газовый баллончик и электрошокер. Все, что смог найти, наверное.

Потом, рассказывает Настя, Грегор завел всю семью в комнату, посадил на диван, сам сел в кресло напротив и стал рассказывать, зачем приехал.

- Он говорит: хочу забрать Гришу, но ты мне его, конечно, не отдашь. Поэтому я должен буду тебя убить. Но легкой смерти ты не заслуживаешь, поэтому я тебя буду мучить, пока ты сама не захочешь покончить с собой.

Олег в это время был на работе, а когда освободился, позвонил Насте на мобильный. У нее как раз тогда сломался телефон - исчез звуковой сигнал, остался только вибровызов. Поэтому Грегор не услышал звонка, а Настя, вместо того чтобы ответить, просто нажала на кнопку. Олег услышал, что в квартире звучит немецкая речь, а Настя спрашивает Володю, не сильно ли он ранен.

- Я сразу все понял, - говорит Олег, - и, пока ехал домой, думал, как мне действовать. Решил действовать как ни в чем не бывало, чтобы побороть его психологически. Захожу в квартиру, говорю: ну, что ты, террорист невъебенный? А сам беру из серванта деньги, чтобы расплатиться с таксистом, и так же невозмутимо выхожу из квартиры. Он растерялся и никак на меня не отреагировал. Я вышел на улицу, позвонил Настиной маме и вызвал милицию. Мама приехала быстрее милицейского наряда.

- Она тоже себя очень правильно вела, - подхватывает Настя. - Как такая добрая бывшая теща. Зашла и говорит: Грегор, что же ты приехал, и не позвонил? Мы же соскучились! Тут он уже совсем растерялся и разрешил маме увезти Володю в больницу, потому что у него рана от ножа очень сильная была. Они ушли, мы остались с ним одни - я, Аня и Гриша, - и тут он мне говорит: почему меня в этом доме никто не боится? Я вам что, Петрушка? И я думаю: ну все, сейчас его перемкнет и он нас всех перестреляет. Страшно стало по-настоящему.

VI.

К дому тем временем подъехала милиция - сначала наряд ППС, обыкновенные городские милиционеры. Олег встретил их на улице.

- Один говорит: все, сейчас зайду и его арестую. Я ему отвечаю: ты с ума сошел, тут психолог нужен, он же воооружен, а там дети. Потом приехал СОБР, приехали эфэсбэшники, и уже начали серьезно работать. Оцепили весь квартал, а на меня надели жилет со скрытой камерой и микрофоном, и я пошел в квартиру, чтобы органы представляли, что там происходит. Боялся, конечно, что он заметит, что я вначале был в футболке, а теперь в жилете, но все обошлось.

Олег купил детям и Насте две бутылки воды, и милиционеры хотели добавить в эту воду снотворное.

- Я им говорю, - вспоминает Олег, - не нужно снотворного, он же вначале детям эту воду даст и только потом сам ее попробует. Так, кстати, и получилось, поэтому очень правильно я им все сказал. Захожу, в общем, ставлю на стол воду, и мы начинаем разговаривать. Я выбрал такой тон - нагловато-сдержанный. Говорю: хорошо, ты заберешь Гришу, а что мне с этого будет? Я же меркантильный человек, поэтому ты мне должен что-то за пацана дать. Как-то разговорились. С милицией был уговор, что я должен предложить ему покушать. Он вначале отказывался, потом согласился на курицу гриль, чай с лимоном и лаваш. Я пошел на улицу - а у меня же микрофон включен, и полковник Кравченко, начальник криминальной милиции ГУВД, мне уже эту курицу несет, чтобы время не терять. Договорились, что я должен буду сделать так, чтобы он и Настя с детьми оказались в разных комнатах, и я тогда произнесу кодовое слово в зависимости от того, где он будет - в туалете, на кухне или в комнате. Возвращаюсь с курицей, говорю: дети, идите в кухню, а ты, Грегор, здесь покушай - ты же гость. Ставлю курицу на стол, поломали мы ее, поделили. Кетчуп там, лаваш. Я иду в туалет и произношу кодовое слово: мол, он один в комнате. А ничего не происходит почему-то. Потом оказалось, что они решили брать его в туалете, и это правильно было, потому что он как раз в туалет и пошел. Я даю ему полотенце, он моет руки… Парни сработали в считанные секунды. Уложили его прямо там, головой в унитаз. Он сопротивлялся, одного собровца даже за руку укусил, но и его, конечно, помяли немножко. И в СИЗО. Судить будут здесь, сидеть будет здесь. Германия пока молчит, да и зачем он ей нужен?

VII.

- Боюсь я, - говорит Настя, - что он, когда выйдет, отомстит нам всем.

- Не бойся, - берет ее за руку Олег, и я не выдерживаю:

- Когда вы уже поженитесь?

Олег улыбается.

- А куда спешить? Мы знакомы с 1998 года, но судьба нас свела только сейчас. Вначале Настенька сделала свой выбор…

- Нет, мой хороший, - перебивает Настя, - это сначала ты свой выбор сделал.

Я уже знаю, что Олег и Настя ровесники, и спрашиваю:

- Наверное, вы в одном классе учились?

- Нет, - отвечает Олег. - Я вообще не местный. Ты разве не понял, почему у меня так хорошо получилось разговаривать с Грегором? Он же преступник по характеру, а у меня было время научиться с таким народом общаться. Мы с Настей познакомились по переписке - я сидел, а она мне по объявлению письмо прислала. - И уже шепотом: - Не по хулиганке сидел, а на полную катушку - пятнадцать лет, с 1991 года. За вооруженное ограбление и убийство.

Настя, бывшая Ольга, смотрит на Олега влюбленными глазами.

* МЕЩАНСТВО *

Алексей Крижевский

Николина доля

Жители академических дач на Рублевке сами себя высекли

Николиной Горы больше нет - как нет и женского монастыря Николы на Песках, которому это место обязано своим названием. Нету маленького поселка «работников науки и искусства», сокращенно «РаНиС», благоустроенной академической деревеньки с низенькими заборами, неповсеместным асфальтом и забредающим на просеки крупным рогатым скотом. Нету дивного буерачного леса, в котором приходилось аукать зачарованных детей, ушедших за черникой; спрятанного за номенклатурными Барвихой и Жуковкой заповедника интеллигенции, где укрывались от шума истории Отто Шмидт, Петр Капица, Сергей Прокофьев, Василий Качалов и Святослав Рихтер, где встречались, влюблялись, женились их дети, а потом и внуки. Нет «дипломатического» пляжа, на котором отдыхающие местные дети несмело тренировали свой школьный английский в беседах с приезжавшими из Москвы иностранными дипломатами. Нет места, где Ростропович прятал Солженицына, а журналистка Маша Слоним Иосифа Бродского. Есть зажатая со всех сторон «загородными клубами», «оздоровительными комплексами» и просто борделями столица Рублевки, края понта и гламура, - престижное место, одно название которого позволяет риэлтерам без всякого другого повода повышать цену квадратного метра и сотки до таких сумм, за которые в Москве покупаются целые квартиры. На здешних аллеях иногда не могут разъехаться два «бентли», любой московский диджей мечтает сыграть тут свой сет, некоторых зарубежных артистов привозят на здешние вечеринки напрямую из Шереметьева, без заезда в Москву, а вместо иностранных языков на пляже звучит русский матерный. И самое интересное, что всего этого никологорцы сумели добиться сами, совершенно сознательно.

Огораживания

Над Туполевыми пошучивали: их сплошной дощатый забор был одним из самых высоких во всем поселке, а строить ограждения выше человеческого роста на Николиной Горе было не принято. Наиболее типичным обозначением границы имения здесь был полуметровый деревенский частокол либо моток сетки-рабицы, распятый на бетонных столбах, - в солнечный день такая граница была просто не видна. Заборы, как у Туполевых, были только на «комсомольских дачах» - 7-ой просеке, где с начала 80-х в полной изоляции от никологорского общества жили комсомольские функционеры.

Единицей измерения площади усадьбы здесь был гектар: счастливчикам академикам, отдельным партийным функционерам и заслуженным людям страны выдавалось по целому га, людям попроще - половина. Довольно часто наследники, делившие участки, отказывались обозначать внутренние границы - чтобы детям было где побегать. Прирост населения обозначался увеличением среднего количества домов на делянке: на участке вдовы композитора Шебалина в середине 70-х стояло два дома, в 80-х четыре, сейчас более 10. Часто этот самый гектар представлял собой непролазную чащобу, до которой занятому хозяину не было никакого дела и в которой с удовольствием играли в партизан его дети и внуки. Самые старательные строили на даче теннисный корт - и на этом считали свою функцию по облагораживанию пространства выполненной.

Первым здешним рейдером стал Совет Министров СССР - видимо, перестроечный ветер навел руководителей последнего советского правительства на мысли о скоротечности их политической карьеры и вечности природы. В заповедном лесу, видевшем в Великую Отечественную кровавое сражение и похоронившем многих бойцов, а в наше время кормившем ягодников и снабжавшем Москву кислородом, появился забор, отгородивший около 100 га лесной чащи. Трехметровые доски этого заграждения стали одним из первых свободных СМИ: от выражений, в которых никологорская молодежь подробно описывала свое отношение к ЦК партии и Совету Министров СССР, покраснели бы даже матросы Балтфлота. Однажды забор стал героем правдоискательской программы «Взгляд», после показа которой его судьба стала незавидна: великолепные доски со следами народного гласа укрепили сараи и чердаки местных жителей.

От второй напасти спастись не получилось: в начале 90-х зажиточный Успенский конезавод отгородил огромный пойменный луг на границе леса и реки под шестисоточный поселок для своих работников. Потренировавшиеся на совминовском заборе дети академиков и композиторов по ночам аккуратно ликвидировали разметку, но, увы, площадь «окон» была слишком велика. Ничего не поделаешь, вслед за установленной вопреки всему разметкой появились заборчики. Что самым первым делом ставит на участке румяный от радости дачник? Правильно, выгребную яму. К началу 1991 года живописное поле глядело в небо сотней деревянных сортиров. Одна была радость у никоголорцев - шершни, испокон веку обитавшие в семидубе (семи сросшихся вместе дубах, бывшем месте игр никологорской детворы), в один прекрасный момент совершили ковровый налет на новых хозяев и хорошенько всех перекусали.

Ну, а нынешние заборы Николиной Горы говорят сами за себя и своих хозяев. Вот трехметровый металлический забор бывшего зека, отсидевшего в конце 80-х по предпринимательской статье и взявшего от жизни все по выходу из мест. На глухих воротах зарешеченные светильники; ищешь глазами светящуюся надпись «СТОЙ» и вышку с вертухаем в глубине участка. По конструкции дом напоминает очистные сооружения и площадку для посадки НЛО одновременно - человек, которого ни разу не видели в здешнем обществе, видимо, хотел всех удивить. А вот дача пенсионера от юстиции (точнее, ВОХРы): глухой лес, трехметровые ворота и надпись «злые собаки». Забавно: теперь и зек, и охранник на свободе, живут неподалеку друг от друга и не высовывают нос за ворота.

Первоначальное накопление

Отношения богатых и бедных на Николиной Горе обычно складывались в пользу бедных. То есть деньги у здешних обитателей, как правило, водились, но при этом достаток - часто заслуженный - семей авиаконструкторов и кинодеятелей не помогал даже их детям в идентификации социального статуса. Проще говоря, увидев Тему Михалкова на новом импортном мотороллере, его ровесники проявляли вполне естественное любопытство, но героем сезона Тема от этого не становился. А взрослые просто знали: здешние гектары дают, в основном, за заслуги, причем настоящие. Всех уравнивала в правах вечная очередь в единственный местный магазин, служившая для среднего и старшего поколений дискуссионным клубом, а также обязательные молочно-овощные коммивояжерки из окрестных Аксиньино, Масловки и Иславского. Иными словами, на Николиной царил дачный социализм с примесью натурального хозяйства, - и им, кажется, были довольны все: вполне зажиточные Михалковы кушали свежайший аксиньинский творог с не меньшим удовольствием, чем живущие по соседству Коптяевы, Липницкие и Виноградовы.

Переход от натурального хозяйства к капиталистическому на Николиной горе происходил примерно в те годы, когда вся страна переходила от плановой экономики к голодной, - в начале 90-х. На фоне общей постперестроечной расслабленности местных жителей можно было ожидать, что первым здешним купцом станет пришлый варяг. Но им оказался, как ни странно, совершенно свой человек - Петр Пигарев, выходец из огромной здешней семьи. В помещении бывшей пилорамы он открыл небольшой магазин, в котором (как и положено хорошему ларьку тех времен) было все свежее и втридорога, в то время как оставшееся с былых времен сельпо уже торговало откровенной тухлятиной. Деятельность Пигарева в поселке носила черты феодализма: специально нанятая им охрана по ночам объезжала просеки и аллеи Николиной Горы, чтобы обезопасить жителей от набегов окрестной гопоты. Опричники из московских ЧОПов знали свое дело довольно туго: заодно с малолетним криминалом доставалось профессорским сынкам - то ли в порядке восстановления классовой справедливости, то ли чтоб чужие боялись. Так или иначе, проезд машины пигаревской дружины никологорская молодежь, имевшая склонность к ночным прогулкам, предпочитала наблюдать из кустов и лежа.

Впрочем, и другими прелестями периода дикого капитализма Николина тоже была обязана Пигареву. Летом 1991 года на Горе зазвучали выстрелы. Здешний бизнес попал в крутой замес - оказался ровно в точке пересечения зон влияния солнцевской и звенигородской братвы. О подробностях история умалчивает, но бизнес, кажется, пришлось продать. С самой братвой можно было спокойно познакомиться на дискотеке, под которую переоборудовали павильон «Пиво-воды» на «дипломатическом» пляже. Первый никологорский гламур начинался здесь, под вопли Богдана Титомира из колонок, пугавшие ночных птиц в прибрежном кустарнике. Драки, наркотики, водка с клофелином, девушки невесомого поведения, люди с характерной внешностью и незамысловатыми татуировками на бугристых мыщцах, - все это там было в полной доступности, и всего этого там было в достатке.

Конечно, дела на Николиной Горе вел не один Пигарев. В 1992 году некие остапы бендеры перегородили подъезды к никологорскому пляжу шлагбаумами и начали собирать дань за въезд; в результате даже многие местные обладатели средств передвижения предпочли ходить на пляж пешком. Конезаводчики соседнего Успенского проложили по никологорскому побережью маршрут VIP-прогулок, не платя поселку ни копейки.

Но наиболее успешными бизнесменами показали себя сами никологорцы. С необыкновенным рвением знатные семьи стали разрезать прежние гектары на участки и строить на своих участках новые дома: рачительные - на съем, нахрапистые - на продажу. Самые обеспеченные нанимали рабочих, кто победнее - работал сам, а чаще одно совмещали с другим. В 90-е любой здешний каникулирующий школьник по крайней мере с 12 до 17 в обязательном порядке «работал», помогал семье на стройке. Лай собак из звуковой гаммы вытеснился визгом бензопил, а самым часто встречающимся авто на узких дорожках стал КамАЗ, груженный кирпичами. Наиболее благодушные из местных жителей с восторгом смотрели на возрождавшуюся в рамках отдельно взятого поселка строительную отрасль, прозревая в стуке топоров будущий ренессанс экономики. Самые пессимистичные угадывали в превращении дачного поселка в стройплощадку будущее нашествие варваров и прощание со здешним лесом. К середине 90-х треть населения Николиной Горы составляли рабочие из Молдавии и Украины. И никакой ксенофобии: каждый год на чемпионат Николиной по волейболу гастарбайтеры выставляли собственную команду.

Буржуазная эволюция

Все последующие изменения происходили по закону часовой стрелки: заметить их мог лишь глаз отпускника, приезжающего в свою усадьбу раз в год. Вот исчезли разносчицы молока и овощей из окрестных деревень - Аксиньино и Маслово сами стали на путь превращения в элитные поселки. Вот уже знакомых, многолетних, ставших своими гостей здешних семейств сменили драгдилеры и среди местной молодежи прошла эпидемия героиновой наркомании, которую прекратила только смерть от передозы местного 16-летнего повесы. Вот в ряду съемщиков интеллигентных иностранных дипломатов и англоговорящих сотрудников совместных предприятий сменили их русские коллеги. А вот уже старенький магазин превратился в элитный ресторан.

Здешние Лопахины вели себя неинтеллигентно. Вслед за Татьяной Дьяченко, по слухам, выстроившей себе замок с трехметровым кирпичным забором прямо на склоне Горы, в поселок потянулись люди с большими планами, чьи амбиции простирались далеко за пределы пятисотметрового кирпичного домика. Для затравки была огорожена территория за Памятником - местной стелой, возведенной над захоронением трех бойцов Красной Армии, героически павших здесь в бою с превосходящими силами фашистов; поначалу в территорию «отреза» попал и сам мемориал, однако никологорцы подняли такой крик, что от прежних планов новоявленным латифундистам пришлось отказаться. Затем состоялся еще более символичный захват: забором, на этот раз кирпичным, была отгорожена именно та территория, которую в 80-е пытался и не смог захватить последний советский Совмин. Местная общественность снова подняла было крик, однако в 1996 году программы «Взгляд» уже, как известно, не существовало. Некоторые журналисты московских изданий и даже телекомпаний пытались поинтересоваться, каким образом лесной запасник, входящий в охранную зону, был оформлен как «кустарник» и отдан в долговременное пользование бизнес-структуре, но им оперативно напоминали, что у них есть жены, мужья, дети и пожилые родители. «Кустарник» довольно скоро обернулся коттеджным поселком с кинематографическим названием Коттон Вей, а дорога с Николиной Горы в Маслово отчего-то переименована в улицу Земляничную (никологорцы обычно называли просеки и аллеи именами живших на них прославленных людей).

Остатков прилегающего леса Николина гора вскоре лишилась полностью: вырубать лесной массив начали с трех концов и изнутри. От бывшей чащобы, богатой грибами и малиной, сейчас фактически остались одни контуры - внутри она теперь напоминает недоделанный регулярный парк. Живописнейшая дорога с Николиной в соседний ДСК «Градостроитель» пролегает не по лесу, а между двумя высоченными заборами и делает вираж у КПП при въезде в элитный поселок. Впрочем, на велосипедах там ездить не рекомендуется - слишком часто придется шарахаться в сторону от низколетящих кабриолетов. А год назад кто-то обсадил несколько здешних сосняков жуком-короедом, чтобы по результатам его трапезы в году нынешнем вырубить оголенные деревья и перевести территорию в категорию пригодной для застройки.

Всеобщее благоденствие

С повышением уровня жизни счастья у никологорцев не прибавилось. В 1994 году здешний житель - ныне ученый-биофизик, а тогда первокурсник физфака - в шутку предложил окружить Николину Гору колючей проволокой и объявить независимость. Его шутка сбылась с точностью до наоборот: сейчас даже на въезде в некоторые районы самой Николиной Горы стоят КПП, больше похожие на блокпосты. Одна часть местных жителей решила отделиться от другой из-за прошлогоднего конфликта - не состоящие в местном ДПК никологорцы схватили за руку тихих рейдеров, пытавшихся договориться с администрацией «РаНиС» о «приватизации и организации инфраструктуры» не относящихся к кооперативу общественных земель, в данном случае участка леса. Часть членов кооператива открыто стала на сторону невесть откуда взявшегося ООО. Помня случай с «кустарником», на территории которого вырос поселок «Корабельные сосны», никологорцы сразу обратились в милицию и прокуратуру, а пока суд да дело, поспешили поставить шлагбаум и будочку с вневедомственной охраной.

Зайди на любой участок нынешнего никологорца - скорее всего, увидишь иномарку, и не одну. Пройди на веранду, присядь за стол да посиди пять минут - поймешь, что тема «как хорошо все было и как плохо стало» здесь вторая по популярности после обсуждения погоды. При этом ни одному из ваших собеседников не будет очевидно, что для сохранения прежнего уклада жизни - когда дети спокойно могли ездить по просекам на велосипедах, а взрослые не просыпаться ночью от криков отдыхающих бизнесменов, - нужно было почувствовать, чем же это прекрасное место так прекрасно. Самые пассивные здесь любят говорить, что Николина Гора повторила в микромасштабе судьбу страны, торгующей внутренними ресурсами и на вырученные средства отстраивающей себе рай с евроремонтом. На самом же деле перед нами случай Беверли-Хиллс: Николина Гора выгодно, по принципу «кто больше», продала даже не репутацию, а право интеллектуального первородства перед навсегда номенклатурными Барвихой и Жуковкой. Богатые новоселы ехали сюда именно затем, чтобы конвертировать свои деньги в статус: мол, мы не эти, которые селятся поближе к Путину и которых показывают в «Рублевка.Live», мы тут со Шмидтом и Башметом.

Самим же никологорцам, чтобы сохранить прежний уклад жизни, требовалось не так уж много: вспомнить о том, что их объединяет, и всего лишь еще раз повторить трюк, уже проделанный в середине 80-х с совминовским забором. Решить, что важнее - возможность не запирать дома на ночь или ежемесячные многотысячные поступления на счет от куда более обеспеченного съемщика, и по результатам размышления поискать арендатора с менее толстым кошельком и шеей. Но Николина Гора выбрала деньги и широкую выю нового жильца, теперь среднестатистическому никологорцу нечего злиться, когда он встречает в ежедневной деловой прессе рекламные модули о продаже участков, на которых прошло его детство; сам объявил себя прислугой. Жуки-короеды, как и их друзья риэлтеры, появляются только на подготовленной почве.

Дмитрий Быков

Логово мокрецов

Подмосковная писательская резервация вчера и сегодня

Как известно, «дача» - от глагола «давать»: с XVI века так называлась особая царская милость, клок земли близ города. Остроумный русский народ впоследствии обыграл это значение: «Гена на даче. - На какой даче? - На даче показаний». Предполагалось, что если у Гены есть дача, рано или поздно с него вполне можно будет снять показания. Насчет судьбы местной элиты тут ни у кого нет иллюзий.

Переделкино - дачный поселок в классическом смысле слова: тут всем все дали, и российская действительность последних семидесяти лет сконцентрировалась в бывшем имении славянофила Самарина с исключительной наглядностью. Я не подобрал бы лучшей иллюстрации к замечательному тезису Пелевина о том, что в советских условиях русское еще сохранялось, но после них кануло безвозвратно: вишневый сад выжил на Колыме, но задохнулся в вакууме.

Идея дачного поселка для писателей - в общем, глубоко некоммунистическая, небольшевистская, скорее намекающая на имперский реванш. Где писатель, там усадьба. Правда, в этом был и хитрый советский умысел - классическая сталинская разбивка общества на профессиональные страты. Когда у каждого профессионала - шахтера, артиста, писателя - появляются свои льготы, объединить страну общим негодованием становится практически невозможно: каждый давно живет, варится, питается, трудится и отдыхает в собственном социальном слое. Так появилась сеть профсоюзных санаториев для пролетариата, бесчисленные «царские села» для академиков и писательские кварталы вроде аэропортовского. Даже наш дачный поселок Чепелово до сих пор строго структурирован, даром что квартируют там теперь внуки прежних владельцев: вот учительские участки, вот товарищество завода «Серп и молот», а вот «Медик».

Но писательский дачный поселок - если не считать правительственных дач, где вся мебель с инвентарными номерами, - был первой советской попыткой раздачи поместий, причем не в обмен на лояльность, а по принципу наибольшей весомости в литературной табели о рангах. Первые дачи достались «попутчикам», причем тем, которые не торопились лобызать благодетелей: Пастернаку, Леонову, Федину, Малышкину, Пильняку, Вс. Иванову, Чуковскому… Есть расхожая шутка о том, что писателей селили вместе, дабы удобнее было наблюдать; не думаю. Доносительство в этой среде и так развито, что называется, выше крыши.

В принципе, если писателей можно поселить в одном дачном поселке, это свидетельствует о серьезном кризисе литературы, потому что во времена ее расцвета между литературными школами и группами существуют отношения столь напряженные, что сама мысль о совместном проживании хотя бы и на лоне самой живописной природы способна вызвать у творцов стойкую изжогу. Вообразите на миг соседство Тургенева и Достоевского - ну курам же на смех! Достоевский писал бы Тургеневу на заборе непристойности, он был человек озлобленный и часто моветонный; Тургенев терпел бы, терпел, да и поджег Достоевскому сарай, а то и ружье свое охотничье разрядил в любимую кошку собрата. А Писарев и Салтыков-Щедрин на соседних участках? Да что брать традиционных оппонентов - любые писатели склонны замечать друг за другом гадости, они, собственно, этим питаются (да и за другими людьми чаще всего примечают именно гнусное, мелкое, - таков пресловутый «талант двойного зренья», за который, по Г. Иванову, все нас так и ненавидят). Представьте себе это кладбище прототипов, этот повседневный мучительный шпионаж: у кого с чем суп, чья жена хуже стирает… С писателями надо было сделать что-то очень серьезное и страшное, чтобы они согласились все вместе жить на природе - и радостно благодарили за такую возможность!

Дача щедрая, нет слов, - но и брача оказалась благодарная: в Переделкине советские гении дружно принялись творить. Атмосфера в поселке воцарилась самая усадебная: достаточно было совсем небольшого усилия воли, чтобы привычное писательское воображение дорисовало крепостных. Правда, батрачили литераторы сами на себя: сразу стало видно, кто чего стоит. У Леонова спорилась любая работа, он выстроил парник, да не парник - оранжерею! Там цвели диковинные кактусы. Он вообще был ловок на любую работу: делал самолучшие в поселке зажигалки, поправлял дом, выстроенный по его же чертежам… Катаев к садоводству был холоден, зато Пастернак до последнего любил работать в огороде и гордился тем, что обеспечивает семью картошкой и клубникой (особенно уродившейся летом сорок первого). Федин не снисходил до всяких окучиваний и прополок, Чуковский тоже, зато именно Чуковскому принадлежит инициатива знаменитых детских «костров», на которых резвились писательские дети.

Разумеется, любить эту советскую литераторскую идиллию можно было только от противного. В городе было совсем уж страшно, а здесь все-таки природа, пресловутый свежий воздух, цветочки-ягодки. И кто сказал, что медведи в одной берлоге не живут? Соседствовали же Твардовский с Трифоновым, два великих и безусловно честных писателя, - и никаких ссор, выпивали, вместе купаться ходили… Участки большие, не хочешь знаться с соседями - не знайся, самостоятельность в строго отведенных пределах. Правда, за плохое поведение усадьбу в любой момент могли отобрать. Вообразим, допустим, Толстого, у которого после отлучения от церкви отчуждают Ясную Поляну в пользу, допустим, местного прихода. Граф-то был бы только рад, давний вопрос о ненавистной собственности разрешился бы сам собою, - но вот незадача, царская власть до этого не додумалась. Советская же запросто могла лишить дачи любого, кто вылетел из писательского союза, - но даже в случае с Пастернаком до этого не дошло. Печатать перестали, переводных пьес не ставили, но картошку свою окучивать - ради Бога. Пастернак-то иллюзий не питал и допускал изгнание из Переделкина, но, к счастью, ошибся. Правда, после смерти писателя дачу могли отобрать в пользу другого писателя, если родственникам не удавалось ее отбить в вечное пользование. Представьте: умер Тургенев, и в Спасском-Лутовинове поселился Глеб Успенский. Он молод, даровит, надо поддержать талант…

Переделкино в советские времена являло собой довольно наглядную картину того, во что превратилась русская классическая культура - прежде всего усадебная, дачная, интеллигентско-дворянская - под действием революционной бури: вышло, в общем, все то же самое, но поплоще, поплоше, помельче, с серьезной количественной и качественной деградацией. Вместо великого утопического проекта отстроилась та же империя, только второго сорта: разумеется, посадки и пытки в ней были поставлены гораздо лучше, и со смертными казнями дело пошло не в пример бойчей, но мы сейчас говорим прежде всего о надстройке - и эпопея Федина соотносилась с традицией русского реализма примерно так же, как дача Федина с усадьбой Льва Толстого. Это было вырождение, но в убогих детях опознавались, по крайней мере, великие отцы.

А дальше с Переделкиным случилось примерно то же, что и со всей Россией: вырождение действительно кончилось, но вместо него наступило перерождение, и сетования на измельчание всего и вся оказались преждевременными. В эпоху вырождения имеешь дело все-таки с людьми, не до конца забывшими о том, что такое честь, совесть, талант и пр. В эпоху перерождения отменяются все понятия, о которых худо-бедно помнили предки, и наступает такая новизна, в которой не находится места даже и самым растленным подлецам былого образца. Разумеется, советское было очень сомнительной вариацией на темы русского, - но постсоветское отменило русскую традицию вообще, и Переделкино из заповедника стукачества и самолюбия, где все же мелькали пять-шесть ярчайших звезд, превратилось в чудовищное сочетание лепрозория с бандитским сходняком.

В самом деле, вообразите себе престижный лепрозорий. Ведь писательство действительно стыдная болезнь, у Стругацких в «Гадких лебедях» нет на этот счет никаких обольщений. Мокрецы прежде всего уроды, люди с роковой врожденной патологией. И вот для этих прокаженных, по совместительству умеющих, допустим, петь или сочинять, выстраивают заповедник, где они следят друг за другом, доносят друг на друга или ходят друг к другу за бутылкой, причем одно другому не мешает, - а потом прокаженных и производимую ими продукцию вдруг объявляют балластом, и поселок вместе с домом творчества начинает медленно разрушаться. Кому повезло обзавестись хорошим домом, тот в нем и доживает, а кому не повезло, живет в медленно разрушающемся памятнике былому величию, как в фильме Сергея Снежкина «Цветы календулы». Между тем земля-то приличная, а советское представление о вечности, по слову того же Пелевина, исчезло: культурные ценности скомпрометированы вне зависимости от того, каково было их место в советской или диссидентской иерархии. Не важно там, что Аркадий Васильев, что Сергей Васильев, что Федин, - время отменило всех, только отмененные не сразу это почувствовали. Кто-то еще остался как бренд: ах, Пастернак? Что-то слышали. Кажется, на его могилу приезжал Тарантино. Но прочая советская литература - со всей своей мифологией, сложностью, напряженностью, клубком мучительных взаимоотношений, критическими баталиями, читательскими спорами и толкованиями, поэтикой умолчаний, из которой получился весьма недурной советский символизм, - оказалась в кювете, и никто не знает, надолго ли. Россию не уничтожили ни фашизм, ни коммунизм: ее победил добровольный отказ от собственной идентичности, который все мы пережили в девяностые; навсегда это или нет, пока не ясно. Но Переделкино стало очень грустным местом.

Самое странное при этом, что оно осталось местом престижным. Как в замечательной сказке Дмитрия Горчева, в поселке чудесно совместились Писатели и Бандиты. Сам я недавно ехал с собственного вечера в музее Окуджавы - и увидел классический образчик отечественной элиты, давно уже не попадавшийся мне в такой жанровой определенности: двое в темных очках караулили гигантский джип, хозяин которого что-то перетирал с владельцем столь же черного и блестящего «мерса». Как я проехал мимо них - не помню. Мой «жигуль», кажется, так и втянул зеркало.

Причин, по которым бандиты хлынули именно в Переделкино, можно назвать немало: в конце концов, близко от Москвы, и не всем же попадать на Рублевку! Но на Рублевке свет не клином, поселков вокруг Москвы полно, захватывай не хочу. Тем не менее объектом вожделений становится именно Переделкино - местность с репутацией, с легендой. И это еще одна точная метафора нынешнего положения страны: люди борются не за суть - суть давно выдохлась, - но за мертвый, выхолощенный бренд, про который им известно, что когда-то от него все балдели. «Дача в Переделкине» - это звучит до сих пор. Как «МХАТ», который давно МХТ. Как «Большой театр», который давно меньше себя прежнего вдесятеро. Как «космос», в который давно не летают. Мы живем в эпоху бандитского захвата мертвых, но звучных брендов - к этому в общих чертах и сводится вся постсоветская ситуация. И бандиты размещаются в Переделкине примерно с тем же правом, с каким «Наши» говорят о своей победе над фашизмом, а церкви заявляют о преодолении былого раскола.

Каким будет новое Переделкино и как его переделает жизнь - не знаю. У меня есть собственная дача, полученная по наследству, а не по писательской линии. Дачу в России всегда рассматривают как убежище, запасной вариант: выгонят отовсюду, буду жить там и землю возделывать. Поддержание дачи в приличном виде для меня скорее обуза, но детство мое живо только там, и надо же моим собственным детям где-то дышать свежим воздухом. Соседей-писателей у меня там нет. Слева инженер, справа бывший советский руководитель, напротив - беженец из Армении, открывший неподалеку свое плиточное дело и отгрохавший замечательный дом. Тоже метафора нынешнего положения интеллигенции, и она мне нравится значительно больше переделкинской ситуации. Чепелево - не бренд. Бандиты сюда не стремятся. Участки - по восемь соток. Никто не подглядывает за мной в надежде вставить в новый роман, да и я ни за кем не шпионю. Страстных дружб или конфликтов, как бывало между соседями прежде, давно уже нет, все друг другу более или менее по барабану. Но если нужно будет одолжить косилку или зарядник для аккумулятора - со скрипом одолжат.

Юрий Арпишкин

Юдоль заборов и бесед

Комарово: вид со стороны некрополя

Есть нечто, что безусловно роднит обитателей скромного дачного поселка под Петербургом с жителями ряда промышленных гигантов нашей страны. Скажем, легко представить себе жителя Иваново, который убил брата за неосторожное упоминание «города невест». Я встречал уроженца Саратова, утверждавшего, что при первых звуках песни «огней так много золотых, а я люблю женатого» у него начинается головокружение, появляется высыпание на кожных покровах, фиксируется сильное потоотделение. Знакомы такие чувства и жителям Самары («городок, беспокойная я»). Можно припомнить и другие топонимы, ставшие жертвами эстрадной индустрии. Комарово - среди наиболее пострадавших.

Когда в середине 80-х со скоростью тропической пандемии стала расти популярность песни «На недельку, до второго», на тенистых аллеях и узких тропах Комарово стали появляться группы граждан нехарактерного для этих мест вида. Это были первые комаровские туристы. До того мифология локуса носила, так сказать, сегментовый характер - потребителем и движителем ее выступали агенты одного узкого сегмента. У окружающих Комарово с двух сторон Репина и Зеленогорска (Куоккала и Териоки, соответственно) за столетие сформировалась гордая стать всенародных культурных символов. Туда возили на экскурсии пациентов близлежащих санаториев. Там - громкие имена, патентованные «легенды и мифы», атрибуты интенсивной духовности. В Куоккале - музей художника Репина, «за этим столом собирался весь цвет…» Свет нынешний собирается за другим столом - в ресторане с двусмысленно-бордовой неоновой вывеской «Шаляпин». В Териоках музеев не было, ресторанов нет и сейчас, но есть «достопримечательности», обозначенные грязно-серыми мемориальными досками с золотыми буквами. Комарову до известного момента не доставалось ничего. Оно, конечно, тоже было символом, но вот таким, промежуточным, для посвященных. Конечно же, эта обособленность придавала месту манящий шарм. Немногие знали, какая там разлита духовность, но уж те, что знали, могли уверенно чувствовать себя причастными к миру всего высокого и прекрасного. И вдруг, пожалуйста, понаехали целые толпы в поисках Игоря Скляра. Нет, здесь привыкли к более изысканной публике.

Первым местным дачником музейного уровня считается художник из круга передвижников Иван Владимиров. Он старательно запечатлевал пейзажи Келомякк (так Комарово называлось до 1948 года), составил подробный план местности, на котором педантично указал не только расположение дачных строений, но и имена их владельцев. То есть принес много пользы пытливым современным краеведам. Однако главная особенность его натуры - артистический авантюризм. В историю он вошел как своего рода предтеча Черубины де Габриак. Дело в том, что Владимиров предложил свои полотна на первую выставку «Мира искусства», где их решительно отвергли за топорный реализм. Художник обиделся и задумал коварную месть. Вернувшись в свои Келломяки, он принялся писать те же пейзажи, но имитируя манеру ненавистных модернистов. Готовую продукцию он под финским псевдонимом подал на следующую выставку. Мирискусники пришли в восторг, Александр Бенуа в письме выражал чухонскому единомышленнику горячую поддержку. Не успела выставка закрыться, как Владимиров эффектно сбросил маску, рассказав в интервью «Биржевым ведомостям» о своем предприятии. Случился афронт. Бенуа потребовал, чтобы Владимиров немедленно забирал свою писанину и больше никогда ее не показывал, однако тут же выяснилось, что вся она продана без остатка в отличие от работ других участников выставки. Но совершенно неожиданно в эстетическом сознании Ивана Владимирова вся эта история сделала революционный переворот. Суровый реалист действительно превратился в манерного новатора - импрессиониста, сезаниста, кубиста и пуантилиста одновременно. В этой немыслимой стилистике и выдержаны все поздние работы Владимирова. На них, как правило, изображены те же Келомякки. И в этом образе - изнасилованном стихийным творческим методом - как-то невольно выражено предчувствие судьбы селения.

Сегодня здесь действует музей, при входе в который висит обращение к посетителю: «Экспозиция строится принципиально демократично, таким был и является поселок. Равновелики для его истории Д. Шостакович, А. Ахматова, В. Соловьев-Седой, Н. Черкасов, Г. Козинцев, Е. Шварц, Д. Лихачев, И. Бродский». Великодушно. Но не то чтобы последовательно. Видал этот поселок и других равновеликих. Для истории они, пожалуй, будут и более показательны.

Молва оповещает, что в конце сороковых поселок был подарен самим Сталиным (это крайне проблематично, но легенде все равно) советским писателям и академическим работникам. Межа прошла по железнодорожному полотну, справа - художники слова, слева - ученые мужи. Писатели полагали, что надо приложить все силы и отхватить участок среди ученых, а последние, толкаясь локтями, стремились попасть в окружение писателей. Это смешение народов вполне удалось. Один мемуарист, скажем, отмечал, что ежедневно прогуливался «мимо стоящих рядом дач черносотенного хирурга Федора Углова и черносотенного писателя Ивана Неручева».

Места для всех, однако, не хватало. В семидесятые годы дачи стали втискивать в какие-то случайно оставшиеся промежутки и углы. Некий почтенный литератор испугался, что в небольшой пробел между его участком и крутым обрывом поселят одного из страждущих собратьев, и рассудил, что там необходимо немедленно установить какой-нибудь памятник, но не мог решить кому именно - Ленину или Горькому. Исполком против памятника как такового аргументов не находил, но тоже затруднялся с кандидатурой. Время поджимало, и литератор, на собственные трудовые сбережения, заказал бетонный постамент. Его можно видеть и в наши дни. Угадывается там и разметка для надписей - «Вождю пролетариата» и «Великому пролетарскому писателю-Буревестнику». Наследники дачевладельца, правда, решили проблему пустующего «строительного пятна» в обычаях текущего момента - переместили к обрыву забор, и на этом успокоились.

Другая многозначительная достопримечательность Комарово - так называемый Дом творчества. Многие обладатели членского билета Союза писателей СССР могли бы сказать о себе словами прозаика Лепковича: «Здесь, на берегу Финского залива, где в серебристой дымке слева проглядывает Кронштадт, а справа - наш старый друг и недруг Финляндия, я написал все свои, может быть, не очень громкие, но, честные и скорбные книги». Жизнь оздоровительного учреждения, расположенного в особняке позднесталинского типа, неоднократно подвергалась образным описаниям, но все они получались какими-то неудачными. Попытку реализовать этот популярный замысел предпринимала даже Ольга Форш, автор хрестоматийного жизнеописания знаменитого ДИСКа. Не удалось и ей. Дело здесь, конечно же, не в бедности материала, скорее, в неожиданной прозорливости сочинителей. Которые, взявшись за гуж, быстро убеждались, что про заведение, самими его создателями названное «Дом творчества», писать уже нечего. Только отважный Сергей Довлатов, да и то в частном послании, засвидетельствовал: «Дом набит веселым, мохнатым зверьем с человеческими глазами. Среди писателей - довольно много однофамильцев великих людей. В частности, Шевченко и Белинский… Между Пановой и Даром происходят такие прелестные дискуссии: Дар: Все-таки Хемингуэй в романе «Прощай, оружие» очень далеко плюнул. Панова (раздумчиво): Однако «Войны и мира» он не переплюнул. Дар (раздумчиво же): Это верно. Но тем не менее он очень далеко плюнул». Все нынешние поползновения в сторону прозрачного, ностальгического лиризма приводят к каким-нибудь глубоко проблематичным зачинам, вроде: «В Комарово, как и везде у нас, несчетное множество забытых, одичавших старух».

И это при том, что, по какой-то странной причине, человек, попадающий в это место, вне зависимости от возраста и мыслительных устремлений, всем строем повседневности оказывается обращен в прекрасное прошлое. Это трудно объяснить: обладатель даже самого скромного участка здесь - миллионер. Вокруг всякая пряная респектабельность, по шоссе снуют «хаммеры» и «ягуары». Но воздух звенит тоской по утраченному. И всем хэмингуэям мира этого не переплюнуть. Компания Mr. Fеst собиралась было открыть на берегу Финского залива «пляжный кинотеатр под англо-русским названием», «анатомические бескаркасные диваны» обещала установить, европейский и азиатский арт-хаус намеревалась показывать, причем «на языке оригинала». Никакого эффекта. Не хотят люди этого бескаркасного чуда. Никто не проявил ни малейшего к нему интереса. Идея растворилась в воздухе. Компания пришла к выводу, что кресла-то они поставят, а зрителей не будет, даже если билеты раздавать даром.

Не того здесь люди ищут, другие ими владеют эмоции. Трудно их охарактеризовать, но можно почувствовать. Что удалось местной краеведческой организации, которая предлагает экскурсии на темы «Комаровский некрополь» и «Беседы у забора». В последней рассказывают о напряженных дискуссиях, что разворачивались здесь. О чем рассказывают в первой, и так понятно. Она-то и пользуется наибольшим спросом. Экскурсоводы читают собравшимся «Приморский сонет», сообщают, что кладбище в народе любовно называют «ахматовским» и массу других полезных сведений. Но кое-что, наверняка, утаивают. Самые трогательные подробности, связанные с кладбищем, не для публичного исполнения. Вот, например, история наиболее впечатляющего надгробья.

Комаровский дачник, критик Плоткин, один из бойцов кампании по борьбе с космополитизмом, на старости лет составил собрание своих ценных статей о достижениях соцреализма. Получились три тома. Очень увесистые. Издательство печатать их почему-то не захотело. Критик страшно огорчился и вскоре умер. Скорбящие родственники рассудили, что мечту автора можно исполнить посмертно. И теперь на могиле Плоткина стоит монумент в виде трех гигантских книжных томов из красного гранита. Два тома лежат - один на другом, а третий стоит фронтально, как на магазинной полке, на корешках выбита золотыми буквами фамилия покойного. Экскурсантам этого, думаю, не показывают. Зато к их услугам вполне выразительный указатель из алюминия: «Захоронение А. Ахматовой».

Ощущается на кладбище и дух современности. На могиле недавно скончавшегося артиста лежат траурные ленты, которыми, по-видимому, были оплетены венки. На них можно прочитать нечто вроде: «Такому-то от съемочной группы фильма “Гнида”», ему же «от съемочной группы сериала ”Сука”» и т. д.

Понижение нормы словесной

В данном случае - признак того,

Что блаженством, как силой небесной,

Все настигнуты - до одного!

Юнна Мориц. «Комарово»,

1962 год.

* ХУДОЖЕСТВО *

Максим Семеляк

Вес воды

К 35-летию группы «Аквариум»

Проснувшись среди ночи от какого-то пыльного кошмара, я с перепугу инстинктивно включил телевизор. Впотьмах нащупал канал MTV. На незаправленной постели сидели две полуголые девицы в гольфах и вели на редкость непротивную передачу про разврат. Та, что посимпатичнее, вдруг спросила у кого-то, кто позвонил: «Ну, а вот к группе «Аквариум» у вас какое отношение?» На этом месте я окончательно проснулся и стал приглядываться к ведущей. Девочка, казавшаяся мне уже не симпатичной, а прямо красивой, наверное, родилась в год записи альбома «Равноденствие», если не позже.

Жалобный голос за кадром проскрипел: «Ну, я даже не знаю… Мне кажется, это очень старая группа». Девочка в ответ звонко съязвила: «Да уж, наверно, старая! Если ж ей тридцать пять лет исполняется! Вы, короче, билет на нее выиграли, мои поздравления. А у нас следующий звонок».

Мне вдруг стало так весело. Я подумал, что этот несносный девичий трезвон был, наверное, самой живой реакцией на любые юбилеи группы «Аквариум» за последние лет двадцать, наверное. (Уж все поживее правительственных орденов, несмешных мемуаров, потенциальных диссертаций по плагиату, а также того, что называется липким словом джем-сейшн.) Еще я подумал, что сам подобной реакцией похвастаться не могу, причем уже довольно давно.

Наверное, надо пояснить, с какой стати я в поздравительном, в сущности, тексте так много говорю о себе. Когда меня попросили написать о 35-летии «Аквариума», я зачем-то отыскал свои старые заметки на этот счет. И обнаружил, что понять хоть что-нибудь про группу «Аквариум» не представляется возможным ни из одного из этих текстов. Зато, напротив, составить мнение о том, что происходит в голове у автора, довольно несложно.

Гребенщиков ускользнул, я остался во всей глупости. Тогда я подумал: а что если действовать с точностью до наоборот? Может быть, если рассказывать исключительно про себя, что-то получится узнать и об «Аквариуме»?

Тем более, что мой случай в плане бытовой аквариумистики - трафаретней некуда. «Аквариум» на меня свалился ровно двадцать лет назад, классе, наверное, в седьмом. Я провозился с ним до окончания школы, потом остыл, а приблизительно к середине девяностых годов вовсе перестал что-либо чувствовать и понимать про эту группу. Боюсь, вопрос девочки из телевизора поставил бы меня в тупик.

То есть мне нравятся какие-то новые песни, иногда даже целые альбомы (например, «Беспечный русский бродяга»). Но - странное дело - я совершенно не чувствую «Аквариум» как цельное живое образование, сочиняющее что-то здесь и сейчас.

Я воспринимаю «Аквариум» скорее как русские народные сказки: едва ли я стану слушать его сам, вот разве что предложить кому-нибудь еще? Это может быть даже заманчиво. Теоретически, приятно взглянуть на человека, впервые сталкивающегося с песней про железнодорожную воду, например. Другое дело - откуда взяться таким людям, если даже полуголые девицы в гольфах уже имеют представление об «Аквариуме», а песня «212-85-06» звучит в глупом фильме «Питер FM», как некогда звучала в «Курьере».

Природа этого ансамбля радушна, но равнодушна, как природа всякой достопримечательности, не заслужившей право на забвение. «Аквариум» так долго культивировал принцип перемен и обыкновенной текучести (заложенный в названии, бесконечных песнях про реку и даже знаменитом некогда плакате «Аквариум лучшее вино»). Такое ощущение, что в группе действительно не осталось ничего конечного, раз и навсегда оформленного, и я не уверен, что это комплимент.

В последние десять лет я чувствовал в «Аквариуме» одну сплошную развоплощенность. К тому же, сам Гребенщиков всегда был для меня примерно как Кремль для Венички. Сто раз слышал, никогда не встречал.

Дверь в квартиру на Пушкинской, 10 была открыта. Я вошел, заглянул в одну комнату, в другую. БГ сидел в углу, совершенно как электрический пес («откуда-то сбоку с прицельным вниманием» etc), и слушал Кэта Стивенса. На нем был алый пиджак с косыми молниями, пурпурная рубашка и джинсы. На столе лежала пелевинская «Желтая стрела», чуть ли не первое издание. Он очень сильно изменился, даже если сравнивать с недавними фотографиями, но все-таки это был Гребенщиков. Я подумал, что ему хорошо бы сняться в крепком эпизоде какого-нибудь запоминающегося кино (может быть, что-то вроде Майкла Кейна в «Дитяте человеческом»).

Гребенщиков сказал: «Кофе хочешь? Наливай! Вон вода, вон сахар, а сливки в той комнате». Тут практически в ноль повторилась сцена, разыгранная Крючковым и Басилашвили в «Осеннем марафоне». Я не то чтобы не хотел кофе. Я его вообще не пью. Никогда. Тем не менее, я почему-то не нашел сил отказаться и послушно поплелся на кухню. Когда я лил в чашку кипяток, заметил, что у меня подрагивают руки. Сам не понимаю с чего, но я разволновался.

Сели пить чертов кофе. Тут я некстати вспомнил, как лет десять назад Валерий Панюшкин взял для журнала «Матадор» знаменитое интервью у БГ. Собственно, интервью было знаменито одним вопросом: ВП в какой-то момент поинтересовался у БГ, что тот будет делать, если он, ВП, выльет ему, БГ, кофе на голову. Как именно отреагировал БГ на неожиданное предложение ВП, я не мог вспомнить.

Пока я прикидывал, напомнить ему об этом эпизоде или лучше не надо, Гребенщиков сам выступил с предложением: «Хочешь, я тебя научу слушать мусульманскую музыку?» Я сказал: «Вообще хочу, только вряд ли получится. Я ее совсем не чувствую». - «Вот и я не чувствовал до последнего года, - обрадовался Гребенщиков. - А вот ты послушай, как красиво». Несколько минут мы молча слушали Кэта Стивенса, точнее, того мусульманина, которым он обернулся.

Надо было о чем-то говорить, чего как раз не хотелось совершенно. Интервью с БГ - вообще атавизм. Я прекрасно знал, что мне Гребенщиков ответит, равно как и для него не являлось секретом, о чем такие, как я, спрашивают. Мы все-таки для порядка обменялись дежурными фразами - собственно говоря, это был скорее автограф в форме интервью.

А что вы будете играть на 35-летии? А я не знаю, я всегда ссорюсь с человеком, который ставит нам свет на сцене, поскольку плейлист утрясается за час до выступления и он обижается. А откуда взялся образ козы на последнем альбоме? А потому что коза есть противоположность козлу, это положительное начало. А тридцать пять лет не много ли для группы? А нашей группе в ее теперешней ипостаси исполнился ровно год.

Честно сказать, я не слишком прислушивался к тому, что он говорил. Я с любопытством посматривал в его сторону. Передо мной сидел большой отчетливый человек, который был интереснее собственных песен. Мне показалось, что если «Аквариум» зыбок, и сверхзадача группы складывается из бесконечных компромиссов, то сам Гребенщиков - вполне монолит.

В какой- то момент мы пошли взглянуть на что-то в студии, и БГ неосторожно повернулся ко мне спиной и лысиной. В тот момент я обомлел, сообразив наконец, на кого он похож. Гребенщиков со спины отчетливо напоминал моего покойного отца. Я, пожалуй, никогда не испытывал столь странного чувства, даром что длилось оно секунду-другую. (Знаете, в Livejournal существует специальная опция отключения комментов, - на всякий случай считайте, что она введена в строй.) Мне вдруг захотелось сделать ему что-нибудь приятное. Только я не знал как.

Он сам подсказал: «А что послушать? Тебе что в последнее время понравилось?» Я решительно выдохнул - Cocosuma - и угадал. Гребенщиков удивился, покачал головой. Добавил, словно извиняясь: «Знаю только СocoRosie». Потом он записал название группы на пачке сигарет, широко улыбнулся, и через минуту я уже оставил БГ в покое, точно так, как его ансамбль в свое время - меня.

Борис Кузьминский

Проблема п(р)орока в средней полосе

Алексей Иванов: искушение Пелевиным

Моржов не хотел никакого смысла. Только поверхность. Только поверхность. Глубины не надо.

Стр. 43

Роман «Блуда и МУДО» слеплен так ладно, что любые частные замечания безболезненно застревают в нем, как в слоне дробина, или чиркают вскользь, точно пули по танковому борту. Кажутся - а вероятно, и являются - пустыми придирками. Поэтому критиковать новую книгу популярного автора из Перми мы не будем. Примемся ею восхищаться.

Пролет, Багдад, Чулан, Прокол, Пленум, Пикет, Ковыряловка. Среда обитания персонажей выписана с галлюцинозной дотошностью; провинциальный Ковязин с его районами и предместьями, рюмочными и универмагами, площадью Девятой пятилетки, полуразобранным в порядке реставрации Спасским собором и набережной речки Талки врезается в оперативную память, как тяжелый rtf-файл. Эта гиперреалистическая нечерноземная ведута со всех сторон и сверху обрамлена сияющими линзами полей, лесов и небес. Иванов любит панорамировать выдуманный им город с высокой точки (терраса кафе на склоне холма, колокольня), вместо казенного «горизонта» употребляет широкоплечее «окоем», а облака на протяжении романа настырно и изобретательно сравнивает с десятком (чудится: сотней) разнородных вещей от одуванчиков и люстр до церковных куполов.

Сравнений в ивановской прозе вообще масса, но они ее не засахаривают: уникальный казус по нынешним временам. Каждое - мини-инъекция антидепрессанта, дружеский тумак воображению; над страницами «Блуды» не закемаришь. «Моржов яростно открыл пивную бутылку зубами, словно укусил себя за кандалы». «Дружно кончив, словно допилив бревно…» Энергичный натуральный синтаксис, способный без ущерба для выносливости переваривать и сарказм, и лиризм в лошадиных дозах. Полузабытая отечественным читателем роскошь персональных речевых характеристик. Мягкий, гуттаперчевый юмор, практически не скатывающийся в каламбурную пошлятину. Короче говоря, перед нами текст, который имел бы солидные шансы получить любую из литературных наград 2007 года. Если б Алексей Иванов самовластно не снял его со всех сколь-нибудь статусных премиальных дистанций - загодя, не дожидаясь команды «На старт».

Я всегда о ней думаю

Протагонист Борька Моржов - долговязый очкарик лет тридцати, на первый взгляд лузер лузером. Служит методистом муниципального учреждения дополнительного образования (прежде такие МУДО звались домами пионеров), но шикует и филантропствует явно не на зарплату. Под джинсами у него застиранные белые трусы с узором из сношающихся крокодильчиков. На шее бинокль, сквозь который приятно в упор рассматривать собеседника: тот сразу тушуется. За пазухой пистолет Макарова, бесцельно приобретенный по случаю у знакомого барыги. Моржов закодирован, что не мешает ему изредка нажираться в хлам. К финалу становится более или менее очевидно, что этот ботаник и пентюх - посланец вышних сфер с мессианскими полномочиями. Правда, проповедь его, в отличие от евангельской, по преимуществу невербальна: Моржов убежденный, идейный юбочник. Ходок.

В интервью, предшествовавших выходу книги в свет, А. Иванов определял роман как порнографический. Чистой воды рекламная гипербола. Сцен плотской близости тут не настолько много и они не настолько жесткие. Корректней вести речь о субстанции эротического восторга, которая равномерно разлита по пластам и фрагментам ковязинской действительности. Данная субстанция, не будучи адресована никому и ничему в особенности, по умолчанию готова принадлежать всему и вся. Однако осознает ее присутствие в мире только главный герой, и в этом суть романообразующего конфликта.

«Звездная и неровная ночь была как горячая радужная тьма после самого сладкого любовного содрогания. Теплая земля лежала словно разворошенная постель: Семиколоколенная гора как продавленная подушка, Чуланская гора - как отброшенное и смятое в ком одеяло. В изнеможении распростерся Пряжский пруд; изгиб отраженного месяца казался вмятиной от женского колена. Природа повсюду растеряла любовные черты, будто захмелевшая девчонка, раздеваясь, раскидала по комнате свои вещи: фонари бульвара Конармии - как бусы на столе, два купола Спасского собора - как лифчик на спинке стула, лакированной туфелькой блеснула иномарка в проулке, и даже лужи под ногами лежали, как забытые под кроватью трусики». «Огонь на углях извивался как-то уж совсем по-шамански, почти непристойно, словно в костре сгорали позы из "Камасутры"». И кардинальное: «Телесно-розовая церковь стояла в гуще палисадников, словно пляжница, переодевающаяся в кустах. Округлости апсид походили на оголенную женскую грудь». Вы вспомнили бородатый анекдот? Но процитированные пассажи призваны производить впечатление отнюдь не комическое; Иванов не похабствует, он указывает персонажам второго и третьего планов, «маленьким людям с их ломкими скелетиками и хрупкими, стеклянными принципами», путь к спасению и благодати.

Ведь обитатели уездного города, в сущности, не живут по-настоящему. Их очи занавешены узорным покровом Пиксельного Мышления - клишированных представлений о человеке, социуме и вселенной, удобных в быту, но притупляющих творческий разум. Раб ПМ соображает быстро и плоско, сводя все многообразие межличностных ситуаций, любая из которых принципиально неповторима, к дюжине-двум общих и полых фраз. А махинаторы, высокопоставленные и теневые, этим пользуются: им достаточно нажать на воображаемую клавишу, и в мозгу жертвы активизируется нужный кластер ПМ. Готово, клиент заморочен, можно доить его тепленьким, он не окажет сопротивления, еще и в благодарностях рассыплется.

Слова, таким образом, перестали обозначать реальные предметы и явления; слова бессовестно лгут нам на каждом шагу. Одна из немногих областей, где ПМ не успело катастрофически насвинячить, - секс (а другая, дополним ивановскую теорию, - смерть). Зона безмолвия, месторождение искренности и истинности. Моржов втаскивает женщин в интимные отношения не ради собственного удовольствия, а дабы те наконец очнулись, продрались через узорный покров к самим себе.

Ну, не грубо за шиворот втаскивает; виоленсии Борис Данилович чужд. Он кропотливо нащупывает подходы, разрабатывает хитрую стратегию осад, для разных крепостей разную. Часто терпит поражение; но уж коли одержит победу… «Моржов… поднял к куполу беседки длинные, гладкие ноги Милены и развел их, словно раскрыл книгу на аналое». Недавно рецензент влиятельной газеты подцепил это сравнение брезгливыми пальцами и продемонстрировал аудитории как образчик безвкусицы на грани святотатства. Меж тем Иванов тут особых Америк не открывает. «Когда настала ночь, была мне милость дарована, алтарные врата отворены, и в темноте светилась и медленно клонилась нагота», - писал на ту же мелодию Арсений Тарковский в 1962-м. Проникновение штука отчетливо сакральная, кривись не кривись.

А по законам романа «Блуда и МУДО» - сакральная в квадрате, в кубе. Моржову дано видеть, как сквозь кожу томимой похотью женщины, подобно Особи из одноименного кино, проступает мерцоид: ее двойник-соперник, не умеющий отнекиваться и лицемерить. Сперва кажется, что мерцоид всего лишь олицетворение физиологического влечения. Но ближе к эпилогу один из женских персонажей погибает, и нам уготован шок. Девушка Аленушка мертвехонька, а ее мерцоид цел; он боится щекотки, движется, разговаривает с Моржовым. Так вот что спасал герой на протяжении пятисот с лишним страниц, вот что в меру разумения и доступных средств высвобождал в ближних: не либидо, а душу.

Или следует выразиться иначе: либидо, то есть душу?

Что не съем, то понадкусываю

В книге присутствует и сюжетная линия поизвилистей, сатирически-плутовская, но она не столь любопытна. То бишь более стандартна. Гм, а если совсем начистоту - смонтирована из готовых мотивов, понадерганных там и сям: из Гоголя, американских жанровых фильмов вроде классической «Аферы», романа самого Иванова «Географ глобус пропил». Мастеровито смонтирована, не придерешься.

Беда, однако, в том, что и панэротическую линию абсолютно оригинальной счесть тяжело. Первое, что приходит на ум в связи с нею, - произведения Мишеля Уэльбека, в которых темная экзистенциальная влага эроса противопоставляется антигуманному и фальшивому благополучию западной цивилизации. Иванов не читал Уэльбека? Не смешите наши ботинки; сама фамилия «Моржов» похожа на травестийный русский инвариант французского Houellebecq. Впрочем, одновременно в ней угадывается отзвук другого имени, широко известного читающей публике: А Хули. Женщины-лисицы из «Священной книги оборотня». Это раз.

ПМ и мерцоид - лишь малая часть джомолунгмы неологизмов, нависающей над скромным ковязинским пейзажем. Например, там есть еще фамильон, ОБЖ, КВ, ОПГ - и, главное, ДП(ПНН). Все аббревиатуры Иванова смеху ради омонимичны уже существующим, а расшифровываются иначе. Вот и ДП(ПНН) значит не то, что ДПП(NN) у Виктора Пелевина. Откровенно не то, до глумливости. Это два.

Намек очерчен, вызов брошен. Чем блуда (глобальная заморочка, всемирный трабл) хуже баблоса из Empire V, а Пиксельное Мышление - гламура-дискурса? Иванов, как и Пелевин, предлагает систему остроумных терминов, способную объяснить (вывернуть наизнанку) абсолютно все про- исходящее вокруг нас. При этом ему не приходит в голову, что такая система, уже в силу своей функциональности и беспримерной внятности, - не что иное, как ПМ-штрих, ложь о лжи. А может быть, и приходит. Пермский самородок не настолько прост. Он не пародирует, не заимствует, не завидует; он делает нечто четвертое, делает очень давно.

Писательская карьера Алексея Иванова началась с фантастических повестей - и ими же чуть не закончилась. Цех фантастов в лице некоего семинарского функционера смешал эти повести с грязью и нанес молодому литератору глубокую рану, которую тот зализывал, переквалифицировавшись из прозаика в преподавателя и краеведа.

Лишь через много лет издателям были предложены романы «Сердце пармы» и «Географ глобус пропил». Первый оказался опытом высокой исторической фэнтези, но в таком качестве его никто не догадался рассмотреть, потому что причудливое и вдохновенное «Сердце пармы» не укладывалось в тогдашний фэнтезийный контекст ни по формату, ни по масштабу. Солидный литистеблишмент вылазку Иванова также проигнорировал: «Парму» вышвырнули из букеровского лонг-листа под предлогом ее «низкого уровня». Второй, «Географ», по странной прихоти автора воспроизводил схему советской «школьной повести», только к этой почтенной схеме Алексей вызывающе присобачил историю далеко не платонической любви учителя к несовершеннолетней ученице.

Потом за раскрутку писателя взялось издательство «Азбука»; «Золото бунта» - дерзкий сплав голливудских сюжетных канонов и уральской этнографической фактуры, - выпущенное в свет беспрецедентным стартовым тиражом, принесло Иванову крупные гонорары и популярность, но со свистом пролетело мимо премии «Большая книга» (именно после этого романист и отказался от дальнейшего участия в каких бы то ни было премиальных гонках).

Предпоследний выпад: весной 2007-го, на пике ажиотажа вокруг всяческих Casual и «Духless», «Азбука» публикует пространный и наукообразный путеводитель по Северному Уралу под ироническим (чтобы не сказать желчным) титулом «Message: Чусовая». И вот теперь - «Блуда и МУДО» с ее «универсальной» системой терминов; с ее ДП(ПНН).

История повторяется опять и опять. Как Моржов неутомимо штурмовал женщин, так Иванов штурмует одну оклишевшую, окостеневшую рыночную константу за другой - или, по крайней мере, манифестирует готовность к штурму. Не ради собственного удовольствия: у него есть что предложить побежденной, и это что-то, возможно, наполнит ее животворными соками, преобразит, позволит родиться заново. Покамест весь его пыл - будто об стенку горох; Моржов был удачливее. Во всяком случае, с женщинами - да.

Выше упоминалось, что малооплачиваемый методист МУДО сорил деньгами направо и налево. Так вот, финансовые поступления в его карман обеспечивались московскими продажами арт-объектов под загадочным родовым названием «пластины».

Не картины, не гравюры, не скульптуры; не мышонок, не лягушка: нечто промежуточное. Не опознаваемое ключевой таргет-группой - или не при- нимаемое ею всерьез.

«Моржов не числил свои пластины ни по разряду реализма, ни по разряду концептуального искусства. Ну их к бесу, эти разряды. Он делает просто декор - декор для стиля хай-тек… Ему рассказали, что со «Староарбатской биеннале» его пластины уехали в какие-то компьютерные офисы и промышленные рекреации. Все его проданные циклы до единого - и «Городские углы», и «Рельсы и шпалы», и «Изгибы», и «Еловые стволы». А вот салоны, музеи и частные коллекционеры интереса к пластинам не проявили. Ну что ж, правильно. Рукотворная и жеманная среда художественно организованного мик-рокосма отвергала Моржова, а техногенные и функциональные площади хай-тека прямо-таки намагничивали пластины на себя».

С одной стороны, печальная ситуация. А с другой - смешная и, в сущности, бестревожная. Мерцоид дышит где хочет, намагничивай его или отвергай.

Может, и впрямь - ну их к бесу, эти разряды?

* ОТКЛИКИ *

Дырочки и пробоины

«Русская жизнь» № 2: обсуждение на форуме rulife.ru и в блогах

«Малолетка беспечный» Дмитрия Ольшанского

Невроз, который сам себя описывает. Завораживающее зрелище.

Дм.

Странный какой-то черно-белый мир получился - либо древнее французское королевство дома, либо головой в унитаз в школе. Видите ли, не у всех была возможность в детстве играть в театре на Чистых прудах, не обо всех отзывался Катаев; я играла вместе с одноклассниками в школьной самодеятельности; переделывала древнегреческие пьесы Софокла и Еврипида (у меня все герои трагедий оставались в живых, Антигона например). Мы, бывало, осенними вечерами с учителем наблюдали за звездами через маленький телескоп - как сейчас помню кольца Сатурна, спутники Юпитера, звезду Ригель, которая светит как 23 тысячи солнц. От всего этого у меня остались самые приятные воспоминания, головой в унитаз меня никто не макал. Родители мне, конечно, обьясняли, что жизнь состоит не из одного сахарного миндаля, но чтобы от этого отдавало сапогом, чтобы я чувствовала себя боевым тараканом, которого тренируют на дихлофос, - нет, это уж чисто субьективные впечатления самого автора.

Юдифь Мазон

Глупо сталкивать лбами две крайности, ибо истинная проблема - как совместить поиск индивидуальности с участием в коллективе. Рефлексирующий неумеха-аутсайдер, он же агрессивный эгоцентрист, - объект скорее клинический, нежели социальный. Родительское воспитание, как и любое другое, - это средство и способ социализации ребенка. И поощрять надо не патологический эскапизм, а естественный и непринужденный контакт с окружающим миром. И еще - привычку и уважение к труду. Главный инструмент домашнего воспитания, как известно, это ночная полоска света под дверью отцовского кабинета. Мне жаль дурно воспитанного автора этой статьи.

Ст- к

А как по мне, так главное не лишать ребенка возможности свободного выбора, открыть ему его наклонности и развивать в нем их лучшие стороны. Всякий, кто с открытыми глазами живет, вам скажет, что есть дети «книжные», а есть и такие, кому «головой в унитаз засовывать» много интереснее будет. Тут уж главное не тиранить книжками-то. Довод о том, что не «книжные» только те, кого не приучили, - полная чушь, не принимается. А бегство от реальности еще никого сильнее не сделало, кстати.

Гость

«Ленин и Блок» Дмитрия Быкова

Да- да. «Большое внешнее сходство». А еще они писали и какали и поэтому одинаковы. Это что, упражнение в сравнении на экзамене в третьеразрядном вузе? Должен же быть какой-то уровень, здесь его нет. Впрочем, есть определенный уровень кощунства. Сравните еще Ленина с Гумилевым, который был расстрелян в юном возрасте с ведома вождя революции. Получится еще «прикольнее».

Ольга

Бросьте, Ленина уже не отмыть - это Блока можно утопить окончательно, поставив рядом с этим подпрыгивающим и потирающим ручонки упырем.

Александр Самарцев

Концепция и имидж

Готов обозначить, какой журнал про русскую жизнь я хотел бы читать, вооружившись бокалом розового, а то и просто из чувства локтя.

1. В этом журнале должен быть очень некрасиво и старомодно сверстан текст. Примерно так, как в американском «Плейбое», который делают люди, предполагающие, что любой текст однажды тоже будет прочитан. Например, хваленый русский «Эсквайр» делают люди, не всегда понимающие, зачем они имеют дело со словами, сложенными в фразы.

2. В любом тексте этого журнала должен напрочь отсутствовать целый корпус слов. Например, там ни разу не должны встретиться такие слова, как «тусовка», «братва», «мобила», «прикол», «киллер», «олигарх», «достал», а также термины вроде «стритрейсер» и т. п. Ни одного анекдота или кроссворда, боже упаси.

3. Ради бога, никакой «духовности» вроде перепечаток из незаслуженно и заслуженно забытых житий, перепечатывания икон, советов по исцелению или омолаживанию. Ничего имеющего отношения к здоровью, как духовному, так и физическому.

4. Должен также отсутствовать некий набор имен. Например, таких, как «Путин», «Боннэр», «Фриске», «Пугачева», «Ходорковский», «певица Валерия», все эти люди мне неинтересны, и я хотел бы читать журнал, которому было бы также неинтересно про них рассказывать.

5. В этом журнале не должно быть новостей об Америке или любой другой стране, ни одной переводной новости или темы, украденной из интернета или полученной по каналам международных агентств. Ни слова о вручении «Оскаров» и о том, кто прошелся по красному ковру в каком наряде, ни звука о Дрю Берримор или Пэрис Хилтон.

Ну и так далее. Отжимаем до сухого остатка, пока не останется русская жизнь. Должно остаться довольно много, прежде хватало на многотомные собрания сочинений.

alzheimer

Этот журнал - об умирании, увядании, о смерти. О том, как тихо уходит через дырочки и пробоины жизнь, о том, как слабеют руки и воля… О прошлом, в котором «мы были молоды, полны сил и все было правильно, не так, как сейчас». И слеза катится по каждой странице журнала, на которой умирает то маленькая школа, то мораль, то великая Россия, то маленький мальчик, уткнувшийся в энциклопедии. В общем… умирает все хорошее. Журнал прямо-таки специализируется на некрологах.

Не нашла в журнале ни одной идеи, как эту ползущую мертвечину остановить. Этакий последний романс, поющийся скрипящим сиплым шепотом. Спела - и умерла.

abstract2001

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Дача (июнь 2007)

Русская жизнь №3, июнь 2007 Дача * НАСУЩНОЕ * Знаки Армия начинается с вешалки

Чума на оба ваши дома

Под радужным флагом

Признание иконописца

Тяготы Спешите делать добро

Покатились глаза собачьи

Он понял, что из переделки едва ли он выйдет живой

Горят костры высокие

Вечерний звон

Олег Кашин Будни Герой нашего времени

Сорок тысяч за пуговицу

Юный государственный муж

До России - десять метров

Копеечка к копеечке

Смерть ради света

Страшное преступление

Спать хочется-3*

Преступный идиотизм

Гигантоман

Граффити как терроризм

Разочарованный странник

* БЫЛОЕ * Максим Горький О русском крестьянстве

Дмитрий Галковский Наш Солженицын

Алексей Митрофанов Там-Бов!

* ДУМЫ * Дмитрий Ольшанский Многоуважаемый диван

Евгения Долгинова Уходящая натура

Пальцы бредят грядками

Тигровое пламя

Легкость трудного бытия

Павел Пряников Награда за смелость

Кулак переходной экономики

ОМОН ударил по рентабельности

Отцы и дети

Огород наоборот

Лев Пирогов Пароль: "послезавтра"

Если в кране нет воды

Лирическое отступление

Вся плоть - трава

Колонизация поперек

Может быть

* ОБРАЗЫ * Евгения Пищикова Сдача

Она

Они

Ирина Лукьянова Острый Крым

* ЛИЦА * Олег Кашин Вечная ценность

I.

II.

III.

IV.

V.

Дмитрий Быков Что случилось с историей? Она утонула

* ГРАЖДАНСТВО * Анна Андреева Наталья Пыхова Будем ли вместе, я знать не могу

Пламенный калькулятор

Бертольд Корк Расщепление разума

Встреча с кентавром

Даждь нам днесь

Ее Новодевичье

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Приштинская виктория

* СЕМЕЙСТВО * Олег Кашин Заложница

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

* МЕЩАНСТВО * Алексей Крижевский Николина доля

Огораживания

Первоначальное накопление

Буржуазная эволюция

Всеобщее благоденствие

Дмитрий Быков Логово мокрецов

Юрий Арпишкин Юдоль заборов и бесед

* ХУДОЖЕСТВО * Максим Семеляк Вес воды

Борис Кузьминский Проблема п(р)орока в средней полосе

Я всегда о ней думаю

Что не съем, то понадкусываю

* ОТКЛИКИ * Дырочки и пробоины