Русская жизнь журнал

Эмиграция (июль 2007)

Русская жизнь

№5, июль 2007

Эмиграция

* НАСУЩНОЕ *

Олег Кашин

Драмы

Искусство возможного

Начался пятый срок Юрия Лужкова

6 июля официально начался очередной, пятый срок пребывания Юрия Лужкова в должности мэра Москвы. 27 июня Мосгордума 32 голосами из 35 продлила срок полномочий Лужкова еще на четыре года.

Вопрос о доверии Юрий Лужков поставил перед президентом за полгода до официального истечения своих полномочий. Досрочность - самая интересная деталь этого переназначения. Самого переназначения (по крайней мере, теоретически) могло и не быть, но назначать нового (или старого) мэра в положенный срок никто бы не решился ни в коем случае. Официально полномочия Лужкова истекали в декабре - через несколько дней после выборов в Госдуму. Представить себе думскую кампанию в условиях, когда глава ключевого с выборной (и не только выборной - сколько в Москве потенциальных майданов?) точки зрения региона не знает, что с ним будет завтра, решительно невозможно. Смог бы Лужков в положении «хромой утки» обеспечить в Москве необходимый «Единой России» процент на парламентских выборах? Это как в остросюжетном кино: два героя сверлят друг друга взглядом, и кто выстрелит первым - может зависеть от чего угодно, хоть от некстати пролетевшей мухи. А российская политика не кино, в ней титрами все не закончится, стоит ли рисковать? Разумеется, не стоит. Досрочное голосование по кандидатуре мэра Москвы - может быть, самое логичное политическое событие 2007 года. Если, конечно, не касаться персоналий.

А если касаться, все гораздо сложнее. Занимающий уже сейчас четвертое место по продолжительности пребывания в должности среди всех - и советских, и дореволюционных - градоначальников Москвы и вполне способный претендовать на абсолютный рекорд, Лужков, бесспорно, засиделся в кресле мэра и наверняка сам понимает это даже лучше, чем остальные. К тому же выстроенная им система власти в Москве радикальным образом отличается от той модели, к которой все восемь путинских лет стремился Кремль, и рано или поздно противоречие между этими моделями обязательно станет критическим. И тут уже выбирать не придется: и сама лужковская система, и ее демонтаж одинаково катастрофичны для Москвы, а может быть, и для всей страны.

В этой ситуации, какую бы кандидатуру Путин ни внес в Мосгордуму - Лужкова ли, варяга ли, - решение вряд ли было бы удачным. Но Путин предпочел Лужкова. И это решение, очевидно, стоит отнести к самым серьезным поражениям Кремля за последние восемь лет.

История нынешнего Кремля начиналась осенью 1999 года не только с «мочить в сортире» и второй чеченской, но и с ожесточеннейшего противостояния с Лужковым и группировавшимися вокруг него силами. Не нужно быть кремлевским диггером, чтобы утверждать: в планы Путина и тех, кто был с ним тогда, никак не входил ни пятый, ни даже четвертый срок для Лужкова. Реальность, однако, имеет привычку корректировать планы игроков - даже таких, как Путин. У побед есть свойство оборачиваться поражениями. Лужкова переназначили по той же причине, по которой полутора веками ранее не был казнен плененный Шамиль. Искусство возможного ужасно неудобная вещь.

Переназначенный мэр инспектирует новые станции метро и пешеходные мосты, обещает удвоить среднюю зарплату и решить проблему пробок с помощью новых тоннельных сооружений, ввести мораторий на точечную застройку и так далее. Советская традиция квазипредвыборных кампаний - когда вначале где-то под ковром происходит назначение, а потом назначенец встречается с трудящимися, рассказывает им о своих планах и берет социалистические обязательства, - эта традиция вернулась в Москву. Виктор Гришин хотел превратить столицу в образцовый социалистический город. Юрию Лужкову это удалось - во всех смыслах.

О. К.

Слуга Божий

Памяти отца Георгия Чистякова

В храме Космы и Дамиана в Шубине служил священник Георгий Чистяков. Исповедовал, крестил, готовил к крещению, отпевал и соборовал - все как положено. Набирал из прихожан волонтеров для работы по выходным в Республиканской детской больнице, а позже основал там храм Покрова Богородицы и стал его настоятелем. Давал свет и утешение больным детям и их родителям, учил их молитве и стойкости, успокаивал и воодушевлял безнадежных перед уходом. А 22 июня ушел сам - тихо, как будто его и не было.

Доктор филологии, историк, специалист по античности и классической литературе, ученик Михаила Гаспарова, в конце 80-х был одним из активных участников Библейского общества, основанного Сергеем Аверинцевым. Рукоположен в начале 90-х, в 1992 году стал священником в храме Космы и Дамиана. То есть взрослый человек, университетский гуманитарий от изучения слова перешел к изучению Слова. Наряду с другим космодамианским священником, о. Александром Борисовым, считался преемником дела о. Александра Меня - все так, но если Борисов теоретик экуменизма и толерантности, то отец Георгий был в этом деле практиком. Должен же кто-то в православии олицетворять то единое, что до сих пор связывает расколовшиеся и реформированные церкви, - вот Чистяков и был таким олицетворением. Из Чистого переулка на него за это шикали, однако, не будь в церковной лавке храма в Столешниковом католических экуменических журналов и не появись созданный о. Георгием отдел религиозной литературы в Библиотеке иностранной литературы, не было бы нынешнего - долгожданного - потепления в отношениях Москвы и Ватикана.

В «Русской мысли» - Чистяков входил в редакционный совет издания - он вдруг написал эссе о московских старушках. Помню, как меня удивила фраза «ханжами не были - если Бога не чувствовали, то и не напускали на себя лишней, притворной религиозности». Поразительно: священник терпим к религиозной бесчувственности вместо того, чтобы призывать к избавлению от нее. Позже, уже послушав его проповеди, понял: при всех своих ученых симпатиях к латинскому духовному наследию Чистяков как священник был и остается лицом Восточной церкви, отказавшейся от победительно шествующего мессианства и западного прозелитизма.

В православии считается нормальным и даже должным, чтобы батюшка держал дистанцию между собой и мирянином. Отец Георгий, кажется, никогда этого не умел и не желал этому учиться: даже на исповеди он скорее улыбнется или обнимет тебя, чем приготовится давать надменные наставления о должной жизни. Однажды я своими глазами видел, как раскрасневшийся от крика крещаемый младенец после нескольких обращенных к нему ласковых слов священника заулыбался и примирительно схватил батюшку за нос. Чистяков учил прихожан не бояться своих дел и избавлял их от комплексов: до сих пор помню его слова о том, что «не все то грешно, что грешным нам кажется».

И вообще был, если так можно выразиться, практиком бытовой герменевтики - всегда смотрел на вещи и судил о них с того же ракурса, что собеседник (или исповедуемый), так что человек с легкостью сам находил вариант разрешения своей проблемы. Многие маленькие пациенты Республиканской детской и их родители цитировали на прощании слова о. Георгия о том, что в болезни - как на войне, в чем застала, в том и воюешь. А теперь собранное им в РДКБ войско потеряло своего тихого капеллана.

Мне он с самого начала казался человеком не от мира сего - в самом лучшем смысле этого слова, какой только может быть в случае со слугой Божьим. Когда он, сутулый и остроносый, проходил по храму, даже свечи у икон, мнилось, светили тусклее. И если через какое-то время вдруг выяснится, что его мощи нетленны, я нисколько не удивлюсь.

Алексей Володин

Пичушкин и Пустота

Битцевский маньяк пойман, но дело его живет

Прокуратура Москвы завершила расследование и направила в суд дело битцевского маньяка Александра Пичушкина, обвиняемого в 49 убийствах. Правда, сам маньяк не согласен с этой цифрой - он утверждает, что совершил 62 убийства.

Первую свою жертву Пичушкин задушил в 20-летнем возрасте, в 1992 году, на следующий день после того, как его не приняли на работу в милицию. Как он сам объясняет, пять-шесть раз за год в его душе что-то переворачивалось, внутренний голос требовал от него доказательств настоящей мужественности, и тогда преображенный в душе маньяк отправлялся то с топором, то с веревкой в Битцевский лесопарк.

В остальном Пичушкин был обычным российским гражданином. Неполная семья, спальный район Зюзино, учеба в логопедическом интернате, затем в ПТУ - на плотника. В армии не служил, в 17 лет стал грузчиком в продовольственном магазине, за 16 лет непрерывного стажа на одном месте дорос сначала до разнорабочего, а затем до продавца. Любил смотреть телевизор, выпивал только по праздникам. Личная жизнь не сложилась - а у многих ли россиян она лучше? Выдерни из толпы человека - вот тебе и Пичушкин. Или его жертва. Около 30 убитых им человек были его друзьями или сослуживцами, из того же Зюзино, из того же панельного дома или магазина. Остальные - обычные отдыхающие из Битцевского парка, простые люди, без охраны.

Почти в каждом российском городе есть свой маньяк. И даже если его нет, люди верят, что он все равно есть. Например, год назад такой завелся в подмосковной Балашихе, милиция приписала ему от 3 до 18 жертв. Правоохранительные органы попросили местных жителей докладывать куда надо о подозрительных личностях. Через неделю в местном отделении лежали более 200 заявок. Каждый из заявителей изложил свои представления о маньяке как таковом. Один говорил, что преступник похож на священника - высокий и с бородой. Второй указывал на спортивное телосложение и малый рост. Третий - на битловские бакенбарды. Интересно, что эпидемия маньякоискательства поразила и другие подмосковные города: преступник с невообразимой быстротой перемещался из Дмитрова в Каширу, из Реутова в Волоколамск, каждый раз меняя облик.

Сексологи и психиатры отмечают, что в мире существуют только две страны, где маньяки не только плодятся с угрожающей частотой, но и творят самые чудовищные преступления, - США и Россия. Именно в них жестокость считается образцом мужского поведения. Человека и в России, и в Америке с самого раннего возраста загоняют в узкие рамки стереотипов поведения. И если мужчина не может им соответствовать, он рано или поздно начинает компенсировать дефицит мужественности агрессией.

Хорошо, если такой человек со стремлением к гиперкомпенсации находит себя в милиции, в чиновничьем, блатном или армейском мире. А если он, как Пичушкин, работает продавцом или, как Чикатило, - преподавателем в ПТУ? Менеджером или шофером? Где тут выход мужественности?

Еще одна ментальная черта российских (да и американских) маньяков - они карикатурно переосмысляют общественные стандарты. Чикатило в советские годы надписывал в политическом атласе имена руководителя каждой страны и председателя местной коммунистической партии, делал вырезки из «Правды» и на общественных началах проводил на заводах политинформации. Следователь Амурхан Яндиев, изловивший ростовского маньяка, вспоминал, как того подкосило крушение советской системы - без ориентиров Чикатило стал вдруг рассеянным и попался.

Наверняка и Пичушкин, в полном соответствии с нормой, смотрел «Смехопанораму» и отгадывал кроссворды в метро. Изолируют его от общества или нет, не имеет значения - маньяков у нас на всех хватит.

П. П.

Лирика

***

В «шапке» федерального новостного портала три баннера поросячьей задорности: «Умерла жена Петросяна», «Когда же умрет Валерия?» и «Алине Кабаевой запретили сниматься голой». Последнее - трагедия. Все прочее - остроумие, «йумор», в этом желтом воздухе смерти нет, не бывает, быть не должно.

***

Профсоюзный деятель Б. рассказывал о начале большого пути: декабрь 1998-го, станкостроительный завод, несколько месяцев без зарплаты, забастовка. «Мы жгли костры во дворе, это фактически на Ленинском проспекте». Сейчас у него кабинет аскетический, зато секретарша красивая, - но скучно, не то, бумаги, иски, кодексы. А как мы проходили мимо всего этого - голодные люди, мерзлые цеха? В Москве уже вряд ли, а в регионах до сих пор эти костры в десятке метров от Гуччи и Армани - витрин повышенной горючести.

***

На голубом глазу - комиссия Общественной палаты РФ выступила против законопроекта о введении обязательного среднего образования. Это, говорит председатель комиссии, ректор ВШЭ Ярослав Кузьминов, ущемление прав и свобод несовершеннолетних граждан и вообще против конституции.

Напомнило: в газпромовском пансионате на Валдае я каждое утро видела мальчика с газонокосилкой. Он медитативно ходил по газонам, на которых трава уже была выскоблена до голой земли, и сбривал остатки, редкую зеленую щетину: страшно было смотреть, казалось, кровь брызнет, покажется белая черепная кость. А что поделаешь - должностная обязанность. Так и с образованием: едва-едва какой-то социальный рост, едва хоть какое-то «дать», сразу приходят - вжик, вжик. Норма - лысые земли, норма - под корень. Не злобы для, а - по должности, по профессии, по высшей экономической нужде.

Комиссия ОП, возглавляемая Кузьминовым, называется комиссией по вопросам - о, это хочется продекламировать! - Интеллектуального. Потенциала. Нации.

***

Массовые отравления. 40 человек, 60, 70. Тренд сезона: вместо паленой водки паленые сладости. 39 человек в Калмыкии отравились тортом «Рыжик» домашнего приготовления. Белковый крем - сальмонеллез, по всему судя. Торт на 39 человек - серьезный долгострой, произведение свадебному сродни, по телевизору обучают совмещать этажи с башнями и давить из шприца лебедь белую. Жуткое дело - застольная революция.

***

Радио «Шансон»: «Друзья всегда напомнят о себе, в Нью-Йорк напишут иль в далекий лагерь».

Вот так, думаю, живет реальный шансоновский пацан: меж статуей Свободы и шконкой. Отмотал срок - идет за визой. Рай и ад, небо и земля - и лишь конверты дружбанов как связующие нити.

Пожилой водитель раздражается:

- В Нью-Йорк любой дурак напишет. Все друзья будут, когда Нью-Йорк, все родня. Из гроба встанут!

- А в лагерь? - осторожно спрашиваю.

- Мама писала, тетя писала. Больше никто.

***

В Ульяновске прошла акция «Роди патриота в день России». Подвели итоги: приняли участие 549 женщин, родились 78 малышей. Победителям - сельской семье, трое детей - губернатор подарил УАЗ-«Патриот». Но чем хуже остальные 77? Мерещатся сюжеты фантасмагорические: стимулирующие средства - по блату, экстремальные народные технологии, интриги, обиды, подставы. Не попавших жаль до слез: графики, инструкции, хронометраж - за что боролись?

А для патриотизированных младенцев хорошо бы создать резервацию: три группы в детсадах, три школьных класса, три озера Селигер.

***

«Долину гейзеров откроют для туристов». Пешеходный тур - 1500 у. е., перелет из Москвы оплачивается отдельно.

Хоть плачь.

«Тоска по родине - давно…» Сейчас тоска другая: знай и учи свой край. Самые обеспеченные мои знакомые уже лет пять подряд отдыхают в России - Алтай, Камчатка, Урал, Заполярье - и странах, как говорится, СНГ: Иссык-Куль, Самарканд, Каспий, Армения. Это дорого, на круг - дороже Канар и Майорок, это чудовищный сервис, это обло и лаяй разводилово на каждом шагу, - но «стоит того», говорят они, гордые, совершенно счастливые. Внутренний туризм - самое дорогое удовольствие. Остальным же - кусать локти за то, что в глупой юности, совпавшей с умиранием Советского Союза, легкомысленно не поспешили посмотреть, потрогать, купить подъемные билеты. «Касаясь трех великих океанов, она лежит, раскинув города», - и казалось, что одна шестая так и будет лежать, никогда и никуда это не денется, перебьется, подождет, не сожмется до одной восьмой.

Н. пошел работать в неинтересную организацию на неинтересную работу и неинтересную зарплату. «Зачем?!» - «Командировки! Страну посмотреть. Сибирь обещают, Дальний Восток, дважды в месяц как минимум».

Аргумент убойный: все сразу завистливо умолкают. «Будет вакансия - свистни».

***

Телевизор веселит, но не радует. Владимир Соловьев вздрагивает подбородком, как Эдуард Хиль («В лесу, говорят, растет, говорят, растет, говорят, сосенка»). Гомосексуалист Алексеев орет депутату Чуеву: вы гомосексуалист! Такое впечатление, что у людей отобрали слова, оставив мимику и междометия.

Акция «Выучи гимн Москвы». Учить предлагается при участии некоего банка и покуплетно, видимо, чтобы щадить мозг. На билборде - Воробьевы горы и полстрофы из песни «Дорогая моя столица»: «Я по свету немало хаживал, жил в землянке, в окопе, в тайге». Если гимн - петь придется, «заиграет - встанете», как говорил автор другого гимна завистливым критикам.

Представила гимноисполнителей: мажорного школьника, циничного студента, свиномордого чиновника с пуговичными глазами. Как это произнесется от первого лица: я и окоп? я и землянка? Это кто там хаживал и похоронен был дважды заживо? Песня, сочиненная 28-летним Марком Лисянским в фронтовом грузовике осенью 41-го, в дни отчаяния и тотального ужаса («немцы в Химках»), - хорошо ли ей в устах этих дорогих москвичей?

Еще одно «присвоение символического». Которое по счету? Да несть числа.

***

«Здесь есть какая-то тайна». После полуночи супермаркет не принимает оплату пластиковыми картами, требует наличности. Но на входе нет предупреждения. Несколько раз наблюдала нервные разборки у кассы. Почему не объявить? Упорство восхитительной тупости. Один раз забыли - получили скандал - обиделись? Летят обратно в корзину балыки и грейпфруты, обиженно звенит текила, жена-«модель» шипит на мужа-«папика», тонко улыбается человек с поллитрой чего-то на бруньках и мятыми десятками.

***

Очередь к нотариусу. Большинство, как и я, - за разрешением на выезд ребенка за пределы РФ. Даже и не выезд, а проезд в Сочи через территорию Украины. Страшные рассказы о крошках, снятых с поезда безжалостными харьковскими таможенниками, о томлениях в обезьяннике, нечем дышать, морят голодом, пописать ведут под ружьем. Ожесточенный спор: разрешение от обоих родителей или одного достаточно? Вроде бы - от одного, но старушка, по-шапоклякски улыбаясь, рассказывает про свежедепортированного Ванечку, которому папаша не подписал бумажку, просто из подлости («исключительно подлый мужчина»). На прошлой неделе было - думайте, дамы. Черное облако пробегает по очереди. Все тяжело молчат: внезапно понадобившиеся отцы - какая-то трудноуловимая субстанция. Одну женщину осеняет: «А вы сами-то кого вывозите?» - «Я - оформляю завещание, - надменно говорит старушка. - Мне, знаете ли, есть что завещать». Вздох облегчения: «Ну и не говорите, раз так. Умная!»

Получила разрешение - в шапке написано: «В компетентные органы».

***

В почтовый ящик зачем-то бросили клубнику, 1 шт. Не испачкала ни газет, ни счетов: как неживая.

Евгения Долгинова

Дмитрий Данилов

Анекдоты

Спасение на водах

В Нуримановском районе Башкирии вблизи села Немислярово на озере Мечетькуль была спасена тонувшая ученица 7-го класса Разалия Якупова.

Девочка вместе с друзьями купалась в озере. Уплыв на некоторое расстояние, она захлебнулась и без криков о помощи ушла под воду. Сначала ребята не обратили на это внимания, решив, что их подруга просто нырнула. Первыми спохватились десятиклассник Тимур Фаткулин и девятиклассник Ильхам Насретдинов, ученики средней школы села Немислярово Нуримановского района. Ребята решительным образом принялись за поиск утонувшей девочки. После третьей попытки им удалось обнаружить ее и вытащить на берег. Девочка была без сознания и не подавала признаков жизни. Тимур и Ильхам с этой критической ситуацией быстро справились: им пригодились знания, полученные на полевом сборе, который проводился Нуримановским районным военным комиссариатом за несколько дней до происшествия. Молодые люди оказали девочке первую медицинскую помощь, после чего она подала признаки жизни. Прибывшая на место происшествия «скорая» доставила девочку в Центральную районную больницу. В настоящее время Разалия чувствует себя хорошо.

Все, кто учился в советской или российской школе, привыкли относиться к военным сборам для выпускников как к чему-то скучному и ненужному, как к пустой трате времени. Бесконечные построения, разборка-сборка автоматов, надевание противогазов на скорость, ползание по-пластунски. Тяжело, нудно, неинтересно. Кому придется служить в армии - тот всему, чему нужно, там научится. Кому не придется - тем все это ни к чему. Вроде бы. Кажется.

«Спасение на водах» воспринимается нами, бывшими учениками советских школ, как нечто мифологическое. Все мы слышали истории про то, как пионер (комсомолец) шел себе, шел, насвистывая, и вдруг увидел, как в пруду (озере, реке) тонет ребенок, храбро бросился в пруд (озеро, реку) и спас ребенка, а когда прибежали запыхавшиеся недотепы взрослые и спросили, как его имя, скромно потупился и сказал что-то вроде «так на моем месте поступил бы каждый», повернулся и ушел, а взрослые еще долго славили и благодарили неизвестного скромного героя. Нам так часто рассказывали эти истории в школе, мы так часто слышали их в «Пионерской зорьке» и читали в одноименной «Правде», что они стали восприниматься как некие лубочные картинки; как что-то, существующее лишь в эфире и на печатной странице.

И вот - реальное спасение на водах, совершенное, правда, не комсомольцами, а просто старшеклассниками, и имена их известны.

И, что поразительно, спасение состоялось благодаря не только решительности и смелости этих парней, но и знаниям, полученным в ходе скучнейшего и на первый взгляд бесполезного мероприятия - школьных военных сборов. Удивительно, что ребята сохранили в памяти все эти труднозапоминаемые и, как правило, пропускаемые мимо ушей правила первой помощи и применили их в критической ситуации. Молодцы, что сказать.

Можно предположить, что таких случаев на самом деле происходит немало, но далеко не все попадают в новостные ленты информационных агентств.

Гибель парашютистки

В Чите при первом в жизни прыжке с парашютом погибла 26-летняя девушка. Трагедия произошла в 10.00 по местному времени на учебном аэродроме РОСТО (Российского оборонного спортивно-технического общества) в поселке Каштак. По предварительным данным, девушка 1981 года рождения погибла из-за неполного раскрытия парашюта. Погибшая покидала самолет Ан-2 последней из группы людей, которые совершали прыжки на коммерческой основе - эту услугу уже несколько лет оказывает местное отделение РОСТО.

Расследование проводит Центральный ОВД города Читы.

Увлечение молодежи экстремальными видами спорта вполне понятно. Эмоции, драйв. Скорость, высота, глубина. Ветер свистит, мотор ревет. Тормоза придумали трусы. Риск. Адреналин. Те самые пресловутые «ощущения», которых катастрофически не хватает современному горожанину, чья жизнь с каждым годом становится все более благополучной, размеренной и пресной.

Да и модно. Все друзья-товарищи чем-нибудь таким увлекаются. Кто на доске с горы летит, кто на скалу лезет, кто с парашютом прыгает. С парашютом - это очень клево, такие ощущения, полет, небо, давай прыгнем, ну как же, надо прыгнуть, боишься, что ли, у нас уже все ребята прыгали, да не один раз, давай, ну чего ты, поехали на этих выходных, это такая вещь, невозможно объяснить, это надо обязательно почувствовать, другим человеком станешь, давай в эти выходные прыгнем, не бойся, не бойся, не бойся.

Прыгнула, в первый раз. Полет, ощущения. Ужас, паника. Разбилась.

Человек погиб за новые ощущения, за крутизну, за чувство полета, за принадлежность к экстремальному спорту.

Все- таки что-то есть абсолютно дикое и абсурдное в том, что человек гибнет ради развлечения. Может, ну их, такие развлечения? В жизни, какой бы размеренной и однообразной она ни казалась, и без того периодически находится место подвигу. Стоит ли искать дополнительные приключения и ощущения на свою голову?

Смерть самолетов-пенсионеров

На поле аэроклуба «РОСТО», расположенном в районе аэропорта Йошкар-Олы, 16 июня 2007 года, возник пожар, охвативший площадь в 650 квадратных метров. Возгорание произошло из-за перекала печи в сушильной камере частного предприятия, которое соседствует с клубом. Пламя быстро перекинулось на стоявшие в поле четыре списанных самолета Як-52. Техника находилась здесь уже более 20 лет и эксплуатировалась в последний раз еще во времена Советского Союза. Потому ущерба от ее уничтожения практически нет, но для действующих машин угроза была реальная.

Семь самолетов, стоявших примерно в 100 метрах от пожара, членам авиаклуба пришлось экстренно откатывать. Распространение огня на большую территорию предотвратили пожарные. На полную ликвидацию возгорания пяти специализированным расчетам потребовался час.

Списанная техника, все эти отслужившие свой век самолеты, локомотивы, корабли - печальное и трогательное зрелище. Пенсионеры техники, отдавшие жизнь тяжелому труду, а теперь застывшие в своем неподвижном заслуженном отдыхе. Некоторые из них удостаиваются своего рода бессмертия, условно вечной жизни в виде монументов. Особенно в этом плане везет танкам и паровозам. Остальные умирают. Их безжалостно режут на металлолом или они постепенно сами доходят до такой степени разрушенности, что перестают восприниматься как живые существа. А бывает, что они гибнут как-то по-другому - например, от пожара, как эти четыре самолета Як-52.

Як-52 - маленький юркий одномоторный учебный самолет, немного смешной на вид. Он считается практически идеальной машиной для обучения начинающих пилотов. Трудно сказать, почему эти четыре самолетика много лет стояли без движения на поле йошкар-олинского аэроклуба. Казалось бы, логично было разобрать их и сдать в металлолом, и место бы освободилось, и на вырученные деньги можно было сделать что-нибудь полезное. Но или просто руки не доходили - а может, и доходили, но не поднимались, жаль было йошкар-олинским летчикам уничтожать эти маленькие самолеты, на которых они делали свои первые шаги в воздухе; глупо, конечно, звучит - «шаги в воздухе», ну а как еще скажешь, да, первые шаги, жалко, сердце сжимается при мысли о том, что их разрежут автогеном, как бывалому вояке бывает невозможно пристрелить своего старого больного немощного коня.

Но - самолеты-пенсионеры сгорели. Может, оно и ничего, - это все же лучше, чем автогеном. Конечно, совершенной нелепостью и даже безумием было бы говорить в адрес машин что-то вроде «светлая память о вас, дорогие самолеты, сохранится в наших сердцах»; но, с другой стороны, почему бы и нет, ведь наверняка каждый летчик, даже сделавший карьеру и пилотирующий теперь огромные сверкающие «боинги» и «эйрбасы», всегда будет помнить маленький смешной одномоторный самолет, на котором впервые неуверенно поднялся в небо.

Мать-старушка с топором

Воткинский городской суд (Удмуртия) вынес обвинительный приговор 78-летней жительнице города, убившей своего сына. Александра Фомичева признана виновной по части 1 статьи 105 УК РФ (умышленное причинение смерти другому человеку). Учитывая возраст подсудимой, суд назначил ей наказание в виде двух с половиной лет лишения свободы в колонии общего режима.

Суд установил, что 17 марта этого года Фомичева хозяйственным ножом нанесла удар в шею своему сыну, от полученных ранений и потери крови он скончался на месте.

Поводом к преступлению послужило то, что безработный сын находился на иждивении матери и при этом постоянно просил у нее деньги на спиртное, что приводило к частым ссорам.

В судебном заседании подсудимая свою вину не признала, однако в ходе процесса было установлено, что она и ранее предпринимала попытки убийства сына. В прошлом году Фомичева пыталась ударить его топором по голове, а также справлялась в аптеке о яде, чтобы отравить его.

Растила сыночка, растила. Ох, растила я сыночка-то, ох, растила. Ох, растила я сыночка моего.

И ведь как растила-то. Не ела, не пила, ночей не спала. Во всем себе отказывала, на двух, на трех, на четырех, на пяти работах работала. Света белого не видела. Только бы сыночка вырастить.

Обувала- одевала-шила-стирала-гладила. Жарила-варила-кормила. Сама недоедала-недосыпала. Все ему, кровиночке моей. Только чтоб сыночка вырастить.

Вырастила. Сволочь такую, поганца проклятого. Вот уж вырастила-то. Изверга такого. У всех дети как дети. А этому - только пить, да ругаться, да драться. Думала, будет мне на старости отрада. Помощь, думала, будет. Как же, помощь. Дождешься от него. Хоть бы копейку в дом принес - куда там. Сам у меня последнее отнимет и пропьет. Пьяница окаянный. Бестолочь. Сам-то уже старый пень, на старость себе даже рубахи рваной не заработал. Нахлебник, всю жизнь на моей шее. Всю кровь мою выпил. Копейки мои старческие ворует да еще орет, гад такой. На мать руку поднимает. Пенсию только принесут - и нету пенсии, все, сволочь такая, пропивает. Сил уже моих нет никаких. Нету сил больше. Нету больше моих сил.

Хрясь! - и старая мама пережила своего пожилого сына.

Теперь 78-летняя старушка будет сидеть в колонии общего режима. Просидит ли она там два с половиной года? Выйдет ли на свободу?…

В тюремном фольклоре на все лады обыгрывается ситуация, когда непутевый сын сидит за решеткой, а скорбная мать-старушка носит ему передачки и украдкой утирает слезу. В этой истории все перевернулось: за решеткой сидит непутевая мать-старушка, утирает слезу, и никто не принесет ей передачку, потому что некому ее собирать.

Глухие места

Мэрия Череповца обратилась в УВД Вологодской области с просьбой передать в ведение администрации недостроенное здание РОВД Череповецкого района на улице Данилова. Об этом на пресс-конференции заявил глава города Олег Кувшинников, комментируя убийство череповецкой школьницы, вызвавшее в городе широкий резонанс. 19 июня в Череповце было обнаружено тело изнасилованной и задушенной 17-летней Натальи Закаловой. Девушка пропала 11 июня по дороге к поселку Лесное.

По характеру совершения - а девушка была задушена и изнасилована в дневное время в городской черте - преступление схоже с аналогичным, совершенным летом 2005 года вблизи долгостроя здания РОВД. Тогда неизвестный преступник перерезал девушке горло, когда она шла на пляж с сестрой и молодым человеком.

По словам Олега Кувшинникова, в настоящее время в Череповце предпринимаются меры, чтобы «таких потайных мест в городе становилось меньше», в частности проводится выкос травы, убираются засохшие деревья и кустарники. «Нами принято решение об ограждении всех долгостроев в черте города, по большинству из них есть решение о продаже и начале нового строительства. Исключение составляет только недостроенное здание РОВД. Мы повторно направили письмо на имя начальника УВД Вологодской области Павла Горчакова, чтобы долгострой был передан городу. Тогда мы сможем снести его и выставить земельный участок на торги для строительства на этом месте офисного здания. Я гарантировал УВД Вологодской области, что если у них когда-либо появится возможность и желание построить здание РОВД, то мы выделим им землю. Но этот участок, как называют его журналисты, «логово маньяка», необходимо ликвидировать и снести как можно быстрей», - отметил он.

Стремление вологодской администрации поскорее ликвидировать зловещий долгострой, по иронии судьбы принадлежащий ведомству, охраняющему правопорядок, - совершенно правильное. Если оно воплотится в жизнь, на месте остова здания РОВД будет построено современное и красивое офисное здание. И горожане перестанут судачить о «логове маньяка».

Но «глухие места» все равно останутся - и в Череповце, и в практически любом городе России. Заброшенные стройки и стихийные свалки, пустыри с возвышающимися на них мрачными недостроенными зданиями, зияющими окнами-глазницами, пустые, захламленные непонятно чем территории, принадлежащие неизвестно кому, - все это неотъемлемые части пейзажей российских городов. Иногда, при всей их мрачности, они бывают странно, завораживающе красивы; когда смотришь на них, вспоминается «зона» из фильма «Сталкер». Таких «глухих мест» - бесчисленное множество, и даже в дорогущей Москве, где за каждый квадратный метр «золотой» столичной земли идет война, то тут, то там (особенно на окраинах) возвышаются серые бетонные глыбы безнадежного, вечного долгостроя. Можно считать эти покинутые места «территорией зла» и стараться извести их под корень, можно ценить их эстетику, но факт остается фактом: вовсе избавить Россию и ее города от «глухих мест» не под силу ни одному правителю, каким бы волевым и могущественным он ни был.

Хочется верить, что череповецкого маньяка поймают, и чудовищные убийства прекратятся. Это, думается, важнее, чем «решить вопрос» с принадлежащим милиции долгостроем. Потому что убивают и насилуют не недостроенные дома, а люди.

Под прессом

В Ставропольском крае суд прекратил уголовное дело в отношении работника предприятия по переработке твердых бытовых отходов, обвиняемого в нарушении правил охраны труда, повлекшем смерть человека. Работник ООО «Тимус-2», мастер полигона твердых бытовых отходов, расположенного в городе Изобильном, по своей инициативе производил запрещенные работы по прессовке бумаги. Для этого подсудимый нанял работника, проживавшего на свалке, и платил ему заработную плату из своих средств. Меры безопасности по ограждению движущихся и вращающихся частей механизма пресса для бумаги предприняты не были, инструктаж работника также не проводился.

19 февраля наемный работник в состоянии алкогольного опьянения приступил к опасному труду и попал под маховик карданного вала пресс-подборщика. От полученных травм он скончался.

В судебном заседании наемщик полностью признал свою вину. Кроме того, он возместил весь материальный и моральный ущерб сестре погибшего. В свою очередь, потерпевшая сторона заявила ходатайство о прекращении уголовного дела в отношении подсудимого в связи с примирением сторон. Суд удовлетворил ходатайство в полном объеме.

Мастер полигона твердых бытовых отходов думает: хорошо дела идут, мусора все больше и больше, жизнь у народа налаживается; надо бы кого-нибудь на прессовку бумаги найти, а то одному не управиться; много тут, на свалке, всякой швали ошивается; вот, к примеру, Михалыча можно нанять - он вроде пьет поменьше остальных, не совсем еще спился, соображает что-то, пусть себе прессует, чего там сложного, справится как-нибудь, буду ему денег подкидывать, чтобы на бухло хватало, ему больше-то и не надо.

Михалыч думает, вернее, не думает, а говорит: а чего, нормально, это самое, ну там, прессовать, это, давай, не вопрос, сколько денег, ну нормально, че там, как там это все делать, а, понял, не дурак, соображу, ты это, давай-ка, это самое, аванс, как говорится, обмыть, чтоб хорошо работалось, да не боись, все будет нормалек… эх, утро красит нежным цветом, ну, за ударный труд… Ах, чтоб тебя… А-а…

И нет Михалыча.

Сестра… Почему-то кажется, что сестра где-то рядом со свалкой должна быть - или там же, на свалке: можно предположить, что она недалеко ушла от Михалыча в смысле социального статуса и материального положения. И вот мастер полигона делает ей некоторое предложение, и сестра думает: Михалыч-то совсем пропащий был, все равно ему помирать, а тут человек дело говорит, чего мне с ним ссориться, Михалыч сам виноват, нажрался и под пресс полез, а хорошего человека в тюрьму посадят, зачем это мне, а он деньги нормальные дает, как раз Михалыча помянуть хватит, конечно, заявление заберу, как скажете, да, материальный и моральный ущерб, спасибо, ох, спасибо.

Все довольны: и мастер полигона, избежавший наказания за смерть человека, и сестра, получившая отступные, на которые можно хорошо гульнуть, и правоохранительные органы, избавившиеся от лишнего малоперспективного дела. Правда, доволен ли Михалыч - выяснить затруднительно. Впрочем, кого это интересует? Подумаешь, какой-то бомж с помойки.

Через некоторое время мастер полигона опять потихоньку наладит прессовку бумаги. А в качестве, так сказать, оператора пресса вполне можно нанять сестру покойного Михалыча. Будет трудовая династия. Чего там сложного, справится как-нибудь.

Стыд и бесстыдство

Александр Павленко, 69-летний пенсионер из города Тында Амурской области, инвалид третьей группы, как и многие другие инвалиды, в течение месяца пытался получить по льготному рецепту аэрозоль «Беродуал» для снятия спазмов в бронхах. В единственной в Тынде аптеке, которая занимается обслуживанием льготников, этого препарата для выдачи по рецептам не оказалось. Александр каждый день приходил в аптеку и просил выдать лекарство, но ему отвечали, что лекарства нет, хотя на витрине препарат стоял. Затем предлагали купить аэрозоль за деньги, но цена (около 500 рублей) для пенсионера была слишком высока. Тем более что «Беродуал» льготникам должны выдавать бесплатно.

Получив очередной отказ, Павленко заявил сотруднице аптеки, что готов купить лекарство, и достал деньги. Когда фармацевт положила медикамент на прилавок, пенсионер забрал его, а расплачиваться не стал, засунул купюры обратно в карман и ушел. Женщина выбежала на улицу за инвалидом, однако он успел сесть в машину и уехать. Фармацевт запомнила номер автомобиля и сразу же написала заявление в милицию.

Инвалида пытались обвинить в мошенничестве, но в возбуждении уголовного дела было отказано из-за слишком маленькой суммы ущерба. При этом возместить ущерб деньгами Павленко отказался, а о возвращении препарата в аптеку речь даже не заходила: принять проданное лекарство обратно аптека не имеет права. Ущерб, нанесенный аптеке, будет возмещен из зарплаты дежурившего в тот день фармацевта.

Лекарство находилось в свободной продаже и не выдавалось инвалидам бесплатно, так как аптека закупила его за счет собственных средств, а не по государственной программе обслуживания льготников.

Некоторые участники этой истории, наверное, испытывали стыд. А другие совсем никакого стыда не испытывали.

Стыдно было Александру Павленко, пожилому и, возможно, солидному человеку: в его-то возрасте пускаться на такую авантюру, да еще ради того, что ему и так по праву принадлежит. Ходил, просил, просил, сколько можно просить, невмоготу уже, все-таки серьезная болезнь, и вот пришлось на старости лет хитрить, как мальчишке. Ну а что ему было делать. Довели человека до отчаянного положения.

Судя по всему, стыдно было милиционерам. Понятно, что незначительность суммы ущерба вряд ли является истинной причиной отказа в возбуждении уголовного дела. У нас и за гораздо меньшие суммы судят. Все помнят недавний случай, когда к условному сроку приговорили водителя, который дал гаишнику то ли пятьдесят, то ли сто рублей за мелкое нарушение. А за пятьсот могли бы осудить, так сказать, по всей строгости закона. Но стыдно показалось милиционерам таскать по допросам и судам больного отчаявшегося человека. Ладно, дед, иди, чего уж там, мы понимаем, не изверги, по форме оно, конечно, надо бы дело завести, но мы что, гады, что ли, какие со стариком судиться, ладно, все, забыли, но ты уж, батя, в следующий раз не воруй, все-таки нельзя же так, ты нас тоже пойми.

А вот аптечному начальству не стыдно у несчастной, ни в чем не повинной аптекарши из ее и без того маленькой зарплаты вычитать пятьсот рублей.

А что? Дежурный фармацевт отвечает за вверенные ему лекарственные препараты? Отвечает. Препарат пропал? Пропал. Как он пропал, почему - не важно. Если нельзя содрать эту сумму с похитителя, придется содрать с собственного сотрудника. Ущерб в любом случае должен быть возмещен, предприниматель ведь не может просто так смириться с ущербом, тут хоть костьми ляг, а ущерб возмести, а иначе какой ты предприниматель, так что ничего личного, просто бизнес.

И уж тем более не стыдно людям, которые не обеспечили наличие бесплатных лекарств в аптеках Тынды. Им-то чего стыдиться. Они большие дела делают, регулируют потоки, стратегически планируют. Что им какие-то там пенсионеры, какие-то мелкие кражи. Не до того. Не тот уровень.

И все- таки отрадно, что человек получил то, что должен был получить по праву, пусть и хитростью, и ему за это ничего не было.

Злодеяние больного слесаря

В следственном отделе при линейном ОВД на новосибирской станции Инская расследуется уголовное дело, возбужденное по факту кражи подшипников с территории моторвагонного депо «Новосибирск», являющегося филиалом станции Инская. По словам следователя, старшего лейтенанта

юстиции Ольги Борисовой, преступление было совершено группой лиц по предварительному сговору под прикрытием больничного листа. 21-летний слесарь депо заболел гриппом. Однако лежанию в постели больной предпочел криминальную прогулку до места работы. Обеденный перерыв, когда все рабочие в столовой, - подходящее время, чтобы незамеченным пройти на склад и украсть 14 подшипников разных марок. Похищенное слесарь спрятал в свою тумбочку до лучших времен - своего выздоровления. Затем вычитал в газете объявление о скупке металла, пригласил на дело приятеля, нанял такси и сбыл похищенное.

Однако соучастников изобличили сыщики транспортной милиции, и в ходе предварительного расследования выяснилось, что в результате кражи депо нанесен ущерб на сумму более 25 тысяч рублей, ворованного металла подельники сдали на две тысячи рублей, из которых 900 заплатили таксисту. Слесарю грозит наказание от штрафа в 200 тысяч рублей до лишения свободы сроком до 5 лет. Кроме того, он уволен с работы.

История, поражающая своей абсурдностью. Все ее участники, что называется, хороши.

В первую очередь удивляют порядки, царящие в моторвагонном депо «Новосибирск». Странное какое-то депо. Что это за депо, на которое человек может не только попасть незамеченным, но и свободно проникнуть на склад? Где строгие вахтеры? Где лютая охрана? Где пропускной режим? Они там что, во время перерыва все как один идут обедать, включая охрану? И кладовщики дверей не запирают? Как в пословице: «Война войной, а обед по расписанию». Или даже так: «Миру провалиться, а мне чтоб чай пить».

А слесарь, кажется, больной не только гриппом, но еще и немного на голову. Задумать и исполнить такую сложную, рискованную комбинацию - и все ради чего? Ради двух тысяч рублей, девятьсот из которых отданы таксисту. Куда они, интересно, ездили за такую огромную сумму? В другой город, в другой субъект федерации? Даже в Москве за 900 рублей можно доехать из конца в конец города, туда и обратно. И оставшиеся 1100 рублей надо еще поделить с сообщником. Итого: нанес ущерб родному предприятию на 25 тысяч, получил прибыль в размере 550 рублей - с перспективой как минимум крупного штрафа, а то и тюрьмы. О такой мелочи, как потеря работы, и вовсе не говорим.

В начале 90-х был в ходу такой анекдот: русский бизнес - это украсть ящик водки, продать, а деньги пропить. Можно констатировать, что по степени бредовости своих действий больной слесарь оставил далеко позади безымянных героев этого анекдота.

Крах гаишника

Ивановская облпрокуратура информировала о приговоре бывшему инспектору ГИБДД за вымогательство пятнадцатитысячной взятки. К смягчающим обстоятельствам суд отнес ее добровольный возврат.

Инспектор дорожно-патрульной службы отдельной роты ДПС ГИБДД областного УВД лейтенант милиции Юрий Кочетков признан виновным в том, что 12 февраля на окружной автодороге города Шуи, решив извлечь для себя личную выгоду и грубо нарушая служебные обязанности, потребовал у водителя 15 тысяч рублей за несоставление протокола об административном правонарушении - управлении транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения. Деньги были инспектору переданы. Впоследствии Кочетков добровольно вернул эту сумму потерпевшему, однако это не помогло ему избежать уголовного наказания. Приговором Шуйского горсуда Юрий Кочетков условно осужден на 3 года с лишением права занимать должности рядового и начальствующего состава в системе органов МВД на два года с таким же испытательным сроком. Суд принял во внимание смягчающие обстоятельства: Юрий Кочетков ранее не был судим и не привлекался к административной ответственности, проживает с женой и малолетней дочерью, жена беременна и не работает. Учтен также факт добровольного возврата взятки. Из ГИБДД Кочетков был уволен и работает в настоящее время в ивановском агентстве недвижимости «Гранит Риэлти» в качестве агента. Приговор не обжаловался и вступил в законную силу.

Какие драматические изменения произошли в жизни Юрия Кочеткова! Еще совсем недавно - инспектор ГИБДД. Завидная должность, мечта многих молодых людей, живущих в депрессивной Ивановской области. Пусть небольшая, но стабильная зарплата, надбавки и льготы. Разные соблазнительные возможности (лучше бы их не было). Жена может позволить себе не работать, ждет второго ребенка, жизнь налажена, все путем.

Теперь не так. Кочетков вовсе не преуспевающий гаишник, а человек с судимостью, вынужденный работать агентом по недвижимости. Быть агентом по недвижимости, особенно начинающим, особенно в таком небогатом городе, как Иваново, - невеселая участь. Зарплату агентам, как правило, не платят, только проценты от сделок, начинающим - совсем небольшие. Пока он найдет первого клиента, пока провернет первую сделку, пока получит свои первые жалкие комиссионные - сколько месяцев пройдет, и все это время сидеть без денег. Судя по тому, что Кочетков пошел в агенты, другой работы он найти не смог. Да, говорят, в Иваново с этим большие проблемы. Ужасающее, прямо скажем, положение.

Можно было бы пожалеть Кочеткова, если бы он попался на мелкой взятке за какое-нибудь малосущественное нарушение вроде неполной комплектации аптечки или неопрятный внешний вид автомобиля. Но отпустить пьяного водителя, чтобы он сбивал пешеходов и устраивал аварии, - это уже гораздо серьезнее. Так что терпи, Кочетков. И удачи тебе в непростом риэлторском бизнесе. Глядишь, оно все как-нибудь и наладится.

Ничего святого

Ленинский суд города Омска вынес приговор в отношении Юрия Редькина, который признан виновным по п. «б» ч. 2 ст. 158 УК РФ (тайное хищение чужого имущества, совершенное с незаконным проникновением в помещение либо иное хранилище).

Ночью 19 апреля 2007 года бывший сторож Свято-Никольского кафедрального собора спрятался после вечерней службы в помещении храма и, воспользовавшись тем, что за его действиями никто не наблюдает, с помощью принесенных с собой ключей открыл дверцы трех ящиков для пожертвований и похитил из них 23 280 рублей.

На следующий день бывшего сторожа задержали сотрудники правоохранительных органов, при обыске у него обнаружили и изъяли часть похищенных денежных средств, а также ключи от ящиков для пожертвований.

В ходе следствия, а также в судебном заседании Юрий Редькин вину в совершении преступления признал полностью. Суд приговорил 45-летнего омича к лишению свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении.

Воровать в церкви - конечно, последнее дело. Ладно еще, когда воруют, так сказать, посторонние (есть даже такая криминальная специализация - обворовывание храмов). Бывает, что охотятся за особо ценными иконами или утварью. Это можно как-то понять (хотя и не простить).

Но когда ворует «свой» человек…

Свой - потому что на работу в храмы принимают, как правило, только по рекомендации, тем более если речь идет о кафедральном соборе. Значит, Юрия Редькина кто-то из активных прихожан или клира порекомендовал старосте или даже настоятелю: вот, батюшка, человек хочет у нас сторожем работать, я его знаю, хороший человек, Юрием зовут, непьющий, верующий; почему бы и нет, хорошо, значит, Юрий, да, ну что же, раб Божий Юрий, благословляю, трудись во славу Божию, идите там, у старосты все оформите.

Судя по всему, ему доверяли, раз у него были ключи от ящиков с пожертвованиями. Наверное, ходил на службы, исповедовался, причащался.

А потом втихаря сделал копии ключей, уволился из сторожей и обворовал родной храм.

Мы, конечно, не знаем всех подробностей; может быть, его что-то подтолкнуло к такому поступку, может быть, как-то его обидели на приходе, всякое на приходах случается, приходская жизнь бывает, мягко говоря, далека от евангельского идеала взаимной любви. Это все понятно. Однако, какими бы ни были причины и обстоятельства, воровать в церкви - последнее дело.

Хищные друзья человека

В Йошкар-Оле два ротвейлера напали на восьмилетнюю девочку. Ребенок госпитализирован с многочисленными ранениями.

Инцидент произошел 22 июня в частном секторе на 2-м проезде Добролюбова. По словам пострадавшей Ани Зубаревой, когда она ехала на велосипеде, из ворот одного из домов вышла женщина, за которой выскочили две собаки.

Девочка, напуганная собаками, остановилась, слезла с велосипеда и заплакала. Она просила хозяйку приструнить собак. Хозяйка ответила, что бояться их не надо. Собаки поначалу вели себя дружелюбно, но затем вдруг набросились на девочку, повалили ее и сильно искусали. От собак девочку спас один из соседей. Животных забрали с собой приехавшие милиционеры.

В реанимации детской больницы операцию делали более пяти часов. Сейчас у ребенка многочисленные скальпированные раны на голове и рваные раны по всему телу, на ногах повреждены мышцы и сухожилия. При каждой обработке ран девочка теряет сознание. С дезинфицирующими средствами она подпускает к себе только маму.

По словам заведующего отделением травматологии и ортопедии Детской республиканской больницы Александра Гаврилова, ребенку потребуется пластическая операция и помощь психологов.

В Заречном отделе милиции Йошкар-Олы, ведущем расследование, считают, что, скорее всего, по данному факту будет возбуждено уголовное дело, хотя закон предусматривает и административное взыскание. Хозяйка ротвейлеров и сами собаки уже неоднократно доставлялись в отделение милиции.

Собачки, хорошие собачки. Собачкам надо погулять. Намордники? Зачем намордники? Нет, нам намордники ни к чему. Собачкам в намордниках плохо. Что это за прогулка в намордниках. Вот вам намордники надели бы, каково бы вам было? Это только злые люди могут на собачку намордник надеть. Неудобно собачкам в намордниках. Да и зачем они, намордники-то? Собачки хорошие, добрые, ласковые. Их если не пугать, ничего им плохого не делать, они и не покусают. Хорошие, хорошие собачки. Ну да, было дело, прошлым летом старичка пьяненького немного потрепали, они, знаете, запах алкоголя не выносят совсем, дедуля сам виноват, пить надо меньше. А весной мальчик какой-то придурковатый палкой на них махал. Ну, домахался, тоже потрепали чуток. Нет, ну не дурак - палкой-то махать? Будет наука. Собачки-то испугались, бедные. Они такие, знаете, чувствительные. С ними по-доброму надо, тогда и не покусают.

Девочка, да ты не бойся. Это хорошие, добрые собачки. Они не кусаются. Почти. Ты их, главное, не пугай. Не бойся, не бойся. Смотри, какие хорошие собачки.

В результате этой любви к животным у девочки на теле нет живого места, ей каждый день делают невыносимо мучительные перевязки, ей предстоит пластическая операция. А еще девочке нанесена психическая травма такой силы, что ее последствия могут отразиться на всей дальнейшей жизни.

Что самое удивительное, случай-то не первый. Девочка не первая жертва. Но если для человека его собаки важнее людей, ему можно хоть кол на голове тесать - ничто не заставит его смириться даже с такой малостью, как намордник, не говоря уже о том, чтобы отказаться от прогулок по улице хотя бы в дневное время. Нет, ну как можно. Собачкам надо гулять. На участке им скучно. А в намордниках - неудобно. Все для собачек. Собачки превыше всего.

Вроде бы по решению суда особо агрессивных собак, нападающих на людей, умерщвляют. Возможно, эта участь ждет двух йошкар-олинских ротвейлеров. А хозяйка, наверное, отделается штрафом. И заведет себе новых собачек. Добрых, хороших и ласковых, ну разве что немного кусачих.

Уничтожение лютика

Прокуратура Яшалтинского района Республики Калмыкия закончила проверку по факту привлечения учеников МОУ «Эсто-Алтайская средняя школа» к уборке территории сельскохозяйственного производственного кооператива (СПК) им. Карла Маркса.

Установлено, что 12 и 14 мая учащиеся пятых и шестых классов Эсто-Алтайской средней школы привлекались к уничтожению растения «лютик» на территории СПК им. Карла Маркса.

Законом привлечение воспитанников образовательных учреждений к труду, не предусмотренному программой, без согласия самих обучающихся и их родителей запрещается. Между тем руководством школы такое согласие в письменном виде получено не было.

По мнению прокуратуры, несоблюдение законодательства об образовании нарушает права обучающихся, предусмотренные государством, а в условиях напряженной эпидемиологической ситуации с клещами ставит под угрозу их здоровье.

По окончании проверки руководителю отдела образования администрации Яшалтинского районного муниципального образования внесено представление, по результатам рассмотрения которого директор Эсто-Алтайской средней школы привлечена к дисциплинарной ответственности.

Одновременно с этим директорам сельских школ объявлены предостережения о недопустимости нарушения законодательства об образовании.

Ключевое слово во всей этой истории - «лютик». Вся эта канитель из-за лютика.

Лютик - это такое растение. Относится к семейству лютиковых. Лютики бывают разные. Есть лютик ползучий, лютик ядовитый, лютик едкий, он же куриная слепота. Сорняк, в общем. А сорняки надо уничтожать.

Кто- то из начальства СПК им. Карла Маркса просит директрису по-дружески, по-соседски выделить школьников для уничтожения вредоносного лютика. Почему бы и нет? Не вопрос, обычное дело. Да и школьникам какое-никакое, а развлечение.

И вдруг в «лютиковое дело» вмешивается прокуратура. СПК им. Карла Маркса на время превращается в некое подобие Люксембурга или Швейцарии, где даже незначительное нарушение прав личности вызывает решительный отпор государственной правоохранительной машины. Вдруг выясняется, что заставлять детей уничтожать лютик - незаконно. Нельзя без письменного согласия детей и их родителей. Нужно, чтобы Маша Иванова написала на бумажке: я, Иванова Маша, согласна на участие в уничтожении растения «лютик». И чтобы мама Маши Ивановой тоже написала согласие на уничтожение Машей растения «лютик». И чтобы остальные дети и родители такие бумажки написали.

А если бумажек нет, уничтожение лютика силами детей - практически преступление.

Во многих наших школах бьют детей, издеваются над ними, подвергают их родителей бесконечным поборам. И ничего - в большинстве случаев. А тут прокуратура бьет тревогу из-за прополки лютиков.

Можно было бы подумать, что это какое-то издевательство. На самом деле это, скорее всего, просто предупреждение. Кто-то вынес директрисе первое калмыкское предупреждение.

И если директриса не сделает должных выводов, через некоторое время прокуратура, возможно, обнаружит в Эсто-Алтайской средней школе нечто такое, от чего кровь моментально застынет в жилах всей калмыкской общественности: какие-нибудь бесчеловечные издевательства над школьниками или присвоение школьного имущества в чудовищных размерах. И тут уж дело не ограничится дисциплинарным взысканием.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Елизавета Миллер-Лозинская

Из воспоминаний

Одна семья на рубеже веков

Публикуемые воспоминания принадлежат бывшей петербурженке, выпускнице Бестужевских курсов и страстной любительнице русского прошлого Елизавете Леонидовне Лозинской (1884-1971). Она родилась в семье адвоката-цивилиста, присяжного поверенного Леонида Яковлевича Лозинского. В русской культуре прославились ее младшие братья - поэт и переводчик Михаил Леонидович Лозинский (1886-1955) и филолог, критик, переводчик и издатель Григорий Леонидович Лозинский (1889-1942).

Сама Елизавета Леонидовна вместе с мужем Владимиром Анатольевичем Миллером, гневно отвергнув новые порядки, в 1918 году перебралась в Париж. Тремя годами позже бежали брат Григорий и мать Анна Ивановна. Михаил остался в Петрограде. Они звали его с собой, но он не поехал. В 1924 году, неожиданно получив разрешение посетить свою дачу в Финляндии, он написал в Париж свободное, неподцензурное письмо. «Конечно, жить в России очень тяжело, во многих отношениях. Особенно сейчас, когда все увеличивается систематическое удушение мысли. Но не ibi patria, ubi bene (там родина, где хорошо. - Ив. Т.), и служение ей - всегда жертва. И пока хватает сил, дезертировать нельзя. В отдельности влияние каждого культурного человека на окружающую жизнь может казаться очень скромным и не оправдывающим приносимой им жертвы. Но как только один из таких немногих покидает Россию, видишь, какой огромный и невосполнимый он этим приносит ей ущерб; каждый уходящий подрывает дело сохранения культуры; а ее надо сберечь во что бы то ни стало. Если все разойдутся, в России наступит тьма, и культуру ей придется вновь принимать из рук иноземцев. «…» Надо оставаться на своем посту. Это наша историческая миссия…»

Елизавета Леонидовна свою историческую миссию видела в сохранении памяти о счастливом прошлом, родственных связях, звуках, запахах и голосах Петербурга. Как все Лозинские, она аккуратно записывала всякие мелочи, которые потом использовала в мемуарах. Прожив в Париже тридцать с лишним лет и помогая мужу-адвокату, она после Второй мировой войны вынуждена была перебраться в Южную Африку, поскольку деньги В. А. Миллера, лежавшие в английском банке, невозможно было без значительных потерь получить в Европе. Купив дом в Йоханнесбурге, она и принялась за воспоминания, посылая главу за главой в архив Колумбийского университета в Нью-Йорке.

Иван ТОЛСТОЙ

Семья Лозинских

Наша семья происходит из Подолии. Об ее истории мы знали не много, никаких, насколько я знаю, необычных событий в ней не было, и ни к какому знатному роду мы не принадлежали. Было обычное скромное дворянское семейство. Когда Западная Русь отошла к Польше, то наш род был присоединен, как тогда было принято, к гербу знатного рода, но поляками Лозинские не стали и оставались всегда православными. Наш герб - подкова, увенчанная крестом. Тут хочется рассказать один эпизод. Уже в эмиграции, вероятно, в 1927 или 1928 году, я шла на урок к ученице, жившей недалеко от «аристократической» церкви Сент-Оноре-д'Эйло, где принято было венчать и отпевать выдающихся жителей Парижа. Вдруг я увидела, что на драпировке, которой во Франции украшают входные двери для знатных похорон, красуется наш герб, но со всеми атрибутами, в красках. Я не поверила своим глазам. На другой день я рассказала об этом двоюродному брату мужа, узнав из газет, что там отпевали графа Орловского - поляка, члена Государственного Совета, эмигрировавшего во Францию. И брат, который отлично знал генеалогические дела, рассказал мне о польском обычае приписывать к гербу другого рода.

В Подольской губернии мои предки жили, вероятно, до первой четверти XIX века, потому что потом там из родных никого не было, но в Подолии было очень большое число Лозинских, что рассказано у Короленки в рассказе «Без языка». Чтобы их отличать, им давали разные прозвища, и наша фамилия, в сущности, двойная - Дижа-Лозинские. Дижа - большая бочка, вероятно, дана была какому-нибудь любителю выпить или за его объем.

В детстве нам рассказала тетя Юлия Яковлевна, что у нас был предок по боковой линии Феликс Лозинский, который был не то разбойник, не то сумасшедший. Он грабил помещиков своей губернии и отдавал награбленное мужикам - по принципу товарища Ленина. На нас это произвело большое впечатление, и мы очень этим гордились - подумайте, предок сумасшедший… (версия тети Юли). Потом забыли о нем совершенно. И вдруг, уже в 1915 году или в начале 1916 года, когда я лежала больной плевритом, муж мне принес приложение к «Новому времени», где были напечатаны воспоминания кого-то об этом самом Феликсе Лозинском, к сожалению, я забыла имя автора, а с последующими событиями все это пропало в Петербурге. Автор говорит о своем детстве в деревне и о приезде Феликса Лозинского к ним в гости, как гувернер в волнении им сказал: «Дети, Лозинский приехал». Дальше идет самое интересное - автор говорит, что Пушкин взял этого Феликса образцом для своего Дубровского, и действительно, то, что пишет автор, напоминает фабулу «Дубровского». Когда я прочитала книгу профессора Ледницкого «Польша и Запад», где он в главе о Блоке - нашем очень дальнем свойственнике - упоминает о нашей семье, считая нас за поляков, то я, между прочим, рассказала об этом Феликсе, и он мне ответил, что считал Дубровского помещиком Островским, о чем Нащокин говорил Пушкину. Воспоминания в «Новом времени» ясно указывают на Лозинского, но возможно, что в те времена такое явление бывало нередко, и оба могли заниматься тем же самым спортом.

Своего деда я не помню. Его звали Яков Клементьевич, и он родился в Гдове или Гродне, память изменяет, потому что жил в обоих городах. Кончил жизнь в Петербурге управляющим делами Главного общества российских железных дорог, где отец мой служил в юридическом отделе. После оно перешло в казну. Дед был женат два раза. Первый раз на Елизавете Маттисон, не то немке, не то скандинавке, рано умершей от туберкулеза, оставив 5 человек детей (двое умерли до ее смерти)- моих дядей Евгения, Александра, отца Леонида и дядю Сергея, дочь Софию. Дед женился второй раз на Клавдии Семеновне Новинской, бывшей институтке Еленинского института в Петербурге, и имел дочь Юлию.

Отец наш (Леонид Яковлевич) был юристом, окончил Санкт-Петербургский императорский университет, занялся адвокатурой и был очень известен как специалист. Он был очень культурный человек, хотя на иностранных языках говорил не очень хорошо, но знал всю литературу не только в переводах. Память его была поразительна, и он так и сыпал цитатами из классиков и современных писателей. Библиотека у него была очень большая, отведена была под конец его жизни большая комната, и книги помещались еще в других комнатах большой квартиры на Николаевской, 68. Кроме общей у него была еще исключительная юридическая библиотека, которой не было даже в Юридическом обществе и которая после его кончины, перешла к моему мужу, единственному юристу семьи в Петербурге. Что с ней сталось - неизвестно. Сердце было золотое.

Дядя Евгений был инженером путей сообщения и жил в Витебске. Женат он был на Фелиции Феликсовне Кублицкой-Пиоттух. Две девочки умерли в младенчестве, потом был сын Николай, исключительный мальчик, умерший от тифа 16 лет, после смерти отца, и дочь Анна (Ася).

Детство Лозинских

Посвящается

моей племяннице

Марине Григорьевне Лозинской

и памяти моих братьев

Милая Марина,

Я давно хотела для тебя написать воспоминания о детстве твоего папы, дяди Миши и моем.

Не думай, что мои братья были какими-то особенными мальчиками, «бэбэ модель». Вовсе нет. Они были нормальными детьми с такими же качествами и недостатками, шалостями и порывами, как у других детей. Но от многих они отличались своим ранним развитием, интересами, знаниями. Этому много способствовала обстановка, в которой они выросли, но многое было и прирожденным, наследственным.

Я родилась в Петербурге на Гагаринской, но первая квартира, которую я помню, была на Кабинетской.

Своей няни в этом звании я не помню, она сломала себе руку и стала калекой, и папа ее устроил в богадельню, откуда она приходила нас навещать и где и умерла. Я ее очень любила и отлично помню в платье богаделки и в чепчике. Новая няня поступила к нам, когда мне было лет шесть, а может быть, и раньше, потому что Миша был еще мал, она долго носила его на руках, несмотря на запрет мамы. Он все требовал: «Неси меня». - «Мишенька, я устала, у меня руки не крюки». - «Так купи себе крюки». У нас она прожила 17 лет, перейдя на должность кухарки. Звали ее Матрена Онуфриевна Петрова, Московской губернии.

Как ты знаешь, твой дедушка был присяжным поверенным. У него был большой кабинет, нам было запрещено прикасаться к чему бы то ни было на письменном столе, что мы свято соблюдали, но знали подробно все, что на нем и в нем находилось. Папа нам многое показывал и объяснял назначение.

Была большая гостиная с желтой мебелью Второй империи, столовая, спальня родителей, наша детская, комната, где жила сестра отца тетя Соня до своего замужества; она давала уроки. Около передней была небольшая комната, где работал письмоводитель Даниил Петрович Стецюра, комната для прислуги, кухня и ванная. Никогда у нас прислуга не спала на кухне, что в то время было принято во многих домах. Против дома был особняк присяжного поверенного Крузо, с садом, куда мы по знакомству ходили гулять. Когда мы немного подросли, нам взяли француженку мадемуазель Леонтин, которая нас обучала странным способом: мы сидели перед ней на детских стульях, она по тетрадке читала слова, и мы должны были их повторять. Она больше всего любила картошку, и когда она нас учила писать и палочки у нас выходили тощими, она говорила, что эти палочки не едят картошки. Но пробыла она у нас не долго. Гриша заболел скарлатиной, нас с Мишей и няней отправили к дяде Володе, который тогда еще не был женат и жил в Саперном переулке, и Мадемуазель ушла. У дяди мы очень хорошо жили, он нас страшно баловал, и когда мама после карантина приехала за нами, то была поражена и рассержена на няню, потому что Миша (четырех лет) за обедом пил красное вино с водой, заявив дяде, что ему дают дома, и няня не остановила.

Первые годы нашей жизни мы летом переезжали на дачу либо на Сиверскую по Варшавской железной дороге, либо в Парголово по Финляндской. Сиверская была дальше, было около часу езды, а Парголово - под самим Петербургом. Я отлично помню последнюю дачу в Парголово (так называемое Второе Парголово, их было три), где мы провели три лета. Она принадлежала американке, госпоже Хуттон, и почему-то в комнате, где устроили детскую для мальчиков, висел портрет королевы Виктории. Когда мы приехали (это свершалось в наемной карете, за близостью расстояния, а вещи шли на возу), то еще ничего не успели разместить, нас стали укладывать и сказали Грише: «Помолись Боженьке». Гриша долго искал еще не повешенный образ и, не найдя его, посмотрел на портрет королевы Виктории и спросил: «А где же Боженька, эта толстая?»

Одно лето родители уезжали в Крым и на Кавказ, и мы жили с бабушкой и няней, обе были трусихи. По ночам няня высовывалась из окон и кричала: «Наша барыня хорошо умеет стрелять», - хотя грабители не существовали. Дворник иногда колотил в трещотку.

В 1891 году мы переехали с Кабинетской на Загородный проспект, против Технологического института. Тут начинается уже сознательная жизнь твоего папы, хотя ему еще не было трех лет. Гриша целыми днями смотрел в окно на конки, которые от Технологического института шли к Финляндскому вокзалу, и по их номерам научился цифрам. Раз, уже будучи пяти лет, он спросил отца: «Какая самая большая цифра?» Папа был занят и ответил ему кратко: «Миллион». - «А может быть, миллион один?» Я не помню, как мы научились читать, вероятно, по кубикам, но помню, как Гриша, пяти лет, научил няню грамоте по букварю с картинками, причем любимая картинка изображала торговца квасом и под ней была подпись «Федор с квасом». Так букву и называли ученик и ученица. О том, что буква называлась «фита», учитель еще сам не знал. Учила нас по-русски сперва мама, но на Загородном, когда мне было семь лет, стала ко мне приходить учительница, которая со мной проходила курс начальных классов гимназии, и каждую весну я держала при гимназии проверочный экзамен, но поступила лишь в четвертый класс двенадцати лет. Учительницей была Софья Францевна Топольницкая, также окончившая Николаевский сиротский институт, где ее мать, по второму браку Лидия Карловна Макухина, была учительницей. Потом к С. Ф. перешел и Миша. Раз милая С. Ф. куда-то уехала на месяц, и ее заменяла ее мать, которую мы, дети, да и наши друзья и гувернантки недолюбливали. Она мне задала прочесть и рассказать ей какой-то рассказ. Я его прочитала и рассказала, но она нашла, что я плохо выучила, и распекла меня. На другой день я просто забыла приготовить урок и прочла рассказ, когда она уже пришла и разговаривала с мамой. «Вот сегодня хорошо, видно, что ты занималась», - сказала она. Меня это поразило и могло бы заложить семена лжи, но этого не вышло.

Детей рано стали интересовать книги. Папа нам много рассказывал из древней и русской истории. Особенно нас поразила история Леонида при Фермопилах, тезки отца, и тут я примирилась с моим отчеством, которое мне не нравилось. Также мы любили рассказ про геройскую смерть солдата Архипа Осипова. Мне казалось, что это Ахтырский полк, но недавно где-то прочла, что другой. Суть дела в том, что на Кавказе он взорвал с собой пороховой погреб, чтобы он не достался врагу. С тех пор при перекличке и его всегда вызывали, и другой солдат отвечал: «Погиб во славу российского оружия». Не знаю, продолжается ли это до сих пор. Твой дедушка отбывал воинскую повинность вольноопределяющимся в лейб-гвардии Семеновском полку и сохранил связь с полком на всю жизнь и бывал в офицерском собрании на обедах.

Когда мне исполнилось 10 лет, к нам приехала из Либавы для немецкого языка полунемка, полуполька, но в душе русская, Магдалина Иеронимовна Кижевич, а Наталья Александровна скоро вышла замуж. М. И. Кижевич прожила у нас семь лет и играла такую роль в нашей жизни, что о ней нельзя писать вскользь. Она была старше меня лет на десять и стала нам старшей сестрой, другом, защитницей в наших детских горестях. Прозвали мы ее почему-то Морхен, я так звала ее всю жизнь, Гриша ее звал Буля, иногда Флора («фрейлейн» ему было трудно), взрослые - Мандельхен или Мадлон, как ее звали у нее дома, Миша, который был формалистом, звал ее Фрейлейн. Гриша как маленький стал говорить ей «ты», и так и осталось до ее отъезда. Кстати, Гриша себя младенцем прозвал «Биба», и его так все звали до девяти лет, когда он потребовал, чтобы Биба исчез, и в письме своему другу Коле Набокову подписался: «Гриша, бывший Биба». По-немецки мы научились очень быстро, а пребывание у нас поправило некоторые недостатки в ее русском языке.

Морхен привезла много книг с картинками, она много нам рассказывала про другие страны, от нее мы узнали античную и немецкую мифологии, так что Гриша иногда бредил по-немецки, так он хорошо выучил язык.

Коля Набоков, сын скромного чиновника Министерства путей сообщения, который был дальним родственником известного министра юстиции при Александре Втором, был самым близким другом Гриши. Это был удивительный мальчик, умный, способный, ласковый, добрый, во время болезни твоего папы ходил за ним, как сестра милосердия. Они приехали в Петербург из Одессы, и мы с ними познакомились в этом самом Парголове, где они проводили одно лето. Сперва мы подсмеивались над Колиным одесским языком и произношением, но с годами он его почти утратил. Учился он в одном классе с Гришей в Первой гимназии и также кончил с золотой медалью. По окончании гимназии поступил в Институт гражданских инженеров. Гриша видел его перед отъездом из России, и с тех пор мы о нем больше ничего не знаем. Было у него три сестры: Лена, Зоя и Лида, все моложе его.

В 1895 году мы провели лето в имении дяди Жени, Биково Могилевской губернии, 35 верст от Витебска.

В середине лета приехала Катя Хрусталева. Катя была внебрачной дочерью дяди Жени, по рождении мать ее бросила, велев своей сестре, будущей Екатерине Никифоровне Воиновой, матери поэта Игоря Воинова, отвезти младенца в Витебск к холостому отцу, что та и сделала. Я не знаю, почему дядя не женился на матери Кати, мне кажется, что она была замужем, и рождение девочки было скрыто от ее мужа, но, может быть, были и другие причины. Не зная, что делать, дядя выписал бабушку Клавдию Семеновну Лозинскую, та увезла ее к себе, и она долго жила у бабашки и тети Юли, также у нас или в Либаве у тети Сони Рего. Когда дядя женился на Фелиции Феликсовне Кублицкой-Пиоттух, тетя Феля очень хорошо отнеслась к Кате и стала считать дочерью. Но Катя продолжала жить в Петербурге и наезжала в Витебск и Биково на каникулы.

Но все кончается, и мы вернулись в Петербург, уже в новую квартиру, на углу Николаевской и Ивановской улиц, близ Семеновского плаца. Квартира была в двух шагах от Первой гимназии, куда потом поступили братья.

У отца была очень большая библиотека, нас особенно поражало издание Данте с итальянским и французским текстом и рисунками Гюстава Доре. Дедушка твой знал по-итальянски и нам декламировал Данте. Память у него была поразительная, и на всякий случай жизни у него была цитата из авторов всех народов. Думаю, что он нам внушил свою любовь к литературе.

Лето 1895 года мы провели на Сиверской, на береге речки Оредежь. Тут впервые проявился стихотворный талант Миши. Надо тебе рассказать эту историю сначала. Еще в Парголове нас лечил живший там летом доктор Острогорский. Вообще домашним врачом был наш друг доктор Николай Константинович Вяжлинский, который маме и рекомендовал доктора Острогорского. Он оказался и на Сиверской в 1895 году. Вода в реке Оредежь исключительно холодная, родниковая. Бабушка была всегда молода духом и непременно с нами ходила купаться. Раз она вышла из воды, оделась, пошла с нами домой и стала заговариваться: «У меня была дочь Юля, где она?» Мама испугалась: «Помилуйте, бабушка, она у Сони, в Мариуполе!» - «А кто такая Соня?» Послали за доктором. Когда он пришел, бабушке уже было лучше, он констатировал легкий удар и сказал: «Теперь послушаю ваше сердце». Бабушка, которая повеселела, сказала ему: «У меня вдовье сердце». Мы, испуганные, были все в ее комнате, и Миша запомнил эти слова. К концу лета Гриша заболел плевритом, и его лечил тот же Острогорский. Раз он долго не ехал, и бабушка ждала его у калитки.

Бабушка проводила его к Грише. Бабушка очень скоро поправилась, но еще скорее появилось следующее стихотворение, навеянное ее стоянием у калитки:

Долго ждет уж у калитки

Вдовье сердце, ждет.

Подают ей злата слитки,

Она с места не идет.

Долго ждет уж, но кого,

Добраго иль злого.

Добра доктора все ждет,

Рыжаго да молодого (рыжим он стал для красы стиха).

Что- то долго не идет,

Вдовье сердце долго ждет.

Вот явился, поклонился,

Взялись под руку и оба

(Вы представьте Флоры злобу)

Входят в зал. Тут он сказал:

Полюбил тебя, как встретил,

На ушко он ей заметил.

Клавдия любит не его,

Как прибыла в Парголово (Флору он припутал для рифмы).

Почему-то эти стихи мне запомнились на всю жизнь. Фурор они тогда произвели большой. Бабушку с тех пор стали звать Вдовье Сердце, она была очень этим довольна. Не знаю, сочинял ли Миша стихи потом, до четырнадцатилетнего возраста, -на Сиверской ему было 9 лет. Следующее произведение, которое нам было прочитано, он написал уже в 1900 году, когда мы в первый раз (не считая папиных поездок) поехали за границу, именно в Берк, где Гришу лечили от коксита. Оно было в духе «Россиады», помню его плохо, надеюсь, что сын его хранит. Описывались проводы на вокзале, описывались мы все, которые пустились, «отвагой обуяны, от берегов Невы до берегов Севваны». Была дана характеристика уезжавших и некоторых из провожавших. Впрочем, конечно, больше всего досталось бабушке. Она все так же всем увлекалась и поступила в Женское взаимно благотворительное общество, которое отличалось либеральным духом. Почему Миша, который прозвал это общество Обществом буйных стариц, написал про нее, что, «невзирая на преклонные годы, Воюет все еще под знаменем свободы».

Мальчиков стал обучать студент естественного факультета Антон Мартынович Оссендовский, поляк, очень талантливый. Он нам давал уроки естественной истории, которую в гимназии плохо преподавали, было очень интересно. Впоследствии он прославился своей нашумевшей книгой «Боги, звери, люди», изданной в Париже после революции. Но там мы его не видели. Он оказался очень неважным человеком, некрасиво поступил с твоей бабушкой после смерти дедушки и особенно плохо со своей симпатичной матерью.

Мальчики по-прежнему увлекались многим. Гриша вырезал фигурки из бумаги, они изображали греческих героев, играли в Троянскую войну, в грудку бумажных воинов врезались ножницы, комментарии были по-немецки.

Потом к ним присоединились Нибелунги. С Колей Набоковым они увлекались оловянными солдатиками, знали каждого в лицо. Раз Гриша ехал на извозчике к Коле, шел мокрый снег, пакет с армией размок, половина вывалилась на улицу, и армия погибла. Миша собирал разные вещи, бутылочки от лекарств, бабочки, минералы. У отца была коллекция минералов Урала (благодаря тому, что он был юрисконсультом правления нижнетагильских заводов, Демидовское общество), среди них особенно хорош был очень большой горный хрусталь. Завели Петрушку и дома устраивали спектакли. Мальчики придумали какой-то языческий культ, состоявший в поклонении деревянной лошади-качалке. Придумали «аэромобиль», нынешний телеферик, играли в город, где «конки ходят без лошадей» и который почему-то назывался Сильнавка. Увлекались Жюль Верном по-французски. По-немецки читали «Нибелунгов» и немецкий журнал для мальчиков «Дер гуте камарад». Я получала журнал по-французски.

Когда братья стали изучать латынь, то они придумали занятие: переводили русские стихи на латынь и печатали их на машинке с тем, чтобы строчки были в строку не только в начале, но и в конце стиха. Кажется, в этом была вся суть. Конечно, занятие это началось, когда они были постарше.

К весне 1897 года твой папа, тогда 8 лет, стал жаловаться на боль в правом бедре, стал появляться жар, ходить было мучительно, иногда падал. Созванный консилиум определил коксит - туберкулез тазобедренного сустава. Учебный год 1896-97 был последним счастливым годом детства Гриши, и началась тяжелая жизнь больного ребенка, которую он переносил с удивительным терпением и мужеством, безропотно. Кончились для него коньки, беготня, сражения с мальчиками, началось лежание, появились костыли, но он так быстро к ним привык, что они ему мало мешали те два или три года, которые он на них ходил, когда перешел к палке. Все его жалели и баловали чем могли. Но он этим не пользовался и лишь боялся стеснять других.

Тут надо рассказать о разнице характеров братьев. Миша был более сдержанным мальчиком, свои чувства не высказывал легко, относился ко многому формально, рано стал более взрослым, манеры у него всегда были отличные. Он знал, чего хотел, и добивался этого. Жизнь, особенно после революции, его изменила, и у него вышли наружу высокие духовные качества, помогшие ему перенести ужас и хамство большевизма стоически, давая пример другим.

Гриша в детстве отличался особой чувствительностью, совестливостью, отзывчивостью к чужому горю. У него было золотое сердце и, как говорила Мандельхен, солнечная натура. Болезнь, сознание, что он калека, хотя и не вызывали ропота, наложили на него свою печать, и он постепенно стал уходить в себя, делаться замкнутым и на вид холодным, сохраняя в душе все те же детские качества, которые и проявлялись когда нужно, особенно когда надо было кому-нибудь помочь и во время его смертельной болезни, когда проявилась во всей полноте высота его духа.

Миша с годами стал терять свою внешнюю холодность, и та же высота духа характеризовала и его и помогала ему нести свой крест большевистской муки и сделала из него того человека, память о котором будет храниться в сердцах тех, кто знал его. Оба брата были верными товарищами и никого бы никогда не выдали, что впрочем, и не существовало в наших школьных нравах.

Гриша заболел весной 1897 года, и врачи отправили его на лечение на одесский лиман, что ему принесло, после некоторого улучшения, лишь вред, и после трех сезонов пребывания на Хаджибейском лимане его отправили туда, куда надо было послать сразу, то есть в Берк-Пляж. В Одессу мы уехали всей семьей, остановились в «Крымской» гостинице, где постоянно жил брат Саломеи Ивановны Лозинской, матери дяди Володи, не выезжавшей из Кишинева (за одним странным исключением) после смерти сына. Ее брат Георгий Иванович Перетяткович был профессором русской истории в Новороссийском/Одесском университете. Через несколько дней мы переехали на дачу на Хаджибейский лиман. Дачи нас поразили своей примитивностью - грубо выбеленные домишки без санитарии в больших абрикосовых садах. Недостаток был тот, что в каждом саду было по несколько дач. Дуня не могла одна справиться с работой, и взяли кухарку, красивую, полную, высокую старуху Матвеевну, которая себя называла «николаевский солдат», потому что в свое время была, во время какого-то похода, маркитанткой при армии. Она нас полюбила и гордилась петербургскими господами. И вот молочница-штундистка подала счет: «Петербургским кацапам». «Ах ты штунда проклятая, как ты смеешь, мой барин у губернатора обедает! Перепиши!» Новый счет был: «Московским господам». Мы, дети, гордились своим столичным происхождением, потешались над одесским произношением, его перенять не могли, но начали потехи ради употреблять одесские выражения, что нам строго запретили.

Мальчики стали издавать журнал под странным названием «Вестник яблони», на обложке была нарисована стилизованная яблоня, в нем было два отдела: «Грустные новости» и «Веселые новости». Они стали регулярно читать газеты, интересоваться внешней политикой.

На святках нас обычно возили в театр, первый мой выезд был в балет, на «Спящую красавицу», помню знаменитую балерину Леняньи, мне было лет шесть. Когда Гришу в первый раз взяли в балет, он от скуки заснул и, проснувшись, спросил: «Когда же они штору спустят?» У нас вообще любили театр - страсть, свойственная русским. У мамы с бабушкой был абонемент в Михайловском театре, где всегда была первоклассная французская труппа с нередко приезжавшими знаменитыми гастролерами. Так как богатств у нас не было, места были скромные, на балконе. Ходили и в Александринский на русские спектакли, и взрослые в разные другие театры. Иногда ездили в цирк Чинизелли. Наши театры стояли на такой высоте, что выдерживали сравнение с лучшими европейскими и часто превосходили их. Люсьен Гитри писал в своих мемуарах, что он учился играть у знаменитых актеров Александринского театра. Мальчики за всем ревностно следили, все подмечали, что и помогло им впоследствии написать такие замечательные пародии на театр Станиславского с пьесами Ибсена.

Они усердно собирали марки и по ним учили географию и политическую историю стран происхождения марок. И когда попадалась марка с каким-нибудь экзотическим президентом, то сейчас надо было знать его биографию и историю страны. В этом помогали папа и энциклопедический словарь, в сравнении с которым теперешний советский словарь просто неприличие. Мы очень интересовались бурской войной и в подражание взрослым стояли за буров, о которых папа тоже много говорил. К нам ходил завтракать из гимназии мальчик Володя Макаров, семья которого жила в бедности и которым папа помогал. Раз он после завтрака прощался с дядей Женей и протянул ему руку. Дядя сказал ему: «Сам-то ты брит (он был стрижен под гребенку), а руки у тебя буры».

Твой папа рано начал интересоваться иностранными языками. Ему был прописан массаж ноги, и к нему ходил массажист швед. Гриша этим пользовался, чтобы учиться по-шведски. Когда папа в 1904 году купил дачу в Финляндии, Гриша брал уроки финского языка у почтовой барышни, большая заслуга, потому что этот язык редко дается взрослым и особенно не живущим постоянно в стране среди финнов.

Я не помню, когда в Петербург приехал в первый раз театр Станиславского - Московский художественный. Насмотревшись этих постановок и отдав должное новизне и таланту некоторых актеров, решили писать пьесы. Содержание держалось в секрете от будущих зрителей, но все помогали в постановке, мастерили костюмы, шили занавес, вернее, приспосабливали портьеру. Актерами были мои братья, Коля Набоков, наша любимица неграмотная Ольга, которой поручались немые роли, и сестра Коли маленькая Леля. Одна пьеса была подражанием средневековым драмам с трагическим концом, который всех заставляет покатываться от смеха. Но лучшие пьесы были пародии на Ибсена и Станиславского. Самой удачной была драма «Домашний гусь», где мальчики удивительно метко уловили некоторую напыщенность и неестественность и драмы Ибсена, и постановки Станиславского. «Домашний гусь» мог бы отлично пойти в «Кривом зеркале». Пьеса была очень кратка, в чем и было ее достоинство, потому что эта краткость особенно подчеркивала то, что авторы хотели высмеять. Суть пьесы была в том, что хозяин гуся всем пожертвовал для него, семьей, друзьями и прочим. Эффект произвел Коля, который вошел на сцену в скандинавской бороде и представился хозяйке: «Я Сукенсен, сосед». Так же удачно была переименована фамилия героя в Багдель, что для знающих шведский язык скажет много.

Наибольший успех имела драма, сюжет был подражанием «Тысяче и одной ночи». Называлась она «Султан Ахмет» (вся пьеса была в стихах). Жестокий деспот Ахмет убивает своего визиря за то, что тот обыграл его в шахматы, свою жену красавицу Сальху после того, как она пела по его просьбе: «О Сальха, для меня твое небесно пенье Есть величайшее, о Сальха, наслажденье». Убивает других: «Ну так умри, презренный, Немедля унеси сей труп окровавленный». Наконец народ возмущается, врывается (три человека изображали народ) во дворец и закалывает тирана при криках: «Смерть деспоту, свобода!» Как ты знаешь, я запрашивала Никиту (Никиту Алексеевича Толстого. - Ив. Т.) о том, сохранились ли рукописи этих пьес - «Ахмета» Миша писал, кажется, один. Оказалось, что после убийства Кирова, когда Мишу с семьей от Сибири спас Горький, у него был обыск, унесли рукописи и вернули все кроме «Ахмета», узрев там, верно, пророчество о грядущем Отце Народов, могущее внести смуту в умы его подданных, хотя пьеса была написана не позднее самых первых годов ХХ века - в 1902-1903 годах.

С осени Гриша стал ходить в гимназию (1901). Мама очень за него боялась, чтобы он не упал, и просила инспектора следить за ним, и когда первый раз пришла за ним, увидела к своему ужасу, что он мчится по лестнице на костылях. А мальчики его просили одолжить костыли для драк.

Наша жизнь на даче в 1906 году была омрачена страшной трагедией, убийством социалистами-революционерами на крейсере «Память Азова» в Ревеле дяди-моряка. Убийство было совершено по приказу Фондаминского-Бунакова, которого там обожала левая интеллигенция и которого я разоблачила, когда он жил в Париже.

Материальное положение семьи с годами улучшалось, и перед смертью папа был состоятельным человеком, но у нас никогда ни у кого не было преклонения перед златым тельцом. Наоборот, считать себя богатыми и хвалиться этим было признаком самого дурного тона, что было и в гимназиях. Среди друзей родителей были очень бедные, которым помогали, и они были на равной ноге с богатыми знакомыми. Навещали их так же, как и других, и приглашали на все вечера и обеды. В России был обычай, что девочки, гуляя в общественном саду, приглашали незнакомых девочек играть в мячик (так называемая школа мячики). Раз я была с Морхен в Летнем саду, играть не хотелось, и я отказала подошедшей ко мне девочке. Мне страшно влетело: «Она могла подумать, что ты не хочешь с ней играть, потому что она бедно одета. Пойди сейчас же и скажи, что хочешь играть». Потом, мы знали, что наши родители не все могут себе позволить. Нам в голову не приходило просить подарки, которые, мы знали, им не по средствам, и не было никакой зависти к детям, у которых эти дорогие вещи были. Перед елкой мама меня брала в магазин Дойникова, и мы выбирали подарки для знакомых детей, всем равные. Как это не похоже на нравы и понятия в Южной Африке.

Примечания

1. Леонид Яковлевич Лозинский скончался в 1915 году.

2. Ф. Ф. Кублицкая-Пиоттух была сестрой Адама Феликсовича, который был женат на тетке Александра Блока. Таким образом, у мемуаристки (и ее братьев) общим с Блоком был неродной дядя.

3. Искаженное шведское «бакдель» - задняя часть.

4. Эсер, публицист и общественный деятель Илья Исидорович Бунаков-Фондаминский (1880-1943) был в парижском доме Лозинских персоной нон-грата. За него пытались заступаться многие общие знакомые, уверяя Елизавету Леонидовну, что она гневается по недоразумению, но та была непреклонна.

Публикация, подготовка текста и примечания Ив. Толстого

Павел Пряников

Страна Лимония

Почему не состоялась альтернативная Россия на теплых морях

Миллионы жизней положили Россия и СССР за обладание крохотными клочками земли- Галицией, Прибалтикой, Крымом, Бессарабией, Южной Арменией, - чтобы в конце концов их бездарно потерять. При этом территории совокупной площадью в половину Российской империи и со стратегическим значением вдесятеро важнее босфорских проливов царский двор и генсеки добровольно отдавали англичанам, французам, немцам, американцам и прочим «друзьям». Аляска, Калифорния, Гавайи, Мадагаскар, Таиланд, Суматра, Новая Гвинея, Эфиопия, Ионические острова и даже Тобаго - эти и другие земли и сегодня могли бы быть нашими, но так ими и не стали. В чем же причина отказа России от заморских территорий - в слабости нашей внешней политики, предательстве правящей верхушки, отсутствии сил и средств на их удержание, боязни создания «альтернативной России» или сознательном отказе государства от экспансионистской политики?

За каланами

Самыми знаменитыми российскими заморскими территориями остаются Аляска и Калифорния. Хотя бы по накалу страстей, сопровождавших 100-летнюю жизнь колонии на американском континенте. Главной причиной отказа от Аляски и Калифорнии царское правительство официально называло физическую невозможность их колонизации. Так, в середине XIX века русское население Америки составляло… 800 человек. Для сравнения: за те же 100 лет (с середины XVIII века) число американских и английских колонистов на западе современных США и Канады увеличилось до 3 миллионов.

Но самое интересное, что Россия и не пыталась освоить Аляску и Калифорнию, рассматривая их лишь как источник коммерческой наживы. Строго говоря, эти территории никогда и не входили в состав Российской империи, а являлись частной лавочкой «акционерного общества». Еще в 1798 году купцы Шелихов, Голиков и Мыльников основали Русско-Американскую компанию (РАК), на которую и были переписаны права на эти земли. РАК получила от Павла I монопольные права на пушной промысел, торговлю и открытие новых земель в северо-восточной части Тихого океана. Капитал компании был разделен на 724 акции по 1000 рублей каждая. Владельцем самого крупного пакета (370 акций) был Шелихов. В 1801 году акционерами компании стали Александр I и великие князья - им купцы за счет уменьшения своей доли бесплатно выделили по 20 акций. РАК заимела кроме «крыши» и другие атрибуты псевдогосударственности - кожаные деньги под названием «марки» и свой флаг.

До 1820-х годов РАК показывала сумасшедшую доходность. В 1811 году завхоз компании Баранов хвастался, что прибыль только от продажи шкур каланов составила 4,5 млн рублей -сумасшедшие по тем временам деньги. В донесении мажоритарному акционеру РАК Александру I завхоз писал, что за три года соотношение доходов и расходов компании увеличилось с 7:1 до 11:1. Этому росту прибыли способствовал сумасшедший спрос на шкурки каланов: их стоимость с 1790-х до 1820-х годов выросла втрое -со 100 до 300 рублей за штуку (на эти деньги можно было купить 20 соболей). Дошло до того, что чиновники в Москве и Петербурге отказывались брать взятки деньгами, а требовали только калана.

Каланы и сгубили РАК, а с ней и колонизацию Аляски и Калифорнии. История повторяется в России с завидной периодичностью: видя сверхприбыльность частной компании, госчиновники решили взять ее финансовые потоки под свой контроль. После смерти завхоза Баранова в 1818 году к руководству РАК пришли военно-морские офицеры. А в 1821 году в устав акционерного общества вообще было внесено положение, что отныне руководителями Русско-Американской компании должны быть только силовики. Первым их решением стало установление годового оклада офицеров-бизнесменов в 1500 рублей (в действующей армии получали в 10 раз меньше). Вторым - усиление эксплуатации коренных народов Аляски. Закупочная цена калана снизилась с 10 рублей до 5, а песца - с 1 рубля до 50 копеек. Это инициатива привела, во-первых, к почти полному истреблению каланов к 1840-м годам, во-вторых, к бунтам алеутов и прочих северных народов: зверя всего перебили, цена на водку выросла в два раза, плюс ко всему офицеры взяли моду захватывать среди аборигенов наложниц.

Особенно тяжелые отношения сложились у силовиков с двумя народностями Аляски - тлинкитами и хайда. Доходило до того, что бизнесмены из пушек с военных кораблей обстреливали все индейские поселения на берегу океана или рек. Либо нанимались эскимосы, верные русским поселенцам до самых последних дней пребывания колонии на Аляске, которые сжигали дома конкурирующих племен.

В конце концов прибыли РАК под руководством силовиков упали до минимума. В середине 1840-х годов компания попыталась зарабатывать на новых для себя видах бизнеса - добыче угля, китобойном промысле, даже на экспорте льда в Сан-Франциско. Однако производственная сфера в отличие от спекуляции требовала определенных знаний, а потому этот бизнес у компании не заладился.

Дошло до того, что РАК перевели на госдотации - 200 тыс. рублей в год, а также беспроцентные займы из казны. Например, при продаже Аляски США казна простила долг РАК в размере 725 тыс. рублей. Министр финансов России Рейтерн в 1866 году так обосновывал расставание с этой территорией акционерного общества «Русско-Американская компания»:

1) Компания (РАК) не достигла ни обрусения местного населения, ни прочного водворения русского населения;

2) РАК не способствовала развитию нашего торгового мореплавания;

3) РАК не приносит существенной выгоды акционерам и существует только благодаря значительной финансовой поддержке правительства.

При этом американцев еще пришлось долго уговаривать купить русскую колонию. Конгресс и сенат были против приобретения Аляски - у них хватало хлопот и со своими индейцами, а казна США после окончания гражданской войны была пуста. Энтузиастом покупки был только государственный секретарь Уильям Сьюард, в итоге поехавший в Европу за кредитами на Аляску (как известно, она обошлась американцам в 7,2 млн долларов). Сама эта покупка до открытия там золотых месторождений (а еще позднее и нефтяных) была крайне непопулярна среди американского народа, и в местных газетах ее тогда называли сьюардовской глупостью.

Надо отдать должное и русскому посланнику в Вашингтоне Стеклю, который провел среди американцев хорошую PR-кампанию. Например, взятки за создание «благоприятного информационного фона» были таковы: 30 тыс. долларов - владельцу вашингтонской газеты «Дейли морнинг кроникл»; 1 тыс. - редактору газеты «Алта Калифорния»; 10 тыс. - владельцу телеграфной компании «Вестерн юнион» 73 тыс. долларов составили взятки десяти членам конгресса. Сам Стекль за успешно проведенную операцию получил от Александра II 22 тыс. рублей и орден Большого орла.

Похожие мотивы заставили отказаться и от Калифорнии. К 1820-м годам колонистами тут был выбит почти весь морской котик, а на других дарах природы поселенцы так и не научились зарабатывать. Еще какое-то время калифорнийский Форт-Росс успешно занимался спекуляциями: менял аляскинские меха на китайский чай, контролируя в благоприятные годы 40% всего экспорта чая в Россию. Но когда иссяк аляскинский зверь, и от этой деятельности пришлось отказаться. Правда, Калифорния была продана вообще за 30 тыс. долларов, хотя и вложения в нее были минимальны. Например, Форт-Росс в свое время был приобретен у местных индейцев за «три одеяла, три мотыги, два топора, бусы и другие мелочи».

Не наш Тихий океан

У России была возможность закрепиться на Гавайях и других тихоокеанских островах. В самом начале 1800-х туда проник аляскинский завхоз Баранов. Острова поразили его изобилием продуктов и соли, и он наладил их экспорт оттуда в подконтрольные России территории, в том числе на Камчатку и на Амур. Так бы дело и ограничилось обменом еды на меха, но вот удача - в то время местные гавайские князьки затеяли междоусобную войну. Как настоящий европейский колонизатор Баранов воспользовался ситуацией и предложил одному из князьков не только меха, но и покровительство. В мае 1816 года один из местных царьков, Томари, официально принял русское подданство. В финансовом отношении приобретение обошлось РАК в сущие копейки: две шубы для князька и его жены, зеркало и пищаль. К 1821 году на Гавайях были выстроены наши форты, вооруженные пушками. С помощью российского оружия Томари победил своих соперников, и к 1822 году все Гавайи были русскими. К этому же времени русскими стали и Маршалловы острова.

В 1825 году был составлен первый русско-гавайский словарь. На Аляску шли корабли, груженные гавайской солью, сандаловым деревом, тропическими плодами, кофе, сахаром. Соль русские добывали близ Гонолулу, из высохшего озера в кратере старого вулкана. Дети местных вождей учились в Санкт-Петербурге, изучали не только русский язык, но и точные науки. Богател и король Томари (его к тому времени из князей произвели в короли). Но вот незадача: царский двор внезапно принял решение отказаться от столь ценных в экономическом, а главное, стратегическом плане территорий.

Одной из основных причин столь поспешного отказа от Гавайских и Маршалловых островов послужило восстание декабристов. Первым в Русско-Американскую компанию «как силовик» проник Рылеев. Более того, он стал руководителем канцелярии РАК в Петербурге. Кроме оклада в 10 тыс. рублей ему положили и статус мажоритарного акционера, вручив 10 акций компании. Консультантом туда же устроился Батеньков. Помечтать о создании «новой России» в Америке приходили в канцелярию по вечерам и другие декабристы. Рылеев и Ко даже написали мини-наставление руководителю РАК Гагемейстеру, в котором рекомендовали ему заботиться об образовании туземцев, их крещении, искоренении мужеложства, а под конец посоветовали завести театр. Еще одной их идеей было переселение поморов из Архангельской губернии на берега и острова Тихого океана - как людей, наилучшим образом подходящих на роль первопроходцев и колонизаторов.

Позднее о петербургской канцелярии очень кратко, но емко высказался Николай I: «То-то хороша собралась у вас там компания». После подавления декабристского восстания и обнаружения измены среди аляскинских «силовиков» царское правительство стало рассматривать любые потенциальные заморские территории под этим углом - возможно или нет создание там альтернативной России без мужеложства, со школами и театрами.

По вине дипломатов

Российскими могли стать острова Ява и Суматра. Первый и последний штатный консул России в Индонезии Михаил Бакунин в течение пяти лет (1895-1899) не раз вносил предложения об установлении непосредственных торговых связей между Россией и островным государством. А также информировал Петербург о возможности совместной с голландцами колонизации Явы и Суматры (голландцы таким образом хотели завести союзника в борьбе против англичан в этом регионе). Он предлагал сделать здесь морскую базу, которая контролировала бы подступы к русскому Дальнему Востоку. Николай II отвечал Бакунину: «Дружба с Англией для меня важнее, чем эти дикие места». Как оказалось позднее, отсутствие такой базы было одной из причин поражения нашего флота при Цусиме, а англичане в войне с японцами никакой дружбы к России проявлять не стали.

Здравницей России, которой он стал сегодня, мог бы уже больше 100 лет назад быть Таиланд. Король Рама V в 1880 году заявил о своем желании заключить дружественный союз с Россией. К этому его подталкивала ускоренная колонизация англичанами и французами соседних территорий. Те же французы недвусмысленно давали понять Раме V, что пора бы и ему принять меч цивилизации. Поначалу Россия с живостью откликнулась на предложение короля Сиама. В 1888 году композитор Шуровский пишет музыку для гимна Сиама, в местные порты заходят русские военные корабли, сиамская молодежь из правящего клана направляется на учебу в военные училища Петербурга. В 1897 году в столицу России прибывает король Чулалонгкорн. Он везет секретный план вхождения Сиама в состав России в качестве доминиона. Романовы показывают сиамцу блистательный русский мир - театры, скачки, балет «Коппелию» с Матильдой Кшесинской, в которую Чулалонгкорн влюбляется.

Пораженный приемом, он уезжает обратно в Сиам. А через три месяца присылает Николаю II шифрованное письмо с отказом от вхождения в состав России. Позднее, уже в 1920-х годах, Бьюкенен, посол Англии в России с 1911 года, признается в мемуарах, что это британцы ловко разрушили уже почти подписанный договор. Сыграв на восточной подозрительности к белым, англичане внушили королю Сиама, что весь клан и его в том числе тотчас же сошлют в Сибирь, а Таиланд станет не доминионом, а российской колонией.

Дипломатическая слабость - еще одна причина неудач России в деле приобретения заморских территорий. Наиболее наглядно это отразилось в так называемом «деле о Тобаго».

Еще в 1652 году курляндский герцог Яков завладел островом Тобаго у берегов Южной Америки. В течение 30 лет сюда переселились 400 курляндцев, а также были закуплены в Африке чуть более 900 негров-рабов. А годом раньше у местного князька были приобретены острова в устье реки Гамбии в Западной Африке (сейчас это островное государство Сан-Томе и Принсипи). Однако в 1661 году эти территории в двух полушариях перешли в пользование Англии: курляндский герцог фактически внес их как залог за кредиты.

Спустя 80 лет Курляндия вошла в состав Российской империи, а вместе с ней мы приобрели и тот самый долг англичанам. Екатерина II до 1795 года пыталась отсудить у британцев эти два острова. Но не вышло.

Остров Буян

Всем известно, что образ далекого неведомого острова (Ultima Thule) - универсальный компонент любого развитого национального мировоззрения. Образ этот может варьироваться от полного концептуального антипода родной страны, где все обязательно не так, по-другому, до ее, наоборот, тайного удаленного двойника - области побега, страны духовных исканий. Русская Ultima Thule первоначально - остров Буян, Беловодье, днепровский остров Хортица в Запорожье. С начала XVIII века это Мадагаскар.

Россияне предприняли две мощные попытки геополитического осмысления образа Великого острова. Петр I первым заболел идеей взять Мадагаскар под российское покровительство. Поводом стала просьба о монаршей поддержке со стороны пирата Каспара Моргана, объявившего себя королем острова. По свидетельству современников, «экспедиция готовилась в такой спешке, словно от этого зависела судьба государства».

В 1721 году при дворе Петра I появился шведский адмирал Даниэль Вильстер. Кроме того, что он выразил желание поступить на царскую службу, адмирал представил царю проект сверхсекретной экспедиции на Мадагаскар. Проект царю понравился, и началась подготовка к его реализации, к выходу в море готовились фрегаты «Амстердам Галей» и «Де Крон де Ливде».

В декабре 1726 года корабли покинули ревельскую гавань. Рейс был настолько засекречен, что кораблям предписывалось выходить в Атлантический океан не через Ла-Манш, а обогнув Британские острова. Корабли шли под английским и португальским флагами торговых судов. Не доверяя адмиралу-перебежчику, Петр приказал двум офицерам - капитанам судов - тайно следить за ним.

Но сильный шторм вынудил суда вновь вернуться в Ревель.

Провал первой попытки не обескуражил Петра, и для новой экспедиции готовились корабли «Принц Евгений» и «Кроссер». Но сборы затянулись, как царь ни торопил моряков, а затем смерть царя перечеркнула все планы. Так закончился первый русский «мадагаскарский проект».

В 1771 году венгерско-польский дворянин Мориц Август Беневский возглавляет побег 90 камчатских ссыльных (среди них было только 5 иностранцев, остальные - русские и казаки) и прибывает на Мадагаскар. Вскоре аборигены объявляют его своим королем. Интересно, что Беневский везде называет себя «курьером царя Павла Петровича» (за 25 лет до его интронизации). Однако затем Беневский переходит в французское подданство, передавая и свое королевство французской короне. Рассорившись с французами, он основывает республику Либерталию. Затем Беневский предложил Мадагаскар молодым тогда еще США. Все это время он вел переписку с Павлом Петровичем, а также представителями Мальтийского ордена.

В 1786 году Беневский был убит французами. После его смерти форт «Камчатка» возглавил Иван Устюжанинов. Однако и он вернулся в Россию в 1789 году. К 1795 году русская колония на Мадагаскаре перестала существовать.

Утопия на Папуа

Примерно такими же эзотерическим метаниями, но уже с поправкой на капитализм, руководствовался Николай Миклухо-Маклай.

В советской историографии Миклухо-Маклая принято было рисовать добрым миссионером, отдавшим все силы, а затем и жизнь ради бедных папуасов. Добрым он по меркам XIX века и белого колонизатора действительно был, но что двигало его чувствами?

Начать с того, что Миклухо-Маклай был начисто лишен патриотизма - сказывалось воспитание матери-польки. С раннего детства естествоиспытатель мучительно искал себе новую родину (Россию до самой смерти он презрительно называл трущобой). В 16 лет наилучшим местом для проживания ему казалась Италия, в 22 года - Франция. В 18 лет Маклай покинул Россию и после этого более 8 месяцев подряд в ней не бывал. Поездив по Европе, он отмел эти варианты и разочаровался в европейской цивилизации вообще. Одной из причин был половой вопрос: только в Папуа он смог наконец-то удовлетворить свои желания, заведя несколько 9-10-летних «служанок» (по достижении 13-14 лет он отправлял их обратно в джунгли к родителям). Увлечение нимфетками не смогла остановить даже женитьба на дочери губернатора австралийского штата Новый Южный Уэльс.

И Папуа он рассматривал как свое личное владение, объявив себя Тамо-боро-боро - «божественным начальником» и, главное, получив подтверждение этому от туземцев. Блестящий авантюрист, он удачно водил за нос несколько мировых держав, умело играя на их противоречиях и обещая каждой из них вот-вот отдать территорию в качестве колонии. Россию, кстати, в этом перечне он рассматривал в последнюю очередь. Маклай с юности был фанатом Чернышевского. И в Папуа он хотел построить государство по заветам Рахметова. Фактически Город Солнца. Не беда, что человеческий материал подобрался не под стать народовольцам - в этом-то и видел свою цивилизаторскую миссию Маклай: довести папуасов до уровня сверхлюдей.

Сгубили его политические игры. Лавируя между Англией, Голландией, Францией и Россией, Маклай упустил из вида Германию. После того как в 1885 году на берегу залива Астролябии немецкий чиновник установил свой флаг, последователь Чернышевского признал свое поражение. Правда, он еще успел отправить гневную телеграмму Бисмарку и уведомил об этом императора Александра III.

«Мельбурн 9 янв. 1885.

Ваше императорское величество! Принужденный несправедливым захватом Германиею берега Маклая в Новой Гвинее, я послал сегодня утром телеграмму князю Бисмарку в Берлин, заявляющую, что туземцы отвергают германскую аннексию. Осмеливаюсь надеяться, что Ваше императорское величество одобрит этот шаг, и всепокорнейше прошу о даровании туземцам Берега Маклая российского покровительства, признав его независимым под моим началом».

Александр III ничего не ответил Маклаю. Умирать утопист приехал в Санкт-Петербург.

Вместо окна форточка

На протяжении 200 последних лет Россия добровольно отказывалась и от европейских и африканских владений. Мотивы были самые разные. В случае с Эфиопией в конце XIX века - чтобы не раздражать итальянцев и англичан. Мыс Ханко был подарен Сталиным Финляндии «по дружбе». Мальта и Ионические острова при Александре I- чтобы не возбуждать вольнодумство среди подданных.

Причем Ионические острова входили в состав государства в течение 8 лет. Они отошли к России в 1799 году, после победы над Турцией. Адмирал Ушаков сначала хотел использовать эти семь греческих островов просто как российскую военную базу в Средиземном море. Однако местные жители захотели большего - свобод. Сначала они потребовали выборности судей. Затем - сената. После - всеобщей амнистии. Закончилось все требованием предоставления конституции.

«Как видно, дойдут до всякого бешенства», - с негодованием писал Ушаков в депеше Павлу I. Более того, греческие свободолюбцы начали приезжать в Россию и будоражить местное население. Особенно отличился грек Каподистрия, будущий предводитель освободительной революции в Греции, друг Пушкина и декабристов. В 1806 году он в запальчивости предложил свои услуги по написанию конституции для России. Через год Александр I подарил Ионические острова Франции.

Российское государство, как мы видим, ВСЕГДА отказывалось от территорий, отделенных от метрополии морем и тем более океаном. Водные пространства были тем ограничителем, через который власть не могла надлежащим образом контролировать население. В итоге выгоды от «недопущения возможной крамолы» всегда перешивали другие плюсы - экономические, политические, стратегические. Еще в 1909 году английский историк Скрин писал: «Колонизация России имела характер бегства от государства. Но вслед за народом шла государственная власть, укрепляя за собой вновь заселенные области и обращая беглых в свое владычество. До конца 1890-х ходоки и организаторы мелких переселенческих партий приравнивались к политическим агитаторам и выдворялись на родину по этапу».

А Миклухо-Маклай на этот счет, как всегда, имел свое мнение: «Беззащитные всегда, неуверенные в себе и приниженные, русские люди никогда не имели никакой возможности ощущать себя высшей расой». Какая уж там колонизация, если белый человек не господин туземцу, а брат.

Елена Говор

Бродяга к Муррею подходит

Русские - часть австралийского национального мифа

Никакими усилиями воображения не мог я представить его русским, но, может быть, и не был он им, принадлежа от рождения к загадочной орлиной расе, чья родина - в них самих, способных на все.

Александр Грин. «Далекий путь»

В детстве мне в руки попал сборник «Австралийские рассказы». До сих пор помню тот долгий зимний вечер. Безликие дома за окном нашей минской пятиэтажки, непролазная грязь, соседи-алкоголики - все внезапно исчезло, развеялось, как туман. Я оказалась посреди открытой мною новой земли. Теперь, глядя назад, я думаю, что вот это чувство свободы, осознание того, что есть такая земля, где все зависит от тебя самого, и было самым главным, что притягивало меня к Австралии, которая хотя бы в мечтах делала меня свободной. Бескорыстное, рыцарское служение Австралии стало моим способом «жить не по лжи». О Солженицыне, впрочем, я тогда еще не слышала. Дав обет верности Австралии, я в своем юношеском максимализме теряла Россию, и только позже, когда школьная пропаганда любви к родине осталась позади, вернулась к ней и увидела ее по-новому, через историю своих предков, через литературу. В те же далекие глухие годы я была убеждена, что моя подлинная родина на другом конце земли, в другом времени.

В юности мне казалось, что мое открытие Австралии уникально, но позднее, окунувшись в ее историю, я поняла, что это далеко не так. Многие русские на протяжении двух столетий испытывали очарование Австралией и разочарование в ней. Началось все с самой ранней, дореволюционной, не модной ныне эмиграции, которой даже не нашлось места среди официальных «волн»: ведь первой волной считают исход из России после октябрьского переворота.

Отверженные

Известно, что поначалу Австралия была ссыльно-каторжной колонией. Первый флот с каторжниками прибыл туда через восемнадцать лет после того, как в 1770 году Австралию открыл Джеймс Кук. Съели его, кстати, отнюдь не австралийские аборигены, а гавайцы, принявшие Кука за ежегодно умирающего и возрождающегося бога Лоно. Современные авторы иногда называют Австралию британским ГУЛАГом, но в то время она представлялась русским совсем не такой. Русские моряки, не раз посещавшие Сидней, восхищались прекрасными условиями содержания ссыльных, в частности, их ежедневным рационом, включавшим фунт мяса, белый хлеб и чай.

Отношение к прошлому претерпевает порой удивительные метаморфозы, и ныне австралийцы считают особенно престижным иметь в роду хоть одного ссыльного: им гордятся, как в Европе предком-аристократом. А ссыльный, прибывший в Австралию с Первым флотом, котируется на уровне королевских кровей. Но я никак не ожидала, что эта ссыльномания затронет и нашу семью.

Как- то, придя за сыном в школу, я заметила на стене около входа в класс страхолюдный портрет с подписью «Джон Ховард». Так зовут нашего премьер-министра. Свобода слова -это хорошо, подумала я, но не до такой же степени. И тут, к своему ужасу, я разглядела имя художника - это был мой собственный семилетний сын Ральфи Кабо. Изучая жизнь ссыльных, школьники брали себе подопечных «конвиктов», и Ральфи умудрился выбрать тезку премьер-министра. Вот тогда я и подумала: а почему бы и нам не гордиться российскими ссыльными, трудом которых закладывалась нынешняя благополучная Австралия. Оставалось только их найти.

Оказалось, что среди заключенных английских тюрем, которых собирались отправить с Первым флотом в Австралию, был человек по имени Джон Браун, который, когда его приговорили к семи годам ссылки за кражу шкатулки и занавески, взмолился о пощаде, заявив, что он русский. Похоже, его действительно простили, так как ни с Первым, ни со Вторым флотом в Австралию он не приплыл, и мы, таким образом, потеряли уникальный шанс оказаться среди соучредителей австралийской нации.

Но оставалась надежда на другой Первый флот, тасманийский, который в 1804 году привез уголовников осваивать Землю Ван-Димена (остров Тасманию). И тут меня ждало открытие. Когда русские корабли «Крейсер» и «Ладога» зашли в мае 1823-го в Хобарт на Тасмании, они встретили, как писал в дневнике капитан Андрей Лазарев, «пожилых лет уроженца белорусского Потоцкого; ежели верить словам его, он в царствование императрицы Екатерины II был нашим армейским офицером и судьбами превратного счастия занесен в Англию, а оттуда в 1804 году отправлен на Вандимиеновый остров в числе преступников; с 1810 года он пользуется свободою, имеет в городе дом, жену и взрослых детей». И действительно, среди первых ссыльных был человек со странным именем Джон Потэски (Potaskie) (приключения славянских имен в Австралии - особая тема). Осужденный за кражу мотка тесьмы и галантерейных мелочей, он получил стандартные семь лет ссылки. С ним в неведомую Ван-Дименову Землю отправилась его молодая жена-ирландка Кэтрин. В отличие от жен декабристов, о ней никто не слагал стихов. Когда, зачав и выносив ребенка на корабле, Кэтрин родила девочку в день провозглашения нового поселения Хобарт, Джон не колеблясь выбрал имя для своей дочери: Кэтрин - в честь матери. Этой девочке принадлежит честь быть первым белым ребенком, родившимся на Тасмании.

И вот, почти два столетия спустя, я пью чай в гостеприимном доме Мэри Пурселл, праправнучки той Кэтрин, и держу в руках ее фотографию. С портрета на меня смотрит благообразная старушка в чепце и шали. Только глаза, кажется, выдают трагедию ее юности, когда в 17 лет она потеряла в один день возлюбленного - отца ее незаконнорожденного сына - и брата, повешенных за грабеж. Кэтрин, дожившая до века фотографии, унесла в могилу все тайны своей семьи. «Мы полагаем, - говорит Мэри, тщательно подбирая слова, - что после переезда части семьи с Тасмании в Викторию около 1853 года они приложили все усилия к тому, чтобы изгладить память о тяжелых годах и начать новую жизнь в Виктории». Но в 1980-х годах краеведы-энтузиасты раскопали историю семьи Кэтрин и Джона Потоцких. Сейчас в Австралии живет девятое поколение их потомков, общее число представителей этой фамилии перевалило за полторы тысячи.

Ссыльных россиян в Австралии насчитывалось не менее трех десятков, и каждая жизнь - приключенческий роман. Был среди них архангельский купец голландского происхождения Абрахам ван Бринен - джентльмен, трижды попадавшийся на подделке чеков. Был крещеный индеец Даниил Детлов фон Ранцов. Был солдат Павел Стемпин, родившийся в Польше, арестованный в Испании в 1813 году; сосланный пожизненно в Австралию, он стал слугой известного путешественника-первооткрывателя Джона Оксли. Первым этнически русским ссыльным в Австралии считается Константин Милков (Мильков), одноглазый объездчик лошадей из Москвы, получивший в лондонском суде семь лет ссылки за украденный кусок бекона. По всему видно, что на воровство его толкнул голод. Возможно, это был моряк, возможно, дезертир из русской армии. В 1816 году он прибыл в Австралию. Архивы позволяют проследить жизнь Константина год за годом. Видно, как постепенно он врастает в австралийский быт, и даже фамилия его трансформируется - Milcow, Meliko, Meleke, Millers. Но в 1825 году сведения о нем обрываются. Вряд ли он уехал из Австралии, ведь он не пытался вернуться на родину, когда в начале 1820-х годов в Сидней один за другим заходили русские корабли. Скорей всего, его могила навсегда затерялась в австралийском буше. Но мне хочется верить, что однажды где-нибудь обнаружится его потомок.

Старатели

Как известно, значительным периодом австралийской истории была золотая лихорадка, трепавшая страну на протяжении всей второй половины XIX века. Конечно, и здесь не обошлось без русских. О первом найденном самородке было официально объявлено в 1851 году, и на континент хлынул поток искателей счастья. Новости о «золотой горячке» в далекой Австралии захватили и русских. Один такой случай описан в «Былом и думах». Герцен рассказал историю офицера Стремоухова, бежавшего из России в Европу в конце 1840-х годов. Видя, как он постепенно все больше нищает и опускается, русская колония в Лондоне собрала для офицера деньги и вещи и решила отправить его в Австралию, где недавно открыли золото. Прощаясь, Стремоухов со слезами на глазах говорил: «Как хотите, господа, а ехать в такую даль не легкая вещь. Вдруг разорваться со всеми привычками, но это надобно…» Увы, русская обломовщина взяла верх, и спустя несколько месяцев Стремоухова обнаружили не «на берегах Виктории-ривер», а в лондонском кабаке, откуда за буянство и воровство он угодил в тюрьму.

Среди россиян, все-таки добравшихся до золотых приисков, был Вильям Эммарманн, сын петербургского сапожника. В Австралии он стал национальным героем, пав смертью храбрых во время знаменитого эврикского восстания золотоискателей в Балларате в 1854 году. Это был своего рода Ленский расстрел, ставший символом австралийского духа «непокорности» и положивший начало демократическим преобразованиям в Австралии. Для баланса отметим, что и по другую сторону баррикад, в рядах правительственных войск, был поляк, бывший подданный Российской империи Ладислаус Коссак.

Скальды и свэгмены

При всей своей непохожести на англосаксов русские удивительным образом вписывались в австралийскую легенду. Одним из краеугольных камней ее является культ товарищества, у австралийцев для него есть специальное слово mateship. В городке Холлс-Крик на суровом северо-западе Австралии эта идея персонифицирована в виде памятника: золотоискатель везет занемогшего товарища в одноколесной самодельной тачке через пустыню. Имя золотоискателя - Русский Джек.

В действительности его звали Иваном, а фамилия его в документах появляется в форме «Фредерикс» или «Киркос». Этот бывший матрос из Архангельска сочетал богатырскую силу и доброе сердце. Ему по плечу было и выпить полбутылки виски залпом, «из горла», и съесть яичницу из нескольких огромных яиц эму, и расправиться с крокодилом, схватившим его за ногу, и унести с собой тюрьму, когда невтерпеж было опохмелиться, - тюрьмой в тех местах называли огромное бревно, к которому приковывали преступников.

Имя «Русский Джек» стало нарицательным, так называли бродяг со скаткой-свэгом за плечами, кочевавших в поисках удачи или куска хлеба по дорогам Австралии. Фигура бродяги-свэгмена - еще один краеугольный камень австралийской легенды. Waltzing Matilda, песня о таком бродяге, стала неофициальным гимном Австралии.

Бродяги не вели дневников и не писали воспоминаний; тем интереснее найти следы, оставленные ими на земле и в истории Австралии. Благодаря архивным документам удалось вернуть из небытия несколько таких колоритных лиц. Джон Пачолков, моряк из Архангельска, попал в Австралию в 1871 году на новозеландской шхуне. 37 лет спустя, подавая прошение о натурализации, в графе «место жительства» он указал: «Хожу из одного места в другое, никогда не жил на одном месте более 13 месяцев». На момент натурализации он раскинул свой лагерь на окраине Бандаберга в Квинсленде.

Были среди бродяг и дезертиры с русских военных кораблей, посещавших Австралию на протяжении XIX века. Erona Irafee Kyznecov (читай Ерема Ерофеевич Кузнецов) из Томска в 1888 году дезертировал с «Наездника» в Брисбене, а целая группа русских бежала в 1901 году с «Громобоя», направленного в Мельбурн с официальной миссией на празднование юбилея Австралийской федерации. На дорогах Квинсленда, по которым бродил Кузнецов, он был известен под именем Русский Джо. Alfroniza - скорей всего Афанасий - Морозов с «Громобоя» стал Джеком Морисом и работал плотником в лесах Гипсленда, в поселке с любопытным названием Bunyip Swamp, которое можно перевести как Болото Лешего. Одессит Иосиф Тимофеевич Ханне (реконструировать его фамилию я не берусь) искал золото по всему Квинсленду и даже провел 18 месяцев на островке в архипелаге Луизиады; другой старатель-авантюрист, Евгений Захаров из Грайворона под Белгородом, отправился из Австралии искать золото на Новую Гвинею и погиб там в горах в 1931 году.

О популярности выходцев из России свидетельствуют и некоторые местные топонимы. На детальной карте Западной Австралии можно найти ручей Русского Джека и колодец Русского Билла, а в Квинсленде - ручей Русского Джо и Русскую Балку. В Дарвине, столице Северной территории, вокруг ручья Людмилы вырос целый район с тем же названием. Хоть австралийцы произносят это название как «Ладмила», назван он в честь русской девушки из Вятской губернии. Ее отец Морис Хольц(е) родился в Германии, где получил специальность ботаника; в 1862 году он иммигрировал в Россию и вскоре женился на русской дворянке Евлампии Семеновне Мезенцевой. В 1872-м неясные семейные обстоятельства вынудили их покинуть Россию. Привлеченные слухами об открытии золота на тропическом севере Австралии, они отправились в Пальмерстон (ныне Дарвин) с волной первых переселенцев. Их дети, родившиеся в России, - Николай, Владимир и Людмила - легко вписались в мир пионеров Северной Территории, а вот Евлампии, привыкшей к служанкам и горничным, поначалу пришлось очень нелегко, на жизнь она вынуждена была зарабатывать стиркой. Ее внучка Виннис Редигер вспоминает: «Эта работа уронила ее очень низко в глазах других белых поселенцев. Ей было особенно трудно потому, что она не могла хорошо говорить по-английски, а также потому, что она принадлежала к нации, которую ненавидели». Только когда ее дети пошли в школу, Евлампия начала осваивать английский вместе с ними. Постепенно дела семьи пошли на лад, особенно после назначения Мориса Хольце правительственным садовником пальмерстонского ботанического сада.

Хольце много сделали для развития тропического земледелия на Северной территории, и их имена носят там несколько улиц. Есть даже дорога Валлаби Хольце, она названа в честь второго сына, Владимира. Он пятьдесят лет проработал в пустыне среди аборигенов на телеграфной станции к югу от Пальмерстона. Здесь имя «Владимир» и превратилось в «Валлаби» - так в Австралии называют одну из разновидностей кенгуру. В 1903 году, когда в гостях у Хольце побывал русский путешественник Александр Ященко, он отметил, что Евлампия все еще помнит русский язык, но «поставила крест на свое русское прошлое, и на мой вопрос, не скучает ли о русском снеге, поспешно ответила, что нет».

Представить себе мир русских, обретших новый дом в экзотической Австралии, теперь не так-то легко, но один из них рассказал о себе. Это петербуржец Валерий Бородин. В 1946 году, уже глубоким стариком, он натурализовался в Австралии под именем Уильям Броди. В юности он получил от деда в наследство огромное состояние - 11 тысяч фунтов, десять лет путешествовал по всему миру и, наконец, в 1911 году высадился в Австралии. Как и многих других, его захватила мечта о новом богатстве, и он долго кочевал по Квинсленду в поисках опалов и золота. Когда старательская удача покидала его, он ловил кроликов, тем и жил. «Скотоводческих ферм и приисков, где я работал, было так много, что перечислить их все не хватит места», - написал он в прошении о натурализации.

Незадолго до смерти он наскреб необходимые пять фунтов и оформил авторское свидетельство на свои песни. Характерно, что пел Бородин/Броди не о детстве в России, не о молодости в Европе и Америке, а о старости в Австралии. Его песни, то сентиментальные, то шутливые, полны австралийских реалий и сленга. На склоне дней он мечтал обрести утешение и покой в «хижине из коры» на берегу Муррея, который струит свои воды под шелест листьев высоких эвкалиптов.

История ранних русских иммигрантов в Австралии, конечно же, гораздо богаче. Они рубили сахарный тростник, основывали русские поселки посреди тропических джунглей, женились на аборигенках, отправлялись за моря воевать в составе Австрало-Новозеландского армейского корпуса. Оставаясь русскими, они стали частью австралийской легенды, австралийской истории. Но они - эти индейцы Детловы и Валлаби Хольце - и наша история, сохранившаяся в памяти, архивах, а также в названиях ручьев и дорог.

Канберра

Дмитрий Галковский

Учи албанский

Маленькая балканская страна как сбывшаяся мечта Белой Армии

I.

После окончания Гражданской войны обломки русского офицерского корпуса оказались на Западе. Поскольку речь шла о деталях первоклассной военной машины (таких аппаратов было три-четыре на весь мир), русских офицеров стремились использовать многие и многие государства. Государства высшего класса не очень нуждались в импортных деталях, поэтому устроиться в французскую или английскую армию было трудно. Зато русских хорошо брали в армии рангом пониже. Разумеется, в основном младших офицеров и с понижением в чине. Иногда при этом происходили забавные курьезы. (Как и смерть, эмиграция вещь не только страшная, но и смешная.)

Например, во время Первой мировой войны Сербия решила наградить русских офицеров своими орденами.

В порядке демонстрации союзнических отношений. Выделили несколько орденов Андрея Первозванного и «Звезду Карагеоргия». У русских одноименный орден Андрея Первозванного считался высшим, поэтому начальство громкую железку распределило среди особо отличившихся или знатных кандидатов. А непонятная «Звезда» досталась некоему офицеру Миклашевскому по принципу «на тебе, боже, что нам негоже». Когда Миклашевский в 20-е годы стал устраиваться на службу в югославскую армию, к его удивлению выяснилось, что это высшая награда Югославянского королевства. Его взяли без всяких условий и на самую выгодную должность.

Надо сказать, что в югославской армии было особенно много русских эмигрантов. Подобное обстоятельство объяснялось монархическим типом правления, православием и профранцузской ориентацией этого балканского государства. Значительное число русских служили стражниками на югославско-албанской границе, где успешно боролись с разбойниками и контрабандистами. В 1924 году ситуация в Албании осложнилась. К власти пришел просоветский режим Фан Ноли, важную роль в Тиране стал играть большевистский дипломат Краковецкий. Все это накалило и без того напряженную обстановку. Поэтому Белград предоставил политическое убежище сопернику Фан Ноли Ахмеду Зогу, крупному феодалу и бывшему офицеру австро-венгерской армии. Зогу вдобавок к нескольким сотням абреков из своего клана решил навербовать отряд наемников из русских эмигрантов и совершить в Тиране государственный переворот. Белград смотрел на это сквозь пальцы, поставив единственным условием, чтобы главою русского отряда был старший офицер югославской армии. Таким офицером стал полковник Миклашевский. В отряд вошли более ста человек, на командных должностях были полковник Берестовский (заместитель командира), полковник Русинов (начальник штаба), полковник Барбович (командир батареи), полковник Улагай (начальник пулеметной команды) и еще десяток младших командиров. На вооружении отряда были восемь итальянских пулеметов «Фиат» и четыре устаревших горных пушки. На границе к русским присоединился отряд авантюриста Гильярди- как и Зогу, бывшего австро-венгерского офицера. До войны он застрелил в зале суда террориста, который по ошибке вместо брата-политика убил его мать. После этого ему пришлось перейти на службу в албанскую армию. Этот отряд играл вспомогательную роль. Ударной силой заговорщиков были русские головорезы.

Операция вторжения продолжалась несколько дней, семитысячная армия Албании не оказала сотне русских почти никакого сопротивления, части разбегались в разные стороны и бросали оружие. Фан Ноли вместе со своим окружением спасся на четырех пароходах, отплывших из Дураццо. Дипломатические отношения с СССР были разорваны.

Войдя в Тирану, русские оказались единственной организованной силой в столице и в стране. Зогу собрал фиктивное учредительное собрание, долженствующее выбрать его президентом. В случае отрицательного результата русские имели приказ расстрелять собрание из пушек и пулеметов; к счастью, этого не потребовалось. Началась недельная пьянка. После выплаты большой суммы золотом Зогу предложил русскому отряду остаться в Албании. Миклашевский снова перешел в югославскую армию, а остальные остались в Албании по трехмесячному контракту. Работы им хватало: с помощью русских наемников Зогу уничтожал основу политической нестабильности - кланы сепаратистов. Поэтому контракт периодически возобновлялся шесть раз, до 1927 года. После этого всем русским была предложена пенсия в размере жалования при условии, что они поселятся в Албании. Сначала согласились все, но в течение последующих двенадцати лет ветераны путча постепенно эмигрировали из страны с некомплиментарным русским населением (во многом благодаря этому обстоятельству Зогу так и обхаживал наемников - ему было важно отсутствие контактов с местными беями). Однако часть офицеров стали кадровыми албанскими военными и занимали высокие чины в местной армии. Сукачев командовал гвардейским полком, Белевский - гвардейским эскадроном, Красенский заведовал артиллерией, Улагай также занимал высокую должность.

В 1928 году Зогу стал королем и сидел на троне вплоть до итальянского вторжения весной 1939 года. По условиям Албании это был лучший политический деятель, обеспечивший процветание и стабильность стране, до этого на протяжении столетий бывшей бандитским анклавом.

Так по иронии судьбы в опереточных масштабах сбылась мечта Белого движения: уничтожение красного правительства и установление просвещенной монархии бонапартистского типа.

II.

Но ирония албанской авантюры гораздо круче. Пока я изложил только официальную версию событий. В советской России история русской эмиграции - этой «России №2» -просто замалчивалась, а в эмиграции с элементарной фактографией дело обстояло неплохо: русские беженцы были людьми образованными. Но аналитический центр русского государства погиб в феврале 1917 года. Из-за крайней централизации России достаточно было одного кинжального удара. Период 1917-1922 годов - агония слепого гиганта, далее жизнь русских- это жизнь интеллектуальная, жизнь культурная, но никак не политическая. Русские люди запрыгали на столе для политического пинг-понга целлулоидными мячиками. Чпоки-чпок, чпоки-чпок. Шарик налево, шарик направо.

И только сейчас, после столетней мучительной концентрации России, стало возможно сколько-нибудь серьезное рассмотрение геополитического пазла ХХ века.

Посмотрим на события в Албании под несколько другим углом зрения. Не с подножья, а со второго этажа пирамиды. Уровень красного колеса мы уже прошли.

Итак, Албания, 1924 год. Кто такой стоящий у власти Фан Ноли? Во-первых, это православный епископ - а все знают, что Албания страна преимущественно мусульманская (среди албанцев 70% мусульман, 20% православных и 10% католиков). 20-е годы - время гонений на религию (и особенно на православие) в России. Священников бросают в тюрьмы, лишают гражданских прав, подвергают оскорбительной травле. Патриарх Тихон живет в обстановке запугивания и провокаций. Во всем мире христианские организации возмущены, а особенно православные. И вот албанский православный священник, и не простой батюшка, а иерарх, впадает в коммунистическую ересь.

Возникает вопрос: что могло объединять коммунистического комиссара и главу Албании? Комиссар громогласно заявлял, что хочет сделать его страну образцово-показательным коммунистическим государством, плацдармом мировой революции на Балканах. Фан Ноли, пришедший к власти якобы на большевистские деньги, ему смущенно поддакивал.

Что же это за человек, Фан Ноли? Может, недалекий и малограмотный обскурант? Оказывается, высокообразованный интеллектуал, полиглот. Окончил американский Гарвардский университет. До того как стать главой Албании, прожил 14 лет в США - там принял сан, затем стал епископом местной албанской православной церкви. (Между прочим, в это время в США находился и Тихон, будущий патриарх всея Руси, живший в Америке около десяти лет и ставший почетным гражданином США.)

После изгнания из Албании Фан Ноли возвращается в родную Америку, где в 1938 году заканчивает консерваторию, в 1945-м становится доктором философии Бостонского университета, занимается литературной и научной деятельностью. Там же в 1965 году он умирает.

Думаю, понятно, что этот человек агент не Коминтерна, а США. Цель тогдашней Америки - превращение Албании в государство латиноамериканского типа. По форме совершенно независимого, а на деле полностью контролируемого Вашингтоном при помощи экономических рычагов. Цель же европейских держав в ту эпоху была диаметрально противоположной. Старый Свет стремился подчинить все, что можно, своему непосредственному политическому влиянию и сделать частями своих колониальных империй. В первую очередь такая политика диктовалась экономическими соображениями. Даже Англия не могла конкурировать с Америкой в политически нейтральном пространстве. Политика открытых дверей автоматически приводила к вытеснению старых стран с экономических рынков. В этой связи понятно неожиданное православие американского ставленника. По правилам того времени беспроблемному разделу и аннексии подлежали только нехристианские страны. Даже первобытная Эфиопия из-за своего христианства умудрилась сохранять независимость. Мусульманскую Албанию можно было легко уничтожить. Поэтому-то албанский националист Фан Ноли решил стать православным. Задача облегчалась еще тем, что на самом деле албанцы были весьма индифферентны к религии; собственно, основная часть народа не верила в обычное мусульманство, а была привержена дервишской секте бекташей, соединяющей черты мусульманства и христианства (вплоть до идеи троичности божества). Не случайно Албания до сих пор является единственной страной мира, в известный момент вообще отказавшейся от какой бы то ни было религии. Энвер Ходжа (выходец из семьи бекташей) в 1967 году запретил под страхом уголовного наказания исповедование любой религии.

Следует учесть, что Фана Ноли свергла не кадровая русская армия. Историки гражданской войны и эмиграции делают величайшую ошибку, отождествляя Белую Армию с армией Российской империи. Русская армия - это основа европейского аппарата, который был сломан в марте 1917 года. Белая кувыркармия имела к ней отношение весьма косвенное, хотя, конечно, большее, чем армия Красная. Но и Красная Армия имела сравнительно много общего с армией русской. Разумеется, если учесть, что таковая была уничтожена. «Генералы» и «полковники» белого движения - это прапорщики, поручики, штабс-капитаны. В лучшем случае кучка предателей и отщепенцев русского генералитета, связавшаяся с политическими авантюристами, использованная втемную и вышвырнутая на свалку истории. Поэтому ранг деятелей албанской авантюры надо сильно понизить. Красенский - прапорщик, Белевский - юнкер, Барбович - ротмистр, Улагай - есаул, Сукачев - штабс-ротмистр. Это чины не выше капитана, причем и они получены в условиях ускоренного производства военного времени.

Значит, в этом случае мы имеем дело не столько с идейными, дееспособными членами «русского аппарата», окончившими военную академию, сколько со спецами-наемниками, авантюристами, «дикими гусями». Наемник же по определению ДИВЕРСАНТ, то есть человек, работающий в разведке или на разведку. На кого же работали «русские албанцы»? Давайте посмотрим.

Активными игроками против американцев тогда были англичане, французы, в меньшей степени итальянцы. Внешняя активность Германии, европейской полуколонии, была сведена к минимуму, Югославия и Греция являлись сателлитами. Итак, на кого работали русские «дикие гуси»? Италия ставила своей целью прямую аннексию Албании, Франция была заинтересована в разделе албанского государства между своими сателлитами Югославией и Грецией. А Англия стремилась сохранить независимость этой страны, но при этом а) добиться выдавливания из региона американцев, б) иметь возможность использовать Албанию в качестве разменной монеты в своих геополитических интригах. Очевидно, что в албанском перевороте были заинтересованы все европейцы, но итальянцы и французы лишь не препятствовали активным мероприятиям, а провернули дело и затем неизменно поддерживали Зогу англичане. Характерно, что ориентировавшийся на Францию глава Русского общевоинского союза Врангель прямо запретил русским формированиям сотрудничать с албанскими властями.

Почему Фан Ноли связался с Краковецким? Потому что американцы считали, что в интересах СССР тоже поддержка независимой Албании. Как и в интересах Англии. Только Англия была заинтересована в независимости ДРУГОЙ Албании. Английской. Была страна еще помельче и попроще, чем албанская мушка, - одноклеточный Кувейт. В 1899 году Великобритания заключила договор с ее султаном, согласно которому тот получает от англичан зарплату, превращает свою страну в английскую колонию, но делает это тайно. После этого турки, немцы, французы и прочие американцы продолжали крутиться вокруг стратегически важного Кувейта. Кто на «независимое государство» давил, кто запугивал, кто пытался подкупить. А англичане УЛЫБАЛИСЬ.

III.

Теперь посмотрим на «красного советника» Фана Ноли, главный объект ненависти белых путчистов.

Наивный читатель подумал, что упомянутый выше Краковецкий - это какой-нибудь «еврейский комиссар», очередной «товарищ Абрам», совершенно немотивированно, в целях сатанинского вредительства, решивший положить жизнь на уничтожение бедной России, а заодно и Албании.

Не совсем так. Аркадий Анатольевич Краковецкий - кадровый офицер русской армии, потомственный военный. Во время первой русской революции служил подпоручиком крепостной артиллерии в Варшавском военном округе, в 1906 году принял активное участие в создании Всероссийского офицерского союза. Историки революционного движения очень не любят эту организацию, упоминают ее скороговоркой, отведя глаза в сторону. Мол, возникла почти случайно, от сырости, через год-два исчезла. На самом деле никуда она не исчезла, и несколько сотен офицеров, входивших в ее состав, продолжили свою революционную деятельность. Правда, информации о ВОС немного: туда принимали только офицеров и только после соответствующей клятвы. Но сущность работы подобной организации понятна. Дело в том, что все государственные перевороты так же похожи друг на друга, как войны; зная историю одной страны, можно легко восстанавливать скрытые сегменты истории страны другой. В случае русской революции очень интересно изучить историю младотурецкого переворота и военного путча в Португалии 1910 года. И тот, и другой известны достаточно хорошо.

Вернемся к Краковецкому. Подлинные нити руководства офицерским союзом шли на самый верх, к фрондирующим великим князьям. Формально руководителем организации считался полковник Масловский. В награду за молчание ему дали детский срок и вскоре выпустили на свободу, причем он вернулся на прежнюю должность в Академию Генерального штаба. Основная масса членов ВОС ушла до поры (то есть до часа Икс) в глубокое подполье - в число этих офицеров входил ряженый «под русского» радикальный офицер-поляк Деникин. Что касается Краковецкого, ему как сильно засветившемуся была уготована роль жертвенной пешки. В конце 1907 года он был арестован, обвинен в государственной измене и осужден на восемь лет каторги с последующей ссылкой. Краковецкий честно отсидел до февраля 1917 года, не проронив ни слова, за что получил от Керенского особое вознаграждение. Его особым указом произвели из подпоручиков в подполковники (то есть из 12-го в 7-й классный чин) и открыли зеленую улицу для карьерного роста.

Но знаете, есть хорошая арабская присказка. Одного джинна заперли в бутылку на 500 лет. Первые 50 лет джинн предавался в глубине сосуда светлым мечтам о немыслимых благах, которыми он наградит своего избавителя. А затем пересидевший взаперти джинн 450 лет придумывал казни для чудака, который по глупости откроет бутылку. Соратники Краковецкого делали карьеру, устраивали личную жизнь, жили в свое удовольствие. А молодой офицерик лучшие годы жизни, с 23-х до 32-х, провел на каторге. Поэтому характер у Краковецкого сильно испортился. От революционных убеждений своей молодости он не избавился, но забирать стал сурово, по-взрослому. Краковецкий превратился в КОЗЛА-ПРОВОКАТОРА.

В Сибири наш герой быстро занимает должность сначала заместителя командующего, а зачем командующего Иркутским военным округом (генеральское место), а незадолго до октября 1917 года попадает в Петроград, где активно участвует в очередном военном путче. Путч начался 24-25 октября, но на этой фазе большевики лишь обозначали желание взять власть в свои руки. Реально при нейтралитете основных воинских формирований в городе были две силы: небольшие отряды матросов и наемников, которыми руководил глава большевистского Военно-революционного комитета подполковник Муравьев, и юнкерские училища, подчинявшиеся главе эсеровского Комитета Спасения Родины и Революции полковнику Полковникову (еще раз напомню, что реально речь идет не о полковниках, а о младших офицерах). Краковецкий занимал должность заместителя Полковникова. Сама роль Полковникова в революции достаточно двусмысленна: известно, что накануне большевистского путча он смещен за бездействие, но вряд ли речь идет о прямой измене (да и что такое «измена» в случае правительства Керенского?). Иное дело Краковецкий- уже в это время активный чекист, работающий на большевиков не за страх, а за совесть. (Видите, как у нас все устроилось: ЧК еще нет, а чекисты уже есть.) ВНЕШНЕ хлопотун, Краковецкий пытается арестовать ВРК, поднять восстание юнкеров. А по сути…

Эмигрантский историк А. Еленевский писал в 60-е годы:

«Революционные начальники гарнизонов своими действиями - провокациями - только подводили веривших им юнкеров под напрасные потери и естественные репрессии большевиков-победителей; в Петрограде ли - Полковников, в Москве ли- Рябцев, в Иркутске ли - Краковецкий поступали совершенно одинаково: начав бой с большевиками, затем заключали с ними перемирие и соглашались на сдачу оружия - разоружение, - а отсюда - сдача на милость или немилость красных…»

Октябрь 1917 года политически - борьба за власть двух революционных партий: эсеров, стоявших у власти, и социал-демократов большевиков, получивших возможность претендовать на нее и захватить ее.

ЦК партии эсеров запрещал категорически своим организациям вооруженную борьбу с большевиками, и выступления против красных производились по личному почину членов военной секции партии эсеров… Поэтому-то даже успешные боевые действия не давали никаких результатов, так как главари после перемирия разбегались и оставляли массу, шедшую за ними, на растерзание озверелых победителей.

Когда иркутский совдеп потребовал разоружения училища и школ, то в них были собраны митинги для решения - драться или подчиниться. Характерным оказалось и поведение большинства кадров: на 90% они уклонились от всякого участия в событиях; поэтому юнкерам приходилось или становиться под команду случайных офицеров, или же выбирать себе начальников.

В какой мере прилагал свои руки к организации выступления пресловутый Краковецкий… не очень ясно, но на нем лежит вина за такой пропуск, как уход трех запасных батарей с 18 орудиями на сторону красных, вследствие чего юнкера оказались в крайне невыгодном положении, имея только два десятка пулеметов и два-три бомбомета… Таким образом, против запасных полков… укомплектованных в значительной части бывшими ссыльно-каторжниками и присоединившимися к ним 4000 рабочими Черемовских копей - всего приблизительно 20000 человек, - оказались около 800 юнкеров и сотни полторы добровольцев.

Как известно, в то время как юнкера захватили большую часть города, развивали наступление, теснили красных и дальше, Краковецкий… на девятый день боя заключил трехдневное перемирие, затем согласился разоружиться и распустить участников боев.

В этом случае все характерно: подбивание из-за кулис эсерами юнкеров на выступление, уклонение кадра училищ и школ прапорщиков от руководства юнкерами и событиями и, наконец, боевая настроенность юнкерской массы, готовой идти на бой в почти совершенно безнадежной обстановке, не имея никакой руководящей и ясной цели.

Это настроение юнкеров нельзя считать за защиту своих военно-профессиональных интересов: при посещении 6-й Московской школы прапорщиков (4-6 июля 1916 года) генерал Адамович задал вопрос: кто предполагает остаться на военной службе после окончания войны? Утвердительных ответов последовало только 5%.

Выступление иркутских юнкеров было общим отзвуком на действия, практику и идеологию большевиков, шедших к власти не только силой, но и путем массовых совершенно бессмысленных и ненужных жестокостей; юнкера как представители части российского населения инстинктивно противились превращению России в базу- человеческую и материальную-мировой коммунистической революции».

Юнкера - это просто молодые русские ребята, вооруженные гимназисты и студенты, выступающие против полоумного террора, но всегда гибнущие из-за своей полнейшей политической неопытности.

Историк только немного ошибается в случае с Петроградом. Орудовал там тот же Краковецкий, а Полковников лишь попустительствовал. Затем он действительно решил оказать сопротивление путчистам, бежал на Дон и вскоре был повешен. Судьба Краковецкого другая. Из Питера он не бежал, а был направлен большевиками. Точнее, лицами, стоявшими за большевиками. Иркутские события - лишь маленький эпизод деятельности Краковецкого в Сибири. Здесь политический провокатор развернулся во всю ширь. Он стравливает левых эсеров и эсеров правых, всех эсеров оптом пытается направить на Колчака, Колчаку пытается сдать эсеров, вбивает клинья между Колчаком и атаманом Семеновым и, конечно, между Востоком России в целом и ее Югом (участвует в переговорах с украинской Радой). Краковецкий входит в сибирское правительство, затем сближается с чехословаками и становится одним из инициаторов предательства Колчака со стороны Гайды. Джинн вырвался на оперативный простор. И все люди, имевшие неосторожность связаться с Краковецким, мгновенно проигрывают. Мрут как мухи. В 1920 году Краковецкий начинает работать на ЧК официально, едет через США в Чехословакию, стравливает уже эмигрантов, арестовывается и высылается из Франции, переходит на работу в Народный комиссариат иностранных дел. В Москве по старой привычке выступает провокатором на инсценированном процессе эсеров. И, наконец, становится советским полпредом в Албании. Где «поддерживаемый» им режим рушится через пару месяцев. Как же Москва наказала своего агента за столь оглушительный провал? Повысила в ранге и направила с дипломатической миссией в Китай. Очередной шурум-бурум - и мастер-ломастер снова в Москве. Организует печатание фальшивых денег в особом бюро экономического управления ОГПУ.

Вопросы есть?

Теперь, надеюсь, понятно, почему горстка офицеров из Белой кувырк-армии без всякого сопротивления завоевала балканскую Чечню. Это произошло по той же причине, по какой предводительствуемая Троцким и Фрунзе Красная кувырк-армия разгромила Белую кувырк-армию, возглавляемую все-таки профессиональными военными. Шарик налево, шарик направо.

IV.

Ну, а кода будет такая.

Сначала о шлаке.

Подпоручик Краковецкий - 1937, пуля в затылок.

Прапорщик Красенский - 1945, петля на шею.

Юнкер Белевский - 1943/5, убит в бою.

Ротмистр Барбович - умер в лагере для перемещенных лиц в Германии в 1947-м.

Такова судьба большинства фигурантов нашей истории. Кого убили, кто умер в лагере, кто (лучший случай) не успел дожить до развязки. Но есть и пара небожителей.

Есаул Кучук Улагай. Несмотря на то, что имел чин СС и входил в состав Мусульманского комитета по освобождению Кавказа, не был выдан англичанами Сталину, а вовсе даже наоборот: доставлен в сопровождении английского офицера вместе с семьей в Рим и затем переправлен в Чили, где устроен на хорошо оплачиваемую работу.

Штабс-ротмистр Сукачев - именно его пародийные воспоминания до сих пор служат основой официальной интерпретации албанской авантюры. В 1939 году после итальянского вторжения (точнее, после провокационной СДАЧИ Албании КЕМ-ТО накануне Второй мировой войны), будучи главой местной гвардии, перешел на сторону Муссолини. После высадки союзников на Апеннинах Сукачев не моргнув глазом перешел на сторону англичан и стал в том же чине служить на стороне антигитлеровской коалиции. К 1949 году этот циничный авантюрист дослужился до итальянского бригадного генерала, вышел в отставку и уехал в США. В своих мемуарах он похвалялся, что до Албании торговал в Белграде сгнившим на складе сыром, выдавая его за «настоящий французский рокфор». Глазами гнилого Сукачева 80 лет все и смотрели на историю русских в Албании.

Что касается короля Зогу, он после вторжения 1939 года эмигрировал в Лондон. Его сын, наследник престола, живет запасной фигурой в ЮАР, ждет, когда Люди фигуру двинут. (Могут.)

V.

Есть в загадочной истории Албании, этой мушки дрозофилы европейской политики, многое, оставшееся за рамками нашей статьи. Собственно, за рамками осталась основная масса событий. Но смысл понятен. Люди, понимающие про второй этаж, легко поднимутся на третий и на четвертый. Время русского пинг-понга заканчивается.

Скажу только об одном. СССР на протяжении десятилетий занимался политическим хулиганством, не ставил ни в грош общественное мнение всего мира, огромные страны с разными целями и разной историей были скомканы советской пропагандой в единый безобразный ком «империалистических государств», который советские агитаторы пинали как хотели. На первый взгляд подобная политика, при всей ее наивности и откровенной глупости, все же свидетельствует о независимости и известной национальной гордости. Мол, никого не признаем, никого ни о чем не просим, опираемся на собственные силы.

Но давайте посмотрим на историю послевоенной Албании. В 1944 году там к власти приходят коммунисты. Вначале Албания становится сателлитом Югославии, речь идет о присоединении к СФРЮ в качестве еще одной федеративной республики. Однако в 1948 году местный лидер Энвер Ходжа делает кульбит и переориентируется на СССР, объявляя своего бывшего сюзерена врагом № 1.

В общем, это «нормально». В начале 60-х Албания, в свою очередь, объявляет Советский Союз флагманом ревизионизма, разрывает с Москвой дипломатические отношения и становится китайской марионеткой. Ладно. Это уже экзотика, но еще возможно. Но в 1978 году в Албании раскрывается «китайский заговор», отношения с Пекином сводятся к нулю, в 1981 году прямо на пленуме ЦК второй человек в партии Мехмет Шеху кончает с собой путем выстрела в затылок, и его объявляют американо-советско-китайским шпионом.

Предлагаю читателю небольшое домашнее задание: подумать, почему карликовую нищую деспотию, противопоставившую себя всему миру, терпели (в Европе!) больше 40 лет. Или, иными словами, что за чудище реально стояло за режимом Энвера Ходжи.

Леонид Лазутин

Сбереженное смолоду

Кадетская перекличка

Катастрофа старой России острее всего проявилась в бездомной юности ее воинов, для которых «Капитанская дочка» оказалась переписана с иным финалом. В конце Гражданской войны генерал Врангель отдал приказ снять всех подростков с фронта и собрать в сводном Крымском кадетском корпусе, который через короткое время эвакуировался вместе с последними кораблями в Константинополь и Бизерту. Последними покидали Россию сибирские кадеты, путь которых лежал через Шанхай. К концу 1920 года большинство российских кадетов собрались в Югославии.

Король Александр I, сам бывший питерский кадет, принял активное участие в судьбе русских эмигрантов. Три кадетских корпуса, гимназии, женский институт были поставлены на государственное довольствие.

Первоначально в Югославии (называвшейся тогда Королевством Сербов, Хорватов и Словенцев) обосновались три кадетских корпуса - Русский, Крымский и Донской. Вскоре туда же прибыли через Варну младшие классы Киевского кадетского корпуса.

Десятого марта 1920 года группы были сведены в одну, сначала под названием Русского сводного кадетского корпуса, директором которого был поставлен генерал-лейтенант

Б. В. Адамович. Несколько позднее корпусу было присвоено окончательное название - «Русский кадетский корпус в Королевстве С. Х. С.». До 5 сентября 1929 года корпус находился в Сараево, затем был переведен в город Белая Церковь.

Помимо корпусов в Югославии, объявленных официальными преемниками Российских императорских кадетских корпусов, во Франции, в Версале по инициативе генерала Римского-Корсакова в 1930 году был основан Корпус-лицей имени императора Николая I. В 1938 году шефом лицея стал князь Гавриил Константинович, сын августейшего начальника военно-учебных заведений в России великого князя Константина Константиновича - поэта К. Р. Это учебное заведение просуществовало до начала Второй мировой войны.

Среди новых кадетов встречались люди разного происхождения. Рядом с князем Теймуразом Багратионом-Мухранским, который по материнской линии состоял в родстве с домом Романовых, а по отцовской был потомком грузинского царского рода, учились отпрыски старинной дворянской фамилии братья Лермонтовы и ребята «с вокзала». «Ты откуда?» - спросил как-то директор у нового мальчика. «С вокзала», - ответил тот. Одобрительный хохот кадетов узаконил эту формулу неблагородного происхождения. Впрочем, сословные различия в корпусе не культивировались.

Попадались среди кадетов и личности совсем экзотические. Так, перед войной в корпус ненадолго вступил Борис Коверда. В Югославию он перебрался из Польши, где отсидел десять лет в каторжной тюрьме за убийство советского посла в Варшаве Воейкова. Свой поступок Коверда объяснил желанием отомстить большевику, принимавшему непосредственное участие в уничтожении царской семьи.

Звериада

Всячески подчеркивая свою приверженность традициям русского дореволюционного кадетства, югославские и французские корпуса, однако, вынужденно приобщались к европейской стилистике. Особенно заметно это проявлялось в так называемом цуге - негласном дисциплинарном кодексе устройства внутренней жизни корпусов. Цуг вообще-то существовал со времен юнкера Михаила Лермонтова. Но тогда он представлял собой род современной дедовщины, в Европе же стремительно преобразовался в демократический порядок самоуправления. Старшие воспитанники корпусов образовывали нечто вроде парламента. Возглавлял его «генерал» - старшекурсник, наделенный беспрекословной властью. У него были два помощника-«адъютанта». А, скажем, в Белой Церкви важным лицом в правлении корпуса был хранитель «Звериады» - рукописного журнала, в котором помещались стихи, рассказы и карикатуры, посвященные разнообразным событиям кадетской жизни. Особый раздел был отдан характеристикам преподавателей, иногда крайне непочтительным, и шаржам на них. «Звериада» лежала под замком в тумбочке Хранителя, и никто, включая директора корпуса, не имел права ее трогать.

Самоуправление простиралось и много дальше. Известен случай, когда целый класс ушел в ближайший лес и оставался там несколько суток, до тех пор, пока директор не отменил несправедливое решение об увольнении одного кадета. В мемуарах зафиксирован и другой пример. В младших классах завелась азартная игра, причем играли сначала на пирожки, которые подавали к ужину, а потом и на котлеты. У многих ребят росли долги на месяцы вперед. При довольно скудной кормежке должники начали буквально голодать. Вмешались старшекурсники. Демонстративно играя втроем против одного, они погасили все долги. После этого кадетский парламент вынес постановление навсегда прекратить азартные игры.

Незабываемым событием кадетской жизни был ночной парад на корпусном плацу, на котором выпускники передавали старшинство следующему за ними курсу. Выбирался новый Генерал и другие преемники кадетской власти. Преподавателей к участию в этой церемонии категорически не допускали.

Учеба в корпусе заканчивалась экзаменами на «матуру» - аттестат зрелости, позволявший поступать в югославские и французские вузы. Большинство выпускников поступали в Белградский университет, другие уезжали на учебу в Бельгию или Чехословакию, где к концу 30-х образовались крупные кадетские сообщества, оказывавшие всяческую помощь вновь прибывающим.

Война

Самой драматической страницей истории русского зарубежного кадетства стала Вторая мировая. Тогда впервые было поставлено под сомнение до тех пор незыблемое кадетское братство. Серьезные разногласия в рядах кадетов начались после нападения Гитлера на СССР. Все восприняли это событие по-разному. Одни сочли сотрудничество с немцами предательским и для себя невозможным, другие придерживались прямо противоположной точки зрения. Последние полагали, что вступить в ряды вермахта значит участвовать в освобождении России от большевиков. На волне таких настроений возник кадетский Союз нового поколения, призывавший всю русскую молодежь к активной борьбе с большевиками, даже ценой сотрудничества с оккупантами. Тогда же в Югославии был сформирован Русский охранный корпус под командованием генерала Михаила Скородумова, в который вступили много кадетов. На русском фронте корпус, правда, не был, но в Югославии старательно боролся с партизанами. При приближении советской армии «охранители» стали с боями прорываться сквозь боевые порядки армии Тито на запад, выжить удалось единицам.

По другую сторону оказались кадеты, вступившие по окончании корпуса в югославскую армию. Они первыми приняли бой с Германией, когда она напала на Югославию. Большинство их погибли, другие оказались в немецких лагерях военнопленных.

Одна из ярких судеб - Павлик Гайдовский-Потапович. Он родился в 1905 году недалеко от гоголевской Диканьки. В 1920 году вместе с Крымским кадетским корпусом эмигрировал в Югославию. После окончания Белградского университета получил место инженера на угольной шахте бельгийского Лимбурга. В 1942-43 годах оккупировавшие Бельгию немцы прислали на работу в шахту советских военнопленных и так называемых остовцев. Гайдовскому как единственному из инженеров, знавшему русский язык, поручили обучение новой рабсилы ремеслу.

У него, однако, были насчет соотечественников другие планы. Через своего друга-кадета Петра Крылова Павлик связался с бельгийским движением Сопротивления - так называемой Секретной Армией. Был организован побег пленных, который вошел в историю как самый дерзкий и массовый. После войны бельгийское правительство наградило Гайдановского медалью Сопротивления - высшей военной наградой для штатских лиц.

Рассеяние

В послевоенной Югославии жизнь русских белоэмигрантов стала очень тревожной. После прихода советских войск начались аресты и депортации, многие кадеты бесследно исчезли в ГУЛАГе. Впрочем, единицам удалось уцелеть. Кадет Никита Дурново незадолго до конца войны вернулся в Югославию, где его арестовали. Отсидев десять лет в концлагере, он был выпущен из Советского Союза как иностранный подданный.

Вернулся Дурново полным инвалидом. Но в одном из писем другу писал: «Я не жалею о годах, проведенных в лагерях, и не беру это с трагической стороны. Наоборот, я теперь больше привязался к нашим. Да, конечно, годы под советчиной многих испортили, но нельзя ведь по ним всех ровнять».

Те кадеты, кому повезло больше, получили после войны возможность покинуть пределы Югославии. Некоторых из них судьба занесла в самые непредставимые места планеты. По мнению автора журнала «Кадетская перекличка», на земле нет такого угла, где не жил бы хоть один выпускник корпуса.

Например, Александр Пущин уехал из Югославии в Заир. С большим юмором он рассказывал о том, как изучал без книг, словарей и преподавателей местные негритянские наречья кисуаили и линтала.

Кадет Ростислав Подрузский завербовался с группой бывших соучеников по корпусу в Марокко и остался на всю жизнь в маленьком поселке Дар-Улд-Зиду. Языки ему давались с трудом, зато он учил арабских детей с голоса запоминать стихи Пушкина и басни Крылова.

Николай Гуцаленко уехал в Перу с колонией кубанских казаков генерала Павличенко и на долгие годы исчез из поля зрения. Через много лет он подробно описал свою жизнь. Вот выдержки из его писем.

«Отговаривали меня друзья, но, упрямый хохол, я все же уехал, хоть и жалел потом и проклинал судьбу, трясясь от желтой лихорадки. Спасаясь от нее, убежал в конце концов на высокие горы (4000-5000 метров над уровнем моря), где женился, прижил пятерых детей, и есть у меня 13 внуков. Дети и жена - здешние граждане индейцы, меня зовут Белым Индейцем. Ведь я прожил более 50 лет и многому от них научился, особенно лечиться травами и корнями. В моем кабинете - русский уголок, где висят портреты Императора Александра III и последней Императорской Семьи, мои донские погоны, а на иконах вышитые полотенца - подарок мамы. Там же находится альбом фотоснимков из корпусов в Сараево».

Империя

Конечно, портрет Александра Миротворца в Богом забытой перуанской глуши только насмешит ловкого, пошлого умника, считающего, что уж он-то знает, как прожить жизнь и не потеряться. Над консервативной, «не смирившейся» частью эмиграции вообще принято подтрунивать еще со времен Ильфа и Петрова («Вы, я надеюсь, кирилловец?»). Считается, что кирилловцы, кадеты, монархисты и все их церемониалы - оперетка, недоразумение, чванство на пепелище и только. Иначе взглянуть на них помогают простодушные, чудесные мемуары великого князя Александра Михайловича - точнее, важнейшая их глава под названием «Невидимая Империя князя Кирилла». Только прочтя ее, понимаешь, как не прав был великий князь Николай Николаевич с его идеологией «непредрешенчества» и как правильно поступил Кирилл, создав внешне бестолковый, переживший свое время, карнавальный «императорский двор». Ибо он нужен был им, одиноким кадетам и офицерам, в жизни которых память была равнозначна смыслу, призванию и любви.

Невозможно без слез читать о том, как в начале 1930-х какой-нибудь поручик, затерянный на Юге США или в Северной Африке, работавший официантом и по выходным только достававший ветхий мундир, с обидой писал Государю Императору: все мои сослуживцы, дескать, уже переведены Вашим Величеством в следующий чин, и только я почему-то обойден Вашим приказом. И, конечно же, царствующий дом немедленно издавал торжественный рескрипт, жаловавший офицера званием. Как писал классик, знаете ли вы, что это такое, когда человеку некуда пойти? О каком непредрешенчестве, о какой смене вех или «мудрой аполитичности» можно было говорить, когда тысячам брошенных людей требовались утешение и поддержка. Конечно же, им нужна была Империя, - и что с того, что она была невидима?

Одиночество кадетов, разошедшихся по миру из своих закрытых училищ, этих Гриневых эпохи победившего Пугачева, заслуживает почтения вне зависимости от того, склонны ли мы разделять их идеалы, чужды или близки нам их наивные, но стойкие принципы, давно уже обороненные от современного циника могильным камнем. И дай-то Бог всем тем, кто станет смеяться над «русским уголком» в комнате бедного эмигранта, найти для себя хоть какой-то приют в тот неизбежный момент, когда наша хрупкая Россия в очередной раз забудет своих не вовремя выросших мальчиков.

* ДУМЫ *

Евгения Долгинова

Отвяжись, я тебя умоляю

Чем хуже россиянину, тем лучше эмигранту

I.

Он родился в империи, в столице или на окраине без моря, в Москве, Бухаре или Львове, подростком был увезен в Израиль или США, получил образование, женился, разродился, купил дом в кредит, поездил по миру - живи не хочу.

Не хочет.

Темная хтоническая сила, черная грызь - ежевечерне она выталкивает его на форумы и в блоги и заставляет жадно, жарко следить за новостями из России. За дурными новостями из России, в которой он был, может быть, один в жизни раз, лет в десять, с классом на Красной площади, «Ленина видел», - а может быть, и не был никогда, не важно. Это потребность почти физиологического уровня - острая, болезненная, временами невыносимая.

Дурных вестей из России когда не хватало? Масштаб не имеет значения.

- Теракт, погибли сотни людей.

- Солдату отрезали ноги.

- Мент выстрелил в лицо гастарбайтеру.

- Мама плачет: обхамили в сберкассе.

- Сын министра обороны насмерть сбил на переходе пожилую гражданку.

- Платеж не прошел.

- Нассали в лифте.

- Гога вышел с вашего Шереметьева, наступил одной ногой в свежую какашку, другой - на битое стекло. И воскликнул: «Узнаю тебя, Русь! Принимаю!» Остроумно, да?

- Копцев и синагога.

- Михал Борисыча зэки порезали.

Посмотришь ленты: катастрофы, убийства, аварии, - и думаешь: чье-то сердце успокоилось, у кого-то полегчало на душе?

Я с удовольствием читаю в сети монологи бывших соотечественников о России. Их отличают злорадство, зубовный скрежет, неплохой язык и яркий образный строй. Российская Федерация- это гротескная уголовная диктатура, оруэлловско-замятинская, но с уклоном в Эдуарда Тополя, «Верхняя Вольта без ракет», где на каждом шагу убивают инородцев (по преимуществу чеченцев), в метро насилуют студенток, по городам проходят десятитысячные нацистские марши, умы и сны граждан неустанно контролирует министерство правды, а по всем каналам идут круглосуточный Путин и немножко, для разнообразия, Петросян (я, конечно, утрирую, но не очень сильно). Любимые темы этих филиппик - тоталитаризация России, удушение гражданских свобод, возрождение сталинизма, брежневщины и безжалостного совка; ксенофобия и антисемитизм, воровство и пьянство, судейский беспредел, коррупция, технологическая и интеллектуальная отсталость. Отдельный дискурс - удивительное советское прошлое, в котором не было ни детства, ни любви, ни дружества, ни стадионов и театров, но сплошь бесколбасная пустыня, штопаные колготки, конфеты «Му-му» по праздникам и тупорылая завуч-садистка, не разрешавшая читать под партой «Мастера и Маргариту».

Это, разумеется, не общеэмигрантское. Меньше всего этим страдает научная и профессиональная эмиграция (первые продолжают идентифицировать себя с российской действительностью, вторые чаще всего тоже не совершают «ментальный развод» с отечеством, даже если и обзаводятся новым гражданством). Относительно включена в процесс эмиграция этническая. Но чаще всего это касается экономической (не будем произносить всуе название мясопродукта) волны - уехавших в начале 90-х и унесших на подошвах не родину, но прилипший талон на сахар. Ныне этот талон в багете под стеклом, висит над камином- как икона в красном углу.

Вместе с тем экономической эмиграции ужасно неприятно считать себя экономической. Нужен мотив, миф, легенда, идея. И тогда - «словно смотришь в бинокль перевернутый» - и образ абсолютного ада, из которого вырвались.

Россия - до крови расчесанный, вечно воспаленный гондурас - не дает спать теплыми нью-йоркскими ночами.

II.

Товарищ юности. Не виделись семнадцать лет. Встречаемся в кафе. Он стал красивым: откуда-то выросли плечи, на лице горнолыжный загар, выглядит лет на пятнадцать моложе, чем среднестатистический его российский сверстник. Он привез мне подарок. Хлопает рукой по дивану: да где же оно? «Йо, ну что за страна! Оставил на минуту - и официантки скоммуниздили. Совок голимый, как же это я расслабился, забыл, куда приехал…» - «Да фиг с ним, - рассеянно говорю я. - Как Маша, как детки?» - «Вот совок, а! Духи были, весь вспотел, пока выбирал». Потом мы зайдем в квартиру, где он остановился, посмотреть фотографии и увидим: духи лежат на столе. Eternity Summer. Он просто забыл. «Долбаная страна», - с облегчением говорит он. Долбаная страна, думаю я про другую страну, что она делает даже с хорошими людьми? Я не люблю Eternity, но они есть у моей дочки. И поэтому я говорю от всей души, проникновенным голосом тети Вали Леонтьевой: «Спасибо!» - «Не видала таких?» - «Ни в жизнь не видала».

Мы люди восточные, то есть чтим законы гостеприимства. Ноги гостю не вымоем, но кивнуть во ублажение усталого путника - всегда пожалуйста. «Ты баксов пятьсот-то в месяц имеешь?» Киваю. Пусть думает, что пятьсот, - наши доходы должны различаться минимум в десять раз, мои дети должны есть, учиться и одеваться хуже твоих, мой воздух должен быть загазован и слегка отдавать фекальными выбросами, в Москве должны быть дождик и слякоть, и скучно, и хочется плакать. Впрочем, американская идиллия тоже подозрительна, и он это понимает. «У нас проблемы, конечно, есть. Незначительные». (Мне уже насплетничали в интернете про твои незначительные. Про финансовую яму, в которую вы с Машей попали после того, как ее в одночасье сократили на работе - соотечественник же и сократил; и про многое другое, личное и общественное, которое совсем не для печати.) И я заранее со всем соглашусь.

В ресторане отвратная жратва - okаy!

На Тверской помойка, пропали мои белые штаны - несомненно.

Бабы на Кутузовском какие-то некрасивые, брр. Какие рожи, а. Нет, какие хари, ну ты посмотри.

Чуть не заснул в Большом театре. Не умеют ставить, блин. Вот у нас, в Метрополитен-опера…

Йес. Вау! Да-да-да.

Потому что: чтобы вам было хорошо, нам должно быть плохо.

Перед отлетом он позвонит и спросит: «Я подумал - а может, вернуться, а? Всем кагалом. Работу найду - с моей-то квалификацией. Квартиру снимем…»

И я отвечу: ни в коем разе. Зачем это тебе - из массачусетского эдема да в нашу помойку, скотство и пьянство, в этот канцероген?

Зачем вам, поручик, чужая земля?

III.

Это чувство не тянет на ненависть. Оно наднационально и внеидео-логично. Иные считают эмигрантское речевое неистовство извращенной формой ностальгии, другие- невротическим выбросом, компенсирующим актуальные неудачи и тяготы, третьи - попыткой окончательного «освобождения от родины», четвертые- завистью к оставшимся (как правило, к людям из той- увы, очень немногочисленной- социальной страты, где по профессиональным нуждам летают по всему миру, меняют иномарки раз в три года и покупают недвижимость в Южной Европе). Хуже всего в этом раскладе уроженцам винниц и ашхабадов, которым не обломилась даже личная детская память о стране, столь будоражащей их политическое воображение, - и, может быть, именно они и заслуживают наибольшего человеческого сочувствия.

Интернет - великая школа примирения с непримиримым. Со временем ты научишься рассматривать - сквозь потоки вербального дерьма - громадное человеческое несчастье, тяжелейшую драму беспочвенности и космическое одиночество. И покажется, что, отстрочив дежурный hate speech, очередной клеветник России посмотрит в окно на восток - и обратится к бывшему отечеству с пронзительным набоковским воем: «Отвяжись, я тебя умоляю! «…» Я беспомощен, я умираю от слепых наплываний твоих!»

Но безнадежно. Не отпускает, не отвязывается. И не отвяжется уже.

Олег Кашин

Эмигрантская область

Не совсем Россия, не совсем Европа

Калининградская область - сама себе русское зарубежье. Миллион русских, компактно проживающих в окружении стран Евросоюза и НАТО, формально остаются жителями обыкновенного российского субъекта федерации, но уже пятнадцать лет ищут свою идентичность. Пока не нашли.

Сергей Булычев, спикер областной думы и один из трех наиболее вероятных кандидатов на должность мэра Калининграда, до 2005 года был главой управы московского района Бибирево. Председателем облдумы Булычев стал по инициативе губернатора Георгия Бооса. Калининградские чиновники и политики, конечно, сразу сделали вид, что не просто смирились с таким кадровым решением, а даже рады ему, но на самом деле это было очень странное и унизительное для них назначение.

I.

Я спрашивал у Бооса, зачем ему понадобилось везти спикера из Москвы, неужели нельзя было найти подходящую кандидатуру на месте, неужели персона Булычева значит для Бооса столько, что ради нее он был готов поссориться со всеми местными элитами? Боос, не зная, что московский журналист, с которым он разговаривает, калининградец, ответил: мол, вам, москвичам, это трудно понять, но у нас здесь такой регион, в котором в принципе нет коренных жителей. В Калининграде все калининградцы, и Булычев тоже.

Мы разговаривали через несколько месяцев после того, как Боос стал губернатором, к моменту нашего разговора он еще даже не успел перевезти свою семью. И я тогда подумал, что с таким представлением о людях, населяющих вверенный ему регион, Боос так и останется для калининградцев варягом, по недоразумению остановившимся в губернаторской резиденции по дороге из Госдумы в какое-нибудь другое московское присутственное место. Но прошло два года, Боос как губернаторствовал, так и губернаторствует, калининградцы к этому, в общем, привыкли. То, что недавний бибиревский глава Булычев вот-вот станет мэром города, никого уже не смущает, а если и смущает, то совсем не потому, что Булычев только два года как из Москвы.

II.

Предыдущий калининградский губернатор Владимир Егоров пришел на эту должность после рекордного десятилетнего - от Горбачева до Путина- командования Балтийским флотом. Прославиться в губернаторском кресле он ничем по-настоящему не сумел, поскольку находился в предпенсионной полудреме. Единственным достижением губернатора Егорова стала программа «Дети России путешествуют по России», по поводу которой до сих пор трудно понять, провокация это или просто распил областного бюджета.

Идея проста: во время каникул несколько сотен калининградских школьников сажают в поезд и везут, допустим, в Москву. Школьники гуляют по столице, которую видят впервые, проникаются духом большой страны и возвращаются домой уже настоящими российскими патриотами. Единственная проблема заключается в том, что, проведя неделю в московских пробках и осмотрев традиционный набор достопримечательностей (Красная площадь - ТК «Охотный ряд» - Храм Христа Спасителя - Поклонная гора), школьники, как правило, предпочитают следующие каникулы проводить если не в Европе (деньги на такие поездки есть все-таки не у всех), то уж точно дома, у моря. Желание приобщить новое поколение к общероссийским ценностям оборачивается очередным подтверждением традиционной уверенности местных в том, что их город и Россия совсем не одно и то же. Вообще, формулировки «я поехал в Россию» или «я давно не был в России» в Калининграде звучат вполне естественно. Ну да, поехал в Россию - что такого?

III.

Когда в конце 80-х в Калининградскую область начали свободно пускать иностранных гостей, поднялась волна ностальгического туризма: ежедневно границу области пересекали двухэтажные автобусы, набитые робкими опрятными пенсионерами из Германии. Бывшие жители Восточной Пруссии, депортированные в 1947 году, желали увидеть, во что превратились их родные места. Паломничество продолжалось года три и закончилось гораздо неожиданнее, чем началось: очевидно, все, кто хотел посмотреть на бывший Кенигсберг, на него посмотрели, а приезжать второй раз - зачем?

Еще более фантомным оказалось ожидание наплыва российских немцев. Почему-то было принято считать, что немцы Поволжья в своем казахском или сибирском изгнании спят и видят, как бы им скорее поселиться на просторах Калининградской области. Этот миф так и остался мифом - чтобы переехать жить в Германию, не обязательно задерживаться в Калининграде (маленький поселок Ясная Поляна в Нестеровском районе, где под руководством граждан Германии несколько немецких семей из Казахстана строят немецкую коммуну, так и остался местной экзотикой). Зато русские из Казахстана, наоборот, с самого 1991 года начали активно селиться в Калининградской области. Эта волна миграции для еще недавно закрытого региона стала главным впечатлением 90-х: «казахи» (на самом деле - русские) заменили в общественном сознании всех чеченцев с азербайджанцами и таджиков с узбеками, которых в Калининградской области практически нет (первые дворники-гастарбайтеры из Средней Азии появились только при москвиче Боосе). Но и эта «междиаспоральная» напряженность исчезла, так и не проявившись: «казахи» стали гораздо большими калининградскими патриотами и носителями (или искателями) местной идентичности, чем коренные калининградцы.

IV.

Понять, что такое калининградская идентичность, очень трудно. Деловые и торговые центры, которыми город застроили при нынешнем губернаторе, делают Калининград похожим больше на среднестатистический российский миллионник, какой-нибудь Новосибирск или Самару, чем на европейские Гданьск или Дюссельдорф. Из здешнего аэропорта летают прямые рейсы в Амстердам, Лондон, Барселону, Афины и бог знает куда еще - но самым популярным все равно остается московское направление.

Мода на кенигсбергскую старину, существовавшая все советские десятилетия (даже секретарь обкома КПСС Виктор Кролевский в 50-е писал под псевдонимом популярные романы о тайне Янтарной комнаты), давно всем надоела - сегодня она интересует разве что московских гостей. Довоенная немецкая архитектура не сильно отличается от довоенной советской. Правда, в Калининграде старые дома не сносят. По этой причине, кстати, так и не построен второй мост через реку Преголю: его начали строить, почти закончили, но один пролет уперся в дом постройки начала XX века. Так и стоят до сих пор - недостроенный мост и недоснесенный дом.

Средневековые замки, кирхи и форты (в одном из которых много лет, на радость телевизионщикам, жила переехавшая из Казахстана семья) в таком состоянии, что лучше бы их не было. Когда-то Калининград мечтали превратить в туристическую Мекку, но быстро поняли, что у европейцев своих замков хватает, а москвичи и так будут ездить - не к замкам, а к морю. Культ Иммануила Канта - самого знаменитого жителя Кенигсберга - стараниями бывших преподавателей марксизма-ленинизма, дружно превратившихся в знатных кантоведов, уже лет пятнадцать как доведен до абсурда. В свое время популярная местная газета «Новый наблюдатель» печатала цикл пародийных статей Андрея Куксы «Рубежи науки» о том, как Кант изобрел лампочку, презерватив и так далее. Балтийская республиканская партия, существующая с 1991 года и даже признававшаяся экстремистской (настаивает на провозглашении Балтийской республики в границах Калининградской области), воспринимается всерьез только иностранными журналистами и даже на «оранжевую угрозу» не тянет.

Возможно, если бы с советских времен здесь существовала более или менее многочисленная творческая и заведомо либеральная интеллигенция, ей бы удалось придумать какой-нибудь специальный «калининградский сепаратизм». Но такой интеллигенции, по счастью, не было, а наиболее распространенная в советские времена здешняя профессия - моряк рыбопромыслового флота - способствует не сепаратизму, а предприимчивости. Если Калининград когда-нибудь перестанет быть российским, это окажется следствием московских, а не калининградских процессов. Но и тогда здешний моряк будет, как встарь, ходить в море, привычно подставляя всем ветрам свое русское, свое европейское, охочее до рыбы лицо.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Быков

Правила поведения в аду

Набоков как учитель жизни

В мировой литературе и даже, пожалуй, в мировом обывательском сознании закрепился персонаж по имени Русский Эмигрант. Он давно стал своим в достойном ряду, где мирно соседствуют Британский Полковник, Австралийский Абориген, Французский Бонвиван, Американский Коммивояжер и Немецкий Солдафон. Так складывается литературная репутация, от нее не отвертишься - и с годами начинаешь замечать во всякой немецкой философии, хотя бы и самой путаной, нечто неотменимо солдафонское, императивное, тяжеловесное, а во всякой французской новой волне, хотя бы и самой эстетской, нечто упрямо бонвиванское, в парадном и не снимая шляпы; и даже американец, интенсивно осваивающий мировую культуру, всегда осваивает ее немного по-коммивояжерски: набирает образцов где придется и сам себе нахваливает. А русский - всегда эмигрант. Даже в русском почвенничестве есть что-то эмигрантское, потому что уж русского-то почвенника местное население никогда не признает своим - до такой степени глупы патриотические представления о народе.

Сказанное вовсе не означает, что все англичане немного полковники, а все австралийцы слегка аборигены, но национальный тип и не определяется большинством. Национальный тип, рискну предположить я, - та матрица, которая актуализуется чаще других, по крайней мере в последнее столетие. Во всяком британце несколько раз за жизнь обязательно просыпается полковник. Россия же за минувший век так часто переживала полное перерождение (из царизма в ленинизм, из ленинизма в сталинизм, из сталинизма в беспредел, из беспредела в гламур), что в эмиграции так или иначе оказывалась большая часть населения.

Эмиграция ведь не обязательно отъезд из страны. Это иногда еще отъезд страны из-под тебя. Это состояние, когда ты просыпаешься в новом мире и чувствуешь себя абсолютно ему не нужным. Видимо, именно поэтому Владимир Набоков стал главным русским прозаиком ХХ века, хотя поначалу его теснили то Бунин, то Булгаков, - но Бунин в конце концов оказался приписан к русской дворянской классике, а Булгакова приватизировал масскульт, после чего из «Мастера» неожиданно поперла пошлость. Оказалось, она там все-таки была. Набокова не больно-то приватизируешь, в сериал не вытащишь, даже на сцене запросто не поставишь, так что главной утехой интеллигента оказался сегодня он.

Популярности автора чаще всего способствует лестная идентификация, которую он предлагает читателю. Живейший пример - Бродский: благодаря его приемам (очень простым, наглядным, легко тиражируемым) каждый прыщавый подросток может почувствовать себя усталым, пресыщенным гением, высокомерно озирающим распад империи с высоты своей многовековой усталости. Сотни и тысячи молодых людей, не нюхавшие жизни, принялись декларировать презрение к ней, заменяя метафоры дефинициями, а описания перечнями, отказываясь от традиционной просодии и щедро мешая римские реалии с жаргонизмами вроде «бздюме Тиберия». Это бросило обратный рефлекс и на самого Бродского - в нем, стало быть, тоже была эта пошлость, раз она так легко из него извлекается. Набокова имитировать трудней, но востребованность его от этого не меньше: он учит эмигранта правильно себя вести. А поскольку мы все так или иначе эмигранты, хоть и вынужденные в экстремальных ситуациях возвращаться на родину и защищать ее, - это не столько самый ценимый, сколько самый прагматически полезный писатель. Читая Набокова, можно отличным образом воспитать в себе эмигранта. Причем такого, которого аборигены будут уважать, переводить и даже читать.

Русскими эмигрантами полна мировая литература, они торчат во всех ресторанах - одни пьют, другие подносят, все вместе плачут; русские эмигранты толкутся в России на каждом шагу - одни стенают по великой империи, другие по уютной усадебке, третьи по дому творчества в ближнем Подмосковье, четвертые по ресторану Союза писателей, пятые по фарцовке в подземном переходе на проспекте Маркса, шестые по той же фарцовке, но уже в масштабах страны. Русский эмигрант - всегда бывший человек. «Все у нас было. Как то-с: утконос, пальма, дикобраз, кактус!» Ах, какая была жизнь! Яр, Стрельна, МХТ, Шаляпин, кутежи до утра, личная цыганка, бочка хересу, икра ложками, Политехнический, хиляние по Броду, кафе «Артистическое», брюки дудочками, я трахал польку, Генка - чешку, о наши польки и чешки, Хрущев орал, первые джинсы, спекуляция театральными билетами из-под полы, «Таганка», программа «Взгляд», кооператив «Прорыв», шили носки на всю Москву, оргии в «Праге», кутежи до утра, личная цыганка, бочка хересу, кокаин ложками, - и сквозь все это лейтмотивом: Боже, какими делами я рулил! Боже, какая была жизнь! Но нет ничего прочного, по крайней мере в России: утконос, пальма, дикобраз, кактус - позор, облава, бегство, таксист.

Вот Набоков - как раз идеальный писатель для невозвращенцев, мальчик с аристократическим воспитанием, сумевший сохранить аристократизм и в изгнании, в нищете, о которой умудрялся еще и каламбурить («Париж… па риш» - «Париж, денег нет»). Его манифест «Юбилей» (1927) - лучший публицистический текст русской эмиграции, показавший всем им, пошлякам, неутомимо и бесплодно доспоривавшим старые споры, что такое настоящее самоощущение изгнанника. Юбилей Октября - но не десять лет прозябания и выживания, а десять лет гордости и презрения. «Презираю россиянина-зубра», тоскующего исключительно по поместьям! Еще больше презираю зашоренного россиянина, не желающего видеть ничего вокруг себя: Набоков - пример аристократического, космополитического эмигранта, открытого миру, не замыкающегося в скорлупе своей тоски и своей диаспоры. Он и в Берлине, в ненавистной гемютной Германии, умудряется открыть нежность и прелесть, и пленяться тенями лип, и вписываться в европейский мейнстрим, сочиняя «Камеру обскуру» - роман с русской семейной моралью и европейским лоском слога.

Легкость, изящество, принципиальное - и очень аристократическое - нежелание обременять окружающих (и особенно аборигенов) своей трагедией. Да, в изгнании (если хотите, в послании, но это звучит уж очень пафосно, по-гиппиусовски, по-мережковски: он в «Числах» и «Зеленой лампе» считался врагом и мстил ответно). Но наше изгнание - именно трагедия, а не жалкая жизненная неудача. Мы на такой ледяной высоте, что слезы вымерзли и сетования неуместны. Мы гордиться должны, а не растекаться звездной лужею. Мы не участвуем в тамошней мерзости. Мы - единственные из всего человечества - наиболее четко, чеканно, беспримесно выражаем сущность общечеловеческой драмы: никуда нельзя вернуться. Чем отличается эмигрант от любого пошлого туриста? Сущностная его черта - отнюдь не то, что он уехал: уезжает и нувориш в Турцию. Его главный признак - то, что он не может вернуться.

А кто может? У тех, кто остался, есть паллиативное утешение: приехать в прежние места. Чушь, притворство: прежних мест нет. Все мы в эмиграции, в изгнании из рая, все мы покинули светлый мир детства, где все нас любило и все кричало нам: оглянись, запомни, я больше не буду! Ты, впрочем, тоже больше не будешь. Всему и вся нужно ежеминутно посылать «горький мгновенный привет» - потому что ничего и никогда не будет снова, и вести себя надо так, как я. Обучать аборигенов нашему изысканному дачному теннису, переводить для них прекрасные невозвратные книги нашего детства, держаться строго, ни о чем не просить, ни на что не сетовать.

Один интервьюер его спросил: как вы относитесь к устному высказыванию Толстого, будто наша жизнь - тартинка с дерьмом и съесть ее надо как можно быстрее? Улыбнулся: «Не помню такого высказывания. Вообще старик умел припечатать, да? Нет, моя жизнь - кусок свежего хлеба со свежайшим маслом и альпийским медом». Про это масло и мед мы, слава Богу, знаем достаточно: про то, как не нашел денег, чтобы поехать в Прагу на похороны матери. Как еле успел вывезти жену-еврейку из предвоенного Парижа. Как писал «Дар» в ванной комнате, положив на колени доску. В каком аду он жил с тридцатого по сороковой - о том достаточно написано в «Истреблении тиранов»: вообще, изображая свои истинные страсти, Набоков часто рядился в толстяка, каковой прием саморазоблачен в «Адмиралтейской игле». Ему казалось, что поскольку он очень худой, а герой будет толстый, то на него никто и не подумает, и мы от всех спрячемся. Мальчик Путя из «Обиды» и «Лебеды» - без детского опыта такое не напишешь - именно толстый, а вовсе не тот элегантный барчук, которого мы узнали по «Другим берегам». «Я вял и толст, как шекспировский Гамлет», - признается повествователь из «Истребления тиранов». Огромен, росл, толст Круг из Bend Sinister - лучшего антифашистского романа в мировой литературе, вскрывающего не идеологическую (она изменчива и не принципиальна), а физиологическую природу фашизма. «Я жирный, я пожилой», - мазохистски заявляет автор «Адмиралтейской иглы», чтобы через страницу признаться: давно уже выпущен воздух из того резинового толстяка, который тут кривлялся на первых страницах… Впрочем, в эти «отложные воротнички» он рядится не только для того, чтобы абстрагироваться от героя, спрятать личное, нежелательное, заветное, но еще и для того, чтобы подчеркнуть свою уязвимость: ведь толстого мальчика обижают, и его жалко. Толстый учитель рисования - истребитель тиранов - особенно остро чувствует чисто физическую неспособность убежать от погони. Эмигрант человек неуклюжий, неповоротливый, толстый: движения его стеснены, ему никуда нельзя из-за убогой нансеновской визы, весь его капитал - жировые отложения опыта, воспоминаний, ностальгии.

Не зря говорят, что во второй половине жизни истинное наше «я» прорывает физическую оболочку: с сорока лет он стал толстеть. Не уродливо или неопрятно, а вполне благообразно - скорей в духе Круга, - и, что самое ценное, не стыдился этого, а даже как бы и радовался. Это было, что ли, визуальным выражением наступившего благосостояния. И, в конце концов, это тоже аристократично: настоящий аристократ в молодости должен быть поджарым и спортивным, а в старости полным и основательным - коньяк, кресло. Жаль, что не состоялось их сотрудничество с Хичкоком: они бы отлично смотрелись рядом на прогулке в Монтре, обсуждая предложенный Набоковым сюжет.

А вы в курсе, что он предложил? Шикарная история, на первый взгляд очень ненабоковская. Астронавт вернулся из далекой экспедиции, и его девушка вдруг замечает, что нечто в нем не так. Он другой, другой! Другие, желтые глаза, странные звуки по ночам, когда она вдруг просыпается и видит, как он неподвижно смотрит в окно. Что с ним там сделали?! «У меня есть прекрасные варианты развития». Хичкок ответил, что это, так сказать, не его чашка чая. Впоследствии гениальный набросок - не знаю, читали ли его сценаристы - оказался основой голливудского фильма «Жена астронавта», но история-то ведь все та же, эмигрантская. Никуда нельзя вернуться. Что с ним там сделали, хотите вы знать? Да ничего, он просто побыл звездным скитальцем и поневоле должен был немного расчеловечиться. Ведь тот, кто в изгнании, обязан выработать специальные правила поведения, и с оседлыми людьми ему никогда уже не договориться. Питерский филолог Никита Елисеев, чья фантазия почти не уступает набоковской, вывел из этой переписки с Хичкоком целую версию о том, что Набоков был двойным шпионом; не знаю, насколько она убедительна, но эмигрант, безусловно, должен вести себя по-шпионски.

При этом Набоков вовсе не холодный писатель. Набоков - писатель жаркий, страстный, нежный, сентиментальный, что он не уставал подчеркивать, повторяя, что со временем будут ценить в нем не стиль, а «нежность, талант и гордость». У него есть довольно смелые приемы, которые вдобавок - по точному замечанию Ходасевича - постоянно саморазоблачаются, но мораль его всегда традиционна, старомодна, человечна. Принципы аристократически тверды. Релятивизм сведен к нулю. Зло наказано, добро торжествует не буквально, а эстетически, добрые спасены, плохие осмеяны и растоптаны, и даже такое невинное по нынешним временам увлечение, как сожительство с четырнадцатилетней девочкой, наказывается по всей строгости набоковского нравственного закона.

Самый моральный его роман - Ada, or Ardour, название которого, думаю, следовало бы переводить как «Ада, или Ад»: вырождение бесплодной страсти, в огне которой сгорают и ни в чем не повинные, хорошие люди вроде Люсетты. «Шлюшка Ада» - замечательное авторское определение, и вся книга - развенчание гедонизма (у Набокова герой, густо поросший волосом, обыкновенно отвратителен, а спортивный Ван Вин как раз очень волосат и в целом малоприятен). Пейзаж «Ады» вообще страшноват: рай детства, исподволь разрушаемый не только временем, но и пороком; и не зря любимый герой Набокова - никогда не Ван Вин, всегда Пнин (или его блеклый двойник Хью Персон).

После публикации архивных черновиков второго тома «Дара» подтвердилось и мое давнее предположение о том, что Годунов-Чердынцев тоже не особенно нравился своему создателю - именно за победительность; ключа от жизни у него все-таки нет. А есть он у эмигранта Боткина, придумавшего себе для удобства выживания легенду о том, что он беглый аристократ Кинбот. Весь «Бледный огонь» - лучший, на мой вкус, роман Набокова - вдохновенный, пламенный гимн безумию: версия безумца оказывается изящнее, стройнее, убедительнее реальности. Этот Боткин, у которого пахнет изо рта, над которым хохочет весь колледж, который сам про себя отлично все понимает, - и есть идеальный изгнанник, хотя слишком жалок, пожалуй; но чем была бы поэма Шейда без комментариев Боткина? Хорошим рифмованным жизнеописанием тихого американского филолога. А с комментарием она - хроника Земблы, вещь с богатыми подтекстами, эпос и пророчество. Собственно, тут Набоков проговорился откровеннее всего, «Бледный огонь» и есть самый точный его автопортрет: то, чем он хотел казаться, - Шейд, а то, чем был, - Боткин; самая справедливая трактовка романа, пожалуй, та, что автор и комментатор все-таки одно и то же лицо. Набоков американского периода неизменно ведет себя, как Шейд, но о своем Боткине постоянно помнит - заступаясь за травимых, помогая начинающим, сочиняя «Пнина». Шейд - гениально найденная эмигрантская маска для Боткина, но Шейд-то гибнет. Боткин-то остается.

Холодный Набоков, циничный Набоков… что за бред?! «Чтобы жить, сохраняя рассудок, Пнин в последние десять лет приучил себя никогда не вспоминать о Мире Белочкиной, - и не потому, что память о юношеской любви, банальной и краткой, сама по себе угрожала миру его души (увы, воспоминания о браке с Лизой были достаточно властными, чтобы вытеснить какой угодно прежний роман), но потому, что никакая совесть и, следовательно, никакое сознание не в состоянии уцелеть в мире, где возможны такие вещи, как смерть Миры. Приходится забывать, - ведь нельзя же жить с мыслью о том, что эту грациозную, хрупкую молодую женщину с такими глазами, с такой улыбкой, с такими садами и снегами в прошлом, привезли в скотском вагоне в лагерь уничтожения и умертвили инъекцией фенола в сердце, в нежное сердце, которое билось в сумерках прошлого под твоими губами. И поскольку точный характер ее смерти зарегистрирован не был, в его сознании Мира умирала множеством смертей и множество раз воскресала лишь для того, чтобы умирать снова и снова: вышколенная медицинская сестра уводила ее, и хрустело стекло, и ей прививали какую-то пакость, столбнячную сыворотку, и травили синильной кислотой под фальшивым душем, и сжигали заживо в яме, на политых бензином буковых дровах» (перевод Бориса Носика). «Чтобы жить, сохраняя рассудок», - ясно вам?! «Она смирилась с этим и со многим, многим иным, - потому что, в сущности, жить - это и значит мириться с утратами одной радости за другой, а в ее случае и не радостей даже - всего лишь надежд на улучшение. Она думала о нескончаемых волнах боли, которую по какой-то причине приходится сносить ей и мужу; о невидимых великанах, невообразимо терзающих ее мальчика; о разлитой в мире несметной нежности; об участи этой нежности, которую либо сминают, либо изводят впустую, либо обращают в безумие; о заброшенных детях, самим себе напевающих песенки по неметеным углам; о прекрасных сорных растениях, которым некуда спрятаться от землепашца и остается только беспомощно наблюдать за его обезьяньей сутулой тенью, оставляющей за собой искалеченные цветы, за приближением чудовищной тьмы». Это уже перевод Сергея Ильина, «Знаки и символы» (надо бы, конечно, как у Владимира Харитонова, «Условные знаки», легенда карты): лучший американский рассказ писателя, четыре страницы небывалой концентрации, открытие нового метода. Но самый настоящий Набоков - именно тут, живая, горячая сущность. И этого не должно быть много: правильный эмигрант не имеет права приоткрывать створки своей раковины. Но тот факт, что раковиной дело не ограничивается, напрасно ускользает от интерпретаторов Набокова, ценящих в нем прежде всего высокомерие, интеллектуальность и интертекстуальность.

Таких интерпретаторов стало сейчас очень много. Это эмигранты вполне добровольные, могущие, но не желающие вернуться; внутренняя эмиграция ведь тоже может быть колбасной. Некоторые едут за колбасой уже не на Брайтон, а в себя, прочь от любой общественной проблематики и той несчастной, очень жалкой, очень выродившейся России, с которой нам сейчас приходится иметь дело. Эта внутренняя колбасная эмиграция косит под устрицу, не имея ничего кроме весьма посредственных створок; она напяливает высокомерную улыбочку, рассуждая об «этой стране», и играет в аристократию, принадлежа к самой что ни на есть лакейской. Такая эмиграция, впрочем, вполне может быть и внешней - в Израиле или Штатах полно таких. Все они поигрывают в тоску по утраченному детству, правда, ничего райского в нем не обнаруживают - ведь оно прошло в отвратительном совке. А без райского детства какой же Набоков? Так что получается очень посредственно: в лучшем случае эта публика умудряется перенять у Набокова его тяжеловесные каламбуры да занудливую полемику с коллегами, им же самим многократно высмеянную.

Плевать на них, впрочем. Набоков за своих эпигонов не в ответе. Он умел быть противным, но к этому его умения не сводились: ему, в отличие от нынешних Однобоковых, было что прятать и что защищать.

Думаю, феномен Окуджавы - это немного в сторону, но не могу вовсе абстрагироваться от своих нынешних занятий - как раз в том и заключался, что он тоже изгнанник из рая. Ну и все мы в каком-то смысле такие изгнанники, потому что из смерти жизнь и должна казаться раем, какой бы она в действительности ни была. Арбатский эмигрант Окуджава обращается к маленькому аристократу в каждом из нас, к изгнаннику из детского блаженства. И не зря они с Набоковым так высоко ценили друг друга. Оба напоминают о временах гармонии и счастья, о временах, когда можно (и легко!) было быть добрым, когда мир был щедр и благосклонен к нам. Окуджава и Набоков, два аристократа русской литературы ХХ века, почти всю жизнь вынуждены были жить по-разночински и учили достойно это выносить. Кодекс поведения райского посланника в аду - вот Набоков. А русский эмигрант - да что там, любой русский - и есть ангел в аду: вот самое точное определение, которое могу ему дать. Оттого мы все и живем так, как будто в прошлом у нас нечто бесконечно прекрасное - то, что нельзя описать, то, к чему нельзя вернуться. Даже если это Яр и Стрельна - надо достойно вести себя в новых временах. И поскольку в жизни каждого русского поколения наличествует этот перелом, каждое русское поколение будет пользоваться опытом Набокова: помнить о рае, презирать ад, не снисходить до хныканья, сострадать горю, делать хорошую мину.

Сам он об этом в одном интервью сказал совсем коротко - not to be stinky, то есть не вонять.

* ЛИЦА *

Иван Толстой

Кузина в квадрате

Четыре возраста Ирины Бриннер

Я познакомился с обаятельной женщиной Ириной Бриннер в 2000-м, за два года до ее кончины. К тому времени она уже поняла: история ее жизни - самое интересное, что можно оставить потомкам. Отец, мать, дважды кузен Юл Бриннер (знаменитый голливудский актер, памятный по «Великолепной семерке»), Владивосток, Китай, Швейцария и Америка - обо всем этом Ирина Феликсовна рассказывает в публикуемом интервью. Добавлю только, что в 1990-е она съездила на родину, была с распростертыми объятиями принята во Владивостоке, гуляла по городу, вспоминала детство, выступала на вечерах и, вернувшись в Нью-Йорк, села за книгу мемуаров. Ей легче было писать по-английски, хотя, как показывает наша беседа, русским она владела неплохо.

- Расскажите, пожалуйста, о вашей семье.

- Наша фамилия писалась с одним «н». Это Юлий добавил еще одно, потому что иначе в Америке его называли бы Брайнером. Я и его сестра Вера тоже добавили. Остальная семья сохранила одно «н».

Юлий мне двойной двоюродный брат. Наши матери были сестрами, а отцы - братьями. Два брата Бринер женились на двух сестрах Благовидовых. Познакомились они еще в гимназии во Владивостоке, но мало обращали внимания друг на друга, а потом все вместе оказались в Петрограде. Борис влюбился в Марию, мамину старшую сестру, и они поженились. Моя мама училась на медицинском, папа на юридическом. Юлина мать - на певицу в консерватории, а Борис - на горного инженера. Первая дочка у них родилась в Финляндии, затем они уехали обратно во Владивосток. Он не позволил ей окончить консерваторию, оперные классы, потому что не хотел, чтобы его жена стала актрисой.

Мама у меня необыкновенный человек. Психиатр, потом терапевт, а после моего рождения - бактериолог.

В двадцать четыре года она уже была законченный врач и говорила: «Я хочу родить дочь, но муж мне не нужен, так что замуж выходить не буду».

Мой бедный папа, конечно, страдал. Но начиналась революция, в городе голод. Как-то папа принес домой шоколадный торт. Оказывается, кто-то выметал зерновые склады и из оставшегося там зерна сделал торт. Он вышел шоколадным, потому что в нем было много крысиного помета, и есть его было нельзя. Этот случай убедил маму в том, что ее независимость не ко времени.

Они поженились и переехали во Владивосток. Это был 1917 год. Поженились они 29 апреля. А я родилась, недоношенная, 1 декабря того же года.

В период интервенции никто не знал, чего ждать. Были слухи, что придут красные и расправятся со всеми «недорезанными буржуями», что они детей просто берут за ноги и разбивают им головы. Мама как врач держала дома яд, чтобы, если что случится, всем покончить с собой, а не проходить через это. Я не только родилась на седьмом месяце, но весила четыре фунта и теряла вес.

У меня была чудесная бабушка с материнской стороны и жуткая - с отцовской. Бурятка. Мы ее называли Бабусей, а ту, которая была ангелом, - Бабой Ягой. Бабуся приходила и говорила, что она только в нищенской слободке видела таких детей, как я. Мама меня выходила. Ей врач сказал: «Она не выживет, слишком маленькая, не возитесь с ней». Тогда ведь не было инкубаторов, поэтому я лежала в корзинке с ватой, обложенной горячими бутылками, и все время икала. Мамина любовь и настойчивость меня вывели в жизнь.

А Юлий родился на два с половиной года позже, в 1920 году, в той же владивостокской квартире. Все детство и юность мы были вместе, как брат и сестра.

В 1921 году коммунизм пришел во Владивосток. Бесконечные похороны с красными флагами, красными звездами, с оркестром и пением «Вы жертвою пали в борьбе роковой».

Мы оставались во Владивостоке до 1931 года. У деда было пароходное дело. Его звали Жюль Бринер, Юлий Иванович. Он из докторской семьи, из Швейцарии, из кантона Аргау, город Меррикен. В четырнадцать лет он решил эмигрировать в ориентальные страны. Швейцария маленькая, и ему хотелось в Японию, в Китай. Он устроился на какой-то пароход. Говорят, на самом деле это было пиратское судно. Через два года оно достигло Японии, там дед сошел на берег и устроился офис-боем к англичанину. Дед ему очень понравился, англичанин оплатил его образование и послал во Владивосток открывать филиал своей конторы. В Японии у деда была семья - жена и дети, - так что у меня есть двоюродные братья и сестры японцы.

- Вы же сказали, что ваш дед бурят.

- Нет, чистокровный швейцарец, а женился на бурятке, Наталии Иосифовне Куркутовой. Кончил свои дни во Владивостоке в 1920-х годах, совсем мирно. Мы были, кажется, последним частным предприятием в Советском Союзе: коммунисты сами не знали пароходного дела и наблюдали за работой конторы, а когда решили, что уже достаточно освоились, назначили такие налоги, что нам оставалось только бежать. Понимаете, швейцарцы никогда не теряют своего подданства, но имеют право принять второе, потому что страна очень маленькая. Поэтому в Советском Союзе мы были зарегистрированы как русские, но выехали со швейцарскими паспортами.

- Какие детали быта во Владивостоке вам вспоминаются?

- Я очень дружила с Верой, двоюродной сестрой. В школу нас с ней не пускали, потому что мы были «недорезанные буржуи» и могли заразить чистую пролетарию. Когда мы появлялись на улице, в нас дети кидали камнями, а мы в ответ жевали сухой горох и плевали им на головы с третьего этажа.

К нам приходили преподаватели на дом. Каждому ребенку нужна какая-то энергетическая отдушина, а у нас ее не было, потому что не было школы, и мы дико безобразничали. Во время уроков переписывались, устроили для этого целое сооружение под письменным столом. Математике нас обучал пожилой военный. Как-то мы намазали его стул клеем, он не мог встать. Одна советская учительница приходила нас учить политграмоте и географии. Мы издевались над ней: брали большую карту, выбирали на ней самое крошечное местечко - у нас были дивные карты с пароходов - и просили ее его найти. Часто названные нами места на карте даже не существовали! Она очень боялась крови, и мы нарочно тыкали друг друга булавками, размазывали кровь по бумаге и показывали ей.

Дома нас со всех сторон окружала музыка. Гостей никогда не приглашали, они сами приходили. Каждый вечер у нас кто-то был. Дети пели с рояльным аккомпанементом. Мама была пианисткой, ее сестра Маруся - певицей и пианисткой, так что либо составлялось инструментальное трио, либо папа пел: у него был тенор, у Бориса - баритон, у Маруси -сопрано. Я не помню случая, когда бы я заснула, не слыша музыки. Я немного бешеная старушка, пела всю жизнь, не зная как. Я никогда не училась - у меня натуральный голос. А в шестьдесят семь лет решила, что хочу заниматься этим всерьез, и стала профессиональной певицей. И вот мне восемьдесят два, а я каждый год даю реситали (сольные концерты. - Ред.). Я снимаю помещение и пою. Мне аккомпанирует пианистка, которая приходит репетировать три раза в неделю. Пятнадцать лет я работала преподавателем, а год назад решила, что мне это больше не нужно.

- Каков ваш репертуар?

- Русская классика. У меня есть и диски с музыкой на других языках, но в основном русские. Мусоргский, Даргомыжский, Аренский. Я православная, но был период в Швейцарии, когда я стала католичкой, потому что православной церкви поблизости не оказалось, а у меня была потребность в каком-то религиозном руководстве. Потом, через много лет, я вернулась в православную церковь.

- Расскажите подробнее о побеге из Владивостока.

- Однажды случилась драма: Борис поехал в Москву по делам и там встретил некую Катерину Корнакову, актрису студии Художественного театра. Он в нее влюбился и написал жене циничное письмо, которое у меня до сих пор хранится: ах, Маруся, ты должна познакомиться с этой женщиной, ты бы поняла, что я не мог ее не полюбить… Он не хотел жену-актрису, а сам завел роман с актрисой.

После этого Маруся забрала детей и уехала в Харбин. Там они поступили в гимназию. Мы в 1927 году ездили в Харбин их навещать. Все были там. Мама в то время работала бактериологом. Так вот, когда она вернулась, ей в лаборатории говорили: «Ты что, с ума сошла? Вся твоя семья там, а ты вернулась?» Как раз в тот период, что мы были там- не знаю, сколько месяцев,- начались самые жестокие сталинские зверства: ссылки, разлучение семей (посылали отца в одну сторону, мать с детьми - в другую). В 1930 году мы ездили в Кисловодск, Москву и Ленинград. Это было ужасно. Вокзалы заполнены раскулаченными крестьянами. Их высылали куда-то, и они ждали месяцами.

Словом, время было страшное, над нами висела угроза, что папу арестуют. В 1917 году он, между прочим, был белым офицером. Часто рассказывал, как пытался стянуть с трибуны Ленина, который произносил речь. Папа участвовал и в Ледяном походе. Будучи переводчиком при Колчаке, он стал свидетелем такой сцены: французский генерал Ренан, из интервентов, договаривался с чехами, что, мол, плевать на Колчака, нам надо получить золото. В результате они предали Колчака.

Бежали мы довольно интересно. В порт пришел последний иностранный пароход, и отец попросил капитана подобрать нас в открытом море. 31 мая был страшный ветер, волны и туман, который нас, конечно, спас. В пять часов утра отец решил, что не может оставить свою сестру, поэтому с нами поплыла его сестра Нина, жена адвоката Остроумова, с двумя детьми. Еще была девочка моего возраста - дочь младшей сестры отца, которую спросили, хочет ли она остаться и ждать, пока приедет мать (отец ее был сослан в Сибирь). Она выбрала бежать с нами. Мы едва уместились в шлюпке.

- А какие-то вещи у вас с собой были?

- Маленький чемоданчик, больше ничего. Мы все бросили. Сели в шлюпку и поплыли на Русский остров - якобы покупать козу, то есть договариваться с каким-то крестьянином о покупке козы. Погода была жуткая, но мы все равно добрались до острова и разговаривали с этим крестьянином, чтобы обеспечить себе алиби на случай поимки. Пароход должен был подобрать нас около трех часов дня. Мы рассчитали все так, чтобы в три прибыть на нужное место. Вдруг у моего двоюродного брата, сына Нины, прихватило живот. Отец его торопил. Только тот спустит штаны, отец сразу его подгонять. Ну мы и смеялись над ним потом всю жизнь, что он на Русском острове воздвиг себе памятник нерукотворный.

Туман был такой, что я бы вас через стол не увидела. Мы ждали до девяти часов вечера. Было очень страшно, потому что отец говорил: «Очевидно, мы пропустили. Он нас не увидел и прошел». Возвращаться - невероятный риск. Помню, меня никогда не укачивало, а тут - дико. Нас бросало во все стороны.

И вдруг в девять вечера пароход вылез из тумана. Мы бежали по трапу. Знаете, во сне бывает ощущение, что вы бежите и не двигаетесь с места. У меня было именно такое ощущение.

Мы поселились в Цзинтао. В городе никто не понимал по-русски. У нас была яхта, двухмачтовая. Там у всех были яхты. Каждое воскресенье мы выходили в море, а раз в год устраивались гонки. Из Цзинтао мы переехали в Дайрен. Дайрен, как и обожаемый отцом Владивосток, был портом, поэтому мы остановились в отеле и начали подыскивать себе маленький дом. Нашли. Мы называли его «домик-гномик». Конечно, жизнь резко изменилась, но по-прежнему делались новые знакомства, продолжалась музыка.

- Почему вы не поехали в Харбин?

- Отец был специалист по пароходному делу, и ему надо было жить рядом с морем, в порту. Мы снимали дом вместе с Марусей, Юлей, Верой, половина наша, другая - их. Мы с братом и сестрой учились в одной школе. Это была школа YMCA, под американским флагом, но со старой русской гимназической программой. Вообще-то программа была странная: английский язык, английская литература, гигиена и древняя история - на английском, а все остальное на русском. Почему так, не понимаю, но гимназия считалась одной из лучших.

Семья Юлия в 1934-м перебралась в Париж. Юлий там учился в лицее, а Вера - в консерватории, она собиралась стать певицей. Они жили на то, что им посылал Борис, который обосновался в Харбине, но ему часто не хватало средств, и тогда деньги посылал мой отец. Из трех братьев мой отец был самым скромным, самым трезво настроенным, обожал семью. А те были такие… масса показухи, вечера с бросанием стодолларовых бумажек.

В гимназии я проучилась год, и у меня обнаружился спондилит - туберкулез позвоночника. Пришлось опять учиться дома и ездить на экзамены в Харбин, но в 1936 году я окончила гимназию, и мы тоже отправились в Европу. Папа нас отвез, прожил там какое-то время, и с нами осталась мама. Мы жили в Лозанне. Папа хотел, чтобы я узнала страну моих предков. Мы часто ездили в Париж, потому что там жили Юлий, Вера и Маруся. Мы продолжали быть очень близки.

В Париже Юлий начал работать у Питоевых - Жоржа и Людмилы. Я всегда интересовалась естественной историей - животными и так далее, - но, приехав в Лозанну, где говорят по-французски, не смогла пойти по этому пути, потому что недостаточно знала язык. Но в то же время я с детства пыталась рисовать и в результате поступила в школу искусств в Лозанне, где занималась живописью и скульптурой.

В Лозанне у нас было мало русских знакомых, и общалась я в основном со сверстниками, как нормальная европейская девушка. В Дайрене возле меня были какие-то сверстники, но общение с ними складывалось не так, как здесь, в университетской среде. Я очень привязалась к Лозанне, меня там посетила первая любовь. К сожалению, семья молодого человека не пожелала меня принять, потому что я прежде всего была русская, а русские женщины очень плохие. Там во время революции и войны оказалось очень много русских женщин, которые охотились на местных мужчин. Так что швейцарцы русских не любили. Кроме того, у меня слегка восточные черты - скорее всего от бурятской бабушки, так что знакомые моего возлюбленного говорили его родителям, что их сын якшается «с какой-то ориенталкой». Это их окончательно шокировало, и они ему предъявили ультиматум: «Выбирай: или мы тебя поддерживаем, даем тебе образование, и ты берешь себе жену, которую мы тебе найдем, или ты женишься на ком хочешь». И, вернувшись с каникул, я встретила его уже с другой девушкой. Потом мне намекнули, что напрасно мой отец не пошел к его родителям и не рассказал, какое у него дело в Китае,- вот это было бы по-европейски. Я ответила, что совсем не хочу, чтобы его семья меня любила за папино дело. Я хотела, чтобы меня любили за меня саму, и я не позволила отцу к ним идти.

Потом, перед самым отъездом, мы ездили на пароходе в Югославию, там нам встретился другой швейцарец, специалист по текстилю, и он просил моей руки у папы прямо на пароходе. Сговорились, что он приедет в Китай, но началась война, и он не сумел проехать ни через Европу, ни через Японию. После войны, когда папа уже умер - а умер он очень молодым, в 49 лет (он был французским и швейцарским консулом и во время войны защищал британские и американские интересы), - японцы посмертно обвинили его в шпионаже и преследовали нас. Мы, например, поехали к родственникам в Харбин, и нас семь месяцев не пускали обратно в Дайрен. Оказалось, перед этим они арестовали пятерых наших друзей. Их мучили, не давали пить, подвешивали, чтобы узнать, что делалось у нас в доме. А у нас ничего не делалось. Когда мы вернулись из Харбина, нас все боялись, переходили на другую сторону тротуара. Была одна семья, которая хотела поддерживать с нами связь, так мы уплывали далеко в море, чтобы поговорить. Нелегкая была жизнь.

- Чем Юлий занимался в Париже?

- Учился в лицее. Женщины его обожали. Летом мы ездили в Бретань, так за ним там просто бегали. Он меня посвящал во все свои секреты. Он обожал мою маму. Она для него была самым близким другом, и так оставалось до конца ее жизни.

Папа умер в 1942 году, эвакуировав оба консульства. Он вернулся в Китай совсем больным, оказалось, что у него грудная жаба, и он в три дня умер. Проснулся в шесть часов утра со страшной болью. Мама встала, чтобы сделать укол, начала считать пульс, досчитала до семи, и сердце остановилось. Мама совершенно потерялась, я была вынуждена перехватить у нее инициативу. И я старалась. Пыталась делать искусственное дыхание, и то, и се. И вдруг я поняла, что все это видела за два месяца до этого во сне. Я все это пережила два раза. Когда я это увидела во сне, я решила, что никому об этом говорить не буду. Помню, я проснулась как-то вечером от страшного стука, вышла на двор посмотреть и увидела огромную тень гроба. Дело в том, что в Дайрене не делали православных гробов, поэтому за нашим домом специально сколотили один для папы.

- 1942 год. А дальше?

- Да, тут еще такая деталь: бабушка была похоронена рядом с отцом, а между ними - могила неизвестного солдата. Говорят, подрядчик, который там работал, мог принести собачью кость и пуговицу офицера, и ему верили, что это неизвестный солдат. Поэтому мы хотели убрать эту могилу. Прошли через все инстанции, синод и прочее. Мы упустили из виду только то, что нужно было попросить разрешение у японской военной миссии. Когда японцы поняли, чего мы добиваемся, они наняли - так я думаю - русских эмигрантов, которые приходили на могилу и кричали нам с мамой: «Ага, думаете, за деньги все можно, даже выбросить на помойку прах человека, который за нас жизнь положил!»

Тогда губернатор Дайрена нам сказал: «Эти японцы сделают вашу жизнь такой трудной, что я лучше вас отправлю в Тянцзин», - и мы туда переехали. Дело в том, что Бринеры организовали филиалы своей конторы еще до того, как мы уехали из Владивостока, в Харбине, Мукдене, Дайрене, Шанхае, Пекине и Тянцзине.

- Вы упомянули, что отец эвакуировал два консульства.

- Да. Над Дайреном раз пролетели самолеты, но бомбы не кидали. А потом, уже после нашего отъезда, скинули. Во мне очень силен инстинкт самосохранения, и я была не в состоянии слушать военные истории о том, что происходило в России. Когда начинали об этом говорить, я уходила из комнаты.

- Теперь давайте перенесемся в тот день, когда вы отправились сюда, в Америку.

- Была матросская забастовка, поэтому мы воспользовались первой авиалинией между Китаем и Америкой - Philippine Airlines. В самолете DC-6 кресла так близко расположены друг к другу, что если откидывается один человек, приходится откидываться всем. Мы летели по маршруту Манила-Гуам-Гуаджелин, и в каждом пункте все дольше и дольше задерживались, в Гуаджелине- на шесть часов. Мы готовились к холодному перелету, поэтому были в шерсти, а очутились в тропиках! Когда мы садились в аэроплан в Гуаджелине, у нас попросили имена родственников, чтобы сообщить им, если что случится. И полетели мы на Гавайи.

Летели, летели, вдруг странный шум: вносят какие-то тюки. Мы спрашиваем: «Что это?» Нам объясняют: «Спасательные шлюпки! Правый пропеллер стачивает винт, на который он посажен, и если он соскочит, половина самолета оторвется». На борту были еще католические монашки, которые нам говорили: «Не волнуйтесь, мы молимся!»

В итоге мы сели не на Гавайях, а на Johnson Island, рукотворной американской базе. Строители просто сбрасывали мешки с цементом на коралловые рифы, и образовался остров - миля в длину, три четверти мили в ширину. Приземлившись, аэроплан вынужден был два раза объехать остров, прежде чем остановился. Но тут, впервые за семьдесят два часа полета, нам удалось передохнуть. Нам предоставили комнаты для военных девушек, где мы смогли вымыться и лечь в постель.

Два дня на этом острове прошли, как в раю. Мы ходили на какие-то американские фильмы. И все это на коралловых рифах, там вода, как бирюза, и рыбы странные плавают… Потом прилетел еще один аэроплан, чтобы доставить нас на Гавайи. Мы летим, спускаемся, открывается дверь, входит какой-то человек и опрыскивает нас очень щедро ДДТ. «You are from the Orient, we have to disinfect you (Вы с Востока, вас положено дезинфицировать. - Ред.)». Потом вдруг опять поднимаемся. «Почему?» - «Высокая волна».

Полетали- полетали часок и в четыре утра наконец приземлились. Всех нас, двадцать человек, заперли в маленькой комнате. «Что? Почему?» -«Еще рано, служащие приходят только в девять часов». И в девять часов пришли и начали. Поскольку у нас имелись квоты, которые нам дали в благодарность за папину работу, мы были последними, кого допрашивали. А знаете, как американские официальные лица допрашивают? «Были ли вы коммунистом?», «Убивали ли вы кого-нибудь?» Маму спросили: «Вы кого-нибудь убили?» Она ответила: «Not yet». Но они были лишены чувства юмора. Ужасное ощущение. Там и отпечатки пальцев брали, как будто вы преступник. Но нам безумно повезло, что, когда мы уезжали из Шанхая, ко мне подошел какой-то человек (как оказалось, голландский капитан), который знал папу, и говорит: «Вы дочка Феликса Бринера?» - «Да». Я на него очень похожа. Он нас опекал всю дорогу и с нами остался, мы пробыли неделю на Гавайях. Люди, которые хотели лететь дальше рейсом той же компании, через три часа вернулись, потому что их аэроплан загорелся. Представляете, какие это были самолеты? А мы сели на Pan-American и прилетели в Сан-Франциско.

Мы прожили там одиннадцать лет. Мне потребовалось лет пять, чтобы почувствовать себя в Америке своей. Тут другая психология.

- Каков был ваш круг общения?

- Поначалу у мамы была одна подружка. Она говорила: «Мы с Веркой вместе трупы резали». Речь шла о медицинском институте в Петрограде. Было много эмигрантов первой волны. Мы их навещали. Я в то время пела русские послевоенные песни: «Рано-раненько утром вышел ледоход, милого провожала я в поход» и так далее. Как раз в этой песенке есть слова «Из-под Сталинграда мне принес сосед шелком шитый, кровью крашенный кисет». И у меня спрашивали: «Как это возможно - петь про Сталинград и серп и молот? Надо все переменить». Я отвечала: «Ничего не надо менять. Только что была война. Люди ее переживали, и это отражалось в песнях». И понемногу я поняла, что все эти первые эмигрантики озабочены только одним: как бы вернуться и заполучить обратно свои имения. Мне от этого было до того тошно… Только кончилась война. Я очень переживала за Россию. Мне было настолько тошно, что я начала избегать русских.

В 1950 году я начала делать ювелирные украшения и быстро обрела популярность. (Также я подрабатывала капельдинером в оперном театре, и связи в этой сфере мне очень помогли.)

В 1956-м поехала в Нью-Йорк высматривать место, где можно было бы выставить мои вещи. Мы только что построили новый дом. Я сделала невероятные заемы, чтобы построить свой дом, а не покупать готовый. А после той поездки сказала себе: Бог с ним, с этим домом, я хочу жить в Нью-Йорке. И в 1957 году мы туда переехали.

Остановились у Веры и начали искать съемную квартиру в центре. В результате поселились на Пятьдесят пятой улице, между Пятой и Шестой авеню. Заняли целый этаж. Наша квартира стоила тогда сто восемьдесят пять долларов! У нас с мамой были собственные комнаты, а между ними - ванная и кухня. Очень удобно. Я прожила там семнадцать лет. Наверху была мастерская, в холле я сняла место у окна на улицу. Мы дружили с архитектором, который спроектировал здешний Kraft Museum. Он мне построил маленькую лавочку, четыре фута на одиннадцать, как сигарная коробка. Там у меня был магазинчик. Вечером я выставляла слайды на подоконник.

Моя первая выставка состоялась в маленькой, очень эксклюзивной ювелирной конторе на Сорок девятой улице, на одиннадцатом этаже. Они мне дали отличных клиентов и отличные камни для работы. Я храбрый человек: сразу пошла в ювелирный музей и попросила познакомить меня с кем-нибудь, кто связан с Kraft. У меня там появились друзья. С 1964-го по 1970-й преподавала в Музее современного искусства. Семь лет, пока они не закрыли свои школы. Ювелирное дело под моими руками превратилось в ваяние. Русских друзей было очень мало. В 1972 году я еще была католичкой, и в русскую церковь мы ходили, только когда мама хотела послушать музыку.

В конце 1960-х - начале 70-х в Нью-Йорке был очень высокий уровень преступности. Вы подходили к своей двери, вас вталкивали внутрь и насиловали. Когда мы снимали нашу квартиру, под нами жил владелец дома. Потом он уехал, а квартиру сдал наполовину под бизнес, наполовину кому-то из своих сотрудников. Фирма была испанская. Так вот, мы с мамой оказались единственными женщинами во всем здании - все остальное пространство занимал бизнес. Нам раза три за две недели приходилось вызывать полицию, потому что окно кухни выходило на крышу: вдруг туда кто-то заберется! Всюду у меня были кнопки сигнализации - и в квартире, и в лавке. Два раза у меня крали драгоценности. И мама сказала: «Я устала за тебя волноваться». В 1972 году мы решили переехать в Швейцарию. Мне очень не хотелось, но я подумала, что это хороший способ доказать себе и всем окружающим, что я могу работать где угодно.

Мы приехали и сразу попали на праздник: американское общество устраивало бал. Я пошла одна, потому что знакомых у меня еще не было. Какая-то английская семья пригласила меня подсесть к ним. Мама мне связала к балу длинное платье. И я надела подвесную брошь. Во время обеда ко мне подлетает сильно возбужденная женщина и говорит: «Кто сделал вашу ювелирную вещь?»- «Я». - «Как вы?» - «Я ювелир». Она тут же назначила мне встречу. Оказывается, она только что получила пиар-заказ у большой швейцарской ювелирной фирмы. Мне устроили там выставку. Владельцем был американский еврей. Жулик. Я им сказала, что мне не важно, за сколько они продадут мои вещи. Я называю свою цену и все. На второй же день они приходят страшно довольные. «Мы продали ваше ожерелье». - «Отлично». Маленькая заминка, они говорят: «Есть небольшая проблема». - «Какая?» - «Мы вынуждены были дать скидку в тысячу долларов». - «Это, - говорю, - ваше дело, а не мое». - «Как это наше?» - «Так. Я сказала: называю свою цену и все». - «Ну, больше на вашу выставку никто из нашего магазина не придет». Они потеряли, и я потеряла. Сидела там, как в могиле.

Мама умерла в 1975-м, восьмидесяти трех лет. У нее была опухоль. Десять месяцев я за ней ухаживала, в больницу не сдавала. Мы жили в Женеве. Отвратительный город. Красивый, милый, тихий, но такой скучный! Это город депрессивных, одиноких женщин. И все-таки я прожила там двенадцать лет. Мне надо было доказать и себе, и всем другим, что я могу существовать самостоятельно. Я восемь лет брала уроки икебаны. Когда намечалась выставка в музее керамики (там дивный музей), его директриса мне предложила: «Я вам дам персональную витрину, и вы сделаете выставку своих вещей, а рядом - икебану». Получился просто золотой остров моих вещей в море цветов - там было больше сотни букетов. Во время этой выставки подходит молодая женщина и говорит: «Я куратор Музея эмали и часов в Женеве, и мы собираемся сделать выставку современного ювелирного искусства. Приходите к нам, посмотрите наш музей. Если вам понравится, можете готовить выставку».

Это была моя первая выставка в том музее. Весь первый этаж был мой: сто тридцать пять вещей. Там стоял специальный стол, за которым я часа по два в день работала. Та самая выставка, что потом поехала в Вашингтон, в Smithsonian. Это был большой сдвиг. Я в Женеве жить без мамы не хотела.

Есть выражение «While I’m kicking, I want to kick in New York (Если уж лягаться, то в Нью-Йорке. - Ред.)». Вот я и поехала туда кикаться. Мне повезло. Я уже построила один дом в Сан-Франциско. Мне пришлось его продать, потому что в Женеве нельзя было снять квартиру. Только купить, и то с трудом. Я нашла маленькую квартирку, но ее нужно было сразу хватать. Я позвонила Юлию и попросила выставить мой дом на продажу. Взяла у него взаймы двадцать пять тысяч долларов и купила эту квартиру, а когда дом продался, вернула Юлию деньги. За годы, что я провела в Женеве, квартира подорожала втрое. Я думала оставить ее, чтобы изредка наезжать туда, но, приехав в Нью-Йорк, поняла, что без кредитной карты мне не обойтись, поэтому продала ту квартиру и купила эту. Было трудно, потому что меня за двенадцать лет все забыли. Я искала, где бы выставить вещи, а меня никто не узнавал. А когда вы стоите на такой высокой ступени, объяснять, кто вы и что вы, очень неприятно. Я так и не оправилась. Успех был, но уже не такой.

Я начала петь. Нашла преподавателя. Приятели мне посоветовали Реймонда Бигелоу. Я серьезно занималась пятнадцать лет. Раньше я пела цыганские романсы низким грудным голосом. Горловой голос - это для меня сложнее.

- Как складывались ваши отношения с Юлием?

- Мы были как брат и сестра. У него постоянного места жительства не было. Одно время он жил в Голливуде, потом в Нью-Йорке, потом долго в Швейцарии, в Париже. Я два раза гостила у него в Швейцарии. Умер он здесь. Был женат четыре раза. Первая жена, Вирджиния Гилмор, самая приятная. Американка. Мы с ней всегда оставались друзьями. Вторая жена, Дорис, жила до этого в Чили. Она была еврейка, но скрывала это. Очень не любила нас с мамой. У нее дочка Виктория. Мы с ней не видимся, потому что я находилась в их доме, когда Юлий умирал, помогала им, и встречи со мной слишком ей об этом напоминают. У Юлия еще есть дочь от любовницы-австралийки.

У меня одиннадцать лет назад был рак, ампутировали грудь. Сказали еще, что у меня шансов нет, но, как видите, одиннадцать лет прошло. Я переменила образ жизни. Вы знаете, после этого я поняла, что значит жить. И моя жизнь наконец-то стала полноценной.

Мария Васильевна Розанова

Из коммунального быта

Эмигрантский опыт, яркий, но бесполезный

Когда я сегодня вспоминаю наши первые дни во Франции, мне становится мучительно стыдно. Представьте себе: приехали два культурных на первый взгляд, интеллигентных и уже далеко не молодых человека в Париж. До того они вообще никуда не выезжали из СССР, даже страны народной демократии казались им вечным раем. Один из них отсидел шесть лет в лагерях, а до этого много лет провел в постоянном страхе. Жили они в Москве в коммунальных квартирах, иногда совершенно невозможных, с алкоголиками, хулиганами и активистами-общественниками. И вот вам, пожалуйста, сплошной, непроходимый и прекрасный Булонский лес. Монмартр с Пляс-Пигалем, Марэ и прочие арондисманы. И что же? Вот в буквальном смысле ничего. Приехав, мы с Синявским ничего этого просто не заметили.

Каждый день мы думали о наших коммуналках и их обитателях. Ну, ясное дело, в широком, почти философском смысле. Например, я, простите, постоянно прокручивала в голове длинный сюжет своих взаимоотношений с КГБ. Мне все казалось, что я их не так сильно приложила лицом о твердую поверхность, как они того заслуживали. Я вспоминала, как их обманывала, как их подставляла, как устраивала им скандалы и плела интриги. И мучилась: вот эту каверзу надо было так повернуть, чтоб им было еще солонее, а на этого надо было еще громче крикнуть. Вот такие мысли меня занимали. А больше я ни о чем думать не могла.

Но, надо сказать, французы нас замечательно приняли. Это было, конечно, время совершенно особенное, такого больше не будет. У нас в день бывало по две пресс-конференции, многие европейские обыватели живо интересовались ужасами советской действительности. Синявский начал работать в Сорбонне, и к нему на лекции набивалось так много людей, как будто бы он там исполнял теноровые партии. Теперь, когда я постоянно слышу в России, что обитатели свободного Запада могут думать только о деньгах, меня это от души веселит. Ну хорошо, вероятно, какие-то там фонды, неправительственные организации, опекавшие эмигрантов, или журналисты, описывавшие все наши злоключения, работали за деньги. Но сотни людей, которые толкались на лекциях Синявского и наперебой приглашали нас в гости, уж точно ничего с этого не имели. Так что пресловутый западный практицизм - это какой-то самоутешительный русский миф. Но французы, понятное дело, могут и раздражать. Они, скажем, часами обсуждают, чем отличается вино урожая 1964 года от вина урожая 1967-го. И это не какие-нибудь эстетствующие снобы, это совершенно заурядные граждане. В семидесятые годы мы это все понимали однозначно - как признак гнилой буржуазности. Теперь я думаю иначе. У нас в России ни о чем подобном не говорили просто потому, что говорить было не о чем, не было таких вин и все тут.

И мне даже кажется сейчас, что надо нам было более внимательно прислушиваться к тем винным дискуссиям, в них ведь, несомненно, было больше толку, чем в нескончаемых склоках эмигрантов. Вот это тоже было открытием. Теперь-то все знают, что русская эмиграция нашей, так сказать, волны была похожа на коммунальную кухню. Но это сколько лет прошло! А мы, перемещаясь из Союза, ведь ни о чем подобном даже не подозревали. И то, что сегодня можно прочитать в любых мемуарах, мы ведь постигали на собственной шкуре. И это незабываемо. В общем, опыт оказался небесполезным. Уж в чем его особенная польза, сформулировать трудно, но какая-то польза есть.

Когда мы несколько отдышались после переезда, то вдруг увидели, что положение-то наше очень сложное. Конечно, думать о куске хлеба не приходится - Синявский профессор университета. КГБ нет, прятаться не от кого. Но вот, представьте себе, всего этого недостаточно. Если ты хочешь оставаться писателем, а Синявский, разумеется, хотел, надо же как-то печататься. И вот с этим были большие проблемы, практически неразрешимые.

Если раньше он посылал свои произведения на Запад и там его охотно печатали, то теперь посылать тексты стало некуда. Здесь, во Франции, в русскоязычной прессе его публиковать категорически отказывались. От французских, английских, итальянских издателей поступали предложения, и даже довольно часто, выходило немало публикаций на этих языках. Но, понимаете, если ты русский писатель, то интересует тебя прежде всего русский читатель. А в то время русскоязычные журналы и газеты Парижа были очень похожи по настроениям на советские «Молодую гвардию» и «Наш современник». И где, скажите на милость, в такой ситуации печататься писателю под именем Абрам Терц? Негде ему печататься.

И однажды я ему сказала: «Знаешь, Синявский, мы ведь с тобой живем на свободной земле, где каждый может делать все, что хочет. И если никто другой тебя не печатает, это буду делать я сама». Он в ответ что-то такое забурчал невнятное, но было видно, что идея ему понравилась. И мы начали создавать журнал «Синтаксис». Поначалу предполагалось, что там будет один автор. Но вдруг выяснилось, что есть и другие, которые хотят принять в этом участие. Их тоже по-русски не печатали.

Вообще, ненависть, царившая в эмигрантских кругах, абсолютно необъяснима. Практически делить этим людям было нечего. Все разногласия из каких-то высоких сфер духа. Ну, разве что антисемитизм. Так это дело житейское. Нет, возникали фракции и боевые отряды. Серьезно шутили, что у нас есть парижский обком и вермонтский ЦК.

Цензура в прессе была не хуже советской. Напечатать в «Русской мысли» что-нибудь даже тихо неодобрительное о Солженицыне или людях его круга было невозможно. И еще все время возникали какие-то мрачные слухи. О Синявском говорили, что он попал в лагерь по заданию КГБ. Обо мне рассказывали, что я каждую неделю тайно посещаю Москву и привожу оттуда инструкции по внесению раскола в ряды эмигрантов. Разумеется, главная тема - стукачество. Я должна признаться, что об этом так много не говорили даже на диссидентских сходках в Москве. Тема стукачества меня особенно развлекала. Помнится, однажды знаменитый филолог Ефим Эткинд долго мне рассказывал, что Владимир Максимов наверняка агент советской охранки. И так темпераментно он это говорил, что в конце концов сам, кажется, поверил. Я слушала, слушала и отвечаю: «Ефим Григорьевич, Максимов не агент, Максимов просто сволочь, а это совершенно другая профессия». Вот в таких страстных дискуссиях и проходила наша эмигрантская жизнь.

Вообще, только в эмиграции начинаешь действительно осознавать простую истину. Все беды отечества не от Запада, не от Востока, не от большевиков, они заложены в нас самих, в национальном характере, если хотите. Поэтому я и родила афоризм, который сейчас вошел чуть не во все энциклопедии и даже в книгу под названием «Мысли великих женщин»: «Эмиграция- это капля крови нации, взятая на анализ». Я, конечно, таким признанием очень горжусь, но, честно говоря, этот афоризм - чуть ли не единственное, что я вынесла из эмиграции как таковой. В остальном все как было, так и осталось. Никакой перемены сути. Особенно это ясно сейчас, когда все ушло и представляет исключительно академический интерес.

Записал Юрий Арпишкин

* СВЯЩЕНСТВО *

Преподобный Сергий Радонежский

18 июля (5 июля по ст. ст.)

О значении преподобного Сергия Радонежского для русской жизни свидетельствует такой факт: пересказ его жития приводился в насквозь атеистических советских школьных учебниках истории. Не будет преувеличением сказать, что Сергий - один из тех, кто создал Россию и на ком она до сих пор держится.

Преподобный Сергий (в миру Варфоломей) родился 3 мая 1314 года в семье ростовских бояр Кирилла и Марии. Сохранились предания о детстве будущего святого. Все жития описывают его склонность к аскезе (еще ребенком Варфоломей отказывался от пищи по средам и пятницам). Известна история о затруднениях Варфоломея в учебе (не мог освоить чтение) и чудесном преодолении этих затруднений: отрок встретил в поле неизвестного монаха, который дал ему частицу просфоры, и в тот же день Варфоломей поразил родителей уверенным, без запинки, чтением Псалтири.

После смерти родителей Варфоломей вместе с братом Стефаном поселился в глухом лесу в десяти верстах от Радонежа. Там братья своими руками срубили келью и небольшую церковь. Нынешний величественный комплекс Троице-Сергиевой лавры начинался с этих маленьких деревянных строений в лесной чаще.

Сергий долгое время подвизался один (Стефан перебрался в Москву) в лесу, населенном дикими зверями. Они часто приходили к иноку, не причиняя ему вреда. Особенно повадился ходить к Сергию некий медведь, с которым подвижник делил свой скудный хлеб.

Как это часто бывало на Руси, подвиг не остался незамеченным. Постепенно вокруг Сергия сложилось братство из двенадцати иноков. Сергий занимался тяжелым физическим трудом наравне с остальными монахами. Братии еле удалось уговорить его принять священнический сан и игуменство.

Личность преподобного Сергия была настолько масштабна, что его свершения оказались замеченными в Константинополе. Подумать только - весть о затерянном в северной глуши небольшом монастыре и его игумене дошла до Вселенского Патриарха. И это притом, что греки никогда не были склонны переоценивать достижения «варваров». Патриарх Филофей прислал преподобному грамоту, в которой благословил русского подвижника на устройство общежительного монастыря со строгим уставом.

Здесь невозможно даже кратко перечислить чудеса, происходившие по молитве преподобного Сергия. К нему в монастырь стекались толпы жаждущих исцеления и другой помощи. Еще при жизни радонежского игумена народ почитал его наравне с великими святыми древности, однако гигантская популярность ничего не изменила в этом молчаливом аскете. Слава и власть его совершенно не интересовали; так, несмотря на настойчивые уговоры митрополита Алексия, игумен наотрез отказался от архиерейства.

Его не обошла стороной и большая политика, как он ее ни чурался. Перед походом, триумфально завершившимся Куликовской битвой, к преподобному приехал помолиться вместе с ним великий князь Димитрий Иванович. Сергий Радонежский благословил его на битву, пообещал спасение от смерти, предрек победу и дал в помощь князю двух иноков Пересвета и Ослябю. По слову преподобного все и сбылось: величайшая победа русского воинства стала величайшим торжеством православия.

С Сергия Радонежского начинается небывалый расцвет русского монашества. Россия покрылась сетью монастырей, основанных учениками преподобного. Именно тогда к слову «Русь» добавился эпитет «Святая», именно тогда сформировался характерный тип русского святого - аскета, молитвенника, готового поселиться в самой дикой глуши, одновременно устраняющегося от мира и несущего миру свет. Именно тогда преподобного Сергия стали называть Игуменом Земли Русской.

Дмитрий Донской, Куликовская битва, Святая Русь - казалось, Сергея Радонежского должны были приватизировать атомные православные. Так нынче называется околоцерковная общественность, искореняющая мирское зло. Подобно протестантской церкви, они строят гражданское общество как царство Божие на земле, - шумно, жирно, скандально метя окружающую территорию. Но Сергия Радонежского они, слава Богу, не заметили, предпочли ему Игоря Талькова. И это парадоксально только на первый взгляд.

По свидетельству современника, Сергий всегда действовал «тихими и кроткими словами» и примирял князей - ростовского, нижегородского, рязанского - с Димитрием Ивановичем. «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». Его и нарекли. Куликовская битва ведь тоже миротворческая, на века освободившая русскую землю: иноки Пересвет и Ослябя, отправленные преподобным в бой, несли тот меч, который мир. Что со всем этим делать, налившись кровью и тряся хоругвями в Сахаровском центре и на гей-параде? C тихими и кроткими словами туда не ходят. Напрасно ваше совершенство: Сергий Радонежский избыточен для атомных - нельзя объять необъятное, его и не обнимают.

Розанов, последние месяцы жизни которого прошли в Сергиевом Посаде, писал, что Россия будет жива, пока теплятся лампады над гробом преподобного Сергия. Лампады до сих пор теплятся, но жива Россия или нет, не вполне понятно.

Александр Орлов

Преподобный Амвросий Оптинский

10 июля (27 июня по ст. ст.)

Лет пятнадцать назад вся Москва была увешана огромными плакатами с надписью «Человек, говорящий с людьми». Сейчас уже и не вспомнить, кто именно имелся в виду, - наверное, какой-нибудь заокеанский проповедник, они в те годы во множестве приезжали в Россию. Да это и не важно. Разукрасившие постперестроечную Москву плакаты вспомнились только потому, что слова, на них написанные, хорошо подходят к преподобному Амвросию Оптинскому. Он тоже говорил с людьми, в этом заключалось его служение. Только говорил он не громогласно и не с многотысячными толпами, а один на один, лицом к лицу. Очень тихо. И от этих тихих разговоров в жизни его собеседников менялось многое.

Святой Амвросий, в миру Александр Михайлович Гренков, родился в 1812 году в Тамбовской губернии в семье сельского пономаря. Он блестяще окончил духовную семинарию, однако продолжать образование не спешил. На последнем семинарском курсе Александр тяжело заболел и дал обет постричься в монахи, если выживет. После выздоровления долго откладывал исполнение обета. Но в 1839 году, после ряда событий, которые он счел символическим выражением воли Божьей, Александр все же уехал в Оптину пустынь. Через некоторое время он принял там монашеский постриг с именем Амвросия, был рукоположен в иеродиакона, потом в иеромонаха.

Оптина пустынь в то время переживала расцвет старчества. Ее насельниками были высочайшие духовные авторитеты своего времени - старцы Моисей, Лев, Макарий, Антоний. Особенное влияние на Амвросия оказало общение с отцом Макарием, у которого он несколько лет был келейником.

После смерти отца Макария в 1860 году отец Амвросий стал его преемником на неофициальном посту главного оптинского старца. Последующие тридцать лет он провел в своей келье, ежедневно принимая посетителей. Причем все эти годы старец тяжело болел и был практически прикован к постели.

Преподобный Амвросий - редкий пример сочетания двух малосовместимых дарований: глубокой внутренней молитвы и «работы с людьми». Сложнейшему искусству «умной молитвы» отец Амвросий научился у отца Макария. Настоящие молитвенники обычно сторонятся людей; преподобный Амвросий, напротив, испытывал искренний интерес к людям, которые приходили к нему.

А приходили к нему люди всех сословий - от неграмотных крестьян до правительственных чиновников и всемирно известных писателей. Старец обладал тем, что в православной традиции называется прозорливостью, - видел людей насквозь. Вопросы и беды, с которыми приходил человек, были лишь поводом для того, чтобы несколькими полушутливыми фразами указать ему путь для исправления жизни. Если посетитель стеснялся рассказать о тяготящем душу грехе, отец Амвросий необидными намеками давал понять, что видит истинную душевную ситуацию человека, как на ладони. Многие посетители старца вспоминали, что выходили из его кельи, словно летели на крыльях.

Отец Амвросий не гнушался вникать и в самые обыденные людские проблемы. Однажды к нему пришла птичница из соседней усадьбы. У нее одна за другой умирали индюшки, и помещица уже грозилась ее выгнать. Женщина была в отчаянии. Над ней смеялись: эх ты, баба, пришла к старцу с таким пустяком. Старец выслушал ее и, к всеобщему изумлению, посоветовал изменить рацион индюшек. Позже по «сарафанному радио» сообщили, что птичий мор прекратился. А старец пристыдил насмешников: «Вот вы над ней смеетесь, а в этих индюшках вся ее жизнь».

Эта тридцатилетняя (старец преставился в 1891 году) «работа с людьми» сделала преподобного Амвросия образцом старчества в глазах всей России. Сейчас словом «старец» часто называют людей, даже в отдаленной степени ему не соответствующих. Почти невозможно поверить, что в России когда-нибудь появится такой старец, как преподобный Амвросий. Хотя кто знает - Богу все возможно.

Дмитрий Данилов

Святитель Филипп, митрополит Московский

16 июля (3 июля по ст. ст.)

Взаимоотношения церкви и государства на протяжении русской истории складывались далеко не безоблачно. И не только в годы открытых гонений на церковь, но и во времена, когда русское государство было (или считало себя) христианским. Власть то и дело пыталась подчинить церковь своей воле. И в большинстве случаев это удавалось. Однако всегда в русской церкви находились люди, которые не боялись возвысить голос против беззакония правителей. Подвиг святителя Филиппа Московского - возможно, самый яркий пример такого бесстрашного исповедничества.

Святитель Филипп (в миру Феодор) родился в 1507 году в боярской семье Колычевых. В юности он был приближен к велико-княжескому двору Василия III, где сдружился с наследником престола Иоанном. Однако мирская карьера мало привлекала этого молодого человека, все свободное время отдававшего чтению духовной литературы и посещению богослужений. Однажды на литургии во время евангельского чтения он обратил особое внимание на слова «Никто не может служить двум господам». Это стало переломным моментом: вскоре подававший надежды тридцатилетний вельможа, ни с кем не простившись, покинул Москву в одежде простолюдина и отправился на cевер.

Некоторое время Феодор провел в онежской деревне Хижи, работая пастухом, потом принял монашество в Соловецком монастыре с именем Филипп. Несмотря на свое происхождение, он охотно занимался тяжелым физическим трудом. Выполняя послушание екклесиарха (т. е. следящего за распорядком церковных служб), Филипп заслужил всеобщее уважение. Некоторое время он провел в молитвенном уединении вдали от монастыря. Это место по сей день называется Филипповой пустынью.

В 1548 году Филипп был единогласно избран соловецким игуменом. За 18 лет на этом посту он привел монастырь в цветущее состояние - как в материальном плане (в обители велось грандиозное строительство, в котором сам игумен принимал непосредственное, физическое участие), так и в духовном (несколько учеников Филиппа были причислены к лику святых).

Иоанн Васильевич, ставший к тому времени царем, не забыл товарища своей юности, к которому был искренне привязан. В 1566 году царь вызвал его в Москву, где объявил, что Филиппу надлежит стать митрополитом. Игумен отказывался, но противостоять царской воле не смог.

Святительство Филиппа продлилось недолго. Он оказался единственным во всей России, кто осмелился противопоставить себя царю и его опричникам, погрязшим в кровавых беззакониях. Сначала он хотел обратить к царю соборное архиерейское послание, однако никто из епископов не захотел участвовать в таком сомнительном мероприятии. Тогда святитель стал действовать в одиночку. Митрополит несколько раз наедине беседовал с царем, требуя от него прекратить пролитие крови невинных людей, - эти разговоры приводили Иоанна в глухое раздражение. Вскоре конфликт принял открытую форму. 21 марта 1569 года во время службы в Успенском соборе митрополит демонстративно отказал подошедшему к нему царю в благословении, публично обвинив его в убийствах и мучительстве подданных.

Царь в гневе покинул собор. Участь митрополита была предрешена. Через короткое время он был соборно осужден по надуманным обвинениям и приговорен к пожизненному заключению.

Отбывать наказание святителя отправили в тверской Отрочь монастырь, где он, по преданию, в декабре 1569 года был задушен Малютой Скуратовым.

Если бы святой Филипп не оказался так трагически одинок в своем протесте, возможно, история взаимоотношений светских и духовных властей сложилась бы иначе, и наша церковь избежала бы тех великих бед, которые обрушились на нее в последующие столетия.

Д. Д.

* ГРАЖДАНСТВО *

Олег Кашин

Резервация

Всем хорош русский колхоз в горах Азербайджана, только будущего у него нет

I.

Про Ивановку нужно писать новую «Поднятую целину», история Ивановки - лучшая реклама колхозному строю. Осенью 1953 года председателем обнищавшего (коров кормили соломой с крыши, а весной вывозили на пастбища на телегах: сами животные идти не могли) и почти вымершего (на войне погибло 300 местных жителей - почти все местные мужчины) хозяйства имени Ворошилова (после разгрома «антипартийной группы» колхоз получит имя Калинина) избрали двадцатилетнего Николая Никитина. Через 35 лет он был уже Героем социалистического труда, депутатом Верховного совета СССР, на валютном счете орденоносного колхоза во Внешэкономбанке СССР лежали 12 млн долларов. После смерти Никитина в 1994 году хозяйству присвоили его имя.

Сегодня это единственный в Азербайджане колхоз, преуспевающее сельхозпредприятие. На въезде в Ивановку - это центральная усадьба - стоит биллборд с портретом президента Ильхама Алиева и его словами «Колхоз должен оставаться как есть - колхозом, потому что это тоже история». Пожалуй, история-то как раз здесь остановилась. Кругом независимый и почти дерусифицированный Азербайджан, и только в большой долине (пятнадцать минут езды от райцентра Исмаиллы, обыкновенного горного азербайджанского аула) - русское село с выбеленными домами, асфальтированными улицами, памятником павшим в Великой Отечественной войне и прочими признаками богатого южнорусского села советских времен.

Ивановку можно считать чудом, но у каждого чуда есть вполне прозаические объяснения. Председатель Никитин, помимо бесспорных менеджерских талантов, был славен дружбой с первым секретарем ЦК компартии Азербайджана Гейдаром Алиевым. Перед колхозной конторой стоит стела с еще одной цитатой из Алиева-младшего: «Гейдар Алиевич Алиев был вашим гарантом, а сегодня я ваш гарант». Эти слова не настолько анекдотичны, как может показаться гостю из России. «Гарант» - это не «президент», как принято у нас, а именно гарант - тот, на честном слове которого все держится. И в этом смысле президенты Алиевы - оба, и старший, и младший - действительные гаранты неприкосновенности Ивановки и находящегося в ней колхоза. Сохранение русско-советского раритета- дело чести для Алиева-младшего, память об отце, из уважения к которому в начале 90-х местные жители решили остаться в Азербайджане.

Когда- то в Измайлинском районе было много неазербайджанских сел: русские здесь селились со времен Екатерины, ссылавшей в эту долину раскольников -старообрядцев и молокан; в Ивановке живут молокане. Еще были армянские села, а также селение с поэтическим названием Жиды. Теперь во всех этих селах живут азербайджанцы, бежавшие из Армении и Карабаха, обитатели Жидов, естественно, в Израиле, армян депортировали в Армению, а русские целыми селами сами снялись и уехали в Ставропольский край и Белгородскую область.

- Мы тоже должны были уезжать,- рассказывает пенсионерка Татьяна Васильевна Романенко, хозяйка дома на улице Центральной и бабушка шестилетней Вики. - Николай Васильевич Никитин посылал представителей в разные российские области, они долго искали место, в конце концов нашли на Белгородчине. Собралось правление, и представители докладывают: столько-то места под пашню, столько-то под дома, климат такой-то и так далее. Николай Васильевич выслушал и говорит так тихо: «Спасибо, но мы никуда не поедем. Гейдар Алиевич скоро вернется, мы должны его дождаться. Остаемся здесь». И мы остались. Николай Васильевич оказался прав: Гейдар Алиевич вернулся через два месяца, и у нас снова началась спокойная жизнь.

II.

Жизнь остается спокойной и сейчас. Во времена Никитина существовал негласный запрет на продажу домов азербайджанцам, после смерти председателя запрет как-то забылся. Сейчас в Ивановке две улицы, полностью заселенные национальным большинством - так называемый Черный город, - но русских все равно большинство, 2256 человек из 3039 жителей села.

Такого не увидишь и в России: вопреки законам природы, согласно которым южанин - почти всегда смуглый брюнет, русские в Ивановке выглядят именно так, как их рисуют на националистических листовках, - круглолицые блондины с веснушками. Наиболее впечатляющая картина - в детском саду. Мы зашли туда во время тихого часа, дети спали или делали вид, что спят. Ни одного брюнета. Только заведующая Валентина Владимировна Казакова, да и та крашеная.

Ивановка молоканское село, и молельный дом молокан - единственное здесь культовое сооружение, но к религии местные жители относятся прохладно: не атеисты, но и не особенно верующие. Молиться ходят только старики, а те, кто помоложе, говорят, что им молиться еще рано, но когда состарятся, обязательно начнут ходить в молельный дом. Свинину, однако, не ест никто. Водку пить тоже запрещено, но к этому запрету в Ивановке относятся спокойнее, чем к запрету на свинину. «Мы водку не пьем, мы ее употребляем», - сформулировала доярка Люба на молочно-товарной ферме. О молоканстве большинство ивановцев знает только, что молокане не признают креста, считая его орудием убийства, а иконы считают идолопоклонничеством.

72- летний Василий Васильевич Казаков -старик с большой седой бородой, - напротив, соблюдает все молоканские правила и традиции.

- Не от нас это зависит, - говорит он. - Это наши деды, наши прадеды завели, и мы должны следовать тому, что они нам оставили.

Василий Васильевич сорок лет работал в колхозе шофером, недавно вышел на пенсию и выращивает чеснок на продажу - только чеснок. За домом Казакова огромная плантация, в сарае залежи чеснока. За казаковским чесноком приезжают покупатели из самого Баку. Казаков живет с мамой, 95-летней Татьяной Васильевной, совершенно глухой и не очень гостеприимной дамой, которая, выяснив, что мы приехали не за чесноком и вообще никаких денег не дадим, начинает кричать:

- Провожай гостей, старый! Ты болтаешь, а день идет!

И старик извиняется и вежливо прогоняет нас. В Ивановке у людей странный говор: южный фрикативный «г» плюс среднерусский мягкий знак на конце глаголов («Меня не посодють?»- поинтересовался Казаков, когда его начали фотографировать) плюс к месту и не к месту употребляемое «туда-сюда», абсолютно азербайджанское, и обороты вроде «арбуз-марбуз», выдающие людей, живущих в азербайджанском окружении.

III.

Местного самоуправления в Ивановке нет. Главу исполнительной власти «административно-территориального деления Ивановка» назначает на неопределенный срок глава района. Никаких инструкций на этот счет не существует, но глава Ивановки всегда должен быть русским. Последние два с половиной года эту должность занимает Ольга Тимофеевна Жабина, блондинка сорока лет, накануне проводившая своего сына в азербайджанскую армию. Сын служит в Баку, родители ждут его в Ивановке. Муж Ольги Тимофеевны - помощник бригадира в колхозе, каждый вечер супруги выясняют отношения в духе фильма «Москва слезам не верит».

- Он меня спрашивает: кто в доме хозяин? Я ему отвечаю: в доме ты, а в селе я. Очень обижается, - смеется Ольга Тимофеевна.

Практически у каждого жителя есть родня где-нибудь в России. У Татьяны Васильевны Романенко сын работает маляром в автосервисе в Подмосковье, у Валентины Владимировны Казаковой сын в Белгороде. А, например, у заведующего молочно-товарной фермой Григория Минникова сын - десятиклассник «турецкой школы с исламским уклоном» в Исмаиллы.

- Я сам его туда отдал, - объясняет Григорий. - Ислам он принимать не будет, но все эти исламские штуки - они очень правильные. Не пить, не курить, по бабам не шляться до поры до времени. И преподавание на английском языке, окончит школу, сможет поступить в любой университет мира. А сам, конечно, русский, молоканин. Русским и останется.

Спрашиваю: останется русским, но будет жить где-нибудь в Америке? Григорий кивает.

- Ивановка тем и знаменита, что в любой стране обязательно найдешь хотя бы одного ивановца. А здесь рано или поздно нас не останется совсем. Чтобы в вузах учиться, нужно хорошо знать азербайджанский, а с азербайджанским дипломом работы не найдешь даже в Баку. Сходите в коровник к бычкам - там скотник Ваня Волков, он в Баку учился на менеджера, а сейчас работает скотником. Думаете, от хорошей жизни? Выбор у нас небольшой: либо навсегда в колхозе, либо уезжать куда-нибудь. Мне уже пятьдесят скоро, я-то здесь останусь, тем более что и зарабатываю неплохо, но детям своим такой судьбы не пожелаю.

Об этом же - о неопределенном будущем детей и о том, что рано или поздно из Ивановки придется уехать,- говорили и Татьяна Романенко, и заведующая детсадом Валентина Казакова, и скотник Николай Харитонов, у которого трое детей, и правление колхоза помогает детям, дает зерно, недавно дали шесть тонн.

В семье Ермаков девять детей: Таня, Катя, Коля, Сережа, Саша, Женя, Света, Петя и Вика. Самой младшей, Вике, два года, старшей, Кате, - 12. Любовь Петровна Ермак пыталась уехать из Ивановки и даже уехала - несколько лет проработала в Буденновске Ставропольского края кондитером. Хорошо зарабатывала, но без Ивановки не смогла: в России люди какие-то другие, неприветливые, идешь по улице, никто с тобой не здоровается, и начинаешь думать - может быть, со мной что-то не так? Поэтому она вернулась в Ивановку, устроилась работать в колхоз, вышла замуж за шабашника Юру из местных. Юра моложе жены на 11 лет, и она, кажется, боится, что он ее бросит, - как-то слишком перед ним заискивает, называет его «мой красавчик». А Юра важный, неторопливый. Зарабатывает тем, что ремонтирует дома в Черном городе, и хочет увезти семью в Рязанскую область - там он недавно гостил, тоже немного поработал и заработал за неделю больше, чем зарабатывает в Ивановке за два месяца.

- Понимаете, я русский человек и хочу жить в своей стране, а не быть гостем, как здесь. Будущего нет, ничего нет, огород не родит, а президент Путин объявил программу возвращения соотечественников. Надо возвращаться.

(Почему у всех огороды родят, а у Ермаков нет, для всего села загадка; большинство сходятся на том, что Ермаки просто ничего не сажают, потому что ленивые.)

- Вот эта программа. - Глава исполнительной власти Ольга Тимофеевна Жабина достает из ящика стола брошюрку с российским гербом на обложке. - Работать она еще не начала, но шуму наделала. Люди собираются уезжать, и многие, наверное, уедут. Дома скупят азербайджанцы, построят мечеть, Ивановки больше не будет. Лучше бы помогли нашим детям с поступлением в российские вузы. Вообще, кто сказал, что русские должны жить только в России?

IV.

Заведующий ремонтным цехом Федор Николаевич в своем кабинете на машинном дворе колхоза составляет «Список работников для получения мяса». В кабинете сидит механизатор Михаил Иванович: рабочий день окончен, и Михаил Иванович зашел к заведующему поговорить на вечную тему - о России. Они собираются каждый вечер и разговор, судя по всему, ведут один и тот же.

- Уеду я, - говорит Михаил Иванович. - Вот доработаю до пятнадцатого и уеду, и не удержишь меня.

- Ну, уезжай, - равнодушно отвечает Федор Николаевич. - Я на твое место никого брать не буду месяц. Хватит тебе месяца?

- Бери, не бери, мне все равно, - бурчит Михаил Иванович, но замолкает.

Заведующий заканчивает свой список, ставит размашистую подпись и обращается к механизатору:

- Ты бы хоть объяснил гостям, чего ты так заводишься.

Михаил Иванович, волнуясь, начинает объяснять.

- Мы живем здесь, мы русские. Это мы так думаем, что мы русские. А сами не видим никаких русских, кроме друг друга. И думаем, что русские - это мы и есть. А приезжаешь в Россию - там все другие. Мы ни с кем не сможем жить, кроме друг друга, но боимся себе в этом признаться, и я тоже боюсь.

Завтра он снова придет к заведующему и будет грозить скорым отъездом. Заведующий снова будет его подкалывать, а Михаил Иванович - обижаться. Так пройдет несколько лет. Михаил Иванович состарится, начнет ходить в молельный дом. Дети будут уезжать учиться - в Россию или далеко за границу. Вернутся не все. Черный город понемногу будет разрастаться. Построят мечеть. Лет через десять, в крайнем случае двадцать, Ивановка станет обыкновенным азербайджанским селом.

В Ивановке боятся об этом думать, но все равно думают.

Антонина Мухина

Гражданское счастье

Хроника гнусных времен

У жительницы столицы Валентины Симоновой есть диплом Московской консерватории, московская квартира, муж и работа в оркестре. Она гражданка Украины.

Семнадцатилетняя Валя приехала в Москву из Киева пятнадцать лет назад и с первого раза поступила в консерваторию по классу виолончели. Советского Союза уже не было, но тогда еще казалось, что границы, таможни, режимы - это глупая, незначительная формальность, славянским ли ручьям не слиться в русском море? Валя с упоением училась, в ее паспорте стояла прописка в общежитии на пять лет.

В 1997 году, получив диплом, Валя пришла в ОВИР на Покровку и выразила желание стать гражданкой Российской Федерации. Но ее выгнали: нет прописки - нет и оснований. Валя пыталась объяснить, что по закону она как бывшая гражданка СССР, обладательница советского паспорта без признаков другого гражданства имеет полное право стать россиянкой. Но у всякого чиновника на закон найдется приложение к закону - а приложение требовало жилплощади. Денег на взятку или фиктивный брак у нее не было, да если бы и были - Бог навыков не дал. Сплошная виолончель.

Вскоре Вале исполнилось двадцать пять, и ей пришлось обменять заветный советский паспорт на новый украинский. Все надежды стать россиянкой «по закону» рухнули. Теперь она была полноправной иностранкой. Валя решила ждать.

Ждать пришлось до весны 2002 года, когда, продав квартиру на Украине, Валя купила квартиру в Москве. Радость была недолгой. В ЖЭКе отказались ее прописывать. Валя пошла к юристам. Юристы смотрели документы, вздыхали.

- Это распоряжение мэра. Вам нужно получить письменный отказ от паспортного стола и подать на них в суд.

- Они не дают письменный отказ.

- Тогда вам нужно направить им заказное письмо с уведомлением о вручении. Если в течение месяца они не ответят, подаете в суд.

- А нет ли других выходов из ситуации?

- Есть всего три пути, - отвечали юристы. - Первый: вы идете в паспортный стол и даете взятку, вас прописывают. Второй: вы идете в паспортный стол и говорите, что подали в суд. Даете взятку, только уже значительно меньшую, и вас прописывают. Третий: вы подаете в суд. Только учтите: московский суд вы проиграете, потому что они выполняют распоряжение главы города. Тогда вы подаете апелляцию в Верховный суд, и вас прописывают. Это долго и дорого, но года через три у вас все будет.

Однако в 2002 году - ура, ура! - «Закон о гражданстве РФ» поменяли. Судиться теперь не было смысла: по новому закону наличие квартиры и прописки роли не играло. Нужно было получить всего-навсего, в последовательности: 1) разрешение на временное проживание; 2) вид на жительство; 3) гражданство. Валя посчитала: если сложить все сроки ожиданий по каждому пункту и прибавить к ним срок, который нужно прожить в соответствии с каждой бумагой, чтобы подать на следующую, выходит восемь лет.

Но и бланка заявления для разрешения на временное проживание ей все равно не дали. На такие разрешения существует квота, и она давно закончилась. Не было квоты и на следующий год, и через год, хотя Валя пришла в первый рабочий день января. А осенью 2004-го Россия подписала с Украиной международное соглашение о пребывании в стране до девяноста дней без регистрации, поэтому в 2005 году Валя никуда не ходила, а просто выезжала и въезжала каждые три месяца.

15 января 2007 года в силу вступили изменения к закону о мигрантах. Россия пошла навстречу бывшим соотечественникам: пакет документов для разрешения на временное проживание значительно упростился. Не нужны теперь справка о несудимости, свидетельство о рождении, документ об образовании! А самое главное - не нужно доказывать, как раньше, что у тебя есть деньги на три года вперед (215 тыс. рублей на банковском счету) или стабильная белая зарплата выше московского прожиточного минимума.

День первый

16 января 2007 года Валя уже стояла в очереди к инспектору миграционной службы. Решили пошевеливаться - «упрощенная схема» действует только год. Согласно новому «Закону о гражданстве» до 1 января 2008 года любой бывший гражданин СССР может подать на гражданство по статье 14, пункт 4 и, подтвердив советское прошлое свидетельством о рождении образца 1974 года (не менявшимся до 1992 года), всего через полгода стать гражданином. Но! У мигранта должно быть разрешение на временное проживание.

А для этого нужно попасть в пресловутую квоту - или найти причину пройти вне ее. Вне квоты шли дети, родители, супруги, рожденные в РСФСР, и граждане, оказавшие «неоценимые услуги государству». Квот на 2007 год в Москве было всего пятьсот. В Санкт-Петербурге - полторы тысячи. В Рязани и области - сто пятьдесят, а на Алтае вообще тридцать.

Валя думала, как ей повезло: она жена россиянина. Уверенная в удаче, она решительно переступила порог кабинета. Инспектор поморщился, но бланки выдал. И добавил:

- Вам нужен миграционный учет. С 15 января все приезжающие должны стать на учет в течение трех дней.

- Но ведь девяносто дней для Украины?

- Милочка, вы умная, но не сильно. В соглашении написано, что можно проживать без регистрации, а «регистрация» и «учет» - отличаются. Почувствуйте разницу.

- Хорошо. Я хочу стать на учет в свою квартиру.

- На учет может поставить только россиянин. Вы не можете быть прибывающей и принимающей стороной одновременно. Все, идите, не мешайте мне тут.

Валя уже пыталась зарегистрировать себя в свою же квартиру. Заполняла заявления: «Я, Валентина Сергеевна Симонова, прошу зарегистрировать меня к себе», - и ниже, в графе квартировладельца: «Я, Валентина Сергеевна Симонова, против регистрации себя у себя не возражаю». Ей выдавали временную регистрацию на три месяца. Но продлилось это недолго: вскоре от таких жильцов стали требовать поручительство россиянина, проживающего в квартире.

Все законы о мигрантах написаны с оглядкой на бедных гастарбайтеров. Иностранец-собственник не учитывается ни в одном пункте.

День второй

Инспектор потребовал принести все медицинские справки в течение тридцати дней («Не принесете - закрою дело, подавать заново - через год») и заодно посоветовал обратить внимание на объявление в коридоре.

«Оказываем услуги… оформление гражданства…» - прочитала она. Позвонила, поехала.

Валю провели к бородатому джентльмену. Он представился адвокатом.

- Вопрос ваш сложный, но решаемый, - запел адвокат. - Гражданство будет через четыре месяца.

- Сколько?

- Полторы тысячи долларов разрешение, полторы тысячи гражданство. У нас гарантия! Половина денег вперед, половина по факту. А теперь слушаю ваши нюансы.

Нюансы Валя не стала рассказывать, быстро попрощалась. Уходя, посмотрела название конторы: «Благотворительный фонд помощи ветеранам Федеральной миграционной службы».

День третий

За час до открытия КВД (кожно-венерологического диспансера) у входа собрались человек двести. Почти все были «лицами кавказской национальности». Валин номер - триста семьдесят второй.

- Сейчас получишь квитанции и анкету, - объяснила ей большая, важная женщина. - Анкету заполнишь, квитанции оплатишь. Придешь второй раз, сдашь квитанции, получишь бегунок. Здесь же сдашь кровь. Идешь в туберкулезный диспансер, там тоже сдашь кровь, мочу, сделаешь флюорографию. Потом к наркологу, он даст справку, что ты не наркуша. Вернешься, здесь тебе все заверят, дадут справку, что СПИДа нет. И уже со всем этим - в управление здравоохранения.

- И это все можно не успеть в тридцать дней?

- Наивная! - усмехнулась женщина.

Через четыре часа заболели ноги. Сесть было негде. Еще через два часа она села прямо на пол. Уйти было нельзя. Каждые полчаса была перекличка, не отозвавшихся вычеркивали.

«В чем смысл этой очереди? - думала Валя. - Почему нельзя просто раздать квитанции?» Почему, почему, почему…

- Все. Семь часов, - сказал кто-то.

Очередь взорвалась, заголосила.

- Сохраните список на завтра! - Нет, завтра по живой очереди! - Да я уже неделю не могу попасть, не отпускают с работы на сутки! - А ты без разрешения работаешь? - Не твое дело! - Да пошел ты…

- Молчаааать! - показавшись в дверях, заорала врач. - Все вон!

Валя ринулась к врачу.

- Пожалуйста, дайте мне квитанции, пожалуйста! Я с восьми утра, мне же только квитанции!

- Десять человек! - гаркнула врач.

Она толкнула Валю в кабинет, вслед забежали еще девять самых ловких. Врач заперла дверь на ключ.

- У меня рабочий день кончился. Хотите сегодня - триста рублей с каждого.

Все радостно закивали. Врач молча пересчитала деньги, молча раздала квитанции, молча открыла дверь.

День четвертый

Она пришла в начале седьмого. Сто семьдесят третья. К открытию собрались около четырехсот мигрантов. Все строители, дворники, продавцы, грузчики, все молдаване, таджики, азербайджанцы, туркмены, армяне бросились оформлять новые разрешения, пытаясь успеть в квоту на профессию, в квоту на надежду жить спокойно. Про квоту на профессию Валя знала. Она тоже пыталась ее получить, но заявки на «творческие профессии» почти не удовлетворяли: Москва нуждалась в людях тяжелого физического труда.

Опять «почему». Если все эти же имеют работу, востребованы, почему их нельзя посчитать и выдать столько же квот? Почему анализы можно сдавать только в десяти местах на всю Москву? А самое главное - зачем правительство обмануло всех этих людей, полгода широковещательно обсуждая новый закон о мигрантах, в котором - якобы! - отменялись квоты на разрешение на временное проживание для бывших граждан СССР? Все города подали заявку на квоту с учетом только визовых иностранцев, и когда были подписаны эти маленькие квоты, строчку об отмене тут же вычеркнули.

Дышать было нечем, со всех сторон зажимали. Все время кто-то ломился без очереди, раздавался отборный мат. Валя с удивлением заметила, что она тоже матерится на каждого наглеца. Чем ближе подходила очередь, тем больше звериного азарта просыпалось в ней - не пропустить, не разрешить, не уступить. Ни пяди своей земли! Ужасно болели ноги, спина и голова. В голове стучал страх не попасть, не успеть, начать завтра с нуля.

Она простояла те же одиннадцать часов, что и вчера.

День пятый

В пять утра - у входа в ПТД (противотуберкулезный диспансер). Тридцать седьмая. Прием начинался в час дня.

В двенадцать дверь открыл охранник.

- У кого список? - спросил он. - Давайте сюда. Вашу мать! Уже неделю эти новые законы, а вы у меня уже во где, по самое не балуй. Бл*дво черножопое.

Через час снова вышел.

- Первый-пятый, шаг вперед. Фамилия? Совпадает. Эй, четвертый, паспорт покажи. Чего-то ты не похож на фотографию… а вас, черножопых, хрен поймешь. Не пущу вот… А мне плевать, что с четырех утра… Давай-давай, а то милицию вызову.

Все стояли, опустив глаза. Кто-то прошептал: «Только бы список не порвал, как три дня назад».

- Фамилия?

- Симонова.

- Русская, что ли? На торгашку вроде не похожа.

- У меня муж, я на гражданство.

- А… Ну, пойдешь вместо четвертого.

День шестой

У ПТД Валя с мужем были в четыре утра. Они оказались седьмыми.

- А жизнь-то налаживается, -думала Валя, когда шла домой.

День седьмой

В очереди к наркологу стояли не меньше пятисот человек.

- Четыреста девяносто восьмая, - сказал ей разводящий.

- Откуда столько?

- КВД и ПТД больше, чем наркологов. Тут с трех веток метро. К девяти утра будет сотен восемь, не меньше.

Три узких крутых лестничных пролета; на одной ступеньке - полтора человека, кто-то стоял боком. Если смотреть наверх, где стоит охрана и где разводящий выкрикивает фамилии, начинает кружиться голова. А вскоре она уже кружилась и без этого - не было воздуха.

В основном люди старались молчать, но время от времени вспыхивала ругань. Когда становилось шумно, выходил охранник и матерился.

Ее соседка грохнулась в обморок.

- Позовите врача! - кричала Валя.

Охранник побежал за медсестрой, а Валю сильно толкнули в спину.

- Хороший спектакль разыграли. Сейчас одну понесут наверх, а вторая типа с ней пойдет. Там-то они себе справочки и возьмут.

- Да как вы смеете…

- Да ты, сука, всегда что-нибудь придумаешь. Муж ее на такси привозит, небось взятку дала охраннику этому туберкулезному, чтобы он тебя вместо другого провел.

Валя стояла до восьми вечера. Оставалось три человека, когда прием закончился. У нее не было сил на переговоры - она молча отстранила охранника и прошла в кабинет.

- Русская, муж, квартира, работа, делаю гражданство, - сказала она и положила на стол пятьсот рублей.

Врач быстро написал что-то, поставил печать, отклеил штрих-код.

- А по ГОСТу я не имею права принимать более шестидесяти пациентов в день, - усмехнулся он.

День восьмой

Около кабинета дрались несколько человек. Орали так, что закладывало уши. Врач крикнула, что не начнет прием, и заперлась в кабинете. Но это только подлило масла в огонь.

Через десять минут в КВД ворвался наряд милиции с дубинками. Очередь расступалась, сдавливая всех. Валя охнула, получив локтем в живот. Скрутили и вывели пять человек - по одному на мента. Наступила гробовая тишина.

- Список, у кого список?

- У мэнэ, - ответил таджик.

- Ну так читай!

Парень что-то забормотал по-таджикски. Он размахивал руками и выстраивал отозвавшихся. И тут Валя озверела, как будто в ней переключили какую-то программу.

- По-русски, читай по-русски, сволочь! - заорала она.

- Сама читай! - испуганно сказал таджик и отдал ей список.

Так Валя стала разводящей.

Пятьсот пар глаз были направлены на нее.

- Первый, второй, третий, четвертый, пятый, - металлическим голосом прочитала она фамилии. - Остальные три шага назад!

Валя выкрикивала номера, следила за совпадением фамилий. К ней постоянно подходили и говорили, что не помнят своего номера. В списке, начатом таджиками, часть фамилий была записана неправильно. Восточные фамилии, бывало, отличались всего парой букв. Со всем этим она разбиралась.

Вскоре к ней стали подходить люди, просили совета или просто рассказывали свою судьбу. Ее принимали за начальника. Сначала она была терпелива, потом начала раздражаться. «Я какой?», «Минэ кров надо?», «Дэвушка, ты тут самый умный, зайди им скажи от всех, читобы дали минэ бумажка».

Одни действительно ничего не понимали. Они молчали и смотрели на Валю, ожидая чуда. Валя искала для них самые простые слова.

Другие прикидывались непонимающими: «Высокий женщин сказал мине сюда ходить, она мине ждать» или «Мине просиль передавать врач вот этот папка». Но когда Валя отказывалась пускать их без очереди, они переходили на нормальный русский язык и крыли ее матом на чем свет стоит.

Сдерживая натиск огромной толпы, Валя испытывала новые для себя чувства - и они ей не нравились. С одной стороны, было нестерпимо жалко этих людей. С другой, она невольно находила оправдания и для небольшой квоты, и для жестких процедур… Особенно когда на нее сыпались проклятия.

С третьей стороны, она почти ненавидела страну, гражданином которой собиралась стать. Потому что на ее глазах произошло вот что. У мальчика из Таджикистана определили простатит и отказались дать справку. Валя вступилась: простатит не входит в список смертельно опасных болезней; простатитом, кричала она, болеет каждый второй мужчина! Но врач только смеялась, а потом пригрозила и Вале не выдать справку. И если бы дело было в человеческом факторе! - нет, врач сказала, что у нее есть план. План по отказам.

Второй случай - с девушкой-украинкой. Диагностировали СПИД, под конвоем вывезли в какую-то лабораторию, взяли кровь на повторный анализ. Она жила в этой лаборатории три дня. Ей не давали позвонить родным, грозили депортацией. Повторный анализ ничего не выявил, и ее отпустили. Сама девушка считала, что отпустили ее, выяснив, что она не на работу рвется, а, как и Валя, оформляет гражданство.

Людская стена стояла, дышала, шевелилась. Вале было страшно, что ее сейчас растопчут и сомнут. Не меньше боялась и того, кто был за спиной, - врача, маленького начальника маленькой планеты. Ее трясло, но она стояла и последовательно выкрикивала номера из списка.

Когда Валя пришла домой, оказалось, что у нее температура. Она заболела.

День девятый

В управление здравоохранения вместо нее пошел муж. Вернулся за полночь.

- Получилось?

- Еще бы не получилось. Чисто финансовый вопрос.

- Дорого?

- Не дороже денег. Спи, милая.

Почти россиянка

Через неделю Валя сдала документы. Еще пришлось нотариально переводить паспорт, заверять свидетельства, делать ксерокопии. Ей поставили штамп в миграционную карту: пока рассматривается ее вопрос, она может находиться в России. Инспектор улыбался и обещал через шестьдесят дней выдать документ.

Валя вышла из отделения милиции на улицу. Во дворе стояла огромная толпа, очередь в соседний кабинет, где оформляли разрешение на работу. Шла перекличка. Валя отстраненно смотрела на людей, очень похожих на тех, с кем простояла в очередях.

И только сейчас, увидев со стороны, поняла, как же она устала за эти пятнадцать лет. Валя села на бордюр и заплакала.

«Уже все, все, - уговаривала она себя. - Самое страшное позади. Через два месяца я получу разрешение и подам на гражданство. Уже все, все…»

Она еще не знала, что не через два месяца, а через четыре, потому что кто-то в ФМС уйдет в отпуск. Не знала, что вскоре, при попытке оформить загранпаспорт, ее мужа объявят не-гражданином и отберут у него российский паспорт - потому что родился он в Армении; он будет доказывать через суд, что в 1983 году, одиннадцатилетним, переехал с родителями в Свердловск, то есть на момент распада СССР был россиянином. Не знала, как жестоко обхамят ее в уголовном розыске, где она будет сдавать отпечатки пальцев. Не знала, что даст первую в жизни крупную взятку милому инспектору из миграционной службы, чтобы он не тянул с приемом заявления на гражданство и оформил сдачу документов за несколько дней до того, как останется шесть месяцев до окончания срока действия ее паспорта, - иначе ей пришлось бы ехать на Украину и зависнуть там на неопределенное время.

Валя ничего этого не знала. Она сидела и плакала от усталости - и от надежды, что впереди осталось совсем чуть-чуть.

История еще не закончена.

Имя героини изменено

Валерий Павлов

Выпавший

Судьба гастарбайтера

С Калмаматом я познакомился во дворе, на лавочке, где потягивал пиво. Ко мне подошел маленький человек в робе дворника, с позолоченными передними зубами и глазами побитой собаки.

Его не интересовала сигарета. Он просто хотел хоть с кем-нибудь поговорить.

Киргиз

В первый раз жителей Средней Азии я увидел в армии, под Днепропетровском. Летеха-танкист палкой загонял в реку стайку солдат-заморышей в казенных синих трусах. Те зашли по колено в воду, но купаться почему-то не хотели, а на берег выйти боялись. Только испуганно озирались по сторонам и ждали, когда лейтенант перестанет махать палкой, да бормотали себе под нос какие-то проклятия.

Позже меня, срочника, отправили служить под Ташкент, где я успел не только насладиться вкусом самаркандских дынь, но и оценить нравы и обычаи экзотической цивилизации, чья история растянулась на тысячелетия. Коканд, Самарканд, Бухара, Ош - эти города появились на свет, когда никакой России не было еще и в проекте.

Есть такой анекдот об установлении советской власти в Киргизии: в кишлак приезжает всадник с красной звездой на лбу, начинает стучать в рельс. Потихоньку на площади собирается народ. Всадник заявляет: «С сегодняшнего дня у вас социализм!» - «Ну социализм так социализм, а чего будил-то?» - спрашивает его толпа.

Калмамат жил в своем городе в мире и согласии с узбеками. Узбеков и киргизов в Оше где-то 50 на 50 (в «трешке» на Кантемировской, где он теперь живет, пропорции примерно те же). Общаются они на своеобразном суржике - причудливой смеси русского, узбекского и киргизского. Письменный киргизский не похож на письменный узбекский (разница примерно как между чеченским и ингушским), именно по этой причине почти вся визуальная реклама на центральных киргизских каналах идет на русском языке. Кстати, из 14 киргизских газет 10 выходят на русском. В киргизском много русских варваризмов и калек. Фраза «академиялык драма театры театралдык сезонун жапты» означает, как нетрудно догадаться, напоминание о том, что в академическом театре драмы начался новый сезон.

Если верить эпосу «Манас», киргиз - веселый, благодушный, гостеприимный, трудолюбивый человек. Но в то же время и праздный, безответственный, чинопочитатель и чревоугодник. Щедрость киргиза предполагает известную степень расточительности. Киргизы могут устраивать торжества (свадьбы, поминки, тризны), совершенно не принимая во внимание собственные материальные и финансовые возможности. Между тем в ментальности каждого узбека, согласно киргизскому фольклору, заложена рачительность, желание иметь свой, пусть небольшой, бизнес, свое дело, приносящее доход.

Узбекам Калмамат не доверяет: считает, что киргизы - это «русские», а узбеки - «евреи». Одни в его представлении - коллективисты и рубахи-парни, а другие - алчные предприниматели, мелочные эгоисты. За время службы я видел и тех, и этих и думаю, что это скорее национальная мифология. Но и в кривом зеркале отражается реальность.

Сын

Калмамат приехал в Москву даже и не за лучшей долей. Несколько лет назад умер его отец - в таких случаях в скорбном доме собирается вся родня до десятого колена. В обязанности ближайших родственников входит кормежка всех, кто пришел помянуть усопшего, а также обустройство ночлега в случае надобности. Траур продолжается сорок дней. Этот обычай - с тех допочтовых времен, когда родственники могли получить известие о несчастье только через несколько недель: пока все узнают, пока доедут из дальних кишлаков… Но сейчас в дом ходят харчеваться все сорок дней соседи, кумы, сваты и прочие, живущие совсем неподалеку.

Денег Калмамату на похороны отца родственники дали в долг и вскоре потребовали возврата. Его зарплата была 12 долларов (сейчас врачи в Оше получают больше - официальный уровень бедности начинается от 30 долларов). Так он засобирался в Москву к знакомым - отрабатывать гробовые.

И пополнил ряды поколения дворников и сторожей азиатской национальности.

Сначала он, дипломированный врач-уролог, пытался найти работу по специальности. Через неделю понял, что для неграждан, да еще и путающих падежи, это совершенно бесперспективное занятие. (На самом же деле знание русского - предмет гордости Калмамата. Еще будучи студентом, он наизусть выучил «Евгения Онегина». Когда он его читает, такое ощущение, что он не вполне понимает, о чем речь: кажется, что выучил по звукам, на слух.)

Потом устроился к узбеку жарить беляши и чебуреки возле Тушинского рынка. Платили ему по полторы сотни рублей в день за 12-14 часов работы. Только через полгода до него дошло, что эта зарплата годится лишь для того, чтобы не помереть с голоду: ни отдать долги, ни помочь семье он не сможет.

Жилец

Живут гастарбайтеры в кое-как приспособленных под жилье подвалах и съемных квартирах. В подвалах обычно отключают свет: формально это нежилые помещения, и непонятно, кто будет платить за электричество (не так давно я хотел подарить своим киргизским знакомым старую магнитолу, но выяснилось: в подвале нет розетки).

Оплатить аренду «однушки» при нынешних запредельных ценах на недвижимость не по карману даже и пяти гастарбайтерам. Хозяева квартир свое жилье южанам обычно не сдают ни под каким предлогом, подозревая просрочку в платежах, либо проблемы с милицией, либо превращение квартиры в засранный муравейник, - либо все сразу. Однако в последнее время не без помощи милиции появились квартиры-общаги для творческих коллективов мигрантов. Их хозяева, просчитав все риски, ломят совершенно космические цены, к этим деньгам добавляются еще и ментовские накрутки. Но если разом гастарбайтеров богато, одно койко-место обходится каждому в 2-3 тысячи рублей.

В день выдачи зарплаты старший по квартире собирает деньги и сдает их участковому, а тот, в свою очередь, - владельцу квартиры, вычитая свои проценты. Такое положение вещей очень удобно блюстителям порядка: они имеют гарантированную выручку и могут в случае надобности контролировать приезжих. К тому же процветает бизнес на продаже полугодовых «легализующих» бумажек (стоит одна около 7 тысяч рублей). Все овцы под боком, не нужно никого специально отлавливать для того, чтобы остричь. Жалобы соседей по лестничной клетке - еще одна статья милицейских доходов: кляузы всегда спускают участковому, а тот со знанием дела разводит перепуганную азиатскую публику еще на какую-нибудь сумму.

Калмамат живет в «трешке». Таких, как он, там еще 34. Некоторые «квартиросъемщики» не работают, все остальные платят за них в складчину. Его друг и земляк Аскер обитает вместе с двадцатью земляками в «двушке», в соседнем доме.

Эти квартиры можно сравнить, пожалуй, только с трюмами, в которых африканцы перманентно пытаются попасть на Канары. 35 человек в квартире - это только те, что «прописаны». К постояльцам заходят гости, братья по диаспоре, случается, что узбекские и киргизские родственники. То есть к вечеру в «трешку-рукавичку» набиваются человек до пятидесяти. Для кроватей места, понятно, нет, пол устлан тряпьем и одеялами. Из мебели - старый платяной шкаф, цветной телевизор «Электрон» и пара видавших виды табуреток.

Мужчины спят вперемежку с женщинами. Там так тесно, что для того, чтобы ночью повернуться с боку на бок, нужно потревожить своих соседей. Газовая печка работает почти круглосуточно: кто-то очередной готовит обед, кто-то вываривает белье (потом все эти тряпки вывешиваются на балкон, свисают с веревок в коридоре). Прихожая заставлена обувью, в которую заправляются твердые, пахучие носки. Многие курят прямо в квартире, многие изрядно выпивают вечером всякой дешевой дряни, и от смрада не спасают даже открытые настежь окна.

Несколько человек в квартире - верующие. Пять раз в день они молятся. Калмамат боится молитв: в противном случае ему придется отказаться от выпивки и забыть о женщинах. Впрочем, он и так о них может забыть - шансы нищего, женатого, маленького киргиза с позолоченными передними зубами, одетого в дворничью робу с надписью «Синтаво» на спине, на сексуальном рынке равны почти что нулю.

Но во что-то мой друг все же верит. Недаром он упрекал своего коллегу в недостойном поведении:

- Ты у нас в Оше был мулла! Зачем теперь пьешь? Зачем жене изменял? Зачем твоя вера?

«Мулла» только скривился в ответ.

«Зачем?» - любимый вопрос Калмамата. Он постоянно, к месту и не к месту, задает его. Мне кажется, что он задает его всему человечеству.

Боря

Человек- подлец ко всему привыкает -и Калмамат, у которого в Оше частный дом и около гектара земли, поначалу был в ужасе от своего московского быта, а потом привык. Привык настолько, что вслед за ним в Москву, в ту самую «трешку», «понаехали» по очереди жена и старшая сестра. Жена прожила с ним в Москве всего девять месяцев, пока не родила ему наследника (вот у кого нет демографических проблем). Потом с приплодом вернулась обратно в Ош. (Женился Калмамат, к слову, не от большой любви. Просто в день свадьбы женщину, которую он любил и любит до сих пор, украл другой жених - и пришлось жениться на том, что подсунули родственники. По дороге в Москву он заехал к своей бывшей невесте в Бишкек, но ничего путного из этого визита не получилось, узнал только, что у нее уже двое детей.)

Сестра помогает Калмамату убираться на улице и в подъездах, но зарплату дворника пока не получает - находится на испытательном сроке «в связи с перегруженностью штатов». По-русски она, как и многие обитатели «рукавички», толком не говорит, подруг у нее нет, на вид угрюма. Ее любимое занятие - сесть на лавочку, обхватить голову руками и о чем-то сосредоточенно думать, переживать.

В четыре утра Калмамат встает, чтобы без очереди попасть в туалет и умыться (эта роскошь обходится ему в час сна). Через полчаса квартира уже будет стоять на ушах. В пять утра Калмамат должен быть на работе. Часов до двух он будет мести, собирать бычки, колоть лед ломиком или причесывать траву косилкой. Потом - «сидеть на подхвате»: обычно к двум часам на работу приезжает дама-начальница с внешностью медсестры из известного романа Кена Кизи и начинает пугать дворников очередной «комиссией». Вид сидящего на лавочке человека в робе ее возмущает: он не может отдыхать, по определению должен работать.

Начальница, как и все русские из «Синтаво», называет Калмамата Борей. У киргизов, узбеков, таджиков с затейливыми инициалами появляются двойные имена (почти как у священнослужителей). Это один из факторов ассимиляции. Пока человек экзотический «помнит имя свое», он непонятен, может быть, даже враждебен.

Впрочем, азиатские дворники очень послушны, легко управляемы, стоически переносят любые капризы начальства и задержки зарплаты. «Боре», как и всем его коллегам, недавно выплатили зарплату за март, пропустив полтора зимних месяца. Объяснили так: «У нас перерегистрация, та контора, что работала с вами раньше, теперь банкрот. Судитесь с ней, если хотите, денег все равно не получите». Правда, никто не может объяснить, почему новая контора, заново принявшая к себе на работу армию дворников, имеет то же самое название.

Сейчас Калмамат получает на руки около четырехсот долларов. За вычетом квартплаты и милицейских поборов остается 7-8 тысяч на все про все. Не так давно он отослал семье двести долларов на покупку коровы. Корова в Оше - целое состояние, на ее здоровье молятся.

Выпавший

«…Я впервые увидел людей, запряженных в небольшие тележки, в которых они везли провизию; я смотрел на обветренные лица и на особенные их глаза, точно подернутые прозрачной и непроницаемой пленкой, характерной для людей, не привыкших мыслить, - такие глаза были у большинства проституток - и думал, что, наверное, то же, вечно непрозрачное, выражение глаз у китайских кули, такие же лица были у римских рабов - и, в сущности, почти такие же условия существования. «…» И они все были приблизительно одинаковы - рабочие-арабы, познаньские крестьяне, приезжающие во Францию по контрактам, - и вот эти рабы на Центральном рынке», - писал Гайто Газданов про парижских гастарбайтеров 30-х. Эту же пленку, «прозрачность и непроницаемость» я вижу в глазах московских мигрантов. Безвыходность и безнадежность в самом деле выглядят одинаково - в любых странах, эпохах и обстоятельствах.

Кажется, у них нет какого-то проекта будущего. Нет ни у Киргизии, ни у ее московских делегатов-дворников. Они никак не планируют свое завтра. Логично было бы предположить, что их цель - заработать определенную сумму денег на саманный домик с двориком, на ту же корову, а потом вернуться на родину (понятно, что жилье в Москве никто из них купить не сможет). Или - осесть в Москве, социализироваться, обучиться как следует русскому языку, вырасти хотя бы до самостоятельного квартиросъемщика, подождать, пока станут на ноги дети, которые натурализуются москвичами и пойдут дальше своих родителей. Но ничего этого нет и в помине.

По большей части они живут как бы из-под палки, как те солдаты в синих трусах: нужно жить, вот и живут. Они не знают, что будет с ними завтра, надеются на государство, которое по-прежнему отождествляют с имперским, советским многоруким монстром, коему до всех есть какое-то дело. Вообще - на какое-то чудо. Съездить к себе на родину не могут: самолет до Оша в одну сторону стоит 11,5 тысяч рублей, на поезде ехать - отпуска не хватит.

Они - выпавшие.

Но иногда их охватывает ностальгия. На Калмамата она тоже накатила.

Пришел ко мне в гости, узнал, что такое интернет, услышал, что в нем есть карты, попросил найти Ош. Потом тыкал грязными пальцами в экран и, как ребенок, с восторгом называл улицы своего древнего города:

- Вот это улица Ленина! А это - Навои! А это - университет! А это не Ош, верни Ош!

А вечером заявился попрощаться.

- Уезжаю в Ош. Стыдно быть дворником! Зачем?

Неделю его не было. Может, действительно уехал? - думал я. Все хорошо: его никто не развел, менты не отобрали последние деньги, его не избили на вокзале, и он благополучно доит сейчас свою честно заработанную корову.

Но Калмамат вернулся - пьяный и необыкновенно тихий. Зачем? Он не смог этого объяснить. Но мне не нужны были объяснения. «Это не Ош, верни Ош!» Ош не вернулся.

Зачем?

Есть притча. Однажды Ходжа Насреддин поднялся на минарет и закричал со всей силы.

Потом, быстро спустившись с минарета, побежал в поле. Все, кто его видел, спрашивали:

- Молла, что случилось, куда ты бежишь?

- Бегу, чтобы узнать, до какого места доходит мой голос.

Калмамат бежит по Москве - но голос его пока до нее не доходит.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Дон Иван

Генерал Беляев, почетный гражданин Парагвая

Страна Парагвай, находящаяся в сердце Южной Америки, вдали от обоих океанов, первые полвека после обретения независимости в 1811 году развивалась, по местным меркам, вполне успешно. Но в 1864-м она решила защитить соседний Уругвай, через который имела выход к Атлантике, от бразильской агрессии. И получила войну с коалицией обоих континентальных гигантов - Бразилии и Аргентины - и того самого Уругвая, который пыталась защитить.

Парагвай героически сопротивлялся шесть лет, но шансов не имел. Он лишился половины территории и 85% населения. От довоенных 1,3 млн осталось 200 тыс., в том числе всего 20 тыс. мужчин. 1,1 млн человек не перешли к победителям вместе с территорией, а были победителями уничтожены в ходе одного из самых массовых актов геноцида в современной истории. Цивилизованную Европу южноамериканский геноцид, разумеется, не взволновал.

В дальнейшем Парагвай влачил жалкое существование, за пределами Южной Америки о нем просто-напросто забыли. Большая часть населения сосредоточивалась в восточной части страны. Западную занимал огромный район Гран-Чако - территория площадью 250 тыс. кв. км. Состоящий из холмистых пустынь на северо-западе и болотистых джунглей на юго-востоке, он практически не был освоен, здесь обитали лишь немногочисленные индейцы гуарани. В этом районе сходились границы Парагвая, Боливии (еще одной южноамериканской страны, которая в результате неудачной войны - с Чили - лишилась выхода к океану) и Бразилии, но проводить эти границы на местности никто не собирался.

Через пять лет после Парагвайской войны в столице Российской империи Санкт-Петербурге в семье командира 1-й лейб-гвардейской артиллерийской бригады Тимофея Беляева родился мальчик Ваня. В раннем детстве он нашел на чердаке усадьбы карту Парагвая и заболел этой страной и ее обитателями индейцами. А служить пошел, как и все его предки, артиллеристом. Катастрофу 1917 года Иван Беляев встретил в звании генерал-майора. Всю Гражданскую провоевал в составе Добровольческой армии - вплоть до эвакуации из Крыма. Он повидал Константинополь и Париж, но мечтал создать Русский очаг (то есть анклав «настоящей России», не растворяющейся постепенно в местном населении) там, куда его влекло с детства, - в Южной Америке.

В 1923 году Беляев прибыл в Буэнос-Айрес. Довольно большая русская община здесь состояла в основном из эмигрантов еще дореволюционных - экономических, а не политических. Идеи Беляева их совершенно не интересовали. Весной 1924-го он добрался до столицы Парагвая Асунсьона, где сразу же сумел устроиться в Военную школу преподавателем фортификации и французского языка. Через белградскую газету «Новое время» Иван Тимофеевич направил призыв ко всем, кто мечтает жить в стране, где сможет считаться русским, приехать в Парагвай и образовать там национальный очаг, чтобы сохранить детей от гибели и растления. Но уже в октябре 1924 года по заданию министерства обороны Парагвая Беляева направили в район Чако. Надо было изучить эту местность и попытаться-таки установить границу с Боливией, а также выбрать площадки для строительства хоть каких-нибудь укреплений. Планы Беляева по созданию Русского очага срывались (к этому времени в Парагвай приехали всего несколько десятков русских), зато реализовывалась детская мечта об индейцах.

Совершив 13 экспедиций в Чако, Беляев изучил быт, культуру, языки и религии аборигенов, составил первые словари: испанско-мокко и испанско-чамакоко. И стал для индейцев не просто своим, но почти богом. Он пытался приобщать их к цивилизации не путем насилия, а по принципу взаимного обогащения культур.

Тем временем случилось страшное: в Чако вроде бы обнаружились признаки нефти. И район вдруг стал очень интересен и Парагваю, и Боливии. Кроме того, через Чако Боливия могла получить выход к реке Парагвай, а через нее - к Атлантике. Боливия объявила о своем суверенитете над Чако. В 1928-29 годах начались первые, пока спорадические, военные столкновения. Гораздо более богатая Боливия располагала вполне приличной по южноамериканским меркам армией, даже с танками и самолетами. Парагвай, по сути, имел только нечто вроде народного ополчения численностью 3 тыс. человек.

В июне 1932 года боливийцы начали «настоящую» войну. Они перешли в наступление, захватив ряд парагвайских укреплений, носивших громкое название «форты». В ответ Парагвай объявил мобилизацию, доведя численность вооруженных сил до 50 тыс. человек, значительная часть которых была вооружена лишь мачете, а одна винтовка приходилась на семерых. В такой ситуации ценность иностранных военных специалистов резко возросла. Беляева назначили инспектором артиллерии при штабе командующего парагвайскими войсками в Чако полковника Эстигаррибиа. Но он был не единственным русским офицером в парагвайской армии. Кто-то приехал по призыву Беляева, кто-то оказался в Парагвае раньше него: генерал Николай Эрн (как и Беляев, преподававший в Военной школе), флотские офицеры Николай Зимовский, Вадим Сахаров, Язон Туманов, соратники Беляева по экспедициям в Чако Владимир Орефьев-Серебряков, Александр Экштейн, лейтенанты братья Оранжереевы. Отправились воевать майор Корсаков и капитан Касьянов, капитаны Салазкин, Бутлеров, Дедов, Чирков, Ширкин, Высоколан, лейтенанты Малютин, Канонников, Ходолей. Отдел картографии Генерального штаба возглавлял Николай Голдшмидт.

В статье «Парагвай и русские офицеры» («Часовой», сентябрь 1936 года) генерал-лейтенант Николай Стогов (мой прадед) писал: «Что же дали Парагваю наши офицеры? Прежде всего они дали свой военный опыт Великой (Первой мировой. - А. Х.) и Гражданской войны, и не только участием в самой войне, но и подготовкой офицерского состава еще задолго до войны, но, конечно, сравнительно небольшого их числа, чем и объясняется известная неподготовленность офицерского состава в массе.

Наши офицеры были, следовательно, преподавателями в Парагвайской военной школе; были знающими и даже учеными артиллеристами; были знающими и опытнейшими инструкторами по пулеметному делу; были знающими и даже учеными артиллерийскими техниками, наладившими работу в единственном в Парагвае Асунсьонском арсенале, особенно в его отделе взрывчатых веществ, в лаборатории и в починочных мастерских, где за время войны производили не только починку орудий, ружей и пулеметов, но занимались и выделкой авиационных бомб, ручных гранат и т. п.

Наши моряки передали свой многосторонний опыт личному составу парагвайских речных канонерок, а наши врачи и ветеринары поставили на должную высоту санитарную и ветеринарную службы в армии. Наши топографы и частью офицеры Генштаба значительно подвинули вперед дело снабжения войск картами и планами, а наши инженеры, а также офицеры Генштаба научили и фортификационному, и дорожному строительству. Одним словом, нет, кажется, ни одной области военного дела, к которой наши русские офицеры-эмигранты в Парагвае не приложили бы своих рук и не внесли бы своих знаний и опыта».

Сложнейшая война в джунглях показала, что техническое преимущество Боливии особого значения здесь не имеет. Зато имели значение фортификация и минное дело, которым русские очень хорошо обучили парагвайцев. Огромную роль сыграла полная лояльность индейцев Парагваю, которую обеспечил своими экспедициями Беляев. В сентябре парагвайцы вернули все, что потеряли в начале войны. Война вступила в затяжную фазу, отчего роль русских офицеров, точное число которых в парагвайской армии так и не установлено (кроме двух генералов, 8 были полковниками, 4 подполковниками, 13 майорами и 23 капитанами, число младших офицеров неизвестно), лишь возросла. Снова процитирую статью Н. Стогова.

«Не говоря уже о таких лицах, как генералы Эрн и Беляев, занимавших во время войны большие сравнительно посты в административно-командном персонале, был период, когда четверть командиров полков и отдельных батальонов (саперных), а именно 7 из 28, были русские. Как русские командовали вверенными им полками и батальонами, показывают неоднократные случаи, когда парагвайские солдаты умоляли свое высшее начальство назначить их в один из тех полков, коими командовали русские, выказавшие на этой войне не только особо присущую русскому доблесть, но и большие знания, умение и полученную в родной армии хорошую закваску в смысле заботы о подчиненных. О русской доблести и презрении к опасности рассказывали мне такой случай: дело было в глубоком сравнительно тылу - госпиталь, налет неприятельских аэропланов с бомбометанием, все и вся врассыпную, только русский доктор с неизменной трубкой во рту преспокойно продолжает работу, и вот один из зарывающихся в землю санитаров говорит другому: «Гляди, видно, сумасшедший», - а другой отвечает: «Да что ты, не знаешь? Ведь это русский». Этим было все сказано».

Противостояние сделалось особенно принципиальным после того, как командующим боливийской армией был назначен немецкий генерал Ганс Кундт, всю Первую мировую отвоевавший на Восточном фронте. Должность начальника Генштаба занял генерал фон Клюг. Кроме них в боливийской армии служили еще 120 немецких офицеров. Потрясающая ситуация: элитные офицеры двух крупнейших европейских армий, недавно потерпевших тяжелейшие поражения в Европе, теперь переигрывали войну руками южноамериканцев в тысячах километров от своей родины.

В начале 1933 года боливийцы перешли в новое наступление, пытаясь окружить большую часть парагвайской армии в районе форта Нанава. Это сражение стало одним из самых ожесточенных за всю войну. Боливия имела почти двукратное превосходство в живой силе и еще большее - в технике. Однако ее превосходство натолкнулось на русскую фортификацию в парагвайском исполнении. За десять дней боев в районе Нанавы боливийцы потеряли 2 тыс. человек, парагвайцы - в 8 раз меньше.

В апреле Беляев стал начальником Генштаба вооруженных сил Парагвая. В июле боливийцы вновь организовали наступление на Нанаву - и снова безуспешно и с огромными потерями. В этом сражении парагвайцы впервые начали жечь вражеские танки.

Отстояв Нанаву, парагвайцы принялись формировать в тылу противника партизанские отряды, удачно действовавшие на боливийских коммуникациях. В ноябре президент Боливии отправил в отставку Кундта, но в начале 1934 года и сам был свергнут крайне недовольными им военными. Пока боливийцы разбирались между собой в тылу, их противник перешел в решительное наступление. Несмотря на вражеские контратаки и тяжелые природно-климатические условия, парагвайцы неуклонно продвигались вперед. Они полностью заняли спорный район Чако, а весной 1935 года боевые действия переместились на территорию Боливии. В конце мая парагвайцы окружили город Вилья-Монтес, обороной которого руководил чехословацкий генерал Плачек. После этого Боливия попросила мира: ее армия перестала существовать. 11 июня война закончилась. Парагвай потерял убитыми 40 тыс. человек, Боливия - 90 тыс. В плену оказались 300 тыс. боливийцев (вся армия).

В июле 1938 года в Буэнос-Айресе был подписан мир. Почти вся область Чако отошла к Парагваю. Боливия получила узкий коридор к реке Парагвай, который не использовала. А нефть в Чако так и не нашли.

Описанная кампания стала последним триумфом русской военной школы, которого, увы, практически никто не заметил (особенно подчеркнуто его не заметили в СССР). Гораздо меньшими силами, при гораздо меньших экономических возможностях русские не просто выиграли войну, но целиком уничтожили вражескую армию. Война привела к резкому падению авторитета немецкой военной школы и Германии вообще в странах Южной Америки. В значительной степени это способствовало срыву планов Гитлера по фашизации континента, которые в начале 30-х казались вполне обоснованными.

Русский очаг в Парагвае не состоялся по причинам как объективного (тяжелейшая экономическая ситуация в стране), так и субъективного (противодействие парижского эмигрантского руководства) характера. Несмотря на почет и уважение, не очень завидной оказалась и судьба многих из тех офицеров, которые стали героями войны с Боливией. Если генерал Эрн и ряд других смогли сделать военную карьеру, то другим повезло меньше.

Н. Стогов писал:

«Часть офицеров были оставлены на военной же службе, часть были устроены на службу гражданскую, но… некоторые по увольнении в запас были предоставлены своей судьбе, и мне пришлось слышать довольно горькие жалобы на этот счет, что вот, мол, «не пришлось бы идти пеонами (рабочими) к своим же бывшим подчиненным - сержантам». Хорошо и то, что жалобы эти были лишь единичными. Но вот довольно показательно, что когда в парламент был внесен проект закона о предоставлении русским врачам, принимавшим участие в войне, права практики наравне с врачами-парагвайцами, то проект этот был провален, и русские врачи, так много сделавшие и так потрудившиеся на войне, не получили права свободной практики и вынуждены, как и прочие иностранцы, работать только в тех местах, которые отстоят не ближе как на несколько десятков километров от места практики врача-парагвайца».

Генерал Беляев, ставший с мая 1936 года консультантом министерства обороны Парагвая, после провала проекта Русского очага посвятил остаток жизни защите прав индейцев, добившись в этом деле значительных успехов. В 1941 году декретом президента страны он был назначен директором Национального патроната и генеральным администратором индейских колоний в Парагвае.

Беляев умер 22 июня 1957 года. Президент Парагвая Альфредо Стресснер (в советских СМИ он числился по разряду самых жутких диктаторов) пришел проститься со своим учителем (лейтенант Стресснер воевал с Боливией под командованием русских офицеров) и отстоял всю церемонию отпевания. Хоронили Ивана Тимофеевеча с воинскими почестями как генерала, почетного гражданина Парагвая. В прощании приняли участие тысячи индейцев - все, кто сумел добраться до Асунсьона. Генерал был похоронен на острове посреди реки Парагвай в могиле с надписью «Здесь лежит Беляев».

До сих пор некоторые улицы в Асунсьоне носят очень необычные для этих мест названия: команданте Беляев, команданте Канонников, офисьеро Серебряков. А в парагвайских театрах до сих пор ставят пьесу «Майор Салазкин». Вот, собственно, и все.

* СЕМЕЙСТВО *

Евгения Пищикова

Битва за атриум

«Дом-2»-2

Квартира

В Смоленске - городе древнем, небогатом и консервативном - появилось телевизионное новшество: конкурс семейных пар «Ключ к счастью». Длиться конкурс-проект будет десять месяцев (четыре из которых уже миновали, принеся красочные эфирные плоды) и потому местными газетчиками тотчас был прозван реалити-шоу для взрослых. Еженедельно «самые творческие пары города соревнуются за звание самой неординарной смоленской семьи», ежемесячно подводятся промежуточные итоги (уже выбраны победители в номинациях «кулинарная семья» «строительная семья», «музыкальная семья» и «спортивная семья»), затем стремительная серия полуфиналов, а под Новый год планируется устроить пышное финальное торжество. Венец проекта - вручение победителям ключей от однокомнатной квартиры в новом жилом комплексе.

Семенов Тянь-Шанский (блестящий географ, урбанист конца XIX века) делил губернские и уездные центры на города с душевной бойкостью и города с неподвижной идеей. Так вот Смоленск - скорее с неподвижной идеей. И в последние три месяца эта идея такова: чумазый квартиру получить не может. Простым конкурсантам ключи ни за что не достанутся. Город следит за программой «Ключ к счастью» с немалым скепсисом и сочувственным любопытством. И с интересом, естественно, с бесконечным интересом, потому что Смоленск во многом живет семейным укладом, частной жизнью.

Канал

Ну и зачем ехать в Смоленск за реалити-шоу, когда их и на центральном телевидении предостаточно? Тот же излюбленный мною «Дом-2», помянутый в прошлом номере журнала - еще, так сказать, лира не остыла, струны дрожат. В Москве и денег, и вольностей побольше. Смоленский же конкурс, хотя и может считаться оригинальным по формату, собран из вполне узнаваемых частей: тут и «Кулинарный поединок», и «Угадай мелодию», и «Папа, мама, я - спортивная семья». Для пап - бег в мешках, для мам - бег с коромыслом, для детей - эстафета маленьких черепашек.

Папа «работает гантелей», мама думает, сколько маленьких слов может получиться из большого слова «Мегаполис», - «Мегаполисом» называется финансово-промышленная группа, которая поделилась с каналом призовой квартирой. «Считаем количество жимов и количество слов!» - весело кричит Дмитрий Марков, ведущий конкурса, популярный в Смоленске шоумен. И чуть позже: «У семьи Пузыревых уже десять удачных перебросов воздушного шарика!» Группы поддержки стоят с плакатами «Поможем Пузыревым не сдуваться» и «Россиянин, не пасуй, эсэмэской голосуй!».

Все так, все так, и невольную беглую ухмылку (после советско-викторианской атмосферы зрелища) вызывают титры «Костюм ведущего предоставлен магазином “Искушение”», но главное ведь в другом: смоленское шоу действительно для взрослых. Соревнуются семьи, и семьи зрелые (по условиям конкурса хотя бы одному из детей должно быть от пяти до шестнадцати лет - чтобы маленький ангел мог принять полноценное участие в соревнованиях), конкурсантам в среднем лет по тридцать пять, это вам не группа юнцов, публично переживающих первые трудности пробного сожительства. «Толпу ругали все поэты, хвалили все семейный круг». А с этой точки зрения смоленское шоу в своем роде единственное. Может быть, конкурс и недостаточно продуман, но уж задуман-то он хорошо.

Слоган телеканала «РЕН-ТВ Смоленск», делающего передачу «Ключ к счастью», не без случайной тонкости иллюстрирует интригу меж конкурсом и городом: «Мы любим свою работу и не перестаем удивляться происходящему вокруг». Проект смотрит чуть не весь Смоленск, а участников найти не так и просто: желающих немного.

- Когда 30 декабря мы отдадим победителям ключи, мы изменим массовое городское сознание, - говорит Оксана Лаберко, управляющий директор канала. - Квартира за участие в конкурсе - это нечто абсолютно новое для Смоленска. До этого средства массовой информации дарили призерам электрические чайники.

- Трудно достучаться до города. Не верят, что можно получить квартиру, не отдавая за нее почку, руку, ногу или глаз. - Это уж Марков.

В офисе канала и светло, и бело, и празднично. Команда молодая, трудолюбие совершенно нездешнее. Просто герои журнала «Русский репортер», специализирующегося на поисках продуктивной молодости. Оксана Лаберко, тридцатилетняя красавица, совмещает директорство с ведением еженедельной аналитической передачи. Марков, бывший кавээнщик (по профессии врач-эпидемиолог), работает и на телеканале, и в больнице. К тому же ведет все артистические городские мероприятия, да и влиятельным юбилярам иной раз не отказывает.

- А как она хоть выглядит, эта квартира? - спрашиваю я.

- Сорок шесть квадратных метров, девятый этаж, кирпичная башня, - отвечают мне. - А планировка интересует - коробки на столе поглядите.

На столе стоят макеты «той самой» квартиры - домашнее задание конкурсантов. Чья мечта трогательней? В картонных коробках - перегородки: барби-комната, барби-кухня, барби-кладовка. Обстановка у всех устроена заботливо и с любовью. В одной из коробочек есть даже крохотный торшер, елочный огонек, который светит розовым светом, раздирая сердце праздного наблюдателя.

- Как же вы будете выбирать лучшую семью?

- SMS-голосованием, - говорит Лаберко. - Выбирает-то город, хотя сам в это не верит. Да Бог с ней, с квартирой. Пример нужен, положительный пример. Семья как институт в критическом состоянии. Одиночество вдвоем, типичная семья: жены и мужья не разговаривают годами - не о чем. Мне одна женщина, из проигравшей, кстати, семьи, сказала: «Какое счастье, что мы пришли на проект, - мы начали разговаривать друг с другом! Появилось общее занятие - появилась и тема для разговора: кто, например, речевку придумает…»

- В городе женятся очень рано, - продолжает Лаберко, - первые разводы начинаются в 26-27 лет. А выйти замуж после 27 лет в Смоленске шансов нет. Всех нормальных мужиков уже разобрали, у нас успешных мужчин берут на взлете. К тому же мужчины чаще уезжают, чем женщины, - вы сердитесь на понаехавших, а мы на поуехавших. К чему приводит конкуренция на вторичном брачном рынке? Мужья не видят необходимости щадить самолюбие жен. Во многих семьях моральная обстановка очень тяжелая.

А жены вынуждены терпеть. Вы думаете, в Смоленске много женщин с заработком в полторы или две тысячи долларов? Три-пять тысяч рублей считаются нормальной женской зарплатой. Значит, думает женщина, надо из последних сил сохранять брак.

Своим проектом мы хотим напомнить городу, что благополучные семьи есть и что достичь взаимопонимания не так уж сложно. Вот они стоят перед вами - такие же, как вы, как все мы. Только более открытые, более решительные, более дружные. Во время съемок не притворишься - телевидение разоблачающая штука. Впрочем, недружная пара до нашего офиса просто не дойдет: поругаются по дороге.

- Просветительская у вас программа?

- Вряд ли. Но мы рассчитываем, что наш проект выльется в городское семейное движение. Вы не знаете, что такое семья в небольшом городе, - без нее не проживешь.

Город

О том, что значит семья для небольшого города, я впервые задумалась несколько лет назад, когда прочла один из первых в стране народных романов, опубликованный в районной газете «Красная Слобода» города Краснослободска.

Все началось с объявления в газете: «Пожалуй, нет сейчас книг популярнее любовных романов. Их с удовольствием читают люди самых разных возрастов. Почему бы не написать его всем городом, вместе? Дерзайте, друзья!» Объявление подал журналист Топорков, он же набросал первую главу. Действие, разумеется, происходило в Краснослободске. И роман был написан! Назывался он «Цветет черемуха к похолоданию» и стал в городе чрезвычайно популярен. Городские мужчины, презрительно отзывавшиеся о бабской лабуде, но подозрительно осведомленные о ходе сюжета, говорили мне: «Иной раз забудешь привезти газету с «Черемухой», так баба и убить может…» Главному редактору звонили разъяренные читатели, утверждавшие, что роман «списан с них». Меня потрясло, что город захотел написать именно любовный роман, а еще более потрясло, что совместное создание и чтение его немало способствовали городскому самопознанию.

За день до моего приезда в городе случилась трагедия. В гараже угорели любовники. Краснослободск кипел. Каждая случайная уличная встреча приводила к спору: «Неужели муж ее возьмет?» Я, признаться, не понимала: откуда возьмет? Оказалось, из морга. То есть речь шла о том, будет ли муж хоронить покойницу жену. Муж похоронил. А жену (оба любовника были семейные) пришлось уговаривать. Многие в городе говорили: позвать отца Никодима, пусть обвенчает мертвых. К батюшке, кстати, пошли. Отправилась делегация неразумных. Отец Никодим, разумеется, отказал, однако попался на слабости: сидел и ел кусок мяса. На дворе пост… Батюшка, подавившись, сказал: «Иначе у меня сил не будет службу вести». Моя героиня, одна из школьных учительниц, сочинявших «Черемуху», этой прекрасной литературной деталью не соблазнилась, а все говорила: «Жизнь-то смелее выдумки! А я побоялась образ любовницы укрупнить!» На похороны явился весь город. Старушки шли с лыжными палками - зима была, гололед. Одна бабушка брела, двигая перед собой стул, наваливаясь после каждого шага на его спинку грудью. Но отыскала в себе силы прокричать подруге: «Сгубила мужика Наташка!»

«Ты нас не понимаешь, - сказали мне на прощанье авторы романа, - потому что в Москве любви нет». Вполне возможно. Очевидно, семья в Москве значит не совсем то или не всегда то, что семья в Краснослободске или Смоленске. Ролан Барт писал, что большой город использует человека двадцать лет - с его двадцати до сорока, потом же перестает им интересоваться. Но двадцать «полноценных» лет столичный пленник живет, себя не чуя. Любовь для него отдых, семья - витрина трудовых достижений. Маленький же город терзает своего верного обывателя только до двадцати лет - пока человек испытывает муки выбора: уехать или остаться. А потом оставшийся становится городом. Любовь для него - самовыражение, семья - смысл. Это Барт, но не то же ли самое происходит и здесь и сейчас? В большом городе, в Москве, легче выбиться в люди и прожить не обремененному семьей человеку, одиночке.

Недавно я обнаружила в сети интереснейший пост на эту тему. Iziskatel: «Я не умею зарабатывать много денег и мало тоже, я середнячок. Но я очень весь из себя, типа люблю прикольные шмотки, тачку хочу классную. И поэтому я не могу жениться. У меня нет денег на прикольную свадьбу, в моей «однушке» просторно одному, а вдвоем, увы, тесно. А мне ведь еще в Италию надо съездить и еще куда-то там. И никакая любовь не перевесит этих расчетов. У меня в спинной мозг вшита мегаполисная жизненная программа. Вернее, подмегаполисная, ведь я же мытищинец, замкадыш. А так как я замкадыш, мегаполисная программа некачественная и сбоит, глючит, и иногда меня тянет плеваться от всей этой жизни ради денег, тянет куда-то в леса, в степи, про которые я ни хрена не знаю, которых я не видел».

В еловых темных лесах или в желтых голых степях, не виденных нашим замкадышем, стоит маленький город.

А в маленьком городе одиночка не выживет. Точнее, не приживется. Почти чужак, он не укоренен, не вписан в структуру города. Неженатый юнец, незамужняя девушка не принимаются городом всерьез как не прошедшие инициацию.

Что делать с человеком, которому неведомы розановские «милые тревоги хозяйства, весь дом и то бесконечное понятие, которое содержится в слове “дом”»?

Семья

Участники проекта «Ключ к счастью» перед кастингом заполняли анкеты. Мария Федотова на вопрос «Самое счастливое событие вашей жизни?» ответила: рождение ребенка. Ее муж Юрий написал: женитьба. Так отвечали подавляющее большинство пар.

Узнать конкурсантов семейного проекта «Ключ к счастью» столь же основательно, как, скажем, участников «Дома-2», увы, невозможно: мы видим их сбивающими табуретки, поющими песни, ставящими палатку, нам доступен короткий видеорассказ о семейном укладе той или иной пары; может быть, мы еще узнаем, как они познакомились или когда поженились. Это все. Характер пытаешься угадать по мелочам - вот мама во время маленькой конкурсной неудачи задавленно цыкнула на ребенка, вот папа с тайным раздражением пнул ногой кирпич и тотчас оглянулся в сторону камеры.

У Елены Хабаровой из города Сафоново (Смоленская область) хорошо поставленный голос, поэтому она любит петь караоке. Чему ж тут удивляться - Елена закончила музыкальное училище в Фергане, сейчас работает преподавателем в сафоновской детской школе искусств. Самым счастливым событием в своей жизни она назвала скорее не событие, а впечатление, состояние. Первый совместный отпуск: Одесса, море, катер, закат. Старшего сына они с мужем назвали Елисей, увидев в этом имени сочетание собственных имен - Елена и Сергей. Можно предположить, что супругов Хабаровых с их семилетним семейным стажем связывают более лирические узы, чем соперников с пятнадцатилетним опытом супружества.

Мария Федотова на вопрос «Что такое идеальный брак?» ответила: «Примерно то же самое, что коммунизм и горизонт». Несложно сделать вывод, что Мария далеко не глупа.

Хабаровы живут на съемной квартире, им только что отказали в предоставлении льготной ссуды по программе «Молодая семья», - очевидно, главный приз имеет для них огромное значение. А семья Пузыревых живет в собственной трехкомнатной квартире, и участвуют они в конкурсе потому, что Станислав Пузырев, старший помощник капитана парохода «Профессор Воскресенский», с детства мечтал попасть на программу «Мама, папа, я - спортивная семья». Правда, Оксана Пузырева не против переехать в другой район - уж очень в их доме грязный подъезд.

«Стасик собирал жильцов, предлагал: давайте покрасим подъезд, - рассказывает Оксана. - Он же моряк, он же не может спокойно смотреть на такую грязь! А ему отвечают: крась, мы переступим». Марии Федотовой квартира очень бы не помешала, но все же цель ее участия в проекте иная: она хотела бы привлечь внимание публики к работам своего мужа, художника-керамиста.

Перед нами совершенно разные люди, которых, по версии канала «РЕН-ТВ Смоленск», объединяет принадлежность к семейной элите города. Ну и что у элиты со смыслами? Единодушие. Смысл брака в детях, смысл жизни в семье, а ценность брачного союза во взаимной поддержке.

Есть ли еще что-то общее?

Да, кое- что обнаружилось. Во всех семьях явственно ощущается культ силы -не мужской силы, а силы воли. И этим качеством чаще всего обладает женщина. Силу нельзя не уважать: ее природа меньше изучена, нежели природа слабости. Слабость берется как бы извне - из желания, алчбы, гедонизма, жажды жизни, а сила таинственно растет изнутри - из самоограничения.

И если семья - единственная удобная форма жизнеустройства, особенно ценимая женщинами (имеющими меньшую, нежели мужчины, цену на вторичном брачном рынке), то залог сохранения семьи - отказ от слабостей. Любовь сначала созидает, а потом разрушает. Вот я спросила у Маши Федотовой: «А почему в семейном конкурсе ни разу не прозвучало волнующее слово «любовь»? Нет и номинации «про это». Скажем, самая романтическая пара или самая влюбленная пара?» Мария ответила: «А какие, по-твоему, там могли быть конкурсы? И вообще - прекрасное, конечно, обещание: быть вместе в горе и в радости. Но и горе, и радость в предельной концентрации способствуют отчуждению, развалу. Вряд ли может существовать семейная пара, двадцать лет живущая в вихре страсти».

Любовь сделала свою созидающую работу и теперь скорее опасна. Она - желание, слабость. Нужен покой. Не жар, а тепло.

Мне рассказали о смоленской чете, собиравшейся на кастинг проекта. Он и она долго говорили. Спорили. Доспорили Бог знает до чего. Наконец жена воскликнула: «Да ведь ты же меня уже не любишь!» А муж ответил: «Ну и радуйся. Если б я тебя любил, давно б уже развелся!»

Социальная смерть семьи - то, о чем принято говорить, и разговоры однообразны: институт семьи надо спасать! Чувственная же смерть семьи, о которой говорить не принято, как раз позволяет семье сохраниться.

«Жизнь дольше любви, - однажды сказала мне Антонина Коденева, знаменитая в Костроме владелица службы знакомств «Купидон». - У меня клиентки так описывают романтический вечер с мужьями: “Сели в машину, поехали, продуктов на неделю набрали!”»

Соратничество, дружба спасают семью, а любовь губит. Вот простейшая формула женского успеха: нужно учиться дружить.

Что же - еще одно реалити-шоу (на сей раз про взрослых), все тот же бесконечно ценный приз - дом (мир, покой, атриум), и опять этот сериал не про любовь. На сей раз - про страх, одиночество, силу. То есть - про дружбу.

Битва

- Зайдите в любой ресторан вечером, - говорила мне Лаберко, иллюстрируя свой рассказ о женской доле смолянок, - и подсчитайте, сколько в зале дам, а сколько мужчин.

Как же не зайти вечером в ресторан? «Хуторок» - модное в городе место. Беседки вольно стоят в сумеречном палисаднике; среди кустов лукаво спрятаны: гипсовый заяц, тележка с геранями, аквариум с раками, фанерный колодезный сруб, низка лаптей, керамическая жаба, танцплощадка, пылающая бешеными электрическими огнями. Я сижу за столиком с двумя смоленскими дамами - поэтессой и учительницей.

Поэтесса, уходя танцевать, всякий раз спрашивает меня интимным басом:

- Вы не будете скучать, Джейн?

А учительница вздыхает и говорит:

- Опять мужика склеила…

Нужно сказать, смоленские заведения действительно до сих пор используются как места, благоприятствующие знакомству. И если несколько подруг, добродетельных девиц, приходят в ресторан и занимают столик, это в большинстве случаев значит, что они открыты для волнующего приключения. При этом речь не идет о разврате, упаси Господь, - речь идет о чуде, о встрече. В городе давно сложились ритуалы, обслуживающие такого рода практики. Например, если первым на приступ идет мужчина, он заказывает музыкантам песню «Ах, какая женщина, мне б такую!». А если инициатором знакомства хотела бы стать дама, она идет на танцпол показать себя во время быстрой пляски, а при первых аккордах танца медленного немного задерживается: мол, а где же моя пудреница, не растрясла ли я ее во время огненных па?

Мужчины же между лангетом и пивком благожелательно глядят на красавиц - и, может быть, если их не схватит керамическая жаба, подсядут к девическому столику, предложат шампанского.

Завязывается разговор.

- А чем вы, Саша, занимаетесь по жизни? - томно спрашивает поэтесса.

- Я, это, компьютеры чиню, - отвечает пожилой пугливый Саша.

- А что вы делаете для самореализации?

- Мне этого не надо, - совсем пугается Саша.

- А читали ли вы, Саша, «Лолиту» Набокова?

От «Лолиты» смятенного Сашу спас случай: за соседним столиком подрались две девушки. Подрались молча, тяжело, со злыми слезами - из-за юнца, пришедшего в заведение с одной из подружек, в то время как вторая выследила изменника. Напала из-за кустов, стремительно, ругаясь страшным шепотом - страшным из-за того, что было понятно, насколько ей стыдно и как старательно она пытается сделать свое дело мщения потише, понезаметнее.

Никто почти что ничего и не заметил. Мстительница убежала. А за кустами, на сияющей стороне жизни, на танцплощадке, грянула песня «Ах, какая женщина, мне б такую!». Значит, для кого-то настал чудесный миг знакомства.

* МЕЩАНСТВО *

Игорь Дудинский, Максим Семеляк

Место жительства: накопитель

Марш-бросок ветерана и подранка по московскому району «Аэропорт»

М. С. У меня тут любимое место - пруд рядом с домом номер десять по Коптевскому проезду. Вообще непонятно, как он сюда затесался, - вокруг дома, гаражи, рядом завод и голубятня, на которой почему-то написано, что она относится к Фрунзенскому району. Здесь лучше всего встречать рассвет. Впрочем, ночью тут тоже недурно: вдали всегда светятся какие-то огни, совсем как у Лючио Фульчи в «Городе живых мертвецов». Очень странное место.

И. Д. Да, пруд совершенно сюрреалистический, особенно зимой, когда в лютый мороз вдруг посреди домов в снегу сидит какой-то селезень и орет благим матом. Между прочим, в наших окрестностях немало прудов. В Тимирязевском парке несколько, твой пруд, еще один рядом с Ленинградским рынком, - видимо, тут была какая-то одна водная система. Может быть, в древности здесь протекала огромная судоходная река, и наши пруды - то, что от нее осталось.

А голубятня относится к Фрунзенскому району, потому что забыли сменить табличку. Когда-то наш район назывался Фрунзенским.

М. С. Еще зимой всегда очень странно смотреть, как утки сидят на снегу около метро. Откуда они там берутся?

И. Д. Ну, это ты в детстве Сэлинджера начитался. На самом деле утки умнее нас и в отличие от нас свободны. Поэтому им лучше знать, откуда они берутся.

Вообще, ауру нашего района в первую очередь создает обилие писательских домов. Поэтому жить здесь всегда считалось более чем престижным. Советская власть в свое время вознесла писателей до небес, назвав их инженерами человеческих душ. Ты только вдумайся: инженеры человеческих душ! Выше только Создатель, Господь Бог. Отсюда такое трепетное отношение к местам, где они селились, - Переделкино, району «Аэропорт».

Помню, когда Мамлеев в девяностые годы вернулся из эмиграции в Москву, он здесь присматривал себе квартиру, ходил с женой Машей по улицам Усиевича, Черняховского, чтобы начать новую жизнь на родине, достойную настоящего писателя. И когда я ему сказал, что купил квартиру возле метро «Аэропорт», он умилился, как мне повезло, что я живу в таком элитарном, а главное - тихом районе.

Почему- то район запомнился ему как «тихий». На самом деле под моим окном сплошной поток машин, потому что улица проходит параллельно Ленинградскому шоссе.

М. С. А я вот часто слышу паровозные гудки. По вечерам они почему-то особенно сильные.

И. Д. Еще бы. Рядом с тобой железнодорожное депо, там давно стоял настоящий паровоз, недавно его полностью отреставрировали и пустили, паровоз и один вагон пятидесятых годов. Он ходит от Рижского вокзала чуть ли не до Нового Иерусалима как раз мимо твоего дома. Сел, взял бутылку, и через сорок пять минут- в Новом Иерусалиме.

Вообще, в шестидесятые годы многие сказали бы, что тебе повезло, что под твоими окнами проходит железная дорога. Один из тогдашних богемных салонов находился возле метро «Войковская» в квартире ювелира Олега Трипольского и его жены художницы Риммы Заневской, первой жены легендарного поэта Генриха Сапгира. Кстати, именно там Юрий Витальевич Мамлеев познакомился со своей нынешней женой Машей, с которой уехал в Америку. Так вот, когда мы собирались «у Римули и Олежка», как мы их называли, то всегда выпивали и беседовали под стук колес, потому что под их окнами проходила железная дорога. Она восхищала наши романтические сердца, потому что железная дорога, как и трамваи, входила в список атрибутов и символов романтики шестидесятников (недаром действие многих литературных, особенно молодежных произведений того времени происходило в поездах, романтически настроенные юноши и девушки ехали строить всякие там Братские ГЭС). Так вот, гости салона постоянно говорили хозяевам: «Как романтично, что ваша жизнь проходит под стук колес».

М. С. Еще я здесь часто по ночам просыпаюсь от цокота копыт под окнами - девушки на лошадях гарцуют. И еще от этого сладковатого сдобного запаха, рядом же хлебозавод.

И. Д. Хлеб, лошади и железная дорога. Вот тебе и полный джентльменский набор русской жизни. А лягушки у тебя на пруду квакают?

М. С. Ну нет.

И. Д. Вот это, между прочим, хуевый признак. Уж лучше бы лягушки квакали, чем утки прилетали. Лягушки очень тонко чувствуют экологию. Кстати, «Аэропорт» упорно возглавляет список самых неблагополучных в экологическом отношении районов Москвы. Почему - непонятно. Ведь, казалось бы, рядом гигантский Тимирязевский парк.

М. С. Тут какие-то странные предприятия притаились. У меня, например, прямо под домом завод, который функционирует по загадочным законам и невесть что производит.

И. Д. А, это завод железобетонных изделий. Но он не особенно вредный, это же не цементный завод. Да и потом, его рано или поздно ликвидируют, всю промзону возле Тимирязевского леса застроят элитными домами - уж слишком престижная территория. И никакой промзоны здесь больше не будет. А вот по-настоящему офигенное преимущество нашего района - конечно же, рынок.

М. С. Он всегда тут был?

И. Д. Конечно. Ленинградский рынок - один из старейших. Например, ко мне на днях приходил Толя Мелихов, фотограф, и я для него сварил нежнейшие телячьи языки. А он гурман, любит поесть, и просто изумился: «Где ты умудрился достать такие свежайшие языки? Я такой роскоши давно в продаже не видел». Я ему говорю, что у нас весь рынок ими завален. А он живет на Плющихе (кстати, в доме, где я родился), там почему-то телячьих языков нет.

Ну где еще можно выйти на пять минут из дома и вернуться со свежайшими телячьими языками всего по сто тридцать рублей за килограмм? Так что наш рынок можно считать градообразующим предприятием. Вокруг него вертится вся жизнь района, на нем встречаются писатели из окрестных домов.

Еще, конечно, наш Тимирязевский парк - настоящий дар природы. Там сейчас проложили длинные экологические тропы, по ним вообще идешь или едешь на велосипеде, как по дремучему лесу. В конце маршрута - неплохая шашлычная. Надышался воздухом - выпил и закусил.

М. С. Там еще полно белок, прямо как в Кенсингтоне.

И. Д. А вот в девяностые годы был период, когда вообще все белки из Москвы исчезли.

М. С. В смысле?

И. Д. Лет десять Москва вообще жила без белок. Была такая теория, что их сожрали вороны. То есть как только рождался бельчонок, он мгновенно становился добычей прожорливых ворон. Но потом что-то в русском космосе изменилось: вроде и ворон меньше не стало, но и белок полно.

М. С. Только здесь, по большому счету, совершенно негде поесть и выпить. Помнишь, ты привел меня в престранное кафе на рынке? Там еще вход был прямо в стене, такое совсем мамлеевское место.

И. Д. К сожалению, его больше нет. Оно было совершенно незаметным, никакой вывески, поэтому там, в полумраке, всегда собиралась очень потаенная публика. Такого плова я больше нигде не ел. Они тушили отдельно рис с луком и морковью, а отдельно баранину. И все подавали на разных блюдах. Но на рынке сейчас бурная реконструкция, строят новый торговый центр, и романтическое кафе снесли вместе со старыми стенами.

Прохожий. Дайте закурить.

И. Д. Да я не курю.

М. С. И ты тоже?

И. Д. Я вообще никогда не курил. Я всегда во всем подражал отцу. И он мне с младенчества внушил неприязнь к курению и курящим людям. Говорил: лучше выпей водки, а курить - это удел плебеев. (Глядя вслед прохожему.) Почему, интересно, современным СМИ вообще перестал быть интересен простой человек? Откуда пошла эта дикая установка, что ньюсмейкерами могут быть только звезды? Когда я работал в «Мегаполис-Экспрессе», мы брали простого человека с какими-то своими тараканами в голове и возвеличивали его до уровня звезды. Например, подходили к человеку, который зарабатывал тем, что стоял с обыкновенной живой крысой на улице. Она вытаскивала из ящика какие-то записки с откровениями. Люди платили по десятке. Так вот я делал с ним интервью на целый разворот. Читалось на одном дыхании. На следующий день он становился городской звездой номер один, не хуже, чем сегодня Ксения Собчак.

Экзотика городской жизни ведь никуда не делась, все по-прежнему кипит и бурлит, цветет и пахнет. Впрочем, сегодня СМИ существуют отдельно от читателя. Такого, кстати, никогда не было, даже при советской власти. СМИ, даже советские, всегда оставались как-то имманентны читательской аудитории. А сейчас вообще непонятно, какая связь между содержанием газеты и читателем. И рассуждать о технологиях повышения каких-то там тиражей - то же самое, что «мечтать о будущем».

Как правильно сказал философ Зиновьев, все будущее давным-давно куплено. Будущее заключается в том, сколько ты своему ребенку оставишь денег. Да и то коридор возможностей, которые он получит за пусть даже неплохие деньги, становится все уже и уже. Ну станет он менеджером высшего звена, вступит в углеводородное сообщество, все равно будущего-то у него нет, и он никогда не испытает тот восторг, когда ветер бьет в лицо, а ты стоишь и все дороги перед тобой открыты.

Сейчас даже за огромные деньги тебе предоставляется достаточно узкий ассортимент выбора, а без денег вообще никакого - разве что стать частью экзотики уличной жизни. Поэтому как у газеты сегодня нет выбора, так и у человека нет выбора. Все зависит от многих абсолютно абсурдных факторов, но только не от чьих-то интеллектуальных усилий. Из жизни полностью исчезла романтика, а творчество заменил креатив, и нам осталось разве что раскладывать пасьянсы из строго определенного набора карт. Наше время принципиально антиромантично, согласись.

Если же говорить о политике, то ей сейчас всерьез можно заниматься только в форме обличения и полного обскурантизма по отношению к тому, что происходит. Ну что ты можешь предложить полезного и продуктивного? И кто тебе позволит что-то осуществить? Трагедия нашего времени именно в полном и окончательном устаканивании: человек попадает в какую-то ячейку, и все, он обречен в этой ячейке существовать всю оставшуюся жизнь. А ведь были времена, когда я заключал пари, что в течение трех дней мы подойдем и поздороваемся за руку хоть с Ельциным. И всегда выигрывал.

М. С. Это как же?

И. Д. А так, просто в восьмидесятые и девяностые годы диапазон элитных тусовочных мест, куда мог проникнуть журналист, был несравненно шире. При Путине такое в принципе невозможно, хоть заключай пари, хоть не заключай. Я вообще не вижу, откуда может пролиться на Россию спасительный свет, все идет в слишком жестком и циничном режиме. И еще стремительно растет уровень профессионализма, который нас окончательно погубит. Потому что сегодняшний профессионализм абсолютно бесстрастен и антиромантичен. А интеллектуал, который живет без страсти и только и делает, что занимается демонстрацией собственного профессионализма, обречен.

М. С. А чего Мамлеев-то не купил здесь квартиру?

И. Д. Я толком не знаю. Ему же в результате отдали квартиру писателя Максимова. Владимир Емельянович от нее отказался, а тогда была какая-то жилищная квота для писателей, которые возвращались из эмиграции. Лужков выделял для них квартиры. Зиновьеву вообще в конце концов двухэтажную дали. Мамлееву не такую, конечно, но тоже вполне просторную, недалеко от площади Ганди. А сейчас Мамлеев вообще в Переделкино перебрался, живет через дом от Пастернака. Ему выделили «настоящую» писательскую дачу, так что теперь его можно считать полноценным, состоявшимся писателем.

М. С. «Аэропорт» же как раз напрямую с «настоящим» писательством и связан.

И. Д. Мы в шестидесятые годы, когда были молодыми, различали и сортировали станции метро по количеству красивых девушек, которые на них сидят или вообще входят и выходят. Между прочим, «Аэропорт» был у нас на первом месте, ну еще разве что «Новокузнецкая». И мы почему-то считали, что все девчонки на станции «Аэропорт» - писательские дочки. Такой мы культивировали миф.

Я тут часто бывал. У меня был роман с покойной Таней Бек, она вон в том доме жила. Где Войнович, Галич, Симонов и еще туча всяких писателей. Потом вокруг начали строить дешевые дома, уже скорее для писательских детей, с менее комфортными квартирами. А вообще Литфонд тут офигительное количество домов построил. Например, дом номер восемь по Усиевича - знаменитый кооператив «Драматург». Сколько я читал воспоминаний старых литературных дам, дескать, сидим мы в доме восемь на веранде, пьем чай или что покрепче, каждая в меру своей испорченности. Они лоджию называли верандой.

М. С. А видел, какой огромный дом отгрохали в самом конце Планетной?

И. Д. «Аэробус» называется, да. Я бы с удовольствием в таком жил. Я вообще люблю современную архитектуру и не понимаю, зачем прославлять всякие хибары «старой Москвы»? Ведь их время давным-давно прошло, эпоха умерла, зачем пытаться оживить труп? И наша высотка «Триумф-Палас», самая высокая на сегодня в России, меня очень вдохновляет. К тому же мои окна на нее выходят, она вся как на ладони. Я часто катаюсь по нашим окрестностям на велосипеде, и мне так радостно, что она отовсюду видна: как бы далеко ни заехал, держи курс на нее - и вернешься домой.

Вообще, у недоступности жилья есть свои плюсы. Помню, когда в свое время евреев старались не принимать в физические и математические вузы и сыпали на экзаменах, они считали такую дискриминацию очень полезной, потому что еврейским детям приходилось становиться такими эрудитами, которые на экзаменах превосходили профессоров. Какие бы вопросы на засыпку им ни задавали, они крыли экзаменаторов по всем статьям. И те ничего не могли поделать, кроме как ставить им пятерки. Так и сейчас - появляются же люди, которые проникают в эти дома. Это ж какой надо обладать жизненной силой и энергией, чтобы зарабатывать на такие квартиры и жить в них припеваючи! Там одна квартплата - штуки две баксов в месяц.

М. С. Но вообще-то атмосфера здесь скорее расхолаживающая. Мне тут очень трудно заставлять себя работать. В этом районе чувствуется какое-то негоциантство, в этих писательских домах, в этой пайковой недвижимости. Аура блаженной незаслуженности.

И. Д. Пройдет еще поколение, уже никто не будет знать тех писателей, но сохранится аромат - знаешь, как от района, где жили купцы, хотя уж сто лет как нет никаких купцов. И это будет как вечная печать: здесь жили писатели.

Да тут до фига их живет до сих пор. Вон, три четверти справочника начинаются на 151 или 152.

М. С. Но как-то они на самом деле исчезают в последнее время, как белки. Или, может быть, их просто не узнают в лицо. Я вот только Шарова здесь встречаю.

И. Д. Да и не надо знать писателя в лицо! Кроме Горького и Маяковского никто никогда никаких писателей в лицо не знал. Ну еще Евтушенко-Вознесенского-Ахмадулину раскрутили. А Бродского или Пастернака узнает в лицо только интеллигенция.

М. С. Серебряный век тоже вполне узнаваем.

И. Д. Я недавно, кстати, думал, на ком закончился Серебряный век? Серебряный век закончился Южинским подпольем. Ковенацкий, Мамлеев- последние представители Серебряного века. Еще, конечно, Губанов. Потому что Бродский, Евтушенко, Аксенов, Шпаликов - вот они уже классический Бронзовый век с его либерализмом и романтикой без всякого намека на мистику. Переключили код - с мистического на повседневность, на стиляг. Никто о том, что я говорю, не написал! Почему-то не заметили. Весь присущий Серебряному веку декаданс, упадничество и такой, знаешь, пряный запах кладбища полностью сохранились на Южинском. Он и стал логическим завершением Серебряного века. Блоковщина достигла там уже полного ада - почитай, например, Ковенацкого, который совсем во мрак ушел.

Вообще, чем прекрасна культура Южинского? Она имеет границы, ее можно, как амебу, поместить под микроскоп и исследовать. А один из основных признаков любой культуры- наличие четких границ и общей метафизики, которая лежит в основе всех ее проявлений.

М. С. Ну, от местных писательских резиденций мистикой как-то не веет.

И. Д. Даже если писатель от рождения полный дебил, а таких писателей при советской власти было хоть отбавляй (что интересно, советская власть породила тип писателя-дебила, она умела из дебила сделать профессионального писателя, классический пример - Шолохов), - так вот, даже будучи полным идиотом, писатель в своей основе все равно несет каплю святого фундаментального шизофренического безумия. А где безумие, там в конечном итоге и гениальность. И, конечно, наш с тобой район осенен многими такими каплями гениальности. Ими все еще пропитан местный воздух.

М. С. У меня вот рядом с домом есть детский сад. Там на табличке написано, что это детский сад компенсирующего вида. Я не знаю, что это означает, но мне нравится выражение «компенсирующего вида». Мне кажется, оно каким-то образом относится ко всем составляющим здешнего пейзажа, будь то цветение жасмина или шипение сидра в пабе «Черчилль». Кстати, сидр в последнее время из «Черчилля» исчез.

И. Д. А ты заметил, что вон та девица ходит вокруг пруда и клеится ко всем мужчинам? Может быть, поинтересуемся, чего она хочет?

М. С. Да ну, Игорь, пойдем.

Эдуард Дорожкин

Черногорцы? Что такое?

Наши дачники на адриатическом побережье

Русская колония в Черногории представляет собой яркий пример эмиграции нового типа: не политической, а экономической. Впрочем, сами поселенцы- по крайней мере те, с кем мне приходилось разговаривать, - финансовую подоплеку бегства признавать отказываются. Они приводят замечательные причины, по которым только Черногория - и она одна - может стать вторым домом для русского человека. Это, во-первых, языковой фактор: здесь якобы все говорят или хотя бы понимают по-русски. Во-вторых, Монтенегро - трамплин в Евросоюз, а значит, и прямой путь к жизни без шенгенских виз, мечте каждого человека разумного. В-третьих… тут начинается пересказ своими словами лорда Байрона, действительно написавшего сгоряча: «В момент рождения нашей планеты самая прекрасная из встреч земли и моря произошла в Черногории. Когда сеялись жемчужины природы, на эту землю пришлась целая пригоршня».

Собственно, история новейшего русского нашествия на Черногорию еще не написана. Черногорская пресса старательно собирает факты для будущего фолианта, время от времени разражаясь странными памфлетами. Вот Ю. М. Лужков якобы строит виллу на полуострове Луштица, вот Роман Абрамович был замечен у побережья под парусами одной из своих бесчисленных яхт, вот русские купили кусок земли без электричества, воды, газа и дорог и собираются строить там коттеджный поселок. Черногорская пресса недовольна: ужасно неприятно, когда у кого-то много денег. Страна, нуждающаяся в инвестициях так, что стынут зубы, бесконечно пытается оградить нищих черногорских продавцов от состоятельных российских покупателей: черногорские парламентарии уже не раз предлагали ввести законодательные ограничения на покупку недвижимости российскими гражданами. По образцу Швейцарии. Это все равно что продавать билеты на «Иоланту» в Воронежском областном по цене «Травиаты» в Венской опере.

Суровая правда такова: Черногория не стала исключением из магического правила - дешево хорошо не бывает. Уже, конечно, прошли времена, когда можно было купить дом с участком в десять соток, сплошь засаженным гранатами, лимонами и апельсинами, за 20 тысяч евро, но по сравнению с Францией, Италией, соседней Хорватией и особенно Россией Черногория баснословно дешева. Уже не двадцать, но, конечно, еще далеко не пятьсот.

Русская диаспора в Черногории ужасно любит обсуждать, во сколько раз за последние годы подорожало их имущество, - за сколько его можно продать, сдать, заложить.

Это и моя любимая тема «по жизни», как любят говорить приобретатели однокомнатных квартир в приморском городе Бар, выглядящем, как Анапа после фашистской бомбежки. Получается так: за три года цена домов увеличилась минимум в три раза. Остался маленький, но важный шажок - найти покупателя. Это похлеще, чем «Щелкунчик» по госцене на 31-е декабря, вечер. Пока черногорские дачки стоили… собственно, они ничего не стоили, 7 тысяч, 10 тысяч, - спрос был велик. Но теперь, когда дачки превратились в коттеджи, к ним пристроились флигели и бассейны, желающих приобрести это добро днем с огнем не сыщешь. Сообщения о деловых предложениях, поступающих к ним, русские колонисты никогда не формулируют в настоящем времени. Обычно это выглядит так: «Три месяца назад мне предлагали…» Отчего ж не взять, если предлагали? Молчу. Не даю ответа.

Как ни странно, самое симпатичное русское поселение образовалось совсем не в западной части Черногории, там, где фантастически красивый след оставили венецианцы, и не в центре, ближе к аэропорту Тивата, а в самом спорном со всех точек зрения районе- городе Ульцинь. Что такое Ульцинь? Благодаря щедрому гостеприимству местных русских землевладельцев я могу дать довольно подробный отчет.

Ульцинь, находящийся километрах в двадцати от черногорско-албанской границы, - типичный ближневосточный город. Примерно так выглядят города в Сирии, например. На улицах широко жарят вкусный кебаб. Это плюс. На тебя смотрят, как на пришельца, с которого хорошо бы содрать побольше бабла. Это ни так, ни сяк, особенность любого курорта. Город задыхается от клубов пыли: асфальт здесь класть еще не научились. Это уже минус.

В июне- июле-августе ульциньский пляж становится черным: многочисленные семейства албанцев осуществляют право на отпуск. Здесь же, на пляже, воздвигается палатка, вокруг которой затевается дом-полная-чаша -режется гигантский арбуз (корки - в море, оно все стерпит), жарится кебаб, дается по шеям детям. Звучит музыка.

В агентстве по прокату автомобилей, ошалев от увиденного, спрашиваю кабриолет - прочь отсюда, в Котор, в Херцег Нови, на Запад, в общем. «У нас их не бывает». - «А что у вас есть?» -

«У нас два Ford Ka, но один в ремонте, а другой занят». Интересная вырисовывается перспектива.

Русский поселок находится, конечно, в стороне от всего этого гама, за старым городом, на так называемом Четвертом лимане. Место действительно живописное: море, скалы, оливковые рощи. Вечерами, когда уже совсем темно, с террасы видны огни города, звезды и лунная дорожка в море.

И больше ничего. А в сущности, ничего больше - ну, кроме кебаба, разумеется, и бокала отличного черногорского вина Vranac Pro Corde - и не надо. В первые три дня. На четвертый уже хочется общения. Такова натура человека, имевшего несчастье вырасти в мегаполисе.

И вот тут выясняется самая забавная подробность: русские колонисты, создавшие Черногории славу эксклюзивного уголка, в своих прекрасных домах не бывают. Контингент поселка - стар и млад. Няни и малолетние дети. От одиночества звереешь так, что к концу пребывания, уже совсем как в настоящей деревне, с нетерпением высматриваешь, не выходит ли из дома няня Дины Ким- кстати, весьма приветливая и милая женщина, очень нам помогавшая. Помню, как напряженно я вглядывался в даль, высматривая, нет ли какого движения на участке у Наташи Барбье. Может, хоть Клавихо приехал, собирался же вроде… Уже думал проситься в гости к дальним родственникам Любы Шакс, но забоялся строгости и так только, любезно кивнул. Звонок Карины Добротворской из Москвы, весть о том, что Алексей Тарханов намеревается в следующий уик-энд навестить родных рейсом «Красноярских авиалиний», - все эти милые признаки жизни обретают в Черногории вселенский масштаб. Там, на горе, отдыхая на прекрасной вилле, в полном довольстве и безделье я наконец понял, почему все дачные эмигранты - и самый талантливый из них, Бунин - так тщательно зазывали к себе гостей, иногда довольно помоечного рода. Конечно, чудовищно жить под одной крышей с любовницей, ее любовницей, женой и любовником жены, но подыхать от тоски еще менее авантажно. С любой точки зрения.

В свое время у меня состоялся забавный разговор с одним из наиболее именитых черногорских дачников. Тогда никакая Черногория в актуальном сознании еще не значилась, и все усилия были направлены на приобретение подмосковных латифундий. «Отчего вы не купите в “Коннике”?» - спросил я, имея в виду новый поселок, примыкающий к старой Николиной Горе. «Оттого, что даже если купить и построиться там, вы все равно будете смотреть на Николину и думать: вот у людей дачи, а у меня - что?»

Я, кстати, не буду. Однако для многих Черногория стала отличным, действительно спасительным выходом из этой тяжелой духовно-финансовой ситуации. Хочется к Капице, Михалковым и Башмету, но нет денег? Другие бы сидели сложа руки. Но с легкой руки Наташи Барбье подвернулась первозданная Черногория - как первым поселенцам Николиной Горы попался когда-то сосновый бор на берегу Москвы-реки. Дальше дело за мифотворчеством, которым сопровождается любое приращение капитала. А уж по этой части в Черногории собрались сплошь победители социалистического соревнования.

Карен Газарян

Утраченные иллюзии

Русские в Италии

У русского потребителя есть две Италии. Первая состоит из турецких дубленок с криво пришитыми бирками Made in Italy, поддельных джинсов и отравленной канцерогенами пиццы из ларька. Вторая расположена на Апеннинском полуострове. Ее населяют истинные джинсы, вкусное мороженое, модная красивая обувь и прочие прелести.

Миланский аэропорт Malpensa гостеприимен и милостив. Субтильные юноши огромных размеров сразу после паспортного контроля глядят со всех сторон и во все стороны внимательным и одновременно самоуглубленным взглядом. Это Armani, Versace, Dolce, Gabbana, Trussardi и пр. Сомнений в их подлинности нет никаких.

Аэропорт далеко за чертой города. Возвратившиеся домой пожилые, дорого одетые итальянские коммерсанты чинно курят на стоянке такси, дожидаясь своей очереди. Основная масса туристов заполняет автобус. Уплатив ничтожные 5 евро, через час они будут доставлены к Stazione Centrale - величественному муссолиниевскому сооружению в стиле ар-деко, с надписью BIGLETTERIA в два человеческих роста и теплыми мраморными скамьями, на которых спят неореалистические бомжи.

Напротив вокзала разбит чахлый скверик. Здесь отдыхают нелегалы и трудятся наркодилеры. Стоит невероятный гвалт. Официанты в привокзальных кафе вынуждены постоянно орать, из-за чего у них скачущая мимика и вытаращенные, как в немом кино, глаза. Район считается неблагополучным и опасным. Местное население старается скорее прошмыгнуть в неприметное метро.

Потребителю бы тоже куда-нибудь прошмыгнуть - ему хочется покоя, хочется сытой, бездвижной Европы, в которую он ехал. Он направляется в недорогой отель и очень скоро находит его чересчур дорогим: слышимость прекрасная, по ночам пищат комары, а ни свет ни заря врывается экспрессивная горничная, требуя освободить номер для уборки. Не выспавшийся, злой, вываливается потребитель на улицу, в жару.

Насколько хватает глаз, тянется от Stazione Centrale в глубь города широкий, как в Москве, проспект. «Деловой центр как-никак», - с примесью ува-

жения думает потребитель и быстрым шагом, сканируя витрины, устремляется вперед, чтобы поскорее добраться до потребительского миланского рая - Galleria Vittorio Emmanuele, что в двух шагах от Duomo, что отмечен на карте значком.

Galleria Vittorio Emmanuele - это и есть Duomo для правоверного потребителя. Японцы примеряют обновки прямо у входа, всматриваясь в витрины, как в зеркала, скептические англичане и механистичные немцы выискивают что подешевле, а итальянские продавцы - будто ожившая реклама зубной пасты и нижнего белья: они красивы, одинаковы и предупредительны. Они громко говорят потребителю «Spasibo!», узнав, что он из России.

Пробормотав «пожалуйста», потребитель обедает где-нибудь на Via dei Mercanti. Под носом у него вертится уличный музыкант-румын с аккордеоном и «Чардашем» Монти - музыка тем громче, чем упорнее потребитель воротит нос в сторону тарелки с ризотто. Румын не унимается, заходит слева, переходит на классический итальянский репертуар, звучит неаполитанская песня «Вернись в Сорренто», музыка народная, слова народные, потребитель, давясь, доедает ризотто, расплачивается и бежит дальше.

Обежав главные торговые улицы, Via Montenapoleone и Via della Spiga, он ходит по городу уже не спеша, почти без определенной цели, вертит по-туристически головой и мало-помалу все явственней понимает: что-то не так. Все вроде бы хорошо, но что-то не так, да. Даже центральные районы выглядят слегка заштатно. Ресторанчики с видом на Duomo, на самой центральной площади, при этом весьма простоваты: как-то неловко водружать гофрированный бумажный пакет с золотыми буквами GUCCI на пластиковый поцарапанный стул. Галдящие, бедновато одетые дети мешаются под ногами. Дальше - больше. Какие-то люди возле Caffe Verdi громко поют что-то оперное. «La Scala маленький какой-то, - соображает потребитель, оглядывая вход в театр. - Я-то думал, побольше Большого будет». В трех метрах от него - несолидная пластиковая корова. Полузнакомая дама в солнцезащитных очках молодецки упирается ей в загривок.

- Светланочка Викторовна! Можно же приблизить! - покрикивает она на другую полузнакомую даму, отступившую со своим фотоаппаратом аж к памятнику Леонардо. - Приблизьте еще!

Но приблизить уже нельзя. Потребитель гуляет по именитым улицам, а навстречу ему летят полиэтиленовые пакеты и прочая грязь. Он ищет пышности и блеска в еде, но в ресторанах натыкается на разнокалиберные тарелки и русское меню, написанное от руки кривым почерком. Официанты преисполнены дружелюбия, но не почтения: они насвистывают, принимая заказ.

Тур постепенно подходит к концу, и меняется не только выражение лиц, но и тональность разговоров: вы представляете, в интернете было написано, что очки от Armani стоят тут 150 евро, а прихожу в бутик - 225. Дешевле, конечно, чем в Москве, но все же… Потребитель чувствует, что его обманули. Пообещали Италию, а подсунули неродной крикливый вещевой рынок. И вот опять автобус за 5 евро и поздняя регистрация на аэрофлотовский рейс в роскошном полупустом Malpensa. Офис tax-free закрыт по неизвестным причинам. Да что ж это за страна, Светланочка Викторовна?! Одни аферисты!…

Интеллигентный человек, человек культурный и образованный в Милане дольше, чем на двое суток, не задерживается. Он идет в Pinacoteca Brera, в Triennale, в Castello Sforzesco и впивается экскурсоводу в лицо понимающим, кастовым взглядом. Затем как бы случайно заглядывает на какую-нибудь выставку современного искусства, чтобы презрительно покачать головой по адресу сложной разноцветной композиции из пластмассы. А после решительно берет билет до Флоренции. Во втором классе. Билет стоит 33 евро, кассир запрашивает 35, но образованный человек не устраивает скандал и не орет благим матом: «Что за страна?! Аферисты!» Ведь через неполных три часа он увидит церковь Santa Maria Novella - прямо напротив одноименного вокзала, через площадь.

В поезде он записывает в блокнот: «Надо как следует поздороваться с Флоренцией». Выйдя из вагона, он оставляет вещи в камере хранения и бежит в церковь, в Santa Maria Novella. Там - фрески. Медленно вышагивая, он вглядывается в них так, как Черчилль из кинохроники вглядывался в лица солдат почетного караула. Затем возвращается к камере хранения, берет такси и едет в гостиницу. По дороге вновь вынимает блокнот. «Вокзал Santa Maria Novella подчеркнуто мизерабелен, уродлив - и слава Богу, так как он отлично оттеняет одноименную церковь». Точка.

Останавливается он в небольшом отеле в историческом центре. Светски беседуя с портье, считает необходимым отметить, что Достоевский именно здесь, во Флоренции, написал «Идиота». Портье с готовностью кивает: «Si! Si!» - и нервно роется в поисках ключа от номера. Из работающего радиоприемника еле слышно доносится романс Неморино из оперы «Любовный напиток». «Доницетти», - любезно проявляет осведомленность интеллигентный человек. «Bravo!!!» - кричит обрадованный портье и, подхватив чемодан, тащит его к лифту.

Наступает вечер. Интеллигентный человек выходит в город - шумный, живой. По вечерам тут немного туристов, дышится легко и свободно. Местные подростки лежат, целуясь, на ступеньках Duomo, прыгают по брусчатке на скейтбордах, галдят и играют в какую-то свою, итальянскую лапту. Темные громады палаццо по обоим берегам Арно почти не различимы, зато горящие вывески бросаются в глаза тут и там. Leather factory DAVID. И - неоновая голова Давида. Через квартал: Leather factory DAVID 2. И - вновь голова. Стоит свернуть - за углом поджидает Leather factory DAVID 3 с той же самой неизменной головой. Культурный человек пьет эспрессо в крохотной забегаловке, вспоминает вдруг Розанова и его bon mot об Анатоле Франсе («Ведь Франс - это Франция, - сказал Розанов. - Нескромно. Вот Чуковский же не зовется Москва. А будь я Василий Россия, я бы стыдился и нос показать»), достает блокнот и пишет радостно, быстро, убористо: «Кожевенная фабрика “Давид” - это, право, стыдно. Ведь нет же в Москве фабрики “Василий Блаженный”. А в Петербурге завода “Александрийский столп”». Ему кажется, что кофе горчит. На самом деле это звериная серьезность и привычный в России религиозный, фанатический пиетет по отношению к культурному наследию расшибаются об итальянскую легкость и утилитарность. Наутро образованный человек идет посмотреть на настоящего Давида в Galleria de la Academia и натыкается на его точную копию на Piazza Signoria. Толпа американцев оттирает толпу японцев. «Громко щелкают затворы фотоаппаратов», - пишет рефлексирующий интеллигент в своем блокноте и вдруг понимает, что лжет, лукавит: фотоаппараты давно уже цифровые, у них нет затворов, все снимки делаются бесшумно.

На следующий день он занимает очередь в Galleria Uffizi. Прямо перед ним стоит парень лет двадцати, по виду провинциал, приехавший с севера Италии, а может быть, и с юга, как знать. Ему скучно стоять в очереди, и он свистит. Он высвистывает какие-то звуки, обрывки мелодий, потом принимается за «Маленькую ночную серенаду», а расправившись с нею, переходит к маршу тореадора из «Аиды». Врожденная интеллигентность мешает образованному человеку сказать: «Шел бы ты отсюда…» Кроме того, парень явно не говорит ни на одном языке кроме итальянского. Неужели он будет свистеть и внутри?…

После Uffizi культурно отдыхающий россиянин отправляется в базилику San Lorenzo за Брунеллески и в Capella Medici за Микеланджело. И неожиданно попадает на московский вещевой рынок. Вся Piazza San Lorenzo состоит из палаток, торгующих кожаными сумками, ремнями, ремешками и сумочками. Льет дождь, тенты прогибаются под тяжестью воды, и торговцы мелодично, как в кино, кричат друг другу: «Acqua! Acqua!» - взывая о помощи. «Торгующие в храме!» - праведно записывает он в блокнот, забывая о дешевой и вкусной пицце, съеденной полчаса назад.

Раздражение растет с каждым днем. Какой-то парень прислонил мотороллер к церковной стене, слез и помочился на нее, а потом поехал дальше. Эти обнимающиеся парочки на ступеньках Duomo. Никакого почтения к старине. В доме-музее Данте интеллигентный человек натыкается на школьную экскурсию и с ужасом смотрит, как хохочущие дети хватают за подбородок какого-то мальчика и тянут его к маске Данте, чтобы сличить черты, протягивают к маске руки и кричат, как полоумные: «Dante Alighieri!» - а потом, топая, бегут в соседний зал.

Чем дальше, тем больше он поражается итальянцам. Несерьезный народ. Поют, пляшут. Живут в музее под открытым небом и не ведают, что это музей, сокровищница, мировое достояние.

Он расстроен, разочарован. Ему хочется с кем-нибудь поговорить об этом. Вечером, выйдя из Santa Croce, он решает поужинать: на площади уже перестали, слава богу, торговать сырами и вином, открылись уютные ресторанчики. Официант приносит ему комплимент: большую тарелку с оливками. Сегодня днем он видел, как на рынке продавец и покупатель минут пятнадцать спорили, как лучше готовить пасту. «Грустно на этом свете, господа»,- пишет он в блокноте и подписывается: «Н. В. Гоголь». Поговорить-то не с кем. Он скользит по меню рассеянно-презрительным взглядом образованного человека, считающего еду лишь приемом пищи, и вдруг - о чудо! - слышит русскую речь прямо у себя за спиной. Разговор происходит за соседним столиком.

- Вадим, посмотри сначала, что у них в меню. Синьор, плиз, меню!

Короткая пауза.

- Так. Итальянское… Тирамису, чизкейк, что еще? А! Во! Вадим! Спроси его про панна котту. Это не важно, что в меню нет. Панна котту надо взять. Мне Антон Табаков говорил, что это вообще лучший итальянский десерт. Он когда делал свое меню, то выбрал панна котту, потому что, говорит, она не тянет, легкая, воздушная, никакой тяжести, вечером самое оно. И не полнит. Панна котта форэва! Садимся! Садимся, да?

Звук отодвигаемых стульев.

- Ну что, Вадим, панна котта есть?

- Есть!

- Отлично! Берем панна котту. Сколько панна котт берем? Четыре? Три? Ты что будешь? Садись, Вадим.

- Сесть я успею, как говорится. Хе-хе. Но сначала хочу сделать объявление. Помните, мы ели с видом на собор этого, Святого Семейства, а теперь едим с видом на собор Санта-Кроче.

- А тут еще видели такой огромный зеленый собор, вообще огромный?

А вечером я заметил площадь, она воооот такусенькая, а называется - Цэнтрале. Хахахахахаха!

- Что ты смеешься? Ты подумай, этой площади сколько тысяч лет. И что тогда было. Города маленькие, вот такие, спальных районов не было и народу было вот столько.

- Да, и народу вот столько.

- А вот и наша панна котта!

Пауза. Стук приборов.

В этот момент к нему подходит официант. На плохом английском пытается принять заказ. И тут образованный человек вдруг понимает, как ему взять реванш. Он спрашивает знаменитое филе Россини, прекрасно зная, что его нет. «Si! - обрадованно кричит официант. - Gioachino Rossini! The grave is there!» - и тычет пальцем в направлении Santa Croce. У официанта блестят глаза - он рад, он счастлив, он уже поет арию Розины. У образованного человека лопается терпение, сдают нервы. Он оборачивается, чтобы крикнуть: «Посмотрите, вы только посмотрите на этого безграмотного остолопа! Как он жалок, как он смешон!» Но русских за соседним столиком уже нет- только пустые чашки и несъеденная панна котта.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Диссиденты Золотого века

Италия как одна из форм русского протеста

Во время пышных празднований двухсотлетия со дня рождения Карла Брюллова в 1999 году - когда вся лестница Музея Александра III была увита искусственным лавром, а вокруг «Последнего дня Помпеи» сооружен огромный балдахин синего бархата с вышитыми золотом лилиями, что придавало картине несколько альковный вид, - мой приятель поделился со мной воспоминанием детства, прошедшего в Харькове 60-х, городе большом и мрачном, как все большие советские города. В середине внушительного двора его детства, образованного пятью серыми пятиэтажными хрущобами, стояло бетонное сооружение, архитектурно мало чем, кроме размеров, отличавшееся от окружающих домов. Это была «мусорка», то есть место, куда жители окрестного арондисмана должны были сносить свои жизненные отходы и где производилась их сортировка, которой был занят специальный мусорщик, живший неподалеку. Там, над инсталляцией из баков, бачков, мешков и ведер, парила вырванная из «Огонька» репродукция «Итальянского полдня» Карла Павловича Брюллова. Полногрудая итальянка, отвернувшись от неприглядного настоящего, тянулась к сверкающей солнцем грозди, поводила черными глазами, белоснежное полное плечо вываливалось из рубашки, и сверкала, и благоухала, и звучала, прямо как «Санта Лючия» в исполнении Робертино Лоретти, лившаяся из раскрытых окон малогабаритной квартиры в летний двор позднего социализма, чья скука столь остро подчеркивается стуком костяшек домино, усталой матерщиной пьяного соседа и безнадежной желтизной одуванчиков, пробивающихся сквозь трещины асфальта.

Чудный, чудный «Итальянский полдень»! В воспоминаниях моего детства он тоже все время мелькает - то как украшение дощатого нужника на снимаемой в деревне даче, полного удивительной вони (сквозь широкие щели между досками открывался пейзаж с извилистой речкой, текущей под косогором, поросшим черемухой); то в кабине водителя сельского автобуса, облезлого, душного и вожделенного, ходившего два раза в день, утром и вечером, и соединявшего деревню с ближайшим магазином; то в прихожей перенаселенной коммуналки, перед общественным телефоном, прикрывая разрыв на очень нечистых обоях длинного коридора с кадушками, трехколесными велосипедами и расписанием дежурств по квартире. Как замечательно нежное и ровное сияние, распространяемое этим произведением, этот золотистый свет, не изображенный, не внешний, но внутренний, исходящий из самой картины, завораживающий и умасливающий самый злобный ум, снимающий возможность всякой критики. Сетовать на слащавость «Итальянского полдня» - все равно что усесться на июньском пляже в траурном шерстяном костюме и жаловаться на жару. Этот свет щедро окутывает практически все, что изображает Карл Павлович: светских львиц, неаполитанских лаццарони, несчастных королевских любовниц, счастливых ханских наложниц, доблестных офицеров русского морского флота, субтильных мифологических юношей и даже обреченных на гибель жителей Помпеи.

Упоительное сияние, щедро изливаемое художником на зрителя, - не просто салонная уловка, прием изощренного живописца, присвоившего рецепт, взятый из поваренной книги европейской художественной кухни. Золотистая мягкость брюлловского свечения - особая, отличающая его от многочисленных французов, голландцев, англичан, немцев и датчан, работавших с ним бок о бок в Риме и также наполнявших свои пейзажи, портреты и жанровые сцены ровным и благостным римским светом, светом выдуманной европейцами Италии. Во всяком случае, для русского разума, глаза и сердца она звучит по-другому, и сладость Брюллова слишком активна в своей перенасыщенности. В ней присутствует чуть ли не проповедническая назидательность, так что она больше напоминает сладость лекарства, чем сладость десерта. Не тирамису, а раствор глюкозы. Чего только стоит блеск лаковых туфель и бантики на портрете В. А. Корнилова на борту брига «Фемистокл»: перед изысканностью бравого матроса душа испытывает некоторое смущение, вздрагивает и начинает стыдливо томиться по чему-то далекому, ирреальному, ушедшему безвозвратно, но тем не менее несомненному, родному, невероятно драгоценному. Короче говоря, по русскому Золотому веку, времени мифическому, но России совершенно необходимому: надо же ей по чему-то тосковать в своей истории. Вот и тоскует уж второе столетие русский интеллигент по николаевской России.

Словосочетание «золотой век русской культуры» давно и прочно вошло в обиход. Так как русский менталитет словоцентричен, в первую очередь оно относится к литературе - к Пушкину и пушкинской плеяде, захватывая 20-30-е годы. Золотее Пушкина в отечественной словесности ничего нет и не будет, и появление Серебряного века лишь подчеркнуло полновесность золота пушкинской поры. Забавно, что время Tolstoy, Dostoevsky и Chekhov, представляющих куда более важные статьи нашего духовного экспорта, чем Пушкин и Баратынский, никто и не думает называть золотым, так как определение «золотой век» не обязательно означает творческое величие и интеллектуальное разнообразие. Разница века Татьяны Лариной и Анны Карениной разительна, и пропасть между ними не меньшая, чем между Татьяной и Эммой Бовари с ее поэтикой плесени, столь дорогой сердцу Флобера. Поведение Татьяны на петербургском приеме воистину мифологично, недаром она там затмевает «Клеопатру Невы», в то время как прелесть Анны Карениной на балу московском - всего лишь прелесть очень красивой смертной. Да и великие слова «Но я другому отдана; я буду век ему верна» могли быть произнесены только в мифологическое время. Обыкновенное время сплошь заселено дамами с собачками, и их отличие от Татьяны Лариной и есть отличие Золотого века от всей остальной истории России. Так что золото остается золотом, а Толстой, Чехов и Достоевский - это скорее «хлеб и сало».

Каков же наш Золотой век? Примерно обозначая царствование Александра I и раннего Николая, он открывается жужжанием прялки светского разговора в салоне Анны Павловны Шерер, продолжается в праздниках семьи Ростовых, это роскошные плечи Элен Безуховой, возвращение с победой, чепчики в воздух, лицейские годы, морозной пылью серебрится его бобровый воротник, beef-steak и страсбургский пирог шампанской облиты бутылкой, салоны Волконской и Смирновой-Россет, осень в усадьбе и дамы с соколовских акварелей с охренительными жемчугами. Лучшая архитектура, лучшие парки, лучшая мебель, балы и обеды, приемы и дуэли, стихи и красавицы, драгоценности и кавалергарды; русские дошли до Парижа, установив рекорд глубины своего проникновения в Европу. Первая треть XIX века представляется нам окруженной ровным и ясным светом. Каждый образ русского ампира, возникающий в нашей памяти, излучает внутренний блеск, будь то парадный дворцовый прием в зале, наполненном белыми платьями, расшитыми мундирами и сиянием грандиозных люстр, или скромный кабинет усадебного дома, освещенный лишь мерцающим на письменном столе светильником с фигурой весталки. Всеобщая гармония, великолепно описанная Герценом: «Разврат в России вообще не глубок, он больше дик и сален, шумен и груб, растрепан и бесстыден, чем глубок. Духовенство, запершись дома, пьянствует и обжирается с купечеством. Дворянство пьянствует на белом свете, играет напропалую в карты, дерется со слугами, развратничает с горничными, ведет дурно дела свои и еще хуже семейную жизнь. Чиновники делают то же, но грязнее, да сверх того подличают перед начальством и воруют по мелочи. Дворяне, собственно, меньше воруют, они открыто берут чужое, впрочем, где случится, похулы на руку не кладут».

Русский Золотой век обязан своим существованием литературе, но магическое его свечение нагляднее всего отражено именно в изобразительном искусстве. Светлый интеллектуализм портретов Кипренского, античные складки сарафанов Венецианова, «Гумно» как «Афинская школа», «Спящий пастушок» как послеполуденный отдых фавна, игроки в бабки как Адонисы и Антинои, марципановая сладость муляжных девочек Тропинина и фруктов Хруцкого, пейзажные идиллии братьев Чернецовых и Сороки, итальянские сцены позднего Щедрина и раннего Иванова - все это несет черты стилистической общности, что выразить с помощью каких-нибудь устоявшихся, привычных терминов гораздо сложнее, чем почувствовать. И, конечно, великий Брюллов, Брюллов прежде всего. Не имея ничего общего ни с классицизмом, ни с романтизмом, ни с таким расплывчатым понятием, как академизм, живопись отечественного Золотого века далека и от того, что принято называть Салоном. Французский Салон как-то уж слишком отдает Бальзаком, буржуазностью и рентой, а у нас как-никак аристократичные барщина с оброком и Евгений Онегин.

Остается определить этот феномен как живопись николаевской эпохи, хотя сближение Золотого века и времени николаевской реакции русскому разуму претит непонятно отчего. Страннейшим образом они сосуществуют в сознании, почти никак не соприкасаясь. Время Золотого века как бы волшебно раздваивается: интенсивность культурной жизни, литературный и светский блеск, расцвет архитектуры параллельны казенщине, доходящей до тупости, защищать которую с трудом отваживаются самые отчаянные националисты. Что же значит эта двусмысленная раздвоенность? Необходимость тирании для процветания?

В брюлловских портретах, столь выразительно рисующих русское общество Золотого века (или николаевского режима, как будет угодно), внимание привлекает оранжерейная обстановка, составляющая фон большинства композиций. Все происходит в каком-то волшебном зимнем саду, так что даже итальянская природа производит впечатление искусственно высаженной в горшках и старательно культивируемой. Зелень зимнего сада пышна и сочна, но оранжереи окружены со всех сторон дурным климатом, рождающим сквозняки: во многих портретах Брюллова присутствует мотив зябкости, как будто его моделям хочется закутаться в шали, отороченные мехом накидки и палантины, обязательно присутствующие в картинах. Зелень зимнего сада ярка, мясиста, но пуглива и изнеженна, так как его душная атмосфера и искусственная почва обеспечивают растениям интенсивный рост, но оранжерея по определению хрупка и недолговечна. Ощущение случайности, надуманности и ненадежности пронизывает зимние сады, эти прихотливые счастливые островки роскоши и вечного лета; подразумевается, что они окружены враждебностью, что за стеклянными стенами сугробы и стужа, что холод готов хлынуть внутрь, полностью уничтожая жалкий избранный мирок, спасающийся от внешнего мира только благодаря хрупкой перегородке.

Брюлловским миром правит женщина. Все качества оранжереи сообщаются хозяйке зимнего сада. Она сама похожа на искусственно выращенное растение в своих рюшах, шалях, брошах и браслетах, покрывающих ее, как доспехи, и своей многослойностью подчеркивающих гордую посадку роскошных обнаженных плеч и шеи. Главная характеристика ее наряда - огромное декольте. Декольтированность, так же как и яркость дамских туалетов, воспринимается как знак независимости, контрастируя с серо-коричневыми мужскими фигурами в наглухо застегнутых сюртуках и мундирах, с подбородками, подпертыми высокими галстуками, что придает мужскому населению вид напыщенный и несколько униженный. Исключение составляют лаццарони, некоторые итальянские портреты вроде портрета ставшего гражданином Флоренции Демидова - да автопортрет Брюллова, чей расстегнутый ворот подчеркивает болезненное измождение художника. Мир мужчин у Брюллова вообще менее энергичен, более слабосилен и робок, чем мир женщин. Портретист явно испытывает особое пристрастие к изображению амазонок и вообще женщин с хлыстом, так что чудесная Е. П. Салтыкова держит в руках опахало из павлиньих перьев, больше похожее на гигантскую мухобойку, чем на веер.

В оранжерее царит дама, мужчина пассивен и занимает подчиненную, страдательную роль.

В своих портретах Брюллов абсолютно точно определяет соотношение полов в русском обществе, объясняя причину помешательства русской литературы на «женской теме». Поступки жен декабристов оказались более полноценными, чем сумбурный мятеж их мужей, и светским красавицам вроде Самойловой и Волконской было гораздо легче стоять в оппозиции власти, чем их мужьям и любовникам. Великий николаевский Золотой век, мягкое золотое сияние, льющееся из неизвестного источника, оранжерейная зябкость упоительной роскоши, строгая хозяйка с изящным хлыстом в руке, меланхоличные мундиры и сюртуки, ее окружающие, - и власть, сильная и энергичная вертикаль власти, пронизывающая все снизу доверху, обеспечивающая устойчивость хрупкого цветения, следящая за тем, чтобы снег и дождь не пробрались внутрь, и заботливо уничтожающая все те растения, что своим диким ростом угрожали испортить охраняющий их купол. Созерцание русской физиономии в зеркале русского Золотого века поучительно.

В брюлловских красавицах неожиданно проступает схожесть со сталинскими звездами, что объясняет сегодняшнюю вспышку любви к ним. Золотой век - иллюзия, он не что иное, как проекция желаний нации, мираж, превращенный в путеводную звезду. Впрочем, этот мираж разъясняет многое в феноменологии национального менталитета, его породившего.

Нравился ли самому Брюллову сотворенный им Золотой век? Характерно, что он Россию не любил и предпочитал находиться за ее пределами. Уехав в 1822 году, он возвратился лишь в 1835-м. Все золотистое свечение его живописи определяется Италией, специально выдуманной для России. В России же сороковых годов, под влиянием триединства «православия, самодержавия и народности», все меркнет и обесцвечивается, уступая место серой величественности ХХС и серой бытовухе разночинцев. В творчестве Брюллова это изменение до примитивности наглядно: серые и унылые картоны к росписям Исаакиевского собора явно утомительны для автора столь же, сколь и для зрителя. Навязанный Брюллову высочайший стиль уже не имеет ничего общего с высокой мифологией, и забавным крахом Золотого века петербургской культуры выглядит «Последний день Помпеи», переполненный испуганно мечущимися красавицами салонов пушкинской поры. Легенда, известная по роману Лескова, гласит: когда в 1849-м художник пересек наконец границу, он сбросил с себя всю одежду, чтобы стряхнуть воспоминания о своей любимой родине.

Брюллов не был интернациональным художником, и то, что большинство его творений созданы в Италии, не противоречит его русскости. Весь цвет русского Золотого века ездил отметиться в его мастерскую - при том, правда, условии, что его, этот цвет, выпускали за границу. Оппозиционность, что ощущается в брюлловской итальянской безмятежности, нежна и деликатна, она радикальна не более, чем эпатаж Юлии Самойловой, также с трудом выносившей родину. Брюллов никогда не стремился официально оформить свой разрыв с Россией, понимая, что его существование в Европе обеспечивается связью со страной рождения. Италия Брюллова- все та же русская оранжерея. Сидя в ней, размышлять о России сподручней, чем где-либо. Можно даже потосковать, как сделал Тарковский в «Ностальгии». Но именно эта легкая оппозиционность позволила Брюллову в далеком социалистическом Харькове создать концепт, по силе воздействия ни в чем не уступающий произведениям Кабакова.

Денис Горелов

Светлый путь к "Октябрю"

Московский кинофестиваль: упущенная выгода

Для маркетологов ММКФ - песнь о неразрытой Аляске. Хрустальная сказка в ля-миноре о том, как миллионы лежали под ногами, но кто-то поленился копнуть, и золото ушло россыпью по ветру, как из дырявого мешка в «Сокровищах Сьерра-Мадре». Наука проигрывать сражения при двадцатикратном перевесе и аховой диспозиции.

Тоже надо уметь.

В год фестивального рождения Москвы ждала, ждала природа. Три флагмана киномоды окучивали каждый свою делянку, не покушаясь на соседей; столбить участки было легко и безопасно. Место в VIP-клубе было нашим просто во имя равновесия - как для Большого Китая в Совбезе ООН.

Старейший Венецианский в свои 27 уже пережил внешнее управление и принудительный ребрендинг из рупора больших батальонов, глашатая превосходства романо-германской и англосаксонской рас в трибуну униженных и оскорбленных, обитель неореализма, мозолистых рук и натруженных спин с обильным креном в туземные кинематографии (так, в 51-м картиной Акиры Куросавы «Расемон» белому миру открылось существование японского кино).

В противовес босячеству неофитов Канн с самого начала позиционировал себя царством «бабочек», солнечных очков, игорных фишек и дамских мехов посередь майского Средиземноморья. Местом, где миллионеры могут блеснуть перед понимающей публикой, а середняки на миг им уподобиться. Отцы-основатели безошибочно угадали страстишку растущего на глазах мидл-класса: всегда казаться на йоту богаче, вальяжнее и гламурнее, чем в реальности. Алмазная, белопесчаная и кокаиновая пыль в глаза стала гербом скромного и в постные дни вполне блеклого приморского городишки.

Годом рождения Берлинале стал 51-й, и это, как обычно, многое объясняет. Большинству не знакомых с географией до сих пор мнится, что Берлин расположен на границе двух миров и двух Германий, как когда-то нейтральный Вашингтон - на стыке свободных и рабовладельческих штатов. Меж тем одного взгляда на карту довольно, чтобы увидеть место Берлина в глубоком тылу советской зоны оккупации. На протяжении лет западная его часть была крохотной подмандатной НАТО полусферой в джунглях восточного блока - не отделенной от него ничем кроме пары шлагбаумов (стену, как известно, построили только в 61-м). Никакие офшорные коридоры связи с миром чистогана предусмотрены не были: снабжение осуществлялось транзитом через ГДР. В 49-м товарищ Сталин эту дорогу жизни прихлопнул, что и вошло в историю под именем Первого берлинского кризиса. Двухмиллионный полугород с мощным американским контингентом в те дни снабжался по воздуху: рогаток в небе не выставишь, а валить американскую авиацию дяде Джо было еще не с руки (он активно практиковал это пару лет спустя над Кореей). С той поры в глазах человечества Западный Берлин (как позже для нас Куба) превратился в оазис несгибаемой свободы на бескрайнем коммуноидном поле тирании и угнетения. Визит на появившийся два года спустя фестиваль стал актом сопротивления красной экспансии, а его программа - откровенно враждебной всему святому. В отличие от соседей, в конкурсе Берлина всегда было 5-6 американских картин; там же активно привечали полочных, несогласных и просто неортодоксальных режиссеров с Востока (слава Душана Макавеева, Марты Месарош, Георгия Дюлгерова и прочей народно-демократической швали, активно паразитирующей на сравнительной мягкости колониального цензурного режима, идет именно с берлинских триумфов).

Бинарность сущего есть один из фундаментальных законов природы. Ну как было в пару к яро антисоветскому не создать фестиваль всех прогрессивных сил планеты? И где его проводить, как не в Мекке рабочего движения городе-герое Москве? (Героем, правда, Москва стала позже, уже при Брежневе.) Так и нарисовался на карте киномира единственный летний фестиваль, проводимый не у воды.

Идея превратить Москву в дискуссионный клуб красной, пунцовой, багровой и розоватой интеллигенции в 59-м стоила миллион. Левая мысль на протяжении всех 60-х уверенно крыла гуманитарную Европу, принимая вегетарианские формы в странах-победителях (Франция, Британия) и варварско-террористические - в раздавленных Антантой государствах Оси (РАФ в Германии, «красные бригады» в Италии и японская красная армия на островах). Спектр марксистских убеждений от вялой социал-демократии до лютого троцкизма становился интеллектуальной модой; на этом поле можно было играть по-крупному, рисково, блефовать и банковать без особых потерь. В том же 59-м во Франции стартовала «новая волна» - сумей Москва на взлете приручить онтологически чуждую Канну «отдельную банду» Годара и Трюффо, супертяжелая весовая категория была бы обеспечена ей на десятилетия вперед. В Японии марксистским ультра - задолго до принесшей ему каннскую славу порнодилогии «Империя чувств» и «Империя страсти» - начинал Нагиса Осима. Откровенно влево дышала принуждаемая фашистской цензурой к витиеватой иносказательности Испания. Об Италии и речи нет: там и сегодня трудно сыскать режиссера, не отдавшего лучшие годы итальянской компартии, - считая глубоко сочувствующего всем красным герцога Лукино Висконти.

Хлебный и напрашивающийся союз с тем же Висконти, с Пазолини, Бертолуччи, Сколой и Ко был вполне осуществим при одном условии: лицемерной лояльности Москвы к левацким ересям. Сохранив цензурные вожжи, советская Россия не теряла на том ни гроша: фильмы ММКФ не закупались для широкого проката, а знакомство десятка тысяч допущенных москвичей с вольностями свободной трибуны ничем не угрожало режиму. В частной беседе редактор отдела культуры «Огонька» Архангельский остроумно назвал такой подход китайским: вольница для избранных при соблюдении коммунистического комильфо для всех.

Проблемы могли возникнуть лишь во время интервенции в Чехословакию. «Доктрина Брежнева» (право метрополии на ограничение суверенитета сателлитов в общих интересах восточного блока), нимало не взволновав западные демократии, вызвала бурю протеста в левом крыле. В случае грамотной эксплуатации фестивальной модели разумно было бы ожидать срыва не только Канна-68, но и Москвы-69 (фестиваль в ту пору проводился по нечетным годам, но запала хватило бы и на год).

Вместо этого 69-й ознаменовался тихим закручиванием гаек. Начав с немыслимых либеральных послаблений: косыгинский нэп, счет по прибыли, а не по валу, амнистия «Заставе Ильича» и «Мастеру и Маргарите», внушительные в сравнении с хрущевским изоляционизмом закупки западного кино, - напуганный пражской весной Брежнев дал по тормозам (за что, собственно, чехам следует извиняться перед нами, а не наоборот). Реакция всегда идет об руку с форсированным самолюбованием; для ММКФ это обернулось усложнением регламента. Именно с той поры золотых призов стало три, причем один заведомо резервировался под советского конкурсанта. В 79-м такая малина спровоцировала скандал: «Взлет» Саввы Кулиша с Евтушенко в роли Циолковского был настолько безнадежно плох, что жюри после краткого совещания отписало победу выкупленной у буржуинов и наскоро смонтированной эйзенштейновской «Да здравствует Мексика!». Ставший серебряным призером Кулиш не разговаривал с председателем жюри Станиславом Ростоцким годами.

Председательство тоже стало пожизненной привилегией: четырьмя фестивалями командовал Сергей Герасимов, пятью, причем подряд, - Ростоцкий. Можно было сделать пост и вовсе персональным, как президентство в Азии, но оба соискателя продолжали снимать, а чествовать себя еще казалось неэтичным. В паузах между судейством Герасимов выиграл Гран-при с «Журналистом» (1967, председатель жюри Юткевич), а Ростоцкий - с «Доживем до понедельника» (1969, председатель жюри Герасимов).

Именно в этот момент Москве предоставился новый - и последний - шанс. Забредя в идейный тупик, Европа обратила взор на пассионарные кинематографы третьего мира, а Венецианский фестиваль закрыла вовсе (он не проводился 7 лет - в 71-м и с 73-го по 78-й). Налаженные связи с заштатными киноиндустриями развивающихся стран давали ММКФ небывалую фору - имей хоть кто-нибудь в Москве представление о моде на варварское этно и о принципах формирования жюри как закрытой и мягко манипулируемой масонской ложи. Правда, чествование местечковых гениев требовало хоть какого-то веса, а его московские арбитры давно уже размотали. Трибунал подвел итоги: в конкурсах Московского кинофестиваля без малейших для себя последствий участвовали «2001: космическая одиссея» Кубрика, «Дива» Бенекса, «Дорогая» Шлезингера, «Стрелочник» Стеллинга, Doors Стоуна, «Сад» Джармена. Жюри, имея в лучшие годы по три золотых и три серебряных приза, эти фильмы не заметило, а их дальнейший взлет для руководства фестиваля последствий не имел. В мире пошел фестивальный бум, и Москва в мировой табели со всем своим классом А была разжалована в рядовые.

В этом ранге ей куковать и впредь, пока жива Россия. В вопросах самолюбования ММКФ - статья крайне важная, поэтому ежегодные камлания, чтоб он-де не умер, бессмысленны. «Будет хлеб - будет и песня», - утверждал в бессмертном творении «Целина» трижды упомянутый выше г-н Брежнев. Будет гимн - будет и фестиваль.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Эмиграция (июль 2007)

Русская жизнь №5, июль 2007 Эмиграция * НАСУЩНОЕ * Олег Кашин Драмы Искусство возможного

Слуга Божий

Пичушкин и Пустота

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Дмитрий Данилов Анекдоты Спасение на водах

Гибель парашютистки

Смерть самолетов-пенсионеров

Мать-старушка с топором

Глухие места

Под прессом

Стыд и бесстыдство

Злодеяние больного слесаря

Крах гаишника

Ничего святого

Хищные друзья человека

Уничтожение лютика

* БЫЛОЕ * Елизавета Миллер-Лозинская Из воспоминаний

Семья Лозинских

Детство Лозинских

Павел Пряников Страна Лимония

За каланами

Не наш Тихий океан

По вине дипломатов

Остров Буян

Утопия на Папуа

Вместо окна форточка

Елена Говор Бродяга к Муррею подходит

Отверженные

Старатели

Скальды и свэгмены

Дмитрий Галковский Учи албанский

I.

II.

III.

IV.

V.

Леонид Лазутин Сбереженное смолоду

Звериада

Война

Рассеяние

Империя

* ДУМЫ * Евгения Долгинова Отвяжись, я тебя умоляю

I.

II.

III.

Олег Кашин Эмигрантская область

I.

II.

III.

IV.

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Быков Правила поведения в аду

* ЛИЦА * Иван Толстой Кузина в квадрате

Мария Васильевна Розанова Из коммунального быта

* СВЯЩЕНСТВО * Преподобный Сергий Радонежский

Преподобный Амвросий Оптинский

Святитель Филипп, митрополит Московский

* ГРАЖДАНСТВО * Олег Кашин Резервация

I.

II.

III.

IV.

Антонина Мухина Гражданское счастье

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

Почти россиянка

Валерий Павлов Выпавший

Киргиз

Сын

Жилец

Боря

Выпавший

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Дон Иван

* СЕМЕЙСТВО * Евгения Пищикова Битва за атриум

Квартира

Канал

Город

Семья

Битва

* МЕЩАНСТВО * Игорь Дудинский, Максим Семеляк Место жительства: накопитель

Эдуард Дорожкин Черногорцы? Что такое?

Карен Газарян Утраченные иллюзии

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Диссиденты Золотого века

Денис Горелов Светлый путь к "Октябрю"