Русская жизнь журнал

Волга (июль 2007)

Русская жизнь

№6, июль 2007

Волга

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

PR- сопровождение превращает борьбу с экстремизмом в посмешище

“Российская газета» опубликовала составленный Росрегистрацией официальный список литературы, признанной экстремистской и запрещенной к распространению в России. Ничего нового в списке нет - все перечисленные в нем произведения уже признавались экстремистскими российскими судами. Да и вообще, чтобы понять, что брошюра Добровольского «Иудохристианская чума» или ваххабитская «Книга единобожия» Мухаммада ибн Сулеймана ат-Тамими - это экстремизм, не нужно ни судов, ни «Российской газеты».

Иными словами, никакой практической пользы в списке нет, а интерес общественности к нему, очевидно, вызван его литературными качествами, благодаря которым он, безусловно, является законченным концептуальным произведением.

Опыт составления реестров запрещенной литературы в постсоветской России уже есть. Наиболее преуспел в этом смысле Госнаркоконтроль, неоднократно публиковавший перечни книг, якобы пропагандирующих наркоманию, и даже сумевший таким образом фактически уничтожить издательство «Ультра. Культура». При этом связь между запретом, наложенным на книги вроде «Штурмуя небеса», и статистикой потребления тяжелых наркотиков вызывает большие сомнения. Несомненно другое: тот, кто не знал о существовании подобной литературы, теперь узнал о ней, а заодно убедился в том, что сильная и богатая силовая структура, так и не сумевшая побороть наркомафию, готова вполне унтерпришибеевскими методами бороться с, в общем, безобидными писателями и издателями.

По сравнению с антилитературными акциями Госнаркоконтроля список, опубликованный «Российской газетой», - безусловный шаг вперед. Перечни экстремистских книг предполагается выпускать регулярно (каждые полгода), и можно предположить, что ушлые издатели будут выкупать строчки в этих списках, подобно тому как уже сейчас покупают для своих новинок места на полках «Лучшие продажи» в магазинах. И строчка в «черном списке» будет стоить по крайней мере не дешевле строчки в списках бестселлеров - в России запрещенный товар всегда продавался лучше, чем какой-либо другой. Интересно проследить, например, рыночную судьбу фильма «Вечный жид» (он тоже включен в список «Российской газеты»): почему-то думается, что желающих увидеть эту картину после публикации списка окажется гораздо больше, чем могло быть раньше. Очевидно, появятся авторы, заранее планирующие включение своих произведений в экстремистский список, - что-то вроде рок-групп, специально пишущих музыку в формате «Нашего радио». Российский книжный рынок давно страдает от недостатка ярких авторов и литературных сенсаций, хватается за любого «Гастарбайтера». Экстремистские списки вполне способны его оживить. А уж если какое-нибудь прогрессивное молодежное движение решит поддержать борьбу с экстремизмом, сжигая на площадях запрещенные книги, можно будет говорить о своего рода фабрике бестселлеров (по аналогии с «Фабрикой звезд»; см. опыт борьбы «Идущих вместе» с Владимиром Сорокиным).

Жизнь показывает - любое PR-сопровождение антиэкстремистских акций превращает их в объект насмешек и приводит к результату, который прямо противоположен желаемому. Дело даже не в специфических талантах российского чиновничества, способного своими усилиями дискредитировать любое, самое благородное начинание, - просто закон запретного плода никто не отменял.

В эпоху пиара он работает по полной. Получается замкнутый круг. Не назвав по имени, нельзя обозначить врага, называние делает ему рекламу. В первом случае борьба идет с пустотой, во втором - на пустом месте создается проблема. В этом, собственно, драма. Но есть и утешение: страны, раньше нас освоившие пиар и ставшие его жертвой, уже смирились с такой безысходностью.

О. К.

Семилетка ожидания

Проблема-2014

Дефицит свободно конвертируемых в мире общенациональных успехов (в политике, спорте, шоу-бизнесе, просто бизнесе и т. п.) в последние годы стал для российского общества хроническим. Строго говоря, такие успехи по-настоящему закончились гораздо раньше, чем десять лет назад, но только в начале XXI столетия Россия ощутила болезненную потребность в хоть каких-нибудь победах и прорывах. Поскольку удовлетворить эту потребность оказалось нечем, быстро нашелся гораздо менее честный и гораздо более пошлый ее заменитель: теперь любое международное состязание (от чемпионата мира по футболу до именно в эти годы ставшего таким популярным в нашей стране конкурса «Евровидение») для россиян вообще и федеральных телеканалов в частности превратилось в очередной повод для, в общем-то, постыдных разговоров о том, что никто нас не любит, все презирают, засуживают, вредят. Образ «врагов России», которые постоянно подстраивают нам поражения в песенных конкурсах, срывают сделки между «Северсталью» и «Арселором», провоцируют революции в сопредельных странах и так далее, - этот образ в последние годы стал, пожалуй, самым распространенным стереотипом российского общественного сознания.

Наверное, именно поэтому эхо решения проходившей в Гватемале сессии Международного олимпийского комитета оказалось настолько оглушительным: привыкшая к постоянным поражениям во всех возможных сферах Россия прильнула к телеэкранам (рейтинги гватемальских трансляций каналов «Первый» и «Спорт» превысили 50%), ожидая очередного провала. Вместо провала, однако, свершилось чудо: с перевесом в четыре голоса российский курорт Сочи обошел южнокорейский Пхенчхан и стал столицей зимней Олимпиады 2014 года. Впервые в постсоветской истории и всего лишь второй раз за всю историю олимпийского движения (после Москвы-1980) Россия примет Олимпийские игры.

Олимпийский регламент устроен так, что место проведения очередной Олимпиады определяется за семь лет до ее начала. И это значит, что на ближайшие семь лет город Сочи станет неиссякаемым источником всевозможных новостей, чаще всего плохих. Мы наверняка не раз услышим о том, что олимпийские объекты не могут быть сданы в срок, что деньги, выделяемые на организацию Олимпиады, бессовестно разворовываются подрядчиками и чиновниками, что уникальный заповедник из-за олимпийских строек находится под угрозой, что российская школа зимних видов спорта, прежде всего хоккея и фигурного катания, исчерпав запас советской прочности, вот-вот окончательно погибнет. Да и сам северокавказский регион, частью которого является курорт, несмотря на все антитеррористические успехи последнего времени, вполне может основательно полыхнуть. Семилетка олимпийского ожидания рискует превратиться в самую драматичную - и очень долгую - медийную историю десятилетия, превосходящую по взрывоопасности и потенциальной скандальности все нынешние долгоиграющие проблемы, включая «проблему-2008». Уже сейчас интрига вокруг персонального состава координационного комитета «Сочи-2014» почти превосходит по напряженности интригу вокруг имени будущего президента, тем более что, по одной из версий, именно будущий преемник и возглавит этот комитет.

Есть, впрочем, другая версия. Согласно ей, комитет возглавит не будущий президент, а, наоборот, уходящий, и прежде всего для того, чтобы на семь лет вперед стать источником одних только хороших новостей. Тогда все объекты будут сдавать в срок, воровство рассеется, как сон, как утренний туман, хоккей с фигурным катанием немыслимо процветут, и на границе с сожженной войной Абхазией возникнет незыблемый рай с развитой, евростандартной инфраструктурой. Драма выйдет с хорошим концом. И тогда выяснится, что все вековые беды Родины, которые нельзя ни одолеть, ни изжить, можно снять одним решением, принятым в далекой Гватемале.

Ю. Л.

Затейливая нежность

На смерть Дмитрия Александровича Пригова

Школьником, в смутном и романтическом 1991 году, я купил где-то по случаю альманах под названием «Личное дело». Эта быстро зачитанная мной до состояния полной негодности книжка ушла по рукам, но осталась в памяти: именно там я впервые прочел Дмитрия Александровича Пригова и осознанно полюбил его сочинения.

Знаменитая фотография «поэт в телефонной будке» и подборка текстов из числа классических: Милицанер, Таракан, Беляево, Рейган, азу, килограмм салата рыбного, когда в матросочке нарядной и еще одно, чудесное, которое служило мне этаким нравоучением еще в детстве, дома:

Только вымоешь посуду

Глядь - уж новая лежит

Уж какая тут свобода

Тут до старости б дожить

Правда, можно и не мыть

Да вот тут приходят разные

Говорят: посуда грязная -

Где уж тут свободе быть.

Запомнив этот стишок сразу и на всю жизнь, как я могу считать Пригова «авангардистом», «постмодернистом», производителем «артефактов» etc? Для меня он подлинно лирический поэт, чьи лучшие тексты, моментально заучиваемые наизусть, утверждают как раз все то, что отрицает «современное искусство» и к чему с такой иронией относился сам Дмитрий Александрович как теоретик - прямое и чувственное авторское высказывание, вдохновение и затейливая, неожиданная нежность и метафизический масштаб, отчетливо видный сквозь нехитрые ширмы иронии или «концепта».

Послушайте, к примеру:

Господь листает книгу жизни

И думает: кого б это прибрать

Все лишь заслышат в небе звук железный

И, словно мыши, по домам бежать

А Он поднимет крышу, улыбнется

И шарит по углам рукой

Нашарит бедного - а тот дрожит и бьется

Господь в глаза посмотрит: Бог с тобой

Что бьешься-то?

Примечательно, что лет двадцать назад эти строчки вполне могли бы восприниматься как нечто ерническое, рационалистически «сделанное». Но время расставило все по местам еще при жизни Дмитрия Александровича - и Господь, поднимающий крышу блочной, наверняка, коробочки, выглядит под его пером устрашающе, нежно, величественно, как угодно, но только не пародийно. Возможно, концептуализм как «направление» в каком-то смысле проиграл, потерял актуальность; но произошло это именно в силу того, что Пригов как поэт, и поэт истинный, - победил, и ровно таким он навсегда с нами останется.

Его физическая жизнь, меж тем, оборвалась трагически рано, ибо его всегда хотелось представить и 90-летним, но по-прежнему бодрым и неутомимым. Но, увы, как сказано в еще одном его тексте:

Мама временно ко мне

Въехала на пару дней

Вот я представляю ей:

Это кухня, туалет

Это мыло, это ванна

А вот это тараканы

Тоже временно живут

Мама молвит неуверенно:

Правда временно живут? -

Господи, да все мы

временны!

Впрочем, и живой его образ - важен ничуть не меньше, чем обаяние его дивной, стоически невозмутимой лирики. Дмитрий Александрович Пригов был исключительно тонким, умным и обходительным господином, умел не только говорить, но и слушать, и с каким-то редким, старомодным уважением относился к любому, даже и вполне случайному собеседнику. В этом смысле его непременное обращение ко всем по имени-отчеству только на первый взгляд казалось все тем же «концептом», а в действительности было жестом заинтересованного почтения и глубокого такта, с которым Дмитрий Александрович воспринимал нашу бурную и печальную реальность.

Лет семь назад, во время встречи Нового года в одном из московских артистических заведений я, слегка подвыпив, рассказал Пригову о том, что категорически не согласен с решениями литературных жюри, обошедших в тот год его мемуары «Живите в Москве» (замечательные, к слову) каким-то очередным букером.

- Ну вот вы вырастете большой и дадите мне все премии, - отвечал он, улыбаясь.

И вот я вырос - но не успел этого сделать.

Дмитрий Ольшанский

Лирика

***

Проводница чебоксарского поезда смотрит в паспорте страницу с пропиской, извиняющимся тоном спрашивает, можно ли переписать адрес. «Начальник поезда просил… ничего страшного… опрос клиентов… качество обслуживания». Но на заботу о качестве не похоже: проводница не заикается о чае, не спешит стелить постель (а поезд, что называется, «фирменный»), зато немедленно подсаживает в наше «женское» купе безбилетную пару. Я не в обиде, но противоречивые изыски корпоративного внимания - тот еще детектив.

***

Риторика достижений задвигает риторику катастрофы. Читаю: «В Архангельской области действуют 23 пожара». Хочется добавить: «…федеральной программы… целевого финансирования…»

***

Почти 36% призывников Алтайского края забракованы медкомиссиями. У пятой части из них обнаружены психиатрические заболевания, у 17%- неврологические. Орел или решка: волна отмазов или, напротив, алчная военкоматская длань простерлась аж до населения психоневрологических интернатов? Монетка, как всегда, падает на ребро, а правды нет и выше.

***

Жалоба с форума: «Даже представители тoп-менеджмента ведущих компаний Северо-Запада зачастую не умеют пользоваться электронной почтой - элементарно принимать и отправлять письма». Счастливые, здоровые, независимые люди! Интернет-невежество должно войти в пакет признаков здорового образа жизни: не пьет, не курит, не употребляет интернет.

***

«Деньги для Олимпиады - это деньги святые», - сказал сенатор Валерий Федоров. Зачем же так откровенно? По-моему, граждане политики сошли с ума. А деньги на ДЛО не святые?

А деньги пенсионного фонда, ОМС, ветеранских госпиталей, детских клиник, онкологических больниц? Как будто шеренга политиков, чиновников, промышленников стоит навытяжку перед олимпийской кубышкой, клянутся хором: не уворуем! Час мужества пробил на ихних часах. Зубы сожмут, зажмурятся, из кожи вылезут, забьются в падучей у кассы, помрут от небывалого напряжения - но не украдут, из последних сил не украдут. «Святое», нельзя. А остальное - как обычно, в рабочем порядке.

***

СМИ формируют очередной «ажиотажный спрос». В Подмосковье, на юге России и на Дальнем Востоке на три рубля подорожал хлеб, власти всех регионов заверяют, что зерна в избытке, - и чем громче заверяют, тем быстрее растут запасы муки в кладовках (подобная потребительская истерика имела место в начале позапрошлого года - хорошо организованный «соляной кризис»). Такие фокусы проходят только с продуктами «первой необходимости», бьют по архетипическому («ежедневная работа на табак, на хлеб, на соль»), - притом, что почти ежемесячное удорожание, например, мяса публичной паники не вызывает. Тут же подоспевает вциомовский опрос с почти сенсационными результатами: 19% населения не исключают голода в России в течение ближайших десяти лет. Самое интересное, что большинство из них полагают причиной возможного голода природные катаклизмы (засуху, наводнение) и только 3% - экономические потрясения. Значит, стихия и экономическая политика так определенно разведены в сознании? Но это, кажется, легкомысленно.

Вспомнилось горьковское, мобилизационное: «Чудеса на земле творит разум, только он и никто больше. Засуху необходимо уничтожить, и она будет уничтожена». В победу разума все еще верят, но засуха уже непобедима.

***

Не могу отделаться: выражение «Петров день» носит неистребимый пионерлагерный оттенок. Почему-то полагалось похабничать (невинно - как умели советские пионеры) и при этом истово мандражировать перед вторжением «пьяных деревенских». Загадочные «деревенские» работали коллективным Годо. Наутро было положено, возбужденно сверкая глазами, рассказывать о бесчинствах: сожженном тракторе, поножовщинке и «дивчонках», которым насильно вливали в рот самогон.

Позднее наложение точного смысла - День великих апостолов, конец поста - так и не сумело перебить этот восторженный детский ужас перед иными формами жизни, такими близкими, такими недоступными.

***

Лингвистическая экспертиза Брянского государственного университета посчитала экстремистской листовку «Россия наша страна!» (в компании с «Жуковка для русских» и «Русский порядок или война»). Это феномен нынешней охранительной лингвистики: контекст главнее текста, криминал не в содержании, а в репутации говорящего, назначенная коннотация - руководство к оргвыводам.

***

Праздник у ребят: губернатор Курской области распорядился выдать ветеранам и инвалидам Великой Отечественной, чья пенсия не превышает 6 тысяч рублей, единовременную помощь в размере 1 тысячи рублей. Вот так рассыпаются мифы о благоустроенных и обласканных властью «последних героях»: шесть тысяч, нужда, разовые подачки. Самое забавное свойство административной благотворительности - она фокусирует взгляд «между кадрами». Фанфарный отчет о раздаче супа для обездоленных заставляет задуматься о том, что будут есть обездоленные на следующий день; радостное известие о том, что фонд соцстраха города Артема на средства, собранные во время благотворительного марафона (!!!), закупит 27 слуховых аппаратов для ветеранов войны, вызывает вопросы уже не к соцстраху, а к прокуратуре. Унтер-офицерская вдова, как и прежде, сверкает задницей.

***

Парфюмерная сеть «Ив Роше» называет свои продукты летними лакомствами. Слюноотделение у потребительниц должны вызывать скраб-мыло «Персик», «бальзам для губ с ароматом земляники» и прочее плодово-ягодное. Но почему не учитывается стойкая ассоциация с суровым советским мылом «Земляничное» грязно-розового цвета? Оно в нашей памяти премногих лакомств тяжелей и аппетит убивает напрочь.

***

В Чебоксарах сетевые заведения - «Макдоналдс», «Кофе-хаус» - расположены в самых красивых пафосных зданиях и в самых торжественных местах. Бонусы посетителю: можно сидеть в красивых плетеных креслах на прекрасной набережной, смотреть на белоснежную президентскую лестницу и сияние бьющих из реки фонтанов. Здесь поедающего холестериновый (и, судя по вкусу, позавчерашний) фишбургер охватывает высокое чувство сердца столицы, здесь остро ощущается, что Чувашия не какая-то там область, а республика, можно сказать - государство. Противоречия нет: первый московский «Макдоналдс» тоже когда-то хотел казаться частью Пушкинской площади, - это сейчас он смотрится досадным перестроечным наследством. Через несколько лет чебоксарский вставной зуб, инсталлированный в державный ландшафт, начнет ныть и раздражать - проверено! - но пока он вписан, пока вполне хорош.

***

В «Новом мире» - переписка И. Шмелева и К. Чуковского. Шмелев: «Рад потому я, что мелкое и жуткое в жизни еще встречает отклик в родной душе, еще не все облеклись в толстые кожи, еще воспринимает ухо писк и косноязычные слова. Воспринимает и чует за косноязычием больное и заветное, засыпанное мусором и плевками, окурками и кусками празднующих. Ловит еще писк в шумах и звонах рюмочного действия и в тонких мелодиях наджизненного и успокаивающего».

Это «еще не все…» - для любого времени утешение. Обязательно совершаешь открытие человеческого в какой-то непреодолимой сволочи. Неловко повернулся, резко встал, задумался на секунду - и «больное и заветное» мигнуло, как край белья; но быстро привел себя в порядок, в глазах по доллару (теперь уж по евро), - и снова сволочь, и снова некуда бежать.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Героизм продавщицы

Утром 3 июля в Хабаровске два неизвестных преступника в масках ворвались в круглосуточный продовольственный магазин «Семейный», расположенный на улице Ворошилова. Однако ограбить магазин им так и не удалось.

Угрожая персоналу ружьем, налетчики повалили охранника на пол. Один из нападавших взял поверженного стража на мушку, а второй ринулся в торговый зал, к кассе. Но денег в кассе не оказалось: продавец магазина скрылась с ними в подсобном помещении.

Разбойник побежал в подсобку, чтобы изловить беглянку. Однако вместо слез и мольбы о пощаде девушка ринулась в атаку на преступника. В доли секунды она сорвала с него маску, вцепилась в куртку и оторвала от нее капюшон. Чтобы скрыть лицо, налетчик был вынужден натянуть на голову куртку.

Горе- разбойник бросился бежать. На прощанье продавщица хорошенько огрела его ящиком с водкой. Преступники ретировались, так ничего и не похитив из магазина. Работники магазина сообщили милиции некоторые приметы преступников.

По факту вооруженного разбойного нападения возбуждено уголовное дело. Проводится расследование.

Какая-то запредельная, кажущаяся невероятной смелость. И самообладание.

Любая другая продавщица на месте этой храброй девушки застыла бы как вкопанная в полнейшем шоке - еще бы, тут испытаешь шок, когда в пустой магазин ранним утром врываются двое громил в масках и с ружьем. Естественная реакция - ужас, паника, руки вверх, берите что хотите. А тут - моментально убежала в подсобку, захватив всю выручку. За секунду обратила в бегство здорового детину, который ожидал чего угодно, только не срывания всех и всяческих масок. Да еще и ударила негодяя ящиком водки. Представляете, что такое ящик водки и сколько он весит?! Каким богатырем (богатырихой) надо быть, чтобы подобным предметом кого-то ударить? Может быть, девушка в свободное время занимается тяжелой атлетикой?

Но самое удивительное - продавщица защищала не себя и не собственные интересы. Она защищала чужие деньги и товар, финансы и имущество хозяина магазина. Это совершенно не входило в ее обязанности. Если бы она безропотно отдала всю выручку грабителям, никто бы ее в этом не обвинил. А она бросилась отстаивать чужое, ей не принадлежавшее.

Интересно, какова будет реакция хозяина. Тут возможны два варианта. Первый: хозяин отныне считает себя по гроб жизни обязанным храброй девушке, повышает ей зарплату и выплачивает солидную премию. И в дальнейшем неизменно дает понять ей и всему коллективу, что она здесь больше, чем просто наемный работник. Второй вариант: встревоженный хозяин прибегает, осматривает помещение, ну что, ребята, что было, все нормально, товар цел, деньги целы, ну хорошо, молодец, Ленка, не ожидал от тебя, а ты, Петров, у меня больше не работаешь, на хрен мне такие охранники, чего ружье, подумаешь, ружье, да хоть гранатомет, меня не волнует, ты охранник, должен охранять, а не оправдываться. Все, свободен. Ладно, ребята, все нормально, работаем. Ленка, ты тут приберись, а то, смотри, коробки валяются, вон водка разбилась, что за фигня, одни убытки тут с вами.

Первый вариант кажется немного фантастическим.

Героизм пенсионерки

Управление внутренних дел Ивановской области сообщило детали чрезвычайного происшествия на почтамте города Кохма, в результате которого пенсионерка получила несмертельное пулевое ранение в живот и медаль за отвагу. Столь высокую награду пенсионерка заслужила, совершив героический поступок. В апреле она буквально голыми руками попыталась задержать вооруженного бандита, который, сопротивляясь, открыл огонь из пистолета и серьезно ее ранил. Но благодаря мужеству женщины преступный план налетчика был сорван.

67- летняя Нина Обжерина работала на почтамте четверть века: сначала почтальоном, а после выхода на пенсию -сортировщиком письменной корреспонденции. В один из апрельских дней она с утра была на работе и занималась привычным делом - сортировала письма. Около 11 часов в помещении почты появился молодой человек, который подошел к оператору Екатерине Пискуновой и попытался вынуть из ее кассы ящик с деньгами. Налетчик стоял к Нине Обжериной спиной, поэтому не сразу заметил отважную женщину, которая решила атаковать его сзади. Только когда преступник повернулся к пенсионерке лицом, она увидела в его руках пистолет. «Честно говоря, я тогда не верила, что он стрелять будет. Думала: может, он для испуга игрушечный пистолет взял или там патроны у него холостые. Но он сначала в пол пальнул, а затем в меня пулю выпустил», - рассказала Нина Обжерина.

После выстрела она упала на пол. Пуля попала в живот. По рассказам Нины Обжериной, будучи в шоковом состоянии, она даже не потеряла сознания и видела, как ее коллеги продолжают бороться с разбойником. Оператор Валентина Гаар тем, что было под рукой, сильно ударила преступника, после чего злодей выбежал из здания почты, не осуществив свой план.

После ранения Нина Обжерина 15 дней пролежала в реанимации, затем еще два месяца - в ивановской областной больнице, где ей сделали две сложные операции. Из-за ранения Нине Обжериной пришлось уйти с работы, сейчас она инвалид второй группы.

Как установлено следствием, разбойное нападение, жертвой которого стала Нина Обжерина, было заранее спланировано и подготовлено целой преступной группой. Сотрудники УФСБ и областной милиции сразу же установили, а вскоре и задержали организаторов и соучастников преступления. В мае этого года лица, спланировавшие налет на Кохомское почтовое отделение, предстали перед судом. Все получили реальные сроки лишения свободы от пяти до шести с половиной лет в колониях общего и строгого режимов. Лишь непосредственный исполнитель вооруженного нападения, некто Гуссейнов, лицо без определенного места жительства, до сих пор находится в федеральном розыске.

Случай еще более поразительный, чем героический поступок продавщицы из хабаровского магазина. Во-первых, здесь в качестве героя выступает пожилая женщина, а во-вторых, ей пришлось противостоять бандиту с огнестрельным оружием.

К протокольному описанию этого события трудно что-либо добавить: подвиг он и есть подвиг. Можно лишь отметить, что эпизод с попыткой ограбления кохомской почты в очередной раз показал, что профессиональные преступники далеко не всегда «крутые парни» без страха и упрека, какими их изображают криминальные телесериалы. Среди них попадаются (возможно, часто) и обыкновенные мелкие трусливые подонки вроде этого «храбреца» Гуссейнова, которому его душевное устройство позволило выстрелить в пожилую беззащитную женщину. Другими способами совладать с пенсионеркой он, видимо, не мог.

И, как и в случае с хабаровской продавщицей, возникает вопрос о благодарности. То, что отважную женщину наградили медалью, хорошо и правильно. И все же человека, проявившего такое мужество в отстаивании материальных интересов государства, нужно было бы, помимо медали, отблагодарить чем-то более материально ощутимым.

Опять двойка

На улице Зеленая в селе Средняя Матренка Добринского района Липецкой области произошел пожар. Причиной стало желание 13-летнего сына хозяина дома избавиться от компромата - школьных тетрадок с плохими отметками. В итоге дуновение ветра перенесло искру от костра на деревянный сарай, и тот вспыхнул.

Пожарным, которых вызвали родители подростка, удалось быстро ликвидировать возгорание и предотвратить распространение пламени на стоящие рядом постройки.

Должно быть, тонкая натура этот двоечник из села Средняя Матренка. В 13 лет у человека сохранился такой трепет перед гневом родителей, что он готов сквозь землю провалиться от стыда, а поскольку провалиться затруднительно, предпочитает уничтожить все, что может их огорчить или возмутить. Большинство его стремительно взрослеющих сверстников просто игнорируют родительские претензии к каким-то там школьным оценкам, хорошо, если не пошлют. А тут - такая сыновняя почтительность (понятно, что из страха, но все же).

А какой способ уничтожения вещдоков он избрал? Самый нелепый из всех возможных. Казалось бы, есть масса гораздо более удобных вариантов. Выкинуть в помойку, в речку. Пойти в поле и закопать. Спрятать где-нибудь подальше от дома и родительских глаз. Так нет же: решил предать свидетельства своих прегрешений очистительному пламени. Судя по тому, что ему удалось поджечь сарай, в огонь полетело все содержимое школьного портфеля, много, судя по всему, двоек накопилось, во всех тетрадях они стоят жирными красными лебедями, по всем предметам. Гори они синим пламенем!

Да и сама мысль о том, что можно избежать проблем, просто уничтожив несчастные тетрадки, чрезвычайно трогательна. Какая наивность! Дожил до тринадцати лет и так и не научился хитрить даже на самом примитивном уровне.

Молодец.

А отец, наверное, строгий, и рука у него, наверное, тяжелая. Бедный, бедный двоечник.

Няня в тумане

В Екатеринбурге 5 июля няне трех маленьких детей предъявлено обвинение в похищении несовершеннолетних. Женщина задержана правоохранительными органами для дачи показаний. Дети в удовлетворительном состоянии отданы матери.

Три сестры в возрасте двух, пяти и семи лет пропали 2 июля. Няня увела их в неизвестном направлении. Все это время женщина пила с приятельницей, а девочки находились с ними в квартире. После того как дети были объявлены в розыск, похитительница решила их вернуть.

Девчонки, собирайтесь. Пойдем-ка в гости сходим к одной хорошей тете. Там хорошо, вы там поиграете, мы с тетей поговорим…

А? Что? Ох, девчонки… Утро уже, да? Это мы где? У тети? У какой тети? Нины? А, у Нинки! У тети Нины… Ох, девчонки, сейчас пойдем. Сейчас, полежу еще. А то что-то голова… Да, домой, домой, пойдем, сейчас пойдем. Дайте старухе маленько полежать. Вы там на кухне в холодильнике посмотрите, поешьте, чего найдете… Ох, девоньки мои… Сил никаких нету. Нинка! Там осталось еще? Ну-ка давай, а то помираю совсем…

Чего? Сколько? Одиннадцать? Ну, сейчас пойдем. Сейчас, сейчас. Вы там пока поиграйте, сейчас чайку попьем и пойдем. Чайку надо, а то голова-то гудит… Нинка, ты где там? Вот, хорошо. Девчонки, вы пока, это, поиграйте. Мама? Что мама? Мама, девчонки, это самое святое. Самое дорогое, что есть, - это мать. Вы меня, девчонки, послушайте. Я сама мать. Сама растила, да. Нинка, давай за матерей.

Сейчас, девчонки, пойдем. Нинка, ты там как? А чего там по телевизору? Ну-ка давай глянем. Сейчас, девчонки, телевизор посмотрим, чайку попьем и пойдем. Ишь ты, гляди-ка, Нинк, дети пропали. Трое. Ну надо же. Что за жизнь такая пошла. Все время дети пропадают. Изверги прям какие-то. Ну совсем ни стыда ни совести у людей. Смотри, смотри, три девчонки, одна малая совсем. Ой, Нинка… Да это же… Ой, ой, да это как же… Розыск? Ох, батюшки… Девки, давайте быстренько, пошли, пошли, быстренько пошли, засиделись, пошли-ка домой, домой, к маме…

Удивительно не только то, что бывают няни с такими, с позволения сказать, профессиональными качествами, но и то, что родители девочек этих качеств не разглядели.

Из дома вышел человек

На пункте пропуска Пограничный-железнодорожный-грузовое в Приморском крае задержан молодой человек, пытавшийся нарушить государственную границу. Он спрятался в вагоне грузового поезда, который перевозил лес из России в Китай. Молодой человек славянской внешности имел при себе только спички, блокнот и компас. Никаких документов у него с собой не было. В данный момент с задержанным проводится разбирательство.

Если человек собирается пересечь китайскую границу без документов, денег, контрабандных грузов, мобильного телефона, можно практически не сомневаться: им движет нечто, подпадающее под определение «духовный поиск». Например, увлечение боевыми искусствами, чаньскими и даосскими практиками, тибетским буддизмом. Грезы о суровых монахах, тайных монастырях, мудрых учителях, братствах посвященных. Вот он, совсем рядом, - Китай, чудесная страна тайных знаний, стоит только перейти границу. И не нужно ничего с собой брать - Высшие Силы сами приведут куда надо, а в случае чего придет на помощь мудрый и добрый китайский народ, ведь не может же не быть добрым и мудрым народ, у которого такие замечательные философские учения, духовные практики и единоборства. Компас - чтобы не заплутать в пустынных местностях, блокнот - для путевых заметок, спички - чтобы развести костерок или раскурить трубку мира.

Слава, слава российским пограничникам за то, что уберегли молодого идеалиста от столкновения с мудрым и добрым китайским народом, особенно с отдельными его представителями! Если бы не они, сгинул бы парень в чудесной стране тайных знаний, а так у него есть возможность продолжить самосовершенствование в более будничных, зато гораздо менее опасных российских условиях и со временем понять, что путешествие протяженностью в тысячу ли вовсе не является обязательным условием обретения истинной мудрости.

Преступления по долгу службы

За злоупотребление должностными полномочиями привлечен к уголовной ответственности начальник пожарной части города Усть-Катава Челябинской области. По мнению следствия, начальник в течение 2004-2006 годов периодически принуждал подчиненных ему сотрудников пожарной части к написанию заявлений на получение ими материальной помощи. При этом часть выписанных на их имя денежных средств он принудительно изымал и тратил - как на личные нужды, так и на нужды пожарной части. Кроме того, он оформлял и подписывал приказы по личному составу о выплате премий за образцовое исполнение служебных обязанностей, часть которых также принудительно изымал «на нужды подразделения».

Полученные от сотрудников деньги начальник тратил на запасные части для автотранспорта, приобретение ГСМ, оргтехнику, на угощение представителей инспекторских проверок, а также на собственные нужды.

Дело передано в Усть-Катавский городской суд для рассмотрения по существу. В качестве меры пресечения обвиняемому избрано содержание под стражей.

Картину портят только «собственные нужды». И о деле думал, и себя не обижал.

А в остальном - человек всего лишь заботился о работоспособности вверенной ему пожарной части. Судя по всему, это был единственный способ выбить из вышестоящего начальства средства, необходимые для того, чтобы пожарные могли делать свое дело - тушить пожары.

Да и сотрудники, наверное, были довольны. Не так уж плохо, когда начальник «принуждает» писать заявления о материальной помощи. Пусть даже часть этой помощи уходит на нужды подразделения и в карман начальнику. Поискать еще такого начальника.

Но он, конечно, кругом не прав. Настоящий, правильный начальник должен действовать по-другому. Вернее, вообще не должен действовать. Верхние инстанции не профинансировали закупку ГСМ - хорошо, значит, надо сидеть и ждать, когда профинансируют. Не могут из-за этого пожарные расчеты выезжать на пожары - ничего, наше дело соблюсти порядок, а там гори все синим пламенем - в буквальном смысле. Машины неисправны, нет запчастей - нормально, штатная ситуация, сидим, ждем сигнала сверху, ждем команды, ждем финансирования. А что где-то там что-то сгорело - так это не наша забота. Наша забота - чтобы все по порядку было. И никакой самодеятельности. За самодеятельность, в том числе идущую на пользу делу, у нас берут под стражу.

Интересно, кто стуканул? Наверное, кто-то, неоднократно получавший материальную помощь и премии.

Бабушка старая, ей все равно

Первоуральский городской суд вынес приговор в отношении 24-летнего Ивана Шульца по ч. 1 ст. 186 УК РФ (сбыт поддельных денег). В начале февраля 2007 года Шульц, имея в наличии десять поддельных пятисотрублевых купюр, решил их сбыть, прибегнув к помощи своей бабушки. С этой целью он предложил пожилой женщине разменять имеющуюся у нее пятитысячную купюру на эти пятисотрублевки.

Фальшивки, изготовленные на цветной копировально-множительной технике, были похожи на настоящие, поэтому женщина не заметила подделки. При оплате коммунальных услуг оператор связи обнаружила, что переданная ей купюра фальшивая, о чем сообщила в правоохранительные органы.

Приговором суда Шульцу назначено наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.

Бабке пенсию стали носить пятитысячными. Она с ними ни туда, ни сюда. Нигде не берут, ни у кого сдачи нету. Вот везуха. Буду ей разменивать. По десять пятисотенных. На бабку-то никто не подумает. Бабка старая. Ни у кого даже мысли не возникнет. Пойдет хлеб-молоко покупать, кто у нее там будет проверять. Никто не будет. А если вдруг проверят? Если попалят бабку? Чего тогда? Да ничего. Ей-то ничего не будет, она старая уже. Что ее, посадят, что ли? Да не посадят ее, ясен пень. Вообще-то, может, и могут посадить. Хрен знает. Все-таки статья серьезная. Да ладно, чего там. Дадут в худшем случае условно. Да и то если поймают. Вообще, бабка старая уже, а я молодой, я молодой, мое сейчас время, мне жить.

Теперь этому заботливому внуку придется за каждую фальшивую пятисотенную бумажку отсидеть по полгода строгого режима. Сурово, конечно. Но справедливо. И не только потому, что фальшивомонетничество - серьезная статья. А еще и потому, что бабушку родную не пожалел.

Любовь зла

Сотрудники отдела «К» криминальной милиции ГУВД по Ростовской области установили личность ростовчанина, отправлявшего с чужого компьютера оскорбительные письма своей бывшей возлюбленной. Интернет-хулигана обвиняют в нарушении тайны переписки. Суд приговорил молодого человека к 120 часам общественных работ.

В ходе следствия установлено, что письма ростовчанин отправлял с чужого электронного адреса. Сначала подозрение пало на сотрудницу фирмы - партнера компании, где работала бывшая возлюбленная хулигана. Именно к ящику этой сотрудницы молодой человек подобрал пароль. Коммерческие отношения компаний чуть не прервались, а подозреваемая оказалась под угрозой увольнения.

Теперь личность хулигана установлена. Обвиняемый признался, что пытался отомстить бывшей возлюбленной и хотел спровоцировать конфликт между фирмой, в которой та занимала высокий пост, и партнерской компанией, отсылая в ответ на деловые письма бывшей подруги нецензурную брань. Он почти добился своей цели. Его бывшая возлюбленная, получавшая вместо бухгалтерских отчетов письма с нецензурным содержанием, обратилась с жалобой к руководству своей компании. С фирмой-партнером были приостановлены всякие совместные операции и прекращены поставки продукции до результативного выяснения отношений.

В ситуации несчастной любви разные люди поступают по-разному. Кто-то уходит в монастырь или отправляется в дальнее путешествие. Кто-то с головой ныряет в науку или творчество. А кто-то делает мелкие пакости. В данном случае человеку удалось совершить поступок, выдающийся одновременно и по подлости, и по глупости. Из всех возможных вариантов он выбрал абсолютно худший.

Если уж молодой человек решил насолить бросившей его девушке или просто излить свою злобу, можно было поступить как-нибудь по-другому. Есть ведь варианты.

Например, посылать бранные письма со своего собственного адреса. Да, низко и отвратительно, зато как минимум честно. Ну хочется человеку поругаться, бывает. Можно понять, хотя и не простить.

Или, если хочется именно насолить, создать человеку проблемы в отместку за личную драму, логично было бы взломать ящик бывшей возлюбленной и отсылать матерные письма от ее имени в адрес фирмы-партнера. Поступок чрезвычайно подлый, но по крайней мере логичный. У девушки в этом случае действительно возникли бы пусть временные, но проблемы.

Был бы ужасный конфуз. Это опять-таки непростительно, но хотя бы понятно: человек просто творит зло.

К сожалению, обычное дело.

Вместо этих подлых, но в целом логичных поступков товарищ учудил нечто грандиозное по нелепости. Зачем-то взломал ящик совершенно посторонней девушки. Собственно, единственное лицо, кому в этой истории нанесен реальный ущерб, - сотрудница фирмы-посредника, то есть случайный, ни в чем не виновный человек. Ей действительно не позавидуешь. Это тот случай, когда «ложки нашлись, а осадок остался», - теперь упоминание имени этой девушки будет частенько сопровождаться словами: «А, это та, которая… ну, письма от нее приходили, хе-хе». Невиновность доказана, а невидимое клеймо наверняка останется.

Сам «герой» в результате не получил ничего кроме глубокого презрения со стороны бывшей возлюбленной, а заодно и всех, кто оказался причастен к этой постыдной истории.

Вот ведь, бывают же такие, как бы сказать… высоконравственные и умные люди, да. Лучше бы он отправился в дальнее путешествие или хоть попытался накропать пару-тройку лирических стишков.

«Газели» уходят?

По словам главы уральского Госавтодорнадзора Виктора Андреева, Свердловская область занимает первое место в России по числу дорожно-транспортных происшествий. Андреев отметил, что в сфере пассажирских перевозок сложилась очень сложная ситуация. По результатам проверок технического состояния маршрутных микроавтобусов «газель» сняты с рейсов несколько сотен таких машин.

15% водителей маршруток не вполне подходят для этой работы.

Судя по всему, близится к концу эпоха маршруток-«газелей». По крайней мере, в Москве и других российских мегаполисах. Их постепенно, но уверенно вытесняют более цивилизованные, современные транспортные средства - мини-автобусы. В них удобно. Не надо сгибаться в три погибели. Вошел, прошел к свободному месту, сел. Встал, спокойно вышел. Нормально. Это наше цивилизованное маршрутное будущее.

«Газели» - совсем другое дело. Даже когда они совсем исчезнут, мы, люди 90-х и 2000-х, будем их помнить.

Они появились году в 1996-м и в одночасье заполонили дороги практически каждого города. Небольшие белые и желтые колымаги. В них все неудобно. Неудобно сидеть на сиденье рядом с водителем: ступня упирается в рычаг переключения передач, и когда водитель втыкает пятую передачу, приходится поджимать левую ногу. Неудобно сидеть в третьем левом ряду у окна: кресло располагается над колесом, и совершенно некуда поставить, опять-таки, левую ногу.

В первых двух левых рядах тоже неудобно: пассажиры упираются друг в друга коленями, а если у них еще и сумки, то это «вообще». Неудобно протискиваться через заполненный салон к задним местам. Тесно, неприятно.

Неудобно - это еще ничего. Главное - опасно. (Здесь можно было бы написать про ежедневные аварии, водителей из стран СНГ и «убитые» машины, но это уже столько раз обсуждалось.)

Все так. Но не поднимается рука бросить камень в это убогое транспортное средство. И не только потому, что оно, что называется, разгрузило пассажиропоток (хотя только за одно это «газель» достойна монумента на какой-нибудь оживленной московской улице). Но и потому, что иногда ездить на «газели» приятно.

Поздний вечер, переходящий в ночь. Пустая маршрутка. Сесть рядом с водителем, зная, что в такой поздний час на место рядом претендентов не будет. Нестись по пустым улицам ночного города, окно приоткрыто, прохладный летний ветер, в магнитоле играет что-то из репертуара радио «Шансон», но это не раздражает, потому что хорошо вот так ехать, и когда «газель» стремительно подруливает к твоей остановке, даже немного жаль, что закончилось короткое ночное путешествие и надо выходить.

Впрочем, «газели» еще не скоро покинут наши дороги. Если покинут вообще.

Страшное преступление педагога

Ивановская областная прокуратура сообщила об обвинении старшего преподавателя шуйского вуза во взяточничестве под видом распространения учебной литературы. Старший преподаватель кафедры социальной педагогики и акмеологии Шуйского государственного педагогического университета обвиняется в 38 преступлениях, предусмотренных частью 2 статьи 290 УК РФ («Получение должностным лицом взятки за незаконные действия») и стольких же, предусмотренных статьей 292 («Служебный подлог»).

Следствие полагает, что преподаватель не производил необходимого обучения по дисциплинам, предусмотренным программой, не проверял и не оценивал знания студентов должным образом, а за экзамены и зачеты очников по педагогике и основам акмеологии и заочников факультета искусств по культурологии брал взятки. Чтобы придать видимость законности своим действиям, за полученные деньги преподаватель передавал студентам методические пособия или книги. Так, в ноябре 2006 года на экзамене по педагогике преподаватель получил от каждого студента группы по 250 рублей и, не задав ни одного вопроса по предмету, поставил каждому в зачетные книжки и ведомость оценку «отлично». И в марте 2007 года на зачете по основам акмеологии под видом реализации литературы непосредственно во время проведения зачета он лично получил от каждого студента по 250 рублей. А за зачет по дисциплине педагогике преподаватель взял со студентов по 100 рублей. Заведомо ложные сведения были внесены им в официальные документы - зачетные книжки и зачетно-экзаменационные ведомости. Всего преподаватель получил от студентов 7550 рублей. 2 июля материалы уголовного дела в пяти томах (два из которых - обвинительное заключение) были направлены в шуйский горсуд.

Наша правоохранительная система подобна ленивому, но чрезвычайно свирепому зверю вроде медведя. Большую часть времени это «полицейское животное» пребывает в глубоком сне. Но иногда, проснувшись и обводя окружающий мир осоловелым взглядом, оно выбирает себе случайную жертву - и обрушивает на нее всю свою нерастраченную лютость.

Преподаватель продавал студентам брошюрки. Небольшие такие книжечки. Наторговал на семь с половиной тысяч рублей (то есть продал примерно тридцать брошюрок). Ставил оценки автоматом. Экзамены превратил в фарс. По степени тяжести эти «преступления» тянут на серьезный разговор с ректором и дисциплинарное взыскание. Это если, так сказать, по существу дела.

Вместо этого человек, что называется, попадает под раздачу и получает по полной. Все силы прокуратуры брошены на расследование Страшного Преступления. Прокурорские сотрудники тратят массу времени и сил на опросы студентов и преподавателей, выяснение мельчайших подробностей продажи брошюрок и проведения экзаменов. Выявлены целых 38 преступлений, написаны целых пять томов уголовного дела. Усталые, но довольные, работники прокуратуры утирают трудовой пот со лбов.

Интересно, скольким потерпевшим было отказано в возбуждении уголовного дела, пока Ивановская областная прокуратура корпела над этими смехотворными мелочами? Сколько людей, ставших жертвами насилия и грабежа, услышали от позевывающего дежурного опера знаменитое «Когда убьют, тогда и приходите»?

Буква торжествует, дух и здравый смысл задвинуты в дальний угол.

Суд над отделочниками

В Свердловской области вынесен приговор по делу о некачественном ремонте. Бригада мастеров в Качканаре не смогла выполнить отделочные работы в квартире в срок. Качество исполнения работ также не устроило заказчиков. Вернуть деньги строители отказались, поэтому заказчики обратились в суд, который принял сторону истица. Теперь мастера должны вернуть гонорар, выплатить неустойку и возместить моральный вред.

Попробуем себе это представить. Хотя сделать это довольно трудно.

Бригада отделочников. Занимаются квартирными ремонтами.

Бригада официально зарегистрирована, не просто «дядя Петя и тетя Маша» или «несколько молдаван», а официальная бригада, ПБОЮЛ какой-нибудь, а то и целое ООО.

Получили деньги за ремонт - и официально провели их через бухгалтерию (если бы это было не так, суд и требование компенсации не имели бы смысла). У заказчиков на руках «приходники» или как оно там называется. Все по закону.

Ремонт сделали плохо, не выполнили требований. Недовольный заказчик подает исковое заявление в суд. Специально, еще раз: Заказчик. Подает. В. Суд. На. Бригаду. Отделочников.

Суд, внимательно изучив обстоятельства дела, решает удовлетворить требования истца.

Бригада работяг вернет заказчику гонорар (!), выплатит неустойку (!!) и (главное в этом месте - не упасть со стула) возместит моральный ущерб.

Моральный ущерб, да. Людям плохо сделали ремонт, кривенько обои поклеили, линолеум в нескольких местах топорщится, унитаз плохо закрепили, это доставило хозяевам квартиры моральные страдания, и эти страдания теперь надо возместить.

Происходит все в городе Качканаре Свердловской области.

Немного страшновато. Примерно как увидеть летающую тарелку или встретить снежного человека - понятно, что это, по идее, такое, но ты никогда с этим не сталкивался и не верил, что все это может быть на самом деле.

В сознании возникают удивительные, фантастические картины. По решению суда таксист возвращает деньги пассажиру за то, что выбрал неоптимальный маршрут и поездка длилась дольше, чем могла. И возмещает моральный ущерб за то, что в магнитоле звучала отвратительная музыка, оскорблявшая эстетическое чувство пассажира. По решению суда магазин возвращает деньги покупателю за то, что продавщица подсунула покупателю «Доширак» со вкусом курицы вместо «Доширака» со вкусом говядины, а «Балтику» № 4 - вместо «Балтики» № 6, а также возмещает покупателю моральный ущерб за то, что во время обслуживания продавщица не улыбалась. Или человек пролил на себя кофе в кафе, и кафе по решению суда выплачивает ему кучу денег за ущерб здоровью и - да, за моральный ущерб.

Нет, лучше об этом не думать. Тем более что до этого никогда не дойдет. Может быть, и к лучшему.

По чукотскому обычаю

Иультинский районный суд Чукотского автономного округа вынес приговор в отношении Евгения Галятагина, который признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 111 УК РФ («Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего»). Согласие старейшин села на захоронение потерпевшего по чукотскому обычаю, полученное с целью скрыть следы преступления, не стало препятствием к привлечению виновного к уголовной ответственности.

Как установил суд, у себя дома в селе Нутепельмен нетрезвый мужчина нанес многочисленные удары по различным частям тела потерпевшему, причинив последнему телесные повреждения, от которых тот скончался.

Утром, обнаружив потерпевшего мертвым в своем доме, Галятагин обратился к старейшинам села и получил их согласие на захоронение умершего по чукотскому обычаю (по местной традиции тело усопшего вывозится в тундру на съедение диким животным), что и было сделано.

Суд признал Галятагина виновным и назначил ему наказание в виде шести лет и трех месяцев лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.

Чукотские старейшины. Их каменные лица. Их вечно курящиеся трубки.

Чукотские старейшины неподвижно существуют в режиме вечности. Им все по барабану. По большому чукотскому шаманскому бубну.

Им не важно, убили там кого-то или сам умер. Какая разница. Все там будут - на мрачных чукотских шаманских небесах. Вот есть мертвый человек, надо его похоронить, по-чукотски, как положено. Это традиция. Традиция - это хорошо. Традиция - это важно. Еще важны олени, пастбища, нерпы, тюлени, юрты. Важно, что сейчас полярный день, а скоро будет осень и полярная ночь, а потом опять придет весна. Это все важно. А то, что кого-то убили в селе Нутепельмен, - это не важно. Это - так. Человек приходит, человек уходит. И человека увозят в тундру, к диким зверям.

Хотелось еще какую-нибудь концовку написать, какой-нибудь вывод или, как это называется, «мораль», но нет, не будет никакой морали, какая уж тут мораль, просто человека убили, отвезли в тундру, и там его съели дикие звери. Все, точка.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Алексей Крижевский

Груз "Детство"

Воспоминания о Волге 1984 года

В 80-е московский Северный речной вокзал был любимым местом игр мальчишек со всей Москвы: самостоятельное хулиганье и приличные мальчики постарше прибегали сюда, чтобы полюбоваться на гордость круизного флота -теплоходы «Россия», «Максим Горький», «Рихард Зорге» и «60 лет Октября». Последний поражал воображение размерами - 125 метров в длину; этот лайнер был тогда чуть ли не самым большим в СССР. Теплоход был построен в Восточной Германии, в качестве подарка покоренного немецкого народа к юбилею революции в стране-победительнице. Именно с его палубы в 1984 году мне, никогда до того не выезжавшему из Москвы семилетнему школьнику, предстояло впервые увидеть Россию.

Дорога к причалу

- Что ж это такое, - бурчал таксист.- Человек чуть ли не на костылях выходит к микрофону на пленуме. Постыдились бы такого по телевизору показывать. Меняются каждый год, не надоело им гробы-то выносить… Как этого нового зовут, Черненко? - Такси через красивые ворота речного вокзала выехало на асфальтированный берег реки. Родители вяло поддакивали. - Интересно, сколько все это продлится,- вместо прощания сказал шофер.

На теплоход «60 лет Октября» попасть было невозможно. Родители по какому-то фантастическому блату выбили две двухместные каюты в трюме, где кроме нас жили только члены экипажа. Знакомство со страной началось сразу по заселении в крохотные обшарпанные каюты: седеющий сильно пьющий боцман, став в дверном проеме, немедленно сообщил мне и брату, что он думает по поводу соседства с нами. Не то чтобы он не понимал, что дети явно не слышали таких слов, - просто это был самый независимый человек, которого мне доводилось видеть в догорбачевскую эпоху. Ему было абсолютно все равно, что о нем подумают, и он позволял себе быть откровенным все двадцать дней нашего плавания.

Канал им. Москвы - Углич

Про виды, подобные тем, что открывались с носа чудо-лайнера, обычно говорят, что они «как бы специально устроены для создания совершенной картины». В нашем случае «как бы» лишнее: вплоть до входа канала в Волгу почти все пейзажи представляли собой образцы советской ландшафтной архитектуры. Выглядели берега канала с аккуратно подстриженными деревьями и впрямь довольно грациозно, но это лишь усиливало контраст с тем, что мы увидели дальше.

Непонятное началось с Углича. Жители районного центра, где по улицам ездили только старенькие «запорожцы» и «уазики», посматривали на нас с подозрением. Так кроманьонцы могли бы глядеть на нечаянно забредшую к ним группу неандертальцев: вроде и похожи на людей, но чужие. Не наши. Экскурсоводы, работники музеев, прохожие - все оборачивались на нас с любопытством посетителей зоопарка.

Горький - Казань

Чем дальше от Москвы, тем яростнее солнце и откровеннее пейзаж. Кокетливые перелески редеют и бледнеют, их сменяют поля, а потом и степи; русская советская жизнь постепенно обнажается во всем своем нестоличном колорите. На взгляд москвича, точкой слома, за которой туристическая декорация ветшала и начиналось аутентичное российское раздолье, был город Горький. Нижегородцы (и тогда избегавшие называть себя горьковчанами) ни говором, ни манерами не отличались от столичных жителей. Более того, к приезжим москвичам они относились чуть свысока, поскольку всерьез считали свой город тоже столицей, еще одной и даже во многом лучшей. Некий нижегородец, завязавший с нами беседу неподалеку от местного речного вокзала, так и сказал нам: «В Москве много туристов? Ведь нет. А к нам со всего Союза едут».

Сразу за Нижним на живописных берегах можно было видеть людей (без удочек и даже без бутылок в руках), молча провожавших судно ничего не выражающими взглядами. На «зеленых» стоянках, во время которых теплоходное население могло искупаться, чувашские, а потом и татарские подростки предлагали приезжим мальчишкам «помахаться». И горе тому, кто соглашался: честным школьным боем тут и не пахло, местные били не к месту смелых москвичей яростно и больно - но до первой крови.

Впрочем, это цветочки. Источником настоящей опасности неожиданно стали шлюзы, всю дорогу бывшие самым захватывающим аттракционом для палубной детворы. На галерее одного из гидросооружений наш теплоход, стоявший у края резервуара, ожидал теплый прием казанской гопоты. Мне довелось ощутить его на себе одним из первых: стоя на палубе, я получил с размаху в нос от парня лет пятнадцати.

- Че, Москва, обидно?

- Я из Горького, - ответил я, наученный старшими товарищами, знавшими о прохладном отношении к столичным жителям в провинции. На палубе, как назло, никого не было.

- А чего на московском корыте плывешь? Ты кого, сучара, нае*ать хочешь?

- Закурить дай, пионер, - переменил тему разговора его товарищ, полуголый пацан с рыжим ежиком на голове и пустыми голубыми глазами. Во рту он держал самокрутку из газеты, от которой шел отчетливо сладковатый дымок. Всего на галерее стояли человек десять парней, некоторые казались совсем взрослыми.

- Мне семь лет, я не курю, - ответил я, потирая нос.

- Тогда деньги.

- Откуда у меня деньги?

- Иди, бл*дь, достань червонец где хочешь.

- Не пойду.

- Обидеть Казань ты хочешь, щенок, не жить тебе, - заключил рыжий и перепрыгнул с галереи на борт корабля.

От агрессивных отморозков, уже собиравшихся взять теплоход на абордаж, наше судно спасло только появление милиционера. Рыжий обкурок, нимало не испугавшись, ловким движением перепрыгнул обратно - буднично, привычно. Страж порядка молча смотрел на группу гопников, пока уровень воды в резервуаре не опустился до отметки, исключавшей прыжок с кромки шлюза.

От самой же Казани в памяти остался гид с репликой: «Вы находитесь на улице Баумана, которая до революции носила название Проломная. Бауману, как вы помните, проломили голову».

Ульяновск - Куйбышев - Саратов

Город Ульяновск был явно не в ладах с самооценкой. Родина Ленина, бывший норовистый Симбирск, о котором школьникам 80-х приходилось изрядно читать, в первом приближении казался форменной окраиной, и дальше это ощущение не проходило. Вероятно, потому, что местная власть боялась тронуть хоть пылинку, считая Ульяновск своего рода святой землей, всю харизму оттягивал на себя дом, где родился Ленин, ничем не примечательный мемориальный музей. Создавалось впечатление, будто город застыл в невесомости, перелетая из деревянного века в нынешний: редкие новостройки среди одноэтажных избушек и трехэтажных бараков торчали, точно зубы из щербатой пасти. «Как живем? Да пока не помрем, - говорила сердобольная представительница местной интеллигенции, вызвавшаяся проводить заблудившихся нас до причала. - Масло по карточкам, мясо тоже по карточкам, но его нет».

После Ульяновска город Куйбышев производил впечатление заповедника благополучия. Первое, что бросалось в глаза, - то, насколько чистый, умытый город не соответствовал своему названию. Очень скоро мы получили косвенное обоснование нашего когнитивного диссонанса: все без исключения местные жители называли город Самарой. Даже милиционеры в переговорах по рациям пользовались старым топонимом в качестве позывного, на улицах стояли доски почета с надписями «Ими гордится Самара» (действительно, «Ими гордится Куйбышев» звучало бы странно по отношению к покойному наркому). Причем все это не из фрондерства, а в силу неодолимого порядка вещей. Его зримым символом мог служить колесный теплоход 1915 года постройки, который присоединился к нашей череде пассажирских судов, следовавших до Астрахани. Говорят, в младенчестве это однопалубное чудо называлось «Столыпиным», теперь же оно носило имя «Ильич» - и словно само над собой иронизировало. Хочу обратить особое внимание на то, что теплоход эксплуатировался не в качестве архивной редкости, а как штатная единица Горьковского пароходства.

После Куйбышева-Самары Волга разливалась: кое-где нельзя было разглядеть противоположный берег. Несколько дней наш лайнер медленно плыл среди холмистых берегов невероятной красоты. Москва казалась далекой, оставшейся в прошлой жизни.

Саратов запомнился чистотой, ухоженностью и полным отсутствием державного кумача. Мы прибыли в воскресенье и оказались единственной в городе тургруппой: шедшие по пятам суда из Москвы и Горького задержал шторм. Главную улицу города, проспект Кирова, вслед за московским Арбатом только что сделали пешеходной; по ней фланировали горожане и горожанки, которых можно было запросто принять за москвичей. Если только с ними не разговаривать. Нет, жалоб на плохое снабжение и тому подобные проблемы (наоборот, саратовцы делали вид, что их нет) и своеобразного говора мы не услышали. Просто каждый встреченный нами местный считал своим долгом отправить приезжих полюбоваться на «шестикилометровый мост» - чудо инженерной мысли «почище Эйфелевой башни». Кстати, реальная длина сооружения почти наполовину меньше.

Волгоград - Астрахань

Мало- помалу разговоры о бушевавшей в тот год холере (до того считавшиеся на корабле глупыми, не достойными обсуждения слухами) зазвучали уже из бортовой радиорубки. Оттуда же, звеня нотками странного напряжения, голос старпома «настоятельно просил» нас ничего не покупать с рук во время «зеленых» стоянок и купаться только в строго отведенных местах.

Дело в том, что за Саратовом началась бедность. На любой сельской пристани, к которой корабль причаливал на пути в Астрахань, во время швартовки происходила драка между торговцами, нередко с участием милиции. К моменту схода пассажиров на берег у кромки воды можно было наблюдать картину, какую и теперь видишь на выходе из аэропорта Сочи или вокзала в Феодосии: туристов буквально рвали на части торговцы - русские, калмыки, корейцы. «Скажи мамочке, пусть купит для тебя декоративную тыквочку!» - гаркнула мне в ухо миловидная тетка, крашенная пергидролем. Горящие глаза, сутолока - это обыкновенно продолжалось минут пять, пока теплоходники удовлетворяли свои сувенирные потребности. Потом от гостей из столицы, как по свистку, отстают - и им дается час для купания и лежания на раскаленном, обжигающем ступни песке. А затем, ближе к отплытию, на пристань выходят совсем оборванные, черные от уличного загара босые дети и совершенно изумительно танцуют на теплых досках причала под аккордеон. Не приученные к таким зрелищам столичные жители оставляли свои копейки в выставленном картузе на удивление редко - очевидно, принимали все происходящее не за жест достойной нищеты, а за номер культурной программы.

Волгоград, вопреки названию, находится не на берегу, а в сорока минутах езды от речного порта Волжск. Юные жители этого пригорода, выстроившись в две неровные шеренги вдоль дороги, за короткий путь от пристани до автобуса умудрились несколько раз попросить у меня закурить, а при отбытии транспортного средства смачно заехать в его лобовое стекло перегнившим корнеплодом.

Сам город потрясал даже взрослого, не говоря уж о детях. Что там улицы Нижнего и особнячки Саратова, музеи Самары и переулки Углича, - такой монументальности, как на Мамаевом кургане, московские мальчишки не видели даже на Красной площади. Еще нам безусловно повезло с гидом: местный студент-историк, летом подрабатывавший экскурсоводом, дело свое знал туго и отношение ко всему имел неравнодушное. Его подробную и красочную экскурсию я буду помнить всю жизнь. К сожалению, с тех пор я ни разу не бывал в Волгограде, однако на основе тогдашних воспоминаний смею заключить, что о памятниках Сталинградской битве советская власть даже в период своего окончательного разложения заботилась так, как не заботятся сейчас ни об одном военном мемориале в мире. Мамаев курган оправдывал все - и мрачные пятиэтажки в центре, и отсутствие архитектурных достопримечательностей. «Здесь вся земля до сих пор “звенит”», - сказал на прощание экскурсовод.

Разрушенный войной Волгоград оставался городом пусть мрачной, но живой памяти о прошлом. Астрахань на его фоне казалась вымершей. Первый, кого мы увидели, - полуголый персонаж, перевесившийся через борт помойного контейнера с надписью «Уникум». Висел он вроде бы недвижно, но, подкравшись поближе, я удостоверился, что он жив и перебирает руками в мусорном баке. Несмотря на сорокаградусную жарищу, пляжи были совершенно пусты: местных жителей, похоже, всерьез напугали холерой. На пути к базару (куда в первую очередь идет турист из Москвы? правильно, на рынок, за знаменитыми помидорами размером с голову младенца) нам встретились в общей сложности человек пять.

Но на базаре было так людно и шумно, что, казалось, посреди молчания кто-то вдруг включил через динамики запись гула толпы. У входа стояли согбенные, совсем уже древние старухи, просившие подаяния, - и здесь уж ни у кого из туристов вопросов не возникало, вся помидорная сдача перекочевывала в морщинистые руки несчастных старух. «Нищие, - думал я тогда, - в городе по соседству с Мамаевым курганом, хранящим память о защитниках страны Советов. Положивших жизнь и молодость на то, чтобы такого не было никогда».

Путь обратно. Экипаж

Практически сразу после разворота судна в сторону Москвы жизнь на борту, как по команде, замерла. Партийный ветеран, тихо бубнивший каждое утро свою политинформацию по бортовому радио, теперь целыми днями спал в каюте. «60 лет Октября» уже не останавливался в городах, предпочитая им «зеленые» стоянки - к радости детей, которых больше никто не обязывал выполнять утомительную культурную программу. Стюардессы сняли с себя подобия улыбок, которые прежде постоянно носили на лице. Как-то утром, проходя по верхней палубе, я застал старпома лежащим без движения на полу после ночной вахты - и я бы поверил словам стюарда, что дяденька утомился всю ночь вести корабль, если бы не ощущал исходивший от дяденьки запах мощностью в триста лошадиных сил. Кстати, из разговоров взрослых я знал, что алкоголь из судового бара исчез - его, очевидно, сбывали на пристанях; впрочем, если спиртное пускали «налево» с соблюдением приличествующей тайны, то продукты питания боцман грузил в подъезжавшие моторные лодки вполне открыто. И даже если шикал на малолетних свидетелей его хозяйственной деятельности, то делал это не строго, что называется, для порядка. Затихла самодеятельность, в кинозале стали показывать откровенный шлак; даже дискотеки заметно обезлюдели.

Завтрак, обед, купание, ужин; завтрак, обед, купание, ужин… Навидавшееся видов, прокаленное судно плыло, унося академиков и директоров столичных продмагов с их семьями из настоящей России в другое государство - Москву. Расслабленные и поздоровевшие представители уникального класса - советской буржуазии - предпочитали не вспоминать ни о танцующих нищих детях, ни об астраханских старухах, ни о роющихся в помойках бичах, ни о плавающей кверху брюхом рыбе вблизи промышленных центров; разговоры об этом считались дурным тоном среди отдыхающих, а у членов экипажа вызывали отношение раздраженно-равнодушное. Им, впрочем, уже все было до лампы, лишь бы рейс поскорее закончился.

Я же до самого конца путешествия пытался состыковать рыжего курильщика анаши и красоту холмистых берегов, начиненного глистами леща, купленного в селе Никольское Астраханской области, и красоту храмов Ярославля, проваленный асфальт у дома Ульяновых и затопленные церкви Мологи, отзывчивых волжан, всегда готовых помочь плутающему туристу, и спокойное «зае*али вы не сказать как» девушки-стюарда. Все это я пытался сопрячь в своей голове в одну страну. Тогда - у меня не получилось.

Дмитрий Галковский

Божья коровка

Менжинский против Дзержинского

После Ленина-Сталина в советском пантеоне третье место все более прочно удерживает Дзержинский. Правители уходят, а тайная полиция (заметьте - СОВЕТСКАЯ тайная полиция) остается. Дзержинский считается основателем этого славного учреждения. Отсюда и популярность.

Между тем, если отколупнуть пропагандистский глянец, окажется, что Дзержинский совсем не годится на роль отца-основателя одной из самых могущественных тайных организаций Земли. Не было у него для этого ни знаний, ни опыта, ни интеллектуальных способностей, ни даже элементарной усидчивости. Дзержинский - шпана, голь перекатная, горлопан-агитатор, в лучшем случае атаман шайки, но ни в коем случае не глава репрессивно-канцелярского аппарата.

Карьера сего революционера началась с того, что гаденыш однажды решил попужать маленькую сестренку, малость пересолил и убил ее из ружья. В школе учился Дзержинский плохо, по русскому языку у него была устойчивая двойка. Впрочем, языки Феликс вообще не жаловал, его выгнали из гимназии с волчьим билетом за то, что он влепил пощечину учителю немецкого. На этом его образование закончилось. Начались водка, карты и мамзели. А потом и первые «срока». Сидел Феликс много и беспокойно, за нарушение режима получал вторичное наказание. Все это по условиям времени оформлялось как революционная борьба, на самом же деле было богемным хулиганством полуинтеллигента. Золотая молодежь портила девок, а «серебряная» - рабочих. По некультурности и неразвитости западнорусской провинции порча рабочих сопровождалась постоянными драками, побоями, а то и убийствами заводской администрации и полицейских. Все это Дзержинский проделывал с удовольствием, практически вкладывал душу. Только вес у него был пух-перо. За десять лет революционного кувыркания он, стыдно сказать, не убил ни одного человека (в нескольких избиениях участвовать довелось). И срока за издевательство над людьми получал детские - то полгода, то год.

Некоторому положению в среде социал-демократии Дзержинский обязан женитьбе на сестре одного из основателей РСДРП Леона Гольдмана. Гольдманы, подобно Цедербаумам, являлись большим революционным семейством со связями. В первобытной среде революционного андерграунда родственные связи значили столько же, сколько в трайбалистских режимах молодых африканских государств. Быть мужем сестры вождя значило ой как много. Поэтому никчемушного обормота, не способного ботинок завязать, двинули наверх, в правление польско-литовской социал-демократии, а затем, в 1907 году, и в ЦК объединенной РСДРП. Но Дзержинский тут же провалился. На ровном месте, в условиях спада революции, вместо того чтобы заняться легальной деятельностью внутри страны или жить в эмиграции, он умудрился сесть в тюрьму, потом еще, во втором случае получив три года каторги. Это был первый серьезный срок - по его отбытии в 1916-м по старому делу на Дзержинского навесили еще шесть лет каторжных работ. Последнее для подвижного непоседливого Дзержинского было тяжелейшим ударом. Он стал сотрудничать с тюремной администрацией, но опять неудачно. Уголовники вычислили стукача и зверски избили.

Как ни парадоксально, это обстоятельство, на мой взгляд, и послужило залогом его дальнейшей карьеры.

Существует трогательнейшее описание разоблачения агентов охранки в марте 1917 года. Россия тогда была страной непуганых идиотов, люди сами не понимали, что говорят. Поэтому читать их мемуары весьма забавно. Например, происхождение списков осведомителей, опубликованных весной 1917 года, таково. Бумаги ПОПАЛИ в руки к Горькому, Горький через своего секретаря Ладыжникова передал их 5 марта Гиммеру и Зензинову в Исполнительный комитет. Списки представляли собой ТЕТРАДКУ, в которую ОТ РУКИ были вписаны сотни имен с квалификацией работы и выплаченными суммами. Большинство списка составляли непартийные интеллигенты, ни одного члена ИК в списке (слава Богу!) не было. Имелись пара-тройка революционеров, лично насоливших Керенскому и еще нескольким членам исполкома.

Куда же попали настоящие, а не обработанные (думаю, два или даже ТРИ раза) списки агентуры?

Революция - это кульминация и апофеоз деятельности вражеской разведки. К этому идут десятилетиями, поколениями. Для крупного государства случай раз в двадцать, тридцать, пятьдесят, а то и сто лет. И как только радостная весть достигает стен Конторы, в первые полчаса Машина останавливает работу, распивается дорогое шампанское, бьются бокалы, раздается дружное «виват!». Но это только на полчаса. Далее начинается лихорадочная работа. Все шестеренки крутятся с бешеной скоростью, агентура увеличивается вдесятеро, средства на вербовку выделяются феноменальные. Наступают времена, когда один день идет за год. НАРУШЕНО УПРАВЛЕНИЕ ИНОСТРАННОГО ГОСУДАРСТВА, гигант, который в обычное время ощетинился бы миллионом штыков, ползает по земле несмышленышем, пускает пузыри.

Работа разведок стран Антанты после февраля 1917 года предопределила развитие ситуации на столетие вперед. Первым делом Совет рабочих депутатов принял решение о развале русской армии. А что принял первым делом якобы параллельный орган власти - Временное правительство? Пакет распоряжений О ВРЕДЕ ПОЛИЦЕЙСКОЙ И РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВООБЩЕ. Не надо полиции, не надо разведки, не надо министерства внутренних дел (это в условиях мировой войны!) На кого же опереться молодой русской демократии, если полицейские и контрразведчики - злостные враги-монархисты, вынашивающие контрреволюционные планы? Конечно, на доблестных союзников - великие демократии Англии и Франции. Те по доброте душевной совершенно бесплатно сделают в России и сеть антигерманских осведомителей, и резидентуру, да и расправе с черносотенцами из упраздненного МВД помогут. И помогли. Да так, что до сих пор рассказывать об этом историков революции перекашивает. Чтобы понять, до чего дошло, приведу всего один пример: депутат первой государственной думы от Симбирской губернии (и по совместительству шпион) Алексей Аладьин в 1917 году прибыл в Россию в форме лейтенанта английской армии. Мол, вы тут, сволочи, коронованному извергу ручки целовали, а я как подданный его величества короля Георга приближал торжество Правды. Чем и горжусь. Чего тут скрывать?

Так что списки были пристроены сразу. Оригиналы с диппочтой (сотни и тысячи папок) отправились через Финляндию в столицы «союзников», а с обработанными выжимками стали работать агенты на местах. Так началась знаменитая ЧеКа - почти за год до своего официального учреждения. И сломленный, опущенный наркоман-провокатор Дзержинский, бывший член ЦК РСДРП, пришелся англо-французской разведке очень ко двору. Сначала ему сделали протекцию, ввели в узкий круг партийного руководства большевиков, а потом, после октябрьского переворота, поставили главой ВЧК. В качестве зиц-председателя, прикрывающего работу настоящих специалистов (например, «Якова Петерса», старшего офицера Intelligence Service, женатого на английской миллионерше Мэй Фримен). Впрочем, закомплексованное ничтожество приносило пользу - в качестве личного эмиссара Ленина и в качестве остервеневшего от злобы садиста, задающего тон всему ведомству. Только для правильной работы даже самой костоломной тайной полиции одного куража мало. Нужен ОПЫТ, приобретаемый десятилетиями, и необходим определенный уровень интеллекта, чтобы хотя бы учиться на своих ошибках. Ни того, ни другого у Дзержинского, которого Ленин ядовито прозвал «конем ретивым», не было.

Формально Дзержинский находился во главе советской тайной полиции вплоть до своей кончины в 1926 году, но фактически от работы в ведомстве террора он стал отходить с началом нэпа, когда Ленин убрал его с поста наркома внутренних дел и сделал наркомом транспорта. Для Ильича это был типичный шахматный ход: ему был нужен террор против старорежимных железнодорожников-специалистов, относившихся к большевикам с ненавистью. С другой стороны, неизбежная после чистки спецов дезорганизация транспорта позволила бы списать одиозного Дзержинского в утиль. То, что в 1922 году дни Дзержинского были сочтены, показывает следующая записка Ленина.

«Мне пришлось на днях ознакомиться лично с состоянием автодрезин ВЧК, находящихся, очевидно, в совместном заведовании ВЧК и НКПС. «…» Состояние, в котором я нашел автодрезины, хуже худого. Беспризорность, полуразрушение (раскрали очень многое!), беспорядок полнейший, горючее, видимо, раскрадено, керосин с водой, работа двигателя невыносимо плохая, остановки в пути ежеминутны, движение из рук вон плохо, на станциях простой, неосведомленность начальников станций (видимо, понятия не имеющих, что автодрезины ВЧК должны быть на положении особых литер, двигаться с максимальной быстротой не в смысле быстроты хода - машины эти, видимо, «советские», т. е. очень плохие, - а в смысле минимума простоя и проволочек, с ВОЕННОЙ АККУРАТНОСТЬЮ), хаос, разгильдяйство, позор сплошной. К счастью, я, будучи инкогнито в дрезине, мог слышать и слышал откровенные, правдивые (а не казенно-сладенькие и лживые) рассказы служащих, а из этих рассказов видел, что это не случай, а вся организация такая же неслыханно позорная, развал и безрукость полнейшие. Первый раз я ехал по железным дорогам не в качестве «сановника», поднимающего на ноги все и вся десятками специальных телеграмм, а в качестве неизвестного, едущего при ВЧК, и впечатление мое - безнадежно угнетающее. Если таковы порядки особого маленького колесика в механизме, стоящего под особым надзором САМОГО ВЧК, то могу себе представить, что же делается вообще в НКПС! Развал, должно быть, там невероятный».

Письмо было адресовано заместителю главы ВЧК Уншлихту, которого Ленин быстро превратил в главного врага Дзержинского. От опалы безрукого Феликса Эдмундовича спасла болезнь и смерть Ленина. В аппаратной игре Сталина Дзержинский получил второе дыхание, но именно в этот период он был практически отставлен от руководства ОГПУ. Сразу после смерти Ленина в феврале 1924 года Дзержинского назначают председателем ВСНХ. По закону госаппарата нефиктивной является вышестоящая должность, следовательно, ОГПУ он в 1924-1926 годах возглавляет лишь номинально. Фактически тайной полицией руководит Вячеслав Менжинский, его первый заместитель. (То, что Дзержинский наломал дров и в ВСНХ, думаю, говорить отдельно нет надобности.)

Неимоверно раздутый Дзержинский находился во главе тайной полиции в общей сложности шесть лет, а почти абсолютно замалчиваемый Менжинский десять. Причем и до этого Менжинский работал на ключевой должности начальника особого отдела, а общепризнанным «расцветом» деятельности ОГПУ принято считать 1922-1934 годы. До этого действия ЧК не выходили за территорию РСФСР и носили чисто расстрельный характер, после 1936 года созданная агентура была уничтожена Сталиным. А на период Менжинского приходятся знаменитый «Трест», террористическая деятельность в Европе и Китае, основная часть показательных политических процессов, которым процессы 1936-1938 годов лишь подражали. Кто же такой Менжинский?

А никто. Преемник Дзержинского на посту главы «ГОСТАПО» бьет все рекорды замалчивания. Пожалуй, ни об одном из деятелей эпохи становления СССР не сказано столь мало и столь пренебрежительно. Говорится, что его вообще как бы и не было, что занимал он свой пост, болея, и, собственно, никакого значения не имел. Так, лежал на диване и плевал в потолок. Потом умер. Это во взбесившемся обществе, где на любой должности крутились 24 часа в сутки, как черти перед заутреней. А КЛЮЧЕВОЕ место дали расслабленной амебе…

Менжинский, как и Дзержинский, был польским дворянином, тоже занимал должность «советского Гиммлера»; существует легенда, что именно Дзержинский и рекомендовал Менжинского своим преемником. Так что волей-неволей напрашивается сравнение, и оно далеко не в пользу распиаренного Феликса Эдмундовича. Был Вячеслав Рудольфович и поумнее, и пообразованнее. Много умнее и много образованнее.

Отец Менжинского был преподавателем в пажеском корпусе, профессором истории Римско-католической духовной академии, пользовался личным расположением Николая II. Мать дружила с матерью чудовищной Стасовой, Стасова и ввела молодого Менжинского в английс… извините, революционное подполье. Впоследствии она с удовольствием показывала письмо Менжинского, полученное в 1933 году:

«Мало осталось товарищей, которые своими глазами видели начало твоей подпольной работы в Питере 90-х-900-х годов, а я работал под твоим началом около четырех лет, видел твои первые шаги в качестве партийного руководителя и могу смело сказать, что до сих пор не встречал работников, которые, вступивши на поле подпольной деятельности, сразу оказались такими великими конспираторами и организаторами - совершенно зрелыми, умелыми и беспровальными.

Твой принцип - работать без провалов, беспощадно относясь ко всем растяпам, оказался жизненным и после Октября, даже в деятельности такого учреждения, как ВЧК-ОГПУ. Если мы имели большие конспиративные успехи, то и твоего тут капля меду есть - подпольную выучку, полученную в твоей школе, я применял, насколько умел, к нашей чекистской работе».

Менжинский окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, знал 16 языков - от банального французского до японского и фарси, писал романы, рисовал картины, занимался историей балета, играл на рояле Шопена. С деньгами никаких проблем у него не было - семья была состоятельной.

Революцией Менжинский тоже занимался аккуратно: кастетом не дрался, по тюрьмам не сидел. После 1905 года многие годы провел в эмиграции - жил в Англии, Франции, Швейцарии, США.

Но я о другом. О том, кто РЕАЛЬНО сделал революцию и кто управлял затем нашей бедной родиной многие десятилетия. Представьте себе такую картину: Ленин назначает на ключевую должность в аппарате тайной полиции некоего Менжинского. Очевидно, это должен быть человек проверенный, по крайней мере вполне лояльный. Дзержинский при всех его эскападах и неудачах во враждебности к Ленину замечен не был. Наоборот, во время своей непродолжительной активной деятельности в промежутках между посадками он занимал проленинскую позицию. А Менжинский… В 1916 году он опубликовал статью в парижской газете «Эхо». Вот фрагменты.

«Если бы Ленин на деле, а не в одном воображении своем получил власть, он накуролесил бы не хуже Павла I на престоле. Начудить сможет это нелегальное дитя русского самодержавия. Ленин считает себя не только естественным преемником русского престола, когда он очистится, но и единственным наследником Интернационала. Чего стоит его план восстановить свой интернационал, свой международный орден и стать его гроссмейстером!

Важным политическим фактом является выступление Ленина в роли самого крайнего из социалистов, революционера из революционеров. Он объявил войну монархам везде и всюду. Их место должны занять - где социалисты, где демократическая республика, а где республика tout court. Картина: пролетариат, проливающий свою кровь ради олигархии. Нет, Ленин - не Павел, тот был полусумасшедшим путаником, а не политическим шатуном. Ленин - политический иезуит, подгоняющий долгими годами марксизм к своим минутным целям и окончательно запутавшийся.

Запахло революцией, и Ленин торопится обскакать всех конкурентов на руководство пролетариатом, надеть самый яркий маскарадный костюм. Ленин призывает к гражданской войне, а сам уже сейчас готовит себе лазейку для отступления и заранее говорит: не выйдет - опять займемся нелегальной работой по маленькой… Его лозунг «гражданская война» - самореклама революционной вертихвостки и больше ничего. Конечно, чем дальше пойдет революция, тем больше ленинцы будут выдвигаться на первый план и покрывать своими завываниями голос пролетариата. Ведь ленинцы даже не фракция, а клан партийных цыган с зычным голосом и любовью махать кнутом, которые вообразили, что их неотъемлемое право состоять в кучерах у рабочего класса».

Не проходит и года, как Менжинский становится у конокрадов цыган министром финансов, потом возглавляет посольство в Берлине и наконец занимает ключевые должности в тайной полиции.

Занавес.

В гимназии у тихого Менжинского было прозвище «Вяча - божья коровка». Нет, положительно анемичный Вячеслав Рудольфович круче припадочного Феликса Эдмундовича. Много круче.

* ДУМЫ *

Алексей Митрофанов

Под медвежьей лапой

Ярославль максимально соответствует представлениям иностранца о типичном русском городе

I.

Самый главный ярославец - разумеется, медведь. Город обязан своим появлением именно этому животному. В 1010 году Ярослав Мудрый плыл из Ростова Великого по реке Которосли в сторону Волги и на месте слияния двух рек то ли убил медведя, то ли чуть не пал его жертвой - версий множество. Так или иначе, здесь «был город заложен», и в качестве его герба избрали косолапого.

В наши дни изображения медведя попадаются здесь практически на каждом перекрестке. В магазинах продается сувенирная продукция с медведем в главной роли. Существует и гостиница «Медвежий угол». А в основном музее города, Ярославском историко-архитектурном музее-заповеднике, который размещается в Спасо-Преображенском монастыре (ярославцы его почему-то называют кремлем), существует живой экспонат - медведица Маша. Мария Потаповна отловлена два десятилетия тому назад и устроена с удобствами. Зимою Маша, будучи не только экспонатом, но и медведицей, ясное дело, дрыхнет, а по весне выходит в свой вольер. В музее даже должность есть - смотритель вольера медведицы Маши. Смотритель Герман Александрович охотно рассказывает посетителям о том, какие медведи замечательные звери и как следует вести себя в лесу, если вдруг с ними встретишься.

Правда, уроки эти помогают не всем. Сравнительно недавно Маша серьезно повредила ногу одной из сотрудниц. Этот факт особенно не афишировали, однако Ярославль - город по природе своей маленький и сокровенный, хоть и почти миллионер. И шила тут в мешке не утаишь.

II.

Листаю меню «Образцовой столовой Совнарпит». Салат «Оливье» из фазана. Язык отварной с картофельно-морковным пюре, соусом грибным и соусом сметанным с хреном. Салат «Де-беф» - говядина, картофель, огурцы соленые, салат латук, соя-кабуль, яйца, раковые шейки, соус провансаль, сметана. Баранина, почки, соленые грузди, чего только нет! Квас, брусничный морс, клюквенный морс, напиток из лимона - все свежее, все своего приготовления.

Да что это такое? Как подобное вообще возможно - не в дорогущем ресторане, а в дешевом кафе?

Оказывается, возможно. Просто основателям этого «Совнарпита» пришла в голову идея - взять книгу Госторгиздата 1940 года «Сборник раскладок для предприятий общественного питания» и реконструировать общепит эпохи зрелого социализма.

Вечером в «Совнарпите» заняты примерно половина столиков. Это хороший показатель: значит, здесь не слишком дорого. Действительно, средняя стоимость салата около 70 рублей, горячего- раза в два больше. Морсы так и вовсе 40 рублей за литр. Пей не хочу.

Кстати, есть в Ярославле еще один ресторан тематической кухни, «Рыцарский пир». Кета под соусом из лепестков роз и миндального молока, фазан под горчично-сладким соусом, кларет домашнего приготовления. Все это, как уверяют в ресторане, сделано по рецептурным книгам XIV-XV столетий, обнаруженным на полках Оксфордской библиотеки. И цены раза в два выше, чем в «столовой». Так что зал там заполняется, как правило, только по пятницам, да и то, похоже, в основном корпоративами. То есть когда люди пьют не на свои.

Однако факт остается фактом: в Ярославле вдруг возникло даже не одно, а два таких вот хитрых заведения. И ничего удивительного. Ярославцы издавна известны как придумщики, предприниматели и люди в высшей степени доброжелательные, энергичные и остроумные. Недаром до революции в трактиры брали половыми именно выходцев из Ярославля. Такой и гостю удовольствие доставит, и о хозяйской выгоде не забудет. Да и себя, любимого, ясное дело, не обидит. До революции существовало даже специальное понятие - «ярославский счет». Суть его состояла в том, чтобы запутать пьяненького посетителя, задурить ему вконец мозги какой-нибудь бессмысленной скороговоркой. Жертва, например, заказывает три рюмки водки по гривеннику каждая и чайник чаю ценою в 17 копеек. И ему приносят счет на полтора рубля.

- Кажется, ты путаешь? Словно бы и меньше… - размышляет посетитель.

А официант в ответ:

- Водку пили - тридцать, да я вам принес водку - тридцать, да мне на водку если пожалуете - тридцать, итого девять гривен; чаю на семнадцать, вам, сударь, - семнадцать, итого рубль двадцать четыре… да мне на чаек, стало все полтора, денежка будет спора! Вашу милость с праздником поздравлю.

И так несколько раз.

В конце концов клиент махнет рукой, даст трешку. Официант принесет сдачу - полтора рубля. И снова присказка:

- Извольте, сударь, получить, да не изволите ли из ваших почтенных ручек мне на чаек что-нибудь вручить?

- Да ты, кажется, и так уж что-то на чай взял? - по новой недоумевает посетитель.

И в ответ слышит:

- Помилуйте, сударь! Я только хозяйскую копеечку сберег, считая вдоль и поперек, а до вашего кошеля не касался. У нас так никак делать не моги: свою копейку трать, а чужую береги, если не выпросишь.

В результате ловкий половой получал новую порцию чаевых.

И уж конечно, традиционно выше всех похвал красота здешних официанток. Карл Лебрень, художник из Голландии, попав сюда в 1702 году, писал: «Самой город довольно обширен, почти четырехуголен и снаружи очень красив по множеству находящихся в нем каменных церквей… Со стороны суши он кажется красивее и огромнее, чем с остальных сторон, что зависит от красоты многих церквей, и поэтому его можно принять за один из лучших городов России. Здесь живет множество значительных купцов, изготовляется лучшая юфть, щетина и полотна; но особенно славится и достойна удивления красота здешних женщин, которые в этом отношении превосходят всех женщин России».

В этом отношении в Ярославле, к счастью, ничего не изменилось.

III.

А вот что касается торговли и промышленности - тут, к сожалению, многое изменилось к худшему. Мой случайный собеседник Александр жалуется:

- Как у нас хорошо раньше было. Маленькие магазинчики, все со своими кличками. «Мавзолей» - это потому, что он на постаменте стоит. «Круглый»- потому что круглый. «Северный» - потому что на севере. «Хитрый» - потому что в водочном отделе дверь особая. «Безрукий» - сам не знаю почему. А тут вместо них открываются московские магазины - «Перекресток», «Копейка», «Пятерочка», «Ароматный мир». И цены там тоже московские.

Ну, не московские, конечно, собеседник мой явно преувеличивает. Но все равно довольно ощутимые. Буженина по 350 рублей за килограмм. Однако!

В целом же Александр прав: московский бизнес постепенно поглощает ярославский. В этом отношении город, увы, теряет свою самобытность.

Ярославль сегодняшний славится стоматологической поликлиникой, в которой цены ощутимо ниже, чем в Москве, а качество - на европейском уровне. Множеством потрясающих музеев (среди которых самый колоритный - частный музей «Музыка и время» иллюзиониста Джона Мостославского). Набережной со знаменитыми беседками-ротондами, символизирующими не только город Ярославль, но и все Поволжье вообще. Памятниками архитектуры (некоторые, увы, утрачены в 1918 году, когда большевики давили ярославское антисоветское восстание с помощью артиллерии, но большая часть все-таки сохранилась). Спасо-Преображенским монастырем, памятником Ярославу Мудрому и часовней Казанской Божией Матери (эти достопримечательности украшают тысячерублевую купюру). Сувенирными спичками (в каждом музее Ярославской области свои наборы). Но никак не промышленностью и торговлей.

Даже краски ярославские уже по телевизору не рекламируют. Разве что пиво.

В XIX же веке именно купец был основной фигурой ярославской жизни. Что, конечно же, безмерно раздражало заезжую столичную интеллигенцию. Иван Аксаков сетовал: «Меня поразил вид здешнего купечества, оно полно сознания собственного достоинства, т. е. чувства туго набитого кошелька. Это буквально так… На всем разлит какой-то особенный характер денежной самостоятельности, денежной независимости… Бороды счастливы и горды, если какой-нибудь «его превосходительство» (дурак он или умен - это все равно) откушает у него, и из-за ласк знатных вельмож готовы сделать все что угодно, а уж медали и кресты - это им и во сне видится».

Да только ярославцам было все равно, что думает о них интеллигент Аксаков.

Кстати, среди предпринимателей встречались настоящие миссионеры. К примеру, купец Затрапезнов, основавший здесь в 1722 году невероятную мануфактуру. Для движения машин он вырыл несколько прудов и установил затейливую, но притом весьма экономичную гидросистему. Поставил два больших ветряных двигателя. Разбил регулярный парк с аллеями, фонтанами, скульптурой - чтобы рабочий чувствовал себя, словно в раю, и даже не помышлял о нарушении дисциплины.

По тем временам случай уникальный.

Правда, большинство здешних купцов не слишком-то стремились к экспериментаторству. Жизнь вели размеренную, скучноватую и без затей. Единственная позволялась радость - чаепитие. Один из здешних подмастерьев, некий С. Дмитриев, описывал режим своих работодателей: «Хозяева пили чай и уходили утром в лавку; затем вставали женщины-хозяйки и тоже пили чай. Ольга Александровна выходила ежедневно за обедню, но к женскому чаю поспевала. В час дня обедал Константин Михайлович. В два часа - Геннадий Михайлович. Оба обедали в темной комнате рядом с кухней и после обеда уходили опять в лавку. Часа в 3-4 обедала женская половина. Около шести часов хозяева возвращались из лавки и пили немножко чаю. Часов в 8, иногда позднее, был чай с разной пищей, и горячей, и холодной, так, что-то между ужином и закуской. Наконец все расходились по своим комнатам, и большинство членов семейства укладывались спать».

Зато уж в лавке этим константинам и геннадиям михайловичам палец в рот не клади. Дореволюционный исследователь В. В. Толбин писал: «Загляните в любую мелочную лавочку, и если вы увидите в ней человека, который вместе одною рукою и вешает какой-нибудь старухе кофе, и тут же режет хлеб, и в один и тот же раз и мальчику лавочному успевает дать подзатыльника за то, что тот вместо того, чтобы с покупателями обращаться, котом занимается, - это ярославец».

Неудивительно, что в городе было довольно много нищих, - попрошаек тянет на богатство. Газета «Северный край» сообщала в 1903 году: «На улицах Ярославля на каждом шагу попадаются нищие. В редком городе можно встретить столько нищих, выпрашивающих подаяние и пристающих к прохожим. В Ярославле нищие как-то особенно бросаются в глаза. Обыватели жалуются на это. Среди нищих есть дети… Дети раздражают прохожих, надоедают им, неотступно преследуя их по всей улице. Тоненькими голосами, со всевозможными припевами, они бегут за «господами» и не отступают даже от палки».

Что поделаешь, издержки материального благополучия.

IV.

- «Рыцарский пир»? Нет, не слышал. Я вообще-то редко по ресторанам хожу. То ли дело на рыбалку съездить, на крахмало-паточный завод.

Это все тот же Александр делится своими взглядами на жизнь. Он развозит бетон на машине-бетономешалке и в деньгах, вообще говоря, не нуждается. Ведь в Ярославле сейчас, как в столице, строительный бум. Однако на «Рыцарский пир» Александр не тратится. Безразличен ему соус из розовых лепестков. Он, когда представится возможность, лучше отправится в Некрасовский район, на старенький, еще до революции построенный крахмало-паточный завод купца Понизовского, в наши дни известный как комбинат «Красный Профинтерн». И сам завод, и барский особняк, построенный под древний средиземноморский замок, - памятники старины. Владелец же вошел в литературу - был воспет в стихотворении Некрасова «Горе старого Наума».

Науму паточный завод

И дворик постоялый

Дают порядочный доход.

Наум - неглупый малый.

Близ особняка шикарный пруд, в котором почему-то и разводят рыбу, и каждому разрешают ее ловить.

А еще у многих ярославцев (у Александра в том числе) есть мечта: устроиться на Ярославский нефтеперерабатывающий завод имени Менделеева. Вот где настоящие деньги! Можно тысяч по двадцать в месяц зарабатывать. Но и строго там. Завод огромный, свои улицы, своя ГАИ. Легковым машинам разрешено ездить со скоростью сорок километров в час, а грузовым - тридцать. И если нарушишь - все, тебя внесут в черный список и больше на территорию не пустят.

Так что, может быть, бетон возить и лучше. Поспокойнее, по крайней мере. А денег всегда мало. Хотя моему-то собеседнику грех жаловаться, на прокорм семьи хватает. Одна беда - московская экспансия.

V.

И все же главное в городе Ярославле - храмы. Здесь их множество, они разнообразны, органичны, соразмерны, убедительны. Бродишь по улицам- всюду купола, шатры, шпили, кресты. Один мой знакомый, попав в этот город в первый раз, радостно закричал:

- Я понял, чем прекрасен Ярославль! Здесь зона уверенного приема! Все эти кресты - как антенны сотовых передатчиков! Только для связи с Богом!

Действительно, обилие церквей каким-то образом влияет даже на людей, ни в коей мере не воцерковленных. А в дореволюционном прошлом это ощущение было наверняка еще сильнее. Церковь в те времена была основой ярославской жизни. По крайней мере, одной из основ.

Вот, например, воспоминания некоего ярославского парнишки. «Гуляя как-то летом с товарищами, я заинтересовался открытыми воротами Казанского монастыря… Встал я в этих неожиданно открывшихся воротах и смотрю: выносят хоругвь, икону, торжественно идут и что-то поют монахини. Вдруг одна из монахинь машет мне рукой и зовет к себе. Я снял фуражку и подошел. Она предложила мне нести маленькую невысокую полотняную хоругвь до Загородного сада… и оттуда обратно. Я, конечно, сейчас же согласился… В воротах Казанского монастыря нас встретило великое множество монахинь во главе с игуменьей. Вся наша процессия под звон колоколов и пение громадного монашеского хора вошла в церковь. Та же монахиня, которая пригласила меня нести хоругвь, отобрала ее у меня и ласково расспросила, откуда я, чей сын, кто и чем занимаются родители. Получив ответы, очевидно, понравившиеся ей, пригласила меня приходить каждый праздник к ранней обедне».

И это, разумеется, не единичный случай, а стиль жизни Ярославля XIX века.

Жизнь епархии была для ярославцев чем-то абсолютно свойским. Знали, к примеру, что Аполлинарий Крылов, секретарь консистории, взяточник страшный. И принимали это как само собою разумеющееся. Даже сочинили на сей счет смешную присказку: «Аще пал в беду какую или жаждеши прияти приход себе или сыну позлачнее - возьми в руки динарий и найди, где живет Аполлинарий».

И очень сильно ярославцы осерчали на актера Михаила Щепкина, бывшего тут с гастролями. Когда к Михаилу Семеновичу пришли за подаянием монахи, он произнес:

- До сих пор все, что давал мне Господь, я брал, но сам предложить ему что-нибудь не смею!

Этот экспромт успеха не имел.

Кстати, и при советской власти храмы Ярославля славились на всю страну. Известен случай, когда Алексей Толстой, будучи в Ярославле по своим важным писательским делам, перед отъездом вдруг потребовал, чтобы ему устроили экскурсию по самым знаменитым церквям города. Надо было срочно ехать, его ждали неотложные надобности в других российских городах. Толстого отговаривали, но «красный граф» своего добился.

Ираклий Андроников потом записал: «Едем к Илье Пророку. Рассматриваем старинные фрески. Алексей Николаевич делает тонкие замечания, восторгается шумно».

Можно представить себе эту сцену. Вальяжный сочинитель в окружении секретарей, помощников и прочей свиты оставляет государственные дела, чтоб насладиться зрелищем церковных фресок. Половина окружающих его - сотрудники Лубянки, Толстой это прекрасно понимает. И осознанно идет на риск.

Видимо, и он подпал под влияние «уверенной зоны приема».

Мария Бахарева

Теткина глушь

Саратов: я от себя любовь таю, а от него тем более

I.

Путеводители по Волге посвящают Саратову короткие сухие главки: «один из крупных промышленных центров страны», «весьма разв. судовое движение по Волге», «в центре много особняков, обществ. зданий в стиле модерн, псевдоготики, барокко», «в городе 10 вузов». Да что там путеводители - сами же саратовцы, когда задаешь им вопрос «Чем примечателен ваш город?», тушуются и заученно повторяют все те же зубодробительно скучные факты: красивые дома, длинный мост, развитая промышленность, Столыпин, оперный театр, «еще платье полосатое… музей… впрочем, я не помню».

Особенно выдающихся памятников архитектуры в Саратове нет; никаких масштабных драматических событий в городе не случалось; ежегодно до революции проходившая здесь ярмарка, в отличие от какой-нибудь Макарьевской, имела исключительно местное значение; во время Великой Отечественной Саратов был хоть и довольно близким к линии фронта, но все же тылом. Даже «великие земляки» при ближайшем рассмотрении оказываются лицами второго эшелона: и Чернышевский, прямо скажем, не Лев Толстой, и Федин - едва ли не самый бесцветный из «Cерапионовых братьев», и Яблочков изобрел «электрическую свечу» на два года позже, чем Лодыгин.

В литературе Саратов также не оставил яркого следа. С легкой руки Грибоедова этот город если и упоминается в беллетристике, то мельком, как вечное место ссылки или просто богом забытый край, где доживают свой век маленькие люди вроде чеховского Якова Васильича с лошадиной фамилией: «После того, как его из акцизных увольнили, в Саратове у тещи живет». Литература, как это часто бывает, отражает реальность - в Саратове действительно часто проводят старость и отбывают наказание. За неимением других поводов для гордости саратовцы гордятся и этим. Список именитых узников города знает каждый. Радищева, Костомарова, Лидию Чуковскую, Николая Вавилова и с недавних пор Эдуарда Лимонова чтут как земляков. Стокгольмский синдром наоборот: тюремщики питают слабость к заключенным.

II.

Как всякий провинциальный город без особых достоинств, Саратов полон амбиций. Здесь на каждом шагу висит лозунг «Саратов - столица Поволжья», а экскурсоводы пытаются поразить редких туристов местными достижениями. В Саратове был основан первый в России стационарный цирк, третья в России консерватория, первый детский театр, первая общедоступная художественная галерея. Из недавних достижений - открытый в 2002 году первый в стране памятник Петру Столыпину. Но турист с любопытством озирается по сторонам и видит то, что городские власти желали бы от него скрыть. Он хочет осмотреть общедоступную галерею, но оказывается, что та уже несколько лет закрыта на реконструкцию. В цокольном этаже консерватории работает торговый центр, в котором продаются поддельные сумочки Louis Vuitton. Из-за угла детского театра выходит дряхлая старушка и выливает на обочину ведро помоев.

- Предлагаю вам осмотреть диораму «Саратов - вчера, сегодня, завтра»: панорама города со стороны Волги в конце XIX и в конце XX веков, - говорит экскурсовод. - Это ювелирная работа. Подобного нет ни в каком другом городе Поволжья.

Дальше следует тщательно заученный текст; экскурсия по диораме («Набережная - задворки или лицо старого Саратова») уже много лет входит в обязательную программу экскурсоводческой практики исторического факультета Саратовского университета, так что каждый выпускник знает ее наизусть. Меж тем диорама за эти годы сильно изменилась, в ней проявился подлинный драматизм: в XX веке гостиница «Словакия» рухнула на набережную, часть Соколовой горы сползла в воду, в XIX веке пароход накрыло колокольней стоявшей неподалеку церкви, мостки пристани перекосило. Туристы восхищенно присвистывают, экскурсовод смущается и сбивается с заученного текста.

- Из-за недостатка финансирования диорама сильно пострадала от времени, но вы же все равно можете оценить ювелирность работы! А в ближайшем будущем город планирует ее отреставрировать!

Особенно совестливые гиды после этих слов окончательно тушуются и стараются побыстрее увести свою группу в сад «Липки» или на проспект Кирова, ведь обещания скорой реставрации диорамы они расточают не меньше шести лет. Одна радость - редкий турист приезжает в Саратов дважды, так что проверять слова экскурсовода все равно никто не будет.

III.

Саратов похож на нечистоплотного щеголя, который каждый день надевает свежие крахмальные рубашки, пренебрегая душем. «Летом - песочница, зимой - чернильница», - говаривал Пушкин об Одессе. Это определение идеально подходит и Саратову: он официально числится среди самых грязных городов России. Стоит свернуть в переулок, тут же наткнешься на кучу мусора. В жаркие дни клубы потревоженной ветром пыли безнадежно дезориентируют прохожих, а стоит пройти хотя бы короткому дождю, и улицы покрываются непролазной грязью. Проблему усугубляет и то, что в Саратове нет асфальта. Точнее, формально он есть, но на практике дороги почти сплошь покрыты глубокими, до земли, выбоинами. «Мне на указатели смотреть не надо, я жопой чувствую, как в Саратов въезжаю, - часто повторял старший брат моего бывшего мужа, дальнобойщик, объехавший всю страну. - Таких дорог больше нигде нет, вот те крест». Автолюбители, обсуждая на интернет-форумах летние поездки к морю, предостерегают друг друга: «Я два года назад переднюю подвеску разбил по дороге мимо Саратова», «Между Сызранью и Саратовом дорога, как после бомбежки».

В историческом центре, будто грибы, плодятся рестораны, ночные клубы и супермаркеты. Рядом с ними сохраняются очаровательные дореволюционные особнячки, патриархальные частные домики с вишневыми деревьями у крылечка и маленькие доходные дома в два-три этажа. Картина почти идиллическая, особенно если не знать, что едва ли не в половине этих домов из удобств есть только электричество, газ и холодная вода. Горячая вода и канализация - роскошь, до сих пор недоступная многим саратовцам. По субботам к общественным баням тянутся вереницы жителей центра города с тазиками, а во дворах особнячков, под сенью вишен прячутся деревянные сортиры с непременным окошком в виде сердечка. Добиться подключения к городской канализации почти нереально. Молодые и активные решают эту проблему, смело оборудуя дома санузел и незаконно подключаясь к системе ливневых стоков. Пожилые и безденежные просто выливают помои на обочину, откуда они через решетки попадают все в тот же сток.

Ливневые стоки впадают в Волгу чуть выше речного вокзала. Никакие особые системы очистки там не установлены, так что горожане прозвали это место устьем речки Говнюевки. Название беззлобное, отвращения к собственным фекалиям, растворенным в дождевой воде, саратовцы не питают. Многие из них, ленясь идти километр по палящему солнцу до городского пляжа (он находится на острове посреди Волги), с удовольствием загорают и купаются прямо рядом с устьем ливневой речки. Это так называемый собачий пляж - малопрестижное, зато всегда доступное место отдыха. Много вокруг и рыбаков: клев здесь отличный, рыба крупная, упитанная.

IV.

Несмотря на все это, на случайного человека Саратов производит скорее приятное впечатление. Я знаю изнанку города, потому что выросла в нем. Но, проведя здесь несколько дней после пятилетнего перерыва, я наконец смогла ощутить себя равнодушным туристом - и город мне понравился. Разрушающиеся особнячки и заросшие репейником дворы полны очарования. Их просто обязаны любить художники - странно, что в каждом из таких дворов не сидит по человеку с этюдником. На центральной улице - пешеходной Немецкой, она же проспект Кирова, она же «саратовский Арбат» - обилие уютных летних кафе. Несколько лет назад они поражали заезжих москвичей небывалой дешевизной, но сегодня цены почти сравнялись со столичными. Тем не менее в кафе можно приятно провести летний вечер, выпивая, закусывая и любуясь девушками. Красавиц в Саратове много, на каждой второй - микрошортики или юбка, больше напоминающая пояс, у каждой из-под топа кокетливо выглядывают завязки купальника. Они ходят по Немецкой взад-вперед, по двое или по трое, негромко смеясь и кокетливо оглядываясь на столики. Это не проститутки, даже не думайте, - те работают в других местах, не маскируясь. По проспекту гуляют простые студентки и старшеклассницы в надежде нескучно скоротать вечер. Через несколько кругов они встретят компанию старых знакомых и сядут в кафе пить пиво, или переместятся на набережную, или пойдут на дискотеку. Или какой-нибудь незнакомец пригласит их за свой столик поболтать, а потом сядет с ними в такси, и они отправятся купаться. Возможно, этим незнакомцем будете вы. В конце концов, Волга и девушки - единственное, что придает смысл существованию города Саратова.

Олег Кашин

Гламурная стерлядь

Разговор о геральдике на волгоградской крыше

I.

У Волгограда скоро будет новый герб. С тем, что прежний никуда не годится, никто не спорит: принятый в 1968 году, он вобрал в себя все антиэстетические черты раннего застоя. Шестеренка, сноп пшеничных колосьев и, поскольку Волгоград город-герой, - звезда Героя Советского Союза. К тому же у герба есть и множество сугубо геральдических недостатков: щит разделен на две половины, верхнюю занимает звезда, нижнюю - шестеренка. Государственный герольдмейстер Российской Федерации Георгий Вилинбахов в письме председателю комитета по градостроительству и архитектуре Волгограда Алексею Антюфееву по этому поводу иронически заметил, что такая композиция могла быть оправданна «только в том случае, если бы Волгоград был образован слиянием двух городов, из которых один был городом-героем, а второй - промышленно-сельскохозяйственным центром».

В общем, проблема назрела давно, и власти наверняка решили бы ее, но как-то было не до того: сначала мэра Евгения Ищенко посадили в тюрьму, потом долго судили, потом выбирали нового мэра, потом выбрали. Новый глава города Роман Гребенников оказался коммунистом, и это многих сильно взволновало. Только когда все успокоилось, местная дума взялась за символику. На 23 июля назначены публичные слушания, в ходе которых каждый волгоградец сможет прийти и высказаться по поводу проекта нового герба, а после дума примет соответствующие поправки в устав города. До этих слушаний в гордуме ежедневно работает специальная приемная, в которую можно прийти со своими предложениями относительно символики. Горожане, однако, не ходят - я был первым посетителем, и мой визит консультантов гордумы, скучающих в этой приемной, изрядно удивил.

II.

Проект герба, впрочем, уже готов и, более того, одобрен Георгием Вилинбаховым («Представленный проект безупречен по своему геральдическому и художественному качеству, не вызывает никаких возражений и замечаний и безусловно рекомендуется нами к утверждению», - написал он исполняющему обязанности мэра Роланду Херианову). Это именно новый герб: вернуть Волгограду дореволюционную символику Царицына не позволяют геральдические правила; до революции Царицын входил в Саратовскую губернию, нынешний же Волгоград - губернский центр, а гербы губернских городов должны отличаться от остальных; кроме того, герб должен обозначать и геройский статус Волгограда - Царицын городом-героем по понятным причинам не был. Поэтому городские власти обратились к местному художнику, профессору педагогического университета Владиславу Ковалю с просьбой сделать из старого герба новый.

Почему обратились к Ковалю, понятно. Этот человек знаменит не только как художник (а он действительно знаменит - дружит с самим Никасом Сафроновым и даже написал его портрет для юбилейного каталога. Стал бы великий Сафронов доверять эту работу кому попало? Конечно, не стал бы), но и как геральдист: помимо прочего, рисовал первые постсоветские почтовые марки и Георгия Победоносца для копеечных монет по заказу Центробанка.

Проект Коваля, который обязательно будет принят 23 июля, основан на старинном гербе Царицына, созданном герольдмейстером Петра Великого Франциско Санти. На нем были изображены крест-накрест две серебристые стерляди на красном щите. У Коваля герб выглядит так: щит со стерлядями венчает корона (губернский центр), внизу к щиту прикреплена золотая звезда (город-герой) в обрамлении дубовых (боевая слава) и лавровых (слава трудовая) листьев, с боков щит поддерживают два мужчины, один в обмундировании стрельца XVII века, второй в советской военной форме времен Сталинградской битвы. Щитодержатели - тоже привилегия губернской столицы, обычным городам они не положены. У городской думы, кстати, по поводу щитодержателей свое мнение. В общественной приемной висит изготовленная кем-то из депутатов альтернативная версия герба. На ней щит со стерлядями слева и справа поддерживают два медведя со знаменитой картинки «Превед, медвед!».

III.

Владислав Коваль живет на крыше. Точнее, его мастерская - это маленький домик на крыше девятиэтажного жилого здания Союза художников на углу проспекта Ленина и улицы Краснознаменской. Мастерскую Ковалю предоставили 24 июля 1980 года, и он с друзьями начал справлять новоселье, а назавтра, когда стало известно, что умер Владимир Высоцкий, у художников осталась только одна вобла, Высоцкого помянуть было нечем, и Коваль повесил ту воблу в рамочку, и эта рамочка с воблой до сих пор висит на стене. Гостей художник принимает прямо на крыше. Мы сидим, пьем чай, смотрим на Волгу, Коваль рассказывает о гербах.

- Вот смотри. - Художник кладет передо мной рисунок двуглавого орла - в дореволюционной его версии, с орденом Андрея Первозванного, висящим на щите с гербом Москвы. - Это не просто герб, это карта. Левая голова - европейская часть России, правая - Сибирь и Дальний Восток. Корона сверху - это Северная Пальмира, столица, Петербург. Сердце - Георгий Победоносец, Москва. Хвост - юг, Кавказ. Сможешь показать Царицын?

Вариантов не остается - показываю на орден Андрея Первозванного.

- Правильно, - радуется Коваль. - Живот. Город, который отдал жизнь за Россию. Цепь ордена - это пуповина. Значит, перекрещенные стерляди - это Андреевский крест. Правда же? Двуглавый орел врать не будет. Кстати, ты не задумывался о том, что значит буква «н» в слове «Царицын»? Это же так просто - Небесная! Царицын - город Царицы Небесной, город Богородицы. Город, который спас мир.

IV.

Похоже, этот человек не только художник. Теория Коваля несколько шизофренична, но, как и полагается сумасшедшей теории, весьма убедительна.

- Всякий символ материален, - говорит художник. - В Ярославской области, например, был город Молога, которого больше нет - его затопили, когда строили Рыбинское водохранилище. Я увидел герб Мологи и обомлел: на гербе изображен ярославский медведь, стоящий по колено в синем поле, то есть в воде! А внизу, под водой, нарисованы стропила, крыша затопленного дома. Герб еще в 1778 году предсказал судьбу своего города! Двуглавый орел предсказал покорение Сибири и строительство Петербурга. Герб Царицына - тоже предсказатель. Две рыбы обозначали реки - Волгу и Царицу. Но понятно же, что Царица Волге не ровня, от Царицы сейчас и не осталось уже ничего. Вторая рыба - это Дон-батюшка. Ты понимаешь?

Я честно признаюсь, что не понимаю. Коваль сокрушенно качает головой.

- Ну как же! Герб Царицына предсказал строительство Волго-Дона! Он предсказал, что именно в Волгоградской области встретятся две великие русские реки. И это не единственное его предсказание. Коммунисты в 1968 году убрали стерлядь с герба - и стерлядь исчезла из Волги. Совсем!

То же самое касается имен, - продолжает художник. - На Руси никогда не называли города с корнем «-град», есть только два исключения: Екатериноград и Павлоград. А вообще всегда использовали «-город»: Новгород, Звенигород. Потому что город - это когда ограждают пространство для жизни, а град - это то, что с неба падает. Град - грозящий адом! Вот был город Санкт-Петербург, город святого апостола Петра. Переименовали в Петроград - и тоже предсказали судьбу. Убрали «Санкт» - что осталось? Камень, грозящий адом. Ну-ка, что у нас было оружием пролетариата? Вот и получилась революция. Потом был Ленинград - Ленин, грозящий адом. Предсказали блокаду. Царицын стал Сталинградом: Сталин, грозящий адом. Сорок второй год был предрешен.

- Теперь Волгоград - Волга, грозящая адом, - подхватываю я, но художник меня останавливает.

- Нет, нет. Волгоград - это вообще не имя. Это географическое обозначение. Город на Волге и все. Самара - это волгоград, Саратов - волгоград, Нижний - тоже волгоград. А наш город остался без имени. Притом что имя у него есть, красивое имя, гордое - Царицын. Имя, данное при рождении, записанное в святцах. Абсурдно же говорить: Волгоград основан в 1589 году. Или: царь Петр был проездом в Волгограде.

Возражаю: но ведь еще абсурднее говорить «Царицынская битва». Город вошел в мировую историю под совсем другим именем. Коваль не спорит.

- Именно, именно! На всех мировых картах Волгоград обозначается Сталинградом, и мы должны вернуть городу это имя. Но в скобочках, как исторический псевдоним: Царицын (Сталинград). Скобочки должны быть кладбищенской оградой, и это тоже очень важный символ. Наш город немыслим без кладбищенского духа, но пускай этот дух останется за оградой. Никто ведь не хочет жить на кладбище.

V.

Только у трех городов нынешней Волгоградской области были свои гербы до революции - у Царицына, Камышина и Царева (сейчас Царев - маленький поселок в Ленинском районе). Владислав Коваль придумал гербы для всех городов области. Самый симпатичный герб (пока в проекте) - у райцентра Котово. На гербе нарисован, естественно, кот, стоящий на задних лапах и держащий в передних каравай. Такой герб очень подошел бы уютному маленькому европейскому городку с трактирами, пекарнями и каким-нибудь смешным музеем кошек. На самом же деле Котово - город нефтяников с населением 28 тысяч человек и, судя по описанию на официальном сайте города, ужасная дыра, которой больше подходит нынешний герб - колосок и нефтяная вышка.

Еще Коваль нарисовал проект герба всей Волгоградской области, который вроде бы поддерживает губернатор Николай Максюта, и скоро этот герб тоже выставят на народное обсуждение. Он практически полностью повторяет герб областного центра: те же стерляди на щите, только в роли щитодержателей - женщина и мужчина, Волга-матушка и Дон-батюшка, а на щите четыре восьмиконечные звезды и одна девятиконечная, в сумме число лучей этих звезд равно числу районов области, 33. На современном гербе области нарисована Родина-мать Вучетича с Мамаева кургана. Коваль считает, что такой герб Волгоградской области не нужен.

- Ну вот скажи мне, пожалуйста, какое отношение женщина с мечом имеет, допустим, к Урюпинску? - восклицает художник. - Родина-мать? Не мать она мне! У моей матери не было меча. Родина-мать - это когда с ребенком, а эта женщина - валькирия, абсолютно языческое сооружение. Я вообще считаю, что памятник на Мамаевом кургане нужно демонтировать. - Видя мои округляющиеся глаза, художник начинает говорить торопливее. - Да не снести, просто перенести куда-нибудь в степь, где бои были. А на самом кургане, это я придумал, сделать площадку в форме пятиконечной звезды, которую хорошо бы усеять сотнями тысяч маленьких звездочек по числу погибших. Чтобы у каждого, кто поднимется на эту площадку, было желание снять обувь или даже просто упасть на эти звезды, поцеловать их. Представляешь, сотни тысяч звездочек, очень сильно. А рядом храм.

VI.

Потом Владислав Коваль водит меня по своей мастерской. Кроме воблы в рамочке на стене висят свитер ручной вязки с двуглавым орлом (Коваль еще в советские времена ходил в нем на эфиры волгоградского телевидения, доводя до истерик тогдашних цензоров) и картины - портреты богатых волгоградцев и просто друзей. Портрет, конечно же, Владимира Путина: президент гарцует на коне на фоне бело-сине-красного неба; Коваль объясняет, что президент скачет из красного прошлого через невнятное настоящее в светлое будущее, а часы на правой руке символизируют невозможность третьего срока, потому что закон важнее народной любви; в складках президентского рукава можно разглядеть лик Богородицы. Картины-иллюзии (одна называется «Возвращение на берег»: море, скалы, на берегу стол со смятой скатертью, под столом валяются бутылки от шампанского. Скалы при этом складываются в фигуру лежащего лицом в стол мужчины, а складки скатерти - в новые скалы).

Бесспорно, Коваль одержим живописью и геральдикой. Еще бесспорнее то, что он если не сумасшедший, то такой конкретный чудак, шукшинский Николай Николаевич Князев. Впрочем, чудачество простительно. Когда у художников-соцреалистов, чья фантазия не выходит за пределы колосков и шестеренок, геральдическое дело отбирают по-настоящему увлеченные геральдикой люди, это все-таки здорово.

Но было бы еще лучше, если бы рядом с этими увлеченными людьми геральдическую ниву возделывали люди, понимающие, к чему можно прикасаться руками увлеченных, а к чему все-таки нельзя. Георгий Вилинбахов (такой же, в сущности, Коваль, но во всероссийском масштабе), критикуя советский герб Волгограда, писал: «Недостатком геральдического характера является наличие в гербе зеленого пояса с тонкой серебряной нитью, никак не обоснованное ни в смысловом, ни в знаковом отношении». Писал, не зная или не желая знать, что этот «зеленый» (на самом деле оливковый) пояс с тонкой «серебряной» (на самом деле красной) нитью - стилизованная ленточка медали «За оборону Сталинграда». Которая, может быть, и безграмотна с точки зрения мировой геральдики, но значит для этого города гораздо больше, чем любая стерлядь, пусть и тысячу раз геральдически обоснованная.

Наверное, геральдика - наука. Но очень опасно бесконтрольно доверять ее узким специалистам. Неровен час, и Родину-мать снесут. Задвинут в чистое поле.

Павел Пряников

На безрыбье

Астраханцы привыкают питаться нефтью, а не икрой

Спрятали Волгу

В первое воскресенье июля, в День рыбака, два километра набережной в центре Астрахани обнесли железным забором трехметровой высоты. Это местный филиал «Газпрома» преподнес горожанам подарок: к 450-летию Астрахани, которое грядет в будущем году, берега оденут в гранит, поставят лавки, фонари, фонтаны и гигантскую Царь-рыбу из бронзы, высадят деревья; работы обойдутся в 2 млрд рублей. Только народу от таких подарков тяжко -строители перекрыли проходы к самым рыбным местам. А без рыбы зачем фонтаны и лавки, на пустое брюхо ими любоваться?

- Теперь на речной вокзал хожу ловить. Так и его скоро забором обнесут, от людей Волгу спрячут. А тут ведь подлещики, таранька… - возмущается Валентин Андреевич, мужчина лет пятидесяти пяти, уволенный по сокращению штатов с судоремонтного завода. - С килограмм за вечер наловлю, вот тебе и животный белок. А овощи и фрукты свои, с огорода.

В отличие от других крупных волжских городов по Астрахани не проехал каток индустриализации - так, построили в свое время с десяток заводиков, которые теперь по большей части благополучно умерли. Словно завершив многовековой круг, Астрахань сегодня вернулась к изначальному состоянию - жизни за счет Волги. Население, освобожденное от ярма социалистического (да и, как вскоре выяснилось, капиталистического) соревнования, занялось тихой, мирной деятельностью: рыбалкой, огородничеством, извозом и обслуживанием. Рыбалка в этой экономике натурального обмена по-прежнему ключевой сегмент. Но совокупный вылов за последние десять-пятнадцать лет, по приблизительным подсчетам, упал в 2-3 раза.

Тетя Света с главного городского рынка Селенские Исады торгует рыбой уже 25 лет. И год от года работы у нее становится меньше. «Раньше-то как было: пришел теплоход из Москвы, и вот тебе недельный заработок. Все сюда ехали за рыбой и икрой, полно было немцев, французов, финнов, москвичей. Семьдесят рублей чистыми в 1985 году каждый теплоход мне приносил. А сейчас хорошо если двести рублей».

Астрахань подкосил запрет на вылов осетровых. Царь-рыба тут - как золотой песок на Клондайке, все хотят ее поймать и вмиг обогатиться. Пускай везет одному из ста тысяч, мечта не умирает. По городу ходят байки

о счастливчиках, добывших белугу.

«Я сам знаю такого. Три года назад он поймал белугу на триста пятьдесят кагэ, сто килограммов икры в ней было, парень однокомнатную квартиру справил», - блестя глазами, рассказывает главный инженер завода «Русская икра» Николай Иванович. На его заводе о «золотой лихорадке» напоминает только чучело белуги: «Русская икра», некогда лидер отрасли, сырьевой гигант, пришла в упадок.

«Никакой жизни не стало», - бьет кулаком по столу крепкий хозяйственник Вячеслав Иванович Миронов, президент Ассоциации предприятий по добыче и воспроизводству осетровых, в прошлом гендиректор «Русской икры» (он и сейчас не бросает завод, работая здесь советником). Словно в подтверждение его слов в кабинете гаснет свет. «Веерное отключение электричества в городе началось. Ну ничего, мы сейчас дизель запустим, чтобы наши холодильники не разморозились».

В холодильниках 70 тонн сома. Кто-то позавидовал бы такому улову. Но у Миронова же завод, а не лавочка.

«С 1927 года ловил наш завод осетра. Пик пришелся на 1990 год: двадцать тысяч тонн осетровых и две тысячи тонн черной икры. На двести миллионов долларов! А что сейчас? Дали мне квоту на 2007 год - одну тысячу тонн частиковых (подлещик, судак, щука, вобла). А на осетровых уже четыре года не дают! Рабочих на трехдневную неделю перевожу! Миллион долларов в год - вот и весь доход! Тридцать кораблей на причале гниют - ловить не дают!» Миронов расходится не на шутку. Но на вопрос, кто виноват, дает короткий ответ: «Мафия». Кто состоит в «мафии», кто ею заправляет? Молчит.

Зато виноватых охотно называют на Селенских Исадах: местная власть, криминал и правоохранительные органы. Правда, кроме «мафии» здесь недобрым словом поминают Чубайса и олигархов. «Второй год энергетики на две недели раньше срока воду с верховий спускают. От холодной воды рыба обратно в Каспий уходит, а дальше к казахам и азербайджанцам. А еще нефть у нас и газ стали добывать. Вот и набурили дырок олигархи - в наших карманах», - жалуется продавщица тетя Света.

А Миронов хвалит прежние, ельцинских времен власти. «Вот Пал Палыч Бородин был человек, не то что сейчас люди! В 1998 году приехал к нам, подписал бумагу на гарантированную доставку в управделами президента двухсот тонн осетра и двух тысяч тонн частиковых в год. Никто против этой бумаги пойти не мог!» - с горечью вспоминает рыболов.

Час сома

Вылов осетровых запретили из благих побуждений. Поголовье осетра стремительно сокращается, не помогает даже разведение мальков, впоследствии выпускаемых в реку. По данным Миронова, в Астраханской области рыбзаводы ежегодно выращивают 60-70 млн мальков. Куда те потом деваются, статистике неизвестно.

Известно местным жителям. Ловить осетровых частникам официально запрещено, однако население вовсю браконьерит, доскребая остатки своего «золота». Миронов говорит о пяти тысячах тонн незаконно добытого осетра в год. За килограмм этой рыбы на черном рынке дают сейчас 160-180 рублей, за килограмм икры - 5-10 тысяч. В путину, в апреле, полгорода отправляются на промысел в дельту Волги, а половина этой половины потом на месяц уходят в запой.

В другое время тут особенно не пьют: не на что. Копят силы для следующей путины да упражняются в ловле на удочку. Все набережные Астрахани, исключая те два километра за забором, забиты удильщиками. Кто-то блеснит щуку и судака, кто-то таскает подлещиков, наживив на крючок кукурузину «Бондюэль», самые предприимчивые ловят сомов. «В соме много жира, на свинину похож. Мясо-то сейчас не каждый купит, а сом вот он, под ногами. Да и туристы берут его, копченого, неплохо. Землечерпалки сейчас все сгнили, дно никто не углубляет, не тревожит, ила много, вот в иле сом, как свинья, и размножается», - разъясняет региональную экономику и гидрографию рыболов-ветеран, 85-летний Сергей Дмитриевич.

И правда, река захламлена. Тут и там вдоль астраханских берегов встречаются кладбища кораблей. Маленькие суда предприимчивые астраханцы пилят на металлолом, большие истачиваются ржавчиной или сгорают - зимой бесприютные гастарбайтеры из Казахстана имеют обыкновение разводить в трюмах костры. Если так пойдет дальше, лет через двадцать Волга освободится от всех примет индустриальной цивилизации. Пожалуй, единственным напоминанием о ней останутся пластиковые бутылки, которые местные жители используют в качестве поплавков для сетей - вечером, когда сети снимают, поверхность воды пестрит пустой тарой.

Осетра почти нет, но зарабатывать-то все равно надо. В старом, ветхом центре города каждый второй домик приспособлен под рыборазделочный цех: тут пластуют, засаливают и провяливают рыбу. Справляются с работой человек пять, еще один отгоняет или травит мух. За лето надо успеть насушить добычи на весь год, а потому в дело идут любые помещения; например, пришлые казахи вялят рыбу даже в заброшенном доме культуры завода им. К. Маркса.

На острове Заячий владелец такого цеха Мехмет жаловался нам на жизнь, демонстрируя отменное знание потребительского рынка. «Вот у вас в Москве жрут эту гадость из сушеных кальмаров. А нашу воблу не едят! А куда мне сбывать триста тысяч штук сушеной рыбы? Тут-то кому она нужна, все сами сушат. Раньше в Сочи возили воблу, так там теперь тоже на москвичей все хотят быть похожими, не едят наш продукт». В свете пропаганды нанотехнологий Мехмет стал задумываться о научном подходе к переработке рыбы. «Говорят, какие-то гормоны можно из рыбы получать или биодизель. Нет у вас в Москве такого ученого нам в помощь?»

Свет с Востока

На Москву астраханцы надеются, но москвичей вместе с тем побаиваются. «Москвичи скупили в дельте Волги все пансионаты, понастроили там турбаз и ловят теперь рыбу, как белые люди. Отгородились от нас колючей проволокой или заборами, ружьями пугают. А там ведь как раз осетры, судак. Один москвич-бизнесмен привозил на время столичный ОМОН - охранять свои владения от нас. А что они там за заборами делают - может, током рыбу бьют или радиоактивные отходы сливают в Волгу, - проверить некому», - возмущается продавщица тетя Света.

Московский ОМОН - вообще одна из главных тем разговора. Как и на гражданских москвичей, на него надеются и одновременно боятся. Его привозят на путину, в апреле-мае, потому что подозревают астраханский ОМОН в сговоре с местными браконьерами. Москвичи оцепляют зоны нереста в дельте Волги - фактически вводят чрезвычайное положение. Внутрь зоны ОМОН запрещает провозить водку, наружу - свыше десяти штук рыбы (осетр - безусловное табу). Дело на первый взгляд правильное. Но от необъявленного ЧП страдают прежде всего простые рыболовы. «После ухода воды в ериках кишмя кишит сазан. К августу, когда водоемы пересохнут, он все равно погибнет, а нам его не дают ловить больше девяти штук, да еще и дубинками грозят. Где тут справедливость?» - сетует Сергей Дмитриевич. Однако при должном старании эта квота - не препятствие сытому существованию и даже заработку. Один сазан может потянуть килограммов на пять и больше, ходки за ним можно делать каждый день и к концу сезона навялить до тонны продукта. А это 80 тыс. рублей - столько получают за год работы на местных, чудом сохранившихся, немногочисленных заводах.

А вот к кому однозначно положительное отношение - так это к иранцам. Персы открывают тут свои предприятия, а главное - не пьют спиртного. Да еще и не обманывают. Консульство Ирана - самое современное и богато украшенное здание в Астрахани. «Хорошие люди, почти советские, слово держат. И очень чистоплотные, почти все каждый день моются. Их у нас уже тысяч двадцать, завидные женихи для местных девушек»,- говорит сотрудник администрации Селенских Исад татарин Рамис.

О неумении местных бизнесменов держать слово рассказал таксист Валерий. По его словам, подпольные торговцы икрой и осетриной находятся в сговоре с милицией, и это в конечном счете подрывает доверие к рыбному бизнесу. «В прошлом году я был свидетелем по уголовному делу - подвез одного москвича, который на рынке из-под полы купил двадцать килограммов черной икры за сто тысяч рублей. Посадил его в машину с товаром - через десять минут нас тормозят менты, икру у москвича отбирают, составляют протокол. В итоге дали ему год условно и присудили пятьдесят тысяч рублей штрафа. Ну кто из приезжих после таких подстав тут бизнес вести будет?»

Бог и газ

Рыболовецкий упадок Астрахани привел к тому, что местные жители заинтересовались сектами. Одна из самых многочисленных «параллельных» церквей в городе - Свидетелей Иеговы. На дышащем на ладан мосту через Волгу мы встретили двух старушек, с просветленными лицами бредших из молельного дома. «Петр-сапожник там у нас за главного. Что за чудо-человек! Не сквернословит, кормит голодных, американскую одежду среди бедных распределяет! А главное- он нас не ругает, а все время хвалит. Сейчас же человека везде ругают, отовсюду гонят. Принесла я в православную церковь стульчик складной, ноги у меня больные, не могу службу стоять. Так поп меня выгнал и приказал больше не приходить. А к Петру люди потому и тянутся, что он добрый, человек пятьсот уже у Свидетелей Иеговы, молельный дом давно уже всех не вмещает», - как молитву, чеканит Алевтина Давыдовна. На прощание она дарит нам брошюры Свидетелей Иеговы, а сама поторапливается поливать огород.

Кроме этой секты в городе есть приверженцы Анастасии, рериховцы (в основном калмыцкая интеллигенция), методисты, пятидесятники и еще дюжина альтернатив официальным православию, мусульманству и буддизму. Конечно, основная причина их популярности - не столько отсутствие в городе общественной жизни, сколько благотворительная деятельность. Тем же старикам, которые уже не способны ловить рыбу в товарных количествах или выращивать тонны арбузов и помидоров на продажу, как прокормиться?

Когда закончится рыба (а почти все местные жители уверены, что она закончится скорее рано, чем поздно), астраханцы все равно не покинут эту местность: они смогут прожить огородами, а чуть позже, лет через десять, еще и «Газпромом» да «Лукойлом». На нефтяников и газовиков вся надежда. «Нас тут миллион человек в области, считая мигрантов-казахов, - как в Кувейте. «Газпром» и «Лукойл» обещают скоро начать добычу углеводородов на шельфе Каспия и завалить нас нефтедолларами, по три тысячи долларов в год на каждого придется! И ничего для этого народу делать не надо, просто так давать деньги будут! Воистину Бог велик, что сотворил нашу золотую землю!» - пророчит продавщица тетя Света. Она согласна еще лет десять потерпеть ненавидимых ею олигархов. Все равно ведь от рыбы светлого будущего не дождешься.

Евгения Долгинова

Остывающая река

Как живет малый город Поволжья

I.

Она - ему, 1948: «Другие поучали, а только вы сумели вызвать интерес к науке. И говорить сейчас вам могу только словами к сонате Бетховена из “Гранатового браслета”».

Он - ей, 1949: «Родная моя, любимая! Все, что касается тебя, сосредоточено у меня в особом центре, и на этот центр курортный бром не действует. Наоборот, по мере общего успокоения ощущения из этого центра становятся сильнее, но это не вредно - ощущения эти здоровые, они зовут к жизни, работе, человеческим радостям. Эти радости мне хочется делить с тобой… и еще мне хочется, чтобы ты была рядом со мною. Всегда».

Я читала это под сиротским светом гостиничной голой лампочки; за открытым окном наличествовали все признаки роскошной волжской ночи - комары и звезды особой яркости, лунная дорожка и огнь далекой баржи, цикады, молодежный треск мотоциклов и застенчивый девичий мат. В 46-м, когда все начиналось, была, наверное, такая же ночь, - по неоригинальному ходу мыслей мне хотелось, чтобы - почти такая же, с цикадами и запахом остывающей реки. Терапевту Галине Тимошенко - красавице украинке, молодой вдове - было чуть больше тридцати, а хирургу Ивану Виноградову- сыну священника, военврачу трех войн, новатору-исследователю, эрудиту, поэту, переводчику - хорошо под шестьдесят. Значит, у нее - восторг перед Учителем (всегда на «вы»), у него - прощальный свет любви последней, зари вечерней.

Работали они вместе всего три года - в центр полетели доносы о служебном романе женатого доктора, и Галину Ивановну перевели в сельскую больничку, в соседний район (из ее дневника: «И нашу красивую дружбу, и, как песня, совместную работу суд людской преследует, гонит. Вся душа избита, с каждым толчком сердце чувствует, как она болит»). Она подняла эту больничку и стала отличным хирургом, одним из самых знаменитых в Чувашии, - но он, конечно, главнее, он более знаменит. Сегодня Козловская районная больница, где они работали, носит имя Виноградова, а больница Арабосинская, куда ее перевели, - имя Тимошенко. Они переписывались и виделись на научных конференциях; она еще успела открыть его мемориал в районном музее в 1999 году. Это история строгая, нежная и прекрасно недоговоренная: и через шестьдесят лет в Козловке спорят, был ли роман, медсестра Евгения Егоровна Гордеева - в 46-м ей было 18 - убеждала меня, что не было, слишком духовные люди, культурные и красивые, и повторяет: «тонкие, красивые и культурные», а что задерживались вечерами, так спорили про литературных героев и обсуждали научный вопрос. Несколько брошюр про героев земли козловской врачей Тимошенко и Виноградова (каждый тираж - 150 экземпляров) написал Володя Данилов, журналист районной газеты «Ялав» («Знамя»; в Чувашии большинство СМИ двуязычные).

Под окном, на набережной, меж двумя невидимыми умеренно трезвыми горожанами происходил острый метафизический разговор.

- Хорошее в жизни - это, бл…, неизвестность. Человек не должен знать, что с ним будет, у него должна быть неизвестность. Но я боюсь, когда мне неизвестно. Боюсь, как говно боюсь, если не понимаю. И я не хочу!

- А она что?

- Она говорит - ехай, а я подумаю. А я думаю: я сам подумаю. Нужна ты мне, не нужна.

- А она что?

- Ты вообще? Она говорит: ехай.

Он - ей, 1950: «Флегмоны в большинстве случаев поступают с Карачевского и Янгильдинского участков и являются результатом плохого лечения простейших гнойничковых заболеваний».

- Я говорю: ты что, живешь два раза?

Волжская ночь: голоса, голоса, голоса.

II.

12- тысячный райцентр Козловка находится в 95 км от Чебоксар, и хотя 70% его населения -чуваши, это очень русский и очень российский город.

В том смысле, что знакомство с ним дает равные поводы для социального оптимизма и социального же отчаяния. Шаг влево - благостный городок-сувенир на Волге, услада туристического взора, шаг вправо - депрессивная, медленно спивающаяся провинция, шаг назад - растет и ширится благосостояние трудящихся, шаг вперед - голая, кричащая, уродливая нищета. Вот так выйдет московский приезжий на отреставрированный берег, изумится ясности речного горизонта и пышности двух зеленых гор - Крутышки и Пушкинской, меж которыми зажата Козловка, «О Волга, - скажет, - колыбель моя! Любил ли кто тебя, как я?», посмотрит на баржи, на идиллическую белую пристань, бредущую по пляжу пятнистую корову - совсем не изможденную, в отличие от нечерноземной говядины, а хорошую корову, круглобокую - и поймет: здесь что-то не так. Возрождение и деградация в Козловке - не последовательные, но одновременные процессы. Первый идет снизу, от реки, второй - с индустриальных городских верховьев. Встречные потоки - а вдруг сольются?

В единственной городской гостинице разруха возведена в торжествующий принцип - подмыта, подкрашена и не лишена кокетства: кровать обита зачем-то бывалым дверным дерматином, разбитый и прокисший унитаз напоминает о пьющих питерских коммуналках, кран после долгой задумчивости выдает струю ледяной ржавой воды диаметром со спичку, а вывеска местной жрицы любви размещена прямо на зеркале - номер мобильного, написанный розовой (перламутр, чайный оттенок) помадой и лапидарная подпись «Люблю!». Люблю, паяю, стригу недорого. То же самое - на городском рынке, где с ржавого мушиного прилавка на тебя бросается рваное серое мясо и кричит: «Сто двадцать рублей!», и в единственном кафе на набережной с привкусом собесовской столовой.

При этом нижняя терраса набережной Козловки прекрасна - чисто Ялта. Она пропитана невинно-бесстыдной пляжностью, свойственной многим курортам, здесь матроны безмятежно вносят в магазины свои многоярусные тела, прикрытые лоскутками купальников, редкий мужчина в брюках - почти непременно милиционер, а на службу ходят в резиновых шлепанцах. Летом население Козловки увеличивается на треть: приезжают почти четыре тысячи родственников и друзей аборигенов. Самое парадоксальное, что для этих четырех тысяч в районе набережной не создано решительно никакой инфраструктуры - ни кафе, ни лоточной торговли, ни прочих выгодных заведений. Голая зона. Впрочем, уже через сутки собственное раздражение от невозможности выпить кофе на набережной стало казаться мне отвратительным буржуйским капризом. Не до кофия тут.

Теплоходы стоят в Козловке долго, по шесть часов: часто манкируя и домом купца Волчкова, и музеем Лобачевского, и мемориалом погибшим с отключенным Вечным огнем, туристы рвутся на пляж. Впрочем, сайт kozlovka.ru сообщает, что недавно музей посетил некий математик и до того заслушался экскурсовода, что корабль задержали на сорок минут.

За лето швартуется 60 теплоходов - городу копейка, бабушки несут землянику и пуховые платки. «Александра Свешникова» провожали песней «Как провожают теплоходы», она неслась вслед, временами перебивая радио- голос из рубки, приглашающий отобедать.

Отремонтированная (точнее, подремонтированная) набережная - краса и гордость Козловки. Абсолютный свежак. Белоснежная беседка. Но не было козловчанина, не сообщившего мне про показуху и потемкинскую деревню к недавно прошедшему Дню республики и визиту президента Федорова, вбухали бешеные деньги, а что было-то, вы б видели, ой! помойка! вы б утопли! Что было, нетрудно догадаться, на двадцать метров свернув с дороги, обрамленной наряднейшими бело-зелеными оградками, по которой проводят туристов к Лобачевскому. Отличный асфальт обрывается ровно в середине переулка, и начинаются затейливо вздыбленные буераки со слюдяными лужицами в складках - и в страшную жару вода не успевает высохнуть. «Но это ж хорошо, а? - спрашивала я. - С чего-то надо начинать?» - «Оградки-то заберут, - говорили горожане, жмурясь то ли от солнца, то ли от чего другого, - вот увидите». - «А набережную?» - «Набережную оставят».

В мемориальном доме-музее Лобачевского нет ничего от Лобачевского, кроме самого дома. Он стоял на другом месте, и перевозили его неоднократно, после смерти великого математика здесь попеременно размещались постоялый двор, волостное управление, волисполком, участковая больница. Бронзовый Лобачевский до того похож на молодого Александра Блока, что глаз поневоле ищет рядом портрет Любовь Дмитриевны. Усадьба в Слободке была любимым из имений Лобачевского, как он называл ее - «игрушка», купленная в 1838 году для большой уже семьи, вместе с 1100 десятинами земли и 101 крепостной душой мужеска пола. Игрушка оказалась презанятной (авангардное аграрничество, разведение овец-мериносов на средства от продажи пожалованного императором перстня с брильянтом, хитрые мельницы) и в конечном итоге разорительной. Верхний этаж музея отдан этнографии (на диво изящные, благородных фасонов старые чувашские платья) и современности (вырезки из газет о героических козловчанах). Здесь же - потрясающий парк-дендрарий, с возрожденными кедрами и дивными цветами, кусок другого мира. Впрочем, полярных миров здесь много, они не воюют, они всего лишь искрят.

III.

- Напишите - Козловка живет хуже всех в России!

Так буквально закричала интеллигентного вида женщина, распознав во мне «журналиста с Москвы». Ее поддержала другая. Подошел мужчина в шортах, заговорили все разом. Я услышала историю до слез обыкновенную: про смерть комбината автофургонов - один из крупнейших в стране, в годы войны выпускал У-2, мощное градообразующее предприятие. Жилье, клубы, путевки - все как положено. Едва-едва стали подниматься после 90-х, появились заказы, - пришел частный инвестор, и нет завода; по общему сюжету это похоже на классический рейдерский захват. До перестройки на заводе работали 2500 человек, перед закрытием - 800; выбивали многомесячную зарплату через суд и прокуратуру; некоторые до сих пор стоят на бирже труда. На заводе, впрочем, несколько малых предприятий, сотни две рабочих делают пластиковые окна и прочую ерунду. Остальные уволенные умеренно пьют (в Козловке пьянство регулярное, но какое-то негромкое, с тихим голосом), мелко подрабатывают или мотаются в столицы на халтуру.

Валентина Алексеевна, бывшая ранее на заводе начальником отдела кадров, работает дежурной в гостинице, ее зарплата - две тысячи рублей. Людмила, приятная дама средних лет, тоже дежурная, получает столько же за работу школьным сторожем. Осенью ожидается у работников образования повышение - и Людмила, может быть, станет городским средним классом, выйдет на зарплату в 4,5 тысячи. А цены на ЖКХ - как в Москве.

Но у Людмилы другая печаль.

- Почему Козловку опять превращают в деревню? Мы же город, мы районный город! Военкомат у нас забрали в Урмары, почтовое управление тоже забрали. Чтобы в военкомат попасть, надо десять километров ехать до Тюрлемы, где железная дорога начинается, и потом еще на электричке, - ну почему?

- Ничего себе, - говорю. - Тяжело…

- Понимаете, не просто тяжело. - Она искала слово. - Это ужасно унизительно!

У Козловки также отняли налоговую инспекцию и энергосбыт. По повесткам или всяким недоразумениям со счетами козловчане ездят еще дальше, в город с невероятным названием Цивильск (от реки Цивиль): пятьдесят километров, час на автобусе, билет - с полсотни рублей. За медицинской книжкой - тоже в Цивильск, да не один раз.

Эта рурализация (деурбанизация) тревожит козловчан не меньше, чем поиски заработка. Козловка стала городом ровно сорок лет назад, в 1967 году, - важнейшая веха в ее биографии! Про деревню, принадлежавшую бывшему вятскому губернатору Желтухину, «где грузят много хлеба и построено много анбаров», мир узнал из радищевских «Записок путешествия из Сибири» - в 1797 году. Александр Николаевич останавливался здесь и отметил, что «простяков» (чуваш и черемис) обманывают; также зафиксировал цены на стерлядь. В XIX веке гремела Козловская ярмарка - одна из крупнейших в Поволжье. А с 1938 года Козловка индустриализовалась, стала гордо именоваться рабочим поселком, дослужилась до города - и вот на тебе, уводят столоначальников! Неудивительно, что город затосковал.

IV.

- Ну рыба-то где? - спрашивала я у Колумба. - Почему на Волге нельзя купить рыбы?

- Можно. Морскую…

Рыбзавод в Козловке есть, там перерабатывают привозные брикеты: скумбрию, ставриду. Правда, в магазинах встречаются лещ вяленый и лещ холодного копчения - эка невидаль, он и в Москве встречается. На городском рынке в ответ на вопрос о рыбе советуют постучаться в такой-то дом, там вроде ловили мужики с утра. Тема рыбы не раскрыта. Но промысловая апатия имеет корни скорее исторические: и в те экологически безупречные времена, когда в Волге водились осетры и стерлядь, их тоже не очень-то ловили. На рыбе специализировались живущие на другом берегу марийцы, заезжие нижегородцы, купцы арендовали места в здешних затонах, на ярмарке продавали до 150 пудов за раз. «О рыболовстве, как оно ни сподручно козловчанам, они не имеют, можно сказать, никакого представления», - писал этнограф В. К. Магницкий в 1877 году. Ловля не велась, по его мнению, «в силу неразвитости самих жителей», никаких способов ловли, кроме удочки и садка, не постигших. Так что нынешнее безрыбье - почтенная традиция, и сетовать здесь не на что.

Колумб - настоящая фамилия мэра, а зовут его Валентин Николаевич. В его кабинете - портреты двух президентов: Путина и Федорова. Не портреты маслом, но благородные цветные фотографии, в скромных рамках, «как живые». Под их теплым, лучистым прищуром и происходил наш разговор.

Валентин Николаевич рассказал, что вывод военкомата и прочих инстанций - не его инициатива, а общий по стране процесс укрупнения и централизации органов, который, несомненно, создает гражданам неудобства. Рассказал, что больше всего его волнуют низкие заработки горожан, в среднем те самые 4,5 тысячи. Что молодежь уезжает из города, причем не в Чебоксары - там ловить нечего, а в Казань, Москву и Петербург. Работает вахтовым методом, в основном на стройках. Что в рамках нацпроекта, однако, сносят ветхие дома и строят новые, делают прекрасные дороги. Что безработные отказываются от работы, потому что надо работать восемь часов, а не получать свое минимальное пособие.

- Весь бюджет города, со всеми дотациями, - четырнадцать миллионов. Что вы хотите? - грустно спрашивает мэр.

Но двести лет предыдущего экономического процветания Козловки - прямая заслуга Волги. Сейчас все идет к тому, что Волга снова может стать «маткой-Волгой», «градообразующим предприятием», на этот раз не торгово-транспортным, а туристическим; кажется, сам ландшафт уже настоялся в ожидании и орет: зови инвесторов, обустраивай курорт. И песок отличный, и вода прозрачная (промышленному упадку благодаря), горы дивные, виды открыточные, и мифология, и культурный слой - все готово.

- Мы, - сказал Колумб, - в первую очередь ставим на привлекательность нашего города.

И дальше - про планов громадье. Но у кого нет громадья? Президенты широко улыбаются со стены.

V.

Сравнительно неплохо в Козловке чувствуют себя бюджетники. Работники малого и среднего бизнеса им по-своему завидуют - и не только из-за зарплаты. Мы долго говорили с Владимиром Николаевичем Фоминым, главврачом районной больницы, -упоминавшаяся в начале статьи медсестра Гордеева несколько раз восторженно назвала его вторым Виноградовым (сам он с этим не согласен- говорит, Виноградов был аристократ духа и таких больше не будет). Хирург Фомин вместе с женой приехал сюда много лет по распределению, защитил диссертацию, стал заслуженным врачом республики, построил дом. И - пишет книги. Это цеховое краеведение, очерки истории районной медицины, жития врачей - захватывающее чтение, где встречаются разлученные возлюбленные, возвращаются репрессированные врачи, а в деревнях, куда не дошла еще лампочка Ильича, проводятся высококлассные операции.

Фомин отсюда никуда не уедет. Сейчас пошло новое оборудование, осенью появятся долгожданные офтальмолог и невролог (приманили жильем) - есть перспективы.

- Земский врач должен жить в своем доме, - сказал он, провожая меня. Дом действительно хорош.

Будут дома - будет и земская интеллигенция? Не знаю. Но пока, пока…

Соавтор многих книг Фомина - упоминавшийся журналист Данилов. Пишет стихи. Служил в ВДВ, а после дембеля работал в Тонгашевской сельской школе. И придумал там парашютный кружок.

Малокомплектная сельская школа - конечно, самое-самое место для парашютных прыжков. Крестьянских детей, ясное дело, ждут не дождутся самолеты с вертолетами. Однако все так и вышло: дети не только старые парашюты складывают, но и прыгают - в Чебоксарском аэроклубе, и могут даже посидеть за штурвалом самолета. Самое трудное - найти деньги, чтобы заказать автобус до Чебоксар, а с самолетами выходит как-то намного проще.

VI.

Кому же в Козловке жить хорошо?

Хорошо жить вохре.

Единственный по-настоящему самодовольный человек, встреченный мною вне пляжа, - молодой, красивый, с богато татуированным плечом 33-летний таксист. По дороге в Чебоксары признался, что в Козловке ему жить очень даже нравится.

Он работает контролером в Свияжской колонии строгого режима - это в 30 километрах от Козловки. Образование среднее, недавно закончил техникум, работа хорошая - сутки через трое. Супруга тоже работает в колонии, но в местной, женской общего режима - знаменитом предприятии ЮЛ-34/5 с успешным швейным производством. И мама его тоже всю жизнь проработала в Свияжской колонии - продавцом в тюремном ларьке. Уважаемая, можно сказать, трудовая династия.

Он, кроме того, подрабатывает таксистом в родном городе, возит граждан то в Чебоксары, а то и в Казань, иногда в Москву (10 рублей километр - такса твердая, а корпоративные нравы суровы: когда один взял с клиента лишние две сотни, товарищи дали ему в рыло, а клиенту вернули переплату). Две зарплаты плюс доход от такси - на круг выходит тысяч под тридцать; и это уже не средний класс, а настоящая городская буржуазия. Купили квартиру - пока однокомнатную (он выделяет голосом «пока»), 350 тысяч рублей, причем не в кредит. В прошлом году ездили в Сочи. Он, впрочем, не исключает, что через три года, когда он выйдет на пенсию, год за три, - возможно, он что-то такое подумает, возможно, и откроются ему иные области, луной мучительно томимы, но сейчас? - увольте.

Как и положено «вписавшемуся в рынок», он осуждает местных лузеров: мужик с руками, с мозгами всегда заработает. Он меняет рэп на какой-то «нижегородский рок», мы едем по отличной трассе, всюду солнце, жизнь хороша. А мне вспомнилось одно из козловских поверий - в здешнем ущелье под названием Дунькина щель зарыт богатейший церковный клад. Отыскать его можно было только освещая себе дорогу свечой из человеческого сала: где свеча погаснет, там и клад. Козловчане теребили работников полицейского морга, просили о малой любезности - подбросить трупного сальца. Хотела спросить вохровца, остался ли спрос на свечи, но передумала. Источники света у всех разные.

VII.

Иван Ефимович Виноградов умер в 1977 году.

В день прощания с ним Галина Ивановна читала его стихи:

…Метель, сугробы с диким воем,

Вокруг меня стонала степь.

Я шел, закованный конвоем,

В ногах моих скрипела цепь.

Повсюду снег блестел, и снова,

как будто путника виня,

Все так же с неба голубого

луна смотрела на меня.

Она пережила его на 22 года.

Знаменитые люди Козловки

Александр Ларионович ЛУНИН - депутат III Государственной Думы, кадет, сподвижник Столыпина. Активно защищал интересы крестьянского населения Чувашии. После Великой Октябрьской революции заведовал богадельней и яичным складом.

Григорий Егорович ВОЛЧКОВ - один из самых ярких представителей богатейшего купеческого рода, филантроп и мироед. Занимался хлеботорговлей, продажей нефти и керосина, держал лесопилку и кирпичный завод.

Активно помогал лазарету в годы Первой мировой, поддерживал земское училище и больницу, построил богадельню. Сочетал в себе благотворительность со жлобством нечеловеческим, был вороват в мелочах. Построил самое красивое в городе здание, ныне в нем располагается районный суд.

Генрих Вениаминович (Антуан-Анри) ЖОМИНИ - бригадный генерал наполеоновской армии, так и не сумевший стать дивизионным и вследствие этого поступивший на службу к Александру I, основатель Академии Генерального штаба в Москве. «Жомини да Жомини, а об водке ни полслова» - это про него. Семейство баронов Жомини - из самых крупных землевладельцев в Чувашии, владельцы роскошной усадьбы, старинного парка. В Козловке имели два трактира, хлебную и дровяную пристань, перевоз через Волгу. «Даже лед на Волге считался собственностью Жомини. На берегу сидел сторож, который охранял лед, чтобы крестьяне для своих погребов не могли его взять бесплатно», - пишет чебоксарский краевед В. Клементьев.

О конце семейства написано застенчиво: «Самих баронов Жомини революционное лихолетье разбросало в разные стороны».

Анастасия Чеховская

Жизнь на ощупь

Постсоветское село - подвал цивилизации

Устройте себе виртуальное путешествие по карте любой области: выберите самое нежное, поэтичное или смешное название и представьте, как там живут люди. Горожанин, особенно житель мегаполиса, вообразит, скорее всего, размеренное дачное житие. Интеллигентные посиделки с чаем, шашлыки, свежий воздух. Недалеко станция электрички или автобусная остановка, веселые бабки щеголяют в кедах и хвастаются подаренными внуками мобильниками. Одним словом, благолепие. Но если поехать на поезде, а лучше на машине в глубь России, остановиться на недельку в деревне, где жителей всего пара сотен, станет ясно, что каменный век - это сегодняшний день минус электрификация всей страны.

Поездив по Ульяновской области, я знаю, что Выползово мало чем отличается от Гулюшева, Кармалей - от Зарыклея, а Студенец - от Лавы. Все определяется численностью населения. Чем больше людей, тем больше шансов, что село будет жить, тем больше шансов, что сохранятся в нем все приметы цивилизации: школа (образование), клуб (культура), фельдшерский пункт (медицина), почта (связь с внешним миром) и опорный пункт участкового (закон и порядок).

Когда все это есть, а народ прибывает, в голосе жителей слышишь гордость, схожую с бахвальством.

- Село у нас такое большое, что не все друг друга в лицо знают.

- А уж когда дачники приезжают! - вторит другой собеседник. - Такой гомон стоит, как будто в городе живешь.

Но город - чужая территория. Описание метро, услышанное от одной богомольной старушки, ездившей к племяннице в Москву, было апокалиптическим как по форме, так и по содержанию. Схождение под землю, где тьма народу и ходят с адским грохотом железные звери. Трамваи тоже нервная вещь, но метро гораздо хуже.

В райцентрах, где есть интернет, есть и возможность для стыковки менталитетов - сельского и городского. Стыкуется на бытовом, низовом уровне: блоги, сайты знакомств, «какой твой номер аськи?» - все это дает чувство общих культурных координат. Но в селе иначе.

Если там меньше пятисот жителей, если их там сто-двести, жизнь замыкается на самих себя. Из внешних событий - гастроли артистов районного ДК, визит заместителя губернатора по сельскому хозяйству, которого по терминологии нового времени громко именуют министром. А то и сам губернатор заедет, но об этом будут долго рассказывать, дивясь и вспоминая, что Сам сказал да куда сел, как посмотрел на Ивана Митрича да как улыбнулся Анне Матвевне. «А усы-то у него какие, а глаза, а машина, а говорит-то как все ладно - неужто сам придумывает?!»

Внешний мир приходит в упаковке из теленовостей и статей районной прессы, чаще всего выхолощенной и официозной. А потому особое, почти ритуальное значение придается обсуждению медийных звезд. Они разбавляют монотонную, лишенную событий жизнь, становятся коллективными родственниками. И душа, истомленная однообразием, устремляется навстречу медийным призракам, вбирает их в себя, как давно пустующий дом - дружно понаехавших родственников. Далекое становится близким. Максим Галкин выступает в амплуа «умненького внучка Максимушки». Лолита - та же почтальонка: поставщик сплетен и удивительных историй, образчик женской раскрепощенности. Тусовщик Андрей Малахов - объект девических мечтаний, первый парень на селе. А Ксения Собчак - воплощение развратной соседки, к тому же спаивающей примерных мужей. Ее с особенным удовольствием ругают «моралистки» и защищают женщины, претендующие на статус интересных. Мария Шукшина- это «фельдшерица», умница и добрая душа, которая дарит надежду на чудо. А вдруг однажды она назовет на всю страну твое имя, а вдруг кто-то тебя найдет, и вся скучная жизнь перевернется с ног на голову и засияет, как рождественская звезда.

Село, где живет сто-двести жителей, - полуподвал цивилизации. Там нет клуба или медпункта, там сельпо почти всегда закрыто, потому что все знают, где находится продавщица, и идут сразу к ней домой. Там нет постоянной работы, и еще счастье, что приезжают скупщики мяса, творога или молока, а иначе идти на трассу - стоять с трехлитровыми банками, пока не прокиснут.

Для нежного городского жителя - цветка, растущего внутри Садового кольца, - все в этих селах дремуче и зверообразно: и еда, и говор, и отношения, и быт. Чудны и страшны мужики, охотящиеся за цветметом, словно сибирские старатели. Экстремальны магазины с ржавыми вывесками, роем мух, исступленно бьющихся о марлевую занавеску, неподвижной от сонной одури матроной. Там все в одном углу: хлеб, халаты, цинковые ведра и рыжий, как хна, апельсиновый лимонад. В этих селах редко встретишь детей, средний возраст жителя -сорок пять лет. В такой-то заброшенности заводятся у людей таланты и чудачества: то рисовать под Шишкина, то руками лечить, то записывать в тетрадку каждую серию «Не родись красивой». Ум не выдерживает монотонности и тем паче разобщенности, которой не знало село до телевизора,- теперь там свои сто лет одиночества, раньше их не было.

- Раньше хоть собирались при лучине, песни пели, - рассказывает старуха. - А сейчас и сходить некуда. Встретимся в магазине - поговорим. Вот и все.

Недалеко от ульяновских Снежинок есть село Старая Ерыкла. Недавно его жители написали властям письмо, такой вот крик о помощи:

«Нас совсем власть предержащие «заиграли». Закрыли школу начальную - молодые семьи стали уезжать из села. Дальше закрыли клуб, закрыли медпункт, магазин, теперь закрыли отделение связи, как мы называем, почту. Жителей в селе осталось человек 90, автобус до райцентра Тереньга ходит один раз в неделю, в среду. Живем мы, в основном пенсионеры, продукты возит нам один предприниматель… А вот почему закрыли почту- не знаем, за свет платили там, телефон, единственный на село, был там, теперь живем мы без связи, как Робинзон Крузо на необитаемом острове. Правда, медик к нам ездит из Красноборска, обслуживает по домам, а вот санитарка два года лишь зарплату получает, в медпункте все разломали, что можно, утащили, и с почтой будет то же. С тревогой ждем, что отключат нам и электроэнергию, и тогда остается лишь умереть в темноте… Оставшиеся молодые, здоровые болтаются без дела, спиваются. Ферму разобрали и куда-то увезли, говорят, на налоги…»

Там, в окрестностях Красноборска, было Светлое Озеро, чуть дальше - Лесные Поляны. От них осталась точка на карте: муха сядет - и все, не видно села. Как будто не жили веками.

«Мушиные точки» обрастают собственной мифологией.

Село Лысая Гора Кузоватовского района Ульяновской области. Говорят, там до середины девяностых жила единственная жительница - некая старушка-отшельница, которую одни называли молельницей, а другие - ведьмой. Третьи же утверждали, что никакой старушки там нету, все это сказки, потому что проехать к селу нельзя: бурелом и бездорожье, да и ехать нечего, наверняка и села никакого нет, мало ли что на карте отметили, на заборе, мол, тоже пишут…

Езжайте в окрестные с «мушиными точками» села, и там вам расскажут странные истории. О забытой деревне, где семь набожных старух молятся за «молодого» старика, запрягли его, семидесятилетнего, в детские санки, и он возит им воду с родника за пять километров. Младшей старухе восемьдесят пять, старшей сто два года. А иначе им никак: водопровода нет, ни попить, ни в ведре помыться. Такой вот гарем.

Или о чудаке-изобретателе, старом учителе физики, которого полвека назад бросила жена, а он мастерит в старой рассыхающейся избе чудо науки - прибор для определения биологических частот, чтобы сводить вместе людей, которые предназначены друг другу природой. И в ожидании своей возлюбленной повесил над кроватью «лампу-кварц» и сжигает этой лампой вредоносные бактерии.

Поведают вам о восьмидесятилетней леди Макбет с топором, застукавшей супруга у беззубой «молодки». О помещичьей правнучке, приехавшей аж из самой Рязани на родину предков и в ужасе отбывшей обратно. Или приезжей целительнице, которая родила сына от главы поселковой администрации. О слепоглухонемом мужчине, у которого не осталось близких, и он живет один, в родном доме на ощупь. И в заведенное время включает радио, которого не слышит, потому что так делали покойные родители. Приедешь к нему, посмотришь, как слепой управляется с веником, идет во двор резать яблоки, как расстилает холст для просушки прозрачных долек антоновки и втягивает испуганно воздух, почувствовав чужого, но по руке твоей догадывается, что люди пришли не злые, и подумаешь… Чего только не подумаешь, но провожатый, болтливый краевед из поселковых чиновников, уже рассказывает быличку о волшебном старике из Стоговки, который умел вызывать дождь, из-за чего к нему еще при Хрущеве ездил председатель колхоза «Путь коммунизма» и просил повлиять на показатели урожая. И старик ничего, не важничал перед начальством, шел на поле и вызывал дождь.

Постсоветское село - что домовой в фуражке. Устанет носить - и пошли дремучие чудеса и страшные сказки, которые становятся для жителей «зоны вымирания» единственно возможной реальностью. А мир большой - с политикой и речами о возрождении деревни - сном черно-белым, навеянным вечерним выпуском новостей.

Ульяновск

Алексей Митрофанов

Сплошной фасад

Тверь: как тяжко быть серьезной

I.

Тверь - на удивление не туристический город. Хотя, казалось бы, для этого есть абсолютно все. Красавица Волга. Советская улица (бывшая Миллионная), на которой сохранилось множество симпатичных дореволюционных зданий. Превосходная картинная галерея, расположенная в царском Путевом дворце. Бывшая гостиница Гальяни, в которой останавливался Пушкин.

И вообще, о чем тут говорить! Областной центр с многовековой историей по определению должен стать притягательным для туристов.

Но не тут-то было. Специально в Тверь практически никто не ездит. Если встретите на улице группу туристов, это, вероятнее всего, так называемые теплоходники - участники поездок вроде Москва-Астрахань-Москва. Не провести экскурсию по Твери было бы просто неприлично: все-таки древний город и областной центр.

Теплоходников ведут в Историко-архивный и литературный музей-заповедник, показывают им картины в галерее, прогоняют моционом по бывшей Миллионной, дают немного перевести дух у церкви Вознесения работы архитектора Львова, уроженца области.

В пушкинскую гостиницу не водят- далеко, да и смотреть там особо нечего: домик и домик, каких много в Твери. Следует поспешить на теплоход, стоянка здесь непродолжительная. И - в счастливый путь к программным, всеми вожделеемым городам. Ярославлю, Костроме, Казани.

Зимой же теплоходы не работают, поэтому туристов в городе и вовсе не бывает. Разве что какой-нибудь любитель краеведения приедет в Тверь, но надолго все равно не задержится - хотя бы потому, что здесь даже гостиниц приемлемых почти нет: либо старая, либо с громкой круглосуточной дискотекой, либо далеко от центра.

II.

Чтобы привлечь туристов, город должен обладать определенной легкостью характера. Быть принаряженным, игривым, в меру легкомысленным, в меру задорным. Нужно, чтобы на улицах стояли девушки в кокошниках и торговали пирожками или медовухой, а в книжных магазинчиках лежали дорогущие альбомы с глупыми и чрезмерно яркими видами местных достопримечательностей. Чтобы рестораны и кафе манили вывесками. Чтобы множество отелей и отельчиков на разный вкус - от молодежно-развлекательных до тихих и укромных, с мудрым пожилым швейцаром и пушистыми ковровыми дорожками. И чтобы от всего этого не было спасения, чтобы реклама рыбных ресторанов, сувенирных лавочек и десятиминутных вертолетных вояжей не оставляла путешественника даже в областной библиотеке, реши он туда зайти.

Все это можно организовать в Твери. Легко.

Однако это полностью противоречит самой идее города.

«Тверь в Москву дверь». И этим все сказано.

Тверь - не просто город. Тверь - это населенный пункт, который больше трех столетий находился между двух столиц России. Который раньше, может быть, и развивался как простой российский городок, однако этого никто уже не помнит. Тверь - дверь. Между Санкт-Петербургом и Москвой.

Александр Островский писал о Твери: «Чистота необыкновенная. По всему заметно, что это был коридор между Петербургом и Москвой, который беспрестанно мели и чистили и по памяти и по привычке чистят и метут до сих пор». И дальше: «Едва ли во всей Великороссии найдется еще такой безжизненный город».

Потому что все по струнке. По уставу. По указу. Потому что ездят через Тверь чины такие, что узнаешь - из собственных башмаков выпрыгнешь. Потому что как бы вдруг чего не вышло. Лучше уж вызубрить устав, вытянуться во фрунт и состроить выражение лица молодцеватое и глупое.

III.

Секретарь Екатерины Великой Иван Иванович Бецкой делился мыслями о перспективах Твери: «Регулярство, предлагаемое при строении города, требует, чтобы улицы были широки и прямы, площади большие, публичные здания на способных местах и прочее. Все дома, в одной улице стоящие, строить надлежит во всю улицу с обеих сторон, до самого пересечения другой улицы, одною сплошною фасадою».

Принцип «сплошной фасады» при Екатерине был ужасно модным. Его активно рекомендовали чуть ли не всем более-менее крупным русским городам. И нигде он не прижился.

Лишь в Твери мы видим здания, выставленные в одну линию и без единого зазорчика между фасадами: этот принцип точно соответствует тверскому духу.

Только в Твери даже женщины одевались абсолютно одинаково, словно в особенные дамские мундиры. Упомянутый уже Островский примечал: «Барышни купчихи одеты по моде, большею частью в бархатных бурнусах, маменьки их в темных салопах и темных платьях и в ярко розовых платках на голове, заколотых стразовыми булавками, что неприятно режет глаза и совсем нейдет к их сморщенным, старческим лицам, напоминающим растопчинских бульдогов».

Исключительно в Твери отчаянный драчун и стихотворец Александр Пушкин мог прозевать свою дуэль. Он прибыл 1 мая 1836 года, чтобы драться с известным писателем Владимиром Соллогубом, и, по обыкновению, остановился у Гальяни. Но тем же утром первого числа Владимир Александрович покинул Тверь. Пушкин прождал почти двое суток, нетерпеливо глядя в окно («Я сейчас видел Пушкина. Он сидит у Гальяни на окне, поджав ноги, и глотает персики. Как он напомнил мне обезьяну!» - рассказывал один из современников). А второго числа вечером уехал из Твери - сильно спешил. Соллогуб вернулся только третьего; он отъезжал не из-за трусости, а по делам, но Пушкина, что называется, уже и след простыл.

Неудивительно. Тверь город правильный. Дуэли здесь запрещены.

Даже традиционные балы у губернаторов тут проходили скучно, скудно, протокольно. Вот, например, как устраивали рауты у губернатора Сомова. «Он давал гласным обед с дешевеньким вином, не тратя лишних ни своих денег, ни казенных, отпускаемых губернатору на «представительство». В три года раз он давал такой же обед тверскому дворянству… и, так как был очень скуп, то этими двумя обедами считал свои обязанности по «представительству» выполненными. Над этой слабостью его местное общество посмеивалось, но вообще было очень довольно своим губернатором».

Похоже, дело было не столько в скупости, сколько в непонимании того, зачем эти обеды вообще нужны. Но поскольку в должностной инструкции было прописано, что губернатор должен обладать «приветливым гостеприимством», совершенно отказаться принимать гостей Сомов не мог.

Тех же, кто не вписывался в строгие форматы, город отвергал. К примеру, Скрежета Зубовного, а именно писателя Салтыкова-Щедрина. Его прозвали так отчасти из-за очерка-памфлета под этим названием, написанного незадолго до назначения в Тверь вице-губернатором, отчасти потому, что он любил произносить эту формулу по любому поводу.

К нему сразу отнеслись более чем настороженно. Тверичанин А. Головачев в одном из писем сообщал: «У нас на каждом шагу делаются гадости, а вежливый нос (губернатор Баранов.- А. М.) смотрит на все с телячьим взглядом. Салтыкова, поступившего на место Иванова, я еще не видел, но разные штуки его сильно не нравятся мне с первого раза. Например, посылать за полицмейстером для отыскания ему квартиры и принимать частного пристава в лакейской; это такие выходки, от которых воняет за несколько комнат».

Другой житель Твери писал: «По уездам предписано сделать выборы предводителей по представлению Носа Вежливого… Эта выходка Носа Вежливого окончательно доказывает его лакейскую душу. Скрежет Зубовный вступил уже недели две с половиною в должность и, как слышно, дает чувствовать себя».

Неудивительно, что спустя пару лет писатель получил отставку и покинул город Тверь.

Впрочем, в наши дни на главной улице висит мемориальная доска, которая рассказывает о «тверском периоде» известного сатирика, а на одной из главных площадей стоит громадный памятник, его изображающий. Сегодня Салтыков-Щедрин - признанный классик. Значит, можно.

Но - парадокс. На некоторых столичных знаменитостей, попавших в Тверь, город действовал расхолаживающе. Владимир Маяковский, например, приехав сюда с выступлением, пошел гулять по улицам, увлекся, а потом и заблудился. Чуть собственный вечер не сорвал. Актер же Горев так и вовсе выдавал шедевры несусветные. Например, суфлер ему подсказывал:

- Однако, какой обман!

Горев хлопал себя по лбу и декламировал:

- Однако, какой я болван!

Чуть позже Горев заявил, что Тамерлана съели заживо собаки.

- Волки! Волки! - чуть не кричал ему из своей будки суфлер.

- Ну да, и волки тоже ели, - охотно согласился Горев.

IV.

Инструкции, которые писало для обычных обывателей начальство города Твери, - тема отдельная. Это настоящая музыка сфер. Такое и нарочно не придумаешь.

Вот, к примеру, правила, которым должны были следовать тверские велосипедисты.

«1) Желающие ездить в г. Твери на велосипедах должны получить из городской управы нумер, с уплатою стоимости его. Полученный из управы нумер должен быть укреплен позади седла велосипеда таким образом, чтобы таковой был виден для проходящих и проезжающих.

2) Каждый велосипед, во время езды на нем по городу, должен иметь звонок или рожок, которые должны издавать звуки значительной силы, а в ночное время - красные зажженные фонари, которые укрепляются спереди велосипедов на видном месте.

3) Езда на велосипедах по городу дозволяется при средней скорости велосипеда. Велосипедисты должны ехать по правой стороне улицы: при объезде экипажей и пешеходов, а равно и при встрече с таковыми на перекрестках улиц, велосипедисты должны давать знаки звонком или рожком, которые должны быть слышны и против ветра; в ночное же время велосипедисты обязаны предупреждать звонком или рожком и встречающихся с ними проходящих или проезжающих.

4) Езда на велосипеде по тротуарам городских улиц, бульварам и в городских садах воспрещается, а равно воспрещается в городе перегонка велосипедистов, езда в один ряд нескольких велосипедистов гуськом, без оставления перерывов; едущие один за другим велосипедисты должны соблюдать разрывы, а именно: после каждых двух велосипедистов должен быть перерыв (промежуток) не менее десяти саженей для свободного прохода пешеходов и проезда экипажей, перед которыми велосипедисты должны уменьшать скорость велосипеда».

Эти правила составлены в 1897 году, когда любителей велосипеда было еще очень мало. Тем не менее они уже тогда, по мнению градоначальства, представляли для участников дорожного движения опасность, и нешуточную.

Кстати, в городе по сей день не так много велосипедистов. Вряд ли потому, что действуют старые правила. Скорее все-таки из-за того, что ездить по проезжей части в наши дни опасно, а по тротуарам запрещается.

А в 1915 году возник прелюбопытный документ «О нежелательном характере кинематографических представлений в Твери». «Редакционная комиссия в заседании своем от 17 января сего года выслушала заявление некоторых ее членов о нежелательном характере многих кинематографических представлений, даваемых в г. Твери. Означенные представления, посещаемые преимущественно учащейся молодежью, нередко не только не обладают воспитательным характером, а, наоборот, по своему содержанию должны быть причислены к разряду антипедагогических. Так, одним из любимых сюжетов этих представлений являются сцены из воровского быта, а иногда они сопровождаются и сценами убийств, причем в кинематографической передаче сцены эти не только не вызывают отвращения, а, наоборот, порождают у зрителей смех и даже восхищение к молодечеству действующих в них лиц. На вредный характер означенных представлений обратили внимание, по заявлению одного из членов комиссии, и некоторые родительские комитеты учебных заведений г. Твери, но принять какие-либо меры к их изменению они, разумеется, бессильны. Редакционная комиссия, соглашаясь со своей стороны, что столь распространенные ныне кинематографические представления отнюдь не могут быть почитаемы безразличным фактором в деле воспитания подрастающего поколения, признала соответственным предложить земскому собранию возбудить ходатайство перед правительством о подчинении кинематографических представлений в пределах Тверской губернии надзору земских и городских общественных учреждений в лице подлежащих земских и городских управ».

Тем не менее в 1916 году кинематограф на всякий случай запретили посещать слушательницам Мариинской гимназии. Заодно запретили им и прогулки по Миллионной улице, «в толпе гуляющих, где ежеминутно раздаются восклицания совершенно неприличного свойства». «Ученица, идущая по Миллионной улице по делу, должна старательно избегать толпы; встреченная кем-либо из членов совета, таковая ученица должна доказать, что идет по делу. Замеченная в прогулках по Миллионной улице ученица подвергается последовательно приглашению в гимназию в воскресенье на известный срок, уменьшению балла за поведение и увольнению из гимназии. Совет обращает особое внимание господ родителей на весь вред таковых прогулок, просит всячески воздействовать на дочерей в желательном смысле и удерживать их от гуляния в неподобающем месте».

Похоже, в одном лишь месте Твери житель мог вздохнуть спокойно - в городском саду. Да и то потому, что сад разбит на откосе берега Волги. И с главной улицы горожан было просто не видать.

Этот сад и в наши дни остается излюбленным местом отдыха жителей города. Прохлада с Волги, симпатичные мороженщицы, радостная музыка. И главное - полное ощущение свободы. Которого так не хватает городу, построенному по сомнительному принципу «сплошной фасады».

V.

Как- то мы с приятелем приехали на его автомобиле в Тверь. Катались по городу, рассматривали достопримечательности. Приятель изумлялся:

- Надо же, какой тихий, спокойный город. Даже в самом центре нет машин.

Обгоняет нас гаишная машина. Требует остановиться. Приятель протягивает документы. Гаишник изучает их. И говорит обиженно:

- Эх, Алексей Петрович, Алексей Петрович… У нас в городе всего одна пешеходная улица. И почему-то именно по ней вам хочется кататься.

Отдал документы. И денег не взял. Ему было просто за город обидно. Нам же - стыдно до слез.

А правила дорожного движения? Что правила? Они на то и правила, что их никто не нарушает.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Ольшанский

Волга и Вертер

Вынужденное путешествие

Мрачно осветились мутные воды Волги. Проступили очертания барж и пароходов у пристаней. Высоко над рекой, над железом крыш появились - громада элеватора, острый шпиль лютеранской кирки, белая колокольня женского монастыря. Погасло. Тьма.

«Хождение по мукам»

Алеша решился бежать в Самару по трем причинам.

Первая: он случайно подслушал на Сухаревке разговор о поезде, который до сих пор ходил туда каждую субботу. Высохший, сморщенный господин, расстеливший прямо на земле скатерть и торговавший с нее не первой молодости сапогами и галошами, настойчиво объяснял и без того напуганной покупательнице, где находится Рязанский вокзал, и как срочно ей придется выехать, «а то будет поздно, поздно!».

Причина вторая: там жила тетка, у которой он еще мальчиком, вместе с родителями, был задолго до войны.

И последняя: он чувствовал, что оставаться в Москве ему уже нельзя.

Александровское училище сдали третьего ноября к полудню, и в следующие два часа юнкеров, под неожиданно бодрым и ловким конвоем набежавших «товарищей», выводили на площадь, в сторону Большой Молчановки. Выйдя из здания, Алеша тщетно пытался готовить себя к самому страшному, силился представить, как это будет - прямо сейчас. В спину толкали, но он успел заметить, как в него прицеливается жизнерадостный, похожий на шофера великан в черной кепке. Если я остановлюсь, ему будет проще убить меня первым же выстрелом. Но вместо приказа он услышал одну неразборчивую брань старухи, лежавшей на ступенях храма Тихона. Брысь! - рявкнула она на него, как на зазевавшегося кота, а дальше было что-то про офицеров. Он вздрогнул и прибавил шагу.

На изрядном расстоянии от толпы их тихо распустили по домам.

Первые две недели Алеша прятался у приятеля на 1-й Мещанской, хотя ежедневные хождения на рынок, прогулки по двору и особенно пререкания с дворником были худой конспирацией. Затем он перебрался в Сокольники, к самому краю парка, где едва не одичал на холодной и ветхой даче, невеликую обстановку которой можно было постепенно распродавать. Там его застал Новый год. Наконец, после Крещения он оказался в углу каким-то чудом не обобществленной квартиры на Москворецкой, в третьем этаже бывших меблированных комнат дома Базыкина. Хозяева еле терпели его, но облавы шли уже полным ходом, и выставить Алешу за дверь означало уничтожить его в ту же секунду. Это понимали все, даже ежедневно митинговавшая на Красной площади интернационалистка-кухарка.

Липовые документы он купил в феврале, возле запертого и заколоченного живорыбного трактира. Их всучил ему говоривший с каким-то непостижимым акцентом советский чиновник, нелепо сочетавший барскую, ленивую шубу с манерой воровато оглядываться - то на реку, за которой молчал вымерзший Балчуг, то в начало улицы, где вроде бы показался автомобиль. Из выданной бумаги следовало, что Алешу зовут Егор Федотов, что он командируется куда-то в Красно-Волжский укрепрайон («Все точно так, как ви просили», - предательски шептал тот, в шубе) вплоть до особого распоряжения, а еще была плывущая вбок печать и подпись, стертая до неразличимой кляксы. Бумага буквально кричала о том, что ее подделали; впрочем, Алеша так же мало заботился об этом, как и о том, что менее всего похож на Егора, посланного укреплять район. Весь мир вокруг него в последние месяцы был явно фальшивым, так что же теперь, заботиться о подлинности дурного сна? Ему поверят как-нибудь.

На Рязанском вокзале пахло дегтем и горелой резиной, непрерывно грузились и выгружались галдящие эшелоны. «Домой приедем, в сено ляжем!» - кричал в пустоту плюгавый спаситель Республики явно из нижних, давно отмененных чинов, отчаянно размахивая в воздухе чем-то похожим на отрезанный собачий хвост. Кое-как обходя спящих ли, мертвых, но по-прежнему устилавших собой каменное дно вокзала граждан, Алеша все-таки пробрался на перрон. Часовой у вагона вертел его документы в руках так, словно бы они на его глазах были извлечены из корзины с мусором. Молча, неохотно пропустил.

Нечего было и думать о том, чтобы лечь и заснуть или хотя бы сесть на грязную полку. Хорошо хоть по коридору с тех пор, как они тронулись, никто не ходил, и некому было приставать с разговорами и знакомиться «запросто». Рыжий, с веснушками солдат, устроившийся на полу за Алешиной спиной, явно никого не узнавал и одними губами шептал нечто лишь ему одному слышимое и понятное.

При первой же остановке, как только поезд замер, началась беготня и стрельба - но почти сразу же затихла, как если бы враждующие стороны открыли огонь по недоразумению и смущенно прекратили, узнав друг друга. Две беззвучных минуты, а потом снова грохот и лязг: в конце коридора показалась лохматая голова. Любопытные глаза обшаривали вагон. Алеша с трудом приподнялся.

- Ты куда едешь? - требовательно спросила голова.

- На Волгу, - равнодушным, насколько возможно, голосом отвечал Алеша.

- Ду-рак! - разочарованно протянул лохматый и тут же исчез.

Трехэтажная железнодорожная станция, позади которой угадывалась речка Самарка, оказалась полупуста. Не было толкотни на перроне, не было воплей, гула и узора из неподвижных тел в здании вокзала - единственный охранявший двери мальчик неотрывно смотрел на высокую кудрявую даму в мужской шинели. Та ожесточенно препиралась о чем-то с наступавшим на нее рыхлым, начальственного вида «товарищем». Мальчик вздыхал, и было отчего - Алеше и самому захотелось остановиться, вмешаться. Егор Федотов, липовая подпись, укрепрайон, - вовремя спохватился он и торопливо вышел в город.

Он с трудом припоминал, где жила тетка, и гнал от себя мысли, что за последние годы она могла переехать, - а ведь стремительный переезд был самым благополучным из всего, что могло случиться. Слева от привокзальной площади начиналась улица графа Толстого, широкая и ровная, по обе стороны которой уверенно, как официанты, стояли каменные дома. Ему нужно было в ту сторону, но куда именно? Ветер и рваный плакат «Да здравствуют депутаты Съезда фабричных и ремесленных работников, сбросивших оковы буржуазии!» поперек темного, глухого балкона и ничего больше. Пройдя несколько приличных владений и даже один высокий доходный дом, Алеша засомневался и повернул налево, на Садовую, - и сразу же понял, что здесь непременно заблудится. Ничтожные признаки цивилизации сразу исчезли. Кругом были одни крошечные, низенькие лавки, амбары, сараи, частично закрытые не проснувшимися еще после зимы садами, а в прогалинах между ними открывавшие ласковый и убогий вид на внутренние дворы, где что-то надрывно лаяло, кудахтало и тяжко скрипело.

Тетка жила в доме у самой Волги, где узкая улица спускалась к набережной, - это было единственное, что он помнил точно. Все как будто бы очень похоже и в то же время не то. Заметив старика на лавке, Алеша подошел осведомиться:

- Простите, эта улица, она же ведет к реке?

Тот поднял на него глаза, точнее, один только глаз, ибо второй заплыл какой-то белой мутью. Неужто вся Самара такая - слепая, безумная?

- Тебя как зовут, парень?

- Егор, - после минутного замешательства ответил Алеша. - Послан… эээ… гм… Советом трудящихся укреплять, укреплять… укрепрайон.

- Ду-рак, - тихо проговорил старик и отвернулся.

На ближайшем углу Алеша свернул направо. Спотыкаясь, то и дело наступая в раскисшую грязь, он побрел по Предтеченской. Ему казалось, что из каждого двора вот-вот начнут вырываться бешеные собаки. Они разорвут его, докончив все, что не сделали те, на площади. Но дорога стала понемногу уходить вниз, вдали почудились обрыв, вода, спасение. На всякий угол приходилось по три щербатые, скользкие ступеньки - Волга давала знать о себе вежливо, не сразу. Миновав вычурный, подражавший сразу и мавританскому стилю, и Морозовым особняк, Алеша начал узнавать дома и даже ограды. Он почти добрался.

Теткин дом за ровным зеленым забором остался точно таким, как в детстве. Конечно, его тогдашние пятнадцать лет были не вполне детским возрастом - но после шести ночей, проведенных в классах училища с выходом на дежурства к Никитскому бульвару и Сивцеву Вражку, откуда наступали «товарищи», вся прежняя жизнь виделась Алеше сплошной безмятежностью. Кажется, он выскочил тогда за забор, пока родители носили стулья, и мать звала его, думая, что он убежал на реку, - а он просто спрятался в чужом огороде на другой стороне улицы.

Свет не горел. Алеша тронул калитку - и теперь только заметил на месте прежней тропинки к дому огромную лужу, за которой была навалена груда мокрого, еще не до конца оттаявшего тряпья.

Через пятнадцать минут он вышел на набережную, не имея ни малейшего представления о том, что же делать дальше, - но так и не успел как следует разглядеть Волгу. Посреди улицы стояла та высокая, в мужской шинели. Она задумчиво и слегка надменно смотрела на советского толстяка, по-видимому, снова ее атаковавшего. На этот раз Алеша уже не раздумывал.

- Чего вы требуете от нее, позвольте узнать? - резко спросил он, как ему показалось, мужественным тоном.

Заметив Алешу, толстяк осекся и вопросительно посмотрел на свою недавнюю жертву. Выдохнув, он развернулся и побежал куда-то в наступавшую тьму и грязь.

- Простите, не зная вас, решил вмешаться. - Теперь Алеша слышал, каким беспомощно-сорванным оказался его голос и как не вовремя. Холодная вода на станции, вмерзшая в сугроб лошадь на Москворецкой улице, утренний озноб в Сокольниках. Выходить из оцепленного училища на Арбатскую площадь тоже было холодно.

- Лариса Михайловна, - протянула она ему руку. - А вы?

- Алексей. Да, Алексей, - решительно повторил он. Больше никаких укрепрайонов.

- Ну тогда пойдемте. - И она потянула его за собой по набережной.

Они успели пройти один квартал, до угла с Панской улицей, прежде чем Алеша поймал себя на том, что рассказывает ей обо всем - и о пропавшей тетке, и об открытой калитке, и даже о том, как приезжал сюда много лет назад с отцом и матерью. Он был почему-то уверен в том, что Самара - ее родной город.

Впереди показалась пристань. Дощатые мостки и за ними - одноэтажный домик для приема грузов. Прежде здесь, наверное, было не продохнуть от пыли и сора, но теперь все было пусто и чисто - если, конечно, можно назвать чистой ту особую, мертвую грязь, которую оставила, отступая, зима от безвозвратно забытого прошлого года.

- Вы посидите здесь, а я только схожу домой и предупрежу о вас, и мы придумаем что-нибудь, - говорила она, сконфуженно улыбаясь. - Я понимаю, я совсем скоро, вот увидите.

Алеша покорно улыбался в ответ. Муж, дети? Вряд ли. Скорее родители. «Пристань общества “Самолет”», - гласила выцветшая надпись, еще заметная в быстрых сумерках. Он уже сошел с набережной и сидел на мостках, привалившись к столбу. Надо бы выбросить ту дрянную бумагу, она ведь увидит и решит, что он - в точности как тот рыхлый подлец, донимавший ее сегодня. Как тот оборванец в шубе, с опаской глядевший на пустынный Балчуг. Он достал никудышный мандат, разорвал и выбросил вниз.

Набережная почернела, и невозможно было разглядеть то место, где Волга все ближе сходилась с Самаркой. Склады, причалы и крыши, их однообразные, грузные очертания закрывали всякую перспективу, даром что вглядываться в темноту все равно не было сил. Алеше не хотелось и смотреть на воду. Если бы на противоположном берегу маячил хоть один неуверенный огонек, он принялся бы следить за его обнадеживающим блеском. Но и там была совершенная, стойкая чернота. Даже собаки во дворах затихли. Он наконец-то нашел положение, в котором можно было не тревожить спину и вытянуть ноги.

Ничем не укрывшись, никого не дождавшись, Алеша спал так крепко и так доверчиво, что не мог услышать, как она вернулась. Двое, которых прислали с ней, требовали отдать им право на его короткое пробуждение, она не соглашалась. Ружейная стрельба в ночном воздухе - лишнее беспокойство. Толстяк, нахлобучивший для храбрости белую фуражку, остался на набережной, бормоча что-то о том, как давно и заслуженно он не любит офицеров.

- Я пойду сама, - мягко сказала она, в одну секунду пряча револьвер и переходя на мостки.

С тех пор как однажды, уже выветрившимся из памяти слякотным вечером, Алешу вызвали защищать Москву и Александровское военное училище, ему не приходилось просыпаться таким бесконечно счастливым.

Во сне он повернулся, так что теперь, открыв глаза, он смотрел одновременно и на реку, и на ее лицо, безмолвно обещавшее ему дом, терпение и целый город, где больше не нужно будет скрываться.

- Господи, как же близко тот берег, я-то думал, Волга в Самаре гораздо шире, - шепнул он ей, осознавая, что затянувшийся дурной сон его наконец-то покинет, покидает. Покинул уже.

Татьяна Москвина

Эдельвейс русской литературы

К 135-летию со дня рождения Тэффи

«Какое очарование души увидеть среди голых скал, среди вечных снегов у края холодного мертвого глетчера крошечный бархатистый цветок - эдельвейс, - пишет в своих «Воспоминаниях» Тэффи. - Он говорит: «Не верь этому страшному, что окружает нас с тобой. Смотри - я живу»… Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера! Ничем тебя не сломить. Помню, в Москве, когда гремели пулеметы и домовые комитеты попросили жильцов центральных улиц спуститься в подвал, вот такой же эдельвейс - Серафима Семеновна - в подполье под плач и скрежет зубовный грела щипцы для завивки над жестяночкой…

Такой же эдельвейс бежал под пулеметным огнем в Киеве купить кружева на блузку. И такой же сидел в одесской парикмахерской, когда толпа в панике осаждала пароходы.

Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-какие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…»

Даже переписывать эти ласковые, насмешливо-нежные слова - одно удовольствие. Они глубоки и умны. И при этом нисколько не агрессивны. Тэффи не говорит миру: Господи, какая ж это гадость из тебя вышла и какой ужас мне, тихому Божьему человеку, и всем нам, кротким, душевным, жалостливым, жить здесь. Названная многими исследователями единственной в истории литературы писательницей-юмористкой, Тэффи просто поет свою очередную ладную песенку. Найдя в мире то, на чем глаз отдыхает, что душу успокаивает, веселит и радует, - милые женские эдельвейсы. Всех этих Зоечек, Симочек и Катенек, чудесных российских дамочек дореволюционных лет издания, которых смела железная метла истории и которым осталось жизни - в миниатюрах их богини. Недаром они обожали ее.

«Здравствуйте! Ну! Что вы скажете за мое платье?»

Но, собственно говоря, и сама Тэффи- удивительный литературный эдельвейс. Среди суровых, бородатых, идейных вдруг вырос эдакий цветочек, красавица-умница, франтиха, брови полукружьем, глаза огромные, волосы пшеничные, на гитаре играет и песенки поет. Это в начале прошлого столетия было редкостью, прелестью - девушка с гитарой.

К мысу ль радости,

к скалам печали ли,

К островам ли сиреневых птиц,

Все равно, где бы мы ни причалили,

Не поднять нам усталых ресниц…

Все ценили - даже Николай II и Ленин. Все печатали, звали, ждали в гости, улыбались при встрече. Дурного слова никто не оставил. Беспримерный талант и беспримерная жизнь Тэффи заключают в себе словно бы какую-то надежду (ведь и звали ее - Надежда), вот будто где-то в плотном, жестоком, грубом облике мира дырочка завелась, и оттуда - теплом тянет, светом что-то посверкивает, что-то там нежное, трогательное, чудесное…

«Неживуч баран. Погибнет. Мочало вылезет, и капут. Хотя бы как-нибудь немножко бы мог есть!… А шерстяной баран, неживой зверь, отвечал всей своей мордой кроткой и печальной:

- Не могу я! Не живой я зверь, не могу!…

И от жалости и любви к бедному неживому так сладко мучилась и тосковала душа…»

Так что же, наша Тэффи - это весть из царства души?

Подождите. Не надо торопиться. Не так все просто.

Жизнь Тэффи оказалась долгой (1872-1952), творчество - постоянным, наследство - обширным (более 1500 рассказов, очерков, новелл, а также стихи и пьесы). Щедро и доброкачественно исполненное бытие - но в малых формах. Большие формы Тэффи искренне смешили.

«Как, должно быть, скучно писать роман!

Во- первых, нужно героев одеть - каждого соответственно его положению и средствам. Потом, кормить их, опять-таки принимая во внимание все эти условия. Потом, возить по городу, да не спутать - кого в автомобиле, кого на трамвае…

Как тяжело на протяжении пятнадцати печатных листов нянчиться со всей этой бандой! Обувать, одевать, кормить, поить, возить летом на дачу и давать им возможность проявлять свои природные качества.

Хлопотная работа. Кропотливая. Хозяйственная…

Недаром теперь в Англии романы пишут почти исключительно женщины. Считают, что это прямой шаг от вязания крючком».

Единица жизни - один день. Единица творчества - то, что можно за этот день написать, запечатлев его живое дыхание, проблески мысли, накат впечатления. У Тэффи, конечно, есть вещи, которые за один день не напишешь, - хотя бы великолепные «Воспоминания», но и они составлены из кусочков-камешков, самодостаточных фрагментов-звеньев. Возиться с бандой героев и одевать-обувать ее на пятнадцати авторских листах Тэффи была не в состоянии: самые лучшие певчие птицы не поют сутками.

Она дебютировала поздно. Первые стихотворения были опубликованы в самом начале прошлого века, а постоянные выступления в печати начались в 1904-1905 годах. Надежде Александровне Лохвицкой, одной из дочерей знаменитого адвоката, было в то время около тридцати лет. Настоящая же слава пришла еще позднее, в 1910-е годы, когда вышли сборники рассказов писательницы. Ей уже было под сорок.

Так же поздно дебютировала современница Тэффи - великая актриса Вера Комиссаржевская. Неудачная семейная жизнь съела ее молодость, и затем жизнь творческая, человеческая стала развиваться на огромных скоростях, точно желая наверстать упущенное. Тэффи такой опасности избежала: она начала не героиней, а ловкой субреткой, писать стала будто невзначай, слегка, «на башмачки заработать». От ее отлично вылепленных юмористических миниатюр за версту несло Антошей Чехонте, юным Чеховым, который тоже, резвясь и шутя, зарабатывал смешной литературой себе- или, скорее, мамаше с сестрицей- «на башмачки». Что ж, вот он и появился в нашем рассуждении, вечный учитель-мучитель интеллигентных женщин доктор Чехов, и место его должно быть особым образом отчеркнуто.

Итак, почему Тэффи начинает печататься в тридцать лет?

«Уговор» сестер Лохвицких, которые все были литературно одарены, но сговорились выступать по очереди и главное - не мешать самой гениальной из них, Мирре Лохвицкой, мне кажется позднейшей выдумкой или, во всяком случае, благородной болтовней гимназисток. Никто такие уговоры никогда не выполняет, хотя, конечно, в девичестве все в чем-то клянутся. Чем бы Тэффи вообще могла помешать Мирре? Их таланты соприродны не были.

До того как воплотиться в слове, Тэффи немало прожила, выражаясь по-современному, «в реале». Женой выпускника юридического факультета Санкт-Петербургского университета Владислава Бучинского, матерью троих детей (две девочки, мальчик), жительницей города Тихвин, куда направился на должность ее муж. Об этом периоде жизни Тэффи известно немного, хотя тот факт, что при разводе дети остались с отцом, кое-что проясняет. Но еще больше проясняет устойчивая трагикомическая пара из многочисленных рассказов Тэффи: тупой ревнивый муж и жена «с запросами», пишущая стихи и велеречивые письма неизвестным адресатам. Например, несчастная жалкая дама-приживалка из рассказа «Домовой», натирающая по вечерам щеки творогом к ужасу стыдящейся ее маленькой дочери («Мама! Не надо в зале плясать!… Мама!… И зачем ты щечки творогом трешь!… Мама, зачем у тебя шейка голая? Мамочка, не надо так…»). За дамочкой приезжает некто «в шубе, огромный, бородатый», начинает, трясясь от гнева, читать присланное ей кем-то любовное письмо, обвинять в изменах.

«- Коля! Я бедная маленькая птичка, не добивай меня!

- Птичка? - удивился он и прибавил почти безгневно, с глубоким убеждением: - Стерва ты, а не птичка».

Рассказ уже поздний, тридцатых годов. И все-таки позволю себе предположить, что брезжит в нем нечто личное. Конечно, металась Тэффи (тогда просто Наденька) в глухо провинциальном Тихвине, и жалела свою молодость, и щечки терла творогом (всю жизнь упорно следила за собой - закон эдельвейса!), и писала стихи и письма, и муж ревновал, и не было счастья совсем.

И вот - поменялась жизнь. Развод, Петербург, редакции, знакомства, театры. Прорезается талант. Соприродный сотворившему ее в слове отцу, А. П. Чехову. Да, творчески Тэффи - дочь Чехова. Поэтому явление дочери-Тэффи точнехонько после смерти отца-Чехова на том же поприще - закономерно. При нем-то живом какая в ней могла быть нужда? Но вот он умер, а пестрый многонаселенный русский мир с Каштанками, Ваньками Жуковыми, щеглами, свирелями, адвокатами, нянечками, приказчиками, хористками, умными разговорами по женскому вопросу в поездах и имениями у речки остался и, видоизменяясь, требовал своего рапсода.

Так появилась «девушка с гитарой».

Вот завела я песенку,

А спеть ее - нет сил.

Полез горбун на лесенку

И солнце погасил…

По темным переулочкам

Ходил вчера Христос -

Он всех о ком-то спрашивал,

Кому- то что-то нес…

Что за чудо, что за прелесть были эти русские интеллигентные дамочки, рожденные во второй половине XIX столетия и воспитанные доктором Чеховым! Не было таких и не будет никогда. Доктор был строг. Доктор требовал идеала. Женщины должны были быть образованны- и притом уметь хорошенько одеваться и следить за собой. Работать - и при этом быть не б…, а помощницами мужу и воспитывать детей порядочными людьми. Им разрешалась любовь- но только оплаченная огромными душевными страданиями и муками совести. От них требовались чуткость, такт, изящество всех душевных движений, правильная речь, деликатность, поэзия. Мещанок в розовых платьях с зелеными поясами, ором на прислугу и прочей пошлостью быта Доктор уничтожал со скоростью три шутки за печатный лист. Вечно женственное, а не вульгарно бабское «манит нас ввысь», как говаривал Гете!

То, что по большому счету это одно и то же (вульгарно бабское тоже часть вечно женственного), не признавалось. Догадки были - но отметались властью идеала.

И они, средние русские дамочки, дочери адвокатов, купцов, актеров, врачей, священников и профессоров, стали всерьез, изо всех сил, «соответствовать». Стараясь как-то совместить шляпки с Шопенгауэром, детей с вечерами новой поэзии, флирт с муками совести, православие с кокетством и должность жены с изяществом душевных движений. В миру это бывало комичным, и Тэффи смеялась - над ними, вместе с ними, над собой.

На войне - обернулось комком ужаса за них и жалости к ним.

«Вспоминаю даму в парусиновых лаптях на голых ногах, которая ждала трамвая в Новороссийске, стоя с грудным ребенком под дождем. Чтобы дать мне почувствовать, что она «не кто-нибудь», она говорила ребенку по-французски с милым русским институтским акцентом: “Силь ву плэ! Не плер па! Вуаси ле трамвей, ле трамвей!”»

Из двух только фраз вырастает потрясающий безымянный образ. Голые ноги, грудной ребенок, дождь, бездомье, беженство, гражданская война, «силь ву пле не плер па» (пожалуйста, не плачь)… Таких были тысячи, и французский «с институтским акцентом» тем из них, кто выжил и вырвался, очень пригодился. Тэффи и об этом напишет, но сейчас опять вернемся под дождь, в Новороссийск. Что сказала бы в такой ситуации баба? «Заткнись, ублюдок», не иначе. Но этой, в парусиновых лаптях, которых она и так до кошмара стыдится, предписана ведь деликатность, поэзия, изящество душевных движений! Она обязана показать миру, что она «не кто-нибудь». Не пошлая мещанка. Ей это, собственно, и доказывать не надо, потому что это так, но она привыкла показывать и доказывать кому-то незримому свое, так скажем, «полное служебное соответствие»…

Тэффи бы явно понравилась Доктору. Она соответствовала почти всем его претензиям к женщине. Даже ее убийственная насмешливость как-то смягчалась добродушием и нежностью к людям. Мережковскому, который завел в своей квартире обычай класть цветы у подножия статуэтки святой Терезы, она заметила: «Вас, Дмитрий Сергеевич, как настоящего беса все тянет юлить около святых». Другую бы Мережковские съели с костями и тапочками.

А Тэффи как-то ничего, с рук сошло.

У исследователей Тэффи я часто читала совершенно справедливые слова о том, что писательница помимо юмора обладала глубиной зрения, душевной тонкостью, жалостью к миру, бывала пронзительна и печальна, с удивительной красочностью и нежностью рисовала в своей прозе портреты детей и животных. Все это так. Однако чего бы стоили жалость и нежность без светлого и острого разума, без меткой, исключительной насмешливости? Мало ли в литературе дамочек, плачущих над детками и кошечками.

Феномен Тэффи в том и состоял, что переплавилось, соединилось все в одной личности: дух и душа, природа и ум, острота слова и мягкость чувств. Что-то в высшей степени важное и существенное - удалось, получилось, вышло… Воспитали, можно сказать, из женщины человека. Перечитываешь ее миниатюры и видишь: все живо, все так или иначе смешит, увлекает, дает наслаждение и радость.

«Больших идей» у Тэффи не было. Но были поразительные догадки о мире, как в очерке «Человекообразные». Оказывается, рядом с людьми, созданными Богом и передающими из поколения в поколение своим потомкам живую горячую душу, существуют человекообразные, проделавшие гигантскую эволюцию от кольчатых червей, гадов и амфибий. «После многовековой работы первый усовершенствовавшийся гад принял вид существа человекообразного. Он пошел к людям и стал жить с ними. Он учуял, что без человека ему больше жить нельзя, что человек поведет его за собой в царство духа, куда человекообразному доступа не было. Это было выгодно и давало жизнь… За последнее время они размножились. Есть неоспоримые приметы… Они крепнут все более и более и скоро задавят людей, завладеют землею. Уже много раз приходилось человеку преклоняться перед их волей, и теперь уже можно думать, что они сговорились и не повернут больше за человеком, а будут стоять на месте и его остановят. А может быть, кончат с ним и пойдут назад отдыхать. Многие из них уже мечтают и поговаривают о хвостах и лапах…»

Что тут добавить, картина ясна. Сто лет прошло с тех пор, как «юмористка» написала эти слова, и все так и сбылось: завладели человекообразные землей, остановили человека и повернули назад отдыхать. Они изобрели все свое, человекообразное, - политику, телевидение, искусство, юмор. Там, где человекообразные гогочут над шутками человекообразных, люди конфузятся и отводят глаза… Да, «идей» у Тэффи не было. Был просто - ум.

Я часто перечитываю «Воспоминания» Тэффи, где запечатлена история ее бегства из России. Причины этого бегства объяснены ею, как всегда, кратко и исчерпывающе: «Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперек тротуара перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через нее нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать».

Однако в «Воспоминаниях» беженство описано как невольный и даже где-то забавный случай: два антрепренера предложили Тэффи и Аверченко выступить в Киеве, и вот они поехали через взвихренную Русь в компании милой актерки Оленушки и старых актрис с китайскими собачками на руках. И, через Киев и Одессу, понесло-завертело писательницу злыми ветрами и вымело наконец из погибающей родины навсегда.

Это уникальный текст. Он плотно набит людьми и событиями страшными, горькими, непознаваемыми. Жизнь героев висит на волоске. Они пробираются дикими тропами сквозь анархию, кровавый разгул, где властные человекообразные разгуливают в шубах с дырками от пуль на спине, снятыми с убитых, а тварь комиссарша расстреливает людей лично, у крылечка, и тут же отправляет естественные потребности. Но рядом с Тэффи, точно охраняя ее, действует невероятный антрепренер Гуськин - возможно, один из самых смешных персонажей мировой литературы. Деликатно названный Тэффи «одесситом».

Речи Гуськина можно выписывать целиком и читать вечером семье у камина. «Все пойдет, как хлеб с маслом», «а он спит, как из ведра», «буду молчать, как рыба об лед», «проще порванной репы», «здесь жизнь бьет ключом по голове», «битые сливки общества», «я буду мертвецки удивлен»- эти и тому подобные, впоследствие затасканные анекдотические словечки придают Гуськину бодрый и крепкий водевильный оттенок. Невозможно спокойно читать о том, как Гуськин, натолкнувшись в Украине на немецкий карантин, пытается спасти ситуацию.

«- Карантин? Какой там карантин,- лепетал Гуськин. - Это же русские писатели! Они так здоровы, что не дай Бог. Слышали вы, чтобы русский писатель хворал? Фа! Вы посмотрите на русского писателя!

Он с гордостью выставил Аверченко и даже обдернул на нем пальто.

- Похож он на больного? Так я вам скажу: нет. И через три дня, послезавтра, у них концерт. Такой концерт, что я бы сам валом валил на такой концерт. Событие в анналах истории…»

Или заходит в голодные дни разговор о ресторанах.

«- Я таки порядочно не люблю рестораны, - вставил Гуськин. - И чего хорошего, когда вы кушаете суп, а какой-нибудь сморкач сидит рядом и кушает, извините, компот.

- Чего же тут дурного?

- Как чего дурного? Притворяетесь! Не понимаете? Так куда же он плюет косточки? Так он же их плюет вам в тарелку. Он же не жонглер, чтобы каждый раз к себе попадать. Нет, спасибо! Я таки повидал ресторанов на своем веку…»

Что это? Реальный человек? Наверное, какой-то реальный антрепренер и был, и вез Тэффи в Киев. Только великий Гуськин не с него писан точно. Эти интонации мы встретим во множестве ранних рассказов Тэффи, так будут говорить ее многочисленные «одесситы», косноязычные, хлопотливые, шумные, уморительные, хитро-глуповатые, незабываемые. Гуськин - их квинтэссенция, их вершина, точка, последний бал-маскарад.

И именно его Тэффи берет с собой в «Воспоминания» - чтоб защититься от ужаса действительности.

Через гражданскую войну ее проводит, как Вергилий, ее собственный персонаж.

Он делает нечеловеческое человечным. Он улаживает невозможное. Он поселяет автора в избушки, кормит, сажает на поезда, дотягивает до цивилизации. Очаровательно идиотический, комично важный, анекдотический Гуськин создан Тэффи как буфер внутри текста, чтоб отчаяние не залило душу, чтоб не взбунтовался разум, чтоб не дрогнули, не расплылись в крик, в черный плач формы вверенного ей русского слова.

В эмиграции Тэффи работала много и прекрасно. Они приехали на чужбину - но в некотором смысле ведь и на родину. Созданный Петром мираж русской европейской цивилизованности нашел свой последний приют по месту обитания оригинала.

В Париже Тэффи ждал ее родной брат Николай, генерал. Огромное число друзей и почитателей. Здесь ее даже подстерегало позднее (Тэффи за пятьдесят) личное счастье по имени Павел Тикстон, промышленник и джентльмен. Она становится его «гражданской женой» и счастлива с ним (он умер перед началом Второй мировой).

Женственность Тэффи, казалось, не имела изъянов. Всегда щеголявшая обновками и, как говорят, перед смертью попросившая пудреницу и зеркало, она обладала полным набором милых дамских пристрастий: драгоценности, духи, цветы, легкая мистика, кошки. И при этом - никаких «феминистских» наклонностей. Женщины Тэффи не хуже и не лучше мужчин, как русские не хуже и не лучше евреев, а собаки не хуже и не лучше кошек. Такие существа, вот и все. В отличие от серьезных писательниц XIX-XX веков, которые служили большим идеям и подражали великим авторам, Тэффи не брала на себя никаких крупных долженствований, мученических страстей, обязательных служений. Она пришла в слово как живая - в новой шляпке, с подслушанным вчера разговором и забавной историей, случившейся в прошлый вторник, с живым неугасимым интересом к людям.

Талант ее нисколько не слабел - взять хотя бы сборник «Ведьма» 1931 года с исключительной, почти лесковской почвенной силой письма. Но с годами, конечно, нарастала грусть, печалование, душа. Какую-то дорогую сердцу музыку все труднее было найти и расслышать.

«- Вывела голубка птенчиков и улетела. Ее поймали. Она снова улетела - видно, тосковала по родине. Бросила своего голубя… Бросила голубя и двух птенцов. Голубь стал сам греть их. Но было холодно, зима, а крылья у голубя короче, чем у голубки. Птенцы замерзли. Мы их выкинули. А голубь десять дней корму не ел, ослабел, упал с шеста. Утром нашли его на полу мертвым. Вот и все.

- Вот и все? Ну, пойдемте спать.

- Н-да, - сказал кто-то, зевая. - Это птица - насекомое, то есть я хотел сказать - низшее животное. Она же не может рассуждать и живет низшими инстинктами. Какими-то рефлексами. Их теперь ученые изучают, эти рефлексы, и будут всех лечить, и никакой любовной тоски, умирающих лебедей и безумных голубей не будет. Будут все, как Рокфеллеры, жевать шестьдесят раз, молчать и жить до ста лет. Правда - чудесно?»

Напоследок хочется сказать какую-нибудь глупость вроде того, что книги Тэффи должны быть в библиотеке каждого читателя. Не знаю, зачем я это написала. Наверное, захотелось что-нибудь сморозить в духе какой-нибудь дамочки из рассказов Тэффи. Она смеялась над ними, потому что любила их, как родных. «На правах дуры съела полкоробки конфет». Это она так о себе.

Не скажешь: безоблачная жизнь. Потеря родины, сложные отношения с детьми, благосостояние умеренное и постоянным трудом добываемое. И все же тянет и от жизни, и от книг Тэффи неизменным теплом и светом, и веет надеждой: человек в женском образе возможен, и кто его знает, может, бывал Господь и женщиной на земле?

Да и не раз?

Автор выражает благодарность за помощь в подготовке статьи знатоку творчества Тэффи Сергею Князеву

* ЛИЦА *

Евгения Пищикова

Предводительница

Новые дворяне. Очерк нравов

I.

Я чувствовала, что мне должно повезти. Всякое усердие бывает вознаграждено, а я усердно искала своего героя: губернского или уездного предводителя дворянства, который не считал бы себя обязанным играть роль самую поэтическую и возвышенную. Я мечтала найти простого и доброго предводителя, ретрограда, отставного офицера. Его повседневная жизнь, его обед, его гостиная, его передняя, дружеский круг, семья - может ли быть что-либо интереснее этих подробностей? В каждом новом городе первым делом я отправлялась в дворянское собрание. И с каким количеством величественных людей мне довелось познакомиться под сенью тверских, воронежских, тобольских, челябинских генеалогических древ! Величавый человек с выражением лица, которое имеет смысл передавать по наследству вместо имущества, - вот образ нового предводителя дворянства. И дамы (в провинции много дам-предводительниц) потрясали необыкновенной духовностью. Постепенно я стала понимать, насколько одинок провинциальный предводитель. На юру стоит он, исполненный благородства, и всякий-то пройдет и усмехнется. Без величавой позы, пожалуй, и не справиться с миссией реставрации благородного сословия.

Тут, видите ли, вот в чем дело. Столичное - верховное - Дворянское собрание славно близостью к Российскому Императорскому Дому. Дом этот согрет ласковым испанским солнцем, живут в нем Великая Княгиня Леонида Георгиевна, Великая Княгиня Мария Владимировна и наследник Георгий - двадцатипятилетний молодой человек, красивый сытой южной красотой, в России побывавший всего несколько раз. Какие прекрасные пишутся там указы: «Мы… в XIV лето восприятия Нами прав и обязанностей Августейших Предков Наших - Императоров Всероссийских…» Фамилия личного секретаря императорской семьи - Закатов. Уютно, покойно, по-европейски основательно. Такова же и атмосфера РДС. Российское дворянское собрание со своими заграничными гостями, высокими знакомствами, трепетными отношениями с Русской православной церковью (и чуть менее трепетными - с московской мэрией: особняк на Кропоткинской все же не получили, он достался музею им. Пушкина) задает региональным отделениям тон полусветский, получиновный. Одно молодежное дворянское движение, организацией которого заняты сейчас в Москве, дорогого стоит.

В провинции же тон этот выдержать сложно: предводитель дворянства редко где входит в правящую губернскую элиту, а на блестящую светскую жизнь обыкновенно у собрания не хватает денег - так что приходится довольствоваться геральдическими изысканиями и просветительской работой. И главное-то, главное - к дворянству в провинции относятся с обычной насмешливостью. Вот Нина Бахметева, предводительница вологодского дворянства, в интервью местному тележурналисту рассказывает печальную историю: «На первых съездах РДС делегаты открывали собрание минутой молчания - в память о предводителях и вице-предводителях дворянства, безвременно умерших от сердечных приступов». Недогадливый журналист: «Что, такой возрастной рубеж?»- «Нет, - скорбно отвечает Бахметева, - не только возраст. Насмешки и публичные шутки со стороны СМИ! Многие дворяне оказались к этому не готовы…»

Нина Александровна относится к тому типу дворянских активисток, которые сама высота, сама поэзия. Хрупкая блондинка Бахметева фотографируется в декольтированных туалетах или мехах, ведет кружок дворянского этикета, написала «программу воспитания национальной элиты, гармонично развитой личности, духовно-нравственного образа Третьего Тысячелетия», рассорилась с половиной города. На своем сайте пишет о себе в третьем лице (особенности графики сохранены): «Беседуя накануне Пасхи со старшеклассниками 8 «а», 9 «б» классов вологодской общеобразовательной школы № 15 выяснилось, что о таком понятии, как «имянины» учащиеся даже не слышали, а после пояснений, выяснилось, что только единицы знают День своего Ангела. На вопрос: «Как проходит этот день в Вашей семье»? - сопутствовало единодушное молчание. В Пресветлое Христово Воскресение выразил желание зайти в храм только Алексей Аветесян, ученик 9 «б» класса. “Признаться, стало «не по себе», - отметила далее в своем дневнике, который вела много лет, Нина Александровна, - юное поколение очень русского городка, учащиеся так называемой «русской школы»… а «русскости» в них - только предпочтение к языку повседневного общения (в сравнении усилиями на изучение иностранного)… Вспомнилась семья бывших русских эмигрантов, господ Шаболиных из Сан-Франциско, их трепетное отношение к сохранению своей русской индивидуальности. Им, много лет проживающим в гостеприимной Америке, в отличие от классных руководителей вышеназванной школы № 15 города Вологды, известен секрет сохранения своей неповторимости…„»

Ну и будут ли после этого учителя пятнадцатой школы любить столбовую дворянку госпожу Бахметеву? Наша гранд-дама, носительница блестящего русского языка, просто-таки «усаживается в подчеркнутом отдалении и лорнирует дебютанток».

II.

Но, повторюсь, я знала, что однажды мне повезет. Так оно и случилось: ветреным, влажным костромским деньком, когда Волга продувает город, меня познакомили с Галиной Николаевной Масловой, предводительницей костромского дворянства. Что за интересный человек Галина Николаевна! Так сразу про нее и не расскажешь. Как в «Анне Карениной» Анна говорит Долли: «Ты не поверишь, я как голодный, которому вдруг поставили полный обед, и он не знает, за что взяться. Полный обед - это ты и предстоящие мне разговоры с тобой», - так и я не знаю, какие именно качества Галины Николаевны сервировать первыми. Начну с беглого обзора.

Областные журналисты часто и охотно пишут о губернской предводительнице. Из названий статей складывается история взаимоотношений Масловой с Костромой: «Хранительница традиций», «Берегиня», «Я никогда не кичилась дворянским происхождением», «Фрейлина Великой Княгини Леониды Георгиевны», «Дворянка-кулинар», «Спортсменка, комсомолка, предводитель дворянства». И - несколько неожиданно - «Водные лыжи умчали к счастью». Во первых же строках каждой из статей упомянуто, что Галина Николаевна фигура чрезвычайно колоритная. Она и в самом деле спортсменка, входила в сборную Костромы по лыжам, пулевой стрельбе и биатлону. Участвовала в велогонках и соревнованиях по народной гребле. Высшего образования у Галины Николаевны нет, но она окончила школу тренеров и много лет вела группу здоровья на заводе «Мотордеталь». Умеет водить машину и моторную лодку; также умеет косить и доить, вяжет, шьет, вышивает, рисует, фотографирует, выделывает шкурки. С мужем, известным в области спортсменом, рабочим-литейщиком, живет в благополучном браке без малого сорок лет. У супругов пятеро детей. Она знаток костромских лесов и бесплатно (что подчеркивается) водит по грибным и ягодным местам группы городских пенсионеров. Печет гигантские фигурные торты- и на заказ, для заработка, и в подарок, к важным городским юбилеям, и на радость каждому именитому гостю Костромы. Вдовствующей Великой Княгине Леониде Георгиевне, которая действительно пожаловала ей фрейлинский шифр за особые заслуги перед Российским Императорским Домом, испекла исполинское сооружение «Корона монархов». К приезду Алексия II сделала торт в форме главного собора костромского кремля. Трудно вам описать прелесть этого торта. В звоннице бисквитной колокольни Галина Николаевна уместила маленькие колокольчики: такие обычно прикалывают к одежде старшеклассников в день последнего звонка. К язычкам колокольчиков привязала ниточки - и можно было дернуть за ниточку и извлечь немелодичный, но трогательный звук. А на заказ Галина Николаевна пекла и торт с весами Фемиды (чашки качались на веревочках; чудесное изделие предназначалось вдове прокурора), и бисквитные корабли, и песочные самолеты, и сдобные пожарные машины. Было - для предсвадебного мальчишника - создано и изделие повышенной шаловливости. В виде (как скромно говорит Галина Николаевна) фаллического символа.

Общаться с нашим братом журналистом Галина Николаевна очень даже умеет: пара-тройка рецептов, несколько семейных анекдотов, история встречи с Великой Княгиней на пароходе в день празднования 380-летия династии Романовых - и вот уже собрана симпатичная фактура. «Мой прапрадед Александр Николаевич Григоров, - с быстрой улыбкой говорит Галина Николаевна, - писал исторические романы, а по просьбе своего приятеля драматурга Островского собирал житейские костромские истории. В семье остались некоторые из записанных им словечек и сценок. Например, купчиха бранит дитятю и говорит: «Сукин ты сын!» А тот отвечает: «Сами вы, матушка, песы!» Любопытно?» Любопытен прежде всего круг интересов Галины Николаевны Масловой - спорт, лес, стряпня, семья и реставрация монархии.

III.

- Древние вокруг земли, ах, какие древние земли! Чего только не пережили. И только за последние сто лет - сперва разрушенные дворянские усадьбы, потом покинутые деревни, теперь заброшенные колхозы. И все эти пласты накладываются друг на друга. Я удивляюсь, как у нас еще привидения по улицам не ходят, - говорит мне Сергей Высоков, коллекционер из города Буя Костромской области.

- Я, - продолжает Высоков, - коллекционирую истории людей. Например, такая. Ушел на финскую войну человек и в сороковом году пропал. Жена его пришла к гадалке, та говорит: жив твой муж. Пятнадцать лет жена приходила каждый год, а гадалка каждый год повторяла: жив, только трудно ему. И что же - вернулся он в конце пятидесятых. Два плена, штрафбат, ГУЛАГ. Он уж только покоя хотел, тихо жил и умер в семьдесят семь лет. А потом и жена умерла. Стали ломать их дом и нашли тайник. Там фуражка была без кокарды и офицерский китель дореволюционной армии. Выяснилось, что люди эти, он и она, были не мужем и женой, а братом и сестрой, детьми белого офицера. Супругами назвались, чтобы не привлекать к себе внимания. Приняли обет социального безбрачия. Дворян очень много у нас в губернии было - как же, колыбель дома Романовых. После революции многие вернулись в свои имения, в деревеньки, в леса, в глушь - спасаться. А глушь-то перестала быть глушью. Ведь что такое укромный уголок? Это местечко, куда власть не заглядывает. А если власть - это народ, а он в потаенных местах как раз самый приметливый, самый жесткий? Страна наизнанку вывернулась. Их, этих дворян, до пятидесятых годов из наших лесов выковыривали. Может, только женщины и спаслись. Вот смотри - встречаю я как-то в деревне мужика. Такой деревенский столп, Псой Псоич, Псой Сысоич. Непьющий комбайнер, это в восьмидесятом-то году! Начинаю с ним разговаривать, чувствую - что-то не то. Дворянин! Матушка его еще жива была, Надежда Пелегау. Опростилась совершенно, только салфетки из газетной бумаги к обеду вырезала.

Выковыривали дворян из этих лесов… Даже если бы не была предводительница Маслова так хороша, все равно ничего пронзительнее истории костромского дворянства и не найдешь в стране. Пропадали «со страшной скоростью тьмы, за которой, как черепаха, даже не пытаясь ее догнать, движется свет» (Георгий Иванов). Мелкопоместные небогатые помещики, флотские, по большей части, офицеры, судьбы самые людоедские. Особенно жалко, что тащили из родных, родовых мест, пригревшихся, сдавшихся. Мичман Яковлев, спасший во время взрыва броненосца «Петропавловск» Великого Князя Кирилла Владимировича (так что трижды, а не дважды уроженцы Костромы спасали российских императоров, ибо Кирилл Владимирович стал впоследствии главой Династии Романовых в изгнании), работал в 1938 году продавцом магазина в Клеванцове - местечке неподалеку от его родового имения. Был арестован и ночью умер в камере НКВД от разрыва сердца. В 1930 году в Костроме арестовали сотню бывших офицеров Костромского Пултуского полка. Все земляки, все родом из пригородных имений. Полковники, капитаны и штабс-капитаны работали в союзе охотников, горкомхозе, управлении зрелищных мероприятий. Некоторые были бухгалтерами. Два офицера служили в газете репортерами. Нашли где спрятаться.

IV.

Семья Масловых живет скромно, но Галина Николаевна любит и умеет принимать гостей. Также Галина Николаевна любит и умеет «помогать людям» и ценит эту черту своего характера. Количество общественных организаций, с которыми активнейшим образом сотрудничает Маслова, с трудом поддается исчислению. У нее, безусловно, есть принципы. Так, она гордится тем, что в «ее» дворянском собрании никто не курит, считая отказ от табакокурения высокой гражданской добродетелью. Более того: зоной, свободной от курения, она объявила свой подъезд, с тех пор ни разу не оскверненный хищной подростковой затяжкой. Между тем квартира у нашей героини в окраинном районе, в пятиэтажке. Весной она сажает деревья вместе с юнцами, которым повезло жить рядом с предводительницей дворянства, а два раза в год эта же гопа делает генеральную уборку подъезда. Отношения с соседями у нее при этом не испорчены. Это ли не доказательство непоколебимой внутренней силы?

Галина Николаевна - моралистка. Однажды она обрушилась с гневной филиппикой на сквернословящих молодых людей, и от расправы ее спас только счастливый случай. Один из гаеров узнал ее и хмуро сказал: «Я тебя помню. Ты мне на свадьбу торт пекла».

Онтологически присущей русскому дворянину чертой Галина Николаевна считает любовь к природе: в лесу она неутомима и азартна, как запойный охотник. Заходит в такие дикие места, в каких можно встретить уже не ежей и белок, а беглых городских чудаков. Раз испугала анахорета, построившего на вершине ели летнюю квартиру и пребывавшего в уверенности, что до первого снега не видать ему ни одного человеческого лица.

Старшему сыну Масловой, Александру, тридцать пять лет, младшему, Андрею, семнадцать. Основой воспитания детей Галина Николаевна сделала спорт с его самоорганизацией и отчасти даже самоотречением. Все дети получились здоровыми и красивыми. Женя работает строителем, Таня парикмахером. Илья закончил факультет физического воспитания местного пединститута. Евгений живет в Москве, ремонтирует и отделывает квартиры. После работы заходит иной раз в дворянское собрание. Однажды сказал журналисту: «С ровесниками мне скучно. Ихние интересы меня не привлекают. На балы я хожу, но все больше смотрю, потому что не умею танцевать как должно. А учиться - времени нет. У меня сейчас срочный заказ на сауну».

А вот Татьяна, единственная дочка, матушкину общественную работу не одобряет. Дворянкой считать себя отказывается, и даже разговоры на эту высокую тему ей неприятны.

- Вы не расстраивайтесь, вы процитируйте ей Алданова, - важно посоветовала я Галине Николаевне.

- А что именно цитировать?

- Нельзя быть бывшим дворянином, как нельзя быть бывшим спаниелем!

Галина Николаевна посмотрела на меня довольно холодно.

V.

А что же духовность? Живет ли Галина Николаевна напряженной духовной жизнью? Правильнее было бы сказать, что она организовывает духовную жизнь. В память о ее деде, блестящем геральдике и краеведе Александре Александровиче Григорове, проходят Григоровские чтения, и устраивает их предводительница Маслова. Ежегодно дворянское собрание Костромы принимает членов международной ассоциации «Лермонтовское наследие» - своим появлением это общество также обязано трудам Александра Александровича. Какой это был замечательный, тонкий, умный человек (кадет, в четырнадцать лет участвовавший в октябрьских событиях 1917 года; беглец, решивший отсидеться в родовой костромской глуши; арестант, проведший в лагерях двадцать лет) и какой же у Галины Николаевны древний, знаменитый род. Через Саймоновых Григоровы-Хомутовы в родстве с Петром I. И сколько в роду фельдмаршалов, генерал-губернаторов, адмиралов, предводителей дворянства…

А Маслову в городе считают простоватой, в университетских кругах у нее прозвище «прекрасная пирожница». Бахметевой они не видали с ее высокой духовностью. Да и что взять с интеллигентов, где им, худородным, понять дворянина. Ведь Галина Николаевна в хозяйственной своей ипостаси, в семейном своем укладе - продолжательница прекрасного дворянского женского типажа: она похожа на матушку Татьяны Лариной. Ездит по работам, солит на зиму грибы, ведет расходы. Строга с молодыми оболтусами - будь ее воля, отправила бы парочку-другую сквернословов в армию, послужить Отечеству; муж не входит в ее затеи, но любит ее сердечно.

А под вечер у Масловых бывают гости- нецеремонные друзья (а бывают и церемонные: не так давно Галина Николаевна принимала молодых немецких дворян, объезжавших Золотое Кольцо на велосипедах, и кормила любопытных бездельников грибными пирогами). Простая, русская семья -

к гостям усердие большое! И никакого вреда никому не будет от брусничной воды, а будет только польза, счастье, праздник, опять по Волге приплывет белый пароход с Великой Княгиней Марией Владимировной и наследником Георгием, солнце будет слепить глаза, и Галина Николаевна подарит Великой Княгине торт. Может быть, он будет таким же, как она уже однажды пекла, - с сахарными елями и домиком, сложенным из бисквитных бревнышек. В домике окошко, открывающаяся и закрывающаяся бисквитная дверь, а из окошка льется милый свет - внутри теплится лампочка от карманного фонарика, которую Галина Николаевна ловко уместила, а потом зажгла, поелозив внутри домика карандашом. Среди елей вьется тропинка. Сюда бы набоковского мальчика, который все мечтал уйти внутрь акварельной картинки над кроватью (темная еловая русская ночь и ведущая вглубь витая дорожка). Уж он бы убежал в дебри торта, под елки в сахарном инее, и в полной мере ощутил бы сладость единения с отечеством.

VI.

- Это вы к нашей фрейдлине приехали? - спросила меня в гостинице любознательная горничная. Оговорка показалась мне чудесной. Фрейд тут, конечно, ни при чем, какой там Фрейд в приложении к невиннейшей Галине Николаевне: горничная смешала дворянское отличие с фамилией известной актрисы. Почему, думала я, актеры так быстро, лет за сто, заняли место аристократии в мировой иерархии элиты? Теперь актеры, а не дворяне владеют душами. Не оттого ли, что природа актерства и природа дворянства в какой-то мере близки: дворянин - это сращение личности и социальной роли. Если чиновник - гражданин по найму, то дворянин - гражданин по роли, и роль эту сейчас некому исполнять.

И когда я читаю, что работники сельхозкооператива «Вперед» в селе Залатино попросили свою землячку актрису Татьяну Агафонову стать председателем колхоза, володеть и княжить, я понимаю, какие смутные соображения витали над деревней Залатино. Крестьяне наняли актрису, как японские деревни нанимали самурая, чтобы защитил от беспросветной тяготы горизонтальной жизни, горизонтальной власти. Чтобы хоть кто-то мог по праву обратиться НАВЕРХ - порадеть за колхозничков, подзанять денег. Чтобы иная, параллельная жизнь и незнакомые, иные цели разбили рутину обычной деревенской жизни, где начальник с работником слишком хорошо знают, чего друг от друга ждать. В общем-то, деревня Залатино испытала нужду в дворянской опеке. И как вообще дворян не хватает именно в деревне, и как они были бы там нужны. Сельский мир абсолютно однороден - люди уходят из деревень, потому что надоели друг другу.

Я не говорила с Галиной Николаевной о возрождении дворянства, потому как полагаю такие разговоры вполне бессмысленными. Полтора миллиона дворян в 1916 году и пятнадцать тысяч в 2007-м - о чем говорить? Зато с тихим удовольствием ознакомилась с воззванием общественной организации «Новосибирское объединение дворян». «Наша организация имеет целью возрождение дворянства. Наше предложение: присвоение дворянского звания всем советским и российским старшим офицерам (полковникам и генералам потомственное, майорам и подполковникам личное), а также личное Героям Советского Союза и России и полным кавалерам Ордена Славы». Вот это прекрасный выход из положения: «Василич, антр ну, как дворянин дворянину- в магазин портвейн завезли!»

* СВЯЩЕНСТВО *

Александр Можаев

Исповедь на плаву

Будни передвижного окормляющего устройства

Православная церковь все чаще использует передвижные храмы для духовного окормления людей, живущих в районах, удаленных от храмов приходских. В Волгоградской епархии действуют уже три плавучие церкви. Одна из них, носящая имя святого Иннокентия, гуляет по Дону восьмой год.

I.

Станица Донская погружена в глубокий послеобеденный сон. Жара стоит такая, что на улицах нет никого, даже курицы в тень попрятались. Я долго заглядывал через заборы, высматривая кого-нибудь, кто показал бы мне дорогу к блуждающему храму. Наконец заприметил сидящего на скамейке седоусого дедушку.

- Уважаемый, говорят, где-то здесь на днях церковь пришвартовалась, вы ее не видели?

- Не, чего мне в ей делать, я для этой возни слишком старый. Всю жизнь без попов прожил, что уж теперь-то… Ты спроси у магазина, может, там кто знает.

На железных дверях магазина висит написанное от руки объявление: «Прибыла плавучая церковь, стоит у насосной станции». Спрашиваю у молодого мужика в растянутой майке дорогу, он отвечает:

- Где-то в той стороне, я сам не видел. Че мне там делать, я сто лет назад еще покрестился.

Обогнув кирпичные сараи насосной станции, я вышел на берег Дона и сразу увидел сверкающий серебром крест плавучей церкви святого Иннокентия. Обычный дебаркадер, на крыше которого сооружена обитая железом глава, а на корме висит ряд медных колоколов. Рядом с церковью раскинулся небольшой песчаный пляж, на котором отдыхает местное население. Девицы пионерского возраста заливисто исполняют песню «Этой ночью будет гладко, я люблю тебя так сладко». Рядом колдыряют три мужичка, до меня доносятся обрывки разговора.

- Толь, не тронь маму, это ж святое.

- Святое вон там плавает, а твою маму…

II.

По деревянным мосткам я поднимаюсь на палубу «Святого Иннокентия». На дверях храма висячий замок, рядом записка «В церкви не курить, не купаться, рыбу не ловить». Из круглого иллюминатора доносится могучий храп. Я постучал в окошко: «Отец Геннадий дома?» Храп смолк и раздался крик: «Команда, подъем, гости приехали!» Из задней двери дебаркадера появилась заспанная команда сего богоспасаемого плавсредства: священник (он же капитан) Геннадий Ханыкин, псаломщик Сергей, матрос Андрей и его сын юнга Саша. Матрос, правда, был совсем плох - дыхнул перегаром, простонал что-то невнятное и тут же снова рухнул на койку. Отец Геннадий пригладил бороду, надел темные очки и официально прокомментировал:

- Вчера у нас случилась беда. Андрей вечером вышел на палубу, и его заметили местные, они на берегу день рождения праздновали. Пригласили нашего товарища к столу и накачали двадцатипятирублевой водкой, теперь он очень болеет.

Мы сели за стол в трапезной (она же кают-компания) и обсудили планы на вечер. Службы сегодня не предполагалось, потому что за малолюдностью прихода служить здесь принято лишь по праздникам и воскресениям. Отплытие в ближайшие дни также не планируется, поскольку судно утратило всякую подвижность - неделю назад «Святой Иннокентий» умудрился попасть в бурю на Цимлянском водохранилище. Волна бросила церковный буксир на камни, и теперь он находится на ремонте, а храм дожидается его возвращения на якоре.

- И чем же вы занимаетесь? - спросил я у батюшки.

- С утра рыбку ловим, а потом купаемся и снова спать, потому что днем в такую жару ничего другого здесь делать невозможно. А вечером, как стемнеет, у нас будет крестный ход на палубе. Это мы постоянно делаем, без посторонних, для собственной безопасности. Мы же все-таки путешествующие.

Далее отец Геннадий рассказал о том, что плавает по Дону с 1998 года, когда купил у плавстройотряда подержанную баржу на деньги, выделенные международным благотворительным фондом «Церковь в беде». Одно время он был настоятелем всех плавучих церквей Дона, но потом отказался от хлопотной должности. Отцу Геннадию доводилось жить и в Москве, и в Липецке, и в Волгограде, но все это «муравейники». Оказалось, что по-настоящему душа лежит только к неспешной жизни плавающего священника. Ежегодное путешествие по Дону начинается весной и продолжается до самого конца навигации. А зимой церковь стоит на приколе в небольшом донском поселке в качестве обычной приходской церкви, и по выходным в ней служит батюшка из Волгограда.

- У меня вся семья церковная. Прадедушка вообще подвижником был, отшельничал, в лесной землянке спасался под Тобольском. Здесь тоже есть некая доля отшельничества, потому что тишина и покой на реке удивительные. Но в основном мне приходится заниматься миссионерской работой, пробуждать людей. А без церкви невозможно людям рассказать, чем хороша вера,- только на исповеди, на литургии люди начинают понимать, что это такое. Поэтому сюда, в селения, где храмов не было даже до революции, и приходит наша церковь, чтобы показать людям, что можно жить и другой жизнью, общаться с Богом. И мы пытаемся рассказать о том, что с Богом-то вот как хорошо: попроси у Него - Он всегда поможет. Люди вдруг начинают чувствовать, что их молитвы этот мир создают. Знаете, самое хорошее время для бесед на эти темы наступает после вечерних молитв, в тишине, когда мы выходим на палубу и неспешно общаемся. Вот тогда и потолкуем, а сейчас поедем к колодцу воды набрать, заодно зайдете в магазин, купите болящему матросу пива, а то мне как-то сан не позволяет.

III.

Мы спустились на сушу, сели в стоявшую рядом «Ниву» отца Геннадия и отправились пополнять запасы пресной воды. Станица, через которую мы ехали, оказалась большой и совсем не такой безлюдной, как чудилось в полдень. По дороге батюшка рассказывал о своих сложных отношениях с аборигенами этого берега.

- Народ здесь запущенный, ленивый. Они считают себя казаками, а стало быть, у них образ жизни должен быть такой беспечный, размеренный. Тут ведь хоть и вовсе не работай, Дон людям все дает. Полчаса посидел, наловил плотвичек на обед - с голоду не помрешь. Они даже курей рыбой кормят. А женщины их тем временем по домашнему хозяйству горбатятся без продыху. Казак считает, что это позор, если он пойдет каяться, - он сам себе бог. Случается, говорят мне: «Еще раз придешь - в лоб дам». До ближайшей церкви семьдесят километров, но если на службу человек двенадцать соберется, уже неплохо. Беженцы из Азии приходят и то чаще, чем местные. Хотя, разумеется, не в числе дело. Вот был у меня случай, крестил я неподалеку одного человека, точно зная, что он бандит. Потом он пришел ко мне спустя шесть лет, и я вам скажу, что до этого я не видел, что такое исповедь настоящая. Как он каялся и кем он стал - теперь это замечательный православный, честно трудящийся человек. Это случай, конечно, редкий, но очень меткий, ради таких чудес и стоит работать.

IV.

На борту нас поджидал болящий Андрей. Он нетерпеливо вцепился в бутылку «Балтики», перевел дух и наконец заговорил, словно продолжая оборванную фразу:

- …и меня пригласили в гости. А поди откажись: «Ты что, с деревенскими пить не хочешь?!» Очень хорошо посидел. Не-е, люди нормальные. Только одного там замкнуло, все понты на меня наводил, драться кидался. Но его угомонили быстро. Серег, я умираю.

- Не умирай, а то чего ж я тебя вчера спасал! - отзывается белокурый псаломщик Сережа. - Не помнишь, как с трапа свалился?

- Я упал с трапа? А ты меня вытащил? Ну и что, какой моряк с трапа не падает!

- Трезвый, Андрюш, не падает.

- Не, Сереж, это моряк ненастоящий.

- А вот тебя корреспондент послушает и напишет: «Как ни прискорбно, в нашей церкви не изжит еще отвратительный порок пьянства».

- Но я-т не священник, я ж матрос! Настоящий!

- А люди скажут: каков поп, таков и приход. Если у них пьяная матросня на паперти разбросана, то чего же вы ожидаете увидать внутри сей несмиренной обители…

Андрей вдруг громко хихикает, вспомнив что-то из вчерашнего увольнения на берег.

- Представляешь, а мне одна кобыла местная говорит: это вы у них в лавке церковной бижутерией торгуете? Подарите мне цепочку серебряную, а я вам за это ну прямо все, чего ни пожелаете, ага. Дикий народ.

Благоразумный псаломщик Сергей отправляется на камбуз - пора варить суп. Чистит картошку и рассказывает:

- Я и сам семинарию оканчивал - мог бы служить, но не хочу пока, ответственность большая. Я теперь с неверующими общаюсь, только если это друзья детства, а иначе какой интерес? Слушать, как они матом ругаются? Про жизнь разговаривать? Чего про нее разговаривать, когда и так все ясно.

На двери Сергеевой кельи висит бумажка с аккуратно выписанной цитатой: «Если кто живет в каком-либо месте и не приносит плода, свойственного этому месту, то самое место изгонит его вон, как не приносящего плода, требуемого местом».

V.

Вечером отец Геннадий принимал дорогого гостя. В сумерках на борт поднялся мужчина средних лет по имени Юрий Николаевич, местный правоохранительный авторитет, в свое время три года проработавший шерифом в Америке (затянувшаяся командировка по обмену опытом), а сейчас преподающий в милицейской академии Волгограда. В Донской у него подсобное хозяйство: 15 кур, петух, 10 кошек и две собаки. Он один из самых активных прихожан церкви св. Иннокентия на этом побережье. На палубу выносится стол, на столе появляются ведерко вареных раков и пять бутылок кагора. Батюшка поднимает бокал.

- Посмотрите вокруг, какая здесь красота, какое умиротворение! Что еще человеку желать? Разве только того, чтобы этот момент длился дольше, потому что он нам раскрывает самую сущность мироздания. От всех мирских сует мы сейчас освобождены, так давайте выпьем за то, чтобы это удивительное единство Бога и человека хотя бы в данный момент все мы ощущали. Юрий Николаевич, какие твои желания? Хочешь глотнуть винца - пожалуйста, хочешь рыбу половить - тоже пожалуйста. А можешь и совместить, все благословляется.

Наконец отступает жара. Громкие голоса на пляже уже стихли; слышно, как стрекочут цикады и плещется в реке рыба. То, что мы находимся не просто на пришвартованном корабле, но еще и в церковной ограде, так же удивительно, как и то, что это не просто храм у воды, а еще и настоящий корабль. Юрий Николаевич с удовольствием рассказывает истории из своей заморской практики, более всего удивляясь контрастам казацкого и американского мироустроения.

- Мне там у них временами так тяжело делалось, не передать. Ведь все наоборот, у нас день - у них ночь, вот так проснусь по привычке в четыре утра и смотрю в окно. А там лампочки разноцветные мигают. А я сижу, чуть не плачу и думаю: Господи, спаси мою душу грешную! Мне бы только домой вернуться, я и жене сразу перестану изменять, и вообще заживу по-новому. А потом вернулся. Выхожу в Шереметьево из самолета, а вокруг снег, грязь, таксисты эти хищные носятся. Я снова прослезился и думаю: Господи, наверное, я погорячился. Заживи тут по-новому, когда глаза у всех такие дикие и никто не улыбается. А вот в Америке улыбаются все. Наступишь кому на ногу, а он у тебя прощения просит. Только ж это все ненастоящее, а у нас хоть и глядят, как звери, но зато по-честному! А потом американские шерифы приехали в Волгоград с ответным визитом, пятьдесят человек из разных штатов. И я их принимал вот тут у себя, батюшки, что творилось! Икру они жрали ведрами, пили, плясали - все как у нас положено. Знаете, что их больше всего поразило? У вас, говорят, многое можно себе позволить, вы свободные люди! В Америке бычок поди брось под ноги, сразу штраф впаяют. А здесь - да бросай ты его куда хочется, а можешь мордой спать в салате, никто тебе слова не скажет! Наша донская земля вольная.

Отец Геннадий подливает кагору и отвечает веселым добрым голосом:

- А я вот так хоть всю ночь готов с вами сидеть, Юрий Николаевич, и все в свое удовольствие. Потому что жизнь во Христе - это сплошная радость. Я ничего не делаю по обязанности, а все потому, чтоб самому порадоваться и других порадовать. Если человек унывает, значит, он не вполне христианин. А нам тем более нечего унывать, у нас еще три бутылки вина остались. Я, признаться, люблю это дело, потому что вино, я считаю, - это идиллия. Моя матушка, бывает, ругается, но я, как домой приеду, всегда с порога: «Матушка, а почему же у нас вина нету!» Вином не перепьешься, оно располагает к тому, чтоб человек чувствовал себя хорошо, к общению. Юрий Николаевич, почему не до дна? Вы что, хотите сказать, что вам не хорошо? Вам у нас не идиллия? Или вы, может, к ней не приспособлены?

- Я, батюшка, приспособлен к тому, чтобы ночью спать, как Господь располагает.

- Та-ак. Значит, не останешься? Ну, спаси Христос. Только последнюю чтоб до дна!

Вернувшись с проводов, батюшка вновь сел за стол и налил мне и себе по полному стакану (остальная команда уже давно спала).

- А теперь, Александр, давай с тобой разберемся, кто ты есть и что душу твою тревожит.

VI.

Разговор затянулся далеко за полночь. Я бы сказал, что по некоторым принципиальным вопросам мы с батюшкой не смогли выработать общую точку зрения. Такое, знаете ли, случается и с самыми обаятельными собеседниками, и с самыми старыми приятелями: разговор случайно сползает на скользкую тему вроде национального вопроса или бытовой демографии. И неожиданно понимаешь, что с этим милейшим человеком у тебя не то что приоритеты, а сами представления о добре и зле изрядно разные. И совершенно непонятно, как дальше продолжать беседу в цивилизованном русле. Поэтому где-то на исходе третьей бутылки он прищурился и сказал:

- У меня характер боевой, здесь все это знают. Вот я сейчас тебя приподниму да как шарахну об стол, чтоб не повадно было вступать в спор с духовной особою!

По счастью, мы сговорились выяснить правду посредством бескровного армрестлинга. Могучей десницею отец Геннадий сдвинул со стола посуду и разгромил меня в полную капусту. Потом сказал:

- Так-то. Завтра никуда не поедешь, буду тебя исповедовать по всей строгости. Крестный ход, пожалуй, тоже на завтра отложим. Эй, Андрюша, просыпайся, ставь чайник!

- Да что вы, батюшка, пощадите болящего!

- Ничего, пусть помнят, кто на корабле главный! Эх, все самому делать приходится.

Отец Геннадий отправился на камбуз, и через несколько минут я услышал уже знакомый заливистый храп, доносившийся из его каюты.

* ГРАЖДАНСТВО *

Аркадий Ипполитов

Размышления Евгения бедного

Председатель Комитета по охране памятников защищает кукурузу

Разговоры про кукурузу порядком надоели как ее противникам, так и защитникам. Бесконечно повторяется, что кукуруза нарушит архитектурную целостность города, испортит линию горизонта и до неузнаваемости изменит облик Петербурга, сейчас, как-никак, обладающий определенной значимостью. И ничего от разговоров не меняется. Более того, от бесконечного повторения эти истины как-то обесцениваются. Ведь все давным-давно должны были понять, что дело не в архитектурных ценностях, не про то речь. Какие там памятники, какое наследие! В действие вовлечены силы и соображения гораздо более важные.

Население разделилось на две неравные части: тех, кто хочет смотреть на город сверху, и тех, кто не хочет смотреть на башню снизу. Правда, войдите в положение строителей башни: специфика рынка недвижимости Петербурга такова, что красоты составляют существенный процент от ее стоимости. Вид, что будет открываться с башни «Газпрома», просто умопомрачительный: Нева перед носом, голубое пирожное Смольного монастыря, и Лавра, и шпили блещут, купола горят, и Дворцовая площадь прямо как на ладони, такая маленькая, такая игрушечная. Какой красивый город, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Кажущиеся столь разумными соображения о переносе строительства куда-нибудь в другое место просто никуда не годятся. Что же, смотреть на ленинградские новостройки? Глаз не радует, да и хорошо ли вести важные переговоры на столь унылом фоне? То ли дело, когда принимаешь делегацию знатных арабов или тайваньцев, обводишь величественным жестом завораживающую панораму и объясняешь: «Вот здесь у нас китайский квартал будет, здесь Диснейленд, а там гостиничный комплекс, лучший в мире». Совсем другое впечатление, все весомо и убедительно, и перед Биржей газовые маяки сияют как символ российского могущества и богатства, прямая, мифологическая, можно сказать, аллегория. Что уж так возмущаться, не Стрелку же Васильевского острова сносят.

Да и вообще, как не понять, что с высоты кукурузы прольется на город изобилие и процветание. Сверху-то и недостатки будут виднее, там подправить, там подстроить, шпили позолотить погуще и понажористее, чтоб осанистей выглядели, а к западу и подавно помойка расстилается, убрать! Вся Охта будет перестроена, благоустроена, приведена в порядок. Сколько рабочих мест возникнет! И ведь не только гастарбайтерам прибыток, но и своим человечкам, надо же будет гастарбайтеров кому-нибудь обслуживать. Всем достанется. Вот прошел слух, что и Музей современного искусства, и даже вообще Центр Всех и Всяческих Искусств откроется, прямо там же, в небоскребе, так что и кой-кому из тявкающих интеллигентских шавок кое-что перепадет. Будет и им чем заняться, не все же прогресс охаивать. Снесли Чрево Парижа и ничего, Париж только краше стал. У нас же можно себе представить, как все будет сиять и переливаться долгими полярными ночами, и все изумрудом и яшмой горит, а света источник таинственно скрыт.

Но можно понять и тех, кого новое строительство раздражает. Вид-то -это же самое ценное, что у нас в Петербурге осталось. Аристократизм петербургских видов даже относительно демократичен. Риэлторы на нем зарабатывают, но пока что еще и у горожан остались свои радости. Едешь, например, после работы по Троицкому мосту в дрянной маршрутке, так как трамваи сняты, чтобы увеличить глухо стоящие пробки, свидетельствующие о всероссийском процветании, душно, жарко, настроение никуда, денег мало, работы много, личной жизни никакой, а посмотришь на Стрелку, крепость, дворцы и широко расстилающееся небо, так и отвлечешься, успокоишься, прямо как Болконский под небом Аустерлица. На восток, правда, вид похуже после строительства гостиницы «Ленинград» и домов среднеэлитного класса за ней, и здание Крестов имеет вид а la recherche du temps perdu, но небо пока еще не тронуто. Или, когда едешь по прямому и пустому Суворовскому проспекту, что порой бывает - пустота и прямота, особенно в белые ночи, рождается удивительный эффект: приближаясь, силуэт Смольного становится все меньше и меньше. Чудная иллюзия, напоминающая о фокусах собора Святого Петра в Риме. Тоже очень успокаивает. Теперь же на фоне Смольного будет маячить башня, символ отечественного процветания, пародируя Растрелли. Жутковатое зрелище.

Однако тем, кто смотрит на город сверху, башни не видно. Они-то, наверху, в контексте процветания, понимать проблемы тех, кого вид снизу на процветание раздражает, не то чтобы даже не хотят, а, наверное, просто не могут. Что же плохого в величественности небоскребов? Как красив Манхэттен!

А Чикаго! Что за прелесть башни Монпарнаса! Их, правда, сносить собираются. Но Лондон можно вспомнить, Токио, Осаку, Рио-де-Жанейро. Ведь Петербург вечно на что-то ориентировался, Амстердам там, Венеция, Северная Пальмира. Другое время, другие образцы. Кто уже помнит, что за Пальмира такая, какие-то руины на мусульманской территории. Есть сегодня примеры и получше, Северный Кувейт, скажем. И вообще, многим в башне будет и дом, и стол. Так что обнимитесь, миллионы, и давайте пить шампанское. Причем не какое-нибудь игристое, а настоящий брют вдовы Клико. А прием какой будет по поводу открытия, сущий рай! Такое ни Манилову вообразить, ни Вере Павловне во сне не увидеть.

Так нет же, толпа нищих и нищенствующих все портит. Заладили: не хотим да не хотим. Позиция уязвимая, шаткая, как и всякая добродетель, никакой критики не выдерживающая. Прецеденты были бесчисленны, прогресс всегда пытались остановить, а он, сволочь, никогда не останавливался. Представьте себе египетскую общественность, протестующую против сооружения пирамиды Хеопса на том основании, что она испортит линию горизонта пустыни и помешает ей, общественности, медитировать. С высоты тысячелетий это просто смешно, молодец Хеопс, что на своем настоял, ибо нет ни памятников, ни архитектурных сооружений вне контекста, все что-нибудь да олицетворяет. Только наивные люди полагают, что Медный всадник имеет отношение к Петру I. На самом деле это гимн екатерининскому правлению, и он разительно отличается от памятника Екатерине напротив Александринского театра, воплощающего пухлое благополучие Александра II.

Приятно, что есть люди образованные, эрудированные, обладающие при этом официальным весом, способные посмотреть на проблему широко, открыто, с историческими и культурными аллюзиями, с пониманием и контекста, и символики.

В общем, с высоты «птичьего полета», а может, даже и выше, куда мало какая птица залетала. Такие люди, как Вера Анатольевна Дементьева, председатель Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Санкт-Петербурга. В своем взвешенном, продуманном выступлении в газете «Известия» от 20.06.07 она расставила все точки, определила свою позицию.

Во первых же строках очерчена проблема. «В прошлом, по историческим меркам совсем недалеком, в Петербурге был осуществлен грандиозный исторический эксперимент». Все совершенно верно, ведь не надо забывать, что Петербург - авангардный город для Европы начала XVIII века, а для России - авангардный вдвойне и втройне. То, что уже воспринимается как культурно-историческое наследие, было экспериментальным дерзанием, осуществленным волей одного человека. Задумайтесь над этим, дорогой читатель, и домыслите, что вам не договаривают: сторонники великого государя-градостроителя были и не столь уж многочисленны, противники - неисчислимы. Да если бы Петр прислушивался к общественному мнению, мы бы и Петербурга не имели. А теперь, что же это, будем прислушиваться к новоявленным царицам Авдотьям всех мастей? Помните, кстати, что с Авдотьей сталось? То-то же, помяните добрым словом сегодняшний либерализм.

Потом Вера Анатольевна четко определяет, «какой город мы строим». Оказывается, «мы строим город европейских стандартов». О, это чудное слово, манящее, вроде и неясное, но столь резко звучащее, «евростандарт»! Как мне ласкает слух оно, хотя компьютер его и подчеркивает красным. Гораздо более, чем «панмонголизм». Звук его подобен полновесности евро, давно обгоняющего доллар на всех табло меняльных лавок. Петр I тоже, наверное, строил евростандарт, и Екатерина, только они того не осознали и не построили, поэтому теперь строим мы. Исправляем их ошибки. Чудный город из гипрока, с навесными потолками, первые этажи облицованы мраморной плиткой, стеклопакеты, везде арки пробиты, фонтанчики стоят, памятнички бронзовенькие раскиданы, там гоголю (кто такой гоголь?), там городовому. Уютненько, прилично. Это, правда, немного не вяжется с заявлением той же Веры Анатольевны, что-де «великая градостроительная идея - столица как апофеоз российских побед», но только на первый взгляд. Ведь евростандарт - это наша великая российская победа! Или ваша. А то было что-то совсем уж невразумительное вроде «Россия - сфинкс», на чем далеко не уедешь. Теперь же давайте этому сфинксу вдарим «Охта-центром» по морде, как Петр I в свое время всколыхнул Русь, избяную, кондовую, деревянную. Чтоб не повадно было в себя пялиться «и с ненавистью, и с любовью».

Весь текст Веры Анатольевны густо напитан культурными ассоциациями. «Для меня, председателя КГКГИОП, наверное, проще было бы занять правовую позицию. Мол, с этим - не ко мне, федеральный законодатель лишил органы охраны памятников права согласования проектов строительства в зонах охраны объектов культурного наследия. “Умыть руки?”» Это Вера Анатольевна Понтия Пилата вспомнила. Понтий Пилат, не моющий рук, какой грандиозный образ! Ведь «а так ли уж правы дружно и слаженно кричащие? Скажите на милость, что ж такого плохого в том, что недра России составляют ее богатство? И почему благодарность земле не может быть воплощена в архитектурном образе? Нравится или не нравится, но именно нефть и газ вытянули Россию из пропасти нищеты».

Правда, что плохого? Ну почему, почему вся эта нищенская братия не хочет памятника нефти и газу. Чудный пандан храму Воскресения Господня, то бишь Смольному, все равно давно бездействующему. И, смертью смерть поправ, возносится к небу обновленная Россия в свете и сверкании нефтяных вышек и газовых гейзеров, такая богатая, такая прекрасная, все выше и выше, и прошлое без газа и нефти, весь этот Санкт-Петербург, памятник предваряющим великий прорыв «Газпрома» императорским победам, - просто крошечный игрушечный мирок, страна лилипутов, мелкая, бедная, неразумная и злобная, все дружно охаивающая. Новая символическая доминанта города, объединяющая панораму новой единой идеей. Плохо ли?

Вера Анатольевна даже припугивает: «Будут другие прорывы, будут и другие символы». Может, даже и почище будут, чем аллегория «Газпрома». Памятник победе Сочи в соревновании на проведение зимних олимпийских игр, например, столь дорогой сердцу каждого россиянина. Самое место воздвигнуть его на Неве, в середине фонтана в честь «большой восьмерки», с обнаженными фигуристками в кокошниках и мужественными лыжниками в ушанках. Зимой, на льду, на фоне Петропавловской крепости, очень красиво будет смотреться. Или колонне в честь российских успехов в евротуре MTV где-нибудь на набережной найти место, и увенчать ее ангелом с лицом Димы Билана, и чтобы во лбу звезда горела, а под косой - полумесяц. Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят… Великие события, великие дела, прости Господи.

Чрезвычайно справедливо и напоминание о том, что «рождение многих построек петербургского прошлого сопровождалось непониманием современников, а то и хулой коллег». Уж не говоря о царице Авдотье, вспомним Петербург начала века, стоны А. Н. Бенуа и нытиков вкруг него. Какие три самых уродливых здания, испортивших центр Петербурга и нагло вторгнувшихся в лучшие его классические ансамбли? Церковь Спас-на-Крови, Елисеевский магазин и дом Зингера. Спас-на-Крови, бесстыжий, пестрый, как поддельная хохлома, всучиваемая туристам под его стенами, загубил весь божественный вид на дом Адамини и старовский Манеж, перспективу Екатерининского канала, закрыв собою Летний сад и Марсово поле. С Невы, от Петропавловки, видно, как высится Спас нелепейшей белибердой над фасадами Дворцовой набережной, и только трубы завода на Обводном, возникшие позже и тоже отовсюду видные у Спаса за спиной, уравновешивают его нелепицу, напоминая воздетые к небу ноги сюрреалистического жирафа, решившего полежать на спине. И что же, можно ли хулить это священное для каждого россиянина, настоящего россиянина, я, конечно, имею в виду, место? Или, может быть, снести собор? Как язык только поворачивается предположить такое. Зингер тот же, символ процветания России накануне революции, вознес свои священные швейные машинки ввысь, к небу, в виде сияющего шара в руках голых девиц, прямо vis-а-vis собора Казанской Божьей Матери, и очень даже хорошо получилось в конце концов, и вполне себе символ, и преобразовался Зингер в культурнейший Дом книги, дорогой сердцу подлинных петербуржцев. А уродливая роскошь Елисеевского? Это в пространстве между Манежем Росси и его Александринкой, что когда-то было самым изысканным пространством императорской столицы. А что? Ничего очень даже, все символы российского изобилия. Так нам ли плакать, нам ли убиваться от роскоши «Газпрома»?

Вера Анатольевна проницательно замечает: «А вдруг это - шедевр?» Правильно. Только зачем эта неоправданная робость, при чем тут неопределенное «а вдруг»? Оно сразу тянет за собой замечание «А вдруг это - не шедевр?», и опять по новой, круг за кругом. Шедевр, и все. Шедевры же разными бывают. Не рисковали бы Петр с Екатериной - не пили бы шампанского, и нам не по чему было бы плакать. «Давайте рискнем» - мудрая, взвешенная позиция для председателя КГИОПа, вполне бы пришедшаяся по вкусу все тем же императорам, если бы у них КГИОП был, а следовательно, истинно петербургская, культурная. И от всей души хочется пожелать Вере Анатольевне сладко выпить шампанского на торжественном открытии великого памятника, «в основе концепции которого впервые появляется мощная градостроительная идея». Ведь это только начало, и наверняка за одной мощной идеей потянутся и другие, не менее мощные, и каждая увенчается банкетом, и всем станет хорошо.

Евгения Долгинова

Мимо клетки

Частная машина в Москве стала настоящим общественным транспортом

Оборот рынка частного извоза в Москве оценивают в 500 миллионов рублей в год; не знаю, кто вывел эту красивую и аккуратную цифру - полмиллиарда, но именно она звучит на всех совещаниях. Городская казна, соответственно, недополучает налоги, легальные таксисты - прибыль. Зато горожане в выигрыше.

Толкают в объятия

Периодически власти устраивают облавы на извозчиков-«нелегалов». В лучших традициях отечественной правоохранительной справедливости извозчичьи бандформирования… то есть, извините, группы вокзальных и аэропортовских бомбил остаются нетронутыми - метла проходится по тихим уличным индивидуалам.

Например, водитель Рахимов Эльсевар два года назад вздумал беззаконно обогатиться на две сотни рублей, взяв пассажира на Таганке. Только он подъехал к оговоренному месту, как подошли двое обэповцев, да еще и с понятыми. «Контрольная, - говорят, - закупка!»

И открывают папку служебного назначения с бланком протокола. Что же сделал преступный Рахимов Эльсевар - упал на колени, потребовал адвоката, стал изображать жертву милицейской провокации? Отнюдь. Он положил в служебную папку пятьсот рублей! Оскорбить московского милиционера предложением взятки - цинизм неслыханный. Так к статье о незаконном предпринимательстве добавилась статья о попытке дать взятку должностному лицу, находящемуся при исполнении. А всего в одной только столице в позапрошлом году были возбуждены около ста аналогичных уголовных дел.

Но режим облавы - что прилюдный пук: поморщились и прошло. Борьба с наглыми частниками ведется припадкообразно: то требуют обзаводиться лицензиями, то отменяют требования, то грозят сроками до 8 лет, то соглашаются на штрафы. Апофеоз административных восторгов: в Санкт-Петербурге одно время пытались заставить каждого бомбилу обзавестись кассовым аппаратом и переписывать паспортные данные пассажиров; такие законы, простите, уже не противодействие, а натуральный лоббизм вольного стопинга. Эта музыка будет вечной: в столице три года разрабатывался «Закон о такси в городе Москве», ему предшествовала разработка «Концепции о законе о такси…», а до того - проект концепции. Наконец, в январе этого года матрешка сложилась, и Мосгордума приняла закон в первом чтении, но второе чтение не случилось: проект отправили на доработку, по всему судя, в вечность; когда будут новые слушания, в департаменте транспорта и связи мэрии еще не знают.

Закон предлагал всем перевозчикам, групповикам и индивидуалам, записаться в городской реестр такси (безвозмездно!), но предписывал «устанавливать на машине отличительные признаки такси» - специальное «цветографическое обозначение в виде «шашечного пояса», надписи «такси» на русском языке, световой прибор, расположенный на крыше, специальный знак «Московское городское такси»)», а также требовал левого руля, экологического класса Евро-2 и, самое главное, «электронного таксометра». Последнее, конечно, - чистое глумление, надругательство над самой идеей частного извоза, над самой природой его, в основе которой - договор, иногда торг, конвенция, устный контракт, определенное взаимное доверие двух случайных людей. Если налоги можно заплатить, а клетчатую сбрую с известным омерзением надевать и снимать перед выездом, то что же делать с «таксометром», превращающим всякого пассажира в довлатовскую фригидную жену-эстонку («Не много же, - говорю, - в тебе пыла». А она: «Вроде бы свет на кухне горит…» - «С чего это ты взяла?» - «А счетчик-то вон как работает…»)?

Потребность столицы в такси - 25 тысяч машин. Сейчас их 5 тысяч, а «бомбят», по разным данным, от 40 до 50 тысяч водителей. Около 100 тысяч незаконных посадок в день совершают москвичи и гости столицы в машины москвичей и гостей столицы! И будут совершать. «Если будет двадцать пять, снова будем Зимний брать», - пели двадцать лет назад по несколько иному поводу, но суть та же: они не пройдут.

К примеру. Я живу недалеко от центра (одна остановка от кольцевой линии), до метро дворами 10 минут. Теперь это добрых полчаса, потому что на полпути построили долгую белокаменную крепость с башенками, пентхаусами и сложными гитарно-женственными изгибами по периметру; раньше можно было пройти через арку новостроя, мимо педикюрного салона и турбюро, потом арку загородили решеткой. Теперь резервацию обходят через совсем не близкий соседний двор. Варианты - доехать на автобусе или маршрутке - отметаются как бессмысленные: автобус ходит хорошо если раз в полчаса, а маршрутка идет своим загадочным, не автобусным путем и, как правило, в сторону метро забита по самое не могу.

Экономическая логика (псевдоним жадности), как ни странно, тоже обязывает поддерживать частный извоз. Если вас двое и предстоит путь недлинный, но извилистый, например, по системе троллейбус-метро-автобус, - это верных сто тридцать четыре рубля в один конец. В другой конец тоже. Так не проще ли?… Конечно, в основном это утренние и вечерние, а то и ночные трипы. Но знание - сила: даже дневной трафик не напугает просвещенного клиента, знакомого с остроумными маршрутами и потаенными проездами получше иных таксистов.

Все, решительно все толкает горожанина в объятия водил.

Хочется покормить

Каноническая «копейка» медленно, но верно убывает с московских улиц. Водитель дребезжащей ржави ведет себя с подчеркнутым достоинством, с чувством собственной гордости: нет бы восхититься твоей гражданской отвагой, он еще и курить не разрешает; поездка проходит в молчаливой тревоге за жизнь. Все чаще тормозят автомобили «мидлов», не брезгующих твоей парой сотен, а то и просто нуждающихся в собеседнике. Москва, по извечной своей манере, тасует классы, сословия и прослойки на каждом столе: не только новенький «пежо» («кредит отдавать») распахнет сложную электродверцу, но и усталый менеджер с ранними морщинами - сзади вешалка с костюмом - захочет прокричаться о не-вы-но-симости загородного коттеджного бытия, «какие рожи, вы не представляете». Или «Волга» со спецпропуском, с триколором на лобовом («Не скажу, кого вожу!» - «А мне зачем?» Он обиделся и назвал). Эффект купе - ни к чему не обязывающая откровенность, быстрый или медленный слив эмоций «и навсегда прощай».

В дискурсе водителя-левака преобладают следующие темы: баб за рулем давить, почем баррель, сука бензин в цене поднялся, сука доллар опять упал, воруют пенсии, третий срок ВВП, теща, у нас в Абхазии, недра - народу, посадили - и правильно, Зурабова на кол, куда прешь, корова, Наташка Королева показала нагую грудь. Типажи не особенно изменились с начала века: легальных таксеров можно сравнить с гиляровскими «лихачами и парными «голубчиками», платившими городу за эту биржу крупные суммы». Свободные бомбилы - в основном «ваньки», «извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие в столицу только на зиму».

Есть еще такой тип: щемящий «бедный молодой интеллигент». Его хочется покормить и проверить уроки. Он каждую минуту спрашивает, не дует ли, но это почему-то не раздражает. Скромно одет, но бачки подстрижены как-то так - с вывертом, с изыском подстрижены. Он дал мне визитную карточку, я прочитала «Общество любителей Большого театра» - и чуть не расплакалась.

Типажу «пожилой дачник» помимо подчеркнуто прозаического облика свойственна тайная и тонкая печаль. Облагораживающая ли близость природы обязывает к элегической задумчивости, тень ли беспощадного memento mori омрачает загорелое чело, - только он может, рассказав биографию от и до, вдруг резко замолчать и набычиться: «А, да много ты понимаешь…» Потом, не выдержав томления пробки, резко вскидывается: «А вот с сыном моим случай был. Надел он раз горшок эмалированный на голову, а снять не может. Повезли в больницу на трамвае. Одна баба говорит: у вас ребенок идиот?» С изумлением смотрю я на немолодого человека, коренного, в отличие от меня, москвича, на голубом глазу пересказывающего одну из хрестоматийнейших urban legends. «У вас же дочка, вы сказали». - «И сын есть, от ошибки молодости». Дальше опять маета полумолчания, тихие ангелы, сантиметровая судорога машины и беспричинно обиженное: «А ты Лунную-то сонату слушала хоть раз? А то поставлю!»

Есть водитель класса «хмырь». У него всегда плаксивый профиль при твердом подбородке, возраста нет, на сиденьях плюш с цветами, иконки под стеклом, невыносимо воняет ванилью, «вы дверью так хлопнули, чужая дверь - можно не беречь, да?». Заехав во двор (удобный, просторный), он непременно заноет: «А вы не могли выйти на проспекте, пройти немножко?» В ответ на твое недоумение объяснит: «Мне тут корячиться… добавили б сотенку», - и тогда в тебе просыпается невесть откуда холодная потребительская сволочь, и ты заговариваешь чужим отвратительным голосом. Очень неприятное послевкусие.

Самый тяжелый сорт - молодой не ассимилированный кавказец, «с замашками». За редким исключением это бесцеремонный, крикливый, а временами и социально опасный хам. Он не пропускает, нагло подрезает и, что самое жуткое, наезжает на людей на «зебре». Ой, как они прыгают, как матерятся - смехота! Ты, невольная соучастница, заливаешься красками гнева и стыда, а он торжествует: «У меня зеленый, у них красный, ха!» Вечером он ведет себя совсем раскованно, как полный обкурок. Почувствовав хама, надо немедленно выскакивать, а еще лучше не садиться, но при посадке не всегда поймешь, на что подписываешься. Мы желаем ему подрезать, а еще лучше поцарапать бандитский джип, которых в столице нашей Родины осталось достаточно.

Самый приятный тип водилы - старый армянин. Они если врут, то поэтично, а если не врут, то лениво и мягко. «Мы первая страна христиан на планете, знаешь? На горе Арарат нашли Библию…» Киваю (чего ж не кивнуть), что-то спрашиваю про монофизитство. «Моно что? Монополизм? Э, знаешь: законом запрещено, свобода конкуренции…» В прежней жизни он был учителем физкультуры в Шуше. «У нас ваш Мандельштам был, между прочим». Дома из розового туфа, Севан, форель, Эчмиадзин, Шарль Азнавур, коньяк - этот неприхотливый каталог озвучивается с какой-то болезненной, извинительной иронией. Тоска советская, железная: «Семь лет не был. Не хочу. В аду разберемся».

Не стой без почину

Что способно придушить частный извоз? Только одно: демпинг. На «легальном» фланге это наконец-то поняли, и клетчатый транспорт стал подстраиваться под тарифы ремесленников-одиночек. Появились такси, которые берут «минималку» - 250 рублей - за первые двадцать минут езды; по ночным дорогам, прохладным и стремительным, за 20 минут можно доехать хоть до Речного вокзала. Появились фирмы, предлагающие поездку во Внуково вдвое дешевле, чем на соседнем сайте, готовые разбудить за час до выхода и умоляющие об одном: не задерживаться на высадке, а то стоянка 15 минут, сами понимаете! Пришлют «рено», и водитель спросит: классику или попсу?

Впрочем, и в таком демократическом такси все-таки есть что-то неполноценное. Например, отсутствует как факт институт торга, то есть творчества, - а это сильно снижает эмоциональную ценность мероприятия. Русские - люди конвенции, а не прейскуранта. Так и вспомнишь с тоской того же Гиляровского:

«- В Теплый переулок.

- Двоегривенный.

Мне показалось это очень дорого.

- Гривенник.

Ему показалось это очень дешево.

Я пошел. Он двинулся за мной.

- Последнее слово - пятиалтынный? Без почину стою…

Шагов через десять он опять:

- Последнее слово - двенадцать копеек…»

Вот высокого уровня коммуникация: интеллектуальное состязание, настоящая маркетинговая дуэль. Нет, пока не иссякла творческая душа народа, пассажиру - торговаться, бомбиле - жлобствовать, частному извозу - быть и побеждать.

Тарифы московских такси

Многие таксопарки исчисляют «минималку» из расчета первых 20 минут поездки. Это может стоить от 230 руб. (дневной тариф) до 400 руб. (ночной); наверное, есть и дешевле, но мы не встречали. Днем тот же маршрут обойдется как минимум в три раза дороже. Цены на поездки в аэропорт во всех таксопарках, как правило, фиксированные - средняя цена составляет 900-1100 руб.

Такси предлагают массу дополнительных сервисов: от перевозки животных (требуются подстилка и намордник) - 150 руб. до услуги «трезвый водитель» - доставка подвыпившего автовладельца на его автомобиле, от 1500 до 3500 руб. в час. Вообще, изобретательность предпринимателей не знает границ: иные фирмы берут даже отдельную плату за багаж (50 руб. за место). Некоторые компании продают дисконтные карты (10-15% скидки); они стоят от 300 руб.

К «бизнес-классу» службы такси относят автомобили Ford Focus, Renault Megane, Nissan Maxima, BMW 5-й серии и Merсedes E210. Последний, впрочем, некоторые фирмы относят к VIP-классу (от 550 руб. в час при заказе не менее 3 часов или от 800 руб. в час). Часовая поездка на Merсedes S140 обойдется в 900 руб., на Merсedes S220 - в 1100 руб.

Ночные тарифы в большинстве московских фирм начинают действовать уже с 21.00 (реже с 22.00): поездка становится дороже на 15-20%.

Тарифы московских частников

До центра, в район метро «Цветной бульвар», где располагается редакция «Русской жизни» (по опросу сотрудников).

от м. «Динамо» - 150-200 руб.

из Марьиной Рощи - 100-150 руб.

из Гольяново - 350 руб.

из Крылатского - 300-350 руб.

от м. «Профсоюзная» - 200 руб.

от м. «Петровско-Разумовская»- 250 руб.

За поездку в аэропорты частники просят, в зависимости от расстояния, от 400 до 900 руб. Поездка на вокзалы по стоимости, как правило, не отличается от обычной поездки по городу.

Карен Газарян

Шашлык из тебя будет

Битва кухни с национальностью

I.

Очередей в стране давно нет, и населению стало трагически негде поговорить. При капитализме в России наконец хорошо с колбасой и водкой, но с частным пространством и вообще privacy дела все еще обстоят чудовищно, поэтому каждая поездка в такси или на бомбиле превращается в монолог, кое-как замаскированный под диалог. Рыжий полноватый водитель «Волги» в майке с застиранной надписью This is my best photo взялся подвезти меня до Большой Дмитровки.

- Уже и по субботам пробки. Вообще, бля. Машин до х*я, у каждого по машине. Дороги еще турки эти бездарно строят, съезды все неправильные. Да вообще все неправильное. Город стал неправильный!

- Уже зеленый, поехали.

Едем. Посматривает на меня.

- А вы извините, вы вообще москвич?

- Вообще-то да. А какая разница?

- Да приезжих много, вот какая разница!

И он говорит, говорит о приезжих, и голос его начинает звучать устало, как должен звучать голос автомобилиста, недовольного пробками или выбоинами в свежезаасфальтированном полотне: что ж поделаешь, не мы такие - жизнь такая. На вид ему сорок пять: поздно начинать жизнь с нуля.

В этом возрасте даже футбольные фанаты уже не бегают на стадион вопить и бить морду другим фанатам, победы и поражения переживают дома, перед телевизором. Так и этот: уж годы не те с приезжими бороться. Мы едем дальше. В разговоре образуется пауза, на дороге пробка.

- Видите, сколько хачмобилей?! Накупили себе вонючего барахла по двести баксов. Работать не хотят, за длинным рублем едут. (Передразнивая.) Садысь, дарагой, падвизу! Трыста рублэй! Тыбе куда?

Потом он неожиданно сворачивает.

- Вы куда? - спрашиваю.

- Как куда? На Дмитровку Большую или куда?

- Вообще-то она в другой стороне.

- Как в другой? Щас на третье, потом до Дмитровки…

- Нет. Большая Дмитровка - это бывшая Пушкинская улица. В самом центре. А Дмитровское шоссе в другом месте.

- Бля.

Едем обратно, ищем, где бы развернуться. Я смотрю на часы и шумно вздыхаю, изображая недовольство. Бомбила посматривает на меня в том смысле, что против меня, нерусского, лично ничего не имеет, но и мне неплохо бы его понять, войти в его положение. Временами в его взгляде я ловлю досаду, похоже, он не рад, что завел этот разговор. От его неловкости мне самому становится неловко. Пытаясь сменить тему, я спрашиваю:

- А вы целый день вот так бомбите?

- Иногда и ночью. А что?

- А обедать домой ездите?

- Куда там? Времени нет. Шаурму поем - нормально.

- Шаурму-то приезжие делают. Вдруг отравленная?

- Ха! Нееее. А в принципе все может быть. Хрен их знает.

II.

Знает их, конечно, хрен. Но шаурма примиряет даже с ним: путь к сердцу и впрямь лежит через желудок. В самом деле, кавказская кухня - это вам не кавказская национальность. Народное сознание литературоцентрично, а не существующая в природе «кавказская национальность» - самая настоящая литература. Штука посильнее «Фауста» Гете. «Кавказская национальность» грабит, насилует, лукавит, обманывает, обсчитывает, обвешивает, обмишуливает. Совсем другое дело - кавказская кухня. Кавказская кухня жарит шашлык, рубит салат, мечет на стол, кормит, произносит тост, наливает, накладывает, обнимает за плечи. Дает, а не отбирает. Может быть, хотя бы она в силах победить непобедимую «кавказскую национальность»? Заслонить собой ее угнетаемых представителей, пригреть бедовых блюстителей расовой чистоты на теплой мангальной груди?…

Уже на следующий день у меня появилась возможность проверить чудодейственные свойства кухни. В любимом азербайджанском ресторане подошел к гардеробщице - кудрявой женщине лет шестидесяти.

- Здравствуйте.

- Вам что?

- Можно вопрос? Почему вы стоите в пустом гардеробе? Лето же.

- А где мне еще стоять?

- Ну да, в принципе вы правы. А вдруг дождь, например. Куда зонтик сдать?

- От дождя у них машины есть.

- У кого?

Делает жест в направлении зала.

- У них. Положено, вот и стою.

- А вам вообще нравится тут работать?

- Нормально. Денег мало.

- Почему?

- А вы у них спросите. Свою чучмечку небось не взяли. Меня взяли. Русские им тут прислуживать должны.

- Вам так и сказали, когда брали?

- Нет. Говорят: у нас интернациональный ресторан, интернациональный коллектив.

- Но вы же видите, тут официанты азербайджанцы, а не русские, а официант тоже прислуга. Кроме того, он целый день по залу бегает, а вы тут даже присесть можете, вот стул стоит.

- Стоит. Но они же своим прислуживают! Своим! Понимаете?

Я отыскал в зале столик, занятый посетителями славянской внешности. Подхожу, делая вид, что просто иду мимо.

- Дорогой, зажигалку можно? - кричит мне мужчина за этим столом.

Даю зажигалку.

- Вкусно у вас тут, - говорит женщина справа от него.

Мужчина прикуривает и возвращает зажигалку.

- А можно вопрос? - говорит он. - Как переводится имя вот этого вашего композитора, ну, как его, Бюль-Бюль-оглы, да! Оно как-то вообще переводится или это непереводимая игра слов, хахаха.

- Хоть это и не наш композитор, это переводится как «сын соловья».

- Как не ваш? Вы разве не ихний?

- Нет.

- А я думал, сюда только ихние ходят.

- Ну почему же, - говорю. - Вот вы часто тут бываете?

- Иногда.

- Нравится?

- Нормально.

- Это понятно. А народ нравится?

- Какой народ?

- Местный. Который тут. Лица кавказской национальности.

- Ну как можно за весь народ говорить? Мы не знаем народ.

- А в Москве вообще-то один народ. Как вы считаете?

- Ты извини, это, у нас тут разговор деловой.

III.

В ресторане очень громко играла музыка. Из динамиков лился пронзительный голос эстрадного певца. Девяносто девять шансов против одного, что он пел о том, как долго искал свою милую, да не нашел. На непонятном языке певец разговаривал с миром, пустым, враждебным и бескрайним. Ему было очень одиноко.

Лица славянской национальности бойко вели свой деловой разговор, размахивая блестящими от жира вилками. Гардеробщица самоуглубленным взглядом младенца смотрела куда-то мимо всех. Мне не хотелось вспоминать про своего бомбилу в застиранной майке. Вместо этого я вспомнил, как много лет назад был в командировке в Алматы. Усевшись вечером в гостинице перед телевизором, включил местный канал. Передавали праздничный концерт, трансляция едва началась. В зрительном зале, большом и некрасивом, сидели в первых рядах люди с лицами передовиков производства, избранных по квоте в Верховный совет. Их синие пиджаки украшали ордена. Подбородки были нетерпеливо и восторженно задраны вверх. На сцену вышел человек в национальной одежде. В руках он держал казахский народный музыкальный инструмент, походивший одновременно на арбалет и балалайку. Сев на стул, он ударил по струнам и запел-заговорил-закричал. В его выступлении не было ни гармонии, ни музыкальности, ни даже спасительной этнографической прелести. Вместо ленивого любопытства во мне, как температура, поднималось какое-то странное подвздошное раздражение. Я где-то слышал, что никакого акына Джамбула никогда не было, а был московский поэт Липкин, который по заданию партии и правительства все за акына и написал.

Недавно, прослышав про фильм «Борат», я купил опальную, раскритикованную казахским МИДом пленку и решил устроить себе ужин с просмотром: пожарил на гриле большой кусок мяса, нарезал свежих помидоров с огурцами, уселся в кресло. Почти полтора часа меня трясло от счастливого хохота. Когда Борат иссяк, я вспомнил о хлебе насущном. Но он отомстил за себя: на тарелке в окружении потерявших всякую свежесть овощей лежала сухая, холодная, совершенно несъедобная подметка.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Чисто море

Надо ли России вновь оборонять Севастополь

Дележ гигантских вооруженных сил Советского Союза после распада СССР прошел в целом на удивление мирно. Россия сумела забрать себе все ядерное оружие, что можно считать безусловным триумфом ее внешней политики (разумеется, это никто не оценил). Обычные силы были поделены по территориальному принципу: на чьей территории что находилось, тот то и забрал (возможно, это не вполне справедливо, но другого способа обойтись без войны не существовало). Исключением стали страны Балтии, которые отказались считать себя правопреемниками СССР и, следовательно, не претендовали на наследство. Поэтому Прибалтийский округ отошел России. Войны в Закавказье, Приднестровье и Таджикистане начались еще до распада Союза, дележ оружия не был их причиной (в перечисленных регионах он оказался их следствием). Войска, находившиеся за пределами СССР, перешли под юрисдикцию РФ. В итоге единственным нарушением этой «идиллии» стал Черноморский флот (ЧФ).

Сначала казалось, что и здесь все будет как везде. 11 декабря 1991 года президент Украины Леонид Кравчук объявил себя главнокомандующим всеми вооруженными силами расформированного СССР, дислоцированными на украинской территории. Украине послушно присягнули войска всех трех военных округов (Прикарпатского, Одесского и Киевского), а также моряки-пограничники Балаклавской и Одесской бригад. Новороссийская пограничная бригада, напротив, отошла России: реализовывался территориальный принцип. Но Черноморский флот, базировавшийся в украинском теперь Севастополе, несмотря на сильное давление Киева, присягать Украине отказался. Это сделали лишь единичные офицеры и матросы, сразу превратившиеся на флоте в изгоев. Москва, видимо, не ожидала от черноморцев подобного патриотизма, но, поставленная перед фактом, решила: раз так, флот не отдавать. Положение ЧФ стало весьма двусмысленным и юридически неопределенным.

Были отмечены опасные попытки захвата Украиной отдельных кораблей. Так, 13 марта 1992 года часть экипажа сверхсовременной подлодки Б-871 под руководством замполита принесла украинскую присягу. Однако матросы Марат Абдуллин и Александр Заяц заперлись в аккумуляторном отсеке и заявили, что взорвут лодку, если им не дадут связаться с командиром. В результате мероприятие по приватизации лучшей лодки флота провалилось, а матросов наградили медалью Ушакова. Другая попытка удалась: 21 июля 1992 года из бухты Донузлав в Одессу сбежал сторожевик СКР-112, за которым была организована погоня четырьмя кораблями ЧФ. До стрельбы дело не дошло. Командование флота отпустило беглеца, и он влился в состав военно-морских сил Украины (формально образованных 5 апреля). В отличие от новейшей Б-871 СКР-112 был настолько устаревшим, что боевой ценности не представлял. Для украинцев он стал символом, для черноморцев - посмешищем.

В июле 1992 года над кораблями Северного, Балтийского, Тихоокеанского флотов и Каспийской флотилии были подняты Андреевские флаги. Черноморский флот продолжал ходить под военно-морским флагом СССР. Точнее, не ходить, а в основном стоять у причалов. Вооруженные силы как России, так и Украины не страдали от избытка денег, а в ЧФ еще и никто не рвался их вкладывать именно из-за неопределенности его статуса. 3 августа 1992 года президенты России и Украины подписали соглашение о совместном использовании системы базирования и материально-технического обеспечения на период до 1995 года. Корабли оставались «общими».

ЧФ быстро превращался в предмет спекуляций. Украинские радикалы требовали, чтобы Украина забрала весь флот себе. Российская «патриотическая общественность» носилась с идеями единого флота, славянского братства, защиты общих рубежей, Севастополя как города русской славы и вечной базы ЧФ. На этих идеях, о химеричности которых никто не задумывался, делались и продолжают делаться политические карьеры.

Проблема, однако, в том, что, сколько ни называй Севастополь городом русской славы, геополитические реалии от этого не изменятся. Севастополь и весь Крым принадлежат Украине, а Украина- иностранное государство, причем отнюдь не дружественное России. Мы можем тешиться воспоминаниями об общем прошлом и сказками о славянском братстве, но и в этом общем прошлом русско-украинская взаимная ревность всегда наличествовала (даже если не принимать во внимание агрессивную русофобию Западной Украины). Нынешнее искусственное украинское государство с 1992 года строится на принципах полного отрицания какой-либо общности с Россией, поэтому говорить о политическом и тем более военном союзе с Украиной в обозримом будущем несерьезно. Соответственно, российская политика зависимости от Украины в военной сфере крайне близорука. Выбивая себе базу в Севастополе, Москва сделалась добровольной заложницей Киева.

Правда, Москве хватило реализма хотя бы для того, чтоб отказаться от идеи общего флота. 9 июня 1995 года было подписано соглашение о его разделе, и началась постепенная передача кораблей Украине. Однако на этом конфликт не завершился, в октябре 1996 года Госдума РФ приняла закон о прекращении раздела флота. Разумеется, Кремль этот закон проигнорировал: его исполнение не принесло бы флоту ничего кроме вреда. Точка была поставлена 28 мая 1997 года (соглашение о параметрах раздела ЧФ), 12 июня над кораблями взвились Андреевские флаги. В соответствии с соглашением флот базировался в Севастополе до 2017 года, плата российской стороны за аренду базы, частично погашаемая поставками газа, составляла 100 млн долларов в год.

Итак, корабли были поделены окончательно. А поскольку в течение предшествовавшего периода «общим» флотом реально владела Россия, поделила она их «по справедливости». Практически все боевые единицы ЧФ, имеющие хоть какую-то боевую ценность, достались России: вышеупомянутая Б-871, ракетный крейсер «Москва», все малые ракетные корабли и катера, вооруженные лучшими в мире противокорабельными ракетами «Москит», новейший тральщик «Железняков» и т. п.

Украинский флот к началу дележа состоял фактически из двух боеспособных единиц: сторожевика «Гетман Сагайдачный» и корвета «Луцк». Оба они, строившиеся для ВМФ СССР, в 1991 году были приватизированы украинцами на верфях в Керчи и Киеве. От ЧФ Украина получила лишь один ценный корабль - десантный «Константин Ольшанский». Кое-как ходят в море два тральщика, а все остальное, что Россия отдала «братской стране», - очевидный металлолом. Почему Украина согласилась на такой вариант дележа - интересный вопрос. В целом борьба за флот увенчалась безоговорочной победой России.

Все затихло до 2005 года, когда Украина заявила, что не собирается продлевать российскую аренду Севастополя после 2017 года, а хочет вступить в НАТО. В Москве, понятно, возмутились и опять вспомнили о «городе русской славы». При этом никому и в голову не пришло задаться вопросом «Зачем нам ЧФ?».

Еще в советское время наши моряки называли Балтийское и Черное моря бутылками, пробки от которых находятся в руках НАТО. Форсирование балтийской и черноморской проливных зон считалось сложнейшей задачей, которую невозможно решить, не применяя ядерное оружие. Сегодня задача форсирования Черноморским флотом Босфора (его ширина в самом узком месте - 700 м) и Дарданелл не может ставиться всерьез. Во-первых, нашему флоту это не по силам, во-вторых - зачем это надо? Соответственно, Черноморский флот, как и Балтийский, становятся чисто морскими, без всяких претензий на океанский статус. Единственная задача ЧФ в обозримой перспективе - прикрытие не очень длинного российского побережья на Северном Кавказе и экономической зоны России в Черном море.

Впрочем, от кого прикрывать побережье? ВМС Турции сегодня, конечно, сильнее ЧФ, но нельзя забывать, что они «обслуживают» не только Черное, но и Средиземное море, а их главный потенциальный противник - ВМС «союзника» по НАТО Греции. Турецкий флот не имеет авианосцев и кораблей-носителей крылатых ракет, его десантные возможности очень невелики, серьезной угрозы для Черноморского побережья Кавказа он не представляет. С другой стороны, Босфор и Дарданеллы в случае конфликта с Турцией будут заблокированы в любом случае (для России это означает лишь то, что мы не сможем экспортировать нефть через их территорию, и потому Москва столь активно пробивает проект обходного нефтепровода Бургас-Александруполис). Даже если удастся уничтожить весь турецкий флот, турки блокируют проход через проливы с суши.

Помимо гипотетической турецкой угрозы существует угроза еще более гипотетическая: появление в Черном море ВМС США с их авианосцами, крылатыми ракетами и десантными соединениями. В военном плане справиться с этим действительно будет непросто, но с политической точки зрения подобная война, пожалуй, возможна в одном-единственном случае - если Россия начнет разваливаться изнутри. Правда, тогда ЧФ нас уж точно не спасет, а американская интервенция может оказаться меньшим из зол по сравнению с другими потенциальными интервенциями.

Прочие угрозы нет смысла рассматривать даже с теоретических позиций.

Очевидно, в будущем ЧФ мог бы включать в себя 3-5 дизельных подлодок и 20-30 сторожевых кораблей и тральщиков, способных в мирное время охранять экономическую зону, а в военное - обретать ударные и противолодочные возможности для борьбы с флотом противника в пределах акватории Черного моря. Естественно, он должен базироваться в России. В 1997 году Россия не могла отказаться от Севастополя хотя бы потому, что Новороссийск был не способен принять столько кораблей и людей, сколько насчитывал ЧФ. Сегодня проблема решается сама собой. Корабли списываются по старости, люди уходят с флота, после чего Россия о них мгновенно забывает. Офицеры, имеющие жилье в Севастополе, после отставки вынуждены становиться гражданами Украины. России они оказываются не нужны. Соответственно, Новороссийск в качестве военно-морской базы в ближайшем будущем станет вполне адекватен тому, что останется от ЧФ.

При этом надо признать, что природно-климатические условия Новороссийска мало соответствуют стратегическим требованиям из-за сильных северных ветров в зимнее время (хотя уже сегодня там базируется значительная часть легких сил ЧФ). Возможно, надо строить новую базу. Это дорого, но не дороже, чем аренда Севастополя, по сути, финансирующая антироссийские амбиции Киева.

Каким окажется реальное развитие событий? Если не рассматривать экстремальные сценарии (Россия и/или Украина прекращают свое существование как единые государства), то в 2016 году разразится традиционная для нашей внешней политики истерика, которая выльется в эвакуацию остатков ЧФ «в чисто поле» (читай: море). Россию ведь сломала даже на порядок более слабая Грузия: Москва долго торговалась об условиях вывода своих войск, а затем приняла все условия Саакашвили. Нет сомнений, что так произойдет и с Украиной - независимо от того, вступит та в НАТО или нет.

Впрочем, похоже, и эвакуировать-то будет почти нечего.

Сегодня ЧФ насчитывает 1 подводную лодку пр. 877 Б-871 «АЛРОСА» (ее содержит эта якутская алмазодобывающая компания), 1 ракетный крейсер пр. 1164 «Москва» (его содержит столица нашей родины), 2 больших противолодочных корабля пр. 1134Б («Очаков» и «Керчь»), 2 сторожевых корабля пр. 1135 («Ладный» и «Пытливый») и 1 - пр. 61 («Сметливый», самый старый боевой корабль российского ВМФ), 2 малых ракетных корабля пр. 1239 и 3 - пр. 1234, 6 ракетных катеров пр. 1241Р, 12 малых противолодочных кораблей пр. 1124 и 1241П, 5 сторожевых катеров пр. 10410, 15 тральщиков, 6 больших и 4 средних десантных корабля. По-настоящему новыми являются лишь малые ракетные корабли на воздушной подушке пр. 1239 «Бора» и «Самум», введенные в строй в начале 90-х. Эти небольшие корабли по ударным возможностям сравнимы с крейсером, но очень сложны и дороги в эксплуатации и имеют чисто символическую ПВО. Серьезными боевыми единицами пока остаются «АЛРОСА» и «Москва». Тральщик «Железняков» (пр. 12660) современен и весьма качественен, но тральщик - не совсем боевой корабль. Остальные корабли и катера уже находятся в солидном возрасте (рекордсмен - «Сметливый», которому скоро исполнится 40). Исключение составляют катера пр. 10410, которые строились в 90-е, но они обладают небольшим боевым потенциалом и решают задачи пограничной охраны. Ни о каком обновлении корабельного состава ЧФ нет и речи: после 1997 года он не получил ничего, и перспективы отсутствуют.

Сегодня в России строятся две серии новых боевых кораблей, которые теоретически могли бы пополнить ЧФ. Это дизельные подводные лодки пр. 677 (головная «Санкт-Петербург», заложенная в 1997 году, сейчас проходит испытания, еще две строятся) и сторожевые корабли (корветы) пр. 20380 (головной «Стерегущий», заложенный в 2001-м, сейчас также проходит испытания, еще три находятся на верфях). Эти 7 единиц, из которых в строй не вошла пока ни одна, рассчитаны на весь ВМФ РФ. По имеющимся сведениям, они уже расписаны между Северным, Тихоокеанским и Балтийским флотами. Учитывая очень низкий темп строительства новых кораблей, даже если будут закладываться следующие корпуса, в самом лучшем случае ЧФ до 2017 года может получить 1 подлодку и 1-2 сторожевика.

К этому времени все крупные корабли Черноморского флота, очевидно, уже будут списаны. Шанс остаться в строю есть только у «Москвы», но и ей стукнет аж 34 года. 27 лет исполнится «АЛРОСе». В строю останутся 2-3 десятка наиболее новых (точнее, наименее старых) сторожевых, малых противолодочных и малых ракетных кораблей, ракетных и артиллерийских катеров, а также тральщиков, хотя и им всем будет уже под 30. Эти силы, как сказано выше, необходимы и достаточны для того, чтобы обеспечить оборону российского побережья. Севастополь как военно-морская база станет просто избыточен, там нечего будет держать. Изменить эту ситуацию сейчас уже в принципе невозможно. В итоге проблема аренды базы Россией перейдет в плоскость исключительно политическую, военная составляющая будет утрачена.

Терять город русской славы, разумеется, больно. Но ведь мать городов русских мы уже потеряли. Истерикой их не вернешь. Можно попробовать умом.

* СОСЕДСТВО *

Дмитрий Данилов

Химгигант с челлицом

Как я не побывал в Новомосковске

Изначально я знал о Новомосковске только одно: там есть огромный химический комбинат. Настолько огромный, что созерцание его видов наносит ощутимый удар по воображению созерцающего. Так говорили знающие люди.

Иногда возникали мысли туда съездить. Тем более, это практически рядом: в Тульской области. Приятно и интересно, когда твое воображение потрясает нечто монструозно-индустриальное. Будет что сфотографировать. Будет о чем написать. Будет о чем рассказать раскрывшим от изумления рты внукам. Или, за отсутствием внуков, каким-нибудь еще младшим родственникам.

Потом к этой скудной информации добавилась другая, тоже довольно скудная. Новомосковск основан в 1929 году на месте селения Бобрики, тогда же начали строить химкомбинат, который с самого начала стал градо- и смыслообразующим предприятием. С 1934 года - Сталиногорск, с 1961-го - Новомосковск. Расположен в районе, богатом бурым углем. В настоящее время добыча угля практически сошла на нет. Примерно 130 тысяч жителей.

И вдруг я случайно, где-то в интернете, узнал о Новомосковске нечто такое, что тронуло меня до глубины души. Оказывается, главный городской транспорт в Новомосковске - электричка. Не какой-нибудь там скоростной трамвай, а самая настоящая электричка. Через весь город пролегает железнодорожная линия с тринадцатью станциями, она соединяет город с комбинатом, и электричка идет из конца в конец целых 55 минут. Крошечные станции оборудованы высокими платформами. Электрифицирована только эта линия, а все остальные железные дороги, к которым она примыкает, лишены проводов, и электрички своим ходом не могут никуда оттуда уехать. Так называемая островная электрификация, очень трогательно и интересно, такого больше, кажется, нигде в России нет. Электрички ходят часто, и люди пользуются ими как трамваями или троллейбусами.

Ну как не поехать в город, где электрички ходят, как трамваи. Как не полюбоваться островной электрификацией. И химическим комбинатом. Надо, в общем, ехать.

Ну и поехали. Во множественном числе - потому что со мной за компанию поехал друг Софроний, за что ему большое спасибо.

Как ехать, электричкой или автобусом? Автобусом гораздо быстрее и комфортнее, но электричкой все же как-то более эстетически выдержанно, более уместно. Поехали на электричке. Вернее, сначала на ранней-ранней утренней электричке с Павелецкого вокзала до станции Ожерелье, а потом на дизель-поезде. Дизель-поезд - это такая как бы электричка, коротенькая, из четырех вагонов, красная, с очень трудолюбивым выражением лица. Она приводится в движение не электричеством, а дизельным двигателем.

В тихоходном полупустом дизель-поезде преобладает народ дачно-деревенского вида. Дедушка с лопатой и рюкзаком. Бабулька с кошелками. Семья, состоящая из отца, матери и двух мальчиков. Один мальчик отхлебывает из двухлитровой бутылки пепси-колу и поглощает пирожки, ест он торопливо и неаккуратно и так же торопливо и неаккуратно отхлебывает пепси-колу, давится пирожками и иногда слегка захлебывается пепси-колой, пепси-кола заливает нижнюю часть лица мальчика и стекает с подбородка, а часть содержимого рта мальчика попадает в бутылку и плавает там, в бутылке, неприятными белыми крошками, мама периодически вытирает мальчику лицо и говорит «грязнуля». Другой мальчик неподвижно смотрит в окно, а глава семейства, судя по всему, отец обоих мальчиков, озирается по сторонам и молчит, и на лице его написано тягостное нетерпение, видно, ему не терпится добраться до пункта назначения, до дачи или деревенского дома, и там предаться отдыху, сну, огородным работам, пьянству или учудить еще что-нибудь эдакое.

Парень и девушка, оба симпатичные, просто, но аккуратно одетые, у них хорошие открытые лица, они о чем-то говорят и часто смеются, к ним подходит контролерша, она, видно, их знает, подсаживается к ним, ну что, молодежь, билеты есть, не-а, у нас денег нет, и смеются, и контролерша тоже смеется и одновременно с наигранной строгостью говорит парню, что же ты без денег-то, что ты за мужик-то, и все трое смеются, и контролерша говорит девушке, смотри, за кого ты замуж-то собралась, что ж он у тебя безденежный такой, а девушка улыбается и серьезно так говорит, да нет, это у него только сейчас денег нет, а вообще-то у него деньги есть, вы не думайте, и все трое опять смеются, контролерша встает и с деланной строгостью говорит, ну ладно, смотрите, в следующий раз чтоб без денег не ездили, ссажу с поезда, и они опять смеются, ладно, теть Надь, не будем, ну давайте, смотрите у меня, до свиданья, теть Надь, кондукторша уходит, а они опять смеются и что-то весело говорят друг другу, потом смех постепенно сходит на нет, парень обнимает девушку, и они едут, обнявшись и глядя в окно.

Наконец, в начале первого дизель-поезд приползает на станцию Узловая-первая. Две низкие платформы, старенький желтый вокзал. Вокруг некое трудноопределимое пространство, трудно сказать, что вокруг: город, или поселок, или промзона, или лес, или поле, всего понемножку, такое часто можно наблюдать вдоль железных дорог, скопище множества разных предметов, штабеля каких-то стройматериалов, разбросанные и расставленные тут и там железяки, заборы, будочки, сарайчики, несколько стоящих и лежащих железных бочек, дымит низенькой трубой невзрачная крошечная котельная, экскаватор роет яму, левее - небольшой перелесок, за деревьями виднеется несколько, судя по всему, жилых домов, негустая пристанционная мешанина небольших построек и предметов, при виде которой сердце немного сжимается от тоски, жалости и какого-то непонятного восторга.

Решили сразу купить обратные билеты на какой-нибудь ночной поезд дальнего следования (Узловая - крупная станция, через которую проходит много поездов). К кассе очередь, довольно длинная. Стоим примерно полчаса. Касса закрывается на часовой перерыв. Что делать? Ждать здесь час не имеет смысла. Надо ехать в Новомосковск, а там посмотрим.

На привокзальной площади друг напротив друга стоят два кафе - «Гулливер» и «Лилипут». «Гулливер» посолиднее, «Лилипут» - более веселенькое. Рядом с кафе «Гулливер» обнаружилась стоянка маршруток до Новомосковска (он недалеко, в десяти километрах). В качестве конечной остановки в Новомосковске указан «Центральный рынок». Проезд по городу (Узловая - это город)- 8 руб., до Новомосковска - 10 руб. Садимся и сразу, по-московски, оплачиваем проезд. Позже выяснилось, что здесь принято расплачиваться при выходе.

Едем. По ухабистой дороге, густо заросшей по сторонам деревьями, выезжаем на какую-то улицу. Возможно, это главная улица города Узловая - или одна из главных. Улица уставлена пятиэтажками, на первых этажах которых располагаются магазинчики. Промелькнуло что-то вроде супермаркета: первый этаж очередной пятиэтажки полностью занят витриной, на которой размещены гигантские фотографии продуктов питания. Около одной из пятиэтажек бродит коза. Постепенно улица переходит в шоссе, мелькает каменная стела с надписью «Узловая», проезжаем мимо поста ГИБДД и милицейской автостоянки, бросился в глаза совершенно искореженный в аварии автомобиль, марку которого было трудно определить. Минут пять езды по шоссе - и начинается Новомосковск.

Маршрутка петляет по улицам Новомосковска. Довольно широкие, оживленные улицы, много красивых сталинских домов, очень много зелени. Тут и там маленькие и побольше магазины, какие-то заведения. Проехали большой разноцветный торговый центр. Проехали супермаркет Spar, в Москве такие тоже есть. Город производит впечатление ухоженного и в целом благополучного. Проехали огромный рынок, судя по вывеске - муниципальный. Может, где-то тут конечная, а может, и нет, может, муниципальный и центральный- это разные рынки, кто знает. Едем, едем. Люди входят и выходят, продвигаются вперед, как говорилось в одном известном советском детском стихотворении про пионера, который не уступал старушкам место в трамвае, и нет никаких намеков на конечную остановку, и вот уже улица превращается в шоссе, мелькает искореженная машина неизвестной марки, и мы въезжаем в город Узловая.

Около одной из пятиэтажек бродит коза.

Триумфально возвращаемся на станцию Узловая-первая. Касса после часового перерыва открылась. Опять очередь, еще больше, чем до закрытия. Решили стоять. Стоим. Приходит ужасающе простая мысль: рядом с кассой есть окошечко справочной, и там за 11 руб. можно узнать, какие есть билеты и есть ли они вообще. Выясняется, что на сегодня никаких билетов нет и не будет, и можно не стоять. Уныло плетемся на привокзальную площадь, к «Гулливеру» и «Лилипуту», к маршруткам.

Путешествие приобрело оттенок идиотичности.

Опять маршрутка, ухабы, улица, супермаркет на первом этаже пятиэтажки, козы уже не видно, наверное, ее увел домой житель пятиэтажки, увел козу в свою одно-, или двух-, или трехкомнатную квартиру, попаслась и будет, или, как некоторые говорят, «будя», пост ГИБДД, искореженный автомобиль, заранее просим нам сказать, когда будет вокзал, все, ребята, вокзал, приехали.

А времени-то уже довольно много. Как добраться до Москвы? Как все успеть?

Стало пасмурно. Кажется, скоро будет дождь.

Способов добраться до Москвы осталось всего два. Или на прямом автобусе Новомосковск-Москва, или на маршрутке до Тулы, а там электричкой или каким-нибудь поездом, коих через Тулу проходит множество.

Последний автобус на Москву и последняя маршрутка на Тулу отправляются около восьми вечера. Успеем? Непонятно. Ладно, в любом случае надо для начала проехаться на уникальной новомосковской электричке и полюбоваться на химкомбинат, а там посмотрим.

Небольшой приземистый одноэтажный вокзал. Минут через десять - электричка до станции Северная, это как раз промзона, химкомбинат, средоточие индустриальной монструозности.

Электричка двигалась медленно, сначала мимо бесконечных рядов гаражей, потом по мосту пересекли водохранилище (прекрасный вид: водный простор и на берегу вдали три высокие трубы Новомосковской ГРЭС)- и начался Комбинат.

Оторваться от этого зрелища невозможно. Описать - затруднительно. Хотя бы потому, что неизвестно, как они называются: цилиндрические, шарообразные и кубические сооружения разной степени циклопичности, бесконечно извивающиеся трубки, трубы и Трубы, пары, дымы и газы. И все это на протяжении нескольких километров. Можно здесь еще много разных эпитетов понаписать- захватывающе, грандиозно и так далее, но зачем, это лишнее, достаточно просто сказать, что перед нами Огромный Химический Комбинат, Занимающий Несколько Квадратных Километров.

Станция Северная, конечная. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны. Поднялись на пешеходный мостик над путями. Длиннейшие железнодорожные составы из цистерн, наполненных, судя по всему, результатами химического производства. Кругом, до горизонта, - это самое химическое производство, результатами которого наполнены цистерны. Станция Северная, помимо путей с вагонами и платформы для электричек, состоит из двух одноэтажных станционных зданий (одно служебное, другое пассажирское, и оно закрыто на замок) и дощатого деревенского туалета. Нет ни автомобильных дорог, ни жилых домов - только Комбинат, железнодорожные пути и вагоны-цистерны, и с пешеходного мостика только два выхода, к проходной Комбината и к пустынной станции, и все, отсюда никуда не денешься, кроме Комбината и электрички, утром - с электрички на Комбинат, вечером - с Комбината на электричку, третьего не дано.

Пошел довольно сильный дождь.

Из одноэтажного служебного станционного здания вышел человек в железнодорожной форме и крикнул Нинка, а ему откуда-то, не видно было, откуда, ответили чего, а он иди сюда, а ему щас, и они еще некоторое время перекликались, невидимая Нинка так и не появилась, а человек в форме скрылся за углом одноэтажного служебного здания, и я исподтишка несколько раз сфотографировал уходившую за горизонт промзону и стоявшие на путях цистерны, вообще-то такие объекты снимать запрещается, но они настолько прекрасны, как же их не снять, надо обязательно снять, украдкой.

На пешеходный мостик поднялся паренек в кожаной куртке, стриженный практически наголо, при этом с небольшой челкой, совершенно деревенско-гопнического вида, на лице у паренька было задумчиво-страдающее выражение, которое у таких пареньков бывает, когда, например, девушка бросила, паренек облокотился на ограждение и долго стоял и смотрел вниз. Потом подошла обратная электричка, и паренек направился почему-то не на электричку, а к станционным одноэтажным зданиям и дощатому туалету станции Северная, а мы сели в электричку и поехали обратно, но уже не на вокзал, а на станцию Московская, которая находится не на основной магистрали, а на тупиковой ветке. Совсем рядом со станцией - Московская улица, одна из центральных улиц Новомосковска.

На станционном павильоне афиша. Футбол, чемпионат России, 2-й дивизион. «Дон» (Новомосковск) - «Зенит» (Пенза). 2 июля. Начало в 18.00. Как раз сегодня. Возникла дикая мысль: сходить на футбол. А что, интересно. Вторая лига. Местная специфика.

Решили так: поскольку дождь прекращаться не собирается, а надо ведь еще осмотреть сам город, то обследование города и фотосъемку лучше отложить на завтра, задержаться здесь еще на день, переночевав в гостинице.

Опросили местное население. В городе две гостиницы: «Октябрьская» (буквально в двух шагах от станции Московская, за углом) и «Россия» (около вокзала). Идем в «Октябрьскую». Холл с налетом осторожной пафосности, элегантная девушка на, как сейчас принято говорить, ресепшене. Никаких номеров нет, только люксы и полулюксы, да и их тоже нет, надо заранее бронировать. На стене за спиной у девушки висит распечатанное на принтере объявление: «Просим извинения за отсутствие холодной воды с 13 до 18 часов».

После такого облома на привокзальную (и, наверное, пользующуюся большим спросом) «Россию» надежд особых нет, но на всякий случай едем. Здесь все проще: обычная советская гостиница, за, как было принято раньше говорить, стойкой администратора дежурят две женщины в возрасте. Оказалось, что номера есть, обычный двухместный номер с санузлом стоит 700 руб. на двоих.

Вот ведь оно как. Вот ведь как оно наладилось. Не так все и плохо, даже хорошо. Оставили вещи в номере и поехали на футбол.

Стадион находится где-то на отшибе. Довольно уютненький, с двумя трибунами, каждая полностью под крышей, в староанглийском стиле, зеленое, практически без проплешин, поле. Билеты по 30 руб., программки - по 10. Программки, кажется, отпечатаны на ризографе. Народу немного даже для второй лиги, человек пятьсот. Трибуны с пластиковыми креслами довольно густо усеяны шелухой от семечек.

«Дон» (Новомосковск) занимает в зоне «Центр» второго дивизиона 13-е место (среди 16 команд), «Зенит» (Пенза) - 15-е.

Надо что- то сказать об игре. Как бы так сказать об игре, чтобы не задеть футболистов, тренеров и болельщиков. В общем, чтобы не обижать команды, которые, конечно, очень старались, скажем, что футболисты «Зенита» играли очень плохо. Футболисты «Дона» -еще хуже. Игрокам обеих команд редко удавалось сделать больше двух точных передач подряд. Тактика сводилась к бесконечным навесам вперед, в борьбу, на авось. Много бессмысленной толкотни и беготни. При этом преимущество было у гостей. Зато «Дон» забил шикарный гол - после розыгрыша штрафного, метров с тридцати, пушечным ударом в нижний угол. Это было где-то в середине первого тайма. «Зенит» минут через десять ответил корявым ударом, с которым не справился новомосковский вратарь: мяч по высокой нелепой дуге плавно опустился в ворота.

В перерыве тренер «Дона» заменил вратаря. Футболисты забегали с новой силой. Осмысленности в их беготне не прибавилось. Компания мужичков на трибуне, не особенно скрываясь от стоявшего прямо напротив милицейского лейтенанта, разливала водку по пластиковым стаканчикам. Минуте на семидесятой неожиданно подала голос фанатская группировка в составе трех или четырех человек, которая до этого не была заметна. Группировка пару раз прокричала Но-во-мос-ковск и сопроводила свой крик ритмичными хлопками. Ни до, ни после группировка звуков не издавала и никак себя не проявляла. Вообще, зрители в основном молчали, только приободренные водкой мужички иногда выкрикивали что-то матерное.

Матч закончился со счетом 1:1. Все молча встали и пошли по домам. Мы брели по улице в сторону центра вместе с жиденькой толпой. От следовавших параллельным курсом групп людей иногда доносились словосочетания «игра полузащиты», «с таким бюджетом» и «Беккенбауэр в семьдесят четвертом году».

Мелькнула мысль, что такую же по качеству и содержанию игру довольно часто можно наблюдать в исполнении команд премьер-лиги.

Прогулялись до центра. Чистые, зеленые улицы. Все как-то аккуратно, уместно. Дождь кончился, хорошо, свежо. Вечер. Люди не спеша прогуливаются. Какой приятный, однако, город. Вроде ничего особенного, просто продуманная, сформированная городская среда, в которой приятно находиться. Бывают такие города, в которых достаточно полчаса прогуляться по улице, и уже хочется сказать: хороший город. Новомосковск - такой. Да, хороший город. Хотя, конечно, надо завтра его как следует осмотреть.

Дошли до какой-то площади, взяли такси и поехали в гостиницу. Довольно поздней ночью, когда я спустился в холл и попросил у администраторши, дремавшей в кресле, консервную открывалку, она сказала, что сейчас принесет в номер. Минуты через три стук в дверь -пожалуйста, вот открывалка. На бурные благодарности и извинения за то, что так поздно побеспокоили, последовал практически невероятный ответ: «Ну что вы, это всего лишь моя работа».

А на следующий день с утра не переставая шел дождь. Исследовать город, а тем более фотографировать в таких условиях совершенно невозможно. Сидели в номере, ждали, когда распогодится, пили кофе в холле, стояли под козырьком у входа в гостиницу. Так прошло некоторое количество часов.

Потом - раз! - и дождь перестал. И солнце выглянуло. И появилась возможность гулять и фотографировать. Быстро собрались, сдали ключи, забежали на автобусную станцию, купили заранее билеты, с временным запасом, достаточным для полноценной прогулки. Пошли от вокзала по красивому бульвару в сторону Московской улицы. По сторонам симпатичные дома, в том числе совсем маленькие, но не «частный сектор», а нормальные городские дома, по-советски стильные. Есть и большие- долго фотографировал с разных ракурсов красивое высокое сталинское здание, пока Софроний не обратил внимание на то, что это здание службы судебных приставов. Зелень бульвара, памятник какому-то военачальнику, на скамейке сидит пожилой человек, читает книгу… Несколько неожиданно было видеть все это, впитывать в себя эту спокойную, человечную атмосферу в «химическом городе-монстре».

И снова пошел дождь. Сначала вроде небольшой. А потом - большой. Ливень. Добежали до входа в какой-то магазинчик под козырьком. Думали, сейчас немного переждем и продолжим наши изыскания. Как же.

Долго, долго стояли, небо постепенно просветлело, дождь закончился. Дошли до площади перед зданием филиала Московского химико-технологического университета и поняли, что пора на автобус.

Получилось, что город-то мы толком и не видели, как герой поэмы «Москва-Петушки», который все никак не мог увидеть Кремль; сравнение крайне заезженное, но в данном случае очень подходящее. Хотя, конечно, мы ездили на электричке и видели Комбинат. И еще стадион, и игру команды «Дон», и красивый гол в ее исполнении. А из всего остального - только пару улиц и площадей плюс «обзорная экскурсия» на маршрутке, когда мы по дурости уехали обратно в Узловую. Мы не видели ни истока Дона, ни местного парка с детской железной дорогой - главных достопримечательностей города. Примерно как побывать в Париже и не увидеть Нотр-Дам с Эйфелевой башней. Но все-таки что-то нам удалось заметить и почувствовать. И то, что мы заметили и почувствовали, нам очень понравилось.

Понятно, что у такого города не может не быть своих отрицательных сторон. Понятно, что здесь, скорее всего, небезопасно выходить на улицу в темное время суток. Понятно, что здесь должно быть хреновато с экологией. Понятно, что здешние жители в массе своей, мягко говоря, небогаты. Все это понятно.

И все- таки даже если компетентные люди расскажут мне об этом городе массу ужасных вещей, для меня он останется симпатичным, совсем не чужим и не чуждым городом, химическим гигантом с человеческим лицом.

Когда ехали в Москву, почему-то подумалось, что я теперь буду следить за выступлениями команды второго дивизиона «Дон» и радоваться ее, пусть и редким, победам.

Юрий Сапрыкин

Love's secret domain

Родина остаточной радиации

Наверное, все стало меняться в мае 86-го. Я помню, как отец, посмотрев программу «Время», налил стакан кваса, сдобрил его несколькими каплями йода и велел мне выпить. И потом наливал и капал еще много-много дней, напевая под нос: «Говорят, «Столичная» хороша от стронция». Была волшебная весна, с велосипедами, бадминтоном и только что появившейся жутко модной группой Modern Talking. Распивочную «Снежок» в соседнем доме спешно переделали в шахматное кафе «Дебют»: прикормленные алкаши, зайдя по привычке в отмытый, лишившийся привычного ассортимента зал, плевались и понуро брели прочь. Горком ВЛКСМ объявил призыв добровольцев на работы по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС; трагедия на Украине болью отозвалась в сердцах молодежи города. Западный ветер принес облака, на рассвете они пролились тихим дождем, и снова стало солнечно.

В Брянской области - наряду с Тульской она сильнее всего в России пострадала от чернобыльской аварии - количество онкозаболеваний с 90-го по 2000-й увеличилось втрое. Статистики по Новомосковску (уровень радиации 15 микрорентген в час, почва заражена изотопами цезия-137 и стронция-90) я не нашел; меня, впрочем, она не особо интересует. Мои данные, необходимые и достаточные, - это два человека, сгоревших за одну и ту же позапрошлую зиму. Вот одноклассник, крепкий здоровый парень Максим, два года назад мы еще играли в бильярд на юбилее выпуска. Вот мамин брат, веселый работящий дядя Боря, два года назад он еще виновато жаловался на ноги - с сосудами что-то не то. Теперь их обоих нет. И попробуй докажи, что виноват в этом западный ветер, случившийся майской ночью 21 год назад.

Жизнь в Новомосковске вообще располагает к тому, чтобы не замечать очевидные вещи. То, что центр города сплошь состоит из первоклассной, уникальной сталинской и конструктивистской архитектуры, понимаешь, только отъехав от Новомосковска на несколько сотен километров - и по прошествии нескольких лет. В школах города об этом почему-то не рассказывают; единственное здание, почитаемое за достопримечательность, - так называемая вышка, бледная строгая башня с прямоугольным портиком на макушке, совершенно муссолиниевская по виду. А в остальном - детской железной дорогой, что опоясывает детский парк, гордятся больше. Ее пути огибают, среди прочего, исток великой русской реки Дон. Раньше он был отмечен невзрачным металлическим столбиком, теперь тут воздвигнут памятник: два тонконогих подростка, сидя в седле, смотрят вверх, на загадочный круг в руке одного из детей. Круг символизирует то ли солнце, то ли щит, то ли ничего не символизирует, не важно. Так вот: чем бы ни был украшен исток, из него ничего не проистекает. Какая-никакая вода появляется лишь через несколько сотен метров, в виде каскада стоячих прудов,- а потом исчезает снова. Несоответствие это никого особо не терзает, сам я, видя исток Дона из собственного окна первые семнадцать лет жизни, заметил эту нестыковку лишь по прошествии и в отдалении. Что говорить о радиации, которая по природе своей безвидна? О ней напоминают лишь дополнительные «чернобыльские» отпуска и прибавки к пенсии, положенные жителям, но это скорее приятный бонус. А воздух и вода, спасибо химкомбинату, тут всегда были не слава богу, а что люди болеют - так кто сейчас здоров?

Может быть, в этом нет ничего особенного, наверное, какой-то свой радиационный фон, разлитое в воздухе ощущение неблагополучия есть в каждом городе. Новомосковск же не просто тихое болото, в котором быстро разносятся дурные вести; это город, при скромных размерах крайне сложно устроенный, в нем есть районы, которые вырабатывают энергию распада не хуже взорвавшегося реактора. Здесь есть индустриальный Север и зеленый, ухоженный Юг - их соединяет линия электропоездов. Есть Залесный микрорайон-остров панельного брежневского благополучия и Западный поселок, где глухие заборы покосившихся частных домов упираются прямо в кладбище. Есть пронумерованные кварталы, очень разные по сути своей; и не знаю, как сейчас, но раньше от ответа на вопрос «С какого квартала?» сильно зависело, вернешься ли ты домой невредимым.

Мой одноклассник Пашка, живший на девятом квартале, по вечерам ловил и жарил на костре голубей и лет с двенадцати стрелял даже не сигареты (у него были свои), а клей «Момент»: дескать, колесо у мопеда отклеилось. Я не помню, доучился ли он до восьмого класса, но, выйдя из школы, сразу сел. И заранее знал, что сядет: Пашка чуть ли не с октябрятских лет выучил, какие вопросы задает бугор, когда новенький заходит в камеру, и что на них нужно отвечать. «Начальник был со мной на «ты», он говорил, что мы скоты» - такая была у него любимая песня.

Его сосед по кварталу Шарапов в 88-м принес на школьную дискотеку выкидной нож, докопался до взрослого, уже окончившего школу парня, приставил к его правому боку «перо» и нажал на кнопку. Шарапов сесть не успел: пока шло следствие, он тихо и незаметно повесился.

И ведь про эти мелкие и крупные злодейства тоже не было понятно, что это злодейства, что это противно человеческой природе, что так быть не должно, - они казались чем-то вроде ядовито-синей краски, которой красили стены в инфекционных больницах и отделениях милиции, такой не слишком приятный для глаза фон. Настоящий ужас возникал лишь временами, когда случалось что-то совсем из ряда вон: скажем, пропадал ребенок, а потом его находили в котельной разрезанным на части и сожженным в печке. Когда недавно редактор издательства Ad marginem Михаил Котомин доказывал мне, что фильм «Груз 200» ни секунды не про Советский Союз, что это такая античная трагедия, и никакого отношения к советскому проекту она не имеет, - что я мог ему ответить? Ну да, ну да.

Но было и другое. Дикая энергия противостояния. Для сотен и тысяч людей это был вопрос не то что чести, а выживания: не скурвиться. Я помню, как летом 80-го сидел рядом с отцом и сквозь треск глушилок слушал Би-би-си: там сказали, что умер Высоцкий, и включили песню про канатоходца, и я каким-то шестым своим детским чувством почуял, что вот этот хрип, и ярость, и «посмотрите, как он без страховки идет»- все это как-то рифмуется с моими родителями и жизнью вокруг, имеет к ней прямое отношение, хотя никакого хрипа и ярости в ней, казалось бы, нет. В ней были «Альтист Данилов», и литературные чтения на «Радио Свобода», и размноженный на «Эре» Гумилев, и походы в кино на Тарковского и Германа, и старинные романсы, что пелись за столом. И как бы наивно это сейчас ни выглядело, сейчас, по прошествии и в отдалении, понятно, что это был простой ежедневный подвиг. И художник Владимир Сапрыкин, мой двоюродный дядя по отцовской линии, который жил отшельником в комнате коммуналки, рисовал отдающие Чюрленисом полотна, писал стихи и трактаты, держал в книжном шкафу бесчисленные тома «Философского наследия» (и каждый был прочитан с карандашом в руках, и важные места были непременно подчеркнуты и снабжены комментариями),- откуда он взялся в этом городе? Как это было возможно?

Город меняется слишком быстро: то ли это действуют изотопы цезия, то ли я приезжаю слишком редко, и оттого кажется, что время летит быстрее. Так или иначе, я уже не очень понимаю, в чем там сейчас конфликт, где линия противостояния. Иногда кажется, что никакого конфликта вовсе нет. Сериалы на Первом канале вкупе с постоянными отключениями воды и общей бытовой неустроенностью сделали свое дело: свинцовые мерзости 80-х, равно как и тогдашняя тоска по мировой культуре, размылись и поблекли, все крайности, все точки экстремума оказались срезаны, жизнь стала проще, спокойнее и скучнее. Кинотеатры, куда я бегал по несколько раз в неделю - то на «Скорбное бесчувствие», то на «Тайны мадам Вонг», - переделаны в церковь, торговый центр и ночной клуб. Почему-то буйно пошла в рост всевозможная зелень: вокруг аккуратных когда-то дорожек разрослись настоящие джунгли, и трава раскрошила асфальт. Вместо магазина «Аккорд», куда надо было ежедневно заходить, делая нешуточный крюк после школы, чтобы успеть ухватить хоть какую-то стоящую пластинку (хотя бы Александра Градского), появился роскошный магазин «Элвис», владельцы которого вдвоем собрали гигантскую коллекцию «горбушечных» релизов такого немыслимого качества… в общем, мне редко удается выйти оттуда меньше чем с десятью пластинками.

Город меняется слишком быстро, и в нем бессмысленно - да, наверное, и невозможно - доводить что-то до конца. Нельзя даже раз и навсегда покрасить дивные сталинские здания: за год-два краска успевает отслоиться и облупиться, открывая напластования предыдущих, никогда не совпадающих по цвету слоев. И если вправду можно по-настоящему любить только то, что безвозвратно уходит, Новомосковск при каждой встрече бередит эту любовь -известиями о болезнях и утратах, снесенными домами и срубленными деревьями, неуловимо меняющимся пейзажем. Город, который я помню, не то чтобы стирается с лица земли, но постепенно растворяется, мигрирует; чем меньше его остается в реальности, тем подробнее и четче он выглядит во сне: я гуляю по его аллеям и скверам, блуждаю по коридорам школы, выхожу из электрички на станции Ключевка, спускаюсь к берегу и окунаюсь в воду, которая никогда не была и не может быть отравлена. Это город, каким я буду любить его вечно, мой дом, мое счастье, моя секретная калитка в пустоте.

* СЕМЕЙСТВО *

Варвара Тургенева

Варек-хорек, постный сухарек

Записки княгини из Тольятти

Варвара Леонтьевна Тургенева (1856-1934) принадлежала не совсем к тем Тургеневым, о которых вспоминаешь в первую минуту. И хотя всеносители славной фамилии сами себя называли родственниками, бумагами этого подтвердить не удается. Ну и пусть. По всем линиям здесь было много ярких личностей.

Самарские татары неизменно называли Тургеневых князьями и уговаривали их восстановить княжеский титул, отпавший при переходе в православие. Отец Варвары часто говаривал, что потребовал бы титул назад, будь у него сын, а не сплошные дочери.

Дочерей было три: Варвара, Александра и Мария. И все три были литературно одарены. Александра вошла в историю под псевдонимом Бостром и воспитала сына - будущего писателя Алексея Толстого. Мария выпустила ряд детских книжек (продолжая издаваться и при советской власти). О Варварином таланте судить читателю, с поправкой на то, что предлагаемые главы ее воспоминаний переведены с французского.

Предки Варвары принадлежали к так называемой третьей тургеневской ветви (симбирской) и владели в Ставропольском уезде селами Тургенево, Андреевка, Семиключевка и Коровино, которые сочно описаны в заволжском цикле рассказов Алексея Толстого. Кое-кто из этой ветви вошел в историю русской культуры: например, масоны и просветители Петр Петрович и Иван Петрович Тургеневы (последний был одно время ректором Московского университета), два брата - Александр Иванович и Николай Иванович (первый - известный археограф и друг Пушкина, второй - экономист, «декабрист без декабря», заочно осужденный Николаем I на смертную казнь).

Варвара Леонтьевна происходила от их двоюродного брата Бориса, которого передовые кузены в семейной переписке называли не иначе как гнусным крепостником. Сын этого человека, отец Варвары, однако, стал набожным бессребреником. Впрочем, об этом она пишет сама.

Скажем о том, что осталось за пределами мемуаров. В 1880 году Варвара Леонтьевна вышла замуж за дипломата Николая Комарова и отправилась с ним в многолетнее странствие. Православные церкви попадались в ту пору далеко не всюду, а религиозное чувство требовало какой-то обрядности, и Варвара перешла в католичество (ее записки показывают, что конфессиональной строгостью Тургеневы вообще не отличались).

Она родила троих детей - Александру (названную в честь любимой сестры), Екатерину (в честь матери) и Леонтия (в честь отца).

Прожив с мужем четверть века и вырастив детей, Варвара Леонтьевна рассталась с Комаровым, сохранив его фамилию, и вернулась в родные места - туда, где ее еще помнили по детскому прозвищу «Варек-хорек, постный сухарек». Прозвище это - чистая ритмическая форма, постной Варвара не была никогда. Наоборот, все знакомые отмечали ее буйный и строптивый нрав.

После октябрьской революции, разорившей семейные гнезда, Варвара Леонтьевна вместе с дочкой Катей через Сибирь и Харбин бежала в Европу. Они поселились в окрестностях Бордо. Вскоре дочь ушла в бенедиктинский монастырь Сен-Сколастик в Дурнэ и стала матерью Евстафией. Потом к ней присоединилась и Варвара Леонтьевна, приняв монашеское имя матери Павлы. Под именем Павлы она и принялась, с благословения настоятельницы монастыря, за свои записки - кроме того, вместе с Катей расписывала небольшие образа.

Варвара Леонидовна скончалась в 1934 году, ее «Воспоминания о русском детстве» изданы монастырской типографией через 32 года - в 1966-м. Тогда же в Тулузе вышла книга о ней, принадлежащая перу Жака Пиньяля и справедливо озаглавленная «Татарский пыл и бенедиктинский покой».

Иван ТОЛСТОЙ

Варвара, Варенька Тургенева родилась в ночь, вернее, на заре 1 марта високосного 1856 года - года падения Севастополя - в небольшом заштатном городке Ставрополь Самарской губернии (ныне - Тольятти. - Ив. Т.). Ее отец был офицером добровольной дворянской армии, организованной для защиты отечества (а до севастопольских событий служил во флоте, выйдя в отставку в чине лейтенанта. - Ив. Т.). Родители девочки жили во дворе того здания, где располагалась дружина, которой командовал Леонтий Тургенев; солдаты, обучавшиеся во дворе, приветствовали появление дочери командира военным маршем «Аврора», которым обычно встречали лишь генерала.

Годы спустя мама говорила: «Родись ты мальчиком, глядишь, стала бы генералом, семью прославила, а так - девочка - и говорить не о чем».

Правда, волю и независимость я проявляла с самого рождения, поспешив явиться на свет семи месяцев. Моя бедная мать чуть не умерла при родах. Узнав об этом, отец прибежал, отцепил саблю, швырнул ее на кушетку и кинулся к постели жены.

На новорожденную никто и не смотрел, поскольку никому не приходило в голову, что она может быть жива. Повивальная бабка положила меня на кушетку, где валялась отцовская сабля. Потом, не глядя, туда положили белье и в конце концов спохватились: «А ребенок-то где?» Наконец отыскали. Девочка была живая, но такая маленькая, что ее первой колыбелью стал ящик из-под сигар. Ногтей у младенца еще не было, и пальчики укутали ватой.

Едва только я заговорила, как стала хитрить. Мама рассказывала мне, какой плутовкой была я в детстве. Я терпеть не могла кипяченое молоко, а мне непременно подавали его по вечерам, когда я уже была в постели. Я подпускала няню поближе и, когда она наклонялась надо мной, резким ударом выбивала чашку из ее рук. Молоко проливалось, и я, довольная, укладывалась спать. Это повторялось каждый вечер. Чашка была из серебра и не билась.

Няня рассказала о моих выходках маме, и та пришла, чтобы посмотреть спектакль. Только няня склонилась ко мне - хоп, удар! - и чашка летит на пол, молоко проливается, а я, очень довольная, поворачиваюсь на бок, чтобы заснуть. Тогда мама предупредила меня, что если завтра я повторю это, она надает мне по рукам, и несколько раз шлепнула.

На следующий день няня прибежала к маме: барышня опять пролила молоко. Мама в бешенстве прибегает, чтобы наказать меня, но я показываю ей: это не руки виноваты, а ноги. Так что наказывать не за что. Тогда мне втолковали, что и наказать могут не только руки. Я вынуждена была глотать ненавистное питье.

Один эпизод никак не идет из моей памяти. Был летний вечер. Папа очень любил работать в саду и нас учил поливать цветочные клумбы у беседки. Вдруг появляется какая-то женщина, бросается на землю, целует ноги отца, что-то просит у него, плачет. Трудно описать, что я пережила, увидев эту женщину в ногах у отца. Я смотрела на него, но он казался ничуть не удивленным. Велел только просительнице встать.

Прежде я считала, что колени преклоняют только перед иконами, ведь на иконах изображен Всевышний. И вот женщина стоит на коленях перед моим отцом. Кто же он тогда? Кто-то очень могущественный?… Но он же не Бог. Впервые тогда я поняла, что люди на свете бывают разные: одни выше, другие ниже.

Это открытие поразило меня.

Розги

К тому времени, о котором я пишу, крепостное право было уже отменено, но обычаи, нравы и отношения между барином и крестьянами оставались почти прежними. При крепостном праве мужик ничего не имел: избой его владел барин.

Крепостной не мог жениться без барского согласия, а некоторые помещики были такими самодурами, что женили своих крепостных против их воли. Помещик отдавал мужиков в солдаты, служба длилась 15-20 лет. Уходя в солдаты, мужики рыдали, будто шли на смерть. Если новобранец был женат, семья шла по миру, жена не могла следовать за мужем. Барин мог не только наказать крепостного розгами, но и сослать в Сибирь, если считал нужным. Для этого требовалось только обратиться к властям, которые всегда шли навстречу помещикам.

Папа рассказывал нам, что часто ему приходилось разрешать споры среди крепостных. Бывали порой забавные случаи. Пришла как-то баба, упала отцу в ноги.

- Батюшка, Леонтий Борисович, помоги мне, муж мой меня не любит.

- А я-то, голубушка, как могу помочь?

- Поговори с ним, батюшка. Он тебя послушается.

- На что же ты жалуешься?

- Равнодушный он. Никогда не накричит, не накажет. Хоть бы ударил!

- Ну так слава Богу, что ж тебе не нравится!

- Нет, батюшка, если бы любил, то бил бы.

Баба так молила, что отец вызвал благодушного мужа и изложил ему жалобу его жены.

- А чего ее бить-то? - ответил муж. - Убирает чисто, послушная, как ягненок.

Опять приходит жена.

- Муж у тебя тихий, всем довольный, - говорит ей отец. - Живи, как жила, и будь счастлива.

- Нет. - Баба ни в какую. - Коль он меня не бьет, значит, не любит. Все мои соседки битые, а я нет.

Измученный, отец велел опять послать за мужем.

- Не отступается твоя жена. Раз так, накажи ее как следует. А уж потом живите с Богом и будьте счастливы. И вот что, - добавил отец, - высеки ее на совесть, вот увидишь, как рукой снимет.

Так все и было сделано, семья продолжала оставаться образцовой, но жена больше не просила ее наказывать. Одного такого доказательства мужниной любви хватило ей на всю жизнь.

Вокруг говорили об освобожденных крестьянах, о тех, кто смог накопить немного денег и купить себе волю. Не помню, мог ли барин отказать своему крепостному в свободе за выкуп. Чаще всего крестьяне просили своего помещика отпустить их в город на заработки. И помещики, как правило, шли на это легко.

Когда крепостные получили долгожданную свободу, они не только платили оброк казне, но и выкупали землю у своих помещиков.

Мои сестры, в отличие от меня, росли тихими и послушными. Поэтому и относились к нам по-разному. Сестер никогда не наказывали, за исключением Лели (Александры. - Ив. Т.), которая рано повзрослела. Но Лелю любили. Любили не только наши родители, но и гувернантки, и все наши близкие.

Впрочем, родители наши были добры и ласковы. Детей наказывали сурово лишь тогда, когда видели в этом прок. В мое время воспитание было спартанским, и розги никого удивить не могли. Это считалось в порядке вещей. Кто-то из бабушкиных знакомых сетовал: «Скамейка для порки уж мала стала, а он все такой же непослух».

Отец мой был воспитанником Морского корпуса и до женитьбы служил морским офицером. Когда их пороли в младших классах, считалось доблестью не проронить ни звука. Того, кто не выдерживал, называли бабой.

Позже, после замужества, когда я вернулась в Россию с детьми из-за границы, чтобы повидать старых родителей, мой кузен Борис Тургенев говорил мне: «Без розог детей не воспитаешь. Не высечешь - не вырастишь».

Самого же Бориса в детстве мучила бессердечная мать. Ей мало было одной порки. Время от времени она привязывала его за руки к стулу, а за ноги - к другому. Несчастный висел так в горизонтальном положении. А она секла его, пока не посинеет. И, что меня возмущало больше всего, она затыкала ему рот платком, чтобы не слышать криков.

И это была женщина из благородной семьи, очень известной на Москве: ее сестра, основательница одного из монастырей, почиталась почти как святая. А тетушка Наталья очаровывала в гостиных своими разговорами, расточала направо и налево улыбки, и никто вообразить себе не мог ее жестокости. Все кроме членов семьи называли ее очаровательной.

Однажды во время поездки к родителям я навестила свою кузину Марусю Шапрон и провела у нее несколько дней. Это было в Симбирске. У нее были три сына и маленькая дочь, в которой она души не чаяла. А три брата-чертенка получали подзатыльники. Я никогда не видела таких непослушных и непочтительных к родителям детей. Но к наказаниям они, видимо, привыкли и сносили их с легкостью.

У кузины моей был взрывной характер. Ее муж был такой же вспыльчивый, и в доме не утихали ссоры. Дети в точности их копировали, играя в «маму и папу». Один надевал юбку и изображал мать, другой был отцом, третий - ребенком. Они садились у детского столика и играли в обед. Мальчик в юбке произносил:

- Я вам, Генрих Иванович, запрещаю говорить со мной в таком тоне.

- А я, - отвечал другой, - запрещаю вам, Маруся, подобным образом отвечать мне.

И вот уже летят вилки и ложки. Начинается неописуемый кавардак, и тот, кто играет ребенка, получает в результате подзатыльник. Родители, посмотрев, как их изображают, посмеялись и решили, что от детей ничего не скроешь.

Мои родители

Я горда и счастлива тем, что мне достались такие родители. Ни за что на свете я не хотела бы родиться в другой семье и носить другое имя. Вся жизнь моих родителей была посвящена детям. Они были для нас образцом христианской добродетели: сострадания к бедным, набожности, покорности воле Божьей в превратностях судьбы.

Отец мой на свои средства построил в Коровино церковь. По его словам, храм вместе со специально написанными образами обошелся ему в 30 тысяч рублей.

Забота моих родителей о бедных была известна всем. Скольких несчастных они похоронили за свой счет! Скольким сиротам стали отцом и матерью! На их попечении, например, находились четыре барышни, лишившиеся всяких средств. Две старшие жили в нашем доме; одна из них потом удачно вышла замуж, другую отдали учиться в гимназию, что затем помогло ей хорошо устроиться. Две младшие состояли в сиротском доме, попечителем которого был мой отец.

Мать постоянно помогала нищим. Когда мы уезжали из Самары, они приходили к нашему крыльцу и говорили: «Матушка, покидаешь нас! Что ж теперь с нами будет?» Мама также состояла попечительницей женского острога. По большим праздникам и на свои именины она посылала узницам корзины с жареным мясом, вареньем и другими угощениями.

Часто мать навещала несчастных заключенных, беседовала с ними о Спасителе и старалась наставить на путь истинный. Она рассказывала мне, как однажды говорила с двумя женщинами, приговоренными к розгам. Они обвинялись в детоубийстве. Одна из них после наказания прожила несколько дней и страшно себя винила. В раскаянии своем она благодарила Господа за то, что он покарал ее. И маму мою благодарила за заботу. Умерла она с глубоким религиозным чувством. Мама говорила, что, насколько известно, несчастная женщина совершила свое преступление в беспамятстве.

Другая женщина после наказания розгами впала в раж и проклинала маму, когда та перевязывала ей раны. Спустя какое-то время несчастная пришла в себя и была отправлена в Сибирь. Моя мать признавалась, что ей тягостно было видеть бесплодность своих усилий, сознавать, что не случилось приблизить к Богу эту заблудшую душу.

Я не знаю другой женщины, которая относилась бы к своему мужу с большим почтением и уважением, чем моя мать.

И отец всю жизнь испытывал к маме очень нежные чувства. Когда он говорил о ней, о ее добродетелях, слезы выступали у него на глазах. Однажды он рассказал, как они поженились.

Будучи молодым человеком двадцати пяти лет, он приехал в отпуск к своей матери. Тогда он был капитан-лейтенантом Черноморского флота. У отца было блестящее будущее, он страстно любил море и избранную службу. Но во время этого отпуска дома от него потребовали большой жертвы.

Однажды утром моя бабушка сказала: «Леон, ты у меня старший, я теперь вдова, твои братья еще учатся в университете. Некому больше помочь мне содержать наши имения. Прошу тебя: поселись поближе ко мне и оставь военную службу. Кроме того, женись, но выбери себе спутницу среди девушек нашего рода».

Материнское желание было для папы равносильно приказу. И он не колебался, хотя очень сожалел, что оставляет морскую службу. Отец начал посещать дома дальних родственников, где были девушки, которые могли бы составить ему партию. Однажды во время визита к князю Хованскому (дядя моей матери по материнской линии, у которого она воспитывалась, оставшись в 5 лет сиротой) отворил дверь в сад, где резвились юные кузины, одна симпатичнее другой. Глядя на Катеньку, отец промолвил: «Она очаровательна! И будет чудной матерью семейства».

И в самом деле, мама была очаровательной - ей еще не исполнилось 16 лет, - с большими васильковыми глазами и длинными светлыми косами до пят.

Препятствием к женитьбе было их родство в третьем колене. В то время даже для брака между троюродными кузенами требовалось специальное разрешение. Отец считался одной из самых блестящих партий: выдающийся ум, хорошее образование, безупречные манеры. К тому же он был богат: владел тремя тысячами десятин черноземной земли. Перед молодой семьей открывалось счастливое будущее.

Мой бедный папа! Все потеряв, он умер в нищете. Его, столько сделавшего для отчизны, уже не помнят. Он умер скоропостижно в монастыре в Симбирске, куда попросился уже стариком. После смерти мамы он затворился. И даже другие старцы удивлялись строгости его добровольной аскезы.

Моих родителей неизменно отличали скромность и набожность. Отец считал, что истинная христианка должна следовать завету апостола Павла и не думать о нарядах. И мама круглый год не снимала перкалевого платья, лишь на праздники надевала шелковое, а всем своим многочисленным бриллиантам предпочитала скромную золотую брошь. Причем это было не украшение, а дань дочерней памяти: эту брошь носила ее мать в последние дни своей жизни.

Папа и дочерям своим не позволял до 16 лет носить ни браслеты, ни кольца. Он не позволял шить нам шелковые платья до тех пор, пока мы не выйдем в свет, говорил, что женское тщеславие и без того в нас разовьется, так что незачем пестовать его раньше времени. «…»

Генерал Багговут

Мне очень льстит, что у Багговутов - это род по отцовской линии мамы - благородное генеалогическое древо, имеющее тысячелетнюю историю. Происхождения они шведского и восходят к старинному дворянскому роду, связанному с родом Ваза - шведской королевской династией. Их настоящая фамилия Багго хоф Вудт (Baggo hof Woudth), но император Павел считал, что солдатам такого имени не выговорить, и постановил им быть Багговутами.

Я очень гордилась маминым отцом. Он был известен своей отвагой и благородством.

Он был таким же военным героем, как и его знаменитый дядя (Карл Багговут. - Ив. Т.), который геройски пал в наполеоновскую войну.

Видя, как отступают солдаты под неотразимым натиском французов, дядя схватил знамя, сдернул его с древка, завернулся в него и упал под градом пуль. Наполеон приказал похоронить его с воинскими почестями и сам присутствовал при его погребении.

О моем дедушке Александре Багговуте можно было бы написать целую книгу, так много подвигов он совершил! Я же коснусь лишь нескольких эпизодов его жизни. Его первые военные успехи восходят к войне с персами (конец 1820-х. - Ив. Т.). Дедушке было около двадцати трех лет. Он был кавалерийским офицером. Его заметили, им восхищались, как его физической красотой, так и воинской доблестью. Дедушка в молодости был настолько хорош собой, что когда император Николай Павлович бывал доволен своими войсками, то говорил: «Парад был великолепен, как Багговут!»

Во время персидской кампании он был ранен в голову. Пуля застряла в черепной кости. Много раз потом я с благоговением держала эту пульку в руках! Дедушка носил ее как украшение на часовой цепочке.

Пулю вытащили не сразу: в армии не хватало лекарей. Сначала дедушке надо было оправиться от горячечной лихорадки, вызванной ранением. Пуля засела глубоко и могла вызвать кровоизлияние в мозг или помешательство.

Надо было решиться на операцию. Полковой врач сказал: «Завтра будем вас резать». И слово «резать» как нельзя лучше подходило к случаю. У костоправа для этой сложной операции не было ничего кроме большого походного ножа и обычного карманного.

Дедушка подумал: «Я, верно, не выживу. Умирать так умирать. Надо проститься с товарищами».

Врач усадил дедушку и предупредил: «Операция будет долгой». И правда, все продолжалось больше часа. Хирург, не имевший никакого опыта, старательно чистил черепную коробку моего бедного дедушки, да так непринужденно, словно это какой-нибудь железный котелок. Пациент не издал ни стона, ни крика, только батистовый носовой платок, который дедушка сжал зубами, обратился за время процедуры в лохмотья. Когда пулю наконец вынули, дедушка упал без чувств. Началась горячка, и в течение нескольких дней Багговут был на краю гибели.

Рана мучила его потом всю жизнь. Он мог надевать только мягкие фуражки и все время носил повязку.

Дед пользовался всеобщей любовью и уважением. Даже к неприятелю он относился по-рыцарски. Даже в Польше, куда он был направлен для подавления беспорядков, он оставил добрую по себе память.

Когда при Александре II ему предложили стать комендантом Петропавловской крепости, он отказался: «Быть тюремщиком не смогу». Когда же император стал сам просить его, он горячо ответил: «Ваше величество, я плохо буду справляться с обязанностями. На следующий день после моего назначения все двери крепости отворятся, а заключенные выйдут на волю!» Императору такой ответ не пришелся по душе, тем более что назначение комендантом было знаком высшего доверия. Многие добивались этого поста из-за различных привилегий, полагавшихся коменданту. Кроме очень высокого жалования и прекрасной квартиры тут же при крепости каждый год весной, когда лед сходил с Невы, комендант Петропавловской крепости первым плыл на легкой лодке к Дворцовой набережной, всходил по ступеням в парадной форме и подавал государю перламутровый бокал с невской водой. Император делал вид, что пробует воду, и возвращал коменданту бокал полным золотых монет на 3 тысячи рублей.

Ничто из этого не прельстило дедушку: «Разве я смогу спокойно жить и спать, давать балы, когда буду знать, что под моей квартирой стонут узники в цепях!»

Своим крестьянам дедушка дал вольную, оставив себе только наемных слуг.

Когда пришел его смертный час, дедушка очень переживал, что умирает в постели, «как бабка», а не на поле битвы.

Перевод с французского и примечания в тексте Ивана Толстого

* МЕЩАНСТВО *

Евгения Пищикова

Лямка

Туристические компании предлагают развлекательный тур «Бурлаки на Волге»

- Представляешь, мы тащимся по берегу в казенных портках и косоворотках, тянем эти свои лямки, за нами болтается нефтеналивная баржа и все время кренится на бок, аниматор, изображающий купца, только что драматическим тенором отпел «Дубинушку», ухал, как сова в зоосаде, - в общем, сказать, что нам неловко, это ничего не сказать. Мимо, между прочим, прохожие ходят, поглядывают на нас с гримасой счастья на лице. Ну, останавливаемся отдохнуть. И тут же сбоку к нам подскакивает мужик с какой-то справкой в руке и кричит: «Москвичи, а москвичи! Юристы есть?» Мы, можно сказать, опутаны бечевой, с огурцами в руках, стараемся позабыть, что мы и юристы, и автомобилисты, и все такое прочее. А мужик пуще орет: «Что делать, если приобрел индюка, а через два дня произошел его падеж?» Мы уже были готовы к тому, что этот безумец часть шоу, две наши самые активные дамы принялись совещаться, как поостроумнее ответить, да, к счастью, аниматор отогнал мучителя.

Развлекательный тур «Бурлаки на Волге» - модная штучка. И сам по себе, и как часть великого института тимбилдингов. А тимбилдинг (он же ролевой психологический тренинг) стал, в свою очередь, важной частью корпоративной культуры. Отстала от века та компания, которая не вывозит свой коллектив на природу и не предлагает несчастным поиграть в какую-либо интерактивную игру - т. е. не ставит клерков и средний командный состав в самые странные и нелепые положения. В том же Ярославле московским модникам предлагают провести три дня на волжском необитаемом островке без еды (говорят, на третий день характер сотрудников фирмы проявляется особенно ярко), отдать дань двухдневной игре «Новобранец» или «Заключенный».

Турфирма, придумавшая наших «бурлаков», работает более мягко, с явственным этнографическим уклоном, поэтому в ее арсенале совсем уж душегубских игрищ не сыщешь. Только клюквенный сок. Можно отправиться в поход по сусанинским местам («…на второй день происходит захват туристов в заложники польскими шляхтичами вместе с Иваном Сусаниным. Сусанин поведет туристов и поляков по Исуповскому болоту к Валуну, а затем к легендарной Красной сосне, где и падет геройской смертью от клинка польского шляхтича»). Можно, переодевшись в кольчужки, штурмовать крепость («Смутное время на Руси»), а можно вот по бережку пройтись. Но все одно: каждую группу сопровождает психолог, и на начальственный стол ложится доклад о поведении сотрудников и степени их активности во время ролевой игры, долженствующей способствовать сплочению коллектива.

Федор Гордон, сотрудник столичной консалтинговой компании, показал себя образцовым бурлаком. Страдания - падшего индюка, пшенную кашу, а также «заклички шишки» - он перенес мужественно, как воин. Корректная улыбка морщила его уста, но ни разу не сорвалась с них жалоба или божба.

Между тем некоторые его коллеги позволили себе насмешничать над действом, и впоследствии, как заметил Федор, отношение к ним внутри компании несколько изменилось.

Опишем же все подробности этой важной игры. Ранним утром группу подневольных лицедеев привозят на берег великой спокойной реки. Там их встречают лицедеи профессиональные аниматоры, нанятые изобразить кровососов: купца с подручными. Купец расхаживает по берегу подбоченясь, делает важное выражение лица. Тут же - маленькая нефтеналивная баржа, обшитая досками и украшенная декоративной мачтой. Предполагается, что именно так выглядела расшива.

С шутками и прибаутками происходит торг - купец будто бы нанимает артель на работу. Дальше - важное: распределение бурлацких ролей. Испытуемые должны выбрать шишку (руководителя), подшишечников и косного (бухгалтера). Остальных же следует разделить на кабальных и усердных (в обязанность которых войдет подгонять кабальных). Из всей массы нужно вычленить особенных страстотерпцев, касту неприкасаемых, несчастнейших из несчастных! В настоящей артели бурлаков эта печальная группа составлялась самым естественным образом- в нее входили люди слабосильные: пожилые, опустившиеся донельзя, обнищавшие до последнего. Кабальные не получали денег; работали лишь за еду. Ну а сборище веселых москвичей- ему как разобраться с обидной иерархией? Вот тут иной раз случаются и ссоры - в группу кабальных норовят отрядить дам, участвующих в игре.

Да, что же я забыла - все переодеваются в обноски, предоставленные туроператором. Выпивают казенной медовухи, прилаживают лямки. И - вперед! Пошли, пошли, пошли! Правой ногой шагать, левую подтаскивать.

Что ж я?! Что ж я?! Что Илья, то и я; белый пудель шаговит, шаговит, черный пудель шаговит, шаговит, дубинушка, ухнем! Это купец выкликает заклички. Баржа легкая, пустая, а все ж не водный велосипед, ноги проваливаются в песок, девицы кряхтят, поправляя лямки, пригородные прохожие провожают страдальцев добрыми улыбками, а иная старушка и огурцом поделится- поднесет бурлакам угощение.

Купец обыкновенно бывает прекрасен. Гордоновской компании достался актер актерыч, весельчак и каламбурист. Гулким эхом раздавалось по-над простором: «А ну как в лобстер дам!»; «А вечером - ликеро-смазочные вещества!»; «Вы еще молодцы молодецкие, а в прошлой артели была одна пушечная колбаса!»

Хорошо!

Потом - посвящение в бурлаки, обсыпание солью, поедание пшенной каши. Каша - одно из испытаний, продолжение мученичества. Зато вечером, в синем сумраке, на пологом берегу будет водочка, солянка, чай с блинами, живая музыка. Гитарист ударит по струнам, урежет «А мохнатый шмель на душистый хмель», дамы пойдут поводить плечами, вскакивать, бросятся в пляс, потом полезут купаться.

Еще один московский коллектив перетерпит познавательный тур и познает себя.

- Я надеялся, - говорит Федор, - что во время хождения в бечеве меня посетит важное переживание. Я думал - река, тяжесть, монотонная ходьба, можно идти и думать. Хотел в самом деле почувствовать себя бурлаком, человеком, раздавленным обстоятельствами, но находящим в себе физические силы идти. Ну, вы понимаете. Но думал я только о том, что прохожие над нами смеются, и о том, что напишет обо мне психолог.

То есть оставался московским мажором.

Милый, самокритичный Федор! Ему удалось больше, чем кажется. Он оставался московским мажором, раздавленным обстоятельствами.

* ХУДОЖЕСТВО *

Борис Кузьминский

Умывальников начальник и мочалок командир

Линч Кинг. Невермор

С минимальным интервалом в российском ограниченном прокате появилась лента «Внутренняя империя», которая по уму должна бы называться у нас «ВНУТРЕННЕЙ ИМПЕРИЕЙ», со всеми прописными, а на книжных прилавках роман «История Лизи», заглавную героиню которого на самом деле зовут Лиси, через «с», а не «з». Этот дубль-релиз, не вызвавший никакого публичного ажиотажа, хочется сравнить с внезапным визитом Сухомлинского и Макаренко на торжественную линейку по случаю окончания очередного учебного года. Стерильное блекло-лазурное небо, позитивнейшие липы по периметру двора, нарядные школьники, преподаватели и родители, красавец выпускник уже взметнул на загривок очаровательную кроху первоклассницу, внутри репродуктора болбочет Газманов, а в стороночке переминаются с ноги на ногу два полуразложившихся кадавра. Топорно анимированные мощи, реликты допотопной старины.

В эпоху, когда вожди были сенильны, а весенние закаты изумрудны, моя первая жена, студентка отделения славистики, взялась обучать супругу некоего чиновника из посольства США азам болгарского. За баснословные деньги. Чиновника (очевидно, проштрафившегося) вскоре должны были перевести в Софию; перспектива явно не радовала молодую женщину с андрогинным именем Джослин, но она смиренно, по графику, являлась к нам на кухню зубрить «аз съм, ти си, ние сме». Чтобы не навлечь неприятности ни на себя, ни на нас, Джослин добиралась до «Юго-Западной», якобы в гости к легальной подруге, на посольском автомобиле с затемненными окнами, а затем ловила такси или втискивалась в сырой автобус, пропахший фиолетовыми тенями для век. Водитель ждал часа три у трущобной обочины, рельефно напрягая скрипучие англосаксонские желваки.

На предпоследнем занятии Джослин спросила, не может ли она что-нибудь нам презентовать в знак признательности. И я, только что дочитавший в «Иностранной литературе» искромсанную тамошними редакторами «Мертвую зону», обмирая, выдавил: «Стивен Кинг». Два дня спустя на кухонный стол легли оригинальные «Куджо» и «Кристина», «Кладбище домашних животных» и авторская версия книги о ясновидящем Смите. Вынимая их из пакета, гостья скорчила гримаску: это не Апдайк, подобный мусор на новоселье не потащишь, ну а чем в таз, лучше в вас.

Через десять лет практически та же гримаска замелькала на домашних экранах. Выяснилось, что давняя Джослин, будто близнец, похожа на Лару Флинн Бойл, исполнительницу роли Донны в фильме «Твин Пикс». Верней (в порядке возникновения), Лара похожа на Джослин.

Сериал Дэвида Линча в России впервые показывали с ноября 1993-го по середину февраля 1994 года. Зимой. То была зима без сильных морозов, мягкая, грязноватая, подсвеченная нелицензионным неоном. В воздухе ощущался тонизирующий привкус тления, аромат подснежных загородных лугов. Целевая аудитория день-деньской варила капусту или резала хвосты, вечерами покупала в ларьке бутылку «Сиграма» и спешила туда, где удобно предаваться промискуитету. А по четвергам и пятницам перед сном внимательно наблюдала за иррациональным расследованием убийства Лоры Палмер, Донниной лучшей подружки.

Эту группу зрителей не назовешь многочисленной, однако именно от нее, точно виброволны от бурового долота, расходились лейтмотивы времени. Из мириадов открытых форточек, как Земфира в начале 2000-х, пела (или чудилось, что поет) декадансная иволга Джули Круз. Tear, reflection, guilt; кураж, пофигизм, надлом. Отличительным свойством граждан поселка Твин Пикс была индивидуальная текучесть, неравенство самим себе. Кто вчера предавал, сегодня вдруг защитит, а завтра утратит всякое человеческое содержимое. Судьба сюжета решалась не на улицах и в частных жилищах, не на лесопилке Джози Пэкард и в гостинице «Грейт нозерн», не в офисе шерифа и даже не в совином лесу, но в Черном Вигваме: пространстве зыбучих грез и архетипических оппозиций, расположенном не вверху, внизу или сбоку, а как-то сикось-накось по отношению к реальности. Черный Вигвам производил эффект, аналогичный последствиям взрыва нейтронной бомбы: антуражу хоть бы хны (салфетки не помяты, на серванте ни царапинки), а вот люди… Люди становятся тростниками с полой сердцевиной, тоннелями, по которым из мира в мир беспрепятственно курсируют странные сущности: бледная кобыла, велеречивый лилипут, лысый мосластый великан, брутальный нечесаный оборотень. Не сущности даже, а модули навязчивых психических состояний, настроений-поветрий. Порою кочевое настроение приспосабливает то или иное тело-тоннель себе под постоянную норку, и тут уж юриспруденция, по идее, обязана сознаться в бессилии: кого судить, сосуд или огонь? Сосуд неповинен, огонь неуловим.

Тогда же, в первый президентский срок Ельцина, на книжных лотках воцарились романы Кинга, и те, что подарила нам с Леной Джослин, и другие, позднейшие. В контрафактных изданиях львовской конторы «Хронос», в изложениях косноязычных толмачей, с недоброкачественными репродукциями Дали, уродовавшими угольный переплет. Под большинством переплетов влачил свое провинциальное существование город Касл-Рок. Там действовали законы, обратные твинпиксским: медиумами потусторонности являлись не люди, а предметы или твари, функционально приравненные к предметам (собаки, кошки, птицы, вчерашние покойники). В детстве у меня был знакомый, который боялся мочалки, не какой-то конкретной, а всякой, и потому никогда не мылся как следует, только ополаскивался. Каслрокцы бы провозгласили его шаманом, мудрейшим из мудрых, и ежедекадно бегали советоваться. Ведь внезапные несчастья поджидали их именно в регистре мочалки, в санузлах, под кроватями, за калорифером, на самых фамильярных участках повседневного. Насиженных, налюбленных: «Вдруг из маминой из спальни…» Чуть персонаж привязывался к чему-либо крепче, чем требовала автоматическая прагматика, как это что-либо, нащупав в нем слабину, стервенело, перерождалось изнутри, впадало в нечестивый амок. Миляга сенбернар в клочья рвал сонную артерию хозяина, души не чающего в лохматом питомце. Коллекционный «плимут» всеми жиклерами и трансмиссиями внедрялся в капилляры и мозг двуногого повелителя, превращая его, манипулятора, в марионетку. Из чудодейственного целебного кулона вылуплялся ядовитый арахнид, из шкафа в детской ночами подмигивал бугимен. Баночное пиво пользовало плоть папаши-бухарика в качестве питательной среды. Рукописи, рождавшиеся в эйфории вдохновения и обещавшие стать шедеврами, с бухты-барахты генерировали вкрадчиво угрюмых незнакомцев, что потрескивающей поступью всходили на веранду автора и ввергали его в ад наяву. «Обладать» и «принадлежать» перебрасывались масками, точно бесноватые жонглеры-эксцентрики. Вопреки Иоанну Б., ты пребывал в неуязвимости лишь до тех пор, пока был тепл. Безразличен, обтекаем.

А едва становился горяч, всевышний продюсер изблевывал тебя из уст своих в апокалипсис, словно полупереваренную хотдожину в унитаз.

Таким образом, урок Кинга заключался в том, чтобы не прикипать к вещам, они непременно укусят. Урок Линча сводился к тому, чтобы не принимать всерьез людей, они сами себе не сторожа. И, при всей разности манер подачи материала, тогда это был один и тот же урок, педагогическая поэма снисходительной клеклой зимы, которую легче легкого было спутать с весной или осенью, в объятьях которой было проще простого трепетать и переливаться, ускользать и поскальзываться, изменять и меняться, не думая о завтра, ничего не загадывая наперед. Досуха высасывать миг за мигом. Вплотную к зрачкам разверзлась бездна тотальной нестабильности, паутина химерических тоннелей, где всяк подверженный постоянству обречен, и ничтожен всяк, кто не одержим. Щекочущая, аппетитная бездна. После того как в финальной серии агент Купер поднял лицо от раковины и увидел в зеркале над умывальником глумливую ряшку Оборотня Боба, американские телезрители организовали манифестации под угрожающими лозунгами, почти не в шутку суля замочить режиссера. Здешние не возмутились нисколечко; наоборот, мечтательно зарумянились. Протагонист довыпендривался до антагониста, главный сыщик до главного преступника, сейчас метнется и загрызет собственную дролечку Одри, с коей прежде пылинки сдувал, нормальный ход, красота.

Неудивительно, что российская популярность киношника и прозаика, скрупулезно исследовавших и тем вроде бы оправдывавших механизмы этой красоты, мало-помалу обрела приметы культовости. Кинга на легальных началах заграбастало весьма меркантильное издательство «АСТ», театральный прокат «Шоссе в никуда» и «Малхолланд-драйв» сопровождался оживленными дебатами в прессе. Велись упорные разговоры о необходимости отечественных аналогов, но попытки их синтезировать заканчивались пшиком. Неудачники потом утверждали, что сама местная действительность, однородно чрезвычайная сверху донизу, отторгает мистический триллер как жанр: в ней нельзя найти благополучный островок, на чьем фоне всякие супернатуральные гадости смотрелись бы контрастно и выигрышно. Неправда; в каком-то потаенно субъективном смысле вокруг пенилось сплошное благополучие, пусть и нервическое, дерганое. Однако домодельный Вальсингам нам тут был ни к чему, он не вынес бы конкуренции. Стив и Дейв спешили на помощь и в 1998-м, и в 2000-м, и в 2002-м. И сообща неплохо справлялись, упаковывая все-все ужасное, непостижимое, психоделическое в первосортную художественную тару. С англоязычным акцентом в именах и топонимах, но это мелочи.

Ну-с, похоже, упаковали-таки, целиком, без изъятья? Подпилили осиновый сук, на котором сидели?

INLAND EMPIRE: провальная картина. Внимательно отследить абсолютно не интеллигибельные блуждания далеко не смазливой героини в трех, а то и четырех ипостасях, ни одна из которых не является стартовой, по трем, а то и четырем вселенным, ни одна из которых не является базовой, сумеет далеко не каждый. Вдобавок фильм лишен линчевской фирменной элегантности, снят ручной камерой, с помарками, безбожно затянут. (Актриса Лора Дерн периодически бредет, бредет, бредет по мрачному коридору, как Янковский со свечкой через бассейн.) Вдобавок там нет музыки Бадаламенти, а сексапильная Наоми Уоттс из «Малхолланд-драйв» присутствует, но ее прелесть скрыта под кроличьей мордой из папье-маше.

Lisey’s Story: неудачная книга. Перемогать ее, если ты не клинический фанат автора, невыносимо. Одна блогерша (как раз клиническая фанатка, наверное) по итогам ознакомления с романом назвала Кинга Фолкнером сегодня. Что ж, перед нами Фолкнер at his worst, не опохмелившийся и отвратительно переведенный. Конструкция, изобилующая флешбэками и вставными новеллами, столь же претенциозна, сколь и беспомощна. Первые страниц тридцать смутно понимаешь, какого дьявола вообще происходит. Затем вырисовывается сюжет о бездетной супружеской паре, муж выдающийся прозаик, лауреат Пулицеровской премии, жена невежественная клуша из кондовой провинциальной семьи, но с чувствительной душой и тягой к самосовершенствованию. Оба на редкость несимпатичны, и Кинг пальцем о палец не ударяет, чтобы сгладить это ощущение. Скотт Лэндон человек закомплексованный, извилистый, жеманный, склонный к моральному и телесному садомазохизму по причине кошмарного детства. Кстати, он умер до начала описываемых в романе событий, но читателю от данного факта ни жарко ни холодно: миссис Лэндон гальванизирует память о муже всеми доступными ей способами, в частности проникая в Мальчишечью Луну, параллельную реальность, куда Скотт время от времени удалялся при жизни. Там, конечно, обитают несколько видов чудовищ, но в целом Луна пастораль: аляповато живописный лес и пруд, на берегу которого некие вряд ли живые силуэты меланхолически впериваются в водную гладь. Добравшихся до заключительных глав ждет разочарование из породы контрольных выстрелов. Оказывается, лес и пруд не полноценная иная реальность, а фигура речи, метафора подсознания и творческих потенций. Стационарной лазейки оттуда сюда больше нет и быть не может, миссис Лэндон ее наглухо зацементировала. «Она могла вернуться в Мальчишечью Луну, если бы захотела… она могла бы отправиться и дальше, в другие миры, расположенные за Мальчишечьей Луной… Она могла бы даже летать, как летала во снах. Но делать этого она не собиралась. Скотт грезил наяву, иногда потрясающе… но это были его талант и его работа… Да ладно, какого хрена. У нее был дом, где она могла повесить свою шляпу, и хороший автомобиль, чтобы ездить. У нее были шмотки для тела и обувка для ног».

Шмотки, обувка… Мыло душистое, и полотенце пушистое, и зубной порошок, и густой гребешок. Как же мы не слышали этих нот раньше. Да мы и сейчас их толком не слышим. Мы заблуждались тогда и слепы теперь. Линч ни капли не имморалист, а архаичный романтик старонемецкого толка. Секрет его мастерства незамысловато бинарен. В «Империи» Голливуд и вальяжные особняки, пожалуй, все-таки откровенный фантазм. Зато Лос-Анджелес, где обитает помятая, деклассированная героиня Лоры Дерн, и Лодзь, где сидит перед телевизором ее томно всхлипывающая композиционная визави, абсолютно равноправны, ни тот, ни та не первичны и не вторичны, и оттого линейная расшифровка фабулы, скорей всего, сизифов труд. Польша есть альтернативный психоанклав Америки, Америка находится внутри Польши, грязь и серебро, они с одинаковой силой тоскуют друг по другу и друг друга страшатся. В финале им милосердно (малодушно) позволено обняться, слиться воедино, но лишь на пару секунд: зацементирована и эта лазейка. Ну а Кинг и подавно ретроград, защитник протестантских устоев. Попирая до блеска начищенными штиблетами асфальт школьного двора, дядюшка Стивен и дядюшка Дэвид с дрожью озирают толпу топорно анимированных трупов, сгрудившихся перед эбеновым истуканом Мойдодыра. Скульптор придал водогрейной колонке демонически благородные черты. Дядюшки сокрушенно покачивают сединами, поняв, что их эпоха в этой стране не то чтоб даже минула, а и не наступала по-настоящему.

Между тем меня томит грустное предчувствие. Возможно, не пройдет и полгода, как у метро «Щелковская» (я давным-давно живу не в Коньково, а в Гольяново) притормозит посольский автомобиль, оттуда выпорхнет девушка по имени Джослин, дождется раскаленного автобуса, пропахшего паленой «Шанелью» и автовокзальным потом, проедет две остановки, поднимется на двенадцатый этаж и шмякнет на кухонный стол стопку книг. Только грядущая Джослин будет похожа не на изысканную Лару Флинн Бойл, а на хабалку Скарлетт Йоханссон с ее пластмассовыми глазами-пуговицами.

В этот самый момент передо мной распахнется незнакомый тоннель.

Денис Горелов

Куриный бог

Одной Кустурицей больше

На дебютной прессухе ММКФ по случаю фильма «Завет» босс киноведческой гильдии Матизен, по обыкновению, фраппировал гостя вопросом. «Господин Кустурица, после «Андерграунда» вы уже десять лет снимаете слабое кино, которое как-то выезжает в силу вашей безграничной талантливости. Ждать ли от вас в будущем каких-либо взлетов и в связи с чем?» - «Ни в коем случае, - ответил Кустурица. - Дальше - только вниз, только в пропасть».

Это можно было бы расценить как искусный отбой дерзкого критического туше, кабы в вопросе не содержалась печальная истина.

Кустурица и в самом деле бегает по кругу.

Эстетика цыганской свадьбы, куриного помета и срущих в овраг мужиков, на которой он выстроил свой микрокосм, оказалась исчерпаемой, - а характеров избранный им жанр лубка не подразумевает вовсе. Из фильма в фильм кочуют мальчик, желающий трахаться до того, что готов жениться, взбалмошная, но добрая внутри молодка, ее крикливая, но добрая внутри мать-героиня, бабушка с чубуком или дедушка с телескопом да банда мохнатых цыган. Скрипка, перья, семечки, усы, мощные титьки, битые тачки с наклейкой YU, клещи для кастрации рогатого скота, ай-нэнэ и гроб на колесиках. «Время цыган» - божественно, «Черная кошка, белый кот» - замечательно, «Жизнь как чудо» - хорошо, «Помнишь ли Долли Белл?» - так себе, «Завет» - а что-нибудь еще у вас есть? Это как с цыганской музыкой: час, два, три, четыре, спасибо, герр Брегович, будем дружить домами. В смысле - рады были познакомиться.

Как и большинство цыган, Кустурица своей назойливости не замечает. В дебютном фильме «Отец в командировке» вальс «Голубой Дунай» у него звучал 28 раз - и только повышенная лояльность Канна к смрадным пасторалям из красного зазеркалья уберегла его от ругательств (неизбежных при ретроспективном просмотре). С музыкой он с тех пор грамотно поработал - сюжет киксует постоянно. И истории всей на полтора часа, и свадьба уже виднеется, и у невесты коленки, а у шафера бенгальский огонь, и все стреляют в потолок, и индюшки квохчут, и ракия льется, и лабухи наяривают, и дети тырят сладкое, и дедушка в папахе времен титовского прорыва на Сребреницу благословляет иконой, и «тойота» с рульком от «мерса» сигналит, и солнце кувыркается, и толстые потеют, и бесплодные залетают, и яблоки с веток срываются, и пчелки пикируют, и горшки бьются на счастье, и приходит письмо из Америки, и - але, маэстро, это кончится когда-нибудь или нет?! Ровно на этой фразе с колонной спецназовцев прикатывает недобитый цыганский барон с гранатометом, и приходится лезть в подпол за дедовой трехдюймовкой, хорошо сохранившейся со времен фашистского нашествия.

Увы, о бесшабашной, отвязной, разбитной балканской деревне не так много можно сказать, чтобы возвести на ней целую режиссерскую биографию. Дедушка умер, собачка зевнула, птичка какнула, коровка отелилась, мальчик первый раз вздрочнул, цыган трахнул индюшкину гузку. Бьющая через край витальность имеет свои пределы; на партизанское прошлое там, видимо, идиосинкразия, как у нас на кино про доярку, а другого прошлого у них и нет - одни турки.

Потому сто раз верной кажется максима М. Веллера о безусловном превосходстве народов с большой и созидательной историей и тысячелетней государственностью над настырно требующими равенства сынами диких степей. Им просто не о чем рассказывать, кроме кобыльего молока, овчинной жилетки, малолетних шлюх и разбавленного мочой бензина, - и они начинают свою бойкую и ядреную песнь с самого начала; а вдруг пройдет. Губная гармошка, сестра-хромоножка, отцовская шляпа, коник без ноги, простыня с кровью, тыква с дырками для хэллоуина, епиходов в шкафу, ножик под ребро, ишак на путях и круглый год беременные матрешки.

Не случайно эталонным автором Кустурица считает Довженку. У того тоже были забубенный пляс, говорящие кони, молодильные яблоки, гармонь-самоиграйка, приватные отношения с Богом и имя Сашко до старости. Вся разница в лаконизме. У Кустурицы по сей день не найдешь фильма короче ста пятидесяти минут.

Да, родина и продвинутая молодежь Европы ему обязаны.

Он вдохнул смысл в понятие «югослав». Он единолично создал мифологию кажущегося ненужным этноса. Он тотемизировал курицу и уже тем прекрасен.

Куры должны быть ему благодарны вообще, не только за фамилию, - хотя одними заголовками по его поводу куриное племя тысячекратно напомнило о себе. Кустурица не птица. Яйца Кустурицу не учат. Избушка на кустурьих ножках. Кустурам на смех. Бегали по улице жареные Кустурицы.

Мелкий пернатый скот с самым дешевым и единственно доступным бедной нации мясом он превратил в икону, эмблему, священное животное. Кур у него не только едят и набивают в подушку, а недоделанных красят на Пасху - ими еще дерутся, ублажаются в самом неприличном смысле, а их обезглавливанием инициируют юношей в хуторской, травопольной, исконно недоделанной стране.

Правда, их место иногда занимают индюшки. Наверное, чтобы понравиться американцам. Чтобы там сказали: вот ведь дикий мохнатый народ - а тоже понимает, на чем стоит независимость.

Независимость на курице не очень дорогого стоит. Югославия разбилась на семь государств, а дальше пойдет - и вовсе разойдется по суверенным деревням. С распадом искусственной страны, невостребованного огрызка Первой мировой, в мире увял интерес к бесконвойной территории, который на протяжении двадцати с хвостиком лет добросовестно эксплуатировался даровитым сыном плоскогорий.

Он сам это понял - и на помянутой прессухе объявил важное: что собирается снимать про Панчо Вилью. Это явная смена дискурса - но неортодоксальная, не полный оверштаг. Ибо в Мексике тоже есть курица. А также национальная водка текила, отцовская шляпа сомбреро, сандунга-фиеста-сарабанда, сто хуев в печень и саблезубые музыканты в усах. У них тоже куриная независимость, и закон-прерия, и прокурор-койот, и голова Альфредо Гарсии, вонючая в мухах.

Рано хороните, г-н Матизен. Лопуха Родригеса с этой братской грядки Куст выгонит на раз. Лишь бы Мексика не распалась.

* ОТКЛИКИ *

Огоньки и языки

«Русская жизнь» № 5: письма читателей, блоги, форум rulife.ru

«Страна Лимония» Павла Пряникова

На Аляске не могло быть более 600 русских - такова была высочайше установленная квота на потенциальных невозвращенцев. К концу деятельности Русско-Американской компании их численность достигала 800, но неофициально. Что ж, суровость российских законов всегда смягчалась необязательностью их исполнения. Таким народонаселением край колонизировать было трудновато, да и цель такая не ставилось никогда. Очень точное наблюдение про силовиков, возглавивших сомнительное предприятие после Баранова (и Рылеева - sic!). Вообще, все это - как советское торгпредство столетие спустя в какой-нибудь Анголе. Вроде и держать надо, а столько хлопот и опасений с кадрами, что спокойнее было бы закрыть и никого уже никуда не пускать. Что на Аляске и сделали в конце концов.

Реальная история аляскинской эпопеи так отличается от романтического мифа из учебника о наивном царе и хитрых американцах, что диву даешься. Тем не менее каждый второй гаишный сержант, изучая мои аляскинские права, гордо говорит: «Наша была!» А по мне, так, может, оно и неплохо, что Аляску описали Джек Лондон и Роберт Сервис, а не Шаламов…

Не знаю про остальные тропические эпизоды, но в истории с Гавайями, похоже, много художественных преувеличений автора или борьбы точек зрений разных школ. По гавайской версии, Россия никогда не контролировала весь архипелаг. Можно с натяжкой считать, что самый северный остров, Каваии, находился под контролем в течение нескольких лет. Но контроль был относительный, русских натурально выгнал местный вождь.

…A вообще - все правильно в главном выводе. Поездка за границу в танковой колонне привычнее и надежнее каких-то парусников. На том стоим!

Сергей с Аляски

После прочтения понимаешь, как же миру повезло, что там не осели русские.

Алексей

«Отвяжись, я тебя умоляю» Евгении Долгиновой

Статья, конечно, пародийная, но проблема реальная. Негативное отношение мигрантов из России к сегодняшней России - явление совершенно уникальное, насколько я знаю (сравните, например, с отношением американских евреев к Израилю!), и очень печальное для самой России. Во всем мире диаспора - мощный инструмент влияния. Диаспора, работающая против собственной страны, - это абсурд, такого нет даже среди ненавидящих Кастро кубинских иммигрантов. Боюсь, что просто ерничаньем положение не исправить, здесь нужна государственная программа работы с диаспорой.

Валентин

Автор читает дневники эмигрантов в интернете, наслаждаясь и тут же их обхаивая. Такое же общее впечатление производит эта статья, весьма хорошо написанная, но недобрая и болезненная по сути. Ведь быть эмигрантом - очень тяжело. Ты как чебурашка из ящика с апельсинами. Твое одиночество, раздвоенность и заставляют нести чушь, неадекватно себя вести, это как защитная реакция. А автор не жалеет этих людей, для автора это либо на голову больные агрессивные недотепы, которых автор имеет право поучать, либо клинические и почему-то исключительно из Америки идиоты. Любите людей.

Julia

Мне очень понравилась статья. В Америке меня удивили некоторые бывшие соотечественники: между собой они говорили по-русски, но когда я обращалась к ним с приветствием или вопросом на том же русском, они морщились, бросали на меня презрительные взгляды и отворачивались. Я поняла, что они стесняются своего происхождения! Хотелось бы узнать, почему. Мне было смешно на них смотреть. Поэтому мои друзья - только американские американцы. В Америке хочется думать только об Америке и наслаждаться ею.

Аля

Я русскими эмигрантами в США восхищаюсь: они такие энергичные, совершенно несгибаемые. Они ничего не боятся. Не важно, какой они там пост занимают, как их карьера складывается. Когда с ними общаешься, понимаешь, в каком болоте мы тут все бултыхаемся.

lunina22

Ну- у, не знаю… Было голодно. Несколько моих подруг, безработных или эпизодически зарабатывающих, нашли себе мужей через интернет и уехали. Мальчишек своих от армии увезли, девчонок -в английский язык. А я тут мучилась, страшно вспомнить как. Ну-у, уехали. Потом выяснилось: одна живет с импотентом, другая с алкоголиком, у третьей крыша в ее доме течет во время дождей. А я между тем здесь выжила. За мальчика только теперь своего боюсь - подросток уже. Но не хочу ни к каким импотентам за шматок колбасы, которой не было. По-моему, уже никто никуда не уезжает. Хотя есть другие трудности.

Т-34

Точно - достала и Россия, и критики России. Все достали. Менталитет грабителей и торгашей, воспитываемый здесь у молодого поколения, заставляет вспомнить цитату из Гитлера: «Мы вырастим волчат, от которых содрогнется Европа». А потом эти волчата оказываются там и находят себе врага в лице России, которая уже их не достанет.

Малдер

«Резервация» Олега Кашина

Я сама с Ивановки. И у меня там еще осталась родня. Сама ездила туда в прошлом году. Эта статья сплошная ложь! Единственная правда, что там нет будущего и все стараются продать дома азербайджанцам и уехать в Россию. И то хотят уехать те, у кого есть дети.

Катерина

Так, наверное, можно продавать русским из России дома - и останется Ивановка, а?

Макс

Ну здрасте, мне кажется что так поступать просто нехорошо не нужно выдавать свои домыслы за правду и писать ложь мы к вам со всей душой а вы нам плевок в лицо. И если хотите знать у нас с женой такие отношения на какие пол села завидует и думаю до каких и вам далеко так что не хорошо очень нехорошо!!!!!!! А о вас у нас сложилось теперь совсем нехорошее впечатление но Бог вам судья что сеете то и пожнете. Счастливо.

Юра из Ивановки

Имидж и концепция

Оказывается, в журнале «Русская жизнь» слово «Америка» встречается в 44 статьях, слово «Россия» - в 39, слово «русский» - в 52, слово «эмигрант» - в 16, а слово «россиянин» - в 5. Для сравнения: в журнале The New Yorker за последние полгода слово America встречается в 217 статьях, а слово Russia в 45.

watertank

Вот я вчера писала инструкции о том, как обращаться с любимыми мужчинами и женщинами. Их суть сводилась к тому, что, полюбив, надо имитировать влюбленность. Любовь и влюбленность - разные вещи. Когда в тебя кто-то влюблен - приятно, когда кто-то любит (а ты нет) - это очень тяжело… Чья-то любовь, до того как ты созрел для серьезных чувств, практически невыносима.

Ну так вот. Журнал «Русская жизнь» - это как любовь, а журнал «Огонек» - как влюбленность. Не в том смысле, что я их полюбила и влюбилась, а наоборот. «Огонек» - это как будто кто-то в тебя влюбился, а «Русская жизнь» - будто кто-то тебя полюбил.

prostomimoshla

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Волга (июль 2007)

Русская жизнь №6, июль 2007 Волга * НАСУЩНОЕ * Драмы

Семилетка ожидания

Затейливая нежность

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Героизм продавщицы

Героизм пенсионерки

Опять двойка

Няня в тумане

Из дома вышел человек

Преступления по долгу службы

Бабушка старая, ей все равно

Любовь зла

«Газели» уходят?

Страшное преступление педагога

Суд над отделочниками

По чукотскому обычаю

* БЫЛОЕ * Алексей Крижевский Груз "Детство"

Дорога к причалу

Канал им. Москвы - Углич

Горький - Казань

Ульяновск - Куйбышев - Саратов

Волгоград - Астрахань

Путь обратно. Экипаж

Дмитрий Галковский Божья коровка

* ДУМЫ * Алексей Митрофанов Под медвежьей лапой

I.

II.

III.

IV.

V.

Мария Бахарева Теткина глушь

I.

II.

III.

IV.

Олег Кашин Гламурная стерлядь

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

Павел Пряников На безрыбье

Спрятали Волгу

Час сома

Свет с Востока

Бог и газ

Евгения Долгинова Остывающая река

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Анастасия Чеховская Жизнь на ощупь

Алексей Митрофанов Сплошной фасад

I.

II.

III.

IV.

V.

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Ольшанский Волга и Вертер

Татьяна Москвина Эдельвейс русской литературы

* ЛИЦА * Евгения Пищикова Предводительница

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

* СВЯЩЕНСТВО * Александр Можаев Исповедь на плаву

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

* ГРАЖДАНСТВО * Аркадий Ипполитов Размышления Евгения бедного

Евгения Долгинова Мимо клетки

Толкают в объятия

Хочется покормить

Не стой без почину

Карен Газарян Шашлык из тебя будет

I.

II.

III.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Чисто море

* СОСЕДСТВО * Дмитрий Данилов Химгигант с челлицом

Юрий Сапрыкин Love's secret domain

* СЕМЕЙСТВО * Варвара Тургенева Варек-хорек, постный сухарек

Розги

Мои родители

Генерал Багговут

* МЕЩАНСТВО * Евгения Пищикова Лямка

* ХУДОЖЕСТВО * Борис Кузьминский Умывальников начальник и мочалок командир

Денис Горелов Куриный бог

* ОТКЛИКИ * Огоньки и языки