Русская жизнь журнал

Земля (сентябрь 2007)

Русская жизнь

№10, сентябрь 2007

Земля

* НАСУЩНОЕ *

Анекдоты

Накренился вперед

Сотрясением головного мозга закончилось для жителя Свердловской области столкновение с поездом. Мужчина, ожидавший поезд на станции Северка, был сильно пьян. Когда состав подошел к платформе, мужчина накренился вперед, и поезд задел его.

На «скорой помощи» пострадавшего привезли в екатеринбургскую больницу № 24. Врачи зафиксировали лишь легкое сотрясение мозга.

Пешеход, дисциплинированно переходящий дорогу по пешеходному переходу на зеленый сигнал светофора, оказывается под колесами автомобиля, мчащегося на красный сигнал светофора.

Водитель, скрупулезно соблюдающий правила дорожного движения, гибнет в страшной аварии.

Трезвого пассажира, стоящего на платформе и не заступающего за ограничительную линию, случайно толкают, и он попадает под поезд.

Человек, тщательно моющий овощи, фрукты и руки перед едой, получает тяжелейшее пищевое отравление.

Рабочий, в точности соблюдающий правила техники безопасности, погибает от удара током или срывается с вроде бы вполне надежной высотной конструкции.

И так далее.

А с пьяным человеком на станции Северка все было не так. Пьяный человек плюнул на все, махнул на все рукой, напился, стоял на самом краю платформы, накренился… О это прекрасное слово - накренился! Накренился, словно падающая башня или человекопароход, и электричка долбанула ему по кумполу изо всех своих железных зеленых сил. Пьяный человек отлетел в сторону, рухнул на платформу, сбежались люди… Возможно, какая-нибудь баба, по-бабьи обхватив голову руками, закричала по-бабьи: убили! убили! «Скорая помощь», суета врачей, привезли его домой, оказался он живой, вы в следующий раз поаккуратнее, не бросайтесь под электрички, в принципе ничего серьезного, легкое сотрясение, пару дней дома полежите, лекарства вам выпишем, вы уж поосторожнее в следующий раз.

Что трезвому смерть, то пьяному легкое сотрясение.

Месть кибердедушки

В Томске пенсионер, недовольный скоростью интернет-связи, сообщил по телефону о минировании здания фирмы-провайдера.

В милицию поступил звонок о том, что в здании компании ТОМТЕL заложена бомба. На место происшествия срочно прибыли ОМОН, оперативно-следственная группа, сотрудники Ленинского РОВД.

Взрывное устройство специалисты не обнаружили. Через час сотрудники Октябрьского райотдела вычислили лжетеррориста - пенсионера шестидесяти одного года, проживающего в доме на улице Сибирской. Он был недоволен сервисным обслуживанием своего домашнего компьютера. Интернет работал медленнее, чем он рассчитывал, и ему пришлось долго ждать, когда скачаются компьютерные игры из Сети.

В отношении пенсионера проводится предварительное расследование, готовится материал для возбуждения уголовного дела по ст. 207 УК РФ («Заведомо ложное сообщение об акте терроризма»).

Ох, долго как грузится… Полчаса сижу, всего десять процентов. Одиннадцать… Опять, сволочь, застряла. Одиннадцать процентов. Ну что ты будешь делать. Плюнуть бы на нее, конечно. Да хорошая, говорят, стрелялка. Внук вон три ночи подряд сидел, балбес. До одиннадцатого уровня, говорит, дошел. Надо и мне на старости лет… Всего-то радостей и осталось: стрелять да за монстрами бегать. Дети далеко, звонят редко. С друзьями жизнь как-то развела. Внук, правда, звонит часто, заходит. Молодец. Вот компьютер мне принес, наладил. Деду развлечение. У нас в молодости таких игрушек не было, да. Внук у меня хороший, да. Хоть и балбес тот еще.

Двенадцать процентов. Ну е-мое! Это у них быстрый интернет называется! В рекламе даже написано «шустрый»! Совсем обнаглели! Что-то мне там втирали про скорость, что-то там в секунду. Ерунда какая-то! Пожилого человека обмануть ничего не стоит! Я им деньги, понимаешь, плачу, правда, это внук мне все оплачивает, но все равно, деньги им идут, а толка никакого. Тринадцать, четырнадцать… О, вроде пошла. Пятнадцать процентов. Опять висит, гадина.

Ладно, новости пока посмотрю. Новости вроде кое-как открываются. Что там у них… Выборы… «Единая Россия»… Взрыв на сахарном заводе… Взрывы, одни взрывы. Разбазарили страну. Пожар на фабрике мягких игрушек. «Спартак» упустил победу на последних секундах. Обнаженные знаменитости. Ох, молодежь, молодежь. Чего только не придумают.

Ну что там. Все еще пятнадцать процентов! Нет, ну это же невозможно. Алло, девушка! Здравствуйте. У меня что-то интернет очень медленно работает. Куда? В какую поддержку? А, в техподдержку. Ох. Алло, а можно мне техподдержку? Здравствуйте, вы знаете, у меня интернет очень медленно работает, уже который день. Что? Что это - логин? Какое еще имя пользователя? Молодой человек, мне шестьдесят один год, я этого вашего всего не понимаю, территориально - улица Сибирская, да что вы мне говорите, что вы мне про какие-то там мегабиты в секунду, у меня игры не грузятся вообще, час прошел, и только пятнадцать процентов загрузилось, какие игры, обычные игры, каунтер, как там его, страйк, молодой человек, вы мне не дерзите, я всю жизнь работал, что мне теперь, на старости лет поиграть нельзя, вы эти свои шутки про возраст оставьте, это вам в вашем возрасте надо делом заниматься, а не штаны просиживать, будет он мне еще про возраст намекать, молокосос.

Ну все, достали, довели старика. Ладно, будут вам сейчас логины-пароли, мегабиты в секунду. Алло, милиция? Срочно записывайте адрес. Готовится теракт! Бомба заложена! Бомба!

История кажется курьезной из-за возраста главного героя. Но ведь, с другой стороны, получается, что возраст тут как раз ни при чем, оказывается, что пожилым людям нужно от компьютера и интернета ровно то же самое, что и молодым: чтобы перед глазами мелькало, чтобы струились буквы и слова, чтобы поступала информация и чтобы можно было выдать реакцию на эту информацию, чтобы можно было стрелять, стрелять, стрелять, стрелять, стрелять и, наконец, убить двух главных монстров - время и одиночество.

Сторож-фантазер

Сторож одного из псковских предприятий осужден за ложный донос. 29-летний житель Пскова был обвинен в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 306 УК РФ («Заведомо ложный донос о совершении преступления»). 12 мая 2007 года мужчина обратился в Запсковский отдел милиции города Пскова и сообщил о разбойном нападении на ООО «Керамзит-индустрия», где он работал сторожем. При этом он пояснил, что ночью на него напали три человека в масках и, угрожая ножом, намеревались похитить имущество предприятия, но после оказанного им сопротивления с места преступления скрылись.

Однако в ходе проведения неотложных следственных действий установлено, что на самом деле никакого разбойного нападения на «Керамзит-индустрию» не было. Сторож выдумал его, чтобы произвести положительное впечатление на руководство предприятия. Он был принят на работу с испытательным сроком и, заступив на свое первое дежурство, не придумал ничего лучше, как разыграть этот маленький спектакль. По итогам судебного рассмотрения уголовного дела пскович признан виновным в совершении инкриминируемого ему деяния и приговорен к наказанию в виде одного года лишения свободы условно с испытательным сроком в один год.

Работа. Наконец-то работа. Ответственная работа. Деньги будут платить, обещали. Наконец-то. Испытательный срок. Надо дорожить работой. Надо вцепиться в эту работу руками, зубами. Надо проявить себя. Такая работа, такая удача выпала - сторож! «Керамзит-индустрия»! Надо показать себя с лучшей стороны. Надо как-то отличиться. Вот если бы напали трое в масках с ножом, или четверо с автоматом, или пятеро с гранатометом, нет, лучше трое с ножом, а я бы их как раскидал бы, защитил бы предприятие «Керамзит-индустрия», отразил бы нападение злодеев, начальство сразу премию выпишет и в штат зачислит, да что там в штат - начальником сторожей сделает! И пацаны сразу же зауважают, пивом угостят, скажут: видим, наш человек, настоящий мужик, боец, молодец. Хорошо бы напали. Я им тогда - ух! А вдруг не получится, вдруг они меня - ух?

И тут человеку приходит в голову блестящий план, и он идет в милицию и сбивчиво рассказывает: напали, три человека, в масках, с ножом, да, товарищ лейтенант, с ножом, вот с таким, ну, я их, понятное дело, раскидал, убежали, да что вы говорите, ну-ну, ладно, подпишите протокольчик.

Милиционеры его, разумеется, раскололи моментально.

Какой, если вдуматься, удивительный случай. Человеку двадцать девять лет. Дорожит работой сторожа, прямо как Мармеладов. Выдумывает невероятную историю в духе дешевых сериалов. Или крайняя наивность, или глупость, или отставание в развитии, а может быть, все это вместе.

Страшное оскорбление

Прокурор Седельниковского района Омской области поддержал государственное обвинение по уголовному делу, возбужденному в отношении 19-летнего местного жителя по ст. 329 УК РФ («Надругательство над государственным гербом РФ или государственным флагом РФ»).

В конце июля 2007 года после распития спиртных напитков С. из хулиганских побуждений сорвал со здания администрации Евлатьевского сельского поселения Седельниковского муниципального района государственный флаг РФ. Сознавая, что совершает оскорбительные действия по отношению к государственному символу, он прикрепил флагшток с флагом к велосипеду и проехал несколько кругов перед зданием, после чего флаг упал. Затем С. нанес флагштоком несколько ударов по дереву, а полотнище забросил на крышу здания администрации.

В судебном заседании установлено, что используемый органами местного самоуправления для закрепления над зданием флаг является государственным флагом - официальным символом РФ.

При вынесении приговора суд принял во внимание, что С. ранее не судим, добровольно компенсировал причиненный материальный вред, и назначил наказание в виде шести месяцев лишения свободы условно с испытательным сроком 1 год. В течение данного периода суд запретил С. появляться в общественных местах с 23 до 7 часов.

Юноша С. совершил целую серию чудовищных оскорблений.

С. оскорбительно сорвал флаг РФ со здания администрации.

С. оскорбительно прикрепил флаг РФ к своему велосипеду.

Прикрепляя флаг РФ к велосипеду, пьяный С. сознавал, что совершает оскорбительные действия по отношению к государственному символу РФ.

Прикрепив флаг РФ к велосипеду, С. сел на велосипед и проехал несколько оскорбительных кругов. Совершая свои оскорбительные круги, С. ни на мгновение не забывал, что оскорбляет символ РФ.

Потом флаг РФ оскорбительно упал на землю, являющуюся территорией РФ.

С. подобрал знамя РФ и нанес им несколько оскорбительных ударов по дереву, и при каждом ударе он мысленно произносил: «Оскорбляю символ РФ! Оскорбляю! Сознательно оскорбляю государственный флаг РФ!»

Умаявшись, С. решил напоследок еще раз оскорбить государственный символ РФ и забросил его (символ) на крышу здания администрации.

Получается, что С. оскорбил не только флаг РФ, но и флагшток флага РФ, здание администрации, землю, а также ни в чем не повинное дерево, которое он не только оскорбил, но и подверг настоящему избиению.

Все это чем-то отдаленно напоминает акции арт-группы «Коллективные действия», например акцию Никиты Алексеева «Семь ударов палкой по воде».

Если бы у С. был хороший адвокат, он бы в два счета доказал, что это никакое не оскорбление государственного флага РФ, а проявление патриотического восторга, несколько усиленное состоянием алкогольного опьянения. И это была бы сущая правда.

В состоянии алкогольного опьянения

Приговором Владимирского областного суда от 4 сентября жители города Гусь-Хрустальный 27-летняя Наталья Коцур и 35-летний Андрей Соцков признаны виновными в совершении убийства 33-летнего Ильи Казенникова.

Cледствием установлено, что в ночь с 30 на 31 декабря 2006 года во время распития спиртного Коцур предложила Соцкову за вознаграждение в размере 5 тыс. долларов США задушить ее сожителя Казенникова и инсценировать после этого его самоубийство через повешение в ванной комнате.

Женщина решила избавиться от сожителя в связи с тем, что он на протяжении длительного времени злоупотреблял спиртным, продавал вещи из дома и нигде не работал.

По предложению Коцур они вдвоем с Соцковым бельевой веревкой задушили Казенникова, который, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, спал в соседней комнате.

После того как Коцур убедилась в том, что Казенников мертв, они вместе с Соцковым продолжили распивать спиртное.

От выпитого Соцков потерял сознание, а Коцур тем временем вызвала сотрудников милиции, которым сообщила, что Соцков совершил убийство Казенникова, а также угрожал убийством ей и ее детям.

Уголовное дело находилось в производстве следователя Гусь-Хрустальной межрайонной прокуратуры.

Коцур признана судом виновной в совершении преступления, предусмотренного пунктом «ж» ч. 2 ст. 105 УК РФ («Убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору»). Ей назначено окончательное наказание в виде 14 лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии общего режима. Соцков осужден по пунктам «ж» и «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ («Убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору, по найму») к 12 годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.

Кроме того, судом в полном объеме удовлетворен гражданский иск, заявленный матерью убитого, - с подсудимых постановлено взыскать 300 тыс. рублей в равных долях.

Алкогольное опьянение красной (или зеленой, по цвету соответствующего змия) нитью проходит через эту, с позволения сказать, историю.

Илья Казенников постоянно находился в состоянии алкогольного опьянения. Состояние алкогольного опьянения не давало ему возможности работать, обеспечивать семью и вообще быть нормальным членом общества. Более того, Казенников ради постоянной пролонгации состояния алкогольного опьянения еще и пропивал «вещи». (Вещи. Представим себе эти вещи, которые пропивал Илья Казенников. Ох. Ну да ладно.)

Наталья Коцур тоже, судя по всему, нередко находилась в состоянии алкогольного опьянения. Казалось бы, общее увлечение должно было сблизить этих двух людей. Но вышло по-другому: Коцур испытывала неприязнь к Казенникову, постоянно находящемуся в состоянии алкогольного опьянения. Более того: когда сама Коцур находилась в состоянии алкогольного опьянения, эта неприязнь усиливалась.

Для третьего участника драмы, Андрея Соцкова, состояние алкогольного опьянения тоже не было чем-то необычным.

В роковой декабрьский день все трое привычно довели себя до состояния алкогольного опьянения. Казенников быстро достиг состояния сильного алкогольного опьянения и уснул. А Коцур и Соцкова, уже находившиеся в состоянии алкогольного опьянения, продолжали доводить себя до еще более сильного состояния алкогольного опьянения. Надоел уже этот козел вонючий до смерти, только бухает и вещи из дома таскает. Да ты на себя-то посмотри. Но-но, ты мне тут не это самое, я женщина приличная. А этот гад… И ведь хрен его выгонишь. Хоть бы сдох, что ли, поскорее. Слушай, а ведь это мысль.

И находящаяся в состоянии уже довольно сильного алкогольного опьянения Коцур сделала Соцкову заманчивое предложение.

А че. В принципе можно, сказал находящийся в состоянии алкогольного опьянения Соцков, рыгнул и закусил обветренным огурцом.

Казенников так и не вышел из состояния алкогольного опьянения, так в состоянии алкогольного опьянения и покинул эту постылую жизнь.

А его бывшие товарищи, сделав свое дело, продолжили приводить себя в состояние еще более сильного алкогольного опьянения. Соцков даже сознание потерял. А Коцур позвонила в милицию.

Можно не сомневаться, что приехавшие по звонку милиционеры тоже находились в состоянии алкогольного опьянения.

Там еще дети фигурируют. То есть, возможно, все это происходило при детях. Кто знает, может быть, и они в это время находились в состоянии алкогольного опьянения.

Вообще, в этот день многие люди находились в состоянии алкогольного опьянения. А те, кто был трезв, все равно испытывали приятное оживление. Последний день года. Совсем скоро праздник. На улице в те дни было, кажется, не по-зимнему тепло, но все равно атмосфера предновогодняя. Дома и улицы украшены гирляндами, люди спешат купить подарки и приготовить угощения к праздничному столу. Хороший все-таки праздник - Новый год.

Одной правой

На станции Хворостянка Добринского района Липецкой области 46-летний инвалид второй группы учинил зверскую расправу над своей гражданской женой и старой матерью.

Трагедия разыгралась 2 сентября в результате пьяной ссоры. Не сумев найти общий язык с 46-летней любовницей, мужчина нанес ей в область шеи несколько рубленых ран топором. Женщина скончалась на месте. Сожитель закопал ее труп прямо у себя в огороде. 74-летнюю мать, ставшую невольной свидетельницей убийства, инвалид избил до полусмерти.

5 сентября он сам привел ее в Хворостянскую участковую больницу. Женщина рассказала главному врачу об убийстве сожительницы сына. Врачи установили, что у старушки открытая черепно-мозговая травма и ушиб головного мозга. 6 сентября она была прооперирована, медики оценивают ее состояние как крайне тяжелое.

Подозреваемый - инвалид второй группы, у него ампутирована левая рука. Мужчина уже был ранее судим. 10 лет он отсидел в тюрьме за убийство, а в августе 2007 года был условно осужден за угрозу убийством. 6 сентября подозреваемый в убийстве сожительницы и нанесении тяжких телесных повреждений матери задержан. Прокуратура Добринского района возбудила уголовное дело по ст. 105 ч. 2 УК РФ («Убийство»).

Здесь две вещи поражают.

Первое: объем совершенного зла на одну человеческую руку в единицу времени. Человек столько всего наворотил одной рукой. Убил сожительницу. Закопал (как он смог сделать это при помощи одной руки?). Раскроил череп старушке матери. Открытая черепно-мозговая травма - это когда череп проломлен, грубо говоря, мозги наружу в самом прямом смысле этих ужасающих слов. Бедная женщина жила в таком состоянии три дня. Только на четвертый день заботливый сынулька докумекал отвести мать в больницу. А предыдущие три дня, наверное, предавался осмыслению деяний руки своея. Впрочем, судя по деталям биографии героя, его рука уже не раз и не два обрушивалась тяжелым молотом на головы окружающих.

Приходится еще раз констатировать: люди, склонные к злу, сплошь и рядом чрезвычайно щедро наделены энергией. И наоборот, увы.

Второе: всего месяц назад этот, скажем так, не вполне законопослушный гражданин мог бы спокойно сесть в тюрьму. За угрозу убийством. Человек отсидел десять лет за убийство (судя по всему, по какой-то «непростой» статье) и снова угрожает кого-то убить. Угрозы, как видно из дальнейшего, вполне реальные. Вместо того чтобы изолировать опасного рецидивиста, склонного к физическому насилию, от общества, его фактически мягко пожурили и оставили на свободе. Погрозили чудовищу пальчиком. Дескать, смотрите, гражданин, не балуйте, ведите себя прилично.

Если бы его за угрозы посадили, была бы жива его сожительница, была бы здорова мать-старушка (насколько это возможно в ее возрасте). Не было бы этой чудовищной трагедии, которую и комментировать-то трудно.

Зато люди получают годы настоящих, не условных, лагерей за кражу варенья, глазированных сырков, за подделку малосущественных бумажек. Какой-то тотальный судебный перекосяк.

Чисто подростковое убийство

В Верховный суд Якутии направлено для рассмотрения уголовное дело по обвинению несовершеннолетней девочки и ее взрослого друга в умышленном убийстве. Обвинительное заключение по этому делу уже утверждено. Девочка и ее друг обвиняются в умышленном убийстве, совершенном группой лиц по предварительному сговору (п. «ж» ч. 2 ст. 105 УК РФ).

Предварительным следствием установлено, что 15-летняя жительница Мирного заказала убийство собственного отца своему 20-летнему другу, жителю города Ленска, который ранее уже был судим.

Отец девочки работал на руководящей должности в алмазодобывающей компании «Алроса». С дочерью он не ладил, между ними постоянно вспыхивали конфликты. Большую часть времени девочка жила у бабушки с дедушкой. Но основным мотивом убийства, видимо, все же стали деньги. Дочь решила избавиться от отца, чтобы завладеть его пластиковой картой, на которой лежала крупная сумма.

Преступление было совершено в ночь с 28 на 29 января этого года, когда мать девочки была в отъезде. Школьница твердо решила лично принять участие в убийстве отца. Несчастного забили молотком и зарезали ножом. Прибравшись в квартире, тело жертвы парочка вывезла за город и закопала в снегу.

Вернувшись на место преступления, они обнаружили в квартире младшего брата девочки. Десятилетний мальчик сказал им, что только что пришел домой, и сестра отвела его к знакомым. Потом преступники собрали все деньги и, прихватив пластиковую карту, скрылись. Задержали убийц в Новосибирске, куда они вылетели самолетом и где успели снять квартиру в центре города.

Изуродованное тело мужчины нашли спустя неделю в дачном районе. Заявление в милицию подали коллеги убитого, обеспокоившись тем, что он не выходит на работу.

Малолетний мальчик все это время молчал из страха. Как оказалось, он был свидетелем: в момент убийства ребенок находился в квартире. Он спрятался в шкафу и остался незамеченным. Сообразительный мальчик сказал вернувшимся убийцам, что только что пришел домой, с целью остаться в живых.

Вычислить преступников удалось потому, что с пластиковой карты регулярно снимались небольшие суммы денег. Выехавшие в Новосибирск сотрудники Мирнинского УВД задержали их прямо в съемной квартире. На допросе малолетняя убийца сразу же во всем созналась.

Преступников ждет наказание в виде лишения свободы на срок до 20 лет.

В этом диком преступлении удивительным образом прослеживается примитивно-озлобленная логика порочного и при этом несмышленого подростка. Злого на весь мир и прежде всего на людей, которым он обязан больше всех остальных.

Есть проблемы, и они решаются просто. Есть богатый, успешный отец, «предок», который «не въезжает», придирается по любому поводу, не дает денег, сколько хотелось бы, не дает гулять, отрываться. Имеет что-то против двадцатилетнего друга, такого клевого парня, пусть и судимого - подумаешь, с кем не бывает. Предок не врубается, не понимает современную веселую молодежную жизнь. Талдычит что-то про учебу, про «пожалей мать». А еще у предка есть пластиковая карта, голд или платинум, и на ней невообразимая куча деньжищ, на них можно очень долго оттягиваться не по-детски, все удовольствия перепробовать. Так почему бы предка не убить и не завладеть его карточкой? С карточки можно снимать деньги в банкомате. Все проблемы решатся.

Убили, схватили карточку липкими от возбуждения ручонками. И - отрываться! На полную катушку. Самолет, Новосибирск, «хата в центре». Сняли денег с карты - порезвились в клубе. Еще сняли - затарились вискарем и шампусиком. Еще один визит к банкомату - прикупили наркоты. Сияет разноцветными огнями большой город Новосибирск.

Что будет потом, куда потом бежать, что вообще со всем этим делать - не важно. В этом направлении парочка, судя по всему, даже не думала. Если бы они вообще хоть о чем-то задумывались (не о нравственной сущности своего поступка, разумеется, а о собственной элементарной безопасности), то не стали бы постоянно пользоваться картой убитого ими человека. Все фигня, как-нибудь обойдется, менты-дураки не додумаются, главное сейчас оторваться до сноса башни, крыши и так далее, а там видно будет.

Преступление в равной мере жестокое и глупое, и от этого сочетания становится особенно тошно и тоскливо.

Дмитрий Данилов

Драмы

Политковская. Телевизионные показы рабочих встреч президента с высшими чиновниками страны во времена Бориса Ельцина (когда эта традиция, собственно, и появилась) должны были демонстрировать населению, что президент жив и дееспособен. Владимир Путин в подобных демонстрациях по понятным причинам не нуждается, но традицию он сохранил и даже обогатил новыми ритуалами и скрытыми смыслами. Например, когда с президентом встречается какой-нибудь силовик, докладывающий о выполнении важной задачи (уничтожение видного террориста, раскрытие громкого уголовного дела и т. п.), можно быть уверенным: задача действительно выполнена, а если не выполнена, то сделано все, чтобы никто об этом не узнал. Честь совершения первой осечки выпала генпрокурору Юрию Чайке. Доложив главе государства о поимке убийц Анны Политковской, генпрокурор вряд ли предполагал, что будет дальше. Выступления Чайки после встречи с президентом были полны оптимизма и гордости за блестяще выполненную работу. И вдруг начались неприятности. Сначала газета «Твой день» опубликовала список 11 арестованных по делу Политковской, потом газета «Коммерсант» выяснила, что из этих одиннадцати двое уже освобождены, а еще двое проходят по совсем другим уголовным делам. Наконец, 3 сентября Московский окружной военный суд признал незаконным арест подполковника ФСБ Павла Рягузова (правда, назавтра гарнизонный суд арестовал Рягузова заново, но, как говорится, осадок остался). Триумф Юрия Чайки неожиданно обернулся, может быть, самым серьезным поражением в его жизни. Что происходит с делом Политковской? Есть красивая версия: весь скандал - заранее спланированная постановка, призванная показать прежде всего Западу, что в России суды и прокуроры не настолько ангажированны, как принято считать, и даже если генпрокурор ошибется, независимая пресса укажет ему на ошибку, а суд ее исправит. Но эта версия не выдерживает критики, потому что чаще всего российская власть оказывается неспособна довести до конца сколько-нибудь сложную комбинацию такого рода: обязательно где-нибудь происходит досадный прокол. Еще одна версия - неприятная. Прокуратура шла по верному следу и вышла на подлинных заказчиков преступления - скажем, на Кавказе. Арестовать или просто обвинить высокое региональное начальство невозможно, пришлось спускать дело на тормозах, позволяя ему со скандалом развалиться. Но эта версия тоже так себе: в конце концов, никто не мешал Чайке, как уже не раз бывало, перевести стрелки на какого-нибудь неуловимого Джо вроде Хож-Ахмеда Нухаева или Бориса Березовского (тем более что поначалу генпрокурор так и делал, говоря о заказчиках, сидящих за границей и мечтающих вернуть времена, когда в России все решали «деньги и олигархи»; интересно, кстати, кто все решает в России сейчас). Вероятнее всего, следствие попросту плохо сработало, а генпрокурор поторопился. И это, наверное, могло бы быть чревато для Юрия Чайки серьезными карьерными проблемами - но не будет. 7 сентября приступил к работе Следственный комитет, фактически отбирающий у Генпрокуратуры основные ее полномочия, а дело Политковской, переданное комитету в числе первых, фактически начали расследовать заново. 4 сентября, после скандала, Чайка назначил нового главу следственной бригады, Сергея Иванова, но уже 7 сентября Иванов был освобожден от должности, а замену ему теперь подбирает глава Следственного комитета Александр Бастрыкин. Очень может быть, что через несколько месяцев уже Бастрыкин, подчиняющийся Чайке только формально, доложит президенту о новом раскрытии убийства известной журналистки. И этот доклад тоже покажут по телевизору.

ДТП. В 1996 году, перед президентскими выборами, десятимиллионным тиражом выходила газета «Не дай Бог!» (ее бесплатно раскладывали по почтовым ящикам в регионах), полностью посвященная ужасам, которые нес за собой кандидат в президенты Геннадий Зюганов. В диковинном по тем временам органе самого черного, какой только может быть, пиара работали лучшие журналисты, и за большую их часть тогда было очень неловко; каким бы ни был Зюганов, эти журналисты за деньги занимались тем, про что можно сказать лишь одно: «Так нельзя». Пожалуй, единственный нестыдный текст в «Не дай Бог!» был написан моим нынешним коллегой по «Русской жизни» Денисом Гореловым. Он назывался «Красные хозяйничать здесь не будут». Это была не статья, это было письмо - отцу, погибшему в автокатастрофе в конце 70-х. Погиб он по вине водителя Президиума Верховного совета СССР, который впоследствии ушел от наказания, предъявив в суде очевидную филькину грамоту, свидетельствовавшую, что он нарушил правила и убил отца Дениса Горелова потому, что вез важный документ в свой президиум. Горелов в письме обещал отцу сделать все, чтобы красные больше не хозяйничали в стране, потому что при них возможны такие истории. Коммунисты, как известно, к власти не вернулись, но ситуация на дорогах остается прежней. Многие помнят эпизод с сыном нынешнего первого вице-премьера Сергея Иванова, задавившим пенсионерку Беридзе и никак за это не ответившим. На прошлой неделе в Москве на Смоленской улице случилось еще одно жуткое ДТП. Беременная 37-летняя Евгения Пугачева возвращалась вместе с женихом из ювелирного магазина, в котором они покупали обручальные кольца, и на пешеходном переходе при зеленом сигнале светофора для пешеходов Пугачеву сбил «ниссан». От удара о лобовое стекло женщина сломала шею, смерть наступила мгновенно, иномарка протащила погибшую 15 метров и только потом остановилась. Быстро выяснилось, что за рулем «ниссана» сидела некая родственница министра здравоохранения Михаила Зурабова. Жених погибшей рассказал, что жена министра была в числе первых приехавших на место происшествия. Виновница трагедии говорит, что «сама не знает, как получилось, что она не заметила сигнала светофора». Интересно будет проследить дальнейший ход дела. Например, для того, чтобы выяснить, хозяйничают ли в нашей стране те красные, о которых писал в своей статье Денис Горелов, или все-таки уже нет.

Митинги. Несколько лет назад основным моим репортерским занятием было хождение по митингам и демонстрациям, которые чуть не каждый день устраивали в центре Москвы разные, чаще оппозиционные, но иногда и прокремлевские партии и движения. Потом я занялся более серьезными темами, но по митингам немного скучал. Теперь, кажется, скучать будет не по чему. Мэрия Москвы приняла ряд решений, фактически запрещающих митинговать в городе. Вообще. Формально запрет касается мест, находящихся рядом с памятниками истории и культуры, - если митингующие мешают доступу к этим памятникам. Но поскольку на каждой площади в центре Москвы стоит какой-нибудь монумент, отказать в проведении митинга мэрия вправе любой группе граждан. И, можно не сомневаться, будет отказывать. В порядке компенсации мэрия предлагает политическим силам осваивать новую площадку - набережную Тараса Шевченко, традиционно пустынное и труднодоступное (далеко и от центра города, и от станций метро) место, единственным преимуществом которого можно считать то, что эта набережная, с одной стороны, находится в пределах видимости от Дома правительства (то есть как бы не совсем в глуши), а с другой, надежно отделена от «белого дома» Москвой-рекой. Нетрудно предположить, что новый Гайд-парк если кому и понравится, то только молодежным движениям, для которых главное в митинге - яркая телекартинка, а митингующих завозят автобусами. Остальным придется тихо скрипеть зубами или устраивать несанкционированные демонстрации, оттачивая бойцовские навыки в драках с ОМОНом. Что ж, очередная победа властей в войне с политикой как таковой. Когда политика будет окончательно побеждена, мы, наверное, станем жить в прекрасной и даже отчасти счастливой стране.

Выборы. Еще одна история про войну власти с политикой. Кампания по выборам в Госдуму в этом году будет самой короткой в истории. Во-первых, полтора года назад были приняты поправки в избирательное законодательство, сократившие кампанию в полтора раза и установившие фиксированную продолжительность «агитационного» периода для партий - 28 дней (раньше партия могла начинать агитацию сразу после регистрации в Центризбиркоме). Во-вторых, президент подписал указ, назначающий дату выборов в парламент, в последний установленный законом день - 2 сентября, ровно за три месяца до выборов, а «Российская газета», ссылаясь на нерасторопность федеральных фельдъегерей, опубликовала этот указ также в самый последний день, который допускается законом. Каким партиям выгодна короткая и быстрая кампания, а каким - нет, догадаться несложно. Впрочем, может быть, оно и к лучшему. Нынешнее состояние российской публичной политики не располагает к долгим процедурам: скорей бы закончилось это позорище, скорей бы его забыть. В прошлом номере я уже называл выборы-2007 скучным балаганом. За две недели ничего не изменилось, повторяю: скучный балаган. И пошли все к черту.

Нанотехнологии. Наблюдатели думали, что государственную корпорацию «Роснанотех» возглавит Михаил Ковальчук (директор Курчатовского института и главный наноэнтузиаст страны), но совершенно неожиданно гендиректором «Роснанотеха» стал бывший заместитель Анатолия Чубайса по РАО «ЕЭС России» и глава финансовой компании «Алемар» Леонид Меламед. Ковальчук вместе с Анатолием Чубайсом, Андреем Фурсенко, Виктором Христенко и еще десятком чиновников и бизнесменов войдет в наблюдательный совет корпорации. Таким образом, 130 миллиардами рублей, выделяемыми из федерального бюджета на развитие нанотехнологий, будет распоряжаться не какая-то конкретная группа чиновников и ученых, связанных общими интересами, а целая система сдержек и противовесов. Неизвестно, доволен ли таким развитием событий Михаил Ковальчук, но, судя по всему, государство все-таки решилось хотя бы попытаться сделать расходование наномиллиардов более контролируемым. Трогательна в этом смысле прямота Сергея Иванова, который на заседании возглавляемого им правительственного совета по нанотехнологиям сказал: «До тех пор, пока мы не определимся, что, собственно, является продукцией с использованием нанотехнологий, здесь могут быть различные, в том числе и негативные, последствия». То есть 130 бюджетных миллиардов выделены непонятно на что, и сейчас правительство в срочном порядке должно придумать, на что именно. Очень по-нашему, не правда ли?

Ингушетия. Здесь опять убивают русских. На сей раз жертвой неизвестных убийц стала врач станции переливания крови Наталья Мударова, расстрелянная из автомата днем возле своего дома. «Информированные источники» из МВД в Ингушетии охотно делятся с корреспондентами федеральных СМИ «непроверенными данными» о том, что Мударова была токсикоманкой, ее даже за это когда-то увольняли с работы, и что убийство наверняка связано с этой стороной жизни покойной. Но подобные утечки не успокаивают, а скорее усугубляют ощущение близкой катастрофы (этим ощущением мы обязаны и ингушскому президенту Зязикову, который, комментируя предыдущие убийства русских, сказал, что не понимает, почему из-за каждой задавленной курицы такой шум). Месяц назад, когда в ингушской станице Орджоникидзевской убили учительницу Людмилу Терехину, я писал в «Русской жизни», что за убийствами русских могут стоять власти Ингушетии. Продолжающиеся убийства особого маневра для предположений не оставляют: ну да, местные власти либо сами как-то связаны с преступниками, либо просто не отвечают за то, что происходит в республике, где на фоне относительного межнационального (точнее, ингушско-русского) мира кто-то пытается устроить новую Чечню, в которой, как в былые времена, можно торговать оружием и солдатами, получать внеочередные звания и вообще в полной мере наслаждаться благами той войны, которая мать родна. При этом, каково бы ни было объяснение происходящего в Ингушетии, очень трудно понять, зачем республике такой президент и такое правительство. Говорят, Рамзан Кадыров - тот самый, которым принято ужасаться и считать его новым Дудаевым, - давно хочет, чтобы Ингушетию снова, как в советские времена, присоединили к Чечне. Может, и в самом деле стоит подумать о таком «укрупнении регионов»? Хуже-то точно не будет.

ЖЖ. О том, что «Живой журнал» в России 2000-х стал главным СМИ, дискуссионной площадкой, интеллектуальным клубом и Бог знает чем еще, уже и напоминать неприлично. И вот сейчас в этой благословенной сфере происходит что-то ужасное. Некий хакер или группа хакеров регулярно уничтожает дневники самых известных пользователей. Наиболее гнетущее впечатление производит последняя серия взломов: жертвами хакера с интервалом в несколько недель стали издатель Андрей Мальгин, экономист Юрий Аммосов и публицист Максим Соколов. Если бы чья-то невидимая рука изгоняла из ЖЖ популярных деятелей освободительного движения, которые в большинстве своем обитают в блогосфере, все было бы ясно и просто: разобравшись со свободой слова в офлайне, душители переходят в онлайн. Но жертвы невидимой руки - пусть и не апологеты существующего режима, но точно не борцы с ним (Аммосов, например, даже высокопоставленный сотрудник экономического министерства), и если за хакерами действительно стоят государственные душители, перед нами виртуальная модель тридцать седьмого года, когда жертв выбирает некий генератор случайных чисел, основная цель которого - бить своих, чтоб чужие боялись, не особенно при этом возмущаясь (если бы объектами сетевой травли были «освободители», шуму было бы на порядок больше). Неизвестно, своими или нет считают хакеры и их работодатели владельцев уничтоженных дневников. Бесспорно одно: кто-то анонимный и омерзительный убедительно демонстрирует собравшейся на ноевом ковчеге «Живого журнала» общественности, кто в ковчеге хозяин. В ЖЖ делается крайне неуютно, и популярная площадка, бывшая для многих единственным способом коммуникации с обществом, похоже, вот-вот перестанет существовать. А это будет гораздо более сильный удар по свободе слова, чем какое-нибудь «дело НТВ».

Автопром. Это раньше АВТОВАЗом вечно руководил Владимир Каданников. Теперь, когда главный российский автозавод перешел под контроль «Рособоронэкспорта», руководители предприятия меняются как перчатки. Прежний президент АВТОВАЗа Владимир Артяков стал губернатором Самарской области, а вместо него автозавод возглавит руководитель Федерального агентства по промышленности Борис Алешин. Борис Алешин, в разное время бывший вице-премьером, заместителем министра промышленности и так далее, на протяжении последних лет занимался, если говорить о его отношении к автопрому, одним и тем же: лоббировал интересы российских автопроизводителей. Именно Алешин добивался того, чтобы государство выделило на развитие АВТОВАЗа 5 млрд долларов. Ему же принадлежит идея консолидировать все российские автопроизводящие компании; собственно, уже сейчас, когда стало известно, что Алешин возглавит АВТОВАЗ, он заявил, что стратегическим партнером автозавода станет российская компания - притом что до сих пор АВТОВАЗ вел переговоры о партнерстве с «Фиатом» и «Рено». Теперь, вероятно, о перспективах модернизации АВТОВАЗа с участием западных компаний можно будет забыть: партнером ВАЗа станет ГАЗ. На развитие этого партнерства деньги будут выделяться из бюджета, российский автопром будет вполне комфортно себя чувствовать в какой-то своей, не заметной постороннему глазу реальности, а иномаркам на российском рынке никакая конкуренция угрожать не будет. И это, по большому счету, даже неплохо. Непонятно только, зачем подобные процессы называть развитием.

Олег Кашин

Лирика

Учебники литературы - как и прежде, источник чистой радости. В учебнике для 10 класса читаю: «В последние годы жизни Толстой нес тяжкий крест напряженной духовной работы». То есть напряженная духовная работа - путь на Голгофу. Где невинное косноязычие, а где этическая установка? Дети, разумеется, предпочтут второе.

***

Пенсионерки обсуждают миллионершу, завещавшую двенадцать миллионов собачке, а родственникам - фигу. Никаких классовых негодований, полное одобрение: плюнула в морду наследникам (нахлебникам, сволочам). «А я бы на ее месте!» - и перечисление тех, кого хорошо бы проучить. Одна проучила бы мужа, племянника и двоюродную сестру, другая - дочь, третья, совсем одинокая, - дальнородственного милиционера, снимающего комнату за продукты, так он эти продукты сам и жрет, а как выгонишь? Страшно, у него погоны и кобура.

Собак они дружно не любят, зато у всех есть коты.

***

Смешные, но пламенные споры вокруг возрожденного - или новорожденного - Царицына. «Академическое сообщество оскорблено, ах. А когда в парке помойка была, оно чесалось, академическое сообщество?» Граждане готовы полюбить Лужкова, добрым словом вспомнить Ресина, простить Церетели и башню «Федерация». Лишь бы не возвращалась помойка, разруха, вся эта аутентичность.

***

Обиженное:

- Какое безобразие, какое глумление - пять процентов! А в ларьке четыре процента - двадцать рублей. Дочка звонила с юга, просила положить пятьсот рублей, про комиссию не сказала, такие деньги - еще и комиссия…

Даму средних лет, скромно и строго одетую, с педагогическим начесом, озадачили проценты в «ларьке» (киоске мобильной связи), но в автомате, как оказалось, еще дороже. Идет обратно за триста метров - экономить пять рублей, минуту разговора. Жесточайшая арифметика; но из нее, похоже, и вырастает какое-то условное благополучие, социально пристойный уровень потребления (телефон, юг для дочки), «не хуже, чем у других».

***

На Карельском перешейке показывают красивую дачу.

- Это построила ведущая Первого канала, о-эр-тэ. - Местный житель с удовольствием называет незнакомую фамилию.

- Нет там такой, это питерского канала ведущая.

- А я говорю, есть! Федеральная ведущая построила!

Хочется, чтобы соседка была - федеральная. И как возразишь?

***

Раритетная линдуловская лиственничная роща под Выборгом: стенды, охрана, толпа незадумчивых финнов. Очень чисто, но в глубине аллеи, вокруг беседки - несколько окурков, пластиковая бутылка, и на фоне общей стерильности это режет глаз. Один из экскурсантов перехватывает мой взгляд и говорит быстро, раздраженно: «Только не надо о русском свинстве, о финском свинстве. Не надо о культуре поведения! Надо ставить урны, культура - это урны, это емкости, чтобы было куда. А не курить, не пить воду, не дышать - это не культура, а лагерь, понимаете? лагерь!» В голосе звенит истерическая нота, он выдыхает, достает «Приму» и демонстративно закуривает.

***

Попутчик в купе безмятежно снимает пиджак, рубашку, надевает майку и почему-то надушенные носки.

Соседка, лет шестидесяти, не выдерживает:

- Молодой человек! Ну попросили бы нас выйти…

Молодому хорошо за сорок. Он простодушно удивляется:

- Я же не женщина! Мне-то чего стесняться?

В самом деле: по бытовым нормам предместья обнаженный до пояса не считается раздетым. Голубая бельевая майка, треники, домино…

- А кто же вы тогда? Может, мужчина? - ядовито спрашивает попутчица.

- Ну вы и хамка, - удивляется он.

Замолкает, надувается, смотрит в окно. Снизу, от носков, идет парфюмерное облако.

***

Первокурсница про свою группу:

- Синие волосы, просто розовые волосы, ярко-ярко розовые. Дреды такие… зеленые. Я стою совсем-совсем простая, то есть нормальная. Не эмо, не гот, не гламурщица, - да я вообще существую или нет?

***

В Липецке провели акцию «Пацаны, разоружайтесь!». Мальчикам предложили обменять агрессивные (милитаристские) игрушки - танки-самолеты-автоматы - на хорошие книжки: Пушкин, Эдуард Успенский, Маршак, Алексей Толстой… Это книжки высокой нравственности, считают педагоги, они воспитывают в детях лучшие качества (особенно кот Матроскин). А потом «пацанов» пригласят на читательскую конференцию, где они поделятся мыслями о высоком, то есть прочитанном.

Неизвестно, каковы результаты акции, но куда еще, в какие бездны прыгнет душой исполненный полет педагогической инициативы? От какого лютого безделья рождаются такие проекты? Страшно подумать. Все кажется, что просветительская сусальная пошлость «задумок» и «придумок» совсем уже не имеет шансов, однако - цветет и пахнет и превосходно сочетается с кошмарной фамильярностью.

***

- А Паваротти умер? - спрашивает продавщица в сигаретном ларьке.

- Наверное, - говорю.

- Господи, у всех спрашиваю. Ведь все такие по три раза умирают, сперва по ошибке, потом по правде. Ельцин три раза умирал, Горбачев, Майя Плисецкая, дай им Бог здоровья. А Паваротти - неужели с первого раза?

Вернувшись домой, прочитала в топе яндексовских новостей, что заканчивается похоронная церемония в городе Модеме. Какая красноречивая опечатка.

***

Два десятка молодых жителей Череповца два года выходили в интернет под учетной записью Промэнергобанка - а материальный ущерб банку составил всего 13 тысяч рублей. Похвальная застенчивость. Все-таки жители провинции какие-то более совестливые, что ли: можно представить, как оторвались бы московские мошенники.

***

Почти во всех школах с этого года ввели школьную форму, для московских школ ее шьет «Смена». Форма в целом неплохая, много моделей, и есть из чего выбирать. Однако понятно же, что дети не будут ее носить в течение года, и нет никаких механизмов, чтобы заставить их делать это. Но главное, конечно, - чтобы купили, в противном случае родитель, отказавшийся от вмененного расхода, будет считаться нелояльным по отношению к школе. Врачи выписывают при простейшем ОРВИ антибиотик за 400 рублей, школа требует форму за две тысячи: куда податься бедному обывателю? В нынешнем году средняя по стране сумма подготовки ребенка к Первому сентября составила 7 500 рублей, и как выкрутились, например, жители безденежных деревень, понять невозможно.

***

Парочка студенческого вида, подсчитав десятки, выяснила, что на вторую чашку эспрессо уже не хватит. Сообщают об этом официантке, извиняются. Она пожимает плечами, забирает чашку и безмятежно выливает ее в раковину.

- Вот он, хищный капитализм, - комментирует покрасневший юноша. - Так в Америке целые урожаи уничтожают, труд миллионов людей.

- Да ну, - отвечает девочка. - Ей уже тридцатник, не меньше. Это она от зависти, ты разве не видишь?

Евгения Долгинова

* БЫЛОЕ *

Александр Борисов

Будни экспроприации

Сцены из деревенской жизни 20-30-х годов прошлого века

Крестьянин Александр Борисов - свидетель и участник «великого перелома». Воспоминания, фрагмент которых мы предлагаем вниманию читателей, он писал, по-видимому, в эмиграции. Законченную рукопись Борисов прислал Александру Солженицыну. Теперь она хранится в Москве в архиве Библиотеки-фонда «Русское зарубежье».

Родился я в 1907 году, 28 сентября по старому стилю. Будучи десятилетним мальчуганом, я встретил первую страшную кровавую зарю 1917 года. Весть о свержении царя дошла до нашей маленькой деревушки Каменки, когда в Москве и Петрограде рекой лилась кровь и от выстрелов «Авроры» содрогалась земля. Почувствовав запах крови, голытьба деревни, как ядовитая змея, заворочалась и зашипела, выползая на улицы, демонстрируя и митингуя с неграмотно написанными на красных полотнищах лозунгами «Да здравствует революция», «Вся власть Советам», «Фабрики рабочим, земля крестьянам» и т. п., и самым главным и дорогим и долгожданным, отхаркнутым Лениным: «Грабь награбленное». Между демонстрантами, меся грязь, шныряли мы - школьники, получая подзатыльники. Жители деревни со страхом, насмешливо и испуганно, смотрели на причуды этих событий.

В селе Большая Дмитриевка, в двух-трех километрах от нашей деревни, организовался штаб коммунистических палачей во главе с комиссаром Загуменным, который свою кровавую работу исполнял по ночам, вылавливая «контру» из окружающих сел. Жертвами его были торговцы, частники, которые имели участки земли, купленные ими у государства в вечное пользование. Первой жертвой из нашей деревни был лавочник Константин Яковлевич Елистратов, по-уличному «шорник», интеллигент и добряк, статный, высокий, всегда прекрасно одетый, с волнистыми черными волосами. Его вызвали в штаб ночью и прямо в помещении штаба зарезали, ударив сзади кинжалом. Кого и сколько было расстреляно и заколото штыками из других сел и деревень - не знаю, но ужас и страх объяли всех жителей деревень и сел нашего Больше-Копенского района. Помрачнела и покрылась мраком жизнь сел и деревень. Карательные отряды и штабы вырвали из населения лучших людей и тружеников.

Это было только начало. Затем военный коммунизм и железная метла опустошали дворы и амбары. Карательные отряды были переименованы в продотряды, которые, шествуя от двора до двора, от амбара до амбара, от гумна до гумна, вооруженные винтовками и железными щупами, выискивали запрятанный хлеб и уводили скот. На всех дорогах были заставы вооруженных продотрядников, задерживавших ехавших в города крестьян, возы которых протыкались железными щупами и направлялись в штабы, где все изымалось, и мужик с пустым возком возвращался домой. Это было время военного коммунизма, когда большевики, грабя и убивая людей, восстановили против себя население провинции. То там, то сям начались бунты и погромы.

Большое и богатое село Кресты, доведенное грабежом и убийствами до отчаяния, подняло восстание. К нему присоединились еще несколько сел и деревень, которые ловили своих коммунистов и убивали их. Вступившиеся за них вооруженные продотряды тоже окружались восставшими и уничтожались. На выручку им прибывали коммунисты, стянутые со всего района. Образовался настоящий фронт. Борьба крестьян продолжалась целую неделю. Прибывший из Саратова отряд красногвардейцев принудил крестьян к сдаче, и восстание было разгромлено, его участники выловлены и расстреляны.

Ни на базарах, ни на большом саратовском крытом рынке невозможно было найти ни овощей, ни фруктов. За черным сырым хлебом стояли огромные очереди. На витринах мясных магазинов лежали окороки мясных изделий, сделанные из дерева и подкрашенные под цвет мяса. Против завода, где я работал, в погребах-складах гнили овощи и фрукты. Испарения, выходившие через дощатые трубы-вентиляторы, своим смердящим запахом душили пассажиров трамваев и поездов, которые проходили неподалеку. На постройке новой ж. д. ветки, идущей от Саратова к Увеку, работали арестанты-крестьяне, мужчины, женщины и девушки, охраняемые усиленной стражей. В бараки, в которых они жили, ежедневно мимо нашего завода под усиленной охраной гнали колонны арестантов из раскулаченных деревень, полураздетых, полуразутых, пугливо, с тоской и слезами смотревших по сторонам и вздрагивавших от грубых окриков стражи. Проходя по узкому мостику, переброшенному через ж. д. полотно, и поравнявшись с одним стариком из колонны, я коротко спросил: «За что?» - «За какую-то политику», - был ответ исхудавшего и сгорбленного старика.

«Волга, Волга, весной многоводной ты не так заливаешь поля, как великою скорбью народной переполнилась наша земля», - прозвучали строки певца горя народного в моем болезненном мозгу.

При входе на завод в глаза бросались картины рабства женщины. Опилочницы, сортировщицы, обрезчицы, хмурые и бледные, мокрые и прозябшие, с усилием работая граблями и вилами, отгружали опилки. Подымая и перевертывая обледенелые тяжелые доски, сортировщицы складывали их в штабеля. Ветер дождем и снегом залеплял глаза и насквозь пронизывал дрожащие тела. Выходящие из пилорамы доски, мокрые и обледеневшие, хватались почти голыми руками (перчатки были измочалены) и пускались в обрезной станок, между двух круглых пил, вертящихся с бешеной быстротой. И, увы, если пила, подхватив обрезанную кромку, швыряла доску назад, обрезчица часто была обречена на смерть. Это однажды случилось с девушкой, в которую я был влюблен, Лелей Хороводовой. Обрезок доски ударил ее в живот, порвав кишечник и поломав ребро. Полумертвую, ее отвезли в больницу, куда я писал ей письма любви и сожаления. Ее молодые силы помогли ей вернуться домой, но работать она уже не могла.

Везде и всюду безопасность отсутствовала. Машины и механизмы не имели защитных приспособлений, а народ был бессильный и рассеянный от тяжкой нужды и мрачных дум. На пилораме бригадир Удалов, в пилоточке бригадир Аничкин - тоже были культяпыми.

В конце осени, кажется, в ноябре, приехал на корове мой отец. Дочурка наша снова стала часто болеть. Отец уговорил нас бросить город и переехать в деревню. С ним вместе в Саратов приехал один из наших родственников на лошади по каким-то делам от колхоза. Уложив на телегу наш домашний скарб, мы кое-как дотащились до родительского дома.

В родной деревне Большая Каменка слово «отдых» считалось наследием капитализма, а поэтому на следующий день по приезде нас сразу мобилизовали на колхозные работы. Я работал на колхозном дворе, выполняя разные работы. Жена ходила в общественный амбар-гамазей на сортировку зерна и приходила домой, еле таща ноги. Работа была нетрудной, но ноги были тяжелые, потому что за голенища валенок насыпалось зерно и таким образом приносилось домой. Расхищение социалистической собственности каралось очень строго. В тюрьму сроком на 5-10 лет сажали за несколько собранных на поле после жатвы колосьев. Но среди колхозниц, работавших в амбаре-гамазее, была товарищеская спайка, и из гамазеи, как в старину с Дона, выдачи не было, ибо все одинаково были голодны. А если среди работниц оказывалась активистка или коммунистка, в этот день домой ничего не приносилось.

Дома зерно раздроблялось разными методами: толклось в ступе, растиралось между двух камней методом дикарей, некоторые из колхозников делали ручные мельницы. Два ровно отпиленных кругляша, в торец с одного конца которых набивались железные обрубки или обрезки. Эти два кругляша надевались на железный или деревянный стержень; крутясь приделанной сверху ручкой, они дробили зерно, и из этой крупы пекли лепешки. Просо обдиралось тоже самодельными машинами: в кадке по ее циркулю набивались деревянные рейки, в кадку вставлялся барабан, тоже обитый рейками. От старых веялок снимались две шестерни, большая и маленькая, и барабан, крутящийся ручкой от веялки, сбивал шелуху с проса на 60-80%. Каша получалась цветной, но голодным она казалась очень вкусной.

В некоторые праздничные дни мы были свободны от работы и, проходя по улицам деревни прилично одетыми, вызывали зависть колхозников. Завистливые взгляды бегали мурашками по нашим спинам, и я втайне от жены чувствовал что-то недоброе.

На одном из колхозных собраний моя семья была принята в члены колхоза «Новый путь». Началась суровая тревожная зима. В начале января мы сыграли свадьбу моей кузины, на которой под вой пурги пелись песни, играла гармоника, под которую танцевали парами и в одиночку. Было веселье, но только наружное, в душе же у каждого карябали кошки, и боль души мрачной тенью ложилась на лица участников свадебного торжества. Нужда, голод, холод и общая скорбь колхозного рабства тяжелым камнем лежали на сердце каждого и давили на него тяжелой болью, которую люди старались заглушить вином.

От действия вина у некоторых развязывался язык, с которого срывались проклятья на все и вся, но оставшиеся еще трезвыми старались зажать рот и уговорить или уложить в постель смельчака, заглушая песней его еретические слова. Мы с женой, оставаясь почти трезвыми, хорошо пели русские народные песни. Люди просили нас еще и еще спеть, подтягивая нам полупьяным хором. Моя кузина Лукерья Уцына и ее жених, Галкин Николай, тоже хорошо пели, помогая нам. Отец жениха, Галкин Иван, крепко подвыпивший, не отходил от меня, прося петь еще и еще, дружески матюгаясь, он тайно указывал мне то кивком головы, то пьяно вытянутой рукой на мужа другой моей кузины, коммуниста Гришку Костерина, бывшего когда-то в работниках у моего отца, говоря: «Эта паскуда и продажная душа может нас съесть. Саша, дружок, берегись его». И он в своем подозрении был прав. Гришка в течение всего вечера, перебивая меня, старался быть запевалой. Он был не из нашей деревни, пришел в Каменку откуда-то с Волги, занимался в Каменке кладкой печей и был ведерником или, вернее, жестянщиком, но так как этой работы было немного, он нанялся к моему отцу работником.

Гришка был коренаст, с длинным мешковатым туловищем и короткими ногами, блондин, с длинным одутловатым лицом, маленькими свиными глазками под белыми бровями и ресницами и каким-то хищным оскалом зубов. Сразу после появления в Каменке он получил прозвище Урыльник, которое очень гармонировало с его лицом. Хищно улыбаясь мне, он старался скрыть свою зависть и злобу, которая впоследствии стала трагедией для нашей семьи.

Гулянье продолжалось почти всю ночь. Перед рассветом все разошлись по домам.

С понедельника снова началось колхозное сумасбродство. Но почему-то неделя началась тревожной нервозностью. В сельсовете при закрытых дверях по всем ночам проводились заседания коммунистов и активистов. Вначале им не придавали значения, но потом появились слухи, что в окружающих Большую Каменку селах, лежащих ближе к районному центру, проходит усиленное плановое раскулачивание. Тогда под окнами сельсовета, задернутыми кружевными гардинами мороза, в белых сугробах стали мелькать темные фигуры, подслушивающие секретные совещания активистов и коммунистов. Председательствовал на них партсекретарь Иван Захаров, прозванный Ванькой Дробные Ноги за то, что в одно пасхальное богослужение он украл принесенные молящимися на освящение куличи, и когда стали искать вора, спрашивая у молящихся, не видел ли кто, одна украинка из поселка Петропавловка сказала: «То я видела. Высокий хлопец с дробными ногами биг с двумя куличами». Ноги у Захарыча действительно были дробные, и ходил он вприсядку. Его правой рукой была коммунистка, на которой женился наш каменский, взяв ее из села Большая Димитриевка. В глаза она звалась Матреной Ивановной, а за глаза Мотькой Красненькой. Разойдясь с мужем, Ильей Прошиным, она, как будто обозленная семейной неустойкой, мстила и съедала всю деревню. Она действительно была красненькой. Ее маленькое детское личико с выдававшимися вперед, всегда оскаленными зубами было всегда красно. Роста она была маленького, злая, как дикая пчелка. Любой обычный разговор она превращала в скандал, брызгая слюной.

Ванька Прошин по прозвищу Князь, всю жизнь удивший рыбу, длинный, вислоплечий, первый лодырь на деревне; Николай Иванович Егоров по прозвищу Миколька Горячий, Матрена (Мотька) Репьева, Анна Кулагина, прозванная Нюрка Латышка. Она действительно была латышкой, пришла в Каменку в голодные годы неизвестно откуда и вышла замуж за старого вдовца-богача. Она тоже высокого роста, с дробными ногами. Была активисткой, раскулачивала и ссылала людей. Сухая узкая грудь, горбатая спина и густые, всегда растрепанные волосы делали ее похожей на ведьму. Злые большие мутные глаза под клинообразным лбом наводили страх на людей. Очень бледные щеки, острые скулы и тонкие, всегда закушенные губы, как будто готовые схватить вмиг муху.

Ольга Пичкова по прозвищу Ольга Мура, старая дева, рябая, всегда жестикулирующая при разговоре и закрывающая глаза, не терпящая возражений, тыча собеседника в грудь пальцем, то наступала, то отступала от него. Виктор Тихонов (Витька Политрук) - всегда оборванный, нечесаный, любил трибуну, с которой его сгоняли улюлюканьем и свистом (но это было еще до начала страшных лет).

Ванька Репьев (Ванька Грабин), Василий Брындин (прозвище - Зуб Бороний), Прокофий Храмов, в глаза называвшийся Прокофий Федорович, а за глаза Прошка Мухомор. Ходил он всегда с открытым ртом, и отец прозвал его «мухомор». Его указательный палец был наполовину отрезан, и своей культяпкой, говоря, он всегда грозил кому-то.

Матвей Кузнецов, в глаза Матвей Иванович, а за глаза Матька Дулен. Отец его и он были коммунистами, но отец до коллективизации не дожил. Костя Белешов, активист. Его отец, Иван Белешов по прозвищу Курыш, передал это имя и сыну. Умирая, отец призвал сына и сказал ему: «Сын мой, если бы не колхоз, я прожил бы лет на десяток подольше. Умираю преждевременно от этого хаоса». Вероятно, его предсмертное слово «колхоза» было недоговорено, и получилось «хаоса». Одно время он был рабочим-выбойщиком на мельнице немца Зинера. Однажды, прибежав на кухню в дом хозяина, он застал Зинера за завтраком. Тот ел блинцы, запивая молоком. Иван Курыш, долго стоя на кухне, наблюдал, как Зинер свертывает тонкие блинцы в трубочку и не торопясь поедает их. Зинер был очень прост в обращении со своими рабочими. Он предложил Ивану сесть за стол, но тот отказался, говоря: «Андрей Андреич, ведь ты меня такими блинами все равно не накормишь». Зинер любил шутки. «Накормлю, Иван», - закричал он, смеясь. «Нет, не накормишь, да и твоя стряпуха не успеет за мной». Они хлопнули по рукам, поспорив на 10 рублей. Иван, быстро съев лежавшую на столе стопку, стал ожидать. Зинер, видя, что он в проигрыше, вызвал другую стряпуху, но и в две сковороды они не успевали за Иваном. Рассмеявшись, Зинер вынул десять рублей, уплатил Ивану и сказал: «Ты, Иван, молодец. Я проиграл спор». Долго еще эта история с блинами жила в памяти односельчан Ивана Курыша.

Все указанные выше активисты и коммунисты в заседаниях при закрытых дверях намечали людей к раскулачиванию. Говорили, что наша деревня в 200 дворов должна была дать 25 раскулаченных. Гришка Костерин, когда-то бывший батраком моего отца, настоял включить его в число подлежащих раскулачиванию. Жил он в бедной избушке, стоявшей на окраине деревни на берегу оврага, который в весенние разливы был очень бурным и часто затоплял его избушку, грозя снести ее в овраг. И Костерин, раскулачив отца, за 150 рублей купил с торгов наш большой новый дом.

Все эти коммунисты и активисты любили поживиться за чужой счет, делая половецкие набеги на богатые столыпинские хутора с оружием и без оружия (коммунистам в начале революции разрешалось иметь оружие). Активисты были вспомогательной силой и имели в своих карманах только вонючие советские спички на случай выполнения приказа на поджог да что-нибудь из неогнестрельного, которым можно обороняться при сопротивлении буржуев-хуторян. Входя в хутор, для устрашения его обитателей делался залп из трех-пяти винтовок, которого было достаточно для беспрепятственного осуществления ле-нинского лозунга «Грабь награбленное». Из конюшен и хлевов, дворов и огороженных базов выгонялись стада овец, свиней, телят, коров и лошадей. В первый налет забирался в большинстве скот. Позже грабеж происходил внутри домов. Забиралась одежда, обувь, мебель и посуда. Кое-где хуторяне оказывали сопротивление, и были убитые и раненые.

Пришло время, когда коммунисты и активисты решили ограбить мельницу Зинера. Вооруженные, они ворвались в мельницу, начали резать добротные кожаные приводные ремни и рвать сита, сквозь которые просеивалась мука. Но в это время на мельнице было много мужиков-помольцев из близлежащего села Широкого Карамыша. Это село имело стойкий и храбрый народ, в большинстве зажиточный, и мужики-помольцы контратакой выбросили коммунистов и их приспешников с мельницы, избивая их чем попало. Из села Широкого Карамыша к ним на помощь прискакали верхами односельчане с вилами, железными крюками и деревянными вескими дубинами, а кое-кто имел и припрятанное огнестрельное оружие. Коммунисты, выбитые с мельницы, которую они пытались поджечь, засели в кустах, камыше и других укрытиях, обстреливая широкинских мужиков, из которых многие были ранены, но убитых не было. Со стороны коммунистов, работавших на мельнице, из нашей деревни Каменка кочегар Тишка Грязный был насмерть заколот вилами. Долго искали убийцу, но найти не могли. Дружный широкинский народ не выдал своего соратника, а к целому селу применить карательные санкции еще слабая советская власть, наверное, побоялась. Это было в начале революции, и она на фронтах Гражданской войны несла большие поражения.

Этот случай был не во время раскулачивания 1933 года, а во время революции. Я хочу только сказать, что вышеперечисленные деревенские коммунисты и активисты, пропив и проиграв в карты награбленное в дни революции и, так как они были лодырями, порезав награбленный скот или заморив его голодом, остались снова голодными босяками, и раскулачивание, начиная с 1929 года и кончая 1933 годом, было вторым массовым грабежом крестьян, уже не богачей, а середняков и бедняков, которые арестовывались и ссылались то за сопротивление коллективизации, то за бывших богатых прадедов и дедов, а иногда и личным счетом или за рассказанный анекдот. Этой группе пришивали ярлык контрреволюционеров, и эта кличка ничего не смыслящему в политике, а порой и совсем неграмотному стоила расплаты долгосрочной ссылкой и в конце концов гибелью от холода, голода, непосильной работы в концентрационных лагерях.

В конце тревожной недели с заседаниями при закрытых дверях, на которых намечались жертвы раскулачивания, к сельсовету подкатили сани, запряженные парой лошадей, из которых, укутанный в теплый тулуп, вылез небольшой чернявый человек. Из-под раскрывшихся пол тулупа на коричневой кожанке, затянутой ремнем, был виден револьвер. Человек проворно нырнул в дверь сельсовета. В эту ночь я и наш сосед, заядлый коммунист Кирилл, долговязый, с очень маленькой головой колхозный кузнец, были на очередном дежурстве по охране деревни. На нашей улице нам навстречу выскочила растрепанная активистка Нюрка Латышка, жена нашего соседа, старика Кулагина Абрама, бывшего когда-то богачом. Остановив нас, она, дрожа всем телом, рассказала, что ее Абрама забрали и увезли на санях неизвестно куда. Мой напарник Кирилл пошел к своему дому, а Нюрка, схватив меня за рукав тулупа, умоляла зайти к ней в дом. Оставшись одна в доме с маленькой дочуркой, она чего-то боялась.

По ее просьбе я зашел, сел на скамейку в кухне и слушал ее рассказ, но что-то мне подсказывало, что и у нас в доме может что-нибудь случиться. Попрощавшись с ней, я пошел в свой дом, стоявший через дом от нее. Родители мои были уже старенькие и больные. Отец болел астмой, мать от тяжелой работы имела грыжи в обоих пахах. Войдя в дом, еще не сняв тулупа, я увидел на глазах жены слезы. Отец, лежавший на диване, сквозь кашель сказал мне, что ему сообщил десятник, чтобы он немедленно явился в сельсовет, но он не мог и сказал, что он болен. Тогда в сельсовет пошел я.

Войдя в сельсовет, я подошел к сидящему за столом человеку с наганом и назвал ему свою фамилию. Найдя в списке Борисова, он спросил:

- Борисов Егор Петрович?

- Нет, - ответил я, - я его сын Александр.

Он коротко сказал: «Пришлите ко мне отца», - опустил свои злые глаза вниз и стал что-то отмечать в списке. Придя домой, я одел отца и, взяв его под руку, пошел с ним. Отойдя от дома несколько шагов, отец закашлялся и упал. Подняв его, я ввел его в дом, а сам вернулся в сельсовет и объяснил уполномоченному, что отец тяжело болен и явиться к нему не может. Он - снова коротко - приказал мне представить справку от врача. Колхозный врач Рыгин справки мне не дал. Придя домой к нам и осмотрев отца, он сказал: «Завтра пришлем за ним транспорт». Я снова вернулся в сельсовет, но спецуполномоченный уже был одет и собирался уходить спать на отведенную ему квартиру. На ходу он бросил мне: «Пусть явится завтра утром».

За день до приезда уполномоченного к нам из соседнего украинского поселка пришел когда-то работавший у отца по найму Иван Огарков и уговаривал нас отдать ему корову, которую он ночью уведет в Саратов. В Саратове на бойне у него работает брат, который забьет корову. Иван продаст мясо и вернет нам деньги. «Я прошу вас сделать это, - сказал он, - потому что уполномоченный, который сейчас у вас, приезжал к нам, вызывал меня и спрашивал, как долго я работал у вас, какие вы люди. Я дал ему только добрые отзывы о вас, но я сомневаюсь, что это поможет вам избежать раскулачивания». Мы ему не доверились, и он, пожалев, ушел. Да ведь и отдать корову, последний источник жизни, молоко которой (и картофель) спасало нас от голодной смерти. Правда, ноги наши без хлеба начали пухнуть, начиналась водянка.

Утром к нашему дому подкатили сани, запряженные колхозной клячей. Одев отца потеплей, усадили его в сани, и он был отвезен в дом, пустующий после раскулачивания семьи Ивана Малого, где под охраной сидели все 25 хозяев раскулаченных домов. Почти все они были старые и больные, ибо молодежь села разбежалась в города, да и не только молодежь. Все, кто мог еще двигаться и работать, за исключением деревенской шантрапы, бежали от колхоза, куда глаза глядят. Поместив отца в дом раскулаченных, я зашел в сельсовет, стоявший недалеко от него. Зал сельсовета был переполнен коммунистами и активистами, многие из которых были - не знаю, для какой цели - вызваны в Каменку из коммуны, стоящей в двух километрах от нашей деревни.

Это было прекрасное плато, раскинувшееся под горой около рощи молодого сосняка. На этом плато стояли до революции красивые жилые кирпичные домики и большие хозяйственные постройки, обнесенные палисадниками и аллеями, тонувшими в кустах сирени. Все это принадлежало государственной экономии и в дни революции было сожжено, разломано и разграблено. Остались несколько домиков, вокруг которых были одни развалины, разрушенные палисадники и засохшие кусты сирени. Все было затоптано, замусорено и запущено. Плодородные черноземные поля заросли бурьяном.

И вот на это когда-то красивое, а теперь превратившееся в пустырь плато откуда-то наехали люди всяких племен и сословий. Организовав коммуну, они не сеяли, не жали. Все, достигшие возраста, после которого можно было называться коммунистом, получили партбилеты; достигшие комсомольского возраста получили комсомольские билеты. Затем всем детям, научившимся передвигаться на своих ногах, хотя никаких партбилетов не выдавалось (играя, они могли их запачкать, порвать или совсем затерять), подвязали на шеи - для отличия от простых смертных - красные галстуки пионеров. Под руководством надзирателей-комсомольцев с портупеей через плечо их водили группами, заставляя соблюдать равнение и дисциплину. В строю дети пели, еще плохо выговаривая слова: вместо «Мировой пожар потушим, буржуазию подушим» они пели: «Миловой позал потусим, бузуазию подусим». Не научив детей как следует гoворить, их уже учили душить, расстреливать, искать врагов, грабить, разрушать и ненавидеть. Для забавы им выдавались книжечки с картинками, на которых в карикатурном виде тощие мускулистые люди душили, резали и расстреливали тучных, толстощеких, пузатых, всаживая им окровавленные штыки или ножи в грудь, в живот, в горло… В маленьких, еще светлых и чистых душах от такого воспитания начинала воцаряться тьма ненависти, мести и разбоя. Став взрослыми, они уже могли без сожаления пытать, душить и расстреливать сотнями и тысячами ни в чем не повинных людей. Окончив низшие, средние и даже высшие школы, они пополняли ряды гэпэушников, занимая места пущенных в расход.

И вот в то утро, холодное и страшное, в здании сельсовета среди наших немногочисленных активистов и коммунистов я увидел и жителей коммуны, суровых коммунистов, и бойких, с портупеями через плечо, комсомольцев, вызванных на преступную работу раскулачивания. Только тут я понял, кем содержалась шайка, называемая коммуной, не сеявшая и не жавшая, но прекрасно обеспеченная. В коммуне, правда, были работы. Из сожженных зданий, корпуса которых были каменные или кирпичные, оставшиеся невредимыми от огня, создавались клубы с танцзалами и кинозалами. Все участники этого гнезда трутней, разъезжая по соседним селам и деревням, делали доклады, организовывали ячейки партии и комсомола, писали плакаты с лозунгами для торжественных праздничных шествий, следили за стопроцентной явкой на них. Не явившихся на эти принудительные сборища запугивали кличкой «контрреволюция». Они также читали лекции и ставили театральные постановки, имея массу пьес революционных драматургов, читали и декламировали пропагандные рассказы и стихи, полные грубых нелепостей и тупой неграмотности.

За несколько лет советской власти народ в своих тайниках создал уже массу антисоветского литературного юмора в рассказах, стихах, анекдотах и частушках, которые, быстро передаваясь из уст в уста в самые глухие уголки необъятной России, делали свое дело, парируя советскую лживую пропагандную литературу. В начале советской революции цыгане, будучи еще вольными, останавливались таборами около сел и деревень и, танцуя и играя на скрипках, пели частушки, которые я запомнил и частично процитирую здесь.

Как у наших у ворот, у нашей калитки

Удушился коммунист на суровой нитке.

Пароходы идут, волны кольцами,

Будем рыбку кормить комсомольцами.

У девчонки дела оченно серьезные,

Двух близняток родила, говорит - колхозные.

Колхоз, ты колхоз, чертово создание,

Мужики - доить коров, бабы - на собрание.

Едет Ленин на телеге, а телега без колес.

- Ты куда, товарищ Ленин? - Реквизировать овес.

Вставай, Ленин, вставай, дедка,

З…ла нас пятилетка.

Товарищ Ворошилов, война уж на носу,

А конница Буденного пошла на колбасу.

Ленин Троцкого спросил: «Чем ты бороду красил?»

Как ты глуп, товарищ Ленин, - в реках крови Красных Сил.

Когда был царь Николашка, были штаны и рубашка,

А теперчи стал Совет, увидала ж…а свет.

Ленин Сталину кричит, уже из могилы:

«Почему народ рычит, отвечай-ка, милый».

Сталин Ленину в ответ: «Ленин, успокойся,

Голод все сведет на нет. Лежи и не бойся».

Купил Сталин колбасы, он ведь не постится.

Его страшные усы долго будут сниться.

Сталин, делая доклад, чтоб его расперло,

Ус макая в лимонад, промывает горло.

Всему старому капут.

Нас по-новому е.ут.

Ж… вверх, п… вниз,

Чтобы вышел коммунист.

Анекдоты.

На базаре торговец, продавая самоварные трубы, кричит: «И рабочему труба, и крестьянину труба, у коммунистов не дура губа».

У мужика завелись м…шки. Он спрашивает соседа, как избавиться от них. Тот советует: «Ты, брат, поезжай к Калинину. Он старый б…дун, он тебя научит, как от них избавиться». Мужик поехал в Москву. Дождавшись приема у Всесоюзного Старосты, он вошел к нему в кабинет. Калинин ласково предложил ему сесть и спросил, какая у него просьба. Мужик отвечает: «Михаил Иванович, у меня завелись м…шки, от которых никак не могу избавиться». - «Да, браток, дело незавидное, но я помогу тебе от этой нечисти избавиться. Сделай вот что. Приехав домой, уединись, сними штаны, напиши на х… „Колхоз“. Они все разбегутся».

К Сталину на осле приезжает Иисус Христос. Сталин его радостно принимает, начинает с ним беседовать, но Иисус говорит: «Извините, Иосиф Виссарионович, у ворот Кремля стоит мой осел, и я должен прежде всего его покормить, он очень голоден». - «Напрасно беспокоишься, Христе, у меня двести миллионов голодных ослов, о которых я не беспокоюсь, потерпят. Так же и твой единственный осел может потерпеть».

В какой-то советской книжечке я однажды прочел, что за триста лет режима Романовых против него была создана масса анекдотов. Но против советской власти за тридцать лет было создано в сто раз больше, хотя за рассказывание их были арестованы, сосланы в концлагеря и замучены сотни тысяч людей в России. Когда-нибудь эти анекдоты будут собраны в особую книгу. В мой роман их вместить невозможно, и это не отвечает моей цели.

Весь день после того, как все раскулаченные были собраны в один дом, коммунисты, активисты и комсомольцы, разбившись на три группы, в каждую из которых были вкраплены люди из коммуны - надзиратели, ходили по деревне. Часов в 12 ночи, когда мы целый день в страхе и тревоге готовились к верной гибели, к нам постучали. Скрипя сапогами в морозном коридоре и не дожидаясь, грубо открыв дверь, вошли человек шесть, во главе которых с папкой в руках был коммунист из нашей деревни по кличке Банька Мороз. Не снимая шапки, Мороз провозгласил: «Именем Каменского сельсовета мы уполномочены произвести у вас опись имущества».

Первой в список попала мебель, затем открывались каждый сундук и ящик, в котором все пересчитывалось и записывалось. Из комнат пошли в чулан, где хранились мучные и молочные продукты, но там записывать было уже почти нечего. Из чулана вошли в кладовую, которая раньше служила хранилищем сбруи и других хозяйственных предметов, а теперь уже была пуста, но все равно каждый ремень и кусок порванной кожи, старые весы и гири заносились в описной лист. Переписав все содержимое кладовой, полезли в погреба, где были засолены овощи и засыпана картошка. На просьбу матери пожалеть и уж не так точно записывать в книгу Банька Мороз со злой улыбкой ответил: «Вам это, тетка Окся, не будет нужно. Вас поставят на государственное питание». За погребами заглядывали в пустые хлевы, сараи и конюшню, в которой была одна корова. Ею и завершился акт описи Борисова Георгия Петровича, всю жизнь работавшего то батраком, то в своем хозяйстве до пота лица.

От вспотевших спин крестьян гнили рубахи, покрывавшие их тела. С темна и до темна днями, а иногда и ночами, работали честные земледельцы, кормильцы матушки Руси, ее защитники и хранители, создавшие ей мировую гордость, силу и славу. Вот чем им отплатила власть лентяев и преступников, отбирая у них, как у пчел мед, все до последней капли и обрекая их на верную гибель.

Георгий Адамович

Лето и дым

Георгий Адамович о Петрограде меж двух революций

Представлять современному читателю Георгия Викторовича Адамовича (1892-1972) нет нужды. Ведущего литературного критика русского Парижа, автора очень небольшого числа - зато каких! - стихотворений щедро печатают в России, затерев до неприличия изумительную строчку «Когда мы в Россию вернемся, о Гамлет восточный, когда». Адамович выпущен в самых популярных сериях, а петербургское издательство «Алетейя» издало уже половину его 12-томного собрания сочинений под редакцией Олега Коростелева.

Адамович всегда обращался к прошлому, к русской литературе, к петербургским воспоминаниям; на этом и покоились его поэзия, эссеистика и мемуары. Прожив долгую жизнь, он, как и большинство стариков, не раз прокручивал свои излюбленные «пластинки». Поэтому его нижеследующий рассказ о русской революции чужд сенсационности. Его привлекательность в другом. Это живая беседа, записанная историком Алексеем Малышевым в Париже в 1965 году для большого цикла свидетельств о 1917 годе, который должен был выйти в эфир «Радио Свобода». В первоначальном виде замысел реализован не был, но беседы сохранились на магнитофонных пленках.

Получив от машинисток радио распечатку двухчасового интервью, Георгий Викторович приступил к литературной обработке материала и успел превратить несколько страниц в законченный авторский текст - уже без вопросов собеседника. Эта рукопись хранится в Нью-Йорке, в Бахметевском архиве Колумбийского университета. В 2000 году Олег Коростелев напечатал ее в нью-йоркском «Новом журнале» и параллельно в журнале «Родная Кубань».

Здесь же перед нами живая эмоциональная речь, устная импровизация, «черновик чувств». Однако хорошо видно, как чисто, литературно, набело размышляет и судит Адамович.

Иван ТОЛСТОЙ

- Я родился в Москве и прожил там первые девять лет. Мой отец был сначала московским воинским начальником, а потом начальником Московского военного госпиталя. В семье нашей было множество военных, два моих старших брата служили в армии. А про меня, по семейной легенде, отец сказал: «В этом ничего нет военного, его надо оставить штатским». Так меня штатским и оставили. После смерти отца мы переехали в Петербург.

- Где вы учились?

- В Первой петербургской гимназии. Когда мы переехали в Петербург, я попал в окружение родных моей матери, это была самая обыкновенная, средняя буржуазная семья. Политикой они мало интересовались и хотели, чтобы все продолжалось так, как было, чтобы все стояло на своих местах, чтобы сохранялся порядок. Надо сказать, что и у меня в юности политических интересов не было. У меня были интересы литературные. Я довольно рано познакомился с поэтическими кругами Петербурга, там тоже о политике говорили мало. Но я помню, например, 1905 год, 9 января, эти тревожные дни, помню японскую войну, которая многих напугала. И тогда у меня проявлялись скорее какие-то либеральные склонности, в противоположность моей семье. А когда началась война четырнадцатого года, конечно, все изменилось.

Мой старший брат во время войны был командиром лейб-гвардии Кексгольмского полка. Помню его приезд с фронта в шестнадцатом году, приблизительно за восемь месяцев до революции. Я спрашивал, чем, по его мнению, кончится война. Он был убежденный монархист, ни о какой революции не думал, а если и думал, то со страхом. И меня поразил его ответ: «Кончится тем, что всех нас будут вешать». Очевидно, у него остались такие впечатления от солдатских настроений на фронте.

Еще я помню предреволюционные месяцы, крайнюю тревогу в обществе. Война затягивалась, чувствовалось, что Россия может эту войну не выдержать, потому что Германия оказалась гораздо сильнее, чем думали.

Но я помню хорошо 1 ноября шестнадцатого года, когда Милюков в Думе произнес знаменитую речь, где в первый раз упомянул об императрице Александре Федоровне в не совсем доброжелательном тоне. По тогдашним русским порядкам, о представителях царской фамилии нельзя было говорить в общественных местах ничего критического. А Милюков в своей речи, где он несколько раз вопрошал «Это глупость или измена?», сказал: «Россией правит пышно титулованная истеричка». Нас абсолютно поразила эта фраза. В печать она не попала, но, как и все, что делалось в Думе, моментально стала известной.

- Эта фраза была воспринята с негодованием, улыбкой или одобрением?

- Должен вам сказать, что императрица Александра Федоровна, по моему глубокому убеждению, несчастный человек. Она искренне хотела добра России. Но была оклеветана: о ней говорили всегда со злобой, упрекали ее в сочувствии Германии. А это не соответствовало действительности. Она себя чувствовала все-таки гораздо больше русской царицей, чем германской принцессой.

- А что говорили о государе в кругу ваших друзей?

- О государе говорили всегда с жалостью и каким-то пренебрежением. Знаете, теперь всем известно: государь Николай II был человек неглупый, но безвольный. Витте, который его ненавидел и преклонялся перед Александром III, написал в мемуарах, что Николай был гораздо умнее своего отца, быстрее схватывал содержание докладов, лучше разбирался в отвлеченных вопросах. Но все знали, что императрица Александра Федоровна гораздо сильнее и держит его в своих руках. Так оно и было. Императрица, по-моему, была человеком ограниченным, но с большой силой воли. Недаром она кому-то сказала: «Я единственный человек в штанах здесь». То есть она сказала, что она единственный мужчина. Но вообще о царской семье говорили неодобрительно, недоброжелательно, не предчувствуя того, как они страшно кончат.

Речь Милюкова произвела огромное впечатление. Следующий этап треволнений - незабываемая ночь, когда разнеслась весть об убийстве Распутина. Весь город был ошеломлен, все звонили друг другу, приходили друг к другу с новостями: «Вы слышали, слышали, говорят, Распутин убит!» И сразу все узнали, что убили его Юсупов, Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович.

Я пришел в «Привал комедиантов» на Марсовом поле и увидел Маяковского. Маяковский мне был знаком, но так как я принадлежал к совершенно другой поэтической группе, то кроме пренебрежительного отношения ничего от Маяковского не видел. Но в тот вечер в «Привале» все были настолько взволнованы, что Маяковский ко мне подошел с дружеским вопросом: «Вы что-нибудь знаете?» Мы сели рядом на каком-то диване в глубине зала. Это был единственный раз, когда я с Маяковским довольно долго и дружески разговаривал. Мы говорили о Распутине, о том, что будет потом, начали говорить о поэзии. Он спрашивал, где те, которые убили Распутина. Я отвечал, что никто ничего не знает. Говорили о Пушкине. Маяковский меня поразил: я увидел, какой это умный человек, когда не ломается и не хамит. Он очень часто притворялся грубияном, это была его литературная поза. Но в тот момент было не до нее. Всякий человек, входивший в кафе, спрашивал: «Знаете ли вы что-нибудь?» Наконец появились какие-то подробности. Рассказывали, что Юсупов только ранил Распутина, тот бежал по саду и кричал: «Все ей скажу, все ей скажу!» А Пуришкевич его добил. Но дальше повел себя несколько наивно, позвал городового и сказал: «Вот теперь Россия спасена. Мы убили Распутина. Только никому не говори». Конечно, городовой сейчас же побежал в полицейский участок и донес. На следующий день все задавали себе вопрос, где убийцы и что с ними будет. Потому что, казалось, раз они известны, надо судить. В среднебуржуазном обществе, в среде врачей, адвокатов, писателей и в этом моем поэтическом мирке были разговоры: как может быть, что убийц не будут судить!

Потом узнали, что на следующий день они были арестованы, причем по повелению императрицы, которая, в сущности, и не имела права отдавать подобные распоряжения. Но тут ее сила воли сказалась. Она приказала арестовать Дмитрия Павловича и Юсупова, а Пуришкевич был защищен депутатской неприкосновенностью и остался на свободе.

Но многие возмущались: как же их не судят. А судить их, конечно, нельзя было. Прежде всего потому, что великого князя нельзя судить, только государь мог его судить, а во-вторых, можете себе представить, что в те времена адвокаты устроили бы на таком суде, какие бы они речи произнесли! И дело было замято. Полиции поручили проводить расследование, но ничего не найти.

- Но симпатии, с одной стороны, вашего литературного круга, с другой стороны, семьи были на чьей стороне?

- Что происходило в высшем обществе, я не знаю. Но кто-то рассказывал, как некая великосветская дама, патронировавшая один лазарет, явилась к солдатам и сказала: «Радуйтесь, произошло счастливое событие - убили Распутина, который так вредил России, государю, русской армии. Теперь все пойдет хорошо!» Ответом было гробовое молчание, и кто-то из солдат сказал: «Да, один мужик дошел до царя, так и того господа убили».

Она была этим заявлением потрясена. Великосветское общество сочувствовало великому князю и Юсупову. Николаю послали записку с просьбой помиловать убийц. А он якобы ответил, что Романовых, бывало, убивали, но сами Романовы никогда никого не убивали таким диким способом, каким был убит Распутин. Не знаю, насколько это верно.

После этих событий в обществе нарастало тревожное настроение, и было ясно, что со дня на день должно что-то серьезное произойти.

У меня была тетка, богатая женщина, у нее была карета, и вот недели за две до революции она в карете куда-то поехала и вернулась бледная, испуганная. «Я не знаю, что теперь за люди, но я садилась в свою карету, а какой-то человек остановился и сказал: „Садись-садись, недолго еще прокатаешься“». Такие были настроения на улицах.

Я сам 24- го или 23-го заходил в университет. Там был сторож, в прошлом, вероятно, солдат, заслуженный человек. Он меня хорошо знал, часто со мной разговаривал. И вот вдруг он мне говорит: «А скоро мы Николашку за ноги повесим». Мне это показалось чем-то невероятным. Старый университетский сторож говорит такое студенту, это уже действительно конец империи, развал всего.

Как происходила собственно революция, я тоже хорошо помню. Из продажи исчез хлеб, лавки были закрыты, стояли бесконечные очереди. Это всех волновало, но никто не думал, что начинается уже то, что началось. 25 февраля, в субботу, стало еще хуже. 26 февраля было воскресенье, и моя мать собралась в Мариинский театр на балет. Я ей говорил, что страшно, что на улицах стреляют, а она отвечала: «Да, но у меня кресло заказано, я должна поехать». И поехала. Вечером в городе было очень тревожно, я решил ее встретить и пошел пешком в театр. Город был темный, откуда-то доносились выстрелы, у меня было впечатление, что нечто очень серьезное готовится. Но моя мать, которая поехала довольно испуганная, вышла из театра веселая. Я спрашиваю: «Как мы домой доедем?» Она отвечает: «Пустяки! Говорят, что завтра все успокоится. Я только что виделась с таким-то и таким-то, они мне сказали: „Будьте совершенно спокойны, ничего не произойдет“».

А 27 февраля, в сущности, все было кончено, революция случилась, и только тогда все поняли, насколько это серьезно.

Хотя в тот момент еще никто не знал, это революция или бунт, который будет усмирен. Но войска отказывались стрелять в рабочих, уже чувствовалось, что это не такие беспорядки, какие были в 1905 году.

Месяца за три до революции моя сестра вышла замуж. А в столице нельзя было найти тогда квартиру, ни за какие деньги, потому что люди бежали из прифронтовых губерний, город был переполнен. И ей сдал половину квартиры ее знакомый, начальник дома предварительного заключения на Шпалерной. А 28 февраля рано утром по сильнейшему морозу она прибежала к нам в одном легком платье, потому что разгромили тюрьму, хотели убить начальника, а ей и ее мужу было трудно доказать, что они тут совершенно ни при чем. Ей пришлось убегать. И тогда уже, 28 февраля, у меня было чувство, что если громят тюрьмы, то происходит что-то такое, что иначе как революцией назвать нельзя.

Я пошел на улицу смотреть и слушать, что делается. Помню, все спрашивали друг у друга: «Где царь, где государь?» Одни говорили, что он арестован, другие говорили, что он вернулся в Царское Село с какими-то войсками. И вдруг узнали, что образовано Временное правительство. Хорошо помню всеобщее изумление, потому что до того уверенно говорили, что сохранится монархия, что царем уже провозглашен великий князь Николай Николаевич, бывший верховный главнокомандующий, человек, который тогда был очень популярен. Незаслуженно, судя по тому, что мы узнали о нем после. Может, благодаря своей воинственной наружности он внушал некоторым мысль, что из него выйдет блестящий русский монарх.

С удивлением узнали, что во главе правительства поставлен князь Львов. Предполагали, что будет Родзянко. Князь Львов был человек известный в политических кругах, но всенародной известности у него не было. Мы слышали только, что он занимается земством.

Потом стали распространяться подробности об отречении государя. Рассказывали, что он поехал на станцию Дно. Еще иронизировали: на станции с таким названием кончилась трехсотлетняя история династии Романовых. К нему поехали Гучков и Шульгин. Государь держался спокойно, достойно, и особенно всех поразило, что он говорил только с Гучковым, на Шульгина не взглянул, даже не захотел ему подать руки. Это было понятно: Гучков всегда был его врагом, а Шульгин держался монархистом, и государь, вероятно, был изумлен тем, что монархист приехал требовать отречения.

- Какое впечатление на вас произвело известие об отречении?

- Все ждали: неужели Михаил, в пользу которого государь отрекся (и это было напечатано, насколько помню, в газетах), будет царствовать? Вы, может быть, знаете, что Милюков сказал на каком-то собрании Думы: «Старый деспот, доведший до полной разрухи страну, отречется или будет низложен. Царствовать будет Алексей, регентом будет Михаил». И Милюкова чуть ли не растерзали за это. Потому что не хотели слышать, что монархия будет продолжаться. Я ходил по улицам и прислушивался. На каждом углу стояли группы в двадцать пять, пятьдесят, сто человек, какой-нибудь оратор, на бочке или просто, произносил речи, начинались споры. И я помню, как на углу Садовой и Невского какой-то человек стал говорить, что теперь должны царствовать Алексей и Михаил, и тоже в ответ было негодование: «О чем вы говорите, как вы можете?! Провокатор! Какие Романовы, какая монархия?! Должна быть республика!»

Затем узнали, что у Михаила, брата царя, было собрание, на котором Милюков (и об этом я много слышал уже в Париже потом, Милюков это сам рассказывал) единственный чуть ли не на коленях умолял Михаила не отрекаться, а принять трон.

Здесь, в Париже, я Милюкова довольно часто встречал, так как работал в газете «Последние новости», где он был редактором. И помню, что его спрашивали: «Неужели вы считали, что это было возможно, чтобы Михаил принял престол и удержался?» Он отвечал: «Если была одна миллионная доля возможности, то надо было попробовать».

Мне кажется, Милюков был единственный человек, который понимал, что революция не удержится в февральских рамках, и он уже в эмиграции упрекал Маклакова за то, что он, будучи вроде бы правее по политическим взглядам, этого не понимал и больше разжигал будущую революцию, чем сам Милюков.

- А в литературных кругах как была встречена весть об отречении? Было чувство, что наступает новая эра в жизни страны?

- Насколько я помню, эти события были встречены с восторгом. Может быть, тут сказалось то, что, в сущности, в России сто лет ждали революцию, со времен декабристов. В русской литературе всегда были какие-то намеки на то, что революция должна произойти, что это будет что-то такое, что России пойдет на пользу.

- У вас не осталось в памяти какой-нибудь фразы Гумилева или Ахматовой о событиях?

- Гумилева - нет. Помню, что Ахматова ходила к Думе и с восторгом рассказывала о народном подъеме. Помню разговоры и в литературных кругах, и среди гостей моей матери, которая принимала деятельное участие в общественной жизни, помню возмущение газетой «Новое время», которую Салтыков-Щедрин когда-то назвал газетой «Чего изволите?». Она всегда была монархической, а чуть ли не в день революции стала изображать, будто всегда ждала падения русской монархии. Это было встречено с отвращением. Но, в общем, про революцию все говорили «великая бескровная».

- Вы думаете, она действительно была бескровная?

- По моим впечатлениям, да. В том смысле, что не было массовых убийств. Отдельные жертвы, конечно, были. Я ходил по Невскому проспекту, видел, как с лавок срывали императорские гербы с орлами. Все хохотали. И было ощущение всеобщего восторга. Может быть, потому, что крайние, убежденные монархисты в это время не ходили по улицам, прятались. У меня было впечатление в первые революционные дни, что вся Россия радуется, все довольны, все ждут только блага и пользы для страны.

Но через три или четыре дня, когда на стенах домов появились первые большевистские листовки, возникли общий испуг и недоумение. Это были такие небольшие афиши на розовой бумаге: «Не верьте Временному правительству, не верьте буржуазии, рабочие должны взять власть в свои руки, только тогда будет настоящая революция». Не знаю, кто тогда мог распространять эти листовки, кто из будущих главарей большевистской революции в те дни находился в столице, во всяком случае, не Ленин, он появился не раньше марта.

Между прочим, имя Ленина тогда знали только политики и журналисты, а простые обыватели и даже люди, принадлежавшие к литературному миру, что-то о нем отдаленно слышали, не более того. Есть какой-то Ленин, есть какие-то большевики… А когда появились листовки, произошло первое столкновение с этой непонятной силой. Но на нее тогда не обратили должного внимания, полагали, что это какое-то сумасшедшее меньшинство, с которым и считаться не стоит.

Потом приехал Ленин, и тут уже все почувствовали, что это далеко не меньшинство. Временное правительство становилось все беспомощнее, и это отражалось на настроениях русского общества и русского литературного мирка тоже.

Ленин все время произносил речи с балкона дворца Кшесинской. Я жил в Петрограде, летом никуда не уезжал, потому что было такое время, что и не хотелось никуда уезжать, и я каждый вечер думал: надо пойти послушать, что они говорят. Но со всех сторон я слышал, что это сумасшедшие, чепуху мелют, и это не имеет никакого значения. Мне жаль, что я, как и большинство моих друзей, тогда не отдавал себе отчета, что это имеет всемирно-историческое значение. А я жил далеко, около Технологического института, дворец Кшесинской - на Петербургской стороне. Я думал: ну, завтра пойду. Так ни разу и не пошел. Если бы я знал, что из этого выйдет, я, вероятно, каждый день ходил бы слушать.

- Менялись ли настроения в литературном мире?

- Конечно, менялись, но, очевидно, не настолько резко, чтобы у меня осталось это в памяти. Значительное изменение произошло после июльского восстания. Я вышел вечером, чтобы идти к друзьям или в какое-то литературное собрание, и был поражен переменой в атмосфере города. Случилось первое более или менее организованное выступление большевиков, и в первый раз ясно можно было почувствовать, что это не великая бескровная, тихая, спокойная и благодушная революция. Здесь было проявление ненависти, которую потом определили как классовую. Мы тогда не слыхали этих эпитетов, но чувствовали, что происходит столкновение двух враждебных сил. Со стороны большевистских отрядов было страшное озлобление. Это не одного меня поразило, потому что мы по традиции, может быть, несколько обманчивой, считали русский народ благодушным, добрым, на озлобление не способным. И тут я почувствовал что-то такое, чего я в русском народе как будто бы не подозревал. Это были обыкновенные лица русских солдат, но искаженные злобой. Как вы знаете, июльское восстание было подавлено.

- И как на это реагировали в Петрограде?

- Видите ли, в моем кругу не было людей, которые бы сочувствовали большевизму. Временному правительству все сочувствовали, о монархии больше уже никто не думал, все думали: Временное правительство, Милюков, Родзянко, Керенский… Незадолго до июльского восстания я по делу ездил в Москву. Это было, вероятно, в мае. В то же время в Москву приехал Керенский, и я помню, Москва меня поразила, какой-то безумный город, там, где был Керенский, бежали толпы людей: где он, надо его увидеть! Сплошной восторг и обожание. Но, как известно, обожание быстро исчезает, когда человек теряет власть. Тому в истории много примеров. В семнадцатом году пол-России, во всяком случае, чуть ли не молились на Керенского. С благоговением все рассказывали: когда он явился как министр юстиции в присутствие, то первое, что он сделал, - пожал руку швейцару. Теперь это не производит никакого впечатления - служителю можно пожать руку. Но тогда это было совершенно неслыханно, и все только это и обсуждали: «Вы слышали, вы слышали, Керенский вошел и пожал руку человеку, который ему отворил дверь?» Так что те люди, с которыми я общался, были настроены благожелательно и даже иногда восторженно к Керенскому, к его правительству. Притом что все понимали: у них не хватает государственного опыта. Какую-то государственную мудрость проявил тогда Милюков, но у него не было такого обаяния, и он ушел в отставку.

К большевикам, повторяю, все относились отрицательно. Когда июльское восстание было подавлено, в моей семье, среди моих знакомых ждали, что все главари этого восстания будут арестованы и если не расстреляны, то упрятаны куда-нибудь на много лет. Но, как вы, вероятно, знаете, Керенский отказался это проделать.

В эмиграции об этом постоянно говорили - Милюков, Алданов и другие люди, изучавшие русское прошлое. Милюков упрекал Керенского за то, что тот не расстрелял главарей большевизма. Ведь сам Ленин сказал после июльского восстания: «Они теперь нас всех перестреляют, как куропаток». Если бы Временное правительство проявило сколько-нибудь энергии, они могли бы всех поймать и уничтожить.

Как бы ни относиться к вопросу о личности в истории, я думаю, никто не станет спорить, что сочувствие большевизму или не сочувствие - это вопрос совсем другой. Если бы Ленин, Троцкий, другие были в июле расстреляны, Октябрьской революции не было бы. Об этом писал Алданов. Об этом со мной говорил здесь Маклаков. Довольно любопытный разговор у него был с Клемансо. Ведь Маклаков был послом Временного правительства в Париже, он был назначен еще князем Львовым, но приехал в Париж, когда правительство Керенского было уже свергнуто. Клемансо был вполне в курсе всех русских исторических неурядиц, и он Маклакова спрашивал: «Как вы могли это допустить, как вы могли после июльского восстания не понять, что этих людей надо было всех расстрелять?!» А Маклаков ему сказал: «У нас не было смертной казни, и Керенский не допускал смертной казни». Клемансо саркастически улыбнулся: «Да, у вас не было смертной казни, но у вас был начальник полиции. Разве вы не знаете, как это делается? Человека арестовывают, потом он будто бы хочет бежать, и вы знаете, как это кончается. Это же классический прием, всякая полиция его хорошо знает».

- Где и когда вы впервые услыхали об Октябрьской революции?

- Мне трудно ответить, где. Но, конечно, в первый же день узнали, что взят Зимний дворец, что Керенский бежал. Причем говорили тогда, что Керенский не бежал, а уехал за какими-то войсками, что он вернется, все это разгонит и водворит порядок.

- Вы были в Петрограде в то время?

- Я все время был в городе. Первые дни (я говорю о моем круге и моей семье) все были испуганы. Надеялись, что через два-три дня все восстановится, потому что это не может длиться.

Хорошо помню телефонные разговоры, очень наивно зашифрованные. Люди говорили в телефон: «Нет, через три дня будет тепло, я вас уверяю, сегодня еще холодно и будет еще неделю холодно, но потом будет солнце и хорошая погода». Это был типичный тогдашний разговор. Всякий дурак бы понял, о чем речь.

- Вы можете вспомнить момент, когда вы лично и ваши друзья поняли, что закончился один период истории России и начинается другой?

- Помню довольно замечательный случай. В «Привале комедиантов» устроен был литературный вечер, куда пригласили Луначарского. Он приехал и сел в первый ряд. На эстраду вышел поэт Владимир Пяст, человек нервный, больной, с серо-зеленым цветом лица, и прочел стихотворение об убийстве генерала Духонина. Там упоминался Крыленко. Стихи кончались двумя строчками, которые Пяст прочел сквозь зубы, с ненавистью глядя на Луначарского:

Заплечный мастер, иначе палач,

На чьих глазах растерзан был

Духонин.

Луначарский встал и сказал: «Ну, господа! Это невозможно. Ну что это за выражения, ну разве можно? Товарищ Крыленко - видный революционный деятель». И хотел уйти. Хозяйка «Привала комедиантов» подошла к нему и стала говорить: «Вы знаете, это человек нервный, больной, это друг Блока». Наконец Луначарского привели обратно, он пожимал плечами, все говорил: «Ну что это такое, товарища Крыленко вы называете палачом!» Но остался сидеть. И дальше уже читали стихи о цветочках и птичках, чтобы его не обижать. Если бы это было десятью годами позже, Пяста в ту же ночь арестовали бы и расстреляли.

Еще помню, как Рюрик Ивнев, который был тогда секретарем Луначарского, предлагал мне присутствовать при вскрытии большевиками царских гробниц в Петропавловском соборе. Они хотели изъять драгоценности. Я тогда был молод, глуп и нервен, и мне показалось, что это неприятно. Конечно, теперь мне жаль, что я не видел этого, но помню красноречивый рассказ Ивнева. Когда вскрыли гроб Екатерины, то не нашли почти ничего - куски шелкового платья, кости, труп совершенно разложившийся. А когда они дошли до Петра Великого и открыли гроб, то Петр приподнялся. Очевидно, труп был набальзамирован, а когда открыли гроб, было какое-то разряжение воздуха, и он чуть-чуть приподнялся. На них это произвело такое впечатление, что они все бросились бежать в разные стороны.

Публикация и подготовка текста Ивана Толстого

* ДУМЫ *

Евгения Пищикова

Любить по-русски

Судьба крестьянки

Взрослость тяготит

- В деревне городские вещи горят, как штаны на пьющем мужике!

- Как это?

- А вот не живут городские вещи в деревне. Гляди: купили мы десять лет тому назад со свекром и свекровой по одинаковой стенке. Они в пятиэтажке живут, в пригородном поселке, а мы в своем доме, в деревне, подальше от города. Вы не подумайте, что дом у нас плохой, у нас газ, газовые батареи. Всегда тепло! И все равно - у свекровы стенка, как новая, стоит, а у меня уже облупилась вся, расшаталась. На полировке пятна. Где объяснение? Обратно телевизоры: любой хороший более пяти лет в деревне не работает, то рябью идет, а то и ломается. Директор говорит, у нас напряжение не такое, как в городе. Ну, другое электричество. Правда ли?

Так говорила мне Валентина Богданова, домохозяйка, добрый гений своего приусадебного участка, живая и наблюдательная сорокапятилетняя женщина, живущая в селе Елань под Тобольском.

Правда. Другое электричество разлито в деревенском воздухе, и напряжение жизни другое. Природа повседневности иная.

- В городе понарошку можно жить, вчерне, а в деревне все всерьез, - говорит Валентина, обдумывая жизненную пропасть, разделяющую Елань и Тюмень (пропасть эта чувствуется ею и осознается как нравственное превосходство деревни). - У меня мама про тех, кто в город уезжал, так говорила: «Расти не хочет!»

- Но ведь в городе именно что растут. Профессионально, например. Имущественный рост наблюдается.

- Растут, да не вырастают. В городе что? Жена надоела - другую нашел. С работой что-то не сложилось - другую нашел. Соседям ты не пришелся по душе - да и ладно, подумаешь! Другие друзья найдутся. А в деревне живешь набело: раз ошибешься, нипочем потом не исправишь. Если люди подумали о тебе плохо, нипочем хорошо уже думать не будут.

Валентина Богданова считает городскую жизнь ребяческой, инфантильной. Только в деревне, по ее мнению, сохранилось взрослое, ответственное отношение к жизни. В городах культ юности, в деревнях старшинство до сих пор признается безусловным преимуществом. В городах все пользуются покупной идеологией, а в деревнях она самодельная.

А что плохо многие деревни живут - что ж, взрослость тяготит.

Самые взрослые люди страны, по мнению Богдановой, - деревенские женщины. Уж они-то стоят на последнем рубеже. Им отступать некуда, позади дети.

Богдановой вторит Анна Андреевна Кузьмина (колхоз «Красный дуб-борец» Середкинского района Псковской области): «А ребенок появится… ребенок - это петля на шее матери. Мужику што, он газету взял, сидит, а ты как хошь. Сколько им доказывала: если ты, мужик, если бы ты был баба, родил бы ты, кормил бы ты, сидел бы до ночи недосыпал, что бы ты стал делать? Как бы ты стал жить-то? Ну, был бы женщиной. Перевернулся бы, я тебя переворачиваю сейчас? А они говорят: а никак. Я бы все бросил и ушел бы».

«Дети на тебя смотрят. Я прямо не могу, когда на меня дети смотрят. Они же жалкие - им хочется, а сами не могут взять, вырастить, заработать. И там уж все равно, хлеба просят или туфель новых, все одно жалко». А это Нина Васильевна Крупевич (село Край Смоленской области).

И Нина Васильевна, и Валентина Богданова, и Анна Андреевна Кузьмина живут в деревнях и селах, и это их голоса уже почти не слышны в общем умственном потоке современной нам жизни. Треть населения России живет в «сельской местности»; 20 миллионов 287 тысяч женщин (при желании) могут называть себя русскими крестьянками ХХI века. Однако интерес к деревенской жизни катастрофически низок. Ни в газете, ни в куплете не отыщешь русской крестьянки - а между тем Л. Н. Денисова, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, путем многолетних исследований доказала, что именно деревенская женщина (причем возраста зрелости, предпенсионного и пенсионного) кормит сейчас страну. «В современной России основное влияние на аграрный бюджет оказывает личное подсобное (женское с привлечением мужского труда) хозяйство. 53,8% всей сельскохозяйственной продукции производят около 16 миллионов семей, имеющих приусадебные участки средней площадью 0,4 га, и 19 миллионов коллективных и индивидуальных садово-огородных участков средней площадью 0,9 га. А значит, с 2003 года основная доля сельскохозяйственной продукции (кроме зерновых) произведена на личных подсобных хозяйствах женскими руками».

Какая же она сейчас, кормилица России? Воспользуюсь собственными записями и материалами блестящего российско-британского социологического проекта под руководством профессора Теодора Шанина.

Испанка благородная

Журналистка Габриэль де Лила вознамерилась написать очерк о русских селянках. И ясным воскресным утром вылезла из поселкового автобуса в селе Красный Бор Костромской области. Уже в полдень она звонила мне в совершеннейшем недоумении: как же так, попала в самую настоящую русскую деревню, но не нашла там русских крестьянок. Рынок, церковь и поселковая площадь - вот где, по опыту Габриэль, встречаются в воскресенье деревенские жительницы. Это понятно; торговая площадь, соборная площадь и ратуша - три центра средневекового европейского города (а это значит, и современной европейской деревни), бытие которого из века в век определяется тремя силами: Божьей властью, светским правлением и деньгами, по-разному значимыми в разное время. Но всегда это центры достаточно обособленные и независимые друг от друга. Где кончается в России светская власть и начинается церковная или власть денег, толком никогда не было понятно, центры у нас сдвинуты, смещены. Испанка застыла в недоумении: церковь была пуста; на площади, возле магазина, сидели мужчины; рынка же в деревне не оказалось. «Я не понимаю, - озабоченно говорила эта опытнейшая аграрная журналистка, - деревенские женщины ничего не покупают друг у друга? В нашей деревне рынок - это клуб, нет, это сельскохозяйственная выставка, крестьянки немного хвастаются тем, что удалось вырастить или приготовить; это очень важная коммуникационная точка! Но где же тогда проводят время крестьянки, где общаются?»

Перекресток. Колодец. Дом соседки. Река, забор, лавка. Вот древние коммуникационные точки русской деревни. Вот там и решается судьба села.

«Именно женщины задают тон трудовой и общественной жизни в своем селе и создают авторитет своей деревни в округе, - пишет Денисова. - Для мужчин интереснее собираться своей компанией в центре деревни, в закусочной, кафе, столовой, около магазина. Темы их разговоров носят абстрактный характер: сельское хозяйство, политика, погода. Женщины встречаются у колодца, у реки, в магазине, у садовых заборов. Беседы сводятся к семейным заботам, домашним делам, мужьям, детям, женитьбам, разводам, обсуждению всех и вся. Пересуды, слухи и сплетни - неиссякаемый источник неформального влияния. Даются характеристики семьям, создаются и рушатся репутации».

Разговор мужчин - «высокий», но бездеятельный. Женский разговор - «низкий», но действенный. Это суд. Совет. Совещание. Реальная сила общественного мнения, определяющая политику в деревне. А значит, идеология деревни - это женская работа, женское дело.

Из чего строится идеология? Из определения самых простых позиций. Что такое хорошо и что такое плохо. Какова главная жизненная награда и каким образом можно награды этой добиваться, а каким не следует. Кому можно и нужно завидовать. О чем мечтать полезно, а о чем бессмысленно. Какие добродетели наиболее ценны. С какой песней веселее жить и строить.

Именно эти вопросы и решают крестьянки.

Чтоб он сдох, твой майонез!

Все вопросы легко группируются по темам.

1. Богач - бедняк. Анна Андреевна Кузьмина: «Вот Валя работала на ферме, и там завезли много домиков. Там теперь у их ферма, свинки, овцы, скот крупный рогатый. Значит, им туда людей надо. А я так думаю, ничего не получится. Потому что хорошие люди все равно на месте живут. А алкашей-то бестолково брать. Они ведь только берут. Сколько комбикорму у них взяли, зерна. Не будешь ведь ночью стоять на посту. Хоть бы этот самый фермер. Он днем работает, ночью спит. Он спит, а здесь воруют».

Анна Матвеевна Ганцевич (село Злотниково Новосибирского района): «Мы все с продажи жили. Усадьба у нас всего четыре сотки. Я садила все овощи и два урожая снимала. Сначала редиску или рассаду. Это снимала. Потом сею помидоры. Помидор снимала до ста ведер. И еще обживались с ягоды. Когда Степан был на инвалидности, мы с ним ездили под Томск, брали ягоды и продавали, это было выгодно. Вот и теперь завидуют, злятся. Говорят: „Не своим трудом нажили. За зарплату не купишь машину!“ Но это неправда».

«Совхоз нынче не посеял капустной рассады. И представляете - негде украсть рассаду. Они ж (работники совхоза. - Е. П.) сами ее никогда не садили. Они растерялись. Всей деревней без капусты остались».

Ольга Семеновна Калинова (хутор Дамановка, Волгоградская область): «Сейчас которые руководители, те и богатые. Зоотехники, бухгалтера. Они ж в государственных домах живут, и им бесплатно все, считай, обходится. У них если чего и поломалось, так им по дешевой цене все выпишут. А то и сами возьмут. Вот и считай: он вроде бедный, а на деле-то богатый! Ведь каждый стремится богатеть, но уж тут как судьба позволяет. А стремится каждый! Как говорят: „Бедный на гору, а его тянут за ногу!“ Я считаю, значит, кто богато жил, те счастливые люди. И чтоб своим трудом это нажить! Вот это я люблю. А если побочным, чужим, темным…»

Ах, как сказано: побочный, чужой, темный труд!

2. Конфликты, обычаи, совесть. Ольга Семеновна Калинова: «Сейчас вон как? Не работает человек, ленится. И как будто так и надо. А раньше тому, кто не работал, в праздник не флаг на ворота вешали, а рогожку на палке. И еще напишут на заборе: „Лодырь“».

Нина Васильевна Крупевич: «У нас в деревне американца пожгли, двоих мужиков посадили. Был бы просто фермер, не американец, не посадили бы. Вот глупость человеческая - не посмотреть, кого жжешь-то!»

«Земля общая. На ней все равны. Я считаю, выживать нужно вместе, а не поодиночке, как птица Сфинекс. Ну, председатель совхоза - на него даже не сердятся, что он богатеет. Говорят, жребий у Алешки такой».

Анна Андреевна Кузьмина: «Подходит моя подруга и говорит: слушай-ка, я поеду туда на деревню! Зачем тебе туда надо ехать? Я найду ту бл*дь и разобью ее, с которой мой Иван там живет. Я говорю: ты вот приедешь в деревню, люди там. И будешь искать бл*дь. А тебя спросят: а ты кто такая? Честная?»

Мария Ивановна Шилкина (село Покрово-Алексино Тамбовской области): «Справедливость, она какая? Меня свекровь в юности не обижала, и я ее не обижаю. Бывало, меня спрашивают девки на работе, чем я кормлю свекровь, что она у меня такая белая и пышная: „Идет вся такая, вся блестить“. - „Да, - говорю, - ничем особенным. Она у меня все подряд может есть“».

«Но я же мяса у рабочих не воровала. Они и потом, когда я не работала в столовой, меня встречали и здоровались: как здоровье, Марь Ивановна, как живешь? А если бы обижались, разве бы стали так здороваться? Нет, я мясо другим путем добывала. Привезут тушу на сто двадцать килограмм, взвесят, а запишут на сто килограмм».

«А Наташка говорила, что она взяла себе сервиз на двести всяких тарелок. В столовую привезли его. А он такой красивый, что на стол поставишь тарелки, они и без мяса смеются. Она по дешевке и взяла себе. Ну, она же главный повар в столовой».

Валентина Богданова: «Кто владеет водкой в селе, тот может все».

3. Культура, гламур. Нина Васильевна Крупевич: «Иди в дом, кура озимая, там твой Дима Баклан поет!»

Валентина Богданова: «Я пришла к соседке, а она телевизор смотрит. Увидит рекламу порошка и говорит: „Да чтоб он сдох, твой порошок!“ Потом майонеза, и опять: „Да чтоб он сдох, твой майонез!“ Ивановна, говорю, ты чего это? А она мне говорит: „Это я в шутку!“»

Алевтина Ивановна Простова (село Григорьевка Смоленской области): «Как раньше ходили в юбках-то без ничего. Идешь, а в жопе снег. Вспомнить страшно. А внучка сейчас такие трусы надевает, что я ей говорю: мы по бедности, а ты по достатку жопой снег жуешь!»

Ольга Семеновна Калинова: «Мы в детстве кукол из тряпок делали - и головы, и руки. Из тряпок платье сошьем, оденем. Шапку сделаем. И сиськи приделаем ей, тоже из тряпок. И жениха ей сделаем. И койку им зробим. Все это из тряпок, из деревяшек».

Последнее свидетельство меня потрясло. Самодельная кукла Барби! В тиши, под сенью дубрав, летом 1932 года дети хутора Дамановка изобрели предмет, ставший одним из символов гламурного потребления. Барби - это же социальный конструктор. Из самых простых кубиков можно построить мост, дорогу, дом, замок, страну. А из самой дорогой Барби со всеми ее домами и машинами можно построить только соседскую семью. И кто это пишет, что Барби дает детям недоступные модели поведения, недостижимую мечту? Наоборот, примиряет, смиряет с некоторой пустотой грядущего.

Подвиг

В селе Верхнее Воронежской области случилось чрезвычайное происшествие. Одна из жительниц села, сорока лет от роду, нашла на своем огороде старую немецкую мину. Позвонила в город. Приехали саперы, милиция, деревенская администрация заглянула. И с ужасом собравшиеся увидели чисто вымытую мину, лежавшую на белом полотенце. Хозяйка объяснилась: «Стыдно со своего подворья грязную вещь отдавать. Никогда я себе такого не позволяла. Перед людьми неловко. Я зажмурилась, Богу помолилась и вымыла».

Наша героиня, совершив с риском для жизни беспримерный подвиг, доказала верность самостоятельно изобретенным ценностям: искренней, горячей зависимости от мнения окружающих и важности репутации.

Готовность довольствоваться своим жребием, ответственность, чрезвычайная значимость не богатства, а «доброй молвы», «приличного положения в обществе», - викторианские добродетели. Прибавьте к ним русскую жалостливость и легкую снисходительность к своим и чужим порокам, рожденную столетием средневековых испытаний, возвративших в обиход средневековую нравственность. Вот и портрет селянки ХХI века.

На огороде стоит русская крестьянка. Она знает вкус власти - хотя бы уже потому, что нет большей власти, чем власть женщины над ребенком. Но эта власть равна любви, и оттого отступать ей некуда. Бесконечно долго, сто лет подряд, она копает картошку. Позади голодные рты, большие города, населенные жадными, бесконечно жалкими детьми.

Дмитрий Быков

Телегия

Деревня интересовала писателей-деревенщиков меньше всего

В русской литературе 70-х годов XX века сложилось направление, не имеющее аналогов в мире по антикультурной страстности, человеконенавистническому напору, сентиментальному фарисейству и верноподданническому лицемерию. Это направление, окопавшееся в журнале «Наш современник» и во многом определившее интеллектуальный пейзаж позднесоветской эпохи, получило название «деревенщики», хотя к реальной деревне, разумеется, отношения не имело.

Реальную русскую деревню следовало описывать средствами экспрессионистскими, или фантастическими, или в крайнем случае житийно-апокрифическими, но никак не прогорклыми красками из арсенала народнического реализма, благополучно исчерпавшегося еще во времена Николая Успенского. Что бы Толстой ни писал о народе в заметках вроде «Благодатной почвы», в художественной литературе получалась «Власть тьмы», нагромождением ужасов превосходящая нелюбимого автором Шекспира. К началу застоя в деревне гнили сразу два уклада - общинный и колхозный; оба были неэффективны и способствовали моральному разложению. Об этом реальном положении дел после Овечкина и отчасти Троепольского писали только Черниченко со Стреляным, но они ведь очеркисты, и если кому стоило браться за тему всерьез, то, пожалуй, действительно очеркисту. Изменить ситуацию в глобальном смысле ему не по плечу, но спасти тех, кого еще можно спасти, только он и властен. Не случайно очерк - основной жанр собственно деревенской литературы: жанр быстрого реагирования.

Что до деревенщиков, они ничего исправлять не желали, и большинство их текстов были формально выдержаны в жанре сельской элегии, «телегии», «элегических куку». Все, что можно было сказать о наступлении города и умирании древних богов, уже сказал Есенин в «Сорокоусте», а в менее концентрированном виде - Клюев. Проза и поэзия деревенщиков - литература антикультурного реванша, ответ на формирование советской интеллигенции и попытка свести с нею счеты от имени наиболее несчастного и забитого социального слоя - крестьянства.

Вражда народа и интеллигенции - чистый продукт почвеннического вымысла. На самом деле это вражда одной интеллигенции к другой. Любой, кому случалось жить в деревне или хотя бы подолгу гостить там, знает, что зависть и вражда деревенских к городским в девяноста случаях из ста преувеличены либо вовсе выдуманы. Персонажи, подобные Глебу Капустину из шукшинского рассказа «Срезал», водились и в городской среде, а как раз односельчане, что у Шукшина очень точно показано, этого жлоба ненавидели, хоть и любовались его жлобиадами. Ненависть деревенщиков к городу - не что иное, как реакция на формирование нового класса или, если угодно, нового народа. Сам факт появления авторской песни в 50-60-е годы свидетельствует о появлении этого класса: народом называется тот, кто пишет народные песни. С 50-х народом работали Окуджава, Матвеева, Визбор, Ким, Анчаров, Галич, позднее Высоцкий.

Прослойку, голосом которой они стали, ненавидели многие и за разное. Солженицын заклеймил ее именем образованщины, а так называемые деревенщики, не решаясь поддержать Солженицына впрямую, клеймили ее за оторванность от почвы, за неумение своими руками растить хлебушко. Квинтэссенцией такого отношения к этому новому народу - которому СССР был обязан конкурентоспособностью и выживанием как таковым - стала частушка из романа Евтушенко «Ягодные места», хвалебное предисловие к которому, между прочим, писал Распутин. «Англичане с Ленинграда к нам приехали в колхоз и понюхали впервые деревенский наш навоз». Все это было развитием позднего есенинского тезиса (к сожалению, в процессе алкогольной деградации личности его лирика все меньше походила на гениальное новаторство ранних стихов и постепенно скатывалась к дискурсу «скандал в участке»):

Но этот хлеб, который жрете вы…

Ведь мы его того-с…

Навозом…

Ну да, жрем, а вы что жрете? Обжорство становится при таком подходе эксклюзивной приметой горожанина, а селянин знай себе его прокармливает, надрываясь в полях; апология навоза как символа сельской здоровой морали и честного труда заразила даже таких авторов, как Пастернак: «И, всего живитель и виновник, пахнет свежим воздухом навоз». Таких вкусовых провалов, как «Март», у Пастернака немного, это и вообще довольно слабые стихи - многословные, очень советские, декларативные («Как у дюжей скотницы работа, дело у весны кипит в руках», и рифма «работа» - «до пота» отсылает к сборникам вроде «Твоя спецовка, парень»). Но гений проговаривается и в неудачных стихах: навоз действительно всего виновник, ключевое понятие сельского реваншизма. Горожанин виноват в том, что не нюхает навоза, что прорвался в отвратительный, бездуховный город, где все со всеми, свальным образом, как в романе Василия Белова «Все впереди».

Вот как выглядел стандартный рассказ в почвенном журнале «Наш современник» 70-х. В родную деревню приезжает городской житель. Он выбился там в начальники чего-то. Жена его - обязательно крашеная блондинка с сантиметровым слоем косметики. Дома его ждет сгорбленная маманя, а то и ветеран папаня, нацепляющий по случаю приезда отпрыска все медали. Сдвигают столы, режут сало (выполняющее функцию библейского тельца), и вечером менее удачливые одноклассники нашего героя, сплошь почему-то механизаторы или «шофера», сходятся повспоминать да подивиться обновам, которых начальничек навез родне. Гордая мама не налюбуется на сына, но в город переезжать не хочет, да и невестка ей не шибко нравится: распутная больно, не по делу ухватиста - наряды хапает, а ухвата ухватить не умеет… Я как сейчас вижу этот кадр, кочевавший из одной сельской картины в другую: пригорюнились, опершись на натруженные руки, неотличимые старушки - и поплыла над столом тихая, простая песня на музыку Евгения Птичкина; вот и балалайки вдруг подхватили прозрачный, как речка детства, чистый мотив. Закручинилась и Нинка из сельпа (склонять «сельпо» считалось хорошим тоном): много соблазнов пришло через нее на местных мужиков, но сейчас и она горько задумалась про жизню свою. Но вот и пляска: дробит каблуками пол только что демобилизовавшийся из вооруженных сил конопатый Пашка, тоже механизатор, а вокруг него лебедушкой ходит Дуся, дождавшаяся своего ненаглядного. Скоро они поженятся и въедут в новую избу, построенную для них всем колхозом. Павел и его пава заставляют старшее поколение прослезиться: вот, не уехали из села, не то что некоторые!

Утром, страдая от похмельной тоски, начальничек выходит босыми ногами на росную траву. На крыльце уже смолит самосад рано просыпающийся батя. «Подвинься, батя», - угрюмо говорит отпрыск. Батя подвигается, отпрыск выбрасывает бездуховную пегасину и просит у старика самосаду. Старик охотно делится. Петуховы (почему-то обязательно Петуховы), старший и младший, неуловимо схожие статью и ухваткой, молча дымят. Финал открытый - но у читателя, зрителя и любого другого потребителя не остается сомнений в том, что сынок-начальник забросит свой пробензиненный, заасфальтированный город, кинет и продавщицу - и переедет к истоку. Для подтверждения этой оптимистической гипотезы можно еще на финальных титрах пустить покос, и чтобы впереди косарей гордо вышагивал Петухов-младший.

Кино такого типа называлось «Росные травы» или «Овсяные зори», рассказ - «Сын приехал» или «Праздник у Петуховых». Добра этого было завались.

Некоторые писатели из славной когорты действительно умели писать, у них не отнять было корневой изобразительной силы; случались очень талантливые, как Шукшин и Распутин, Можаев и Екимов (но это и не деревенская, не «тематическая», а просто хорошая проза). Был несколько менее одаренный, но все равно заметный Белов с пресловутым «Привычным делом». Подверстывали к ним и Астафьева (оказавшегося, однако, много шире любых рамок). Деревенщики отличались от горожан, примерно как кулаки от середняков или, точней, как Россия от Европы: у них в активе было несколько очень ярких, но монструозных личностей, тогда как общий фон деревенской прозы и сельского же кинематографа был удручающе сер. Среди горожан-западников, напротив, было куда меньше по-настоящему одаренных писателей, зато средний уровень был повыше и проза пограмотней.

Даже самые талантливые деревенщики не могли убежать от схемы «город - ложь и разврат, деревня - источник благодати». В ранг благодати возводились все сельские прелести: неослабное внимание к чужой жизни, консерватизм, ксенофобия, жадность, грубость, темнота. По логике деревенщиков выходило, что все это и является условием духовности, - тогда как духовность в России, особенно в сельской местности, всегда существовала как раз вопреки этому. Нечего и говорить, что диалоги в сельских фильмах были невыносимо фальшивы, набор типажей стандартен (упомянутая Нинка из сельпа, веселый балагур а-ля Щукарь, непутевый гулена-бабник, который всех шшупает…), а уж каким языком писали прозаики-деревенщики - никакой Даль не разобрал бы; исключение составлял опять же Распутин с его блестящей, классически ясной прозой. Собственно, в героях Распутина никогда и не было того, что особенно умиляло его единомышленников и товарищей по цеху: он не изображал победительных, грубых и хамоватых персонажей. Он изображал жертв, страдальцев. И в «Прощании с Матерой», в сущности, закрыл тему.

Но существовали же поставщики сельских эпопей, обожаемых обывателем, экранизируемых, затрепываемых: существовали Анатолий Иванов и Петр Проскурин, авторы соответственно «Вечного зова» и «Судьбы», с могутными мужиками и ядреными бабами, которые так и падали в духмяные росы и там с первобытной энергией шевелились. Существовали пудовые нагромождения фальши и безвкусицы, и извлечь из этих напластований какую-никакую правду о судьбе российской деревни не представлялось возможным.

Но ведь художественное качество и не предполагалось. Селяне были преднамеренно избраны глашатаями истины лишь как самые несчастные и безответные: несчастность служила легитимизацией их убеждений (вот, мол, выстрадали), а безответность позволяла нести от их имени любую чушь: они если и читали «Наш современник», то не ради лубков из своей жизни, а ради Пикуля и - реже - Бондарева. Деревенщикам не было никакого дела до реальной жизни деревни. Их подмывало обличить в жидовстве и беспочвенности тот новый народ, который незаметно нарос у них под носом - и в который их не пускали, потому что в массе своей они были злы, мстительны, бездарны и недружелюбны. Их поэзия - что лирика, что эпос - не поднималась выше уровня, заданного их знаменосцем Сергеем Викуловым и почетным лауреатом Егором Исаевым. Их проза сводилась к чистейшему эпигонству. Если бы в России был какой-нибудь социальный слой несчастней крестьянства, они ниспровергали бы культуру от его имени. Так Горький в 90-е годы позапрошлого века клеймил мещанство от имени босячества, обзывал интеллигенцию дачниками, врагами, варварами, а она терпела: босяк, имеет право. В ночлежке ночевал. Это старая русская традиция - оправдывать любую ерунду страданиями говорящего; и потому, желая сказать особенно гнусную и вредную ерунду, говорящий начинает с перечня своих страданий. Горький сам очень хорошо это разоблачил в полузабытой пьесе «Старик», во многих отношениях автобиографичной.

Действие равно противодействию, прогрессисты должны быть готовы к бунту регрессистов, напору энтропии, отчаянным воплям завистников и апологетов дикости. Не припомню ни в одной литературе мира такой апологии дикости и варварства, к которой в конце концов скатилась деревенская проза: все самое грубое, животное, наглое, грязное и озлобленное объявлялось корневым, а чистое было виновато одним тем, что оно чисто. Апофеозом квазидеревенской атаки на культуру стало беснование Куняева против Высоцкого и его откровенные доносы на Окуджаву. То, что новые народные песни вызывали такую кондовую злобу деревенщиков, вполне понятно: это как раз и было свидетельством того, что народ теперь выглядит иначе, что косность и консерватизм перестали быть его приметой. Деревенщики отстаивали не мораль, а домостроевские представления о ней, с гениальным чутьем - вообще очень присущим низменной натуре - выбирая и нахваливая все самое дикое, грубое, бездарное.

Деревенской прозы в России сегодня практически нет. Последними адекватными произведениями на сельскую тему были «Новые Робинзоны» Петрушевской и «Четыре» Владимира Сорокина. Есть серьезный потенциал у Ирины Мамаевой («Земля Гай»), но пишет она пока слишком стерто. Те, кто прочно отождествил русскую деревню с варварством и зверством, сослужили ей плохую службу: всему миру она теперь известна как царство завистников и жлобов, а интеллигенция (самая бездарная ее часть - у нас, как во всяком народе, хватает своих кретинов) ответила почвенникам насаждением еще более гнусного мифа о повальном пьянстве и вырождении. Правда, как всегда, никому не нужна. Как никому не нужна и та сельская Россия, которая ежегодно лишается полутора сотен деревень, отрезаемых от транспорта, застраиваемых коттеджами, безвозвратно стираемых с карты.

* ОБРАЗЫ *

Захар Прилепин

Кровь поет, ликует почва

Два ведра ягод для бабушки Вайнерман

Почва и кровь - говорить об этом сегодня странно и почти неприлично.

Одни тянут почву зубами за стебли - под себя, под себя. Лежат на ней, разбросав загребущие руки и крепкие ноги. Находятся в состоянии войны, хотя по ним никто не стреляет. Хоть бы одна бомбежка, небольшая, мимолетная, - взглянуть, кто из них останется тянуть зубами за стебли, а кто исчезнет, как шумный морок.

Другие кривятся и говорят: какая почва, Боже мой, это первобытно, это пошло, в конце концов. «Есть аргументы посерьезнее? - спрашивают они. - Что там у вас кроме почвы, выворачивайте карманы».

Нет, отвечаю. Аргументов нет. Ничего кроме почвы нет. В карманах ириски в табаке.

У почвы есть несколько несомненных достоинств.

В отличие от нас, она молчит. Можно вслушиваться в это молчание и ловить его смысл: оно мрачное, оно нежное, оно величавое?

И кровь молчалива, и движение ее, как движение времени. Времени тоже можно вскрыть вены, и тогда оно плещет через край, мимо тела, в горячую воду, в скомканное полотенце, в крики близких и любопытный ужас дальних.

Наша почва растворила в себе бесчисленное количество русских сердец. Я очень понимаю, отчего суровые мужики иногда гладят землю руками. Я увидел это мальчиком в фильме «Семнадцать мгновений весны», и потом, когда вырос, еще несколько раз видел, но смотреть на это хуже, чем на женские слезы.

Поведение и первых, о которых мы сказали выше, и вторых, о которых упоминали там же, продиктовано, по сути, одним - мучительным, таинственным, невыносимым страхом смерти.

Первые хотят заласкать, задобрить почву: прими меня нежно, прими меня лучше позже, совсем поздно, давай даже не будем разговаривать сейчас об этом.

Не хочу брать грех на душу, но иногда сдается, что первые хотят прикормить почву другими, пропустить их вперед в этой очереди.

Вторые говорят: ненавижу тебя, почва, ты и меня хочешь растворить, мерзкая, черная земля.

Почва и кровь, по сути, одно и то же. Почва - застывшая, сконцентрированная, тотальная, неподъемная кровь, которую нельзя уже выпустить на волю. Мы носим свою кровь в легком теле, готовя ее к почве. Мы поливаем цветы и хлеба.

Вторые говорят: не хочу ваших цветов, они некрасивые, хлеба ваши невкусны, прогорклы, чужды. «Не дам ей крови своей, пусть питается чем хочет».

«Почему русская почва такая, что из-за нее все время надо убивать или умирать?» - спрашивают они.

Пустой вопрос, всякая почва такая. Главное ее разыскать, почувствовать, что ты врос, закрепился, и тебя не сорвать никаким беспутным ветром. Тогда вдруг становится понятно, что убивать из-за нее, может, и не придется, а уж зажить ради нее - вообще одно удовольствие.

Моя почва - счастливая, легкая, как пух, несущая радость, танцующая мне пьяному в такт, распахивающаяся навстречу, когда хочется упасть.

Это было, наверное, двадцать пять лет назад - четверть столетия прошло, кто бы мог подумать. В соседский дом на лето приехали дед с внуком. Деда так и называли все - Дачник. Тогда это еще было редкостью, дачники. Сейчас все наоборот, одни лишь дачники и остались.

У деда была фамилия Вайнерман, и до прихода новых времен я был уверен, что дед немец. Внука его звали Валей. Валя Вайнерман.

Мы бродили по округе, как Пушкин с Дельвигом, я тогда уже знал эти две фамилии, и мне наши прогулки казались необыкновенно поэтичными. И разговоры наши были неспешны и мудры. Так мне думалось, хотя наверняка мы лишь бездарно воображали и хвастались.

Вообще мы казались тихими подростками, но потом неожиданно для самих себя украли плот у взрослых пацанов с дальнего порядка, и целое лето наполнилось смыслом, бесконечным купанием, ежевечерним сокрытием плота в кустах у мостков, на которых, Боже мой, мать моя полоскала белье вплоть до самой осени, в ледяной уже воде. Это ведь не в книгах у деревенщиков я прочел, это было в моей еще, даже не прошлой, а позапрошлой какой-то жизни. Мать на мостках у черной воды с белым бельем.

И вот к Вале и деду должна была приехать бабушка. Дед оставался к данному событию совершенно равнодушным, а Валя ждал и волновался. Ситуация усугублялась тем, что бабушка приезжала в день своего рождения. Нужно было готовить ей подарок - а что он мог подарить, Валя Вайнерман, мальчик семи, что ли, лет или восьми.

Денег ему дед не давал, да и нечего тогда было купить.

Утром, за несколько часов до приезда бабушки, Валя был у меня, всем видом источая почти невыносимую для детского сердца печаль. На улице начал накрапывать дождь, и это не прибавляло нашим поэтичным душам светлого настроения. Где-то вдали загромыхало, словно кто-то вместо привычных деревенских ковров решил вывесить и отбить огромный лист железа.

- Валя! - вдруг осенило меня. - Помнишь, мы с тобой видели викторию? У Чертановых? -

Чего? - спросил Валя, оживившись, но не веря еще своему счастью. -

Ну, ягоды виктория.

На улице вдарило, да еще со вспышкой, неожиданно и злобно; мы слетели, громыхая детскими костями, с окна и сразу засмеялись своему искреннему, как детство, страху. -

И чего? - спросил Валя, отдышавшись.

Я смотрел за окно, где начался такой дождь, что не стало видно деревянного нужника, стоявшего во дворе, в двадцати шагах от дома. -

А того! Представляешь, как обрадуется твоя бабушка, когда она приедет, а у нее на столе два ведра ягод? -

Два ведра? -

Два ведра. Пошли скорее. -

Давай после грозы, - предложил Валя; на улице громыхало и поливало настолько бурно, что даже в доме приходилось разговаривать во весь ломкий голос. -

С ума сошел, Валя? Надо сейчас, пока все попрятались.

Взяв в кладовке два огромных ведра, нахохлившись, мы вылетели на улицу, как сумасшедшие воробьи, сразу же безудержно заскользив на грязи и вымокнув до последней синей жилки.

В грохоте и ливне мы, ежесекундно сбиваемые с ног, добрались до огорода, пролезли, узкоребрые, меж досок и начали собирать ягоды.

Мир был полон грозой и дрожал, как передвижное шапито. Земля пузырилась вокруг нас, словно живая. Глаза заливало ледяным кипятком. Грядки смешались, будто их растерли по огороду тяжелой ладонью. Ягодные листья никли к земле. Ягоды влипли в грязь, и чтобы извлечь их, приходилось черпать землю, обильно загоняя ее под ногти.

Трясущиеся и хохочущие от ужаса, в безумных вспышках громовых, мы бросали в свои железные, полные воды ведра сгустки грязи в форме сжатой детской ладони, несчастные обрывки листьев и редкие ягоды, раздавленные в наших руках.

Мы вытирали глаза и рты, и рты наши были черны, а бесстыжие глаза грязны, даже дождем не смывало эту грязь и черноту.

И когда меня спрашивают, что я знаю о почве, я отвечаю: знаю все. Я черпал ее, кормился ею, мазался ею, ползал по ней на животе. Знаю, что когда вокруг гроза, на почве растут ягоды, и сердце толкает кровь так, словно взмахивает крыльями.

Теперь моей почвы касаются легкими стопами мои дети - и кто же мне докажет, что говорить о почве дурно.

Вчера видел: сын двухлетний снял под яблоней сандальки, поднял яблоко с земли, ходит-покусывает, иногда снова присядет и смотрит на розовые пяточки: не налипло ли чего от куры или от гуся, - пахнет противно, зато смотрится на пяточке красиво, как акварельный мазок.

Встанет, идет дальше, делает бессмысленные круги, кругом птицы и солнце.

Растворенные в почве сердца его деда и прадеда ликуют, поддерживая эти пяточки, - я уверен в этом ликовании, как в своем имени.

Кровь моя поет беззвучно. Сейчас тоже пойду сорву себе яблоко.

Дмитрий Ольшанский

Инсталляция или смерть

Проблески жизни на веницийских камнях

На минуту старик растерялся.

- Вы приезжий? - спросил он. - Вы не живете здесь?

- Нет, не живу, - сказал я.

- Ну, значит, вы хотите посмотреть могилы, - сказал старик. - Гробницы, знаете, закопанные люди, памятники.

- Я не хочу смотреть ваши могилы. Зачем это мне?

- Может быть, вы посмотрите надгробное окно?

Я не согласился даже на это, и старик выпустил свой последний заряд.

- У меня есть там внизу, в склепе, пара черепов. Идемте же, посмотрите черепа. Вы молодой человек, вы путешествуете и должны доставить себе удовольствие.

Тут я обратился в бегство и на бегу слышал, как старик кричал:

- Посмотрите черепа! Вернитесь же, посмотрите черепа!

Джером Джером

I.

Четыре часа заполдень и полтора графина сухого, церковь Санто-Стефано и жареный окунь: я сидел на площади, покинутой даже американскими пенсионерами, в дремотном одиночестве, не имея сил и желания подняться. Надо бы посмотреть Фрари, пора допивать и отправляться во Фрари, - убеждал я самого себя, поглаживая запотевший стакан. Куда там: венецианские campo устроены так, что околачиваться на них можно вечно, - и если бы тревожное, беспокойное чувство туристической вины не погнало меня в сторону францисканского храма, я бы, верно, так и остался в кафе, любуясь запертыми черными ставнями окрестной готики, сокращая усыпляющий винный запас. Правда, я уже знал, что пьяную лавочку по всей Венеции закрывают с закатом. То был мой первый закат.

Я приземлился возле Лагуны за день до этого и почти сразу же оказался предоставлен себе. Друг мой Глеб, тамошний житель, к которому я прилетел, вынужденно отбыл в Россию, едва меня встретив. Впрочем, он успел показать мне нечто существенное. «Что вы хотите смотреть?» - «Тлен, пыль и камни». - «Извольте». Мы поднялись на колокольню острова Сан-Джорджо-Маджоре («И вам наверх, ребята?» - покосился на нас русский лифтер), парой монет бросили лучик на «Тайную вечерю» Тинторетто, зашли в самую лучшую, по словам Джозефа Б., подворотню на свете, выпили spritz, непременный местный напиток безделья и праздности. Глеб показал мне места, некогда обжитые Вяземским и семьей Фикельмон, с моста Академии махнул рукой в сторону коллекции Гуггенхайма (я по-хрущевски нахмурился) и, наконец, в непосредственной близости от моста Вздохов завел меня в ренессансный тюремный подвал.

Вот оно! Склепы, карцеры, цепи, подвалы! - начал я восторгаться. Не тут-то было. В бывшей тюрьме прогрессивно мигали и крякали телевизоры, крутились прожекторы, и механический голос сообщал концептуальную весть на дальневосточном наречии. «Современное искусство, биеннале, корейцы», - улыбался мне Глеб, объясняя, а я вертел головой: в том, как беспечно и ловко среди темных камней были разложены праздничные «артефакты», было что-то неправильное. Что-то чужое для камня. «Лучше уж быть здесь арестантом, чем куратором», - хотелось пожаловаться, но из вежливости к голосящим на все лады произведениям я промолчал. В ту же ночь мне отдали ключи от мансарды палаццо графини де Полиньяк, а до того - семьи Контарини, выход с лестницы справа на улицу, слева - прямо на пристань Большого Канала. Я распрощался с хозяином и остался на всю неделю один. Завтра иду смотреть церковь Фрари, - порешил я, укладываясь.

Наутро, ковыляя через мост Академии, я еще раз взглянул на музей Гуггенхайма, эти «наносы дряни», как выругался классик. Эрнст, Малевич, Дюшан и Дали, рождение, прости Господи, жидких желаний. Хорошо, что они хоть не ставили в древних камерах воющие телевизоры. Зачем и кому, кроме чертей и балбесов, нужно видеть их именно здесь, по соседству с храмом Салюте, где резная Мадонна спасает Венецию от чумы? Стало быть, от новейших ис кусств не спасла и она. К счастью, меня ждет Беллини. Но, с поправкой на окуня и сухое, к нему я подался значительно позже, побаиваясь ажиотажа. И не напрасно: около Фрари всегда столпотворение, а я уже еле стоял на ногах от жары и графина. Пенсионеры, блондинки, экскурсанты, матерящиеся на родном, японки с мороженым, арапы, недозволенным образом продающие сумки, и снова пенсионеры - в гондоле, с нанятым аккордеоном.

«Как смешно, - думал я, глядя на ровную стену из спин, рюкзаков, длинных локонов и ядовитого цвета маек. - Та девушка, в десяти шагах впереди, под руку с кавалером, странным образом напоминает другую, мне донельзя знакомую. Рост, фигура, походка». Я чуть ускорился, догоняя, - и гулявшая пара моментально перестала казаться забавной. Дело в том, что на свете есть люди, которых, как бы вы того ни хотели, вы уже не научитесь не узнавать.

II.

Десять лет назад мы познакомились в университете. Невест положено было отыскивать на филологическом, там же развивались и сюжеты с менее удачным финалом. Она была преувеличенно ти хой, домашней: мягкий голос, роди тельский дом, конечно, на метро «Аэропорт», прилежная расшифровка днев ников одного довольно унылого славянофила, вязаный свитер, интересный моим неумелым рукам второкурсника. Я был ужасно влюблен: водил ее по бульварам, пугая рассказами о художнике, что лаял в те годы собакой, и еще об одном, драчливо-сортирный промысел которого вряд ли был правильной темой в процессе ухаживаний, но мне уж очень хотелось соригинальничать. Да что уж там - мне страсть как нравилось современное чудо-искусство, такое лихое и бравое, а также «вменяемое и адекватное в выборе дискурсивных стратегий», как писали в тогдашних журналах. В восемнадцать лет еще не стыдно быть умным и очень продвинутым. Ей, кажется, нравилось, что я нес, - до меня о перформансах с актуальными акциями она и не подозревала.

А потом она меня бросила. Кажется, не за-ради кого-то, а попросту я ей наскучил или были иные причины, мне до сих пор неведомые. Я очень долго страдал, причитал, ныл и надоедал ей, уже безразличной, а после, наконец, успокоился. Кроме меня, она вроде покинула и славянофила, получила диплом, переехала в менее интеллигентный район, а еще, сильно позже, завела себе долговязого недоросля. Того самого, что таращится на меня возле Фрари - пока я сообщаю ей, шокированной моим появлением, что, мол, приехал, недавно, у друга, Беллини, впервые, мансарда, сухое, походка, нечаянно, рад. «А ты на биеннале?» - спрашивает она уверенно. Я сомневаюсь, как лучше ответить. Нет, я скорее по части камней и церквей, инсталляции - это, конечно, достойно внимания, но в этот раз без меня и т. п. Выясняется, что она здесь по делу: занимается русскими выставками, важный куратор и специалист по контемпорари арт. Я уважительно что-то поддакиваю. Им нужно на самолет, извини, было мило так встретиться. Провожая глазами куратора под руку с некуратором, уходящих по-быстрому прочь в совершенно чужом городе, я понимаю: Беллини и Фрари сегодня меня обо ждут. Я присаживаюсь в первом попавшемся заведении и предсказуемо выбираю холодное и дешевое. Когда небеса издеваются, грешники от огорчения напиваются.

Они опоздали на самолет. Я был найден по телефону все в том же кафе (позади еще полграфина) и торжественно обещал приютить их - ибо семья Контарини, графиня де По линьяк и друг мой Глеб отлучились на время. Мы принялись жить втроем в одной комнате, в разных углах. Той же ночью, глядя на их суету возле простынь, дорожных баулов, расчесок, сорочек и джинсов, я думал о том, сколько раз нечто схожее повторялось со мной - в роли того же нескладного мальчика, что готовится спать рядом с ней. Вроде того, но другого. Он, кажется, изготовляет арт-видео - надо полагать, актуальное и дискурсивно продвинутое. Исполать ему. Но как она ладно, прелестно сидит на подоконнике - церковь Санта-Мария-дель-Розарио в полутьме за окном ей так гармонично подходит. Я обнаглел и спросил у видеомейкера, сколько лет ему. Два дцать. Когда я гулял ее всеми бульварами, ему было десять. А когда переживал и отчаивался - уже одиннадцать? или двенадцать? Я позабыл. Только они улеглись, обнялись и заснули невинным сном благопристойных гостей, я обнаружил, что не чувствую ничего. Нуль, пустота и глухая могила - на том месте, где у мальчика-второкурсника была ревность к дневнику одного несомненно унылого славянофила и еще уйма прочих страстей. Брысь, немедленно спать. В Венеции сон недолгий - до первых колоколов.

На другой день я затащил их смотреть францисканскую церковь - другую, не Фрари, поменьше и тише. Впрочем, и там есть Мадонна Беллини. Пока мы туда шли, я молчал и прислушивался к разговору. «Перформативная стратегия этой акции указывает на трансгендерные амбиции», - бубнил ее милый друг, и что-то еще про Лакана. Судя по их обсуждениям, вся Венеция, город зеленых ступеней, ведущих к воде, православных святых на уцелевших от Византии иконостасах, кривых и глухих закоулков и спрятанных, тайно цветущих дворов, была столицей радикального, репрессивного, речевого, репрезентирующего им обоим что-то важное жеста. Жеста, не образа, - образам я пошел поклониться один, покуда они продолжали беседовать об артефактах. В храме Сан-Франческо-делла-Винья было пусто, один только монах в тонких очках и сандалиях на босу ногу без всяких эмоций смотрел на то, как я неправильно перекрестился. Туризм стоит схизмы. Я хотел было вернуться на улицу, но обнаружилось, что есть другой выход.

Рядом с церковью оказался незаметный для посторонних кладбищенский дворик. Могилы были вмурованы в каменный пол. Я, как зачарованный, принялся кружить перед ним, напрасно пытаясь понять, кто был здесь похоронен, когда, сколько здравствовал и в каком был чине. Здесь было то, что я искал. Чужая и уже прожитая жизнь, ее пыльные, ветхие знаки есть главный смысл куда-либо ездить, ведь не в поисках же «острых ощущений и позитивных развлечений» я сюда направлялся, а только за памятью - мертвой, но оттого не менее драгоценной. Однако, увлекшись камнями, я не увидел самого главного. Чуть позади, в глубине, прямо на стертых веницийских могилах, - стояли объекты и артефакты. Картонные граждане, почему-то без головы, покачиваясь, изъясняли неведомый мне арт-проект. Прямо над воротником к ним была прикреплена электронная надпись бегущей строкой, равно мне непонятная. Мои спутники, до сих пор скучавшие, оживились. Оказалось, что безголовые чучела, возвышавшиеся над гробами, здесь зачем-то нужны, и их скрытое предназначение требует острой дискуссии прямо сейчас. Я было отвернулся, но не удержался - и посмотрел краем глаза на них, споривших о своем, дискурсивном. Высоченный, румяный видеомейкер в красных шортах был, конечно, всем плох с точки зрения строгости темной могилы, на которой стоял, - но ведь именно он был счастливо влюблен и почти что женат, именно он, а не я и уж тем более не покойник, прах которого он попирал нарочито небрежными кедами. Ну а что до нее - почему-то спустя десять лет я по-прежнему думал, что нету такого наряда, в котором она может выглядеть дурно. Я вздохнул, подошел к ним, переступив через гробовой камень, и попытался встроиться в разговор об актуальных стратегиях.

III.

Через два часа после их вторичного - и успешного - выезда в аэропорт я сидел на Санто-Стефано. Рыбный день был вчера, поэтому только графин составлял мне компанию. Я уже более чем изрядно набрался, и даже Беллини, еще не виденный в церкви Санти-Джованни-э-Паоло, не отягощал мою беглую совесть. Как же так вышло, что она появилась и отбыла восвояси, не оставив прежнего второкурсника в клочьях? Неужели меня даже не раздражает куратор в обнимку и под руку с некуратором? Почему я в своем добродушном, нетрезвом, туристическом мареве симпатизирую жертвам биеннале? Гроб, пожалуй, бывает неправ в своей безукоризненной ясности: и тому безобразному миру, что шумит наверху, должно быть свое место. Оно заодно продлит жизнь каждому темному камню, могильному или тюремному, дав ему новый, румяный сюжет. Так же и мне, одинокому неразумному пьянице, пригодилась моя высокохудожественная бывшая половина.

Рядом со столиком, на стене я приметил афишу. Некая знаменитая англичанка приглашала посетить ее новый перформанс. Она будет встречаться со всеми прохожими и из них выбирать - то ли объекты, то ли артефакты для своего, вестимо, трансгендерного проекта.

Я спросил у официанта расчет и отправился на встречу с современным искусством.

* ЛИЦА *

Погорельщина

Коллективизация глазами детей

Александра Константиновна Голубева, деревня Монастырское Костромской губернии

Я родилась в центре русской земли, в Костромской губернии. Ближайшим городом, в семнадцати километрах от нас, был Галич. К моменту, когда я стала что-то помнить, монастыря действующего уже не было: стояла очень красивая церковь старой постройки и здание приходской школы, где я и училась. Наша деревня, в свое время приписанная к монастырю, была зажиточная.

Меня воспитывали тетки, сестры отца. Мать умерла, когда мне было два года, отец снова женился, и в новой семье появились другие дети. Но жили мы все в одной деревне.

Во времена моего детства и юности, вплоть до Великой Отечественной, наша деревня состояла из тридцати пяти - сорока домов. Жизнь до колхоза я помню хорошо. Вокруг деревни было шесть огороженных полей, и там у каждой семьи своя полоса или участок. Но на каком поле что сеять - озимые, яровые, клевер, пар, лен, картофель, - решал сход, и все подчинялись этому решению. Если кто не управлялся с уборкой, приходили на помощь всем миром. Луга были общие, косили все вместе и вместе убирали сено в стога. А зимой привозили по санному пути в село, раскладывали посреди деревни копнами и делили по жребию. На первое время индивидуальные участки для травы были только около овинов, где сушили и обмолачивали хлеб. Хлеб обмолачивать тоже соединялись по две-три семьи. Всем миром нанимали одного или двух пастухов для скота, пастбища были в трех километрах от деревни, в лесу. Пастухи ночевали и питались по очереди в каждой семье по две-три ночи, и каждый старался кормить их получше.

В летнюю пору работали в поле от зари до зари, то есть по четырнадцать-шестнадцать часов. При этом еще надо поработать в огороде, загнать домой скот, подоить корову, а женщинам испечь хлеб и приготовить еду. Деревня была не бедная, даже наоборот: в каждом доме одна-две коровы, лошадь, две-три овцы, куры, поросенок. Но только в двух-трех домах были наемные работники, их брали на лето, когда хозяин уезжал в город на заработки, а жена оставалась с маленькими детьми.

Посреди нашей деревни стояла часовня с иконой святого митрополита Ионы и другими иконами. Моя бабушка Анна Афанасьевна была там хранительницей ключей, в праздники зажигала лампады перед образами. Там проходили молебны, в них участвовали все жители деревни. Продолжалось это, видимо, до начала тридцатых годов, так что помню я это смутно. Но часовня сохранялась, еще в середине семидесятых стояла на месте; не знаю, что с ней сейчас. К сожалению, в детстве я никогда не спрашивала у бабушки о происхождении этой часовни.

Агитировать за коллективизацию начали где-то в тридцатом году. Жители опасались: поговаривали, что будут отбирать землю. Но пропаганда была очень упорная. Вступить в результате решились тридцать пять семей. Крестьяне записывались в колхоз, а затем со слезами сводили в общую конюшню лошадей с соответствующим скарбом. Но колхоз был маленький по численности, весь управленческий аппарат состоял из председателя, бригадира и счетовода, а поскольку многие работы и ранее выполнялись всем миром, к колхозу, по-моему, привыкли быстро. Тем более что в личном пользовании был оставлен весь скот кроме лошадей и приусадебный участок. Не вступили в колхоз только одинокие, старики. Жила у нас, например, на окраине деревни бабушка, травы собирала и гадала на картах - зачем ей?

Первым председателем колхоза стал мой двоюродный брат Сергей Александрович Романов, ему было тогда двадцать пять лет. Позднее он был еще и директором маленького маслосырзавода, где работали не больше восьми человек, а изготовляли сыры и масло высшего качества для экспорта. На трудодни колхозники получали хлеб, сало, картофель. Молоко в каком-то количестве сдавали как налог. А затем, после перерасчета налогов, можно было его уже сдавать, получая взамен масло и сыр по коэффициенту, видимо, выгодному для крестьян. Помню, что этим многие пользовались. Возчики за молоком приезжали прямо в деревню.

Много разговоров идет о раскулачивании. Нас процесс раскулачивания коснулся мало, хотя наши крестьяне по уровню достатка были середняки. В какой-то момент в районе стали удивляться: как, мол, такое большое село, и ни одного кулака не нашли? В результате раскулачена была семья наших соседей. Семья эта состояла из мужа с женой и трех взрослых незамужних дочерей-вековух. Все трудились, иждивенцев уже не было, поэтому жили зажиточно, без наемного труда, и замкнуто. И вот, когда поступило распоряжение про раскулачивание, деревенский сход собрался и решил, что они самые богатые, детей маленьких у них уже нет, да и не любили их в деревне. Куда они были выселены, никто никогда не узнал. Бабушка моя рассказывала, что все вещи остались, и даже лошадь стояла посреди двора. Лошадь решено было забрать в колхоз, все равно никто бы ее себе не взял. А в их доме потом сделали ветеринарную службу.

Еще четыре самых зажиточных семьи успели уехать в город до раскулачивания, одна в Москву, остальные в Ленинград. Связи с городом у крестьян Костромской губернии всегда были, так как мужчины часто уезжали на заработки и почти все имели строительные специальности.

После организации колхоза директор нашей четырехлетней школы пробил школу-семилетку. В соседней деревне остались два здания барской усадьбы. Он сумел получить их, отремонтировать, и в них заработала школа рабочей молодежи. Я окончила там семь классов, а потом уехала в Галич учиться в техникум. Директор школы, Никитин, все говорил родителям: «Следите, чтобы она обратно не вернулась!» Я через год действительно вернулась: мне как-то показалось, что учителя в техникуме невнимательны ко мне. И год проработала в колхозе. Но тут ребята, кто посмелее, поехали поступать в техникум уже подальше, в Кострому, и я подалась с ними. А потом перебралась учиться в вуз в Ленинград.

По рассказам бабушки и моей двоюродной сестры Ларисы, колхоз и во времена Отечественной войны еще был сильным, несмотря на то что почти всех мужчин призвали в армию. В деревню приехало много эвакуированных из Ленинграда и тех, кто перед войной перебрался в крупные города. Все они трудились в колхозе. Полное разорение началось после войны. Многие мужчины погибли, а выжившие остались в городе, старики дожили свой век и ушли в мир иной. В первые послевоенные годы было очень голодно, налоги были высокие, но деревня продолжала существовать. А потом началось укрупнение, и оставшиеся в колхозе три семьи перебрались в соседнюю деревню Покровское, в их числе и моя сводная сестра по отцу Валентина. Так прекратила свое существование моя родная деревня Монастырское.

Матрена Григорьевна Грашкова, деревня Куликово Тульской области

Наша деревня располагалась на месте Куликова поля, поэтому рядом с околицей, прямо на пашне, стоял памятник Дмитрию Донскому, а рядом золотой крест. Когда немцы пришли в деревню, они собирались снять этот крест, но не успели: наши перешли в наступление и погнали их.

Когда начали раскулачивать, мне было всего одиннадцать лет. Я младшая в семье, а еще наших было кроме папы и мамы две сестры, обе замужем, два брата и дядя.

В нашей деревне были четыре дома, о которых говорили, что там живут ку лаки, и наш дом был именно таким. Не знаю почему. Все вместе жили и трудились, как сейчас фермеры трудятся, никогда никого не нанимали, работали только сами. У нас была корова и две лошади, поэтому считалось, что мы зажиточные. Как определяли, кто бедный, а кто богатый? Этого я не знаю. Как-то на глаз.

Рядом с нами жили три незамужние сестры, старые девы, и с ними брат. Семья Романовых. Все очень рослые, сильные, работать бы и работать. Но работать они не хотели, так, картошечку на огороде сажали. Земли у них при этом было достаточно, но она стояла без дела. А как только праздник, особенно Пасха, они всегда ждут, что им принесут какие-нибудь гостинцы. Ну, и мы им носили, и другие тоже: молоко, творог, сметану. Пасха есть Пасха. Мать, бывало, скажет: «Давай, отнеси Романовым пирожков - праздник». Иногда и мясо носили. Правда, куры у них были свои. Но все равно считалось, что Романовы бедные. А они просто не работали никогда, нас же считали кулаками, хотя мы никого не нанимали, не обирали и земли лишней не имели.

В колхозе была вражда. Был, например, один человек, который высматривал, кто живет побогаче, а потом куда-то ходил и рассказывал об этом. Одна женщина, которую хотели раскулачить, как-то раз поехала с ним в райцентр, а вернулась она одна. Были слухи, что по дороге она этого осведомителя придушила, но расследование не проводилось, некому его в деревне проводить.

Говорят, были у начальства планы в каждом районе найти сколько-то кулаков. А может, дело было в том, что отец мой не пошел в колхоз. Между прочим, он с колхозом поделился, лошадь туда отдал, и думал, что все будет нормально. Однако сам в колхоз почему-то вступать не хотел. Уж и не знаю почему, я тогда маленькая была и не спрашивала. С отца-то все и началось: вначале забрали его, ну а за нами пришли чуть погодя, когда папа уже отбывал ссылку в Актюбинске.

Это было зимой 1930 года. Забирали ночью, чтобы никто не видел. Кстати, муж сестры моей был у нас в деревне председателем колхоза, только нам это не помогло. По закону он должен был присутствовать во время нашего выселения. И даже было назначено, в котором часу он должен к нам прийти. Но он не пошел, не мог на все это смотреть, наверное. Пришли три совершенно незнакомых человека, одеты как-то по-особенному. Нас всех разбудили. «Одевайтесь! С собой ничего не брать, только то, что в дорогу». Мы, дети, конечно, испугались и в слезы. Но они знали, наверное, что в таких случаях делать: у них были с собой конфеты карамельные. Уговаривают нас, а сами дают конфеты. А мы в деревне конфет этих никогда не видели. Обрадовались и кричим: «Мама, поедем! Мама, поедем! Собирайся! Конфеты будем есть». Мама, конечно, ни жива ни мертва была.

Нас очень долго везли в товарном вагоне, как скотину. Сидеть там было негде, одни голые доски. Постелили кто бумагу, кто тряпье, так и сидели всю дорогу рядком. Правда, забыла я сказать: было в этом вагоне отопление, такая небольшая печка. На остановках дозволялось выходить на какое-то время.

Нас долго везли по степям. Однажды, когда поезд остановился, нам сказали, что всем до одного нужно выйти из вагона. Это был Казахстан. Станция называлась Кустоде. Но на самой этой станции ничего не было, всех выгрузили в чистое поле. Железной дороги дальше тоже не было, одна сплошная степь, покрытая снегом. Поезд ушел обратно, а мы остались. Как в вагоне, так и здесь сели, прямо на землю. Посидели, померзли - надо искать, чем от ветра укрываться. Побродили вдоль рельсов, притащили какие-то шпалы и стали строить из них не шалаш, а такую, знаете, хлипкую хибарку, дом-карлик. Потом, конечно, построили себе дома получше. Нас заставляли копать арыки для орошения полей и платили за это небольшие деньги. На новом месте остались мама, дядя, жена его, мои сестра и брат. Мать почему-то скоро отпустили, и она имела право поехать даже в Москву, а остальных держали в Кустоде, так было кем-то решено. Мама взяла меня с собой, но уехала мы не в Москву, а в Актюбинск, где тогда находился папа. Приехали, нам говорят: «Он в больнице». Приходим туда. Папа лежит весь опухший, и живот, и ноги. Подняться не может, просто лежит и плачет. Мы посидели немного и слышим: «Все, хватит, уходите». Когда вышли за дверь, нас предупредили, что отец долго не проживет. Так оно и случилось.

Когда мы с мамой вернулись к себе в деревню, там уже все было по-новому. В нашем доме устроили ликбез, взрослую школу. Поэтому поселились мы у маминой сестры. Муж моей сестры, тот самый председатель колхоза, устроил меня в школу. Через некоторое время отпустили моего дядю, отцова брата, но в его доме уже жила другая семья. Какое-то время я училась, а в тридцать седьмом поехала в Москву к старшему брату и поступила на гладильную фабрику. Походила - вижу, не выдерживаю этой страшной жары. Ушла оттуда и устроилась на пивоваренный завод. Там и работала, а в войну, как все, рыла противотанковые рвы. В документах у меня не было записей о том, что я раскулачена. Может, что-то у дяди и братьев было написано, не знаю.

В 1952-м всех наших из Казахстана вернули, а потом реабилитировали.

Владимир Семенович и Екатерина Васильевна Царины, деревня Новая Касимовского района Рязанской области

В.С. Семья у нас была девять человек, отец был бондарь. В 1930-м отца раскулачили за использование наемного труда. А какой у бондаря наемный труд? Двуручная пила у него была, и зимой, когда дерево заготавливали, чтобы пилить сподручнее было, нанимал себе помощника. Вот и весь наемный труд. Дали ему сначала индивидуальное задание: к такому-то сроку сдать сколько-то пудов зерна, столько-то пудов картошки и так далее. Выполнить нереально. Потом лошадь отобрали, а он стал возражать. Ночью встал, эту лошадь отвязал. У нас там неподалеку цыгане стояли, он им ее продал. А потом у нас все отобрали, а отца посадили.

Пришли к нам описывать имущество. Видят, шуба в се нях висит - описали. Тулуп отцовский - описали. Швейную машинку - описать! Мать говорит: швейная машинка не наша, не отдадим! Машинка сестры моей была, она уж замуж вышла. Все равно описать! Активисты из местных лютовали особенно. Они, конечно, знали, у кого какие вещи, ничего не спрячешь. Чуть что: «А где у тебя вот это вот?» Один самый яростный был. Он при царе жандармом служил, а потом ловко переметнулся, стал активистом. Но все равно в тридцать седьмом году его забрали. Воронок приехал, смотрим: ведут. И все, больше ни слуху ни духу.

И вот все описали, все отобрали. Дом отобрали. Корову отобрали. Кладовую отобрали. И мастерскую отобрали, и баню, все ломали, разбирали. Как дом ломали, помню. Воскресенье было. Приехало подвод, наверное, штук двадцать. А отец сам стал им помогать дом ломать. Люди-то, которые приехали, они в руках топор не держали. Не знали, с чего начать. Гвоздя никогда не забивали и как его вытащить, тоже не знали. Неграмотные были. Вот отец не выдержал смотреть, как они мучаются, и пошел, начал доски отрывать.

Дом, как доломали, отвезли в другую деревню. Сначала это был, наверное, сельсовет. А потом отдали под клуб. Это я со слов отца знаю, он потом уже уходил на заработки как раз в те края и видел наш дом. А кладовая была кирпичная, ее разобрали и школу построили. Тогда как раз колхоз свое строительство организовывал, свою жизнь. Кирпич нужен был, а кирпича нигде, в области даже, не найти было. Вот наша мастерская на школу и пошла. Церковь еще была на горе, ее тоже разобрали.

А потом деваться было некуда, и вступил отец в колхоз. У меня справка есть из архива, там все напутано: «Отсидел восемь лет». Никакие восемь лет он не сидел. Год-полтора лес валил. Потом вернулся домой. А дома нет, ничего нет. Вот он пришел и сел писать заявление в колхоз. Еще у нас была промартель такая, делали сани, телеги, бочки. У этой промартели была договоренность с колхозом, чтобы мастеровых людей в нее отпускать. Вот он зимой там работал - в колхозе зимой какая работа? А летом всех с промартели снимали, и все они ехали на поле. Вот так он колхозником и был до самой смерти, пенсии никакой не заработал. Старик уже немощный, семьдесят девять лет, и работать не мог, и пенсию не получал. Ее тогда и не было, это Хрущев потом уже стал назначать пенсии колхозникам.

Е.В. У нас семья была большая. Нищие мы были. Отец умер, когда мне было девять месяцев. Мать одна нас поднимала. Была корова, лошадь была. Стали организовывать колхоз, а мать в него не пошла. Ей лошади было жалко. Что я, говорит, без лошади буду делать. Семья большая, то сена надо привезти, то еще что. Вот нас и стали обирать. Пришли как-то, а у нас ничего не было, только картошка. Выгребли всю картошку, ничего не оставили. Бабушка старенькая, говорит: «Ой, сынки, оставьте хоть на похлебоцьку!» А они выгребли все. И там еще у нас корзиночка стояла, в ней было штук пять яиц. Один говорит: вот я чего нашел, тут яйца. А другой ему отвечает: за чем пришел, то и бери, лишнего не трогай.

А потом, тоже ни за что, отобрали сундук. У нас была тетка, мамина сестра. Она вышла за вдового, а он был богатый раньше, у него от первой жены много добра осталось, сарафаны всякие, платки шерстяные. Тетка матери и говорит: ты давай у себя спрячь куда-нибудь, у вас искать не будут. Взяла и сделала из всего этого постель, матрас надела и привезла к нам. Положили на наш сундук. Потом все-таки к нам пришли искать их барахло. А мать неловко поступила: нас обыскали, сундук посмотрели, там, конечно, ничего нету, только материно приданое бедное, они-то другое искали совсем. И хотели уходить уже. Мать стала поднимать эту постель обратно на сундук, а постель-то тяжелая. Они сразу внимание обратили и все это отобрали, и сундук наш тоже отобрали. А на сундуке лежали мои валеночки, только-только их сваляли. Я как начала плакать: «Отдайте мои сапоги!» Мне их отдали, уж больно плакала. Вот так вот. Разоряли почем зря, ни за что, вдовую женщину. Я была у матери пятой, все девочки. Одна сестра была инвалидом. Она не росла, маленькой осталась, и язык во рту не помещался. Да бабушка старенькая. И все равно разорили. Есть было нечего. Мы все ели. И лебеду, и листья липовые. Корни какие-то копали, мама их сушила. Я еще с бабушкой ходила в церковь, она покойников обмывала. Как помрет кто, за бабушкой посылали. А она меня с собой берет, по поминкам, в церковь. Вот так и выживали. А потом уже, конечно, в колхоз вступили. Наше поколение было не счастным. И детство, и юность - все тяжело было.

Клавдия Алексеевна Глущенко (Нечаева), село Казинка Валуйского района Костромской области

Тогда эта земля еще называлась ЦЧО, Центрально-Черноземная об ласть. Наше село где-то триста - триста пятьдесят дворов, половина из них зажиточные. То есть те, у кого было по две коровы и лошади, ну и подсобное хозяйство: свиньи, овцы и так далее. Все, кто хотел работать, кому здоровье позволяло, все жили нормально. Перед революцией в селе земство даже построило две школы и больницу. Наша семья тоже считалась зажиточной. Дедушка с бабушкой, папа с мамой, Георгий Кириллович, брат папин, и я с двумя младшими сестрами. Я с самого малолетства за ними смотрела, ведь тогда как: родила мамаша, посидит дома месяца два и снова в поле. Младенца брали с собой, на оглоблях от повозки подвешивали люльку. Родители работают и тут же я при деле.

Дундук, прадед мой, был в числе пяти мужиков, которые до 1917-го имели сбережения в золотых монетах. Он их всегда носил с собой, в мешочке на поясе, даже спал с ними. И был в селе купец Соколов, хозяин маслобойни, который чувствовал, что скоро революция и надо сбегать. Он знал, у кого из мужиков есть золото. Вот он собрал их и говорит: «Чего вам его таскать, тяжесть такую, давайте поменяю по выгодному курсу на ассигнации». Дед пришел довольный: теперь легче носить, бумажки можно и в сапог прятать. И в ночь дня через три Соколов исчез, а тут как раз и революция, на том и конец.

Папа мой Алексей Кириллович до революции служил в Петрограде, в Преображенском полку. В Семеновском были все до одного рыжие, а в Преображенский брали высоких, черных, с карими глазами. В феврале они поддержали Керенского, а после он же их и расформировал как неблагонадежных. А в деревне у нас началось: сегодня белые, завтра красные, белые отца забрали, а через некоторое время опять красные. Штаб расположился у нас: дом-то большой, в нем всегда останавливались начальники, даже в сорок первом штаб немецкий квартировал. Так красные бабушку и маму чуть ли не к стенке: признавайтесь, где ваш сын. Ну, слезы, объяснения всякие: вот у нас дети малые, вот мы старики… А папа тем временем как раз бежал от белых из-под Ельца и шел домой полторы недели, пешком по ночам пробирался. И как раз когда они бабушку допрашивали, смотрят в окно - а он идет по огороду! Все так и замерли, тогда ведь просто все было. А он входит смело, поздоровался с ними и рассказывает, что отстал от красных, от другой части (никаких же документов не было), семью навестить. Они ему: «Хочешь у нас остаться?» - «Конечно». И в тот же день ушел с ними. Потом, при коллективизации, это нам очень помогло.

Во время нэпа продовольствие в деревни не завозили, зато стали появляться промтовары - ситец, сельскохозяйственный инвентарь. И население вздохнуло: будет подниматься деревня в развитии. Папа был очень доволен этой политикой, у крестьян зажиточных завелись новинки, было куда расти. Мужчины у нас в семье все были работящие, крепкие, среди деревенских мужиков они пользовались большим авторитетом. Я вот хорошо помню: четыре раза в год, на Казанскую (это у нас престольный праздник был), на Покров, на Новый год и весной на Сороки, в Казинке была ярмарка, карусели ставили. Дундук сидел в эти дни на крыльце, борода у него белая-белая была, длинная, развевалась по ветру. А по улице подводы одна за одной, и все мужики проезжие снимали шапки и кланялись: «Семен Афанасьичу!» Значит, было за что кланяться. Этот авторитет от него и к папе моему перешел, Алексею Кирилловичу. Во времена папиной молодости принято было хохлам с москалями на кулачках драться, где раньше дом стоял купеческий, это была у них нейтральная территория. Собирались весной или осенью, потому что летом некогда было дурачиться. И, как рассказывали папины сверстники, когда появлялся Алеха, хохлы сильно настороже были, потому что у него кулак, как махотка. Это горшок такой глиняный.

А потом, он ведь умный был и считался грамотным. Окончил школу двухклассную. Много очень читал, все книги в библиотеке учительской, я еще удивлялась, откуда у него время на это, ведь с утра до вечера работа. Когда в 1917 году он служил в Лифляндии, солдаты дом господский разграбили, так все тащили ложки серебряные, а он привез чемодан книг. И всегда выписывал газету «Правда», а нам «Пионерскую правду». И очень важно было для семьи, когда по вечерам садились все вместе, и он читал вслух. Мама умела только про себя, по складам, а между тем потихоньку всю «Анну Каренину» прочла. И расписываться умела, хоть с трудом, но полностью: Нечаева. И вот наступил момент, когда надо было ликвидировать на селе безграмотность, так что же? Не могли учителя такое количество народа потянуть, вызвали папу в сельсовет, поручили ему этим заниматься. И по вечерам в нашем доме при свете керосиновой лампы собирались бабы, человек по десять, и учились по букварю.

Благодаря папиному авторитету мы и спаслись, когда началась коллективизация. У бабушки было три брата, они организовались с отцом и приобрели инвентарь: сеялку, веялку, какой-то плуг необыкновенный. Вот за это их потом и раскулачили первыми среди нашей родни. За крепкое хозяйство, за дома хорошие отправили всех в Караганду с семьями. Дедушку моего по маминой линии раскулачили за то, что пчеловод был знаменитый на всю деревню, только у него одного была пасека. Домишко его был неважный, глиняный, но жили чуть ли не по-городскому: чистенько, аккуратненько, всегда самовар на столе, хорошая посуда, когда начинали качать мед, гостей много было. Раскулачили.

Соседа нашего взяли, деда Гришку Кремнева. У них было полсотни овец, лошадь и корова. Они занимались овцеводством, обрабатывали шкуры, продавали, а сами жили всегда не то что бедно, а как-то так, в запущении. И вот у нас окно на кухне как раз в ту сторону, и видно было, как зимой приехал их же бывший батрак, заядлый комсомолец. Приехал с милицией и выгнал из дому, зимой, на крыльцо открытое. И все боялись их приютить, потому что… ну нельзя, нельзя было. И вот я девчонкой смотрела на них в окно и думала: так и нас выгонят, и что, и куда мы будем деваться? Но напротив был такой Артем, дальний их родственник, бездетный, довольно бедный, и он решил: а мне все равно, меня раскулачивать не будут. И взял их.

А вскоре принялись было и за нас. Но Георгий Кириллович, дядя мой, тогда уже был в Красной Армии на сверхсрочной. Служил под Москвой, в Кубинке, кавалеристом. Туда отбирали таких молодцев, как теперь в космонавты, приезжал в отпуск в длинной шинели, со шпорами, что ты! И поэтому нас еще не тронули: не может же красноармеец быть братом кулака. Но у него все равно были страшные проблемы, потому что председатель сельсовета послал в часть, где он служил, письмо про то, что мы наемную силу использовали в хозяйстве. Знали, что если его из армии исключат, будет предлог нас раскулачить. А у нас и был-то всего один батрак года два-три, когда мы с сестрами были совсем маленькие. И надо ж было такое, чтоб из воинской части секретарь парторганизации нарочно приехал разбираться. Оправдал Георгия Кирилловича, а потом вернулся в часть и говорит: «Нечаев, давай демобилизуйся, чтоб никому не было неприятностей», - тогда у них уже нескольких офицеров арестовали.

Тогда же началось строительство Харьковского и Сталинградского тракторных заводов, и тем, кто шел туда добровольно, тоже было снисхождение. И папа первым поехал на строительство СТЗ. И еще первым отдал в колхоз лошадей, одну корову и повозки с санями (были рабочие розвальни, а были еще и хорошие, со спинкой, в гости выезжать). А тут все равно разнарядка, надо раскулачивать. Что у нас взять? Крестьянское богатство - скот да инвентарь новый, ну и дом, амбар хороший. Они, кстати, все амбары рубленые свезли на колхозный двор. А по том начали силой сгонять коров, лошадей, овец, потому что сами-то люди в колхоз шли очень неохотно, под натиском, под угрозами. Помню как сейчас, чуть ли ни в голос плакали женщины, когда уводили скот: ну, это же все нажито трудом! Папа только собирался поехать в Орел, купить рысака, да куда там. Четыре колхоза были организованы в Казинке: имени Молотова, имени Буденного, «Большевик» и «Кра сный партизан».

В 1928 году закрыли церковь, это я помню уже хорошо. Везде по селу плакаты были: «Религия - опиум для народа». Сняли с нее верхи и открыли клуб, бильярд откуда-то явился, мы на танцы туда ходили, в том числе и я главная была танцовщица. Папа ведь был атеист, почему-то попов не любил очень. Так вот, в коллективизацию отбирали еще и барахло, у кого было что-то ценное: юбка, кофта, полушубок. И привозили все это в клуб на торги, те же комсомольцы, которые грабили, они и торговали. Но все ведь знали, что это грабеж, знали, на ком чья обновка отобранная. Так что покупали очень осторожно, тем же комсомольцам все это в результате и осталось.

Для чего коллективизация властям была нужна? У крестьян-то труднее взять хлеб: его прятали, были саботажи. А в колхозе запросто вычистили все до зерна. В 1933-м просто взяли все, что было, и забрали в государство. Нашу местность это тоже захватило, многие погибли с голоду, ну а как же. На нашей улице Кремнева была Матрена, я смотрела на нее и на ее детей - очень страшные были виды, ноги почему-то с голода пухли очень. А одна семья совсем вымерла, трое детей и мать. Нас это миновало, потому что папа был очень прозорливый мужик, смог как-то спрятать зерно, закопал ящики. Когда мы ходили в колхоз в поле, брали с собой в узелках чего кушать, так бабушка пекла специально для мамы лепешки, подмешивала жмых, чтоб было как у всех: хлеб-то всегда на виду. Мы, наверное, могли бы той же Матрене помочь, но страх ведь какой: откуда у тебя? Все было строго-настрого, ходили по скошенным полям колхозные объездчики, смотрели, чтоб народ колоски не смел подбирать. Наш сосед пострадал от этого, дали ему за несколько колосков тюрьмы три года.

А в 1936- м пошли аресты врагов народа. Только появилась моторно-тракторная станция, трактора, комбайны. При МТС политотдел и начальник ОГПУ, как сейчас помню, фамилия его Чернов, страсть и гроза, ходил всегда с наганом, в длинном кожаном пальто, и вид у него был такой… страшный вид. Чернов выявлял врагов народа, говорили, что он нарочно для этого прислан из Москвы. Под его руководством арестовали в одну ночь в деревне человек двадцать, самых умных мужиков и кучку интеллигенции -директора школы, ветеринарного врача, начальника отделения связи. Ночью приехали, для устрашки, разбудили нас, детвору, и у всех подушки, постель пересмотрели, вид был такой, что оружие ищут, хотя знали, что его нет, но надо же что-то приписать. И, помню, у папы нога заболела, он ходил в одном ботинке и одной галоше, так его и забрали. Узнать ни у кого нельзя было ничего, только потом стало известно, что увезли его в следственный изолятор в Старый Оскол, там тюрьма была в наших местах знаменитая. Мама повезла ему обувь, и у нее не приняли. Вернулась, и сколько было слез у нее и у бабушки, и мы тут сидели, дрожали: у всех приняли, а у нее нет, значит, к расстрелу готов, все ведь уже знали, что идет повальный расстрел, раз враг народа, значит, все. Уже потом выяснилось, что, когда следователь начал с ним беседовать, спрашивал: фельдшер был у вас в больнице, прислали не так давно вместо арестованного, какие разговоры были с этим врачом? Папа отвечал: «С его стороны чисто провокационные. Он меня агитировал организовать восстание на своей улице против колхозов, уничтожить председателя. А я ему сразу сказал: не моего ума дело». То есть врач этот был провокатор, его тоже арестовали для видимости, но в тюрьме его никто не видел.

И вот решили они почему-то папу отпустить. Так что в результате Алексей Кириллович Нечаев и войну пережил, и похоронен был на почетном месте, у школы, рядом с могилами милиционера и трех комсомольцев, которых, как говорят, как раз кулаки застрелили. И еще там же похоронен один мужик, который погиб из-за ревности, по любви, сначала жену застрелил, а потом сам себя. Ее схоронили на кладбище, а его почему-то вот здесь. Видать, пожалели.

Наталья Степановна Порываева, поселок Клетский Средне-Ахтубинского района Волгоградской области

После Гражданской войны мои дед с бабкой перебрались из села Солодовка Царицынской губернии в село Займище на Волго-Ахтубинской пойме. Там же на хуторе Покровском обосновались мои родители. Наша семья всегда считалась бедняцкой, но как раз перед самой коллективизацией мы стали хоть как-то концы с концами сводить. Мой отец купил двух лошадей и двух коров. Был у нас и мастак - племенной конь. Еще папа вместе со своими братьями дядей Алешей и дядей Колей купил трех бычков на откорм. На следующий год настала коллективизация. Наши стали членами колхоза - ну, у них и позабирали все. Оставили только по одной коровке да птицу.

Многие от той коллективизации поразбежались: кто в город подался, кто в соседнюю Бекетовку. Оставшихся, тех, что побогаче, кулачили. Ага. Отец мой тоже кулачил. Была на нашем хуторе семья Неженцевых. К ним пришли вечером, после работы. Отец рассказывал: заходим, а там три мужика здоровых, отец и два сына. И они молча все сносили! А забирали-то все подчистую, даже из печек выгребали. Отец ходил кулачить с какими-то Пашкой и Иваном. Фамилий их я не помню. Так Иван не выдержал этого раскулачивания и повесился. А папка сказал: «Больше не пойду кулачить, хоть стреляй, не пойду».

Помню, однажды вышли мы на улицу смотреть, как кулаков из хутора увозят. Выселяли их, а куда, не знаю. Поклажи разрешили взять на шестнадцать килограммов, не больше. Ехали на телегах, все в узлах. Те, кто на них смотрел, плакали, а они сами не плакали, молча ехали. Вот так-то.

Отец в колхозе в первые годы работал на просорушке, а потом мельником. После войны из-за ранений его кладовщиком определили. Так до смерти там и проработал. Мама, Прасковья Филипповна, на массиве трудилась. Как до рассвета уходила в поле, так до заката мы ее и не видели. Бывало, солнце садится, дети на лавочки рассаживаются, начинают родителей с поля ждать. Я старшая в семье была, за младшими следила; детей в нашей семье много было, десять человек. Во дворе у нас была кухонька. Так вот, я налью вечером в чугунок воды, побросаю в кипяток галушки и жду маму. А ночь уже. И вдруг слышу, как где-то далеко наши колхозницы песню поют. Потом песня становится все громче и громче. Значит, мать возвращается с поля. Вся семья собирается ужинать. Галушки со сметаной - вот и весь наш ужин. Потом, уже во время войны, колхоз нас кормил. А так сами перебивались: в кадушках огурцы солили, рыбу сушили, картошку выращивали. Выживали, как могли.

Я сама с детства в колхозе работала. В школу ходила только до Рождества, снега-то были совсем непролазные. А так делала, что скажут: на массиве трудилась, курсы овощеводства закончила. Когда в колхозе трактора появились, стала трактористкой и всю войну на тракторе и проработала.

Материал подготовили Мария Бахарева, Екатерина Голубева, Евгений Клименко, Александр Можаев, Вячеслав Ященко

Олег Кашин

Человек, которого не было

Разговор с отставным крестьянским поэтом

I.

С тех пор как в селе Константинове Рязанской губернии родился Сергей Есенин, двух мнений по поводу того, где должен жить настоящий крестьянский поэт, быть не может. У лауреата Ленинской премии, Героя Социалистического Труда, крестьянского поэта Егора Александровича Исаева, например, дача в селе Константинове под Москвой. Говорит, что так вышло случайно, но мы ему, конечно, не верим.

Егор Исаев - очень странный поэт. Влюбленные не декламируют его стихи друг другу, романтические особы не переписывают их в тетрадочки. На стихи Исаева не было песен, их не включали в школьные хрестоматии. При этом он, может быть, самый титулованный советский поэт, кавалер и лауреат. Огромные тиражи - и на языке оригинала, и в переводе на языки народов СССР - и стран социалистического содружества.

Вероятно, все дело в том, что Егор Исаев был не поэтом, а символом советской поэзии. И, вероятно, сам прекрасно это понимал, потому что, как только советская власть закончилась, отошел от дел и (это вызывало восторг в литературном сообществе начала 90-х) занялся разведением на продажу кур. То ли где-то на родине, под Воронежем, то ли прямо на подмосковной даче.

Этими курами Исаева, очевидно, достали еще пятнадцать лет назад. Когда я, поздоровавшись, попросил показать мне кур, поэт закричал, что не понимает, почему все привязались к этим курам, что Толстой тоже валенки подшивал, а Чехов и вовсе с мужиками копал траншеи, и ничего удивительного в этом никто не находил. Он кричал, а я думал: вот, обидел человека бестактным вопросом. Но скоро стало понятно: это просто такая манера говорить. Потрясающая, кстати, манера. Наверное, Егор Исаев был лучшим среди советских писателей оратором.

II.

Про его способ изъясняться я все понял, когда он начал читать свои стихи. Новые.

Дно есть у кружки, у стакана,

Есть дно у моря-океана,

По дну течет-бежит река,

А есть ли дно у родника?

Не злится, но все равно кричит. Фирма «Мелодия» в свое время выпускала пластинки с записями Исаева, читавшего свои произведения. И, в общем, правильно делала. Его нужно слушать.

- Представьте себе, - говорит Егор Исаев, - что есть река без родника, из которого она берет начало. Бывают такие реки? Бывают. Называются - каналы. Мы слишком увлеклись прямой линией. Прямая линия дает нам скорость, еду, удобства. Но на прямую линию нельзя долго смотреть. Прямая - и все, что интересного? Представьте спрямленную Волгу или Черное море с геометрически правильным, как у бассейна, берегом. Я боюсь этой спрямленности.

III.

- Я не поэт и не крестьянин. Стесняюсь слова «поэт». Я просто человек. Но я не могу не быть крестьянином. В городе, в море, в небе - везде я крестьянин, потому что у меня есть негасимое чувство земли. Скоро (в историческом значении этого слова) человек полетит на Марс, и кем бы ни были люди, которые туда отправятся, у каждого из них будет чувство земли.

Именно земли, а не, допустим, свободы. Абсолютная свобода от абсолютной смерти - это та же прямая линия. Макет абсолютной свободы - это пустыня. В пустыне одна песчинка с другой не здоровается, вот что такое пустыня.

Пустыня - макет свободы, а почва - макет жизни. Даже саксаул в пустыне корнями уходит на километры в глубь, в песок, - чтобы ухватиться за почву. Почва - это самый великий пласт жизни, самый великий океан. Как можно жить на земле просто так, не благодаря ее, не работая на ней? Люди, которым не понятна работа на земле, должны жить на бильярдном шаре, а не на земном. Отвернуться от земли - значит отвернуться от труда. Земля - это первотруд, первоязык, первокультура. Родниковое начало всех людей, всех рек. Не понимает этого у нас почти никто. Зауниверситетились все!

IV.

- Помню, как у нас в деревне появился трактор. Это же было живое существо, у него был железный пот, его по холке хотелось погладить, овса ему дать! Деревня - это материнский класс, несущий красоту и страдание. Деревня выстрадала города, деревня в лице танкистов и пехоты была первым бойцом - и не на второй или третьей линии фронта, а на самой передовой. На деревню не распространялась спасавшая город бронь. Вся деревня поголовно ушла на фронт.

Деревня - это наши послевоенные города, послевоенная молодежь, которую безмужно вырастили недолюбившие женщины. Наши женщины, а не Черчилль с Рузвельтом открыли второй фронт.

Деревня - это наша мысль. Рабочий класс весь из деревни! Наше железо - это тоже деревня. Кто поднимет железо на крыло? Кто поставит его на гусеницы? Только деревня, некому больше. Наши маршалы, писатели, художники кисти и резца - почти все из деревни. Артисты народные - из деревни. А сама деревня осталась под соломой и в пепле. Деревня - это наша совесть, наша сказка, наша песня хоровая.

Все города и города, а между ними

Лежит все то, чему простое имя.

Земля земель, ну а точней - деревня.

Родная мать всему - лугам, полям, деревьям.

Все от нее пошло, живое от живого -

И корень злака от нее, и корень слова.

Она тебе и воздух, и вода.

Не каменейте сердцем, города.

Это из совсем новых стихов, но Егор Исаев повторяется. «Земля земель» - это у него уже было. «Земля земель сомноженных народов, соборный свод согласных языков». Эта строчка поэта, рефрен его почти сорокалетней давности поэмы «Даль памяти», была относительно популярным советским лозунгом, ее часто цитировали в газетах и в речах, если обстановка, в которой произносилась речь, располагала к цитированию стихов. Я сказал об этом Исаеву, и он заметно оживился: вероятно, поэту не часто приходится разговаривать с людьми, читавшими его произведения.

- А помнишь, у меня в «Дали памяти» была Кремень-слеза? Ну вот. В ней были и огонь, и слеза. Огонь, печаль, - но и радость, все скипелось в этой слезе.

V.

- Если говорить о коллективизации… Я говорю так: коллективизация? Да, а что делать? Трагедия, да. Я, между прочим, был первым человеком, который сказал, что рядом с памятниками комсомольцам первых строек социализма должен стоять памятник раскулаченным, которые на этих стройках были главной силой. Комсомольцы были дрожжами, а тестом были раскулаченные. И надо ставить памятник кулакам. В Магнитогорске, Комсомольске-на-Амуре, Караганде, Кузбассе - везде. Они заслуживают памятника. Но как можно было обойтись без раскулачивания, я не знаю.

VI.

Призванный в конце войны, Егор Исаев на фронт не попал, после Победы служил в Чехословакии, потом в Австрии. Работал в фронтовой газете, редактором которой был Михаил Алексеев (будущий автор «Ивушки неплакучей» и «Вишневого омута», главный редактор журнала «Москва») - «божественно деревенский человек». Гвардии майор Алексеев писал роман «Солдаты», гвардии младший сержант Исаев - стихи, которые публиковала не только фронтовая газета, но и московский журнал «Смена». В 1950 году Егора Исаева демобилизовали. Приказом министра вооруженных сил ССС- была предусмотрена досрочная демобилизация солдат и сержантов, имеющих среднее образование, чтобы фронтовики успели поступить в вузы. Исаев собирался поступать в Литинститут, но не успел. Завкафедрой творчества Василий Смирнов сказал, что экзаменационная комиссия уже распущена, и ради одного дембеля собирать ее заново он не станет, посоветовал приехать через год. В самом скверном расположении духа Исаев пошел куда глаза глядят. В институтском дворе наткнулся на офицера с орденскими планками. «В чем дело, младший сержант?» - «Опоздал». - «Что за глупости, пойдем. - Повел назад к Смирнову, объяснил: - Это не он опоздал, это армия опоздала». Смирнов поворчал, но принял без экзаменов.

Того офицера звали Юрий Бондарев. Он уже учился на третьем курсе и пользовался в институте большим авторитетом. Вообще, послевоенный Литинститут был под завязку укомплектован будущими звездами советской литературы. Собственно, за роман «Студенты» о будущих бондаревых и баклановых литинститутец Юрий Трифонов в 1948 году получил Сталинскую премию. Я был уверен, что у Исаева отношения с Трифоновым не сложились: слишком разные люди. Егор Александрович эту догадку опровергать не стал.

- Мы не дружили, но, конечно, общались. Мы все друг с другом общались, общительные были. А вообще я Трифонова очень уважаю, глубокий писатель. Тогда вообще писатели были писателями пережитого, а не голого таланта. Талант - явление тягловое, но на нем одном далеко не уедешь, потому что писатель - самая коллективная профессия. Талант имеет один, а принадлежит он миллионам.

VII.

Эта статья может показаться фельетоном, но это неправильное представление. Егор Исаев не заслуживает плохих слов. И какими бы ни были его стихи, одна его заслуга перед русской литературой бесспорна: Николай Рубцов. Сейчас об этом не принято говорить (по внутритусовочным причинам), но большой русский поэт Николай Рубцов без Егора Исаева мог и не состояться. Именно Исаев, который заведовал отделом поэзии в издательстве «Советский писатель», выпустил обе московские книги Рубцова - «Звезду полей» и «Сосен шум», с которых началась его всероссийская слава.

- От Рубцова веяло странным бахвальством, он все время что-нибудь устраивал, и его за это каждый раз наказывали. Когда (знаменитая история) он поснимал со стен портреты классиков - Лермонтова, Пушкина, Некрасова - утащил их к себе в общежитие и стал с ними выпивать, его хотели исключить из института. На собрании я (у меня в те годы был в Литинституте свой семинар) сказал: прекрасно, исключаем так исключаем. Давайте еще заодно откуда-нибудь исключим Есенина, он тоже был большой балагур. Все посмеялись, но Рубцова не исключили, только на заочное перевели.

Это был очень странный человек. Он вмещал в себя и хулигана, и священника. И я не то чтобы горжусь тем, что дал ему старт, но очень дорожу этим стартом, как будто это мой старт, а не его. Однажды я его даже привел в «Правду» и оформил ему там командировку на Алтай, и после этой командировки в «Правде» вышли четыре его стихотворения - а он тогда еще не публиковался. «Звезда полей» была его дипломной работой, и на защите я был его оппонентом, и когда он прочитал все свои стихи из этой книжки, я сказал: считаю, что работа заслуживает отличной оценки и издания в «Советском писателе».

А почему священника? Ну, вот однажды был такой случай. Один из моих заочников - Жилин, старший лейтенант - как раз перед сессией получил капитана. И позвал меня праздновать. Я вообще был большим противником того, чтобы пить со студентами, но тут такой случай. Пошли в Домжур, слегка выпили. Расходились за полночь, метро уже не работало, мне ехать домой на Ломоносовский, а все такси почему-то направляются в сторону общежития Литинститута. Пришлось ехать. А там заочники собрались, и все с самогоном, и уже у меня на коленях сидит девица, то ли студентка, то ли просто какая-то приходящая. И я сам не понимаю, что со мной происходит. И тут открывается дверь, и в дверном проеме силуэт Рубцова. «Егор Александрович, неужели и вы?» Я взмолился: «Коля, забери меня отсюда», - и он повез меня домой. Я оставил его у себя ночевать, а уже светает, я сижу у открытого окна и думаю: Бог ты мой, как же это так все получилось-то. Заходит Коля. «Егор Александрович, пожалуйста, ложитесь и не переживайте. Ничего же страшного не случилось, так зачем вам переживать». И мне сразу так легко стало, я лег на диван и заснул. Выспались оба, утром кофе выпили и пошли купаться на Москву-реку, хорошо было.

А в семидесятом году в Архангельске был пленум Союза писателей РСФСР, на котором еще Сергея Михалкова избрали первым секретарем. Там хорошая компания подобралась, и среди прочих была Нина Петровна Жильцова, инструктор ЦК, курировавшая российский союз. Как-то заходим мы с ней в фойе гостиницы, навстречу Коля. И уж не знаю, что там у него произошло, только он как закричит на всю гостиницу: «Уберите эту бл*дь от Егора Исаева!» Скандал, конечно. Меня Михалков к себе вызывает: «Е-е-егор, что б-б-будем делать?» Понятно, что за такое из союза исключать надо, но мы же его все так любили. В общем, иду я к Николаю и говорю: «Знаешь, Коля, нехорошо это все. Не потому, что она из ЦК, а просто потому, что женщина, нехорошо». И договорились мы, что когда все участники пленума будут в сборе, он как-нибудь ненавязчиво перед ней извинится.

И вот момент настал, Жильцова выходит из машины, и Рубцов ей кричит: «Нина Петровна!» Она, надо отдать ей должное, ласково так ему в ответ: «Что, Коля?» И он, как котенок, жалобно: «Ну простите меня!» И тут она так по-бабьи ему: «Ну за что же ты меня так, Николай?!» Ответа уже не требовалось. Конечно, никто Колю из союза исключать не стал.

VIII.

Егор Исаев - безусловно, уникальное явление в литературе. Нечитаемый поэт с миллионными тиражами. Не воевавший фронтовик. Проживший 60 лет в Москве крестьянин. Выдумка, фантом. Политтехнологический продукт в чистом виде. Мифологический, в сущности, персонаж.

И при этом живой, восьмидесятидвухлетний, очень хороший человек. Так бывает.

Евгения Пищикова

Великий раздражитель

Юрий Черниченко о преданной революции

Самого первого фермера в своей жизни я увидела в 90-м году в селе под Котласом. Звали его Ян Робевский (польская кровь); личный конфликт с деревней (у каждого фермера всегда есть личный конфликт с деревней) начался с теплого ватерклозета на втором этаже нового дома. Нововведение потрясло село. Настолько, что дети прибегали слушать звук спускаемой воды. Вот честное слово: детишки, задравши головы, стояли возле дома, как возле Театра кукол Образцова, и часами дожидались волнующего звука. И разбегались с диким визгом. Но, конечно, кроме клозета у Робевского был еще кабинет, а на стене кабинета висел портрет Юрия Дмитриевича Черниченко. «Ты послушай, что он пишет, - говорил Ян, - что пишет!» И, зажмурившись, цитировал: «Председатель колхоза прост, как „Правда“»; «Доить нужно корову, а не голову крупного рогатого скота».

Я знаю, что в этой скромной истории уже сконцентрировано все то, что так мучает в Черниченко его оппонентов, в чем его принято обвинять: преувеличение дикости русской деревни, безмерное преувеличение роли и возможностей фермерского движения, много раз помянутая фермерская «гордыня»; я знаю, что она может только раздражать. Но ведь Юрий Дмитриевич Черниченко и является великим раздражителем.

- Носишь-носишь второй десяток лет фанерку на шее: «Он развалил колхозы», - говорит Юрий Дмитриевич, - слышишь от Стародубцева тульского «Ну, как работается на Пентагон?», читаешь в творениях министра сельского хозяйства Гордеева А. В., что фермеры - откат на сто лет назад, и не заметишь, как мысли черные к тебе придут.

Знал и знает русское сельское хозяйство Юрий Дмитриевич, как немногие: двадцать лет очеркист-аграрник - от газеты «Советская Молдавия» до «Правды». Пятнадцать лет - ведущий программы «Сельский час». Пятнадцать книг. Потом, конечно, народный депутат ССС- (1989-1991), член Межрегиональной депутатской группы; секретарь Союза писателей Москвы, депутат Совета Федерации РФ первого созыва (1993-1995), член комитета по аграрной политике; председатель Крестьянской партии России (с 1991 года).

Но это, так сказать, блестящая, городская сторона карьеры. Были, между тем, шесть лет на целине, квалификация тракториста широкого профиля, оператора машинного доения, стригаля овец по новозеландскому способу - это, как говорит Юрий Дмитриевич, когда меринос должен был сидеть на заду, как дворняга.

Был еще и дед, белгородский садовод Максим Васильевич, умерший от голода зимой 1933 года на «черноземах Ворсклы, от века не знавших - в силу высокого плодородия - голодных смертей».

- А я, - говорит Юрий Дмитриевич, - в четыре года (значит, в том же 1933 году) мог быть украден и сварен на холодец в кубанской станице Пашковской, где отец работал агрономом.

Нынче, разумеется, очень не модно иметь жесткий взгляд на необустройство России, волноваться же вообще не гламурно. А Юрий Дмитриевич очень жестко судит и сильно волнуется.

Вот что он говорит.

- Такой внеаграрности мышления давно в России не было. Возможно, не было никогда. Этим летом предпринял я путешествие по храмам дружбы - Пушкинские Горы, Изборск, Псков. Ошую и одесную дорожного полотна, на полях, - выше человеческого роста сорняк, борщевник. Таких исполинских зарослей, наверное, не было при варягах, при Батые. За всю тысячелетнюю историю России такого разгрома сельского хозяйства не было. Из оборота выпали тридцать миллионов гектаров пашни - почти столько, сколько было поднято целины всем ССС- в пятидесятыее годы, столько же, сколько весь пахотный клин Украины. Вся политика министерства сельского хозяйства - как таки не дать крестьянину земли. И не дали. А теперь есть ли кому ее брать?

Полвека слежу за колхозным строем. Его нужно было зарыть и попрощаться с ним; но ведь не попрощались, не нашлось человека, который взял бы на себя такую ответственность. Более того, в последние несколько лет были приложены немалые усилия к тому, чтобы сельскохозяйственная Россия стала страной гигантских агрохолдингов. Хозяин Магнитки Федор Иванович Клюка взял на свое попечение сто двадцать четыре селения и сто пятьдесят семь тысяч гектаров засева в Белгородской области. Это что-то вроде того, как раньше завод патронировал колхозу, только масштабы пантагрюэлевские. «Я не такой свихнутый, чтоб не нашел применения своим деньгам, - нашел бы!» - говорил Федор Иванович, входя в сельский бизнес. И кто возразит ему? Я горжусь, кстати, что отговорил господина Клюку от его прекрасных планов - в публичной дискуссии. Не сразу, но он отказался в итоге от этих земель.

- А как вы отговорили?

- Я напомнил ему, что он получает земельные паи сорока тысяч колхозников, что любой вид кооперации (а слышались чудесные уверения, что агрохолдинг - по сути дела чаяновская, кондратьевская кооперация на современном, механизированном, более масштабном уровне) невозможен без сложения собственностей. Пусть даже на микроуровне личных усадеб - но не гипотетических земельных паев. У крестьянина, торжественно вошедшего в агрохолдинг, ничего нет кроме рук. Он обобранец, он опять на барщине. А обобранец должен выживать и чем-то жить, поэтому он не работник, он пьяница и вор по определению.

Я писал в письме к Клюке: «В селе Роговатове (я даже попрошу, чтобы вас туда свозили) проживают три с половиной тысячи человек, работают пятьсот, остальные три тысячи воруют и пьют. Двести семьдесят три телеги в селе! На резиновом ходу, у кого и на подшипниках. Подшипники смазывают, чтоб не скрипели. Рядом Воронежская область. Говорят бывалые мужики: „Клюку обворовывать не будем, он наш человек“. Как саранча, налетели на Воронежскую область, тащат сплошь и рядом. Если Сталин начинал драконовским указом о десяти колосках, а ваш, белгородский же колхозный председатель Руденко кончал засадами на баб, ночью таскавших семена лука, то вам, не имеющему ни ОГПУ, ни засад на сто пятьдесят семь тысяч гектаров, гуляй-поле противостоит серьезное».

- Вот после таких-то писем и говорят, что вы презираете и не любите крестьян. Что вы привели в деревню городских интеллигентов (фермеров), а потом бросили.

- Кто я такой, чтобы кого-то бросать? Я сам лишился земли, которую с такой помпой получил в Княгининском районе Нижегородской области. Гонорары от двух книг пошли на ремонт почвы, но сменилась власть в районе - землю отобрали.

От крестьян, от аграрных проблем отвернулось общество, отвернулся писательский люд, отвернулись самые чуткие люди из городской интеллигенции - творческой, научной и так далее. Это нам надо винить и самих себя: вместо крестьянина появился обобранец.

А фермерство - это вообще преданная революция.

Грех всей демократии в том, что с девяностого года демократы, за исключением Александра Николаевича Яковлева, были глухи к проблемам сельского хозяйства. Да и зачем им? Немцов начинал с того, что покупал два банана в буфете дочке в подарок, а теперь он богатый человек. Что ему пейзане? Зачем ему фермеры? Сотни тысяч самых живых, самых инициативных людей села и города увлеклись идеей свободного труда на своей земле, взяли пашню, отдали многие годы созданию острова частной жизни и разорились, надорвались в бесплодной борьбе с налогами, диспаритетом цен, ставками кредита, инфляцией, чиновничьим произволом. Против них - районная знать, председательский корпус, деревенские соседи, общественное мнение, наконец.

Юрий Дмитриевич даже с некоторым весельем удивляется: еще совсем недавно он спорил, рассказывал иным своим собеседникам, что миллионы колхозников с грибов не вылазят, не могут себе позволить даже селедки; что все-таки государство, а не энтузиасты, народники и прогрессоры, должно построить в селе дороги и теплые сортиры, взорвать, перетряхнуть этот мир черношиферных колхозных деревень; а ему говорили: ну, это вы слишком; ну, не все так плохо. Прилавки полны, крестьяне из сильненьких (те же фермеры - а их много, много еще на плаву осталось!) на иномарках ездят. Не желали «плохое» слушать - а все приличные, прекрасные даже люди.

И все это с той интонацией, с какой, по Набокову, каторжане отгоняли от работы трудолюбивого, но косорукого Чернышевского: «Не мешайтесь, стержень добродетели!»

Юрий Дмитриевич отошел от дел. Он сидит на своей даче (половина дома в скромном подмосковном поселке) за столом. Окно распахнуто в сад. В саду очень красиво. Черниченко читает «Бесов» Достоевского.

- Все как-то не успевал раньше прочесть, - говорит он.

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Романтический прагматизм красивых женщин

Фермерское движение на Карельском перешейке

I.

Губернатор Ленобласти весной вернулся из Австралии, объявил через своего пресс-атташе Сидорина: будем разводить кенгуру. А че такого, страусов уже кое-где разводят: возят туристов, продают в рестораны яйца, предлагают целебный (будто бы) страусиный жир в пузырьках. Почему бы не развести и кенгуру в специальном фермерском хозяйстве? Кормовая база, сказал губернатор, у нас даже лучше, чем в Австралии. Фермеры послушали, почесали репу, сказали «Мда». Потом, правда, последовало опровержение от пресс-службы администрации Ленобласти, слухи про кенгуру были обозваны дикой фантазией СМИ (все у них СМИ виноваты).

Меж тем фермеры Ленобласти, наверное, потянули бы и кенгуру. Тянут же они все остальное: высокие урожаи в зоне рискованного земледелия, и годовые надои 6,5 тыс. литров молока в год от каждой коровы (в Советском Союзе и за меньшие показатели выдвигали на Героя Соцтруда), и строительство, и сельский туризм. В прошлом году в Ленобласти рост сельского хозяйства впервые превысил промышленный рост, однако фермеры на круг дали меньше продукции. Фермеров вообще становится меньше, проблем - больше, торговые сети («убийц фермеров», по определению министра сельского хозяйства Гордеева) ставят на крупные хозяйства.

Фермерских хозяйств в области зарегистрировано почти 7 тыс. В Выборгском районе - 1074, но в некоммерческое партнерство «Фермеры Выборгского района» входят всего 40. Это типичная ситуация для всех регионов: среди фермеров числится масса мертвых душ. Кто-то просто обанкротился, а кто-то махнул рукой, сравнив количество тягот с количеством выгод, и не без выгоды продал землю. За последние годы произошла окончательная фильтрация жизнеспособных производств - как среди крупных хозяйств (колхозов и совхозов больше нет, вместо них ЗАО, ООО и СПК, сельскохозяйственные производственные комплексы - основные производители сельхозпродукции), так и среди фермеров. Выжили не то чтобы сильнейшие - упорные. Те, кому нечего терять кроме своих наделов и своих надежд.

При некотором обобщении - на основе субъективных впечатлений - фермер Выборгского района выглядит примерно так.

Это женщина, реже мужчина, с высшим или средним специальным образованием, лет 40-55, полная семья, несколько детей. Иногда горожанка. Основной вид занятий - растениеводство, свиноводство, разведение крупного рогатого скота. Перерабатывающие производства - редкость. Многие планируют заняться заманчивым сельским туризмом. Дети получают или готовятся получить высшее образование. У всех есть компьютер, у некоторых - интернет.

При этом они не считают себя средним классом и оценивают свои доходы в пять, семь, десять тысяч рублей. Они почти ничего не тратят на себя, вся прибыль идет на кредиты или оборудование («Рабочий просит платить ему семьсот рублей в день. Ты понимаешь, говорю, что я на себя столько не зарабатываю?»).

Многие из них находятся в состоянии судебной тяжбы - с администрациями, подрядчиками, банками. («Я точно знаю, что на глубине тридцати метров есть хорошая вода. Нет, мерзавец пошел бурить на сто двадцать, чтобы сорвать деньгу, и вот - вода дурная, соленая, пить невозможно». - «Может, минеральная?» - «Какой там… Подала в суд, толку пока никакого».)

Почти никого из фермеров дело не обеспечивает и не кормит. Большинство держат вспомогательные бизнесы: у кого лавка, у кого пилорама или «сын в Москве предпринимателем», у кого договор о воспитании детей из детдома (и это тоже доход, потому что вся еда своя, а на питание детей государство дает пусть смехотворные - 2500 в месяц, - но реальные деньги).

Ни один из них не обошелся одной лишь помощью государства, все делали крупные личные инвестиции. Закладывали или продавали квартиры, залезали в космические долги у знакомых, отдавали - с учетом инфляции. Многие не расплатились до сих пор.

От нацпроекта «Развитие АПК» что-то получили очень немногие: все жалуются на неимоверные сложности оформления кредитов (нацпроектовские кредиты немедленно обросли стряпчими-посредниками). Все жалуются на сложности с переводом земли в личную собственность.

Самая болезненная проблема - доступ к рынку, инфрастуктура сбыта.

У них просторные дома и средней руки иномарки. Они редко отдыхают, но часто ездят в Финляндию «обмениваться опытом». Местное население относится к ним без прежней враждебности, скорее равнодушно.

И они считают, что у них все будет хорошо.

II.

- И со временем я полюбила очень эти места, необыкновенную природу, нашу пушкинскую осень.

Галина Абдулхаликова, блондинка с модной стрижкой, председатель некоммерческого партнерства «Фермеры Выборгского района», любит также и белые ночи. Собственно, летом только они и спасают: на ее ферме нет электричества. Приходится не только зависеть от светового дня, но и, например, доить руками, потому что невозможно включить доильный аппарат. Чтобы протянуть свет на 11 километров - расстояние до фермы, - надо заплатить почти 400 тысяч рублей, сумма решительно неподъемная. Банковский кредит (новая форма, «кооперативное кредитование») - 300 тысяч, он вмиг расходится на самое насущное. Галина с семьей живет в своем хозяйстве «Марат» до октября, но часто, надев строгий брючный костюм на тонкий свитер, едет в Выборг - встречаться с коллегами, разговаривать с властью.

Она горожанка, экономист, училась в Ленинграде, приехала в совхоз «Рябовский» с мужем по распределению, работала в совхозе, вырастила троих детей. У совхоза же семнадцать лет назад попросила землю, дали 20 с лишним га на заболоченной местности. (Тоже типично: все фермеры называют свою землю болотом. У всех на этом болоте - высокие урожаи, которым иногда и черноземы позавидуют.) С землей сложно: она находится в статусе пожизненно наследуемого владения, но новый закон о земле такого статуса не предусматривает.

- Согласно новым поправкам, мы должны заплатить двадцать процентов от кадастровой стоимости земли. Кажется, это не очень большая сумма, но! Кадастровая оценка, межевание… я посчитала, что весь пакет документов обойдется в семьсот тысяч рублей. Что же делать?

Галина рассказывает о переговорах с администрацией района, об обещаниях, о программах (воз, конечно, и ныне там) - и все время улыбается.

Ей, несмотря ни на что, нравится быть фермером. Это судьба: они так удачно выбрали друг друга.

III.

Свиньи американской породы дюрок - шерстистые, цвета кофе с молоком, длиннорылые и флегма, а свиньи породы брейтовская (уклон в сало, выведены в Ярославской области) - белые и замечательно визгливые. Пока Саша Быков объяснял мне, чем хряк отличается от борова, два молодых хряка устроили склоку. Быков подозвал одного из них и педагогически шлепнул по пятаку: не дерись! Потом чинно приветствовал свинью Марину и борова Гаврюшу. Марине скоро на забой, поэтому он обратился к ней сердечно: «Маня, здравствуй…»

События, из-за которых я приехала в Цвелодубово, обязывают к некоторому цитатному пафосу: «O, rus! О, Русь!» Мне хотелось написать про маленькую гордую ферму «Русь», не пустившую на золотую цвелодубовскую землю мировой концерн Nestle Waters, про сопротивление русского крестьянина мировому глобализму, ну и вообще про самостоянье человека, которое залог величия его. Концерн собрался строить завод по розливу бутилированной воды для кулеров из чистейшей местной скважины, стоимость проекта - 6 млн евро. Местная власть уже облизывалась: две сотни рабочих мест, социалка, налоги, и вдруг на пути встала вот такая вот зараза - animal farm. В какой-то сотне метров от места строительства обнаружилась частная свиноферма, отходы, экскременты и запахи прилагаются. Стерильность и свинские дела - вещи несовместные, и «Руси» предложили убраться с глаз долой за грошовую компенсацию: миллион рублей. Но непреклонная «Русь» не отдалась за бесценок, встала насмерть, и транснациональная гадина Nestle/, владелица мировых брендов Perrier, Vittel, San Pellegrino, Pure Life, обломившись на своем тринадцатом (что знаменательно) российском проекте, отступила и побрела искать скважину в другое селение.

Сюжет, что и говорить, метафорический: так и хочется снять кавычки с названия фермы. Но действительность оказалась, конечно, куда прозаичнее.

- Nestle с нами непосредственно переговоров не вела, - говорит хозяйка фермы Евгения Быкова, - она здесь вообще на вторых ролях. Но ладно ферма, дело же не только в нас: здесь же скотомогильник, в 1975 году были три случая сибирской язвы!

Показывает бумагу - ответ главного ветинспектора Выборгского района. «В 1976 году… сибирская язва… трупы сожжены, место обработано 10-процентным раствором едкого натрия… Оснований для ограничений по земельным работам нет».

- Понимаете? Это все равно что хлоркой помыли, и все. Ограничений нет!

То есть это не фермеры победили, это покупатели запоздало разобрались, какую свинью подложили им в виде «чистейшей скважины». И до Быковых здесь была ферма на 400 голов, и совхозная культура не отличалась экологическим рвением, и скотомогильник обнаружился - слишком много факторов делали невозможным сделку между владельцем земли, АО «Евросиб-Авто» (нынешним хозяином ЗАО «Цвелодубово», бывшего совхоза), и Nestle. Однако за год к Быковым наведались четырнадцать проверок.

- Например, предлагают сократить поголовье. Они считают даже новорожденных поросят, хотя по нормам поросенок должен дожить до пяти месяцев, чтобы считаться полноценной единицей… И все выносят заключения, которые противоречат друг другу, а иные комиссии говорят: ну, давайте мы вас хоть на двести рублей оштрафуем. Мы говорим: давайте…

Мы сидим на большой кухне в новом доме Быковых. Пока он строился, Быковы с двумя детьми четыре года жили в бане. Баня, впрочем, тоже хороша - отдельный дом. У Быковых все солидно, удобно и чисто. Это не просто фермеры, а зажиточные предприниматели, на старые деньги - кулаки, люди в самом, как говорится, расцвете лет, немного за сорок, и строятся с размахом, на долгие годы: громадная гостиная с камином, кухня размером с танцзал, большой кабинет с компьютером. Нет особенной роскоши, но есть простор, свет идет от свежих досок, у крыльца растет ежевика. Женя из новгородской деревни, закончила техникум в Ленинграде, Александр из-под Тулы, по образованию технолог-машиностроитель. У них хорошая речь (впрочем, у всех выборгских фермеров, с кем мне довелось общаться, хорошая речь) и спокойное достоинство собственников. Не фермой единой они живут: у Жени приличный магазин в поселке, где среди прочего реализуется мясо от «Руси», у Саши строительный бизнес. Раньше Быковы занимались перепелами: яйца, тушки, мучились с реализацией - это сейчас перепелиное яйцо обыденность, а тогда к нему потребители относились настороженно. С 2001 года взяли в аренду у совхоза скотный двор, почти руины, и дело пошло, главным образом потому, что у них уже был бизнес-опыт, навыки предпринимательства, они умели и торговать, и организовать производство. Когда они начинали, никаких кредитов не было, занимали в частном порядке у знакомых огромные суммы под большие проценты, - это сейчас, когда «Русь» считается одним из самых эффективных фермерских хозяйств в Выборгском районе, ей дают кредиты. Быковы настроены оптимистично: развивать бизнесы, расширять сбыт, дать детям хорошее образование.

- Культура вот, вся рядом! Шестьдесят километров - Выборг, семьдесят пять - Питер, опять же мобильники, у детей все условия для развития есть.

Угощают, ну конечно же, салом и мясом. Нежнейший продукт. В Женином магазине свинина продается по ценам, близким к московским (карбонад - 220 рублей), однако все равно берут. Все выборжские фермеры жалуются на засилье ужасного «финского мяса»: торговцы закупают в приграничных магазинах брикеты по 70 рублей килограмм, на рынок идет по 100 рублей, какая хозяйка устоит? Мясо, однако же, даже и не финское, а какое-то аргентинское, что ли, перемороженные брикеты, пшик, на сковородку положишь - чистая химия. Наевшись финского мяса, покупатели возвращаются к дорогому цвелодубовскому.

- Соседи пишут жалобы на нас. Ну еще бы им не писать! Ведь что происходит: этим людям продают участки под строительство рядом с нами, в промзоне, буквально тридцать-пятьдесят метров, и они берут и строятся вокруг фермы, а потом жалуются, что дурно пахнет.

Главный герой быковской коллизии - опять же земля. Что было раньше? Скучный совхоз «Цвелодубово» на месте финского селения, маленькая зарплата, глушь, деревня, зона рискованного земледелия. Ну вот разве что прекрасное Нахимовское озеро, в финскую бытность - Суула-ярви (со второго этажа быковского дома - идиллический пейзаж: синее озеро сквозь сосны, до пляжа 150 метров, полцарства за такой вид). А теперь: элитное место элитного Карельского перешейка, почти курорт, цена за сотку - до 5 тыс. долларов и растет год от года, оживленное коттеджное и дачное строительство, земля нарасхват. Прошли по поселку: всюду нарядные особнячки, обитые сайдингом, черепичные крыши, трехметровые заборы (у Быковых, кстати, забора нет, участок обнесен скромнейшей рабицей), дорогие машины - и стройки, стройки, стройки. Вот и «Русь», унылое серое строение в кольце белостенных усадеб, уже смотрится чужеродно - рудиментом советского совхозного строя, промышленной архаикой.

Этот конфликт - центральный в сегодняшних отношениях города и села. Столицы смотрят на село с хищным прищуром богатого дачника, как на сплошную рекреационную зону, говорят: «Слышь, подвинься. Я поставлю шезлонг». Жизнь званская не совсем удается, вздорные сельские бизнесы болтаются под ногами, гадят ландшафт, мешают предаваться буколическим удовольствиям и вообще «занимают место». Местная администрация - главный землеторговец - моргает и прикидывает, кто ей нужнее: удачливый свиновод или быстроумный риэлтор, и как присутствие первого отразится на динамике цен, устанавливаемых вторым. Одно время казалось, что этот конфликт - надуманный или, по крайней мере, какой-то очень-очень далекий, земли-то много, русские просторы бескрайни и бесконечны, и всякий швец, и жнец, и на дуде игрец разместятся на них, не задев соседа локтями. Однако ж нет: особняк попер в промзону, началась коммуналка.

На Карельском перешейке уже почти нет свободной земли. Даже часть лесов, как объяснил один из фермеров, отдана в аренду на 49 лет.

IV.

Людмила приглашает в свой «сааб», но предупреждает: только что везла поросят, пахнет. «Подумаешь», - легкомысленно говорю я и сажусь в машину. Через полчаса специфический запах уже во рту (но и через сутки попутчик в московском поезде будет вопросительно коситься на пакет с пропахшим свитером), открытое окно и сигарета не помогают. Убойные ароматы органики - не самое сложное из того, к чему должен привыкать крестьянствующий горожанин. Людмила Бурцева, уроженка Саратова, выпускница Ленинградского инженерно-кинематографического института, фотограф, заведовавшая фотолабораторией «Ленфильма», начала привыкать в начале 90-х, когда был взорван обыденный уклад, когда встал вопрос и о зарплате, и о куске хлеба, и вообще о том, как и чем жить дальше. А «зов земли» - он с детства был, любила зверей и птиц, понимала их, хотела простора, не выносила жизни в многоэтажке. Для первоначальных инвестиций в ферму продала часть квартиры в Санкт-Петербурге.

У Людмилы беда: шесть лет назад по ложному оговору и небрежному следствию она попала на 170 тыс. рублей. И это бы еще ладно, но судебные приставы отняли самое дорогое: оборудование и часть земли. Была при усадьбе пилорама, помогала держаться - так отняли за гроши. «Манипулятор - это рука такая, бревна перетаскивает - стоил четыреста семьдесят тысяч, а его посчитали по двадцать! - ожесточенно перечисляет Людмила. - Шесть целых восемь десятых гектара земли хорошей отобрали по кадастровой стоимости…» Куча денег ушла на адвокатов, нашли свидетелей, доказали, что невозврата средств не было, судимость сняли, ура. Но подавать встречный иск на бывшего истца, разорившего ферму, уже нельзя, шесть лет срок давности по таким делам, никто не виноват. Людмила рассказывает об этом мрачно и подробно, в глазах темный пламень, но уверенно ведет машину. Помогает сын, у него строительная фирма, но, конечно, не так, как хотелось бы. Сейчас у нее новый проект: сельский туризм. Принимать тургруппы, устраивать байдарочные походы с комфортабельными привалами по красивейшей речке Гороховке, что протекает под ее домом. Нужны опять-таки два миллиона - ох!… Мы выходим из машины, и от мрака - ни следа: Людмила хвалится теленком - три дня, а как стоит, как стоит! - и целует щенка, я с восхищенным ужасом смотрю на быка, хвост которого начинается где-то на уровне моей головы, все счастливы и все на месте.

Идеей сельского же туризма увлечена и другая фермерша, Галина Альцагирова из хозяйства «Солнечное», деревня Пруды. Она с мужем педагоги из Светогорска, шестеро своих детей и несколько приемных «по договору». Ее концепция - этнографо-патриотическая педагогика в русле «народных традиций», откорм анемичных и «компьютерно зомбированных» городских детей экологически чистым продуктом, творогом-мясом-молоком, оздоровительно-трудовые практики, участие в аграрных праздниках (вспоминая, сколько московских знакомых с детьми мучаются летом без дач, думаю, что на это должен быть спрос и в столицах). Мы разговариваем в красивом выборжском кафе, невыносимо - как и по всей стране - орет попса из динамиков, Галина спокойно и прагматично повторяет: «наши корни», «традиции», «русские», «труд», - и мне кажется, что этот тихий голос громче звукового фона и забивает его. Как, собственно, и должно быть.

V.

Идеолог и поэт фермерского движения, ярый ненавистник колхозного строя Юрий Черниченко на заре перестройки пригласил всех страждущих на вольное хозяйствование в деревню Михайловку Княгининского района Горьковской, ныне Нижегородской, области. Приходи и властвуй, мужик, будь хозяином, накорми Россию. Чем закончилось? Сейчас в Михайловке пять фермерских хозяйств, совсем не процветающих, один из фермеров ходит в море на мурманском траулере, чтобы весной было что вкладывать в хозяйство.

- Фермеры уже не накормят Россию, - с улыбкой говорит Галина Абдулхаликова. - Но мы верили, что накормим, мы были романтиками, верили в свою миссию. Потом все-таки стало ясно, что без крупных хозяйств не обойтись, и хорошо, что они сохранились, но мы все равно нужны. Потому что фермерство - это…

Она ищет слово.

- Это все равно романтика. И образ жизни. Это любовь, понимаете?

Понимаю.

Против любви возразить невозможно.

Выборгский район - Москва

Самый проклятый из вопросов

Четыре столетия, от Ивана Грозного до Сталина, Россия провела в хлебной лихорадке. Почти все коллизии русской истории нанизаны на земельный вопрос, как бабочки на булавку. Но аграрный сектор оказался клондайком только благодаря использованию труда крепостных, которое было продолжено и после революции.

IX-X века. Расцвет торговли между Северной Европой и Византией. Русские города стоят на пути «из варяг в греки» и имеют шанс превратиться в торговые республики по образцу Новгорода и Пскова. Но после перемещения торговых путей в Средиземноморье на Руси начинается упадок городов. Русь превращается в аграрную страну, где княжеская дружина собирает дань с крестьян и грабит аграрные общины, защищая их от набегов «чужаков».

Х век. Первое крестьянское восстание. Древляне убили князя Игоря за непомерные налоги.

XIV век. Положено начало рынку земли и земельным спекуляциям. Иван Калита, «главный приказчик хана», предоставляет ссуды князьям. Будучи не в состоянии расплатиться, они отдают за долги свои вотчины. Татарское иго закончится, но привычка собирать дань с собственного населения останется. Некоторые историки говорят даже о «внутренней колонизации» Руси.

1460-е годы. Первые переписи крестьян, обязанных нести тягло. Крестьян записывали в особые писцовые книги. Тех, кто попал в книгу, считали прикрепленными к той земле, на которой они были записаны.

1497 год. В Судебнике Ивана III статьей 57 закрепляется Юрьев день (26 ноября) как общегосударственный срок перехода от одного феодала к другому.

1550 год. Новый Судебник лишает крестьян-закладников права на прекращение личной зависимости. Неуплата долга стала равнозначна попаданию в холопство. Число крепостных резко возрастает. Многие становились должниками и продавали себя «в работу» пожизненно. Большая часть сельского населения превратились из арендаторов в крепостных между 1550-м и 1650 годами.

XVI век. Россия - житница Европы. Города Европы растут и нуждаются в продовольствии. Россия начинает отправлять хлеб за границу. Экспорт хлеба становится делом государственной важности.

1549-1556 годы. Реформы Ивана IV. Превращение хлеба в товар делает товаром и землю. В этой ситуации боярские вотчины должны были потерять самостоятельность. Иван IV совершает первую в России экспроприацию. Он делит страну на опричнину и земщину и предоставляет новой, опричной знати возможность сокрушить старую, боярскую.

1597 год. Принят закон, установивший пятилетний срок давности для сыска крестьян - «урочные годы». До начала XVII века государство рассматривало договорные отношения помещиков и крестьян как их частное дело: беглые преследовались только по искам землевладельцев. Однако в 1607 году при Василии Шуйском крестьянские побеги из разрядка гражданских были переведены в разряд государственных преступлений.

1630-е годы. Возрастают объемы вывоза зерна в Англию и Швецию.

1649 год. Соборное уложение Алексея Михайловича сделало сыск беглых крестьян бессрочным.

1654 год. Богдан Хмельницкий подписывает договор между Россией и Украиной. Россия борется с Польшей за хлебные районы Украины и побеждает в этой борьбе.

1700-е годы. Учреждение паспортной системы. Устанавливается жесткий контроль над передвижением населения. Каждый крестьянин, уходивший на заработки дальше 30 верст от места жительства, должен был иметь паспорт с указанием срока возвращения.

1701 год. Петр I разрешает «хлеб за море отпускать невозбранно». В отношении хлеба периоды свободной торговли сменяются периодами государственной регламентации. В 1705 году вводится государственная монополия на торговлю зерном. Но на протяжении 1710-х она постоянно нарушается, помещики усиленно лоббируют свободу торговли.

1700-1721 годы. Петровская индустриализация. Тысячи крестьян прикрепляются к мануфактурам - казенным, купеческим и помещичьим.

1711 год. Указ Петра I «О крепости крестьянской». Отныне крестьянина можно продать с землей и без земли, разлучить с семьей, сослать без суда в Сибирь, отправить пожизненно на рудник или на завод.

1718- 1724 годы. Податная реформа Петра. По указу Петра I подворное обложение заменяет подушная подать. Образовано сословие государственных крестьян. Крепостные используются и для затеянной Петром индустриализации. До Петра крестьянин был ограничен в правах. При Петре крепостное право становится похожим на рабство. «Внутренняя колонизация» завершена. Постоянно растет экспортный спрос на хлеб: «недоедим, но вывезем».

1762 год. Закон освобождает дворян от обязательной государственной службы. Часть крестьян считают, что за указом о вольности дворянства должно последовать их освобождение от помещика.

1773-1775 годы. Пугачевское восстание. На занятых территориях Пугачев создает народную крестьянскую монархию. Он не только возвращает староверие («жалует крестьян крестом и бородою»), но и наделяет их землей, отобранной у дворян.

1803 год. 20 февраля Александр I издает закон о вольных хлебопашцах. По этому закону можно было отпускать на волю крепостных с наделением их землей: для этого требовалось согласие помещика и наличие у крестьянина определенной суммы. В период правления Александра I освободились 47 153 семьи, а при Николае I - 67 149 семей.

1807 год. Наполеон требует, чтобы Россия присоединилась к «континентальной блокаде» Англии. Англия - главный покупатель русского зерна. Александр I закрывает порты, и зерно идет на внутренний рынок. Для «хлебовладельцев» это трудное время, зато жизнь крестьян стала чуть более сытой. В 1819 году новый таможенный тариф вновь открыл свободу экспортной торговли.

1819 год. Александр I рассматривает проекты крестьянской реформы. Но ее подготовка затягивается.

1820-30-е годы. Резкое падение мировых цен на хлеб. Хозяйства разоряются, изрядная часть имений заложена.

1833 год. Запрещено продавать крепостных отдельно от их семейств, покупать крестьян без земли.

1841 год. Повышение русских пошлин на экспорт хлеба. Британские виги атакуют русский таможенный тариф.

1848 год. Николай Тургенев критикует социалистические мечты декабриста Пестеля, связанные с крестьянской общиной. В то же время Константин Аксаков пишет государю записку, в которой предостерегает от разрушения традиционного крестьянского уклада.

1855 год. Поражение России в Крымской войне. Хлеб в основном выращивали на юге, но там не было портов для его транспортировки. Отсюда следует «вопрос проливов» (Босфор и Дарданеллы) и философия всех русско-турецких войн. Крымская война имела те же корни.

1855 год. Царем становится Александр II Освободитель. Едва вступив на престол, он произнес историческую фразу «Лучше отменить крепостное право сверху, чем дожидаться, когда оно начнет отменяться снизу».

1857 год. В южных губерниях распространились слухи о том, что в Таврии раздают крестьянам земли и дают им вольную. Рассказывали, что в Перекопе «в золотом шатре сидит царь и всем пришедшим раздает волю, а не явившиеся остаются в полной неволе». В Екатеринославской губернии началось движение «в Таврию за волей». Целые деревни снимались с мест и на кибитках уходили в Крым. Только из двух уездов убежали девять тысяч человек.

1861 год. Бурный рост цен на зерно. Крестьяне устали от города. Вместо пшеницы, которую ждали на рынках Европы, они принялись «сами для себя» выращивать рожь.

1861 год. 19 февраля издано «Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». Крестьяне получили личную свободу. Помещики, сохраняя собственность, обязаны были предоставить им земельные участки, а крестьяне за это - отрабатывать барщину или платить оброк. За арендованную землю крестьянин расплачивался долей урожая, которая могла равняться половине полученного им совокупного продукта. Многие крестьяне разорялись, спивались и уходили в город.

1880-е годы. Цены на хлеб падают. Именно в этот момент, а не в 1860-е, происходит разорение «дворянских гнезд».

1881 год. Маркс в письме Вере Засулич заявляет, что в России переход к коммунизму будет происходить через крестьянскую общину, поскольку господствующая форма собственности и общественный уклад России далеки от европейских стандартов. Тем самым автор «Капитала» поддержал главный тезис народников и отмел точку зрения социал-демократов, своих последователей в России.

1896 год. При участии С. Ю. Витте разработаны и приняты законы об отмене «круговой поруки». Но этот план сорван В. К. Плеве, К. П. Победоносцевым и П. Н. Дурново. В манифесте 26 февраля 1903 года провозглашалась «неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения». Община с ее круговой порукой и системой взаимозачетов была нужна государству как инструмент выколачивания налогов. Но она же уберегала крестьянина от голода, власти кулака и помещика.

1905 год. Проходившие в августе и ноябре съезды Всероссийского крестьянского союза постановили: вся земля должна принадлежать крестьянам при условии уравнительного распределения и обработки без использования наемной рабочей силы.

1906 год. 26 апреля министром внутренних дел назначен П. А. Столыпин. 9 ноября он издает указ, цель которого обозначает так: «Вбить клин в общину».

1907 год. Подготовка и начало столыпинской земельной реформы. Столыпин видел главную проблему России в общинном землепользовании, препятствующем развитию конкуренции. На земли помещиков реформа не посягает: Столыпин предпочитает проводить ее за счет крестьян. Периодически возникают бунты. Столыпин усмиряет их, приказывая вешать бунтовщиков. Появляется термин «столыпинский галстук».

1907-1910 годы. Переселение крестьян. Крестьянам, вышедшим из общины, не хватало земли, чтобы стать хуторянами. Столыпин взял курс на переселение крестьян на свободные государственные земли в Сибири, на Северном Кавказе и в Средней Азии. Однако крестьяне ехали в Сибирь с большой неохотой.

1909 год. 30 августа Л. Н. Толстой пишет письмо Столыпину. Толстой призывает прислушаться к голосу народа, «никогда не признававшего и не признающего право личной земельной собственности. Ведь то, что делается теперь с законом 9 ноября, подобно мерам, которые бы принимались правительством в 50-х годах не для уничтожения крепостного права, а для утверждения его».

1910 год. 14 июня принят Закон о землеустройстве. Согласно 1-й статье закона «каждый домохозяин, владеющий надельной землею на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собой в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли». По требованию выделившихся община обязана была отдавать им взамен черезполосных земель отруба. Однако, по данным Вольного экономического общества, за 1907-1915 годы из общины вышли лишь 2 млн семей - около 10%. Попытка быстро создать в деревне класс фермеров-предпринимателей провалилась.

1911 год. Рекордный объем хлебного экспорта - 824 млн пудов.

1916 год. Впервые применена продразверстка в связи с тем, что армия на фронтах Первой мировой войны страдает от дефицита продовольствия.

1917 год, весна-лето. Появляются крестьянские комитеты, которые передают землю в пользование сельских общин. В Европейской России в марте-октябре 1917 года произошли 11,5 тыс. крестьянских выступлений. Крестьяне заявляли о том, что земля не может быть товаром.

1917 год. 26 октября (8 ноября) издан декрет Второго съезда Советов о земле. С помещичьим землевладением покончено. В 1918 году начинается продразверстка.

1919-1921 годы. Крестьянская война, превосходящая все прошлые по размаху. Центр России охвачен кольцом крестьянских восстаний. «За большевиков, но против коммунистов» -за экспроприацию помещиков, но против продразверстки.

1921 год. Голод и вымирание деревень в Поволжье, на Украине и Северном Кавказе.

1921 год, март. Переход к нэпу. Издано постановление «О замене разверстки натуральным налогом».

1927 год. «Кризис хлебозаготовок» и взлет цен на хлеб. Правительство называет причиной происходящего саботаж кулаков, которые прячут зерно. Политбюро проголосовало за резолюцию о применении чрезвычайных мер в отношении кулаков.

1929-1932 годы. «Великий перелом». Переход к сплошной коллективизации. Вывоз зерна достиг максимума за довоенное время. Цены, по которым государство приобретает зерно у деревни, ничтожны.

1930 год. 2 мая в «Правде» опубликована статья Сталина «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения». Колхозы нередко рассматриваются как советский вариант общины. Но скорее колхоз можно назвать формой крепостной зависимости, при которой государство выступает как коллективный помещик, а крестьяне - как коллективный крепостной.

1932- 1933 годы. Массовый голод на территориях Украины, Северного Кавказа, Поволжья, Южного Урала, Западной Сибири, Казахстана.

1932 год. 7 августа издан закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперативов и укреплении общественной (социалистической) собственности». Известен как «закон о колосках», поскольку по нему преследовались крестьяне, занимавшиеся ручной сборкой остатков зерна с колхозных или совхозных полей. За присвоение колхозной собственности предусматривался срок от 5 до 10 лет.

1932 год. 27 декабря введена единая паспортная система с обязательной пропиской. Эта система была создана для того, чтобы ограничить исход крестьянства из деревень и остановить «проникновение кулаков в города». В отделениях милиции были образованы паспортные столы. Крестьянам, работавшим в колхозах, паспорта не выдавали.

1933 год. 4 апреля М. А. Шолохов в письме к Сталину описывает ужасы коллективизации. Из ответа Сталина 6 мая 1933 года: «Дорогой тов. Шолохов! Дело в том, что Ваши письма производят несколько однобокое впечатление. Иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всем согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили „итальянку“ (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию - без хлеба. Уважаемые хлеборобы по сути дела вели „тихую“ войну с советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов… Конечно, это обстоятельство ни в какой мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание. Но все же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло бы показаться издали».

1939 год. Перепись населения дала цифру, на 15 млн меньшую, чем ожидалось, однако горожан стало на 19 млн больше. Крестьяне шли в города, спасаясь от голода и раскулачивания.

1955 год. 9 марта выходит постановление ЦК и Совмина «Об изменении практики планирования сельского хозяйства». Ставится задача освоения целинных и залежных земель - это «наиболее доступный и быстрый источник увеличения производства зерна» (Н. Хрущев). Несколькими годами позднее принято решение о расширении посевов кукурузы и гороха. Ликвидируются «неперспективные деревни». Миллионы крестьян снова потянулись в город.

1959 год. Принято решение о создании новой системы оплаты труда в колхозах. Вместо начисления трудодней колхозникам начинают выплачивать твердый оклад. Отменен налог на личное подсобное хозяйство. Объемы хозяйства позволено увеличить в 5 раз.

1965 год. Колхозникам начинают платить пенсию. Первоначально она составляет 8 рублей в месяц. Многие колхозы преобразовываются в совхозы - государственные сельхозпредприятия.

1976 год. Постановление «О мерах по дальнейшему совершенствованию паспортной системы СССР». Паспорта получают все граждане ССС- с 16 лет, в том числе и колхозники.

1990 год, ноябрь. Принят закон «О земельной реформе». Цель: «перераспределение земли в интересах создания условий для равноправного развития различных форм хозяйствования». Реально получить землю в собственность невозможно из-за отсутствия земельного кодекса, можно только ее арендовать.

1992 год. Группе экспертов поручено разработать Программу приватизации земли и реорганизации сельхозпредприятий. Ее результатом должна была стать масштабная фермеризация сельского хозяйства. Но этого не произошло, поскольку, во-первых, не была создана система земельного законодательства. А во-вторых, фермеры в глазах крестьян - это помещики, мечтающие о том, чтобы на них работали батраки. «Помещичий» скот травили, в колодцы предпринимателей кидали высоковольтные провода и т. п.

1998 год. 22 апреля принят Земельный кодекс, обеспечивающий право собственности на землю.

2002 год. 24 июля принят закон «Об обороте земель сельскохозяйственного назначения», определяющий правила и сроки приватизации государственных и муниципальных земельных участков. Решения о сроках должны принимать органы местного самоуправления. В ряде областей приватизация будет возможна лишь через 49 лет со дня вступления в силу закона.

2004-2007 годы. Частная собственность на землю не дает ожидаемых результатов. Землю скупают спекулянты, затем перепродавая ее под дачное и коттеджное строительство. Сельское хозяйство нерентабельно: урожай за тридцать лет стоит дешевле, чем сама земля.

Олег Кашин

В эталонную землю

Особенности сахарного производства в российском Черноземье

I.

Пресс-релизы - это, конечно, особый литературный жанр. «04.09.07 на Перелешинском сахарном комбинате при предпусковой проверке в коллекторе пара была сорвана заглушка 20-летней давности, в результате чего погибли 3 человека. Произошло трагическое стечение обстоятельств - никто из людей не должен был находиться рядом с коллектором в это время. Материальный ущерб производству незначителен. Завод продолжает принимать свеклу от сельхозпроизводителей и будет запущен в ближайшее время».

Завод действительно продолжает принимать свеклу от сельхозпроизводителей. Грузовики с сахарной свеклой въезжают в заводские ворота днем и ночью. Взвешиваются, отгружают свеклу и едут в поля за новой. Номера не только воронежские: здесь работают грузовики со всего Черноземья и Юга России.

Станция, на которой взвешивают свеклу, находится на той же улице Мира (в Перелешине всего четыре улицы: Заводская, Солнечная, Мира и еще какая-то, без табличек; наверное, Ленина), где в маленьком доме (четырехкомнатном на две семьи) в кухне нечем дышать, потому что подгорели блинчики с капустой. Блинчики подгорели потому, что Валентине Пыховой, женщине лет пятидесяти в черном платке и черном платье, стало плохо, и она отошла от плиты. А черный платок и платье - потому что «погибли 3 человека» в пресс-релизе ОАО «Перелешинский сахарный комбинат». Это в том числе и про ее мужа Валеру. Блинчики она пекла к поминкам.

II.

Валентина работает на перелешинской водокачке. Юра, Валентинин сын от первого брака, говорит: «Раньше называлась слесарем, теперь должность переименовали, как-то по-новому называется». Подсказываю: «Менеджером?» Юра морщит лоб. «По-моему, нет. Нет, стопудос не менеджером. Короче, воду качает». Когда «в коллекторе пара была сорвана заглушка 20-летней давности», Валентина находилась на работе и качала воду. Слышит, что-то бабахнуло. Ну, бабахнуло и бабахнуло. А потом сменщица прибегает: «На заводе взрыв. Говорят, Коростылева убило». Иван Коростылев работал с Валерием Пыховым в одной бригаде. Валентина вскочила и побежала на завод. Это в километре от водокачки. Бегом. Пятидесятилетняя толстая женщина.

III.

Но на завод ее не пустили. Директор запретил бойцам службы безопасности (или браткам, кому как нравится) пускать родственников членов погибшей бригады. Не потому, что тайна там какая-то или еще что. Просто директор и сам побоялся смотреть на то, что сделалось с людьми. Трехсоткилограммовый железный верстак взрывной волной отбросило в цех - вот и представьте, во что превратились находившиеся там люди. А то, во что они превратились, еще и сварилось, потому что пар.

Валерий Пыхов пострадал меньше других, он стоял чуть в стороне, за выпарной станцией. «А у Сереги, - говорит слесарь Николай Жигулин о Сергее Прибыткове, самом молодом (27-летнем) слесаре в бригаде, - у Сереги мозгов нет с макушкой и одного глаза». Слесарь Жигулин рассказывает о том, что у Сереги нет мозгов, как будто пересказывает какой-то фильм, но его можно понять, потому что он с утра сильно пьян. И то, что пьян, понять можно: Жигулин был в бригаде ремонтников четвертым. И тем вечером отпросился у начальства домой пораньше, копать картошку. Взрыв услышал, когда был у проходной. «Еще подумал: вовремя ушел, там громыхает что-то», - смеется Жигулин. Смеется, а глаза заплаканные.

IV.

Восемь вечера - это не рабочий день, и в пресс-релизе справедливо сказано, что «никто из людей не должен был находиться рядом с коллектором в это время». То есть получается, что Пыхов, Прибытков и Коростылев сами, от нечего делать, собрались в коллекторе и давай устраивать предпусковую проверку пара. На самом деле утром пятого числа должны были пускать завод. Потому что грузовики со свеклой едут, а хранилище не резиновое.

Перелешинский завод, как и все сахарные заводы Черноземья (в Воронежской области таких заводов девять), работает не круглый год: график естественным образом привязан к сезону. В начале осени собирают сахарную свеклу. Собирают и везут на завод, который к этому времени должен быть запущен. Свеклу на заводе перерабатывают месяца два, до начала ноября. Потом свекла заканчивается, и завод останавливают до следующей осени. И каждый раз в конце августа директор спохватывается, что скоро надо опять пускать предприятие. Так и возникают сверхурочные работы и предпусковые проверки пара.

Хотя, конечно, рабочие сами кровно заинтересованы в том, чтобы завод заработал как можно скорее. Когда завод работает, им платят зарплату: от двух до четырех тысяч рублей в месяц. Когда не работает, получают они по десять процентов. У Валерия Пыхова десять месяцев в году выходило по четыреста рублей в месяц. Зарплата Валентины на водокачке - полторы тысячи. «Но вы не думайте, что мы бедно жили, - пугается непонятно чего Валентина. - У нас огород есть, картошка, тыква, помидоры. Ну и у мамы пенсия хорошая». Мама Валентины, теща покойного, тоже в черном. Сидит на грядке, на сваленных горкой тыквах и плачет. Внук Юра приносит ей кружку воды и включается в разговор о деньгах. «Я в Воронеже работаю, я электрик. Работа - две лампочки в месяц вкручиваю. И выходит у меня за это девять тысяч. А у дяди Валеры было четыре, ну как так можно?»

Надеюсь, я больше никогда не побываю в Перелешине, потому что Юра очень боялся, что его «Ну как так можно?» будет процитировано в печати, и просил меня его не цитировать. Юра очень боится, что семья его родителей из-за его неосторожного слова подвергнется репрессиям со стороны заводского руководства и его службы безопасности. Но я все-таки его процитирую, потому что в самом деле: ну как так можно, а?

V.

У Пыховых мы были на следующий после взрыва день. Гроб с телом Валерия Пыхова в дом привезли только наутро - в день похорон. А накануне в Перелешине гастролировала похоронная контора из райцентра Панино, по такому случаю устроившая в поселке антираспродажу, предлагая 250-рублевые венки по 400. Народ брал, целый КамАЗ венков раскупили.

Отпевали погибших на улице, через дорогу от заводской проходной, возле круглой бетонной клумбы между заводом и заводоуправлением. От администрации присутствовала секретарша, брюнетка в брючном костюме и на шпильках. Директор уехал в Панино, дела. Рабочих, продолжающих ускоренно готовить завод к пуску (свеклу-то завозят), выпустили попрощаться на полчаса. Школьникам тоже разрешили не ходить на занятия (школа в райцентре), тем более что желтый школьный автобус задействовали для перевозки родственников на кладбище.

Час дня, жара, над улицей кружатся стаи ворон: они любят оставшуюся от производства сахара патоку. Ворон здесь вообще много, и очень красиво получается, когда ворона садится на гору известнякового булыжника (знаете же, почему сахар получается белым? Его известью отбеливают), - как на картине Верещагина «Апофеоз войны».

По одну сторону улицы Заводской у магазина «Кедр» сотни две хмурых мужчин в поношенных грязных спецовках; через дорогу, у магазина «Березка», сотни четыре женщин и детей в чем-то турецком или китайском, но, в общем, неотличимом от рабочих костюмов мужей и отцов. Стоят, ждут. Кто-то горячо доказывает, что надо было открывать два вентиля: один на атмосферу, второй на две. Кто-то вспоминает такое же ЧП в 1981 году, когда погибли пять человек; рассказчик утверждает, что, как и Жигулин теперь, он должен был быть в той бригаде, но ему, конечно, никто не верит. Еще кто-то даже рассказывает анекдот. Слушатели, впрочем, не смеются.

Гробы несут со стороны дома Пыховых (Коростылев жил там же, а Прибытков был холостяк, поэтому его тоже привезли на Мира; о том, что Прибытков - самый молодой, много говорили в толпе, но не в смысле «жалко, ему бы еще жить и жить», а - «слава Богу, что жениться не успел, плакать по нему некому». Где живут родители Коростылева, неизвестно, главное - не местные). Но не выносят сразу на Заводскую, а проносят через все Перелешино - по Солнечной и по той улице, на которой нет табличек. Принесли. Ставят на табуретки у клумбы. Рабочие кучей переходят дорогу, становятся вокруг гробов. Крышки и деревянные кресты дожидаются своего часа в сторонке.

Участковый-капитан хоть и местный, но почему-то мнется поодаль от остальных. Так же, как и докторша в белом халате с бутылкой минеральной воды в руках. Духовой оркестр, мужички в пыльных спортивных костюмах, время от времени заводят Шопена, но обрывают на половине, для другой половины нет нот. Рабочие без особых эмоций обсуждают, что у кого оторвало и кому теперь придется чинить пароконтактный сборник.

Пароконтактный сборник - это горизонтальный цилиндрический сосуд на двух опорах с патрубками (собственно, он и взорвался). Через один патрубок от котла поступает пар, через остальные пар распределяется по трубам между цехами. Аварийных клапанов на пароконтактном сборнике не было. Ну и заглушки, как справедливо написано в пресс-релизе, поставлены двадцать лет назад, и вообще странно, почему они выдержали так долго. Впрочем, про старые заглушки в пресс-релизе написали сгоряча. Созданная на заводе комиссия (директор, начальник ТЭЦ и инженер по технике безопасности) уже сделала предварительный вывод: котел взорвался из-за того, что бригада слесарей в составе Прибыткова, Пыхова и Коростылева нарушила правила техники безопасности. Этот факт комиссия оценила как вдвойне ужасный, поскольку все трое расписывались в журнале инструктажа, то есть знали, что правила нарушать нельзя (кстати, накануне в доме Пыховых Юра рассказывал мне, как он после армии пришел работать на сахарный завод, отметив с утра трудоустройство - разумеется, свекловичным самогоном, - и ничего, прошел инструктаж и расписался в журнале, все нормально).

О предварительном выводе комиссии рабочим уже объявили, и рабочие в ответ на мое «Кто виноват?» равнодушно показывают на гробы. «Вот те, что там лежат, они и виноваты». Рабочие так говорят не потому, что им не жалко погибших товарищей или, допустим, они верят комиссии, а просто - ну а что тут сделаешь или скажешь? По-другому не бывает.

Мы с фотографом единственные журналисты на отпевании. Воронежская пресса готовится к Дню города, да и вообще - это только по официальной версии директор уехал в Панино, а на самом деле вроде бы в Воронеж, договариваться с кем-то. Может, и с телевидением заодно договорился, черт его знает.

VI.

Из Панина приехал батюшка, крепкий дяденька лет сорока. Речь его была выдержана скорее в светской манере. «Молитесь за них, пожалуйста. Я понимаю, что молиться будут только родные, но вы тоже молитесь. Время придет, когда мы все встретимся там, а пока пусть наши молитвы будут им милостыней».

Больше никаких речей. Батюшку перебивает тоненький, жалобный, но все равно какой-то мерзкий заводской гудок - и в память о погибших, и в том смысле, что пора работать, потому что свеклу завозят и завод надо пускать. Толпа редеет, рабочие уходят за проходную. Те, у кого смена не сейчас, тоже уходят - к «Березке». Остаются женщины, дети и представители службы безопасности.

Гробы поднимают с табуреток, и на ту, на которой только что стоял гроб с телом Ивана Коростылева, сажают его жену Катю. Когда подняли гроб, она потеряла сознание. Служба безопасности суетится, кто-то зовет врача, подбегает докторша со своей минералкой, набирает полный рот воды и брызгает в лицо Кате. Катя не реагирует, докторша лупит ее по щекам, охранники берут Катю под руки и тащат к медпункту.

Гробы заносят за здание заводоуправления, процессия топчется: куда нести дальше, непонятно, весь транспорт остался на Мира у дома Пыховых. Кто-то предлагает донести до конца улицы: «Туда еще не носили». Несут. В середине улицы процессия теснится на обочину: школьный автобус и два грузовика догнали людей.

Гробы поднимают в кузова грузовиков, родные и близкие садятся в автобус. Кабину первого грузовика открывает какая-то бабушка: «Не занято?» Сажает рядом с водителем икону Богородицы, обернутую в белое полотенце, сама карабкается в кузов.

VII.

Пыхова похоронили рядом с родителями на Петровском кладбище у федеральной трассы «Дон». Коростылева и Прибыткова - в Панине. На въезде в Панино стоит бетонный знак в виде могильного креста, в основание которого бетонными же буквами вписано название села, добро пожаловать.

Образец чернозема, в качестве эталона хранящийся в Палате мер и весов в Париже, - он как раз из Панинского района Воронежской области. То есть три слесаря, которых сначала разорвало на куски, а потом еще сварило, легли в самый лучший в мире чернозем.

Но это какое-то слабое утешение.

Алексей Крижевский

Быть спекулянтом выгоднее, чем крестьянином

Беседа с главным редактором газеты «Ваши 6 соток»

Потомок кулаков, создатель газеты «Ваши 6 соток» и председатель Московского общества садоводов Андрей Туманов рассказывает о том, кто в нашей стране кого кормит и почему 6 соток оказались более востребованы, чем 60 га.

I.

- Как можно охарактеризовать ситуацию с земельным вопросом в России?

- Полнейшая анархия во всем. И в отношении государства к земле, и в отношении к ней самих граждан. Есть законы, но они не исполняются, все держится либо на насилии, либо на неформальных договоренностях, не имеющих никакого отношения к корпусу земельных законов, и эти неформальные, устные договоренности, естественно, создают почву для насилия. Внутри маленьких товариществ все решается либо с помощью крика, либо с помощью авторитета в кавычках или без. Ну, а в случаях с большими хозяйствами зачастую имеет место и прямое рейдерство.

- А как себя ведет государство?

- В нашей стране нет ни одного министерства или ведомства, которое занималось бы урегулированием собственно земельных отношений. Минсельхоз занимается хозяйством, МЭРТ собственностью, Минюст регистрацией и кадастром. В этом ансамбле министерств полная какофония. Когда Путин недавно собрал правительство, чтобы решить вопрос о дачной амнистии и земле, по их лицам было видно: они даже не понимают, к кому именно он обращается.

Оно и понятно: земельным отношениям в России тринадцать-пятнадцать лет. Десятки лет колхозно-совхозного бытования приучили нашего соотечественника к мысли, что земельный участок - дополнение к дачному домику, садик, огородик. Что земля не только собственность, но и обременение, не может вбить себе в голову никто. Ни министры, ни граждане. А земля сейчас является таким же активом, каким в девяностые была нефть. То есть на ней обогащаются местное чиновничество и крупный капитал.

- В каком смысле обременение?

- Например, вы купили особняк, памятник архитектуры. Вместе с правом собственности вы получаете обременение: вы не можете изменять его наружный вид, отремонтировать и сломать без разрешения властей тоже не можете. Так и с землей. Нигде в мире не разрешается распоряжаться землей абсолютно произвольно. Купил землю - используй по назначению; приобрел сельхозугодье - свалку там устраивать не смей, а сажай картошку или разбивай фруктовый сад. У нас этого никто не понимает: я купил землю, что хочу, то и ворочу. И она лежит, не работает, зарастает бурьяном. В то время как именно налог на операции с землей, по идее, должен быть основным источником пополнения региональных бюджетов. А у нас ты даже в Подмосковье за участок в Барвихе платишь казне столько же, сколько за аналогичный участок в депрессивном, пропахшем торфяной гарью Шатурском районе.

II.

- То есть фермерство в нашей стране за эти тринадцать-пятнадцать лет так и не появилось?

- Фермерства у нас нет, заявляю со всей ответственностью. И причина этого проста: отсутствие земельного законодательства. Законы о земле и землепользовании есть, но они не состыкованы в одну систему и зачастую просто противоречат друг другу. Государство не «сформулировало» землю. Оно пошло по гайдаровскому пути, по пути чикагской школы: давайте сбросим землю в рынок, рынок сам распорядится ею. И рынок распоряжается - примерно так же, как он делал это в случае с приватизацией нефтянки и металлургии. Нынешнее законодательство заточено не под фермера, а под спекулянта: тот может нанять элементарно грамотного юриста, и, отыскав дырку в законодательстве, распорядиться ею к своей выгоде. Давно вы, выезжая из Москвы, любовались полями с колосящейся рожью или цветущими садами? Вы видите либо коттеджные поселки, либо зарастающие бурьяном участки. Они только по виду ничьи - суньтесь туда, хоть бы и с деловым предложением, и к вам немедленно приедут на джипах краснорожие, поперек себя шире представители собственника. И вы узнаете, сколько вам будет стоить эта земля, пожелай вы тут фермерствовать. И поймете, что при такой цене сотки вам не коров здесь надо пасти, а коттеджи строить. Не сад сажать, а кирпич завозить. Во многих регионах страны основной вид землепользования - вывод земель из сельхозфонда в частный. О каком фермерстве можно говорить, когда вопрос государственной важности решается на уровне бандитских шестерок?

Фермеры начала девяностых, утопически веровавшие в свой труд и славное, сытое будущее, со временем поняли (или им доходчиво объяснили): стоимость сотки земли сейчас такова, что выгоднее торговать землей, чем ее распахивать. В любом случае.

- А в каком виде сейчас существуют бывшие колхозы и совхозы?

- Опишу типовую ситуацию. После ликвидации советской власти колхозникам выделяют их паи. Колхозники абсолютно не представляют, что с ними делать. Дальше на председателя выходит некая фирма и предлагает объединить земельные паи под шапкой ООО или ТОО: мол, все ваши работники станут совладельцами. Оно и создается, причем у самих крестьян никто не спрашивает, все решается на уровне руководителя. Далее новообразованное общество с ограниченной ответственностью как управляющая компания своей властью продает участок другой фирме. А та - еще одной, а та… и так далее, пока земля не окажется у очень, очень крупного агробизнесмена или олигарха. Бывший колхозник, как правило, человек инертный, если его не гонят, он сидит на месте и не дергается. А если все-таки дернулся, ему предъявляют бумагу, по которой хозяйство продало его земли, в числе прочих, другой фирме. Судиться хочешь - ну, судись, ха-ха-ха. В результате крестьяне лишаются пусть и эфемерной, но все-таки собственности на землю. А тихий олигарх, вчера захватывавший металлургические предприятия, сегодня оказывается собственником сотен тысяч гектаров пахотной земли. Обрабатывать которую он, естественно, никогда не собирался.

- Вы описываете какой-то полный развал. В таких условиях сельское хозяйство просто не может существовать. Кто же нас тогда кормит? Агрохолдинги?

- Путин на своей ежегодной пресс-конференции сам сказал, что девяносто четыре процента всех потребностей населения в картофеле удовлетворяются приусадебными хозяйствами. И это чистая правда. Причем более чем в половине случаев люди со своих десяти-двадцати соток просто сами себя кормят. Полунатуральное хозяйство: вырастили картошку - часть съели, другую часть продали перекупщикам, обеспечивающим супермаркеты больших городов (обратите внимание, в деревенских магазинах картошку не продают: у всех есть своя). Вырастили овощи, собрали ягоды - то же самое; восемьдесят процентов всей выработки страны приходится на частников, дачников, приусадебников. Ну а потребности страны в мясе и молоке, которые на приусадебном хозяйстве не вырастишь, - да, их удовлетворяют большие хозяйства, но почему-то только на пятьдесят процентов. Оставшиеся пятьдесят ложатся на мелкое крестьянство. Зерно и его продукты производят агрохолдинги, причем производят только в плодородной южной России и Черноземье. В прочих регионах стоимость производства в несколько раз выше. Сами догадайтесь, ведется ли там активное хозяйство.

Только вдумайтесь: сельхозпродукцией страну обеспечивает «министерство дачного и приусадебного хозяйства», а деньги на обеспечение страны этими товарами осваивает Министерство сельского хозяйства! Тратят одни, производят другие! Это уже не развал, это коллапс.

III.

- Неужели крестьянство ликвидировано как класс, и снизу не существует социальный запрос на землю?

- Чтобы возник спрос на землю, государству нужно сформулировать предложение. Не только внятное, но и выгодное. Плюс к тому нашего земледельца очень трудно заставить защищать себя и свою собственность, даже если она у него имеется.

- То есть?

- Ну, это уже особенность менталитета. Ему говоришь: завтра к тебе приедет бульдозер и будет здесь все сносить. А в ответ слышишь: авось обойдется, и вообще, завтра будет завтра. Или: не посмеют, не пройдут, мы напишем письмо президенту. Зато когда бульдозер уже приехал, русский человек начинает кидаться под гусеницы, проявлять героизм и кричать во всю ивановскую. А вот чтобы собраться, объединиться и еще на начальной стадии забросать новоявленного рейдера в овечьей шкуре исками в прокуратуру - нет, увольте. «Гром не грянет, мужик не перекрестится» как национальная идея. Человек либо не понимает, что власть большевиков кончилась и у него есть земля, либо понимает, но не очень-то стремится ее защищать, потому что в принципе не разумеет, что с ней делать.

Конкретный пример. Садовое товарищество «Речник», мягко говоря, не ладит с садовым товариществом «Огородник». А тут их пришли выгонять чиновники: обоим товариществам не повезло, они находятся на территории города Москвы. Что делали удельные князья на Руси, когда на них шла орда татарских рейдеров? Забывали обиды и формировали единое войско для отпора врагу. Что делают товарищества «Речник» и «Огородник»? Объединяются в организацию, нанимают хорошего юриста? Нет. Продолжают ругаться между собой и ищут способ договориться с захватчиками. Естественно, их довольно быстро съедают поодиночке. Занавес.

- История учит нас тому, что если земельный вопрос не решен, в государстве неизбежен социальный взрыв. Выходит, в ближайшем будущем следует ожидать революции?

- Как ни странно, нет. К счастью, мы имеем дело с благотворными последствиями политики партии и правительства в семидесятые годы. В ЦК КПСС сидели явно не дураки: уже тогда они начинали понимать, что обеспечить страну кое-какими продуктами уже не в состоянии, и передали спасение утопающих в руки самих утопающих. Было принято единственно правильное решение - раздавать гражданам по шесть соток земли. Это для тех лет было все равно что открыть диссидентам выезд за рубеж: таким образом государству удалось выпустить огромное количество пара, канализировать возникшее к тому времени социальное напряжение. Начался своеобразный сельскохозяйственный нэп.

Но главный эффект этого мудрого решения мы ощутили позже. Помните, в начале девяностых, когда рухнула советская империя, все заговорили о гражданской войне? Ее не случилось, и вот почему. Как только кончилась еда, народ взял мотыги и, вместо того чтобы крушить ими черепа районных и областных чиновников, отправился на приусадебные участки добывать себе пропитание. Таким образом, нас впервые в истории спасло не хирургическое решение вопроса, а паллиативное лечение. Сейчас происходит примерно то же самое. Страна с аграрным устройством стремительно люмпенизируется. Власти пора подумать о новом, уже более определенном решении земельного вопроса, иначе в какой-то момент она все же дождется мотыги на свою голову. Люмпену нечего терять, он, во-первых, внушаем, а во-вторых, ничем не мотивирован, и прирост этой категории населения надо останавливать.

- Приняли же закон о «дачной амнистии». Он, по идее, должен как-то помочь?

- Да, приняли. Закон о земле тоже приняли. И что? У нас нет даже единого органа, который межевал бы участки. Откройте учебники истории: все войны начинались на меже. А в нашем случае всем занимаются частные землемеры, причем на безальтернативной основе. Предположим, вам надо измерить участок, который вам как бы положен по дачной амнистии. Услуги землемера стоят как минимум двадцать тысяч рублей. А есть ли конкурирующие предложения? Нет. Почему? Ну что вы, местные власти для вашего же блага подписали эксклюзивный договор с прозрачной такой фирмой, которой руководит племянница главы администрации. Чтобы все было честно. А те землемеры из Дагестана, что к вам наведывались на прошлой неделе и предлагали все сделать в два-три раза дешевле, - вы им не верьте, они мафия, мафия.

Так на местах реализуется закон о дачной амнистии. Нормальный, пребывающий в здравом уме человек откажется от землемера за двадцать тысяч, если этот человек не начинающий нефтяник или родственник олигарха. А за десять или пять ему ничего сделать не дадут: нелегитимно, законной силы не имеет.

Для сорока процентов россиян отдать за кадастровый план даже пять тысяч рублей - это потом два месяца не есть. Еще сорок, может, и способны заплатить, но они никогда не поедут в другой город, чтобы потратить день или два на изнурительную беготню по кабинетам. В правительстве сидят неглупые люди, но почему-то они пока не додумались ни до системы одного окна, ни до субсидирования пенсионеров и малоимущих. Так что или государство обойдется без финансовых поборов, или его граждане - без земельных участков. Когда преступник не может оплатить дорогостоящего частного адвоката, закон гарантирует ему бесплатного. А у нас полстраны не могут оплатить частного землемера.

Дачник сейчас самое бесправное существо: раскошеливается и за дороги (за которые горожанин не платит), и за электричество по самому высокому тарифу (хотя его сосед крестьянин оплачивает электроэнергию по сельской ставке), и за навязанный ему вывоз мусора, который на деле сам же зачастую и вывозит. Газ провел, водопровод, чернозем завез? Будешь за красивую жизнь платить больше, еще больше: ты же таким образом повысил кадастровую стоимость земли, вот мы тебя налогом-то и обложим. А то, что ты сам, своими руками все сделал, - это нас не волнует. Дачник, как мы выяснили, спас страну и от кровавого бунта, и от голода. Вешайте на него налоги и дальше, через некоторое время вам будет нечего есть.

Государство ведь неспроста «амнистию» затеяло. Оно хочет не только «раздать землю», но и создать налогооблагаемую базу - чтобы земля работала и приносила казне копейку. Но при этом, как мы видим, обо всем - то есть абсолютно обо всем - «амнистированный» должен заботиться сам. Это все равно что в ресторане за большие деньги готовить еду из своих продуктов на своей же электроплитке.

IV.

- Страны бывшего соцлагеря оперативно справились с земельной проблемой, как только избавились от Варшавского договора. Чему мы можем у них поучиться?

- Во многих странах соцлагеря крестьян просто не трогали, это во-первых. Во-вторых, даже там, где существовали коллективные и советские хозяйства, государство после свержения коммунистов подходило к земле со всей ответственностью. Посмотрите на аграрную Польшу. Там каждый участок земли переписан, проведены кадастровые измерения, за каждым наделом установлен строжайший надзор. Чуть что не так, земля изымается. У них в девяностые тоже были и земельные спекуляции, и рейдерство, но государство вовремя вмешалось. Самоуправляемого рынка земли ни в одной стране Восточной Европы не было. Кроме России. Все наши соседи меньше нас, от решения земельного вопроса напрямую зависело их выживание. И они проявили политическую волю.

- Ну хорошо, предположим, у вас есть власть. Какую политическую волю проявили бы лично вы?

- Беда в том, что проявить политическую волю вы просите меня, обыкновенного журналиста, агронома-любителя, непрофессионального экономиста. И не только вы: мне ведь и Охотный ряд аналитические записки заказывал, и Старая площадь. И еще были недовольны: что же ты мер-то никаких не предложил, а только ситуацию описал? Я и решить все за них должен, понимаете? Я тогда подумал: у меня в редакции работает курьер, умнейшая женщина, у которой на все вопросы есть подробный ответ. Надо бы ее тоже в Кремль, чтоб она им посоветовала!

А если серьезно, то вам вряд ли понравится то, что я предложу. Я бы насильно обременил людей землей. Работал ты в колхозе - берешь в собственность землю и возделываешь ее, это не обсуждается. Сначала поможем тебе субсидиями; когда окрепнешь, будешь платить маленький налог. Потом побольше, но в пределах разумного, душить тебя никто не собирается. Иного выхода просто нет.

Далее, я бы законодательно выбил почву из-под ног у спекулянтов. Владеешь землей сельхозназначения, которую думаешь выгодно перепродать под коттеджи? Так ты у нас, мил человек, будешь не сто рублей с сотки платить (примерно такой налог берется с сельхозземли, на которой идет агродеятельность), а тысячу или две, чтобы не повадно было бурьян на участке разводить и мозги властям пудрить, что выращиваешь лекарственные травы. Тогда все эти псевдофермеры сами займутся сельзхоздеятельностью - чтоб землю не отобрали. Или быстренько и задешево выбросят свои активы на рынок, и реальным хозяйствам, которые действительно хотят на земле работать, будет легче эти наделы купить благодаря увеличившемуся предложению.

Ну и третье: я бы создал в стране корпус кадастровых инженеров. Это, по сути, земельные нотариусы: измеряют землю и своим именем и подписью за результаты измерений отвечают. Такая служба есть в любой европейской стране, и почти везде она государственная. За пятнадцать лет постсоветской власти вузы могли бы выпустить не одно поколение таких специалистов, но, говорят, готовить их стали только сейчас. Значит, через пять лет они и у нас появятся.

Алексей Еременко

Вогонный метр

Государство подыграло себе в земельном вопросе

Дуглас Адамс был великий писатель. Конечно, фантастика - низкий жанр, но английский юмор и социальная сатира - продукт на все времена. В романе «Автостопом по Галактике» много роскошных сатирических образов, а самый сильный - в начале: бюрократы присылают бульдозеры к дому Артура Дента, его дом отправляется под снос, тут пройдет автострада. Прилетают вогоны, сверхбюрократы с каменными задницами, и выясняется, что вся Земля тоже отправляется под снос, тут пройдет гиперпространственная автострада. И не надо жаловаться.

Современная Россия полна вогонов. Самые известные штурмовали Южное Бутово. На подходе шанхайские кварталы Сочи, подлежащие зачистке под святое дело, Олимпиаду. Есть еще ЦКАД - Центральная кольцевая автодорога, пятое московское кольцо, которое проведут по ближнему Подмосковью так, что трасса затронет массу элитных по стоимости районов. И сотни случаев масштабом помельче.

Нельзя сказать, что правительство только клацает забралом. К примеру, оно подготовило закон о резервировании земель для государственных и муниципальных нужд. Прежде Земельный кодекс разрешал резервировать такие территории, но за подробностями отсылал к несуществующему закону о резервировании. Соответственно, регионы с удовольствием устанавливали собственные схемы - что, у кого и по какой процедуре можно изымать. Теперь все централизовано. Закон пока в силу не вступил, но это может произойти уже в октябре.

Иные нужды

Резервирование - вообще-то еще не изъятие, а предваряющая его стадия. Между решением о строительстве объекта и началом строительства проходит время: пара лет, может, больше. Земли могут быть федеральной или муниципальной собственностью; тогда власти вправе их «заиграть» под любой государственный проект. Земли могут быть частные; в таком случае собственники упрутся либо, наоборот, попробуют сделать бизнес: узнав о планах строительства, скупить нужные земли, застроить дорогой недвижимостью и потом сдать государству за компенсацию запредельного размера.

Резервировать земли собственника можно на 7 лет, земли госсобственности - до 20. Существует и подробный перечень оснований, по которым резервируются и изымаются участки. Основания в целом солидные - вроде международных обязательств, нужд атомной и простой энергетики и обороны. Но земли разрешено резервировать и для водо-, газо-, тепло- и энергоснабжения на муниципальном уровне, и как «зоны планируемого размещения объектов капитального строительства», а также «в пределах иных государственных или муниципальных нужд» (Земельный кодекс, ст. 70.1, п. 2). А какими будут эти «иные нужды», только правительство определит.

Есть в законе и заветные слова про рыночную стоимость, по которой рассчитывается компенсация. Более того, выселяемому должны предложить равноценный участок и компенсировать упущенную выгоду. При этом зарезервированной землей по-прежнему можно пользоваться. Продать ее тоже можно, хоть и вряд ли кто-то купит. Власти вправе лишь запретить осуществление на зарезервированной земле тех или иных улучшений, в том числе строительства. Впрочем, улучшения, жизненно необходимые для содержания имущества, под эту норму не подпадают.

Идеал рисуется так: государство тянет дорогу на благо отдаленных районов Нечерноземья или Подмосковья. Собственники заранее осведомлены и спокойно ждут компенсации, не застраивая участки элитной недвижимостью и подпирая жердинами крышу, чтобы не обвалилась. Основания у властей увесистые: на линейных объектах страна держится, тем более наша; если не стягивать ее железными дорогами, шоссе и ЛЭП, она развалится.

В общем, стелет начальство мягко.

Вопрос - кто от этого приобретет, а кто пострадает?

Процедуры и уловки

Купите участок где-нибудь под Москвой или Самарой. Поставьте на нем домик. В конце концов, что может быть естественнее? Однако спокойной жизни не ждите. Слава богу, дороги и прочие «линейные объекты» потому и называются линейными, что много пространства не занимают. То есть попасть под них тоже можно, та же ЦКАД пойдет не по болотам и буеракам. Но в первую очередь стоит опасаться вогонов из стройкомплекса, которые придут к вам с хищной улыбкой и оповестят о том, что ваша земля зарезервирована под строительство. И правда, в городе обосноваться уже негде, он просто кончился. Лужков запретил точечную застройку, из деликатности не пояснив, что больше все равно уже не влезет. А вот купить жилье в ближнем пригороде - нормальный бюджетный вариант. И вы с вашим домиком в него никак не вписываетесь.

Изъятие под застройку - момент тонкий, в законе он напрямую не прописан. Можно зарезервировать землю под «объекты капитального строительства», а можно и расширить список оснований для изъятия, причем по отношению к региональным и муниципальным землям это вправе сделать регионы и муниципии. Изобретены и обходные маневры. Скажем, в Москве и Подмосковье практикуется простенькая комбинация: частный сектор обкладывается многоэтажками точечной застройки. Голые дома в чистом поле стоять не могут, им нужны детские сады, школы, поликлиники, гаражи и торговые центры. И частник придавливается пунктом о резервировании под «объекты социальной инфраструктуры». При этом не факт, что на освобожденные земли не втиснется что-нибудь еще 17-этажное.

Обещания равноценной альтернативы также привлекательны лишь на бумаге. Например, в Подмосковье свободной земли на замену уже практически нет. Что до денежной компенсации, ее пример мы наблюдали в Бутове: семье Прокофьевых суд первоначально присудил полтора миллиона рублей, на которые в Москве купишь разве что оптовую партию собачьих конур. Ждать от властей адекватной оценки ущерба было бы наивно. Правы были юристы, которые уже при появлении закона обреченно констатировали: остается ждать прецедента. Сперва кому-то предстоит пройти все круги судебной тяжбы, а потом другие суды учтут опыт его мытарств. А может, и не учтут: право-то у нас в принципе не прецедентное.

И это только полдела. Чтобы качать права по закону, надо, чтобы эти права были в порядке. В законе описана не Россия, а совершеннейшая Англия: лорды Брехова и Глухова, Неурожайки тож подтверждают в суде, что владеют родовыми землями со времен вырывания царем Иоанном языка у новгородского вечевого колокола. Увы, реальность более сурова. Правовая история многих домов и участков запутывалась на протяжении двух-трех поколений, а иногда достаточно было заявить: «Тут мой дед жил, отец жил, теперь и я живу». Гражданам Сочи очень скоро предстоит убедиться в пагубности такого подхода. Причем убеждаться они будут, по-видимому, уже не являясь гражданами Сочи.

Кроме того, не вся ценность земли конвертируется в деньги. Переселить в квартиру человека, который всю жизнь провел на земле, значит обречь его на угасание. С защитой медленного сельского уклада в наши дни вообще швах: капитализм всеми правдами и неправдами уничтожает традиционный быт.

В борьбе обретешь ты

Вспоминается некий янки из города Грэнби под Денвером, штат Колорадо. В 2004 году 50-летний Марвин Химейер бронировал свой бульдозер и в течение трех часов разносил горсовет, цементный завод, банк, редакцию местной газеты и дом мэра. Жертв не было за исключением самого Химейера, которого не смогли ни остановить, ни задержать. Он застрелился. Выяснилось, что местные власти легально вытесняли его небольшой бизнес (Марвин занимался установкой глушителей), причем вытесняли как раз в интересах цементного завода. Месть удалась: убытки города и различных предприятий составили несколько миллионов долларов.

Угрожает ли России нечто подобное? У нас борьба с системой покамест сводится к сутяжничеству. Но из искры может возгореться пламя. Рост социальной напряженности не шутка: уже существуют ассоциации обманутых дольщиков, обманутых вкладчиков, обманутых колхозных пайщиков, жертв точечной застройки. А если к ним присоединятся жертвы резервирования? А если перечисленные движения скооперируются?

Ведь, в сущности, у большинства граждан ничего нет кроме дома, плохого или хорошего, бедного или не очень. Это больше, чем гнездо, и острее, чем родовая память; это «последняя рубашка», последняя собственность, пограничная зона между полноценной жизнью и неприкаянным существованием. И когда по убогим грядкам и цветникам проедет сверкающий гербовый джип очередного земельного босса, что останется от страны?

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Status Quo

Два эпизода из повседневной жизни зенитно-ракетных войск

I.

В начале 60-х годов в советской ПВО доминировала концепция использования ядерного оружия против американских стратегических бомбардировщиков. Поскольку янки должны были налетать на нас целыми стаями, предполагалось, что одна зенитная ракета с ядерным зарядом сможет такую стаю завалить. То, что ядерный взрыв произойдет над нашей собственной территорией, очевидно, считалось меньшим злом. Лучше один взрыв в воздухе, чем несколько десятков на земле - если бомбардировщики успеют сбросить груз. После перехода супостата на малые высоты и разомкнутые боевые строи концепция умерла, но это случилось примерно десятью годами позже.

N- ский зенитно-ракетный полк, вооруженный зенитно-ракетной системой (ЗРС) С-75, прикрывал один из важных объектов в глубине территории России (тогда -РСФСР). В рамках вышеописанной концепции кроме обычных боевых частей (БЧ) для зенитных ракет (ЗУР) в полку были спецбоеприпасы, то есть ядерные БЧ. Разумеется, в мирное время они на ракеты не устанавливались, а размещались на отдельном складе. Склад этот находился на насыпном острове посреди непроходимого болота и был окружен несколькими рядами колючей проволоки под током высокого напряжения, а также минными полями. К острову со складом вела насыпная же дорога, вдоль которой с обеих сторон были расставлены доты с крупнокалиберными пулеметами. В них дежурили бойцы третьего года службы, отличники боевой и политической подготовки.

В то время в стране еще наличествовал избыток призывного контингента, и в элитные части, к которым относились зенитно-ракетные войска, отбирали лучших. К третьему году службы - на два года тогда еще не перешли - они становились настоящими профессионалами с высокой психологической устойчивостью. Поэтому командир зенитно-ракетного полка мог не волноваться за дорогу к спецскладу.

Но однажды в полк пришла беда. Случился окружной слет отличников подготовки третьего года службы. Одновременно произошел выезд полка на полигон с боевыми стрельбами. Из-за совпадения этих событий в месте постоянной дислокации полка не осталось бойцов не только третьего, но и второго года службы - одни первогодки. Они тогда не были, как сейчас, истерзаны дедовщиной, но по уровню боевой подготовки и психологической устойчивости им было очень далеко до старших товарищей. Тем не менее сажать в доты на дороге к спецскладу кого-то было надо.

Поскольку о слете и учениях командование полка знало заранее, инструктаж будущих защитников склада начался заблаговременно. Несчастным детям с утра до вечера на протяжении двух недель объясняли, какая ответственность на них ложится. Наконец страшный день настал, первогодки-отличники заняли места в дотах. И едва на полк опустились вечерние сумерки, из одного дота раздалась длинная пулеметная очередь. Командование похолодело.

Комендантский взвод ринулся к месту происшествия. Занимавший дот боец трясущимися губами сказал командиру взвода, что вон там, в болоте, что-то шевелится.

Взвод полез в болото. Минут через двадцать командир взвода начал подозревать, что ничего тут не шевелилось. И едва его подозрение переросло в уверенность, раздалась очередь из другого дота.

Всю ночь комендантский взвод носился от одного дота к другому. Из каждого стреляли хотя бы раз, из большинства - дважды, из одного - трижды. Разумеется, ни в эту ночь, ни в последующие (как и в предыдущие) никто на спецбоеприпасы не покушался. Просто инструктаж оказался слишком эффективным.

В этой истории есть удивительный момент - тот, что комендантский взвод не потерял ни единого человека. Никто не утонул ночью в болоте и не нарвался на очередь заинструктированного до слез отличника-первогодка.

II.

Минуло четверть века. Над страной вовсю завыл ветер обновления. В Москве готовилось Очередное Судьбоносное Партийное Мероприятие с обязательной бесконечной речью Михал Сергеича. Между тем армия в целом и ПВО в особенности мучились тяжелой рустофобией (рустоманией?). Немецкий сопляк на «сессне» снес столько начальственных голов, что уцелевших бросало в дрожь при одном воспоминании.

Зенитно- ракетные войска к тому времени существенно обновились. На вооружение активно поступала ЗРС С-300, многократно превосходившая предшественниц по боевой эффективности. «Трехсотый» полк включал в себя командный пункт (КП) и до 6 зенитно-ракетных дивизионов, которые должны были располагаться в 15-25 км от КП (и друг от друга, естественно). На КП находился контейнер Ф-9 (в просторечии «девятка»), распределяющий цели между дивизионами и контролирующий весь процесс боевой работы, а также радиолокатор, обеспечивающий обнаружение целей на высотах более 1 км. Каждый дивизион включал свой КП, 12 пусковых установок (по 4 ЗУ-на каждой) и 2 локатора - низковысотный обнаружитель (НВО) для целей на высотах менее 1 км и радиолокатор подсвета и наведения, обеспечивавший наведение ракет на цели. Не забудем о полковом военном городке, где располагались штаб, вспомогательные подразделения и жили офицеры с семьями. Он находился рядом с КП полка, чтобы командир полка через пять минут после объявления тревоги мог занять место в «девятке».

Хотя СССР тратил на оборону гигантские деньги, их все-таки было не бесконечно много. Поэтому многие полки вместо 6 включали по 3-4 дивизиона. Это относилось и к Московскому округу ПВО, где нехватка дивизионов компенсировалась большим количеством окружавших столицу полков.

M- ский зенитно-ракетный полк, хоть и стоял на стратегически важном северо-западном направлении, имел всего два дивизиона. Причем конфигурация их относительно КП была весьма своеобразной. Первый дислоцировался менее чем в 5 км от КП и городка, поэтому здесь начальство присутствовало постоянно и личный состав жил по уставу. По контрасту, 2-й дивизион находился в 40 км от КП. Причем в 40 км по карте, а по дороге выходили все 120 км; надо было суметь так расположить полк в Подмосковье, но для наших людей, как известно, нет ничего невозможного. Начальства здесь, соответственно, не было никогда, второй дивизион считался полковым раем, подразделением победившего пофигизма. Это состояние души там распространялось на всех от комдива до последнего духа.

Тем не менее беда случилась в первом дивизионе.

В конце 80-х (в отличие от начала 60-х) переизбытка призывников в стране уже не было, и в армию мели всех подряд. Но это еще не самое страшное. Самым страшным был состав этого самого контингента. Славяне, прибалты и представители «интегрированных» национальностей РСФСР (татары, башкиры, чуваши, буряты и т. д.) давно ценились на вес золота. Однако не только в стройбате и пехоте, но уже и в ПВО больше половины призывников представляли республики Средней Азии. Причем ситуация ухудшалась на глазах, от призыва к призыву, то есть каждые полгода.

И вот в 1-м дивизионе M-ского полка Московского округа ПВО молодой солдат среднеазиатской национальности заглянул в кабину оператора НВО. Оператора в кабине не было, но было много интересных кнопочек, тумблерочков и огоньков. Солдатик попался любознательный. Он перевел ближайший к нему тумблер из положения «вкл.» в положение «выкл.». По стечению обстоятельств это был тумблер энергопитания, включенный всегда, кроме периода регламентных работ. Конструкторы не додумались поставить на тумблер защиту от дурака в виде планочки на шурупчиках.

Огоньки в кабине погасли. Потрясенный солдатик испарился.

Так бы и остался этот смешной случай внутренним делом 1-го дивизиона, если бы не произошел в день накануне Судьбоносного Партийного Мероприятия. Через пару часов после описанного случая на КП и в дивизионах завыли сирены боевой тревоги.

Личный состав к сиренам привык: иногда их использовали даже в качестве будильника. Но тут они выли долго и серьезно. На многочисленных УАЗах из городка на КП прибыло начальство. И сообщило, что тревога самая что ни на есть боевая. Ибо над побережьем Прибалтики наблюдатели видели два легких спортивных самолета с бразильскими (!) опознавательными знаками. Предполагается, что они хотят сесть в центре Москвы и тем самым сорвать Судьбоносное Мероприятие.

В аппаратный контейнер Ф-9 (тесный железный ящик, забитый аппаратурой) кроме боевого расчета из 6 человек влезли еще человек 20 (в званиях от рядового до полковника) - все «гости» из городка и большая часть личного состава самого КП. Поскольку «трехсотка» - система сильно автоматизированная, этим людям во время боя делать было нечего. Девать их тоже было некуда, поэтому они исполняли роль болельщиков. Притом, что сидячих мест было всего 6, для расчета. «Девятка» стала напоминать вагон метро в час пик.

Командир по радиосвязи поставил дивизионам задачу на обнаружение нарушителей воздушного пространства, а при получении соответствующего приказа - на их уничтожение.

- Первый задачу понял, выполняю, - сказало устройство громкоговорящей связи безупречно уставным голосом комдива-1.

- Втарой задачу поэл… - сказало то же устройство лениво-приблатненным голосом комдива-2.

- Задачу понял, ВЫПОЛНЯЮ! - Комполка попытался напомнить комдиву-2 уставную форму ответа.

Болельщики напряглись. Было интересно, ответит ли комдив-2 по уставу или, памятуя о 40 км по карте и 120 км по дороге, пошлет начальника по известному адресу. В душе комдив-2 явно склонялся ко второму варианту. Но выбрал третий: просто промолчал. Комполка громко скрипнул зубами.

После этого дивизионы доложили о готовности техники. Тут-то и выяснилось, насколько плохо обстоит дело. В 1-м дивизионе из 48 ЗУ- в боеготовности пребывали 40, но не работал НВО. Все в нем было исправно, только он не работал. Во втором к бою были готовы всего 20 ЗУР, зато исправны оба локатора. Совершенно очевидно, что легкие спортивные самолеты - цели низколетящие. Летят они, как правило, ниже 100 м. Таким образом, судьба полка - точнее, его начальства - полностью зависела теперь от НВО пофигистского 2-го дивизиона. Судьбу соседа справа (то есть того полка, над которым пролетел Руст), помнили все. Сейчас враги должны были пролететь как раз над M-ским полком. И ситуация представлялась чрезвычайно серьезной, поскольку вскоре по всему Северо-Западу Европейской части СССР прошла команда «Ковер» для малой и сельскохозяйственной авиации. Это означало посадку на ближайший аэродром в течение 15 минут; не выполнивший команду самолет автоматически считался вражеским. В небе остались только магистральные авиалайнеры, идущие на высоте 10-12 км, и дежурные пары и звенья истребителей с многочисленных аэродромов МВО, ЛВО, БВО и ПрибВО, поднятые в воздух с целью поиска бразильских стервятников.

Пару истребителей и обнаружил 1-й дивизион. И доложил на КП, что видит две низколетящие цели, по параметрам похожие на истребители и опознанные как свои.

- Естественно, свои, - сказал комполка. - Это МиГи-29 с Кубинки. А как вы их обнаружили?

- По данным НВО.

- Так он же у вас не работал!

- Он был выключен, - после короткой паузы сказал комдив-1.

Лучшие умы (без иронии, там были очень хорошие умы) 1-го дивизиона два часа бились над тайной мертвого, хоть и явно исправного НВО. Пока один из солдат не решил пойти ab ovo и проверить, подключен ли локатор к питанию. Взглянул на роковой тумблер, увидел, что подумал правильно, перевел его в положение «вкл.». И замигала кабина лампочками, и закрутился на мачте локатор со скоростью 20 об/мин. Причина выключения (вышеописанное любопытство среднеазиатского бойца), естественно, была никому не ведома, она выяснилась позже в ходе жестокого следствия.

Услышав слова «Он был выключен», комполка негромко застонал, но промолчал. Несмотря ни на что, ему стало спокойнее.

С момента объявления тревоги минуло более пяти часов. За это время даже легкие спортивные самолеты, летающие со скоростью около 300 км/ч, от балтийского побережья успели бы добраться не то что до Москвы, но даже и до Владимира. Болельщики, ноги которых очень сильно ныли, пытались прислониться к аппаратуре, но ее на всех не хватало, к тому же можно было случайно задеть еще какой-нибудь тумблер. В это время непосредственно на КП перестал работать РЛО. Страшно закричал комполка, и почти все болельщики вылетели в узенькую дверку «девятки», продемонстрировав сноровку, характерную разве что для подводников.

Идеология «трехсотки», заложенная в нее конструкторами, состояла в том, что аппаратура ЗРС должна быть запитана энергией, но не работать. В случае вражеского налета система получает предупреждение о нем от внешних источников, быстренько включается, отрабатывает по целям и снова выключается. На длительную непрерывную работу ЗРС не рассчитана. РЛО M-ского полка не сломался. Он просто выключился, напомнив людям, что так долго работать без отдыха не нанимался. И был глубоко прав.

На ночь начальство в городок не поехало, осталось на КП. Чтобы скрасить бессмысленность происходящего, до полуночи было организовано учение по борьбе с диверсантами (термин «международные террористы» в обиход еще не вошел).

На утреннем построении комполка сообщил обалдевшему от вчерашнего личному составу, что о судьбе бразильских самолетов точной информации пока нет, ее доведут позже. И еще, сказал он, раньше мы думали, что наши главные цели - это десять тысяч боевых самолетов стран НАТО. А вот теперь оказывается, что главная угроза - легкие спортивные самолеты. Их на Западе больше сотни тысяч. И каждый в принципе способен нести ядерную бомбу.

Если читатель решит, что командир M-ского зенитно-ракетного полка был кретин, самодур и сволочь, это глубокое заблуждение. Совершенно нормальный, адекватный мужик. Просто се ля ви. You're in the Army now.

* МЕЩАНСТВО *

Павел Пряников

Своя обедня

Выжить можно, только надежно отгородившись от внешнего мира

Реформатор Метелкин

За оборону Белого дома в августе 1991 года Александр Метелкин получил в подарок участок земли в деревне Бутьково. Больше ему ничего от цивилизации не нужно. Теперь он моделирует бытие по собственному вкусу.

«Вон в том лесу у нас и будет экопоселение. Собственно говоря, оно уже есть, только юридически пока не оформлено». Метелкин показывает рукой вдаль. Сам он, впрочем, пока проживает на том, подаренном ему государством участке. За 15 лет отстроил на нем небольшой домик, какие-то хозблоки. Лет пять назад к исходным 15 соткам прирезал еще с полгектара. Высадил 150 деревьев: сосен, орешников, берез и дубов.

Но все это лишь приложение к основной деятельности опытника. Главные события разворачиваются в его доме. Там штаб экопоселения. Александр от зари до зари сидит над кипой бумаг, ведет переписку с десятком инстанций, наносит на масштабные карты геодезические символы, принимает посетителей и переговаривается с ЮНЕСКО.

Попивая чай с калиной, Метелкин рассказывает о событиях 20-летней давности, которые привели его к бегству из города. «Я работал в Морозовской детской больнице. И там увидел закрытую статистику: в конце восьмидесятых больше тридцати процентов младенцев рождались с железодефицитной анемией, у каждого пятого наблюдались старческие заболевания почек или печени. Тогда-то я и понял, что городская цивилизация обречена, конец ее не за горами». Метелкин принял решение строить новый мир, своего рода резервацию, в которой люди могли бы спастись.

Рядом с деревней Бутьково он обнаружил заброшенное поселение Храброво. К 2002 году там не осталось ни одного местного жителя, десятки изб стояли пустыми. В Храброво Метелкин и принялся организовывать экопоселение.

В российском законодательстве, на счастье, оказалась лазейка- упоминание о некой «особо охраняемой природной территории» (ООПТ). Четкого правового определения ООПТ в федеральных законах нет до сих пор. Но, по сути, такие территории приравниваются к заповедникам. Отличие состоит в том, что в ООПТ законом охраняется буквально все: не только растения или животные, но сложившийся там мир в целом. То есть людей, там проживающих, выселить нельзя, и материальную цивилизацию, ими построенную, нельзя разрушать.

Метелкин не очень охотно называет фамилии чиновников, оказавших ему содействие, но Храброво признали ООПТ и выделили деньги на оформление необходимой документации из областного бюджета. Помогали Метелкину и международные организации. «Да, они мне выделяли гранты. Кроме того, нашу идею всецело поддерживают ЮНЕСКО и ряд чиновников ООН».

В Храброво 500 гектаров земли; через год их обитатели официально отгородятся от внешнего мира. 300 гектаров так и останутся под лесом, а на 200, ныне заросших бурьяном и мелколесьем, развернется биорезерв - питомник растений, занесенных в Красную книгу. «Это одно из условий ООПТ: сохранять и восстанавливать биогеоценоз», - подчеркивает Александр.

В экопоселении будет не больше 15 семей (около 100 человек). Метелкин рассчитал, что именно такая плотность позволит и прокормить поселенцев, и не нарушить окружающую среду. Сейчас в Храброво живут две семьи, которые надежно защищены от большого мира лесом и бездорожьем: добраться туда можно или на лошади, или пешком (километров 7-8). Правда, некоторые поддерживают контакты с миром виртуальным. Глава одного из семейств, сидя в избе, занимается программированием по заказам из Москвы. Нет ли тут парадокса: экопоселенец получает из города деньги и способствует общей урбанизации? «В идеале надо заниматься только землей, но и от городских благ, если они не противоречат нашим ценностям, отказываться не стоит, - поясняет Метелкин. - Вот на речке Смедове я хочу поставить мини-гидроэлектростанцию. А мне говорят, что в России по закону ею может владеть только РАО „ЕЭС“. Ну и ладно, будут у нас солнечные батареи». Александр полагает, что надо пользоваться возможностями окружающего мира, пока тот не успел погибнуть.

«В моей деревне из ста сорока дворов жилых осталось двенадцать, причем мужчин нет, одни старухи. В Сосновке, здешнем лесничестве, из местных работает только лесник, в помощники он вынужден был набирать таджиков и узбеков. И вообще лесничество это, как мне сказали, скоро закроют: не от кого стало лес охранять». Свободные ниши в окружающих деревнях сейчас занимают выходцы из Средней Азии. Когда едешь по Озернинскому району, то тут, то там встречаешь узбеков, пасущих овец, или таджиков, гоняющих коров. Они, по мнению Метелкина, опасности не представляют. «Их город не успел испортить. Поживут тут немного и, возможно, людьми станут. Да и вообще они какие-то прозрачные, словно эльфы: непонятно, где живут, чем кормятся, как размножаются».

Мне все время казалось, что Александр что-то не договаривает, и уже перед самым расставанием он словно угадал мои мысли. «Вы знаете, ведь одним протестом против города не проживешь. Нужна собственная этическая программа». Экопоселенец долго размышлял, что должно быть первично в его жизнестроительном проекте: бытие или сознание. «Все же бытие. Можно сочинить прекрасную идею, но где ее реализовывать?» - философствует Метелкин. В России уже действуют около сотни экопоселений, и ни одно из них нельзя назвать успешным, внешний мир не дает им покоя.

Например, в калужском «Ковчеге» никак не могут решить проблему взаимоотношений с местными крестьянами. В результате там регулярно случаются поджоги домов, драки и т. п. В «Ковчеге» даже придумали новый антипожарный строительный материал - блоки из глины с соломой. Но и глиняный дом руководителя экопоселения «Ковчег» Федора Голутвина все равно недавно сгорел.

«А вот если бы „Ковчег“ стал особо охраняемой природной территорией, мог бы официально отгородиться от соседей, хоть трехметровым забором. В случае проникновения аборигенов поселенцы имели бы полное право вызвать на подмогу ОМОН, - говорит Метелкин. - Если все сложится с ООПТ, как я и мои единомышленники из ЮНЕСКО задумали, эту практику можно будет распространить на все наши поселения».

Метелкин консультирует десятки отечественных экопоселений. Но только одно из них может служить ему примером и источником вдохновения- частный заповедник (единственный в России, кстати) Сергея Смиренского в Амурской области, раскинувшийся на 5000 гектаров. Он тоже был создан под эгидой ЮНЕСКО, на деньги американских и японских неправительственных фондов, и теперь туда приезжают ученые со всего мира смотреть на гнездовья журавлей. «За такими частными этнографическими территориями - будущее», - утверждает Александр.

И лишь после того, как будет обеспечена полнейшая автономия, установлена абсолютная независимость от местных жителей и от государства, следует вплотную приступить к перестройке сознания. А оно, сознание, может обретать совершенно невероятные свойства. «В экопоселении „Мыски“ в Алтайском крае люди научились держать прямую связь с Логосом. Там уже фактически коммунизм, бесклассовое и безденежное общество. Ну, контакты с Логосом - это факт ненаучный, а вот того, что люди могут годами питаться только водой, воздухом и солнцем, никакая наука не оспорит!» - ликует Метелкин. Спастись от грядущего апокалипсиса сумеют только такие сверхчеловеки. «На всю Россию их наберется максимум миллион-полтора.»

Но и бесклассовое общество, одной ногой стоящее в коммунизме, подчас озабочено сугубо земными проблемами. Метелкин на базе своего ООПТ создает некоммерческое партнерство. Предельно четко, как в бизнес-плане корпорации, прописана в уставе партнерства экономика поселений. В ООПТ завозятся растения, животные и насекомые, занесенные в Красную книгу, - примерно 300 видов и пород. Они начинают интенсивно размножаться, и это потомство продается в ботанические сады и зоопарки мира. Кроме того, в экопоселении организуется научная станция, будут проводиться экскурсии для иностранных экологических туристов. Инвестировать деньги в такие поселения наверняка захотят различные международные организации. Россия (а также Альпы, настаивает Метелкин) вообще будет тем местом на Земле, где может сохраниться человеческая цивилизация. Она, Россия, уже начала очищаться от всего инородного, противного Природе и Логосу. «Думаете, пьянка эта в стране происходит просто так? Нет, это Природа занимается саморегуляцией. И СПИД в Африке, и электромагнитные излучения, и демографическая катастрофа в „белом“ мире - все неспроста».

Несмотря на свои ожидания скорого краха сначала городской, а потом и всей человеческой цивилизации, Александр Метелкин полон радужных эмоций. «Только на земле ко мне вернулось здоровье. Я счастлив, что занимаюсь свободным трудом, ничего не должен государству и могу себе позволить ничего от него не требовать. Местная земля наконец-то стала родить после пятнадцатилетнего запустения (вот, копните тут, посмотрите, сколько дождевых червей и жужелиц). О чем еще можно мечтать?!»

Возвращаясь в Москву, мы решили сократить маршрут и проехать по проселочной дороге через заросшее бурьяном поле. Из-за отары овец, перегородившей нам путь, выскочил таджик в футболке с надписью Manowar и, участливо заглядывая нам в глаза, сформулировал, может быть, сам того не желая, всю суть русской жизни на современном этапе: «Ни впереда, ни вбока меня дорога нет. Только назада».

Рузская идиллия

В 2003 году председатель совета директоров ГК «Ваш финансовый попечитель» Василий Бойко стал обладателем 40 тыс. гектаров в Рузском районе, которые раньше принадлежали восьми совхозам. Заплатил он за них 40 млн долларов, но одних денег для покупки оказалось недостаточно, Бойко пришлось в буквальном смысле слова драться с претендовавшими на эту землю рейдерами; в борьбе предпринимателю сломали руку.

Бизнес- карьеру физик-ядерщик Бойко начинал на рубеже 90-х. Первые деньги заработал в сибирских алюминиевых войнах. Потом занялся фондовым рынком, девелопментом; активы его компаний составляли сотни миллионов долларов. И многие недоумевали: зачем ему понадобилась земля в 100 километрах от Москвы.

Оказывается, Бойко задумывал организовать там «рузскую Швейцарию», построить социальную идиллию в отдельно взятом районе. На 6 тыс. гектаров планировалось построить усадьбы (от 2 га каждая), яхт-клубы, кантри-отели, гольф-поля, сафари-парк. Обслуживать этот поселок должны были три тысячи местных жителей. На остальной земле - передовое сельское хозяйство. Тут увеселения для представителей нового мира, а там счастливые пейзане из мира старого. Все это под знаком православия и духовности. За три года во все это было вложено 15 млн. Проезжая по Рузскому району, видишь, что все эти инвестиции оказались каплей в море: вокруг одни только необитаемые пустоши с остовами каких-то построек. Деньги Бойко растворились в этой земле, не дав видимых всходов. Итоги своей четырехлетней работы Бойко подводит в письмах из СИЗО «Матросская Тишина»: «Сатанисты пытаются разрушить сельское хозяйство в Рузском районе, остановить паломнические поездки по святым местам, прекратить занятия по „Основам православной культуры“, оставить без работы 1500 человек, то есть 10% трудящихся Рузского района… Я и из темницы приложу все силы для процветания земли рузской и веры христианской».

Бывший директор совхоза «Октябрьский» Юрий Васильевич Михайлов говорит, что примет современной цивилизации в Рузском районе почти нет. «Даже и народу здесь нет уже. Вот у меня до перестройки работали в совхозе четыреста человек. А сейчас в селе двадцать человек трудоспособного возраста, - с горечью повествует Михайлов. - Я как-то спросил у районного чиновника: вот не осталось ни колхозов, ни заводов; вы хоть думали, куда народ денется? А он мне в ответ: сейчас у народа только два пути- либо в милиционеры, либо в монахи». И верно, в районе отгрохали огромный милицейский вуз и открыли монастырь, в нем живут три чернеца. Общественный деятель районного масштаба Людмила Бугаева приводит статистику: «В 1991 году в Рузском районе была одна действующая церковь, сейчас сорок с лишним - на шестьдесят тысяч человек. На душу населения больше, чем где-либо в Московской области».

«А что Бойко, почему он вам так не мил?» - интересуюсь я у Бугаевой, последние года три живущей одной идеей: отобрать землю у предпринимателя и вернуть ее крестьянам. «Потому что это все несправедливо. Земля дана природой и должна принадлежать тому, кто работает на ней», - заученно отвечает Бугаева. Мы с Людмилой едем по полям уже больше получаса, но никаких крестьян не видно, как и плодов их труда.

Наконец на ферме в Еськово находим крестьянина, скотника Сергея. Он сильно пьян, считает коров. «Три, пятнадцать, сорок две. Все на месте». Закончив подсчеты, начинает нахваливать Бойко. «Пять тыщ платят! Каждый месяц! Десять лет назад коров было двести штук, а платить ничего не платили! Сейчас их сорок две, а денег вон сколько!»

Поголовье скота сократилось, но растет с каждым днем поголовье червей класса малощетинковых. Это ноу-хау предпринимателя Бойко. Он увлеченно разводит червей на своих фермах. Оказывается, на червя не только ловят рыбу, его также можно скармливать птице и свиньям. А еще использовать в высушенном виде как биологическую добавку к людскому рациону. «Нет, сами не едим, - признается молдаванка Аэлита, работница червефермы Старониколаевское. - Но с колбасного завода из Можайска приезжали к нам, интересовались, можно ли в их продукции сушеными червями заменить сою».

Людмила Бугаева в ответ на это сокрушается, что гастарбайтеры подрывают классовую солидарность трудящихся. Потом вспоминает, что трудящихся здесь почти нет. «Но ведь есть надежда, что они появятся», - смущенно произносит Людмила.

Другая проблема Бойко - дачи и дачники. Видная представительница этого класса Надежда Скурлатова рассказывает, что в начале 90-х колхозы отрезали от своих полей участки и раздавали их москвичам. «И только в 2004 году, с приходом в район Бойко, мы узнали, что земля нам не принадлежит, а находится в аренде на сорок девять лет. Вот такие мы грамотеи: за двенадцать лет не удосужились прочитать договор». В общей сложности на землях Бойко оказались 1700 дач. Бизнесмен предложил их владельцам переоформить договор и установил арендную плату до 1000 рублей за сотку в год. Тогда дачники начали протестную кампанию, закончившуюся отправкой Бойко и нескольких его сотрудников в СИЗО. Якобы за кражу земли у крестьян.

Хотя сама Надежда Скурлатова признается, что основной причиной краха проекта «рузской Швейцарии» стал страх местных чиновников перед новой экономической силой: сегодня он прибрал к рукам землю, а завтра приберет и саму власть. «Отнимут у него эти сорок тысяч гектаров и разделят между пятью, а то и десятью землевладельцами. Принцип „разделяй и властвуй“ у нас никто не отменял».

Что до крестьян, они здесь совершенно ни при чем. Бойко не сделал их несчастнее или счастливее - они, кажется, просто забыли, что обозначают эти слова. Как жили, так и живут одним днем. Долгим и серым.

* ХУДОЖЕСТВО *

Александр Тимофеевский, Татьяна Толстая

Соловьиный сад

Дмитрий Александрович Пригов и пантеон русской поэзии

Татьяна Толстая. Наша тема - что есть поэзия? И если она, скажем, есть Бог в святых мечтах земли, то был ли Бог в Пригове? Я считаю - да, был. А вот Станислав Рассадин - честный старик, двумя руками крепко держащийся за пушкинскую традицию, - считал, что Пригов - это уже ни в какие ворота. И продолжал он так считать, пока не прочитал строки Дмитрия Александровича:

На какие на пруды

На какие смутны воды

Ах, неужто ль у природы

Нету для меня воды, -

после чего все же уступил…

Александр Тимофеевский. Рассадин - большой оригинал. А так все вспоминают один и тот же «килограмм салата рыбного». Словно Пригов ничего другого и не написал. А что он написал, как выяснилось, вообще не важно. Панихида была в той самой церкви, где отпевали хрестоматийных русских живописцев, - в храме у Третьяковской галереи, служил важный поп Вигилянский, и лежал Дмитрий Александрович в гробу среди цветов и бумажных иконок. Увидев это, я вспомнил Баратынского: «Все образы годины бывшей сравняются под снежной пеленой, однообразно их покрывшей». Всего лишь двумя неделями раньше Пригова, живого и здорового и что-то зачем-то кричащего, должны были тащить в каком-то ящике на двадцать четвертый этаж Университета. А он возьми и сыграй в другой ящик, и теперь в нем под снежной пеленой, однообразно все покрывшей, лежал, как арестованный.

Я же не против панихиды, как вы понимаете; это нужнейшая, прекраснейшая служба - дай Бог ее всякому покойнику. Хотя не казался мне Дмитрий Александрович никаким богомольцем, но кто знает, что творилось в душе умирающего? Ведь учит нас Иоанн Златоуст, что Господь приемлет последняго якоже и перваго: упокоевает в единонадесятый час пришедшаго, якоже делавшаго от перваго часа. Но Третьяковку с Вигилянским ведь не Пригов выбирал, не его это была акция. Это была акция пришедших от первого часа, по привычке. Они по привычке проводили в последний путь незнамо кого - великого писателя и художника земли русской, - кого-то из тех, с кем сам Дмитрий Александрович давно и презрительно распрощался.

Стихи Баратынского, которые я вспомнил, заканчиваются пессимистически: «Перед тобой таков отныне свет, но в нем тебе грядущей жатвы нет!» С Дмитрием же Александровичем получилось еще печальнее: «Перед тобой таков отныне свет, но в нем тебе минувшей жатвы нет!» Люди, устроившие похороны, из лучших побуждений взяли и отняли у Пригова всю собранную им жатву, определив его в шеренгу с другими пахарями, с которыми он в одном поле сидеть не собирался. Он жил в оставленном доме, в пустом пространстве, на голом месте. Собственно, из этого, как из неотменяемой нулевой точки, росло все его творчество: нет никаких великих художников - ни писателей, ни живописцев, - статус этот напыщен и смешон, но, главное, бессодержателен. Есть голый человек на голой земле, сочиняющий голые смыслы. Деготь точно написала в своем некрологе: «Он был из тех редчайших поэтов, кто знает, что поэзия не скорая психологическая помощь и не обслуживает чувства. Он не позволял себе лирики, которой так легко завоевать сердца, и всегда давал форму идеям, а не эмоциям, всегда наблюдал за сантиментами, а не изливал их на читателя. Он был, конечно, концептуалист и закаленный художественный подпольщик… Он всегда был очень проницательным человеком, прирожденным стратегом и просто здравомыслящим субъектом истории». И в самом деле, он был просто здравомыслящим субъектом истории. При чем здесь третьяковские живописцы?

Т.Т. Секундочку. Свидетельство глухого о музыке - будь то музыка Моцарта или Сальери - это, конечно, всегда любопытно, но в моих глазах оно не имеет никакой серьезной ценности. Во-первых, Катя Деготь решительным образом, стопроцентно глуха к художественному. Такое удобное устройство - завал евстафиевой трубы - позволяет ей всерьез риторически спрашивать: «Кто же сейчас читает Льва Толстого?» Вторая ее отличительная особенность - она очень любит, когда кто-нибудь что-нибудь разрушает, когда что-то испорчено, поломано. «Ура, руины»; «Скорее, скорее сюда, тут нагажено». Случай Пригова дает чудесный повод об этом поговорить. Конечно, она рада-радешенька сообщить про Пригова, что он «не обслуживал чувства».

А.Т. Не знаю, безухая Деготь или безглазая, но она точно не безголовая. Думать и определять она умеет. И напраслину не возведет. Вы только вслушайтесь: здравомыслящий субъект истории, который не позволял себе лирики и всегда давал форму идеям. Это ж она на литературоведческий манер Штольца описывает. Дмитрий Александрович и был таким поэтическим Штольцем, очень рассудительным и не очень вдохновенным. Вы ж не станете утверждать, что Пригов был поэтом несказанного?

Т.Т. Не стану, не передергивайте. Поэтов несказанного вообще не так много. Что касается умения думать - опять отсылаю вас к «нечитабельному» Льву Толстому. Что касается «напраслины» - ну-ка, напомните мне, не Катя ли Деготь торжествующе, печатно утверждала, что никогда, никогда не сможет существовать электронная переписка на кириллице! Деготь претендует на пост идеологического наркома, но она всего лишь быстрее и ловчее других собирает из старого, но крепкого «лего» тексты единственно верного учения. У нее не мнения, у нее инструкции. Я лучше, с вашего позволения, продолжу про Рассадина. Процитированные стихи - про Патриаршие пруды - на мгновение растрогали критика: «Вот, оказывается, что он умел - являть не одну лишь тотальную, всепоглощающую иронию, но (внутри ее) и лирическую проникновенность. Однако разделался с нею как с чем-то неприлично личностным, предпочтя не лицо с его „волшебными изменениями“, а маску, застывшую в одной несменяемой гримасе». От себя замечу, что Рассадин, подозреваю, купился на слово «смутны» и на плясовую интонацию. Виктор Кривулин отказывал Пригову и в этом малом: «Его поэзия абсолютно лишена лирического субъекта, это набор высказываний, восходящих якобы к усредненному советскому человечку, микроскопическому наследнику гоголевского Акакия Акакиевича Башмачкина. Пригов говорит обо всем, не умолкая ни на секунду, с пародийной серьезностью откликаясь на любые актуальные ситуации и обнаруживая при этом тотальную бессодержательность самого процесса поэтического говорения». И, напротив, старый друг Пригова Слава Лен в некрологе о нем пишет: «Но - не концептуалист, говорю я. Он продолжатель великой (более великой, чем эпигон-пушкинская) „лебядкин - козьма прутков - сатирикон - обэриутской“ традиции русского стиха».

Вот такой разброс мнений. Была ли в Пригове лирика? Пряталась ли она внутри «всепоглощающей иронии» или, наоборот, он симулировал лирику, а из нее проглядывала ирония? а из нее опять лирика? а из нее опять ирония?…

Мой тезис таков - Дмитрий Александрович, несмотря на то, что сам это отрицал, был настоящим поэтом. И только это позволило ему продержаться несколько десятилетий, сочиняя свои тридцать тысяч стихотворений от лица различных персонажей различных слоев общества. Без поэзии, без музы он этого делать просто бы не смог: машина без машинного масла не едет. У него, мне кажется, была странная, похожая на нетопыря муза, вроде тех чудовищ, которых он рисовал. Он, кстати, был отличный рисовальщик - его рисунки стоит увидеть даже больше, чем инсталляции.

А.Т. Ох, зря вы цитируете Лена, да еще в пику Кривулину. Кривулин - поэт, а Слава Лен - околоконцептуалистский Слава Зайцев. Такой Стихотворный Модный Дом тридцатилетней давности. И потом, понял ли он, что сказал? Я не уверен. Это кто у него эпигон-пушкинская традиция? Языков или, может быть, Баратынский? Или Лермонтов, менее великий, чем Саша Черный? Он кого имеет в виду? Даже гадать неловко. Но еще хуже пантеон, предлагаемый взамен. Это какая-то нестроевая рота. А.К. Толстой, который вместе с братьями Жемчужниковыми сочинил Козьму Пруткова, - самый что ни на есть пушкинский эпигон в терминологии Лена. Он ведь совершеннейший Пушкин, обожаемый А.К., и в отношении к истории, и в отношении к современности, и по стиху, и по мысли, и по строю чувств, только без пушкинских метафизических глубин, без «Пира во время чумы», без «Медного всадника», без «парки бабье лепетанье». Это Пушкин, от которого остался один ясный взгляд, один здравый смысл, ну и вся безысходность, вся трагичность этой ясности, этой здравости. Потому что нет ничего слюнявее и плюгавее русского безбожия и православия, а оно все вокруг заполонило. И что, скажите, общего между А.К., который в самых злых, самых смешных своих стихах весь исполнен простосердечного добродушия и отчаянной твердости взгляда, что общего между этим дворянским стоицизмом и душераздирающей жеманностью Лебядкина? Не понимаю. Но пойдем дальше. Что общего между Лебядкиным, который был своего рода высоко косноязычным Черномырдиным, и отменно фабричным острословием Саши Черного, первого профессионального Петросяна? И при чем здесь застенчивая интеллигентская рефлексия обэриутов? Не понимаю. Зато понимаю, чего ради эта линия выдумана. А.К. пришел бы в ужас, узнав, зачем в потомстве сгодился его Прутков, - чтобы очистить алмаз от пепла, отделить поэзию от лирики. Ведь вся русская поэзия от Пушкина до Бродского стоит на двух лирических максимах, на пушкинской «Поэзия должна быть глуповата» и лермонтовской «Есть речи, - значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно». И, в сущности, это одна максима. Саша Черный почти мимо нее. А Дмитрий Александрович - совсем мимо.

Т.Т. Ну, извините, вы сейчас просто Пригова взяли и определили: его поэзия вот именно что глуповата, темна и ничтожна, но ей без волненья внимать невозможно. Вы только что прочертили оси абсцисс и ординат русской поэзии, и Дмитрий Александрович в нее, в поэзию, точно, как леонардовский «человек», ложится, полностью вписывается.

А.Т. По-моему, это вы сейчас отрицаете Дмитрия Александровича, а не я. Он жил в советском-постсоветском мире, где все звуки искажены, а знаки сдвинуты, - так, по крайней мере, ему казалось, и, как Деготь, закрыв глаза, заткнув уши, он искал свои смыслы. Хотя бы для того, чтобы не слышать заезженной пластинки. А мы берем и ставим именно ее. Он же плевать хотел на все эти пушкинско-лермонтовские неуловимости. Они были для него советские и постсоветские. Всему можно внимать без волненья. Страстей нет, они пародийны и должны быть изгнаны, остался один милицанер.

Т.Т.

Вот и ряженка смолистая

Вкуса полная и сытости,

Полная отсутствья запаха,

Полная и цвета розоватого.

Уж не ангелы ли кушают ее

По воскресным дням

и по церковным праздникам

И с улыбкой просветленной какают

На землю снегами и туманами

По-вашему, это не поэзия? Пробросаетесь!… Это зрелый капитан Лебядкин! Была у него муза, она в нем жила, она была его двигатель.

А.Т. Двигатель? Это вы чудесно оговорились. Двигатель ведь не приговское слово, а блоковское. У Блока он был. Простим угрюмство - разве это сокрытый двигатель его? Он весь - дитя добра и света, он весь - свободы торжество!

Т.Т. Но Пригов же дитя, правда?

А.Т. Да, но он никогда бы так про себя не сказал. «Добра и света», «свободы торжество» - это для него невозможные, убитые, скомпрометированные слова. И, как пчелы в улье опустелом, дурно пахнут мертвые слова. Он кривой, косой, калечный, герой нашего времени, и все вокруг такие же. Это - данность.

Т.Т. В нашей кривой, косой, запутанной, пьяной, блевотной, с покосившимся заборами - от Гоголя до Венички Ерофеева - жизни можно быть поэту, который этой жизни соответствует? Который «по низу прошел»? Не «летят вальдшнепы на вечернюю тягу», и не «лебеди над синим морем» - съедены и вальдшнепы, и лебеди. Но в лесу, под корягой хоронится мелкая, наша родная нечисть - должен у нее быть свой поэт? Должен. Наш родной, простой общерусский человек, поволжский черемис, чуваш, зырянин или мордва какая должны иметь свой голос? Должны. Кикимора, - какой народ сейчас кричит кикиморой? Наши братья славяне - из бывшей Югославии, например - могут выть волком или рыкать львицей, но кикиморой уже никто из них не кричит. Там курорты, там почти Италия, какая уж там кикимора… Только наши финно-угорские народы - Поволжье, Урал…

А.Т. Хорошо. Пусть будет по-вашему.?Наш простой общерусский человек всегда кричал кикиморой. Но не всегда это считалось поэзией.

Т.Т. Погодите. Секундочку. Давайте с кикиморой этой чуть-чуть разберемся. Вот живет без всякой славы средь зеленыя дубравы наш тихий, пришибленный - а временами буйный, - загадочный народ, упорно не дающий ответа на проклятые вопросы, потому что они неправильно задаются. Например: «Русь, куда несешься ты?» - ответ тут может быть только один: «На кудыкину гору». Николай Васильич для печали и красоты написал: «Не дает ответа». На самом деле дает, но такой, что «умом не понять». У народа, естественно, свои боги, всякие. Перечисляю невпопад, без иерархии: леший, домовой, русалки, Николай Угодник, байничек, кикимора, водяной, всякая бессчетная мелочь. Что-то там свое этот народ знает, у него свои тихие радости, своя поэзия - и вот эта радиация поэтическая, она, в случае Пригова, оттуда, оттуда идет. А кто это выведет, кто крикнет за народ? Кстати, крик кикиморы - в исполнении Пригова - это высокий, долгий, затихающий хохот.

А.Т. Да ведь задача поэзии была, наоборот, в том, чтобы все это не выводить. В сыртах не встретишь Геликона, на льдинах лавр не расцветет, у чукчей нет Анакреона, к зырянам Тютчев не придет. Поэзия была огороженным пространством. За его пределами выли, кричали кикиморой и, как Бога, чтили Николая Угодника. В сыртах и на льдинах. Не на Геликоне. Подите прочь, непосвященные, вас здесь не стояло - главный девиз от Пушкина до Бродского. Но не для Дмитрия Александровича. Его и не стояло.

Т.Т. Так. Но по-вашему получается, что в русской поэзии есть только одна достойная существования традиция - пушкинская, аполлоническая. Ясный взгляд, здравый смысл, трагизм, глубокие бездны, высокие взлеты, широчайший спектр смешного - не одна только местечковая «ирония», которую у нас уже сто лет суют всюду, как китайцы свою глютаминовую кислоту, но и легкая шутка, и сарказм, и высокий олимпийский смех, и грубый гусарский гогот, и тонкий русско-французский неприличный каламбур. Огромный диапазон, море разливанное, черпай не хочу, хватит на всех - и ведь хватает. А главный эпигон этой традиции сейчас - Кушнер. Он прекрасен, но это тупик. Что же до леновского пантеона, - ну нелинейный. Ну кривой. Но я понимаю, как устроен леновский список. Здесь козьма-прутковское «В соседней палате кричит армянин» ближе к саше-черновскому «Квартирант и Фекла на диване», нежели к пародии на пушкинский романс; здесь «Ах, если уж заполз к тебе червяк на шею, сама его дави и не давай лакею» скорее перекликается с лебядкинским и обэриутским (олейниковским) тараканами. Я уж не говорю о том, что вся эта традиция работает на снижение, откликаясь на телесность, грубость человеческой физиологии и полностью принимая предполагаемую нищету, убогость, срач ежедневного быта. Пушкинская традиция не в подым разночинным обладателям рваных носков, насельникам прокуренных желтых комнат, тесных, как гроб. Там разговаривают не с парками, а с квартирными хозяйками. То, что в пушкинском мире неопределенно обозначается как бренное и тленное, здесь обретает конкретные очертания помойного ведра. В этом мире чешутся, плюют, выводят клопов. Но тут есть своя поэзия, свои порывы, свои бездны, свой «огонь, мерцающий в сосуде», причем сосуд этот осознаваемо нечист: другого-то не бывает. В этом мире таракан не всегда для смеха; он неотделим от человека. Вот социальный плакат тридцатых: «Таракан вползет ли в ухо, Гвоздик ль малый попадет Иль друга какая труха - Пусть больной к врачу идет». Звучит, как стихотворение Пригова, но только совершенно всерьез.

Что же касается А. К., то он замечателен тем, что в нем свободно уживаются обе традиции. Можете ли вы вообразить, чтобы Софии Миллер средь шумного бала, случайно в ухо попал «гвоздик ль»? Между тем у Козьмы Пруткова и червяк лезет на шею, и тарантул в дилижанс.

А.Т. Вы так пленительно говорите о стихах, что я заслушался. Но сыр во рту держу крепко. И на помойное ведро не поведусь. Оно, конечно, не выше Рафаэля, но достойно всяческих восторгов, кто ж с этим спорит? Все может быть сюжетом поэзии - когда б вы знали, из какого сора. Это не одна Ахматова, это все аполлонические поэты отлично знали. Помните, у Ходасевича, в программных классицистических стихах про русский язык и его, Ходасевича, Арину Родионовну, - «Там, где на сердце, съеденном червями, любовь ко мне нетленно затая, спит рядом с царскими ходынскими гостями Елена Кузина, кормилица моя»? Чтобы мы удостоверились в нетленности любви, сердце должно быть съедено червями, причем наглядно, или, как вы говорите, таракан неотделим от человека. Конечно, неотделим - без низкого не бывает высокого, иначе оно не познаваемо: нужна точка отсчета. Если не отчесаться, не проплеваться, не вывести клопов, как отслужить литургию? Но концептуалисты не собрались ее служить, они собрались ее хоронить: слова забылись, и музыка заглохла, умер тот звук, исчез, растаял, и - слава Богу. Мы ее в землю закопаем, литургию эту, и поставим у могилы ограду, и тщательно пронумеруем, и запишем на карточку, а потом прокричим кикиморой. Тоже дело. Но не великое поэтическое достижение. Даже если вы народ озвучиваете.

Т.Т. Ну, народ озвучивать бралась Ахматова, никак не концептуалисты. «И если зажмут мой измученный рот, которым кричит стомиллионный народ». Нет уж, извините, - Анна Андреевна разбежалась тоже! Никогда ее ртом не кричал народ, ни секунды.

А.Т. И слава Богу, что не кричал. Невыносимые были бы звуки. Зачем вам крики кикиморы и крики народа? Они ж отвратительны.

Т.Т. То есть вы хотите «в соловьином саду за стеной…».

А.Т. Хочу, хочу за стеной. Именно это я и пытаюсь все время сказать: поэзия - наш соловьиный сад. Туда, туда с тобой уйдем скорей, уйдем, родитель мой.

Т.Т. Ну, никто нас уже не пустит. И все-таки я повторю - не было бы сорока лет Пригова в поэзии, если бы в нем не было поэта, а была одна кикимора. Он отрицал свой статус поэта - при этом, может быть, втайне надеясь на признание. Он никогда не сближался с теми, кого считали настоящим поэтом, он просто дружил - с одним, с другим, - но приблизиться к этому миру боялся: а вдруг погонят? Он был тайным поэтом - существовал по эту сторону стены, но поэтом все-таки был.

А.Т. А знаете, я сейчас понял, вот в эту минуту, что Дмитрий Александрович вам так близок потому, что в нем Кысь проснулась.

Т.Т. Возможно, не знаю. Просто я, в отличие от вас, понимаю этих профаниев, этот народ. Сам-то народ, скорее всего, меня не понимает, хочет взять арматуру с присохшим бетоном и шваркнуть мне по ряшке - но это не отменяет того, что я-то его понимаю. Я народ видала - и среди него жила. Я испытала по отношению к нему как минимум изумление - и странную любовь. Он мне жить не даст, народ, но это ничего не меняет. Есть такие люди, которые любят австралийских аборигенов, русских крестьян, пигмеев Африки, - это я.

А.Т. Я тоже люблю народ - но когда он пашет, а не когда пишет. И вообще. Есть мужик и мужик. Если он не пропьет урожаю, я того мужика уважаю.

Т.Т. Такой барин вышел, посмотрел с балкона, мужик пашет - значит, можно еще кофию. Почему вы отрицаете русский народ в его порывах к высокому?

А.Т. Да я ж дразнюсь. Я ничего не отрицаю и не делю поэтов по происхождению: глупость какая. Есенин - прекрасный поэт, не такой великий, как думают авторы популярного сериала, но, безусловно, прекрасный. И Клюев - прекрасный. И - Исаковский. И - Рубцов. Он, кстати, удивительный поэт - такая смесь Есенина с Тютчевым. А народ… Мне кажется, народ сам отрицает себя в своих порывах к высокому - потому что потом их стесняется. Пустить красного петуха в барскую усадьбу - это ведь тоже порыв к высокому. Такой гекзаметр. Но Дмитрий Александрович здесь ни при чем, этого греха на нем нет, он же не кричал, а изображал крик. Не то чтобы кикимора в нем жила и рвалась наружу - о нет, он имитировал народное нутро. То самое, которое вы описали в «Кыси». Это был такой концептуалистский проект - по обнаружению природного средневекового человека в советском-постсоветском инженере. Так, наверное.

Т.Т. Смотрите, двадцатый век занимался разрушением - всего. Он очень успешно разрушил изобразительное искусство. Он разрушил гуманизм, - идея гуманизма если еще и держится, то исключительно на разнице между приматом вообще и человеком в частности, ну, еще и христианство его, гуманизм, поддерживает. Музыку развалили, скульптуру et cetera. Двадцатый век попытался разрушить и литературу - и на этом месте споткнулся. Почему? Потому что, в отличие от других видов искусства, искусство слова устроено таким образом, что вы не можете его разрушить до конца. Потому что Слово было у Бога, и Слово было Бог. Это тот инструмент творения, который Бог оставил для себя. Разрушить словесное искусство можно только с уничтожением всего живого. Слово есть смысл, слово есть Бог, смысл есть Бог. Есть разные попытки атаковать это с разных сторон - но если, как вам кажется, Дмитрий Александрович и пытался разрушить это слово, то ему явно не удалось. Он все равно был поэтом, то есть служил Слову, и все равно наши семидесятые в его поэзии отразились очень сильно.

А.Т. Тут я с вами соглашусь. В семидесятые трудно было не стать концептуалистом. То время казалось тотальным, установившимся навсегда; прошлого не было, будущего - тоже, одно нескончаемое настоящее: вечный Брежнев, воистину безысходный. И тогда Ангел поклялся живущим, что времени больше не будет, - мы были в этом абсолютно уверены. Вокруг длился один и тот же день, как в популярном американском фильме. Интересно, что на Западе было что-то похожее, хотя никакого Брежнева там не наблюдалось, - стадиальная общность перекрывает любые социальные различия: идеология всегда заблуждается насчет своей значимости, стиль все-таки первичен. Раньше мы полагали, что сталинская архитектура - непревзойденная в своей ужасности или прекрасности, это как кому угодно, но теперь-то, поездив по европам, знаем, что и там Сталин на том же месте в тот же час: сороковые-роковые переваливают за середину, и приходит рачительное, коммунальное палладианство, с потолком три-десять, иногда ни с того, ни с сего впадающее в истерику. В Москве таких климактерических эскапад, такого фанерного величия было, конечно, больше, чем в Лондоне, и определенно больше, чем в Берлине - разгромленный немец вжал голову в плечи и не высовывался; чувство вины, знаете ли, очень способствует тому, чтобы оставаться в границах хорошего вкуса. Но и там, и там, и там на послевоенных руинах возрос классицизм и бодро двинулся навстречу утилитаризму - в широкие народные массы. Точно так же в семидесятые не только в СССР, а повсеместно исчезает прошлое: нисходит сон, и крепко спим мы оба на разных полюсах земли; ты обо мне, быть может, грезишь в эти часы; идут часы походкою столетий. Русские концептуалисты грезили западными коллегами и даже грезили, как западные коллеги, на разных полюсах земли, но считали, что у них есть на то особые причины. Им казалось, что Пушкин с Лермонтовым и прочий Лев Толстой стали принадлежностью советского школьного учебника, а раз так, то - вон из профессии. Это они Льву Толстому говорили. И он смиренно вышел вон, потому что вон вышло прошлое, причем повсюду, и повсюду утвердилось настоящее, безысходное, как железобетонная коробка. И что, вы приметесь описывать его с чеховской тонкостью, с бунинскими переливами? Нет, вы разложите его по карточкам. Голый человек на голой земле будет искать голые смыслы и кричать кикиморой, а не петь соловьем. Конец соловьиного сада, конец живописи, поэзии, музыки, конец христианства, конец Европы, конец истории.

Но семидесятые годы прошли, и восьмидесятые прошли, а ничего не кончилось. Кончился только вечный Брежнев, что как раз породило жизнь, такую-сякую, но очень подвижную. Один и тот же день иссяк, дни пошли совсем разные. Настоящее тронулось с места, а следовательно, возникло будущее и образовалось прошлое. И сразу выяснилось, что у человека есть глаз, и он ищет цвета, а значит, живописи, есть слух, и он требует звука, а значит, музыки, есть душа, и она жаждет слова, потому что слово - это Бог. Слово, а не карточка. Живопись, поэзия, музыка не кончились и не могут кончиться хотя бы потому, что они - физические потребности организма. И в соловьином саду опять случится концерт, не сегодня, так завтра, пусть через сто лет - Пушкин с Лермонтовым и прочий Лев Толстой непременно зажгут, ведь они не умерли, нет, прошлое - такая же неотъемлемая часть настоящего, как и будущее. Но Дмитрий Александрович Пригов «Анны Карениной» не читал и по-прежнему кричал кикиморой.

Концептуалисты поседели, погрузнели, заняли университетские кафедры, заполнили все музеи. Но и сейчас они - «закаленные художественные подпольщики». Неудобства от этой двойственности никто не испытывает, но она за себя отомстит. Смешное словосочетание «актуальное искусство» уже стало образом неопрятной старости. Пройдет еще лет тридцать, и томатный суп сделается только ржавой банкой, профессор-подпольщик - неведомой зверушкой, а километры инсталляций, которые никогда не взывали к чувствам, - совершеннейшей загадкой. Им была чужда страсть, кто же на них откликнется, как их вообще опознать? Это будет мертвый след, подобный узору надписи надгробной на непонятном языке, тянущийся из страны в страну, из здания в здание. Двадцатый век сильно преувеличивал собственную значимость, что давно понятно, но его последние десятилетия станут черными дырами, как Темные века с оставшимся от них таинственным мусором. А он тоже, наверное, был карточкой.

Т.Т. И я надеюсь, что концептуализм как глупая выдумка, костыль, помогающий передвигаться, забавная игрушка - лопнет. И останется живая поэзия. Надеюсь, что девяносто девять процентов того, что концептуализм настрогал, исчезнет. А вот с Дмитрием Александровичем… с ним, может быть, с одним так не произойдет. Вот все умрут, а он - нет. У него есть маленький волшебный камушек за пазухой, и он его от гибели спасет, аминь.

А.Т. Аминь.

Татьяна Москвина

Групповой портрет с тремя правдами

«12» Никиты Михалкова

Двенадцать присяжных заседателей собираются для обсуждения вердикта в спортивном зале обычной школы (в здании суда то ли ремонт, то ли нехватка помещений). Дело поначалу кажется простым и очевидным.

Русский офицер, служивший на Кавказе, усыновил осиротевшего чеченского мальчика Умара, найденного при зачистке территории. Привез мальчика в Москву и занялся его воспитанием. В один непрекрасный день офицера нашли зарезанным, его воинская пенсия была похищена. Объявились и свидетели: старичок снизу и соседка напротив показали, что мальчик (ставший юношей подсудного возраста) угрожал приемному отцу, а старичок еще и якобы видел его, мальчика, сбегающим по лестнице в час убийства. Улик достаточно. Подсудимому грозит пожизненное заключение, осталось только вынести вердикт.

В основе картины «12» лежит известная, дважды экранизировавшаяся американская пьеса «Двенадцать разгневанных мужчин», русифицированная Михалковым, а также В. Моисеенко и А. Новотоцким (это сценаристы фильма Андрея Звягинцева «Возвращение»). Тема фильма - как нащупать конкретную истину о конкретном человеке сквозь тяжкую огромную толщу расовых и национальных предрассудков и антипатий, личных пристрастий, амбиций и обид. Как вырастить небесно-общечеловеческое из земного - национального и личного.

Тема крупная, да и фильм не мелкий. О нем будет много споров-разговоров после премьеры в отечестве, я лишь постараюсь изложить самые первые впечатления о картине, увиденной мною на кинофестивале в Венеции. Пишу по горячему следу и на всякий случай, для нетерпеливых читателей сообщаю вкратце: да, новое творение Михалкова мне понравилось, чрезвычайно понравилось, но с некоторой шероховатостью, зацепкой какого-то смутного несогласия, которое вот тут же, на ваших глазах, в процессе сочинения текста я и постараюсь выговорить для читателей терпеливых.

На 64- й Венецианский кинофестиваль Никита Михалков прибыл в финале, когда американские звезды и акулы глобального кинобизнеса отправились по своему графику на фестиваль в Довиле вместе с многочисленной свитой журналистов, дистрибьюторов и пиар-агентов. Опустели террасы отеля Des Bains, обезлюдели кафе и траттории. Гуд бай, Америка, -здравствуй, Россия. «12» показали международной общественности 6 и 7 сентября - под закрытие, на котором Михалков получил «Специального льва». («Лев» же не специальный, а обычный достался Энгу Ли за картину «Вожделение, осторожность», что, учитывая национальность председателя жюри Чжана Имоу и общую чайнизацию мира, понятно.) Не знаю, утолил ли этот «Лев» честолюбие Михалкова, но уж реакция публики должна была обнадежить режиссера вполне: фильм приняли с восторгом. «Русский мужской балет» в поисках истины, снятый на пределе возможного в кинематографе, удерживал внимание зрителей на протяжении двух с половиной часов.

Никита Сергеевич появился в Венеции с женой и обеими дочерьми, сильно похудевший, чрезвычайно напряженный и взволнованный, в оригинальном дизайне комдива Котова на войне (щетина на лице, высветленные волосы), - прямо из окопов, то есть со съемок «Утомленных солнцем-2». Волнение его неудивительно. Между «Сибирским цирюльником» и «12» пролегла девятилетняя пауза.

Уровень предъявленного в картине мастерства свидетельствует о том, что это безобразие. Он мог бы делать по фильму в год, да еще, подобно живописцам прошлого, держать мастерскую, где ученики работали бы в его манере и выпускали «картины школы Михалкова». О кино он знает почти все, и по части работы с экранным пространством и временем ему равных мало. Схватить намертво зрителя камерной историей, происходящей в замкнутом пространстве, без секса, насилия, спецэффектов, террора мелькающими красивостями, на одной игре актеров и фейерверке режиссуры, - это надо уметь, и он это умеет.

Дело тут не только в прирожденном таланте. Никита Михалков - мощная, динамичная, развивающаяся творческая система, способная к постоянному обучению. Его композиционное мастерство (особенно расстановка фигур) и понимание роли света в пространстве основаны на пристальном многолетнем изучении живописи (отсылаю желающих к уникальному проекту Михалкова - многосерийному авторскому фильму «Музыка русской живописи»). Его умение чередовать атмосферы и настроения исходит из недюжинного чувства (и знания) музыки. Он, как никто, может выжать из артиста, полностью его растормошив и раскрепостив, все лучшие силы. Наконец, Михалков усвоил уроки новейшего кинематографа с его «кинематическим дизайном» - и благополучно перетащил к себе кое-какие его достижения вроде жестких монтажных стыков и эффектных статичных планов, длящихся не более секунды (такого раньше у него не было). Но перетащил лишь в качестве легкой приправы к основному блюду, изготовлением которого и славен, - традиционному психологическому кино с живым внутренним пространством.

Как «Пять вечеров» или «Без свидетелей», которые тоже были созданы на основе пьес, новый фильм Михалкова - не эпический, а театрально-драматический. Его переполняет энергия исповеди, раздора, человеческих страстей и столкновений. Но это не сама жизнь (какая жизнь без женщин?), это спор о жизни. Спор, который ведут двенадцать современных мужчин-россиян разной национальности.

Зачинщик спора - интеллигент, ученый-изобретатель в исполнении Сергея Маковецкого. Это тот единственный, который проголосовал против обвинения и спутал все карты, тот, кто рискнул и попытался переубедить коллег, а заодно рассказал всю свою жизнь за десять минут на общем плане (и глаз не оторвать). Он начинает партию совсем тихо, даже будто испуганно, прикидываясь дурачком, недоуменно округляя свои таинственные непроницаемые глаза, - странный пришелец нравственного закона в российские дебри. Что ж так быстро и так единодушно вынесли вердикт? Ведь в руках у присяжных судьба человека. А что, если он невиновен? Маковецкому разъяренно возразит герой Сергея Гармаша - таксист, человек толпы, сегодняшних настроений, который в выражениях не стесняется.

Это крик больной, озлобленной, униженной «русской улицы», давно готовой к нацизму, невозможному в современной России только лишь по причине энергетической ослабленности. На фашизм большие силы нужны, а у нас их, слава Богу, нет. Таксист кричит о чеченских ублюдках, для которых русские - добыча, о заполонивших город приезжих, кричит о своем ужасе перед ними, о неизбывных исторических обидах, обращаясь за поддержкой к «земляку», персонажу Алексея Петренко (видимо, прораб-метростроевец из обрусевших украинцев). Но медведеобразный прораб с узкими хитрыми глазами себе на уме и начинает свою линию гнуть. А тут и пожилой лукавый еврей (очевидно, из юристов) - Валентин Гафт - встает на сторону подсудимого: чересчур скучное лицо было у адвоката, не защищал он как следует нищего чечененка. Слетает восточная дрема и с хирурга кавказского происхождения (Сергей Газаров) - очень уж больные, цепляющие каждого пошли разговоры. И только жалкий, напыщенный, под «общечеловека» отлакированный телепродюсер, сын владелицы телеканала (Юрий Стоянов) никакой правдой интересоваться просто не в состоянии, поскольку на этот счет в Гарварде, где он обучался, им не получены решительно никакие инструкции.

Присяжные начинают собственное расследование, потребовав материалы дела и в порядке игры реконструировав событие преступления. А мог ли свидетель, старик, больной артритом, так быстро дойти до двери и увидеть подсудимого? Тут происходящим начинает живо интересоваться артист эстрады (Михаил Ефремов), до этого лихо нюхнувший кокаина в досаде, что опоздал на поезд (гастроли). Перевоплотившись в свидетеля, он убеждается, что дело нечисто: старичок так быстро дойти до двери не мог. Да и человек толпы, присяжный Гармаша, артисту противен как образ вечно ржущего, ненавистного, тупого зрителя. Доводы обвинения рушатся один за другим, по всему выходит, что чечененок невиновен, и все больше присяжных встают на его сторону.

Все актеры играют «с искрой», просто одни характеры сценарно разработаны более, другие менее (Владимир Вержбицкий, Сергей Арцыбашев и Роман Мадянов остаются несколько в тени). Игра со светом (общий свет отрубают, потом используют свечи, потом включают только отдельные лампы - масса выдумки и разнообразия) и сменой планов потрясающая по изобретательности. Хороши кавказские «наплывы», особенно сцена отдыха боевиков в мирном селе. И, как всегда у режиссера, замечательны переливы эмоций на лице артистов. Михалков, потерявший за последние годы обоих своих прекрасных операторов, Павла Лебешева и Вилена Калюту, нашел убедительного союзника в лице человека другого поколения, Владислава Опельянца. Но мастерство мастерством, а мы ж еще не на небе, чтоб часами обсуждать детали художественной огранки. Что там «внутри», какое послание, о чем речь?

На мой взгляд, в картине «12» сталкиваются три «правды». Первая - личная, исходящая из собственной жизненной истории, в которой каждый играет по своим законам, имеет свои убеждения и пристрастия. Скажем, директор кладбища (Алексей Горбунов) знает о гадких махинациях могильщиков и спокойно пользуется доходами с богопротивных делишек, но на вырученные могильные деньги он широко благотворительствует и совестью не мается. Русский человек по закону жить никогда не будет, декларирует он, русскому противно все внеличное. Да и каждый из присяжных что-то такое придумал для себя, какие-то законы и закончики для своего пользования.

Вторая правда - национальная. В ней человек отождествляет себя с общностью и противопоставляет себя общности. И здесь трибун национального унижения (герой Гармаша), как бы требующий консолидироваться без раздумий перед лицом опасности национального уничтожения, сталкивается с героем Гафта (евреем), героем Газарова (кавказцем) и героем Стоянова (космополитом). Выиграв с помощью яркой художественной агрессии борьбу с космополитом (Гармаш в лицах заставляет бедолагу пережить воображаемое нападение кавказских разбойников на его семью), остальные битвы человек толпы проигрывает. Еврей ведет себя умнее и достойнее, а кавказец, обманчиво мирный и простодушный, в ролевой игре с кинжалом, когда присяжные хотят понять, мог или не мог подсудимый нанести удар сверху, выказывает столько силы, ловкости, удали, артистического (но и грозного!) щегольства, что становится понятно: агрессия униженной русской толпы - это детский лепет. Голые, больные эмоции. Сталкиваясь с настоящей силой - силой ума или искусства воевать, - они мигом распыляются в ничто. Сам же таксист, как оказалось, забил собственного сына, так что тот чуть не повесился, - какая уж тут правда?

Запекшийся на губах человека толпы злой ужас национального унижения - каждодневная действительность. Но над этой русской правдой ненависти расположена третья, последняя и главная правда. Правда закона. Вина человека должна быть доказана вне всякой связи с его национальной принадлежностью и личным характером. Как ни относись к «лицам кавказской национальности», если вот этот конкретный чеченец никакого преступления не совершал, он должен быть отпущен на свободу. Иначе - кровавый кошмар, анархия и бойня. Если русские хотят выбраться из ямы национального унижения, они обязаны стать оплотом закона, порядка, справедливости, взрастить в себе более высокую нравственность, показать миру более привлекательные способы жизни, более красивые стандарты поведения, чем их враги, оппоненты, критики и недоброжелатели. Словом, надо самим себя вытащить за волосы из болота, как барон Мюнхгаузен.

Трудно что-нибудь возразить против этой светозарной утопии. Для ее реализации Никита Михалков поступил старым, испытанным способом. В качестве примера элитного русского типа предложил самого себя. В роли одного из присяжных, председателя собрания, бывшего офицера, а ныне художника.

У него необычный грим: длинные седые волосы и бородка делают его похожим на Санта-Клауса. Да и имя он носит соответствующее - Николай (у остальных имен нет). Всю картину помалкивает. Его выход финальный. Когда выясняется (несколько загадочным и явно искусственным образом), что убийство подстроили таинственные бизнесмены, чтоб освободить квартиры в доме, где произошло преступление, и за счет этого расширить площадь будущего престижного жилья, Санта-Клаус предлагает совершенно удивительный выход из положения. Проголосовать за то, что парень виновен, спрятать его в тюрьме, чтобы бизнесовые его не убили, а тем временем нанять нужных людей и завершить расследование. На это ни сил, ни времени ни у кого нет. Приходится Санта-Клаусу предлагать отпущенному на свободу парню пожить пока у него.

Зима, падает мягкий крупный снег. Присяжный Маковецкого возвращается в спортзал, забрать забытую иконку Божьей матери, - спрятал в углу тишком, чтобы помогла в трудном деле. На глаза ему попадается ушлый неугомонный воробей, весь фильм на правах полноценного персонажа рассекавший пространство спортзала. Герой открывает окно: хочешь, лети, хочешь, оставайся, придется тебе решать самому, - и вежливо приподнимает перед воробышком шляпу. Так это была сказка?

Чтобы снять рождественский привкус, Михалков добавляет еще один финал (и я вспоминаю уникальные фильмы студии Довженко 70-х годов, где было по пять-шесть концовок): картина ужаса войны с какой-то жуткой собакой Баскервилей, несущей в зубах оторванную человеческую руку.

Что- то тут не тае, как говаривал Аким у Льва Толстого во «Власти тьмы». Перебор какой-то. Портят ли эти финалы картину? Да, в общем, нет, на зрительском возбуждении от ее могучей энергетики и виртуозной актерской игры проходит и это. И все же осадок остается. Фальшинка концовки при дальнейшем анализе вытягивает некоторые несовершенства и в ходе фильма: искусственные, неоправданные сюжетные ходы, явную сконструированность иных монологов, излишнюю жирную театральность при внутреннем холоде в некоторых моментах актерской игры. Я бы сказала, что в этом роскошном ковре ручной работы из натуральных материалов есть одна неважная синтетическая ниточка. Она не портит ковер, но слишком заметна, и критики не преминут этим воспользоваться. Публика же ничего, думаю, и не заметит. Зрительский успех фильма вне дискуссии.

Для меня же главное достоинство картины в том, насколько интересным, захватывающе разным, привлекательным, увлекательным и завлекательным может быть на экране человеческое лицо. Чтобы с такой любовью показать человека, надо любить его искренне. Влюбленность Михалкова и в человека вообще, и в актеров, и в придуманных им персонажей и приводит режиссера к постоянной авантюре: самому переодеться в действующее лицо, вмешаться в пространство экрана, научить, наставить, навести порядок, помочь, спасти.

Что тут возразишь? Когда создатель сам заявляется в созданный им мир, кто же ему судья, интересно?

Денис Горелов

Вас догонят

«Доказательство смерти» К. Тарантино. Скажи тете «До свиданья»

Убей дуру.

Убей дуру. Убей. Сладкую булочку с полуприкрытыми веками, ритмично подергивающуюся в такт ей одной слышной музычке, - сколько раз увидишь ее, столько раз ее и убей. Дуру, что раковой опухолью накрывает твой мир, твою страну, твою вселенную - отнимая у тебя прошлое стремительно, как жидкость, и неотвратимо, как густая жидкость. Безошибочно распознав друг друга по загару, прыг-скоку, розовой майке с диснеевской лошадкой или словом «жасмин», по педикюру на высунутых в окно «шевроле» ходулях, желтые, белые, кофейно-мулатские, латино и прочие разноцветные дуры сливаются в ровную, покрытую напрасными словами лаву цветовой гаммы «желтый pink» и начинают трещать, трещать и трещать. Подтверждая убийственную догадку постиндустриальных времен о том, что большинству человеческих особей речь дана зря. Большинству не стоило брать палку и заниматься прямохождением, а следовало и дальше скакать по деревьям, чесаться под мышками и заниматься свальным приматским грехом.

Потому что говорить дура способна только о двух вещах: о том, как она вчера этому дала, а сегодня этому не дала, потому что ее опередила сучка дублерша Рики Сантаны, акуна матата ей по лбу, - и о том, как ей срочно, быстро, вот прямо сейчас надобно пописать. Останови этот сплошной трах и пис, Каскадер Майк, и имя твое отольется в веках, и на могилу твою будут водить пионеров - только мальчиков и только грамотных. Их будет мало, но все будут твои. Сделай это, брателло, - не потому, что будет поздно, поздно уже давно, ты не страж нерушимой границы с дурами, ты партизан в их глубоком тылу. И работать можешь никак не на победу, а только на нанесение максимального урона врагу.

Пусть их будет меньше.

Есть девочки в очечках, и они вне игры, потому что их не возьмут в один ручеек и одну тачку.

Есть девочки из бара, зараженные трахом и писом и медленно становящиеся дурами, - но они тоже вне игры, потому что иногда в глубине души любят старые мальчиковые фильмы вроде «Лихорадки на белой полосе» и «Три пинка в голову, часть 3».

Но чу! Шустрой стайкой - летящей походкой под одну и ту же песню «Битлз» O Baby, It‘s You (ша-ла-ла-ла-ла-ла-лаа), нагло перепетую какой-то из их породы мандой, вваливается твоя настоящая клиентура по дороге на озеро Дикое, куда мальчишкам вход воспрещен. «Вваливается» - это обман и иллюзия. Это ты, браза, в бар входишь, а дуры там живут: пьют, трут, зажигают, колбасятся, писают, снимают кэш с банкомата, трахаются на стоянке и обсуждают, как пописали и как потрахались. Просто вся планета их бар, и, перемещаясь из одного в другой по трассе, они создают постоянную плотность и звуковой фон «кекс прикольный, ну просто уписаться». Тут наступает твой час, Каскадер Майк, бери их в прицел объектива и щелкай напоследок - в майках Sugar Baby и блестящих порнографических сандальках, - щелкай в последний раз, чтоб молодость знала, а старость могла; давай, не всплакнет никто, об их смерти подруги расскажут равнодушным жвачным голосом «прикинь, да?», а у тебя будут новые звездочки на фюзеляже. Терпи и копи, тебе недолго напиваться содовым лаймом, пока они нагрузятся, набухаются и обдолбаются достаточно для вердикта судмедэкспертизы «Дуре дурово». А потом за руль, мертвый каскадерский крепеж, защитная сбруя, обгон-разворот и - сапогом из крокодиловой кожи в правую педаль до отказа. Честная лобовая, чтоб загорелая нога с педикюром долго скакала по мостовой.

И на карте их поганого мира «джага-джага» погаснут еще три-четыре звездочки - скверного мира, в котором «Техас» пишется через три икса, и «Мексика» пишется через три икса, а если нет больше слов с иксом, на стене просто мерцают четыре неоновых икса (и здесь глобализация! русское «х» и американское «икс» означают одно и то же - пис и трах; работай, Майк).

В тот миг, когда насмешливое равнодушие постмодерна, распотешив умников, обратило прочий подражательный мир в ленивую безэмоциональную скотину, когда с его помощью человек уравнял в правах мозг и его отсутствие, когда всем стало фиолетово по барабану и притом показалось, что библией этого отношения к жизни было «Криминальное чтиво», Тарантино снял фильм, в котором сквозь блабла и хихи проглядывает чистое авторское отношение крупных планов. Каскадер Майк попадает в кадр голубым глазом из-за мощного плеча с голубыми флажками в шашечку - глазом, изучающим врага. Квадратной челюстью со шрамом, перемалывающей чизбургер. Тяжелой лапой с голубым перстнем. Прической «Элвис отдыхает» (Курт Рассел играл Короля дважды). В дуре камера фиксирует только подвижную жопу: что еще есть у дуры кроме жопы в обрезанных под самую мохнатку джинсовых лохмотьях, вихляющейся в стиле «индивидуальный streap» под автоматную песенку Down in Mexico? Еще у нее есть напедикюренные ступни в шлепках - главный фетиш Тарантино, от которого он не в силах отказаться, даже изменив постмодерну и предав свою недоумевающую пивную аудиторию. Да, пародия на семидесятнический трэш Расса Майера вроде «Супермегер» и «Мочи их, киска!» (для тех, кто понимает, одна из дур одета в майку с главной эмблемой майеровского кино, где азиатка в черных джинсах и перчатках ломает руку очередному кексу). Да, полный комплект Майер-фенек: винил на игле, батарея стопок, музыкальный автомат, человек-с-лицом-Элвиса, общая атмосфера придорожной забегаловки. Да, по стенам развешаны постеры B-movies на французском и испанском, а саундтрек набит тарантиновским ретроубоем вроде Gangster Story или Paranoya Prima. Только вопреки железным законам жанра автор четко знает, кто козел, а кто пацан. И козлам в зале скучно. Они не могут понять, почему из ста минут (два по пятьдесят) девичьей болтовни на экране невозможно запомнить ни единого слова. Потому что это ваша болтовня, милые. Козлы думают, что Тарантино стареет, исписался и показывает былой класс только в финальной десятиминутке «Шлепни Каскадера Майка». А ему просто надоело быть вашим гуру: когда постмодерн перестает быть прогрессивным, его уничтожают - или по меньшей мере корректируют.

Вырванное признание: мы живем в одно время с гением, который способен не только фиксировать, но и управлять, и подчинять себе процесс. И этот гений не Ларс фон Триер, как было принято считать раньше. В «Бешеных псах», «Кримчтиве» и сценарии «Прирожденных убийц» стоял знак абсолютного равенства между внедренными стукачами, разбитными психопатами, копами-маньяками и киллерами-моралистами, но уже в «Убей Билла» с помощью постмодернистского инструментария рассказана сугубо классицистическая история расплаты и мести. И нет мозаичной многогеройности. И совершенно ясно, на чьей стороне автор. Безбожно талантливый злой даун с фантиками в кармане вырос в безбожно талантливого и осатанелого на свою целевую аудиторию-планктон дядьку. Он, конечно, может в дальнейшем осклабиться, сделать козью рожу и изобразить все сказанное хохмой на четыре кулака, но что-то подсказывает, что этого не случится. Смерть Каскадера от руки дур объясняется не игривым авторским произволом, а фатальным предчувствием собственной исторической обреченности. Скоро на планете не останется людей, способных по одной фразе угадать фильм (любой!). Скоро все заживут по принципу «Стань знаменитым, и Джулия Джунгли найдет тебя сама». Скоро все мальчиковые бэнды будут зваться «Пит, Дигги, Чаки и Тралула», и не останется имен, которые бы не напоминали сетевые никнеймы. Скоро парни со шрамом и без татуировки «человек-паук» будут вызывать лишь снисходительный гогот амеб: «Порезался, когда выпал из машины времени, и-го-го».

Вот на них, шана-бананах, хани-банях и бони-маронях, на своем фан-клубе с телячьими глазками, нависшим животиком и кривой от гама рожицей он и ставит четыре креста. И зря на постере они шествуют с востока в полудиске восходящего солнца уверенной поступью неуловимых мстительниц.

Вас, бэби, непременно догонят и обязательно дадут еще.

Женщине в мире Тарантино есть место в единственном случае: если она Смертоносная Гадюка. Если может плюнуть в насильника его собственным языком и кончить на брызжущем трупе мамопапиного убийцы. Если знает толк в массаже ступней. И если у нее есть хоть какой-то интерес кроме симпотных перцев и мобильных смайликов.

В свой последний боевой выход Каскадер Майк совершил смертельную ошибку. Он не разглядел под розовой майкой ничего кроме розовых сисек. Он тормознулся на педикюре и желтом платьишке чирлидерши с надписью Vipers (смерть, смерть овце!). Его подвела глобализация: униформа, расколбас, выпендрежные номерные знаки и непотребные солнечные очки. Дуры были наши, с Потылихи, право имеющие. Они тоже балдели от сериала Virgins и фильма «Авария, дочь мента». Они кончали на капоте доджа «Челленджер» 70-го года на скорости сто в час, а не в стоячем рекламном положении. Они знали огромную разницу между «покататься», «лихо погонять» и «тупая хрень с тремя восклицательными».

И даже чуя свою и Майка неминучую погибель, Тарантино не в силах сдержать восторга, когда Зоя Колокольчик в исполнении Зои Колокольчик (Zoe Bell as herself!) втыкает фаллическую трубу в только что залитую вискарем огнестрельную дырку. А когда на сладкое три оторвы каруселят его под чумовую шуба-дубу - это не что иное, как садомазо-свальный секс на четверых.

Ты поцарапался, когда выпал из time machine? - теперь ушибись, когда засасывает в communication tube.

Встретимся на небесах, Майк.

Наше дело правое - мы проиграем.

Аркадий Ипполитов

Щас

Приключения Черного квадрата

Выставки бывают разные: большие и маленькие. Есть выставки, куда стащены пейзажики одного художника, монографические, а есть выставки, куда стащены пейзажики нескольких художников, групповые. Еще есть выставки, куда вместо пейзажиков стащены листики, обкаканные кляксами, или вороха поломанных игрушек. Разница между ними минимальна, но прелестные критики и критикессы, юные и не совсем, очень мило обозревающие выставки в журнальчиках, посвященных тряпочкам и качеству суси, больше благоволят обкаканным листикам, так как они парадигма. Для них имеет значение, в какой галерее выставлено, в N или в n. Кто на вернисаже был, потому что если Моня с Мотей появились, это уже событие. И личность куратора важна, просто ли он мокрая курица или петухатор, право имеющий. Это - дискурс.

Есть еще выставки шедевров и шедевриков. Они проводятся по большей части в музеях. Шедевров может быть один, а может - пять. Пять шедевров кряду у нас редко встречаются, так как денег мало. В основном это выставка одного шедевра, такой специфический жанр, и эти выставки всегда великолепны, глупы, как истина, скучны, как совершенство. Можно и наоборот, «то и другое похоже на мысль», как заметил А. С. Пушкин, провидя, быть может, что главный столичный музей назовут его именем. Есть выставки, посвященные тому, как замечательный NN тратил деньги не только на баб и жрачку, но и искусство покупал, поэтому стал фактом культуры. Про баб и жрачку, хотя это чаще всего самое интересное, ни слова. Очень популярный жанр в больших музеях. Про NN при этом всегда пишут сладенько и скучно, прямо отчет о посещении сиротского дома благотворителем. Есть выставки про эпохи и стили, там обычно картины вместе с чашками выставляются, одного примерно времени. Они всегда очень интересны и поучительны, но тоже редки, ибо требуют больших интеллектуальных и финансовых затрат. Про жанры есть: натюрморт к натюрморту, портрет к портрету. А еще про страны, где натюрморт вместе с портретом, но зато написанные художниками одной национальной принадлежности. Они тоже очень хороши.

Есть выставки, где все показываемое пытаются объединить одной идеей, отвлеченной или не слишком: смерть, жизнь, мир, война, любовь, ненависть, круг, квадрат, рука, нога, черный, белый, свой, чужой, вчера, сегодня, завтра. Или образом, так как образ иногда столь полноценен, что может заменить идею. Они крайне редки, критики и критикессы их не любят, так как в голову начинают лезть разные мысли. А какая первая мысль у умного человека со вкусом и позицией (все критики и критикессы умны и позицией обладают, надеюсь, вы в этом не сомневаетесь)? Мысль следующая: все сделано не так, того нет, этого тоже, а есть то и то, что совсем не нужно. Критика же должна критиковать, а глупость хулы менее заметна, чем глупость похвалы, и сулит большую популярность.

Вообще- то плохих выставок не существует. Все хороши -выставлять всегда лучше, чем не выставлять. Да и художников плохих не бывает, есть просто большие и маленькие, как и выставки. Чем дольше живу, тем сильнее укрепляюсь в этом мнении, давая зарок ни о ком не говорить плохо. Ведь из конфетки каждый может говно сделать, а попробуй сделай из говна конфетку, вот это - задача! С ней не каждый сладит. Например, слышал я, что была выставка фотографий жирных блондинок, сделанных жирными фотографами на жирные деньги какого-то жирного комитета. Жирных в хорошем, конечно, смысле этого слова. Не видел, но думаю, была замечательная выставка: и красиво, и актуально. Тема блондинки в России третьего тысячелетия неисчерпаема, чего только стоит анекдот про то, как одна блондинка у другой спрашивает, как правильно все-таки, Ирак или Иран? Да по-моему, и так, и так можно. Это ж целая сага о безразличии великого эроса к мусульманскому фундаментализму! Уверен, что выставка была именно об этом.

Кстати о выставках образов. В Русском музее проходит замечательнейшая выставка «Приключения „Черного квадрата“». Давненько я не видел ничего более увлекательного, сходил на нее уже три раза, и в четвертый обязательно пойду, и даже почитал в интернете критику, что делаю крайне неохотно. Один критик (или критикесса, уж точно не помню), несомненно умный и с позицией, замечает: эта выставка относится к тем, что обречены на успех. При всем моем благодушии, читая это «обречены на успех», я зеленею от злости и зависти: за такое еще и гонорары платят! Сравниться с этим может лишь «художник П. равен самому себе», столь же часто встречающееся, как и «обречены на успех»: сразу представляю, как критик, подобно Прокрусту, тащит бедного П. на ложе своего общего места, и если П. не равен себе, то отпиливает ему ступни или, наоборот, вытягивает его в длину. К тому же это замечание про обреченность на успех - безбожное вранье. Многие мои знакомые интеллектуалы и интеллектуалки на выставку в Русском музее шипят. Я в этом шипе ничего не могу разобрать кроме того, что интеллектуалы и интеллектуалки - гады (в хорошем, конечно, смысле слова «гад»: змеюка, символ мудрости). Тем не менее, обобщив услышанное, соображаю, что главная претензия заключается в следующем: гениальное произведение русского искусства, окруженное своими клонами, унижено и оскорблено, величие его попрано, патетика кощунственно низведена на уровень анекдота, а от революционности остались рожки да ножки.

Действительно, среди толпы черных квадратов, бегающих, прыгающих, расплывающихся, мигающих и подмигивающих, гениальное произведение Малевича, хотя и висит прямо около входа, на почетном месте, в окружении черных же круга и креста, призванных его поддержать, выглядит как-то озадаченно и потерянно, как будто несколько недоумевает, зачем же оно сюда попало. Расшалившиеся черные квадратики, заполнившие остальное пространство выставки, несколько напоминают финал детского стишка, призывающего поросят не расстраиваться понапрасну и «визжать не стесняясь, и-и-и». Квадратики острят, шалят, игриво трутся своими квадратненькими пятачками друг о друга и так голосят, что героическое «хрю-хрю» их великого родоначальника тонет в победоносном, душераздирающе громком визге, поднятом его наследниками. Но впечатление, создаваемое экспозицией, не только ярко, но и, что самое главное, объективно. То есть истинно, а истина, как гениально определил этот непростой предмет философии святой Фома Аквинский, есть «соответствие между разумом и вещью».

Во вступительной статье каталога куратор выставки Ирина Карасик пишет, что славу Черного квадрата можно сравнить только с леонардовской Джокондой. И это не вполне истина, а некоторое преувеличение, издержки культа, так сказать, но отнюдь не потому, что сравнение с Джокондой может показаться кощунственным. Все можно сравнивать со всем, к тому же эти два шедевра и, правда, столь популярны, что превратились в своего рода знаки, а знаки сравнивать сам Бог велел. Однако есть и множество других произведений, чья слава не менее знакова, чем слава Черного квадрата. Кроме той же Джоконды, существуют Венера Милосская, Аполлон Бельведерский, Давид Микеланджело, Сикстинская мадонна Рафаэля, Ночной дозор Рембрандта, Вавилонская башня Брейгеля, Мыслитель Родена и Авиньонские девушки Пикассо. Каждый из этих шедевров-знаков не менее, а то и более, выразителен, многозначен и истаскан, чем Черный квадрат, каждый перепевался сотни тысяч раз, и у каждого безбрежный послужной список. Даже в России у Черного квадрата есть серьезнейший соперник: великая скульптура Мухиной, в 1937 году окончательно и бесповоротно отобравшая у Черного квадрата первенство в представлении нового общества, нового строя и новой России на целых полстолетия. Выставка, посвященная Рабочему и Колхознице, была бы не менее впечатляющей, чем Приключения. Сравнивать с ней Черный квадрат гораздо корректнее, чем сравнивать его с Моной Лизой. Ведь она, в конце концов, столь стара, что существует не только в проектах Жоржа Пузенкова и рекламах шоколадок Таррагона.

У Черного квадрата куда более скромный стаж и легко обозримые «приключения»: само это слово замечательнейшая находка, при одном маленьком и не существенном «но» - устроители забыли добавить уточнение «в России», хотя и без этого все ясно. Вот, появился Черный квадрат в 1915-м, такой массивный, многозначительный и многомудрый, в красном углу выставки «0,10» как утверждение нового образа не то что бы даже только России, но и всего мира, открыл новую страницу настоящей современности, устремленной вперед, к языку будущего. Тогда он был замечен и оценен не столь уж и многими, только самыми прогрессивными, но затем, в начале 20-х, размножился, аукнулся и там, и сям, перешел и на чашки, и на ткани, перелез и на фасады, и на печать группы Уновис - Утвердителей нового искусства. В общем, всех «покрыл», пользуясь терминологией самого Малевича. Квадраты 20-х, достаточно многочисленные на выставке, квадраты Ермолаевой, Коган, Лисицкого и Суетина, чуть помельче главного, но все еще серьезные, хотя им уже и приходится из сакрального красного угла перелезать на посуду.

Затем квадрат исчезает, как не было. Так продолжается долго, вплоть до самых 60-х, когда квадрат довольно робко проклевывается у оппозиционеров, вялый, сонный, немного ватный. Этакий странный оборотень: он, утверждавший революционность во всем, теперь выполняет функцию отрицания достижений развитого социализма. В черноте его ощутима какая-то декоративная линялость, чем-то напоминающая счастливое время застоя, рай брежневской стабильности, когда так сладки и так глубоки были кухонные разговоры, говядина стоила два рубля, а баранина - рубль сорок и все шестидесятники были молоды и прекрасны. В разлагающейся жиже социализма квадрат заводится, как бактерия в питательном растворе, и будущее в нем с трудом, но можно угадать - то пока не известное будущее, когда Солженицына, за которого еще сажают, хотя все реже и реже, будут изучать дети в школе. Как много связано с Черным квадратом в грезах тех, кто это будущее готовил, как много значил он, пока томился на дне запасников русских музеев, доступный, как прозрение, немногим избранным: здесь его бросили в застенки, а за границу не выпускали.

Но вот - прорыв. Конец 80-х, все ждут перемен, и… Квадрат на квадрате, размножается делением, кто остался без черного квадрата? Черный квадрат - в каждый дом, нет ни художника, ни художницы, которых Черный квадрат бы не покрыл или они бы не покрыли Черный квадрат, «мое ли взял он, свое ли отдал», какое имеет значение. Он - настоящий символ Новой России и вместе с пущенными по миру шестидесятниками победоносно шествует по Европе и Америке, удивляясь изобилию тамошних гастрономов. Но это продолжается недолго, и вот уж в виде Черного квадрата составляют композиции из черной икры: как тонко и мило, как многозначительно и точно. Он же наше все, в том числе и изобилие. Фантазии художников обновленной России многообразны. Кто-то под впечатлением революционности Малевича садик высаживает, каждый старается как может. Все такие остроумные, изобретательные, свободные. И вот, святая правда, - Малевич, как и предсказывал, определяет язык будущего. Кажется, что так восторжествовали будетляне, то есть «люди, которые будут», как разъяснил Маяковский. Их много, судя по выставке. Только как-то не похоже, что «под серым пиджаком обывателя вместо истасканного и пропитого тельца наливаются мощные мускулы Геркулеса». Судя по их квадратикам, они не то чтобы великаны, да и сам их квадрат чем-то напоминает «кусок недоеденной капусты, запутавшийся в бороде» и воспетый все тем же Маяковским.

Язык будущего, как с ним сложно. Очень умный католический ортодокс и мракобес граф Жозеф де Местр, который при всем своем уме такое писал, что у благодарного читателя волосы на голове шевелятся от ужаса и восторга, утверждал, что «любое существо, способное к размножению, может произвести на свет лишь подобное себе создание» и что «языки диких - это именно остатки, а не изначальные элементы языка». Чрезвычайно неполиткорректное заявление, но время от времени приходит в голову страшная мысль: а может, он прав? Может, только в грядущем прошлое тлеет, а в прошедшем никакое будущее не зреет? Не может же такого быть, хотя когда я вижу во вполне достойной литературе слово «щас», все чаще и чаще употребляемое, так что всякую ироничность оно уже давно потеряло, де Местр сам собою лезет в голову. «Щас», какое-то ужасающее, отвергающее смысл «сейчас», вечное, утвердительное, прошлое отрицающее, а утверждающее то бесформенное будущее, в котором все будут говорить на языке падонкафф. Как-то это «щас» многозначительно, черно и квадратно. И все черные квадраты, детки приключений бессмертного Черного квадрата, отштампованные штампом Уновиса, сливаются в единый черный квадрат «Щас» современной России, черный-черный, на белом фоне.

«Я прорвал синий абажур цветных ограничений, вышел в белое, за мной, товарищи авиаторы, плывите в бездну, я установил светофоры супрематизма. Я победил подкладку цветного неба, сорвав, и в образовавшийся мешок вложил цвета и завязал узлом. Плывите! Белая свободна бездна, бесконечность перед вами» (Казимир Северинович Малевич. «Беспредметное творчество и супрематизм», 1919).

Посмотришь на великолепие «приключений», на замечательную выставку в Русском музее, и задашься тут же вопросом: а на фига, Казимир Северинович, ты абажур рвал?

Одна очень умная женщина, лицо, можно сказать, петербургского постмодернизма, сказала мне: «Наверное, авторы выставки в загробную жизнь не верят и не боятся встретиться на том свете с Казимиром Севериновичем». Я свято в загробную жизнь верую и очень хорошо представляю себе встречу. Длинные-длинные столы, своды такие низкие, лавки, за столами на лавках сидят авторы черных квадратов, стучат ложками по мискам. Входит Казимир Северинович. Громыхание усиливается, превращаясь в невыносимый для барабанных перепонок шум, и сквозь него все четче и четче слышится слитый в едином звуке приветственный крик: «Иииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииии!!!»

Как глубока, замечательна и многообразна современная художественная жизнь России.

Игорь Порошин, Карен Газарян

Чавкающий дивертисмент

Должен ли пианист быть миллионером

Карен Газарян. Недавно мне на глаза попался новый номер Forbes, а в нем - новый российский миллионер и по совместительству пианист Денис Мацуев. Такое вот рождение богатства из духа музыки. Если представить себе соцопрос на тему мацуевского благосостояния, мне кажется, так называемые интеллигентные люди поделятся на две категории. Одни скажут: прекрасно, что искусство оценивается столь высоко, - значит, по достоинству. Другие воскликнут: художнику следует быть бедным, чтобы творить. То есть соцопрос, как радиоусилитель, добавил бы мощи тем мантрическим камланиям, которыми живет, питается и которые производит интеллигентный человек. Бессмысленно, на мой взгляд. Дело совершенно не в этом. Дело в том, можно ли вообще обсуждать Мацуева в категориях «искусство» и «художник». Выполняя роль музыкальной заставки на Лондонском экономическом форуме, Мацуев под чавканье миллионеров играл, кажется, Гершвина. Rubati Мацуева вскоре вообще перестанут кого бы то ни было интересовать, окончательно уступив место его Maserati.

Игорь Порошин. У меня некоторые проблемы с участием в вашем соцопросе. Я не хочу повторять ни первую предложенную вами банальность, ни вторую. Мне хочется сказать какую-нибудь третью. Единственное, в чем я уверен относительно себя, - в одну социальную страту с Мацуевым я не попадаю. Это может показаться вам выдумкой, но я присутствовал на том самом ужине в Лондоне и вместе со всеми чавкал под Мацуева. Подобно вам, я и сам был исполнен раздражения, но вдруг переменился. Не к искусству Мацуева, разумеется, а к той миссии, которую он выполняет помимо, можно даже сказать, вопреки своему искусству. Да-да, я считаю Мацуева миссионером. Он возвращает музыку на свое место, туда, где она была в XVIII веке - в самый, на мой взгляд, важный, плодотворный и здоровый период ее истории.

К.Г. А что, позвольте спросить, вас раздражало в Мацуеве? Лично меня - то, что это он играл под их чавканье, а не они чавкали под его музыку. Две большие разницы. Где же миссионерство, факт преодоления? В чем вы углядели сопромат? Публика должна чавкать - Моцарт пишет «Похищение из Сераля», темп увертюры совпадает с периодичностью сокращения жевательных мышц. Музыка получается великая, прекрасная и пленительная. Но если бы вы спросили Моцарта о его миссии, он, видимо, ответил бы, что его миссия - заглядывать под кринолин. А спросите Мацуева - он станет толкать вам про политональные наложения у Бриттена, высокое искусство и гармонию. Невыносима эта фальшь, как написал Фазиль Искандер в одном давнем стихотворении.

И.П. Сопромат здесь углядел не я, а люди, которые заходили к Мацуеву в гримерку после его выступления. С чем-то они его хотели поздравить. Потом мне рассказали, что Денис жаловался: хотя ему уже далеко не впервой развлекать жующую публику, на этот раз играть было особенно тяжело. То есть сам Денис еще полон романтических предрассудков по поводу миссии музыканта: жевать-де надо в буфете, а в зале должно внимать, дрожать, задыхаться и падать в обморок. Но Мацуев преодолевает эти предрассудки. Он понимает, что если он благородно откажется от роли тапера, куш заберет другой. И в данном случае заслуживает внимания не своекорыстие Мацуева, а его мудрость. Ясное осознание того, что высокая жрачка и высокая музыка надежно спаяны. Ну не могут буржуи позволить себе другую музыку за пределами своего дома. Бремя у них такое.

К.Г. Мне доводилось вкушать высокую жрачку и внимать музыке, которая сопровождала этот процесс. Есть «музыка для релаксации», есть «голоса леса», «звуки природы»; подобные CD продаются в киосках. А есть «музыка для желудочного сока». Это не столько обширный, сколько элементарный репертуар. «Интродукция и рондо каприччиозо» Сен-Санса, семейный бизнес Штраусов, а также строго определенные вальсы, ноктюрны и мазурки Шопена, в буквальном смысле слова навязшие в зубах, неотделимые от работы поджелудочной железы и секреторной системы человеческого организма. При всем моем огромном уважении не только к Шопену и Сен-Сансу, но даже - вы будете смеяться - к венской династии Штраусов, я не могу назвать эту музыку высокой. Для ее исполнения не требуется исполнительская глубина. В бесчисленных лобби и ресторациях пятизвездочных отелей этот репертуар споро и безошибочно исполняется бесконечными выпускниками неисчислимых консерваторий - и ничего, бресская пулярка исправно переваривается и, покинув желудок, начинает свое путешествие по тонкой части кишечника. Появление Мацуева в буфете Лондонского экономического форума обусловлено не спаянностью высокой музыки и высокой кухни, а спаянностью высокого пиара с другим высоким пиаром. Продается не изысканная еда, а Лондонский экономический форум, не «Голубая рапсодия» Гершвина, а Денис Мацуев, ее исполняющий. Чистый пиар-проект. Миссия Мацуева, о которой вы говорите, началась и закончилась в тот момент, когда участники форума прочли его фамилию в программке. Музыка - необходимая формальность. Рефлексия в гримерке - в сущности, тоже.

И.П. Тут нечему возражать. Я только не понимаю, что вас так злит. Есть событие, нужен тапер, этим тапером не может быть, с одной стороны, Шуфутинский, с другой, Плетнев. То, что русский Лондон выбрал себе в таперы Мацуева (а также то, что Мацуев на сегодняшний день является самым популярным пианистом в РФ), немного огорчительно, но вполне понятно. Игра нашего героя воплощает самое расхожее, самое плоское представление о виртуозности. А какое еще представление может царствовать на званом ужине на пятьсот человек, если этот ужин проходит не в Германии или Австрии? Следующий этап - выступление на званом ужине Плетнева. Пока сам Плетнев к этому, увы, не готов. Однако публика, уверяю вас, готова. Я сидел за одним столом с господином Лебедевым, он из совсем другого форбсовского списка. Когда Мацуев заиграл, Лебедев без энтузиазма, но с готовностью отложил вилку и нож, обернулся к сцене и замер в очень неудобной позе. Рядом со мной сидела прелестная француженка из очень известного ювелирного концерна, которая, судя по ее вопросу во время исполнения какой-то строго определенной, как вы сказали, мазурки Шопена, не часто посещает концерты классической музыки. Она шепнула мне: «Is it russian traditional music?» То есть она воспринимала действо как манифестацию русской духовности. И была полна уважения и к этой манифестации, и к этой духовности. Движения ее вилки стали особенно плавными. В общем, уважуха к «классике» является социальным инстинктом только одного класса. Класса богатых, разумеется. Играй на этом ужине Плетнев, девушка вообще бы не шелохнулась. Ее пиарщик дал бы ей понять, как вести себя, слушая Плетнева.

К.Г. Меня злит то, что искусство тапера стало высоким. Оно может быть уважаемым, может быть сложным, трудным, почти непреодолимо тяжелым и при этом бесконечно достойным, - но высоким оно быть не может. Не думаю, что Плетнев согласится играть на каком бы то ни было званом ужине. Но дело не в этом, а в том, что даже если согласится, это ничего не добавит ни Лебедеву, ни прелестной француженке, которую распирает этнографическое любопытство. Им все равно - Плетнев, Мацуев, Марта Аргерих, Владимир Ашкенази. Публика готова к Плетневу, вы совершенно правы. Если он согласится стать аккомпаниатором для вилок и ножей, у russian traditional music будет другое лицо. Пиар стер границу между высоким искусством и уважаемой, но малоинтересной поденщиной, потому что для раскрутки Мацуева использовался пиар-инструментарий самого первого сорта. Многочисленные Мацуевы сидят перед интервьюирующими их журналистами и безостановочно отвечают на вопросы о «творческих планах» и «вечном искусстве». «Вы же самостоятельный художник», - говорит журналист, у которого на ухе покачиваются двадцать восемь медведей и который озабочен только тем, чтобы поскорее сдать заметку в редакцию. Там ее прочтет шаблонный редактор, снабдит шаблонным заголовком и напечатает. Слово «художник» пылает, как жуткое, липкое клеймо, - но никто не ужасается. Никого не тошнит, театр и не думает закрываться. В результате вокруг одни художники - и ни одного тапера.

И.П. Да что вы привязались к слову «высокий» - мне что, нужно было смайлик поставить? Высокая музыка - это как haute couture. Вы же знаете, какими низостями порой этот кутюр оборачивается. О?кей. Давайте называть музыку, которую исполняет Мацуев на званых вечерах, винтажным инструментальным лаунжем. Денис Мацуев - на самом деле очень адекватный молодой человек. Ему, между прочим, никогда не приходило в голову появляться на людях с «Искусством фуги». И, я уверен, не придет. Вы все талдычите мне о жизни слов и шаблонов, а я пытаюсь вам объяснить: то, что делает Мацуев, имеет прямое отношение к жизни исполнителей старой музыки, которых в России как собак нерезаных. Мне кажется важным в этой ситуации не то, что Мацуев поднимает рекордные гонорары, и в этой связи кто-то там говорит и пишет пошлости (ужасно много пошлостей, между прочим, и про Рихтера написано), а то, что Денис своими лондонскими шабашками подает духоподъемный пример другим музыкантам. «Ребя, хватит ныть. Хватит ждать, когда какой-то там дядя получит аудиенцию в министерстве культуры и выбьет для вас прибавку в пятьсот рэ». Мацуев декларирует, что академическая музыка - это не нищее гетто, призванное услаждать слух таких же бедных, но богатых духом. Что нужно изгнать гордыню, воспитанную двумя столетиями тирании музыки, когда она хотела быть больше Ватикана, и вернуться к самоощущению исполнителя в добетховенскую эпоху. То есть вновь стать ремесленником, представителем сервисной профессии, и не стесняться любых заказов. Попросят «Мурку» - и «Мурку» сыграть. И Моцарт совершенно безболезненно ее сыграл бы, кстати.

К.Г. Вы оба с Мацуевым лукавите. Haute couture или haute cuisine - называйте как хотите, все одно выйдет неточно. Первоклассное и первосортное, доступное первоклассным и первосортным, автоматически связано с богатством и даже с роскошью. Однако как только вы начинаете говорить о духовном богатстве, противопоставляя его банковскому счету, все рушится. Духовно богатых людей, которые двадцать лет кряду пердели за роялем, чтобы каким-то особенно неподражаемым образом сыграть «Революционный этюд» Шопена, - их множество. Не сыграли. Не получилось. И их духовное богатство одномоментно кончилось. Теперь они подсчитывают гонорары Ашкенази и пары оставшейся после Горовица обуви. Они злобные, мелкие, завистливые неудачники. От-кутюр они не носят, от-куизин не едят, от-мюзик не прибавляет им духовности. Один журналист (кажется, муж бывшей примы Мариинского театра) разразился целой книгой, в которой ругательски ругал Валерия Гергиева за уничтожение традиций театра, развал оркестра и даже за непотизм. Книга планировалась как смешная и едкая, а вышла злой и неловкой. Гергиев там именуется Абдуллой Урюковичем, что само по себе указывает на недостаточную душевную тонкость автора. Но ваш с Мацуевым призыв перестать сидеть на жопе и не гнушаться любым заработком - свидетельство не большей тонкости и чуткости. Потому что ни один рефлексирующий человек не поверит и не прибегнет к этим пошлым приемам: делай как я, и американская мечта в виде очень неплохого «любого заработка» на Лондонском экономическом форуме сама упадет к тебе в руки. Кроме того, заповеди Дейла Карнеги не работают, если их озвучивает не Дейл Карнеги, а Генри Форд: в глазах музыкальных неудачников Мацуев навсегда останется миллионером-парвеню, которому незаслуженно широко улыбнулась удача. Во-вторых, на самом деле эти люди, хоть и зачастую втайне от других, и без Мацуева не гнушаются никакими заработками: они играют на свадьбах, похоронах, открытых вечеринках, закрытых вечеринках, рояле и стаканах. Но так поступают лишь те, кто по тем или иным обстоятельствам не может поступать иначе. А вот Плетнев может не играть корпоративы - и не играет. Мацуев тоже может, но благосклонно рассматривает все предложения.

И.П. Это вы красиво про американскую мечту сказали. Однако я не очень понимаю, почему невозможно мечтать по-американски в обществе, которое вполне по-американски строит капитализм, пусть даже при этом и проклиная США. Не вижу ничего невозможного в такой мотивации: «Мацуев зарабатывает полтора миллиона в год (данные Forbes), и я уж точно смогу». Против чего вы все-таки выступаете: против того, что миллионерам играет Мацуев, или против того, что миллионеры при этом двигают вилками?

К.Г. Я не против американской мечты, я не верю, что она осуществима в этой профессии. Никто не говорит: «Мацуев зарабатывает полтора миллиона в год, играя для миллионеров, я тоже смогу». Все рассуждают иначе: «Бездарный Мацуев зарабатывает полтора миллиона в год, я должен бы зарабатывать пятнадцать, а зарабатываю от силы полторы тысячи». Рассуждать так - это фрустрация и злоба. Но говорить о лабухе как о творце, преданном одной лишь гармонии, глупость не меньшая.

И.П. Договорились, больше не обсуждаем Мацуева. Мы обсуждаем знак, некую приплывшую к нам бутылку, в которой содержится важное сообщение. Мацуев, сам того не сознавая, говорит нам о конце двухсотлетней тирании музыки, когда людей запирали в залах, не давали им дышать, есть, заставляли напряженно пялиться на музыкантов, даже если они исполняют дивертисмент (то есть винтажный лаунж, сочиненный буквально для сиятельной е*ли-гребли). Мне кажется странным, может быть, даже нескромным то положение, которое занимал музыкант последние двести лет. Этого нельзя было избежать, потому что такова была музыка, которая стремилась быть громче разрыва бомбы и болезненнее разрыва аорты. Не думаю, что в XVIII веке виолончелист под эгидой, так сказать, своего инструмента мог возглавить фрондерское движение. Простой парень, баловень буржуазии Денис Мацуев доложил нам, что и в ХХI веке такое вряд ли случится. Старая музыка - развлекательная, плоская (или, наоборот, драматическая и бесконечно сложная) - принадлежит богатым. Хотя бы потому, что так надежнее для ее будущего.

К.Г. Ваш пафос объясним и логичен. Возможно, вы правы, и живет где-то новая венская аристократия, которая готова заказывать музыку для еды, музыку для воды, бесконечные «польки на охоте» и вальсы на поле для гольфа. В конце концов, и духовная музыка была более чем прикладной, и «Страсти по Матфею» Баха были бы невозможны без художеств Палестрины, созданных по прямому требованию первородного заказчика. Однако нынешняя венская школа давно сменила жанр: буржуазия заказывает музыку Крутому и Фадееву, и не дай бог тем выдать дивертисмент, менуэт или хотя бы самый завалящий вальсок. А пианист за роялем в ресторане - даже не ремесленник. Это дрессированная обезьяна, диковина, что-то вроде мебели в старом стиле и салфеток в кольцах. Музыкальный момент.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Земля (сентябрь 2007)

Русская жизнь №10, сентябрь 2007 Земля * НАСУЩНОЕ * Анекдоты Накренился вперед

Месть кибердедушки

Сторож-фантазер

Страшное оскорбление

В состоянии алкогольного опьянения

Одной правой

Чисто подростковое убийство

Драмы

Лирика

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

* БЫЛОЕ * Александр Борисов Будни экспроприации

Георгий Адамович Лето и дым

* ДУМЫ * Евгения Пищикова Любить по-русски

Взрослость тяготит

Испанка благородная

Подвиг

Дмитрий Быков Телегия

* ОБРАЗЫ * Захар Прилепин Кровь поет, ликует почва

Дмитрий Ольшанский Инсталляция или смерть

I.

II.

III.

* ЛИЦА * Погорельщина

Олег Кашин Человек, которого не было

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Евгения Пищикова Великий раздражитель

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Романтический прагматизм красивых женщин

I.

II.

III.

IV.

V.

Олег Кашин В эталонную землю

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Алексей Крижевский Быть спекулянтом выгоднее, чем крестьянином

I.

II.

III.

IV.

Алексей Еременко Вогонный метр

Иные нужды

Процедуры и уловки

В борьбе обретешь ты

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Status Quo

I.

II.

* МЕЩАНСТВО * Павел Пряников Своя обедня

Реформатор Метелкин

Рузская идиллия

* ХУДОЖЕСТВО * Александр Тимофеевский, Татьяна Толстая Соловьиный сад

Татьяна Москвина Групповой портрет с тремя правдами

Денис Горелов Вас догонят

Аркадий Ипполитов Щас

Игорь Порошин, Карен Газарян Чавкающий дивертисмент